Джо Аберкромби

Дьяволы

Иллюстрированная карта Европы, но не современной, а альтернативной. На севере изображены Ночные Земли (Nightland) и Норвегия. На востоке — Булгарленд (Bulgarland) и Троя. На юге — Александрия и Разрушенный Карфаген (Devastation of Carthage). На западе — Кордова и Атлантида. Особенно детально выделены Святой Город и Троя.

Диас

Алекс

Якоб из Торна

Батист

Бальтазар

Санни

Барон Рикард

Вигга

Примечания переводчика

1. Религиозная терминология

Этот мир — альтернативная вселенная эпохи крестовых походов, но с серьезными изменениями в истории. Например, аналог Иисуса Христа здесь не был распят, а был колесован. Поэтому символ «католичества» (его местного аналога) — круг, а «православия» — колесо со спицами. Это поставило меня в тупик:

— Вместо «креститься» люди стали бы «круглиться» или «колеситься».

— Вместо «крещение» — «кругление» или «колесение».

— Вместо «крестовый поход» — «колесовый»? «Круглый»? «Колесный»?

Звучит как отборная кринжатина... Пока решил оставить привычные термины («перекрестился», «крестовый поход»), но где возможно — заменяю на отсылки к кругу («нарисовал круг на груди», «герб с золотым кругом»). Запомните: все упоминания креста на самом деле относятся к кругу. Если придумаю, как это элегантно обыграть (или вы подскажете идеи в комментариях) — заменю костыли на канон.

2. Имя персонажа Baptiste

Исходя из первой проблемы: одного из женских персонажей зовут Baptiste, что буквально переводится как «Крестительница». Чтобы избежать диссонанса, я пошел по аналогии с Жаном-Батистом (Иоанном Крестителем) и оставил имя без перевода — Батист. Да, это мужское имя, но в контексте вселенной это оправдано.

Часть 1

Худшая принцесса на свете

Глава 1

День Святого Эльфрика

Пятнадцатое число месяца Верности, а брат Диас опаздывал на аудиенцию к Ее Святейшеству Папе.

— Черт побери! — выругался он, пока его едва ползущая карета сотрясалась от процессии стенающих флагеллантов. Их спины были иссечены кровавыми полосами, а лица залиты слезами экстаза. Они бичевали себя под знаменем с надписью «Кайтесь». О том, в чем именно следовало каяться, не уточнялось.

У каждого ведь есть грехи, правда?

— Черт побери! — Пунктуальность и не входила в число Двенадцати Добродетелей, но брат Диас всегда ею гордился. Он выделил целых пять часов на дорогу от постоялого двора до встречи, уверенный, что успеет хотя бы два часа смиренно любоваться статуями великих святых у Небесного Дворца. Говорили же, что все дороги Святого Города ведут туда.

Теперь же казалось, что все дороги Святого Города петляют в ледяных кругах, заполненных невообразимой толпой: паломники, проститутки, мечтатели, интриганы, покупатели реликвий, торговцы индульгенциями, искатели чудес, проститутки, проповедники и фанатики, мошенники и воры, купцы и ростовщики, проститутки, солдаты и головорезы, невероятное количество скота на копытах, калеки, проститутки, калеки-проститутки... он уже упоминал проституток? Их было в двадцать раз больше, чем священников. Их вызывающее присутствие в благословенном сердце Церкви — с дымящимися похабными предложениями и гусиной кожей на обнаженных участках тела — шокировало, конечно, позорило, несомненно, но также будоражило желания, которые брат Диас надеялся давно похоронить. Пришлось поправить рясу и возвести очи горе. Или хотя бы к трясущемуся потолку кареты.

Именно из-за такого он и попал в переделку.

— Черт побери! — Он распахнул окно, высунув голову в морозный воздух. Какофония гимнов и предложений, торга и мольб о прощении — и вонь дыма, дешевого ладана и соседнего рыбного рынка — ударили втрое сильнее. Он не знал, то ли затыкать уши, то ли нос, пока орал на возницу: — Я опоздаю!

— Не удивлюсь, — тот ответил с усталой покорностью, будто был сторонним наблюдателем, а не брал бешеные деньги за то, чтобы доставить брата Диаса на важнейшую встречу в его жизни. — Сегодня День Святого Эльфрика, брат.

— И?

— Его мощи подняли на шпиль Церкви Непорочного Умиротворения для страждущих. Говорят, лечат подагру.

Этим объяснялись все хромые, костыли и коляски в толпе. Неужели нельзя было выбрать мощи от золотухи, икоты или чего-то, что не мешало бы больным убраться с пути несущейся кареты?

— Нет другого пути? — взвизгнул брат Диас поверх гама.

— Сотни. — Возница вяло махнул на толпу. — Но День Святого Эльфрика везде.

Колокола к полуденной молитве зазвучали над городом: сначала ленивые позвякивания у придорожных святынь, затем дисгармоничный гул, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли свои бешеные перезвоны, соперничая за паломников, чтобы заманить их к своим дверям, скамьям и кружкам для пожертвований.

Карета рванулась вперед, вселяя в брата Диаса облегчение, затем сразу же остановилась, погрузив в отчаяние. Неподалеку два оборванных священника из конкурирующих нищенских орденов, поднятые на телескопических кафедрах, раскачивались над толпой под скрип перегруженных механизмов, брызгая слюной в яростном споре о точном смысле призыва Спасителя к учтивости.

— Черт побери! — Все эти труды по подрыву авторитета братьев в монастыре. Все эти усилия, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. Все его хвастовство о вызове в Святой Город, о том, что его выделили, отметили для великого будущего.

И здесь его амбиции умрут. Погребенные в карете, застрявшей в людском болоте, на узкой площади, названной в честь неизвестного святого, холодной как ледник, шумной как бойня, грязной как отхожее место, меж раскрашенного загона с лицензированными нищими и липовой платформы для публичных наказаний, где дети жгли соломенные чучела эльфов.

Брат Диас наблюдал, как они колотят остроухие, острозубые манекены, рассыпая искры под одобрительные аплодисменты зрителей. Эльфы есть эльфы, конечно, лучше сжечь, чем нет, но что-то тревожное было в этих пухлых детских лицах, сияющих жестоким восторгом. Богословие никогда не было его сильной стороной, но он точно помнил, что Спаситель много говорил о милосердии.

Бережливость определенно входила в Двенадцать Добродетелей. Брат Диас всегда напоминал себе об этом, обходя нищих у монастырских ворот. Но иногда надо вложиться, чтобы получить прибыль. Он высунулся в окно: — Пообещай доставить меня в Небесный Дворец вовремя, и заплачу вдвойне!

— Это Святой Город, брат. — Возница даже не пошевелился. — Только безумцы дают здесь обещания.

Брат Диас отпрянул в карету, слезы жгли глаза. Соскользнув с сиденья на колено, он достал флакон на шее — старинное серебро, отполированное веками о кожу его предков. — О, благословенная Святая Беатрикс, — прошептал он, сжимая его в отчаянии, — святая мученица, хранительница сандалии Спасителя, прошу лишь одного — доставь меня на сраную аудиенцию к Папе вовремя!

Он тут же пожалел о богохульстве в молитве и осенил себя круглым жестом. Но пока он собирался ущипнуть себя в центре груди в покаяние, Святая Беатрикс явила свой гнев.

Грохот на крыше, карета дернулась, брата Диаса швырнуло вперед, и его отчаянный вопль оборвался, когда сиденье врезалось ему прямо в рот.

Глава 2

Как всегда

Алекс идеально прыгнула с окна на крышу кареты, приземлилась плавно, как масло, вскочила сладко, как мед, но запорола куда более простой прыжок с крыши на землю — подвернула лодыжку, пошатнулась в толпе, врезалась ртом в покрытый навозом бок осла и шлепнулась в сточную канаву.

Осел был возмущен, а его хозяин — еще больше. Алекс не разобрала, что тот орал сквозь вопли кающихся паломников, но явно не комплименты.

— Иди нахуй! — крикнула она ему. Монах из кареты уставился на нее с окровавленным ртом и тем потным испугом, который бывает у туристов в Святом Городе. Так что она добавила: — И ты тоже нахуй иди! Ебать вас всех в жопу! — но уже вяло, ковыляя прочь.

Ругаться-то бесплатно.

Пока торговец не видел, она стащила с лотка молитвенную ткань — не воровство, а просто хороший рефлекс, — накинула ее на голову, как платок, и смешалась с кающимися, подвывая жалостливо. Не сложно, учитывая пульсирующую боль в ноге и мурашки опасности на шее. Она воздела руки к узкой полоске неба меж крыш и пробормотала дымящуюся молитву о спасении. Впервые за долгое время почти искренне.

Так и водится. Начинаешь вечер в поисках приключений, а заканчиваешь утро в поисках прощения.

Боже, ее тошнило. Живот скручивало, глотка пылала, а еще в жопе начинался пиздец. Может, вчерашняя тухлятина или сегодняшние хреновые перспективы. Может, потерянные деньги или долги. Может, на губах еще остался ослиный навоз. А священная вонь паломников — им запрещали мыться по пути в Святой Город — довершала картину. Она прикрыла рот краем ткани и украдкой оглянулась, всматриваясь в лес рук, воздетых к небу...

— Вот она!

Как ни старалась, вписаться не получалось. Она пролезла мимо паломника в повязке, толкнула другого, ползущего на струпьях коленях, и заковыляла по улице, сколько позволяла травма, — что было чертовски медленнее, чем хотелось. Сквозь гимны нищего за гроши она слышала хаос позади. Драка, если повезет — кающиеся буянили, если им мешали снискать милость Всевышнего.

Алекс рванула за угол в рыбный рынок у Бледных Сестер. Сотни лотков, тысячи покупателей, гвалт перепалок, соленая вонь улова, блестящего под зимним солнцем.

Мелькнуло движение — она рефлекторно пригнулась. Чья-то рука вырвала прядь волос, пока она скользила под телегой, едва увернулась от копыт, выкатилась и проползла между чьих-то ног через холодные потроха, кости и слизь под лотками.

— Попалась, сука!

Рука схватила ее за лодыжку, ногти оставляли волнистые следы в рыбьей чешуе, пока Алекс тащили на свет. Это был один из головорезов Бостро, тот, что потел в треугольной шляпе, делавшей его похожим на неудавшегося пирата. Она вскочила, ударила его по щеке с болезненным хрустом, который, как она боялась, исходил от ее руки, а не его лица, а он схватил ее запястье и дернул. Она плюнула ему в глаза, заставила отшатнуться, пнула в пах и вынудив согнуться, и на удачу зашарила свободной рукой. Она не из тех, кто остается лежать, когда сбили с ног. Ее пальцы нашарили что-то, она взвизгнула, чем-то замахиваясь. Тяжелая кастрюля. Она ударила пирата по щеке со звуком, напоминающим колокол вечерней молитвы, сбила его дурацкую шляпу, извиваясь, наконец окончательно угомонила его, покупатели отпрыгнули, когда горячее масло разлилось повсюду. Алекс развернулась, к ее глазам прилипла мокрая прядь. Уставившиеся лица, указующие пальцы, фигуры, проталкивающиеся сквозь толпу к ней. Она вскочила на ближайший прилавок, доски подпрыгивали на козлах, когда она пинала щедроты океана, рыба билась, крабы хрустели, торговцы выкрикивали ругательства. Она вскочила на следующий прилавок, поскользнулась на огромной форели и сделала еще один отчаянный шаг, прежде чем рухнула на бок и растянулась в лавине моллюсков. Она с трудом поднялась, задыхаясь похромала в заваленный мусором переулок, где прошла около четырех шагов, прежде чем увидела тупик.

Она стояла там, согнувшись в ужасе, уставившись на глухую стену, руки беспомощно разжимались и сжимались. Очень медленно она повернулась

Бостро загородил вход в переулок, будто гора с кулаками-валунами и челюстью-утесом. Цыкал, сволочь: Тц-тц-тц.

К нему присоединился запыхавшийся головорез — тот, с улыбкой коричневых зубов. Ну, блядь, и зрелище. Если у тебя такая улыбка — чисти зубы, а если такие зубы — не улыбайся.

— Бостро! — Алекс выдавила лучшую улыбку, задыхаясь. Даже по ее меркам хреновая. — Не знала, что это ты.

Он протяжно вздохнул. Бостро годами собирал долги для Папы Колини и, наверное, слышал все уловки, ложь, отмазки и сопливые истории на свете. Эта его не впечатлила.

— Время вышло, Алекс, — сказал он. — Папа хочет свои деньги.

— Справедливо. — Она протянула туго набитый кошель. — Вот вся сумма.

Швырнув кошель Алекс рванула на прорыв, но они ждали. Бостро поймал кошель, а его друг с говнозубым ртом схватил Алекс за руку, крутанул и швырнул в стену. Голова ударилась о кирпич, и Алекс покатилась в мусор.

Бостро открыл кошель и оценил содержимое.

— Вот сюрприз. — Он вытряхнул кошель вниз, и на землю посыпалась грязь. — Твой кошель полон говна, как и ты.

«Пират» присоединился к компании с розовой полосой от сковороды на лице. — Осторожно, — проворчал он, выправляя шляпу в рыбьей слизи. — Она злая, когда загнана. Как голодная крыса.

Ее и не так обзывали.

— Послушайте, — хрипло начала она, поднимаясь и гадая, не сломано ли плечо, а потом, пытаясь его придержать, не сломана ли рука. — Я достану ему деньги! Я смогу!

— Как? — спросил Бостро.

Она вытащила из кармана тряпку и развернула с подобающим благоговением. — Се, перст святого Луция...

Головорез в шляпе выбил сверток из ее рук. — Мы отличим собачьи кости, ебанная мошенница.

— Послушайте, — она отступала, подняв потрепанные, пульсирующие, пропахшие рыбой руки, но быстро уперлась в стену, — мне просто нужно еще немного времени!

— Папа дал тебе время, — Бостро теснил ее назад. — Время кончилось.

— Это даже не мой долг! — взвизгнула Алекс. Правда, но не аргумент.

— Папа предупреждал не связываться, да? Но ты связалась. — Тоже правда, и очень даже аргумент.

— Я исправлюсь! — Голос звучал все тоньше. — Вы можете мне доверять!

— Не исправишь и не могу. Мы оба это знаем.

— Я пойду к другу!

— У тебя их нет.

— Я найду способ! Я всегда нахожу!

— Не нашла. Поэтому мы здесь. Держи ее.

Она вмазала Говнозубому кулаком здоровой руки, но тот даже не дрогнул. Он схватил ее за руку, пират — за другую, а она дрыгалась, вырывалась и орала о помощи, как монашка на грабеже. Могли бы и прикончить, но сдаваться она не привыкла...

Бостро въехал ей в живот.

Раздался глухой хлюп, будто конюх уронил мокрое седло, и вся ее ярость разом вышла. Глаза залились слезами, колени подкосились, и она повисла, хрипя и давясь рвотными спазмами. Теперь-то, пожалуй, лучше и остаться лежать.

Нет ничего романтичного в ударе под дых от мужика вдвое крупнее тебя. Особенно когда впереди только еще один такой же. Бостро обхватил ее горло лапищей, превратив хрип в бульканье, и достал щипцы.

Железные. Блестящие от частого использования.

Он не выглядел счастливым, но все равно сделал это.

— Выбирай, — прохрипел он. — Зубы или пальцы?

— Послушайте... — она захлебнулась слюной, чуть не проглотив язык. Сколько она тянула время? Неделю? Час? Теперь счет шел на секунды. — Послушайте...

— Выбирай, — рыкнул Бостро, поднеся щипцы так близко к ее лицу, что она скосила глаза, — или знаешь, заберу оба...

— Момент! — раздался резкий, властный голос. Все разом обернулись: Бостро, головорезы и даже Алекс, насколько позволяла полупережатая глотка.

В устье переулка стоял высокий красавец. В ее ремесле учишься с первого взгляда определять, кто богат. Кого стоит обмануть. Кого лучше не трогать. Этот был очень богат: платье поношено по подолу, но шелк дорогой, вышитый золотыми драконами.

— Я герцог Михаил Никейский. — Легкий восточный акцент звучал правдоподобно. Рядом запыхавшийся лысый слуга. — А это мой слуга Евсевий.

Все переваривали неожиданный поворот. Лже-герцог смотрел на Алекс. Доброе лицо, подумала она, но и она умела делать доброе лицо, будучи воровской сукой — спроси кого угодно. — Ваше имя Алекс?

— Так точно, — буркнул Бостро.

— И у вас родинка под ухом?

Бостро сдвинул палец, обнажив участок шеи. — Есть.

— Святые небеса... — Герцог закрыл глаза, глубоко вдохнул. Открыв, будто со слезами. — Ты жива.

Хватка Бостро ослабла, и Алекс прохрипела: — Пока что. — Она была в шоке, как все, но побеждает тот, кто быстрее оправляется и ищет выгоду.

— Господа! — возвестил герцог. — Это не кто иная, как ее высочество принцесса Алексия Пиро́геннетос, пропавшая дочь императрицы Ирины и законная наследница Змеиного Трона Трои.

Бостро, слышавший все вранье и сопливые истории на свете, даже бровь дернул. Он уставился на Алекс, будто ему сказали, что козья какашка — золотой самородок.

Она лишь пожала плечами. Ее называли аферисткой, мошенницей, воровкой, сукой, ебучей крысой, лживой тварью — и это она считала комплиментами. Но принцессой? Даже в шутку.

Рожа Говнозубого исказилась так, что обнажились еще более гнилые зубы в глубине пасти. — Она блять кто?!

Герцог Михаил окинул взглядом Алекс, болтавшуюся, как дешевый ковер в середине ежегодной чистки. — Признаю, она не выглядит... особо принцессисто. Но она — то, что есть. И нам придется с этим жить. Поэтому настаиваю: отпустите ее королевскую особу.

— Отпустите? — переспросил пират-неудачник.

— Отъебитесь от нее. — Вежливость герцога слегка треснула, обнажив стальную холодность. — Немедленно.

Бостро нахмурился: — Эта крыса должна нашему боссу.

Пират выплюнул окровавленный зуб: — Эта ебучая крыса выбила мне зуб!

— Печально. — Герцог оценил зуб. — Выглядел вполне сносным.

— А мне он, блять, нравился! — пират швырнул его в сторону.

— Вижу, вы понесли утрату. — Герцог залез в карман расшитого золотом плаща. — Господь Бог знает, принцессы способны доставить массу неудобств. Так что... — Он подержал монеты на свету. — Вот вам... — пару штук сунул обратно, остальные бросил на грязную брусчатку. — За труды.

Бостро покосился на монеты, впечатленный не больше, чем дерьмом в кошельке Алекс: — Думаете, она блядская принцесса?

— Герольды обычно опускают «блядская», но да.

— И это вся цена ее жизни?

— О, нет. — Герцог коснулся пальцем эфеса меча, который слуга извлек из ножен. Тот был потрепан, но с позолотой. — Это цена ваших жизней.

Глава 3

Тринадцатая добродетель

— Я... я...

Брат Диас отпустил подол рясы, который до этого вынужден был подобрать до колен, словно растерянная невеста, опаздывающая на собственную свадьбу. Его шлепающие шаги эхом отражались от зеркального мрамора, пока он носился по лабиринту коридоров Небесного Дворца, погружаясь во все новые волны потной паники.

— Я... я... — Он поскользнулся на свежей луже слюны, где группа высокопоставленных кающихся усердно вылизывала пол, и заподозрил, что повредил пах. Все это было далеко от величавого достоинства, с которым он мечтал шествовать по священным залам, чтобы наконец обрести признание. Боже, голова кружилась. Он терял сознание? Умирал?

— Брат Эдуардо Диас? — спросила невероятно высокая секретарь.

Имя звучало знакомо.

— Полагаю, да... — Он уперся кулаками в стол, пытаясь совладать с хриплым дыханием и выглядеть достойным респектабельной должности в церковной иерархии. — И... приношу извинения... за опоздание. — С героическим усилием он сдержал рвотные позывы. — Там была чертова толпа подагриков в День Святого Эльфрика! А возница...

— Вы пришли рано.

—...ничем не помог, и я... Что?

Секретарь пожала плечами:

— Это Святой Город, брат Диас. Каждый день — праздник какого-нибудь святого, и все вечно опаздывают. Мы заранее сдвигаем все встречи.

Диас обмяк от облегчения. Святая Беатрикс все же не оставила его! Он бы упал на колени, чтобы возблагодарить ее, если бы не страх, что уже не поднимется.

— Но не тревожьтесь. — Секретарь слезла с невероятно высокой табуретки, оказавшись на удивление низкорослой. — Кардинал Жижка освободила график и велела проводить вас сразу по прибытии. — Она театральным жестом указала на дверь.

Крупный мужчина с суровым лицом и корявыми пальцами сидел на скамье рядом, возможно, ожидая своей аудиенции. Он устремил серые глаза на брата Диаса, застыв в такой идеальной неподвижности, словно Небесный Дворец возвели вокруг него. Его короткие волосы, седые как сталь, пересекали два глубоких шрама, в бороде — еще три, а брови состояли из рубцов больше, чем волос. Он напоминал человека, проведшего полвека в падении с горы. Возможно, состоящей из топоров.

— Постойте, — пробормотал брат Диас. — Кардинал Жижка?

— Именно так.

— Я полагал, что встречусь с Ее Святейшеством Папой... для получения бенефиция...

— Нет.

Неужели дела начали налаживаться? Папа, хоть и была Сердцем Церкви, раздавала тысячу незначительных должностей и благословений толпам таких же незначительных священников, монахов и монахинь ежедневно — вероятно, с той же задумчивостью, с какой сборщик винограда срывает ягоды.

Но встреча с кардиналом Жижкой, Главой Земной Курии, — совсем иное. Она — бесспорная владычица бюрократической махины и колоссальных доходов Церкви. Она замечала лишь достойных внимания. И она освободила график...

— Что ж... — Брат Диас вытер пот со лба, прикоснулся к распухшей губе, поправил перекошенную рясу и впервые с момента въезда в Святой Город улыбнулся. Похоже, святая Беатрикс превзошла саму себя. — Объявите же обо мне!

Кабинет кардинала Жижки, вопреки ожиданиям от вершины церковной власти, разочаровал. Просторный для деревенского монаха, он казался тесным из-за головокружительных груд бумаг с кистями, закладками и печатями, выстроенных по обе стороны скамеек, словно армии перед битвой. Брат Диас ждал роскоши — фресок, бархата, мрамора с позолоченными херувимами. Но мебель, втиснутая меж бюрократических утесов, была скучной и функциональной. Задняя стена — грубая каменная поверхность, будто расплавленная и застывшая волнами, — вероятно, остаток древних руин, на которых возведен Дворец. Единственное украшение — небольшая жестокая картина «Бичевание Святого Варнавы».

Первое впечатление от самой кардинала Жижки тоже разочаровало. Крепкая женщина с седеющей гривой, она брала бумаги из стопки слева, подписывала их небрежным почерком и клала справа. Золотая цепь должности болталась на спинке стула, а на алой мантии красовались крошки.

Не будь кардинальской шапки, брошенной на столе вверх дном, это место можно было бы принять за кабинет мелкого клерка, погрязшего в рутине. Но, как говаривала мать брата Диаса, это не повод снижать собственные стандарты.

— Ваше Высокопреосвященство, — протянул он, совершив идеальный церемонный поклон.

Кардинал даже не взглянула на него, не отрываясь от бумаг. — Брат Диас, — проскрипела она. — Как вам нравится Святой Город?

— Место... необычайной духовности? — Он тактично прокашлялся.

— Без сомнения. Где еще можно купить высушенный хер Святого Евстафия в трех разных лавках на одной миле?

Брат Диас отчаянно пытался понять: шутка это или жесткая критика. В итоге он застрял между улыбкой и покачиванием головы, пробормотав: — Истинное чудо...

К счастью, кардинал все еще не смотрела на него. — Ваш аббат отзывается о вас крайне лестно. — Еще бы, после всех одолжений брата Диаса. — Говорит, вы лучший администратор, которого монастырь видел за годы.

— Он слишком щедр, Ваше Высокопреосвященство. — Брат Диас облизнул губы при мысли о том, как вырвется из монастырских стен к заслуженной славе. — Я приложу все силы, чтобы служить вам и Ее Святейшеству в любом качестве, до самых пределов...

Он вздрогнул, когда дверь грохнула за его спиной. Обернувшись, он увидел того самого рубцеватого мужчину со скамьи, вошедшего в кабинет. Оскалив потрепанные зубы, тот опустился на жесткий стул перед столом.

— До самых пределов... — продолжил брат Диас, неуверенно, — моих возможностей...

— Это невероятно утешает. — Кардинал наконец швырнула перо, аккуратно положила документ на стопку, потерла чернильные пальцы и подняла взгляд.

Брат Диас сглотнул. У кардинала Жижки могли быть заурядный кабинет и запачканные руки клерка, но ее глаза принадлежали дракону. Особенно грозному, не терпящему дураков.

— Это Якоб из Торна, — кивнула она на новоприбывшего. Его лицо-топорище тревожило в коридоре, но здесь, в личной аудиенции, стало откровенно пугающим. Как если бы нищий в дверях вызывал лишь брезгливость, а в вашей постели — панику.

— Рыцарь-тамплиер на службе Ее Святейшества, — добавила кардинал, что звучало далеко от объяснения и еще дальше от утешения. — Человек с опытом.

— Долгим, — прорычал рыцарь единственным словом, словно жернова перемалывали гравий.

— Его советы и меч будут вам бесценны.

— Меч... — Брат Диас больше не понимал, куда ведет эта встреча, но мысль о необходимости меча ему категорически не нравилась.

Кардинал сузила глаза: — Мы живем в мире, полном опасностей.

— Разве? — спросил брат Диас, но, подумав, переформулировал в грустное: — Полном... — И наконец в мрачное: — Очень полном. — Лично его, конечно, это не касалось.

— Я жил в келье скромной, но... — он задумался, — весьма уютной, с видом на море. Ветерок, врывавшийся в окна, сейчас пахнет можжевельником. Но тревожное подозрение говорило, что кардинал имела в виду не аромат хвои. И скоро это подтвердилось.

— Восточная и Западная Церкви в расколе. — Взгляд кардинала будто пронзал голову Диаса, устремляясь к угрозам на горизонте.

— Пятнадцатый Вселенский Собор, увы, не разрешил противоречий, — вздохнул брат Диас, пытаясь блеснуть знанием теологии и текущих событий. Он слышал, что на Востоке священники-мужчины носят колесо вместо круга, и там спорят о дате Пасхи, но в суть раздоров не вникал. Как и большинство.

— Князья Европы пренебрегают долгом, грызясь за власть.

Брат Диас благочестиво возвел глаза к потолку: — Их ждет Суд на том свете.

— Предпочла бы судить их куда раньше, — кардинал произнесла это так, что у Диаса зашевелились волосы на руках. — А еще нас одолели полчища монстров: бесы, тролли, ведьмы, колдуны и прочие слуги Темных Искусств.

Слова застряли в горле. Диас ограничился крестным знамением.

— Не говоря о демонах, что плетут гибель миру из вечной тьмы.

— Демоны, Ваше Высокопреосвященство? — прошептал он, крестясь яростнее.

— И апокалипсис эльфов. Они не останутся в Святой Земле. Враги Бога хлынут с Востока, неся скверну, огонь и проклятую жажду.

— Черт бы их побрал! — Диас уже стирал рясу крестами. — Это неизбежно?

— Оракулы Небесного Хора не оставляют сомнений. Мир погружен во тьму, и лишь Церковь — светоч человечества. Позволим свету угаснуть?

Ответ был очевиден: — Никогда, Ваше Высокопреосвященство! — Он затряс головой.

— В битве добра против зла поражение немыслимо.

— Совершенно верно! — Закивал Диас.

— Когда на кону творение Божье и каждая душа, сдержанность — безумие. Сдержанность — трусость. Сдержанность — грех.

Брат Диас смутно ощущал, что балансирует на шаткой теологической почве, словно медведь-неудачник, гоняющийся за зайцами по подтаявшему льду. — Ну...

— Наступает время, когда ставки так высоки, что моральные принципы сами становятся грехом.

— Серьезно? То есть... да? То есть... да. Серьезно?

Кардинал Жижка улыбнулась. Ее улыбка пугала больше, чем хмурый взгляд. — Знакомы с Часовней Святой Целесообразности?

— Я... не думаю...

— Одна из тринадцати часовен Небесного Дворца. Древнейшая, как и сама Церковь.

— Я полагал, их двенадцать — по числу Добродетелей...

— Порой приходится прятать неудобные истины. Но здесь, в сердце Церкви, мы смотрим дальше видимости. Действуем по-черному, но эффективно.

Это что, проверка? Брат Диас молился, что так, но понятия не имел, как пройти. — Я... э...

— Церковь верна учению Спасителя. Но есть дела и методы, для которых святоши... не годятся.

Брат Диас мысленно съежился. Он взглянул на Якоба из Торна, но тот лишь сидел, словно воплощение всех грехов. — Не совсем понимаю...

— Такие задачи решает паства Часовни Святой Целесообразности.

— Паства?

— Под началом ее настоятеля. — Жижка многозначительно подняла бровь.

Диас невольно ткнул пальцем в грудь.

— Ее Святейшество назначила вас. Батист познакомит с подопечными.

Он резко обернулся. У стены стояла женщина в золотом шитье, скрестив руки. Неясно, подкралась ли она или была там всегда — оба варианта пугали. Ее происхождение угадать было невозможно (Средиземноморье? Балканы?), но она явно несла столько же проблем, сколько Якоб, только иного толка: пестрые одежды против его серости, живая мимика против каменного лица. Шрамы — один через губы, другой под глазом, как слеза, контрастирующая с вечной усмешкой.

Она сняла шляпу с позументом, поклонилась так, что кудри коснулись пола, затем откинулась, скрестив ноги в ботфортах. Ее наплевательский вид бесил Диаса, и без того на грани паники.

— Она... из моей паствы? — запинаясь, пробормотал он.

Усмешка Батист превратилась в оскал. — Бе-е-е-е, — протянула она.

— Батист, в контексте нашей часовни... — Кардинал Жижка на мгновение задумалась. — Мирянка-служитель?

Якоб из Торна хрипло хмыкнул. Будь это кто-то другой, брат Диас принял бы звук за смешок.

— Я ближе всего к сану была, когда месяц пряталась в монастыре. Монахиням не понравилось, но деньги их устроили.

— Монахиням? — Диас моргнул.

— Монахини тоже бухают, брат. Даже сильнее. Я помогала прошлым настоятелям часовни. Включая твоего предшественника.

— Как... помогала? — Он боялся ответа.

Улыбка Батист обнажила золотые зубы. — Как требовала целесообразность.

— Вы смущены, — констатировала кардинал.

«Смущен» — слабо сказано. Диас не понимал, во что вляпался, но уже рвался бежать. — Видите ли, моя стихия — бюрократия. — Он мотнул головой на каменную стену, напоминавшую тюрьму. — Я реорганизовывал монастырские записи. Вел счета. Решал споры о пастбищах. — Он нервно засмеялся, но смех затих, как крик святого Варнавы на картине. — Но рыцари... — он кивнул на Якоба, — и... — махнул на Батист, —...дьяволы в кромешной тьме...

— И? — Кардинал нахмурилась.

— Это все... вне моей компетенции.

— У святой Эваристы был опыт, когда в пятнадцать она взяла копье отца и повела Третий Крестовый поход?

— Но ее же... съели заживо? — Диас поморщился.

— Мы воюем за выживание. Чтобы победить в войне, иногда приходится использовать оружие врага. Чтобы бороться с огнем нужно стать огнем.

— Значит, против дьяволов... нужны дьяволы? — Диас съежился.

Якоб встал, оскалив зубы. — Ты понял.

— Это шанс. Для твоего роста. Для Церкви. Но главное... — Кардинал накинула цепь, криво болтающуюся на плечах. — Творить добро. Разве не ради этого мы в Церкви?

Мать Диаса отправила его сюда, чтобы прекратить семейный позор. Но кардиналу нужны другие слова. А врать он умел.

— Конечно, — выдавил он бледную улыбку. — Творить добро.

Что бы, черт возьми, это ни значило.

Глава 4

Такое везение

Алекс стояла у окна, ощущая прохладный бриз на щеке и тепло огня за спиной, потирая перевязанные костяшки пальцев и глядя вниз на Святой Город.

Точнее, смотря на него сверху, а не будучи раздавленной в его нутре, она видела совсем другое место. Даже прекрасное. Сады и бледные дворцы на холмах, с ангелами на фронтонах. Широкие улицы и высокие дома на склонах, десятки шпилей церквей и святилищ, увенчанных Кругом Веры. Все это растворялось в хаотичном лабиринте крыш трущоб в долинах, блестящих от недавнего мокрого снега. Видны были руины, на которых город построили, вокруг которых обвили, из которых выросли — громадные блоки, бесформенные глыбы, обваливающиеся стены, покрытые плющом, останки павшей империи, торчащие из массы, словно кости гигантской туши. Бледные Сестры возвышались как пальцы — две полуразрушенные колонны от некогда огромного храма, на вершинах которых хитрые священники возвели две враждующие колокольни, взмывающие над городом и гудящие друг на друга во время каждой молитвы, словно близнецы, орущие за внимание мамаши.

Отсюда, сверху, невозможно было представить распри и борьбу, кипящие в их длинных тенях, где шанс ощутить свежий ветерок был равен шансу эльфа попасть в рай. Человеческий мусор, копошащийся друг по другу, как муравьи в муравейнике. Ложь, суета, боль — все ради шага вперед. Обрывки гимнов и крики торговцев долетали сюда, слабые на холодном ветру, гул веры и ярости приглушенный расстоянием, будто все это ее больше не касалось.

Монахини вымыли ее, отскребли грязь, облачили в мантию с лицами святых, вышитыми серебром, мех на воротнике так нежно касался щеки, что хотелось плакать. Она едва узнавала свое лицо в зеркале. Едва узнавала свои руки, с которых соскребли грязь из-под обгрызенных ногтей. Сомневалась, была ли когда-то такой чистой, и не была уверена, что это ей нравится — ее постоянно подстерегало ощущение собственных волос, теперь, когда из них вырезали тысячу колтунов и расчесали до блеска.

Гребень оставили. Серебряный, с янтарем в ручке. Она все думала, какую бы цену назначила Галь Златница, и сколько он на самом деле стоит. Рука сама тянулась к нему, палец стучал-стучал по подоконнику. В ее понимании это не было кражей — просто подобрать брошенное.

Если не хочешь, чтобы гребень украли, не оставляй его наедине с воровкой.

Стук в дверь, и она дернула руку назад, сердце забилось, захотелось выскользнуть в окно, спуститься по водосточной трубе, голос в голове орал, что она жертва аферы и сейчас за все ответит.

Но был и другой голос — холодный, тихий, шептавший, что здесь можно выжать больше, чем гребень. Намного больше. Нужно лишь продать ложь, а разве она не лгунья? Она играла столько ролей, что уже не знала, какая настоящая. Она — луковица, состоящая только из шелухи, без сердцевины.

Она медленно вдохнула, разжала кулаки, попыталась стряхнуть привычную съеживающуюся позу и выглядеть так, будто имеет право здесь быть. Попыталась нежно произнести «Войдите», как принцесса, но получилось нечто среднее между воркованием голубя и хрюканьем свиньи, и она скривилась от своей же оплошности, когда дверь открылась.

На пороге стоял ее невероятный спаситель, самопровозглашенный герцог Михаил. Его улыбка была напряженной, словно он не совсем доверял ей — и правильно, ведь она предательская крыса, спроси кого угодно.

— Ну что, — сказал он, — так ведь лучше?

Она закинула прядь волос за ухо, пытаясь выглядеть очаровательно, хотя смутно представляла, что это значит. — Рыбу из волос вытащили, — буркнула она.

— С тобой хорошо обращаются?

— Лучше, чем те три ублюдка на рынке. Вам стоило прикончить их и оставить деньги себе. А еще лучше — отдать мне.

— Всемогущий не одобряет убийств, — ответил герцог Михаил, — если я правильно помню Писание.

— Насколько я вижу, Он делает кучу исключений.

— Богу это простительно — Его вряд ли пырнут ножом на рыбном рынке.

— У вас же был меч.

— Если я и понял что-то за годы с мечом в руке, так это то, что мечники умирают так же легко, как и все, обычно — раньше. Да и Евсением я рисковать бы не стал. Новых герцогов назначают словом, а хорошие слуги — редкость. Можно войти?

Алекс не припомнила, чтобы у нее спрашивали разрешения. У нее никогда не было своего угла, да и люди ее круга редко церемонились. Она насладилась паузой, затем высокомерно вздернула подбородок: — Можете.

— Полагаю, у тебя... есть вопросы. — Герцог Михаил осторожно вошел.

— Парочка. — Она уставилась на него деловито. — Первое: это все из-за постельных дел?

Он расхохотался. — Нет. Боже, нет. Ни в коем случае.

— Ладно. Хорошо. — Она старалась не показать облегчения. Теперь не придется торговаться насчет условий, если б это оказалось "тем самым".

— Я твой дядя, Алекс. Искал тебя очень долго. — Он шагнул ближе. — Теперь ты в безопасности.

— В безопасности... — пробормотала она, едва сдержав шаг назад. Слово "безопасность" смущало ее даже больше, чем "можно войти". Богатый дядя, возникший из ниоткуда, чтобы рассказать, какая она особенная. Слишком хорошо, чтобы быть правдой — и то слабо сказано. — Вы правда герцог?

— Да, хоть... временно без герцогства.

— Небрежно. Потерять герцогство.

— Его украли. — Он приблизился еще. — Ты что-нибудь знаешь о политике Восточной Империи?

Она могла бы прочитать лекцию о политике трущоб, но Восточная Империя казалась другой планетой. — В моем образовании есть пробелы...

— Слышала об императрице Феодосии Благословенной?

— Конечно, — солгала Алекс.

— У нее было трое детей. Ирена, Евдоксия и... я.

— Ваша мать была императрицей?

— Твоя бабка была императрицей. Великой. После ее смерти корону должна была получить старшая сестра Ирена, но младшая, Евдоксия... — он отвернулся, голос дрогнул, —...убила ее и узурпировала трон. Началась гражданская война. — Он уставился в огонь, качая головой, будто та тяжелела от сожалений. — Война, голод, раскол между церквями Востока и Запада... Великий город-крепость Троя сгнил изнутри. Слуги Ирены тайком вывезли ее младенца-дочь в Святой Город, под защиту Папы. Но девочка потерялась в пути. Я долго верил, что она мертва. — Он поднял взгляд на Алекс. — Ее звали Алексия.

— И вы думаете... это я?

— Я уверен. Родимое пятно на шее, цепочка... — Он указал на звенья, виднеющиеся под меховым воротником.

Она прикрыла шею рукой. — Она ничего не стоит.

— Ошибаешься. Скажи... на ней есть половинка монеты?

Медленнее некуда она вытащила цепочку. Половина медной монеты, отполированная годами трения о кожу, болталась на конце, ее зубчатый край поблескивал. — Откуда вы знали?

Он достал из-под воротника свою цепь, и Алекс застыла, увидев вторую половинку. Михаил приблизил свою монету к ее — края идеально совпали, словно их разрезали вчера. Одна монета.

— Это дали тебе в день, когда ты покинула Трою. Чтобы не осталось сомнений, кто ты. Но я узнал тебя сразу. — Его улыбка стала мягкой, искренней, почти заставив ее поверить. — Даже с рыбой в волосах и синяком на горле. Ты вылитая мать.

— Я... — Алекс сглотнула. — Не помню ее...

— Она была лучшей из нас. Всегда храбрая. Уверенная. — Он взял ее руки — здоровую и перебинтованную — в свои. Ладони большие, теплые, и, подавив желание вырваться, она почувствовала странное успокоение от их прикосновения.

— Послушайте, — хрипло сказала она, — я не знаю, как быть принцессой...

— Я хочу, — перебил он, — чтобы ты... была собой.

Алекс сомневалась, что он повторил бы это, знай ее получше. Но Галь Златница говаривала: «Не мешай лоху наступать на грабли», а он сейчас уставился в пол, так что она позволила ему продолжать.

— Неделю назад я узнал: Евдоксия мертва. Без особой скорби для мира. Говорят, яд. Или неудачный эксперимент... последний всплеск колдовской гордыни...

— Колдовской? — скептически хмыкнула Алекс.

— Неважно! Трон пуст! — Взгляд Михаила вспыхнул. — Пора тебе вернуться.

— На трон?

— На Змеиный Трон Трои.

На первой встрече он назвал ее принцессой. На второй предложил императрицу. К чаю, глядишь, объявит ангелом, а к ужину — богиней.

— Ты должна увидеть Трою, Алекс! — глаза его горели. — Колонна, воздвигнутая колдуньями-инженерами древнего Карфагена! Выше облаков, бросает тень на весь порт! На вершине — Висячие Сады, краше любых грез, орошаемые водами горных источников через Великий Акведук!

Он взял ее за плечо, жестом рисуя картину:

— Базилика Ангельского Явления возвышается над зеленью, полная паломников, жаждущих узреть реликвии Крестовых походов! А дворец... Фарос! Величайший маяк Европы, на вершине — Пламя Святой Наталии, сияющее как звезда, ведущее детей Трои домой! — Он развернул ее к себе, держа за оба плеча. — Наш дом, Алекс!

Она моргнула. Все в ней — выстраданное годами на улицах — кричало: «Пиздит!». Но разве бывала ложь столь... роскошно нелепой?

И все же она здесь. В Небесном Дворце. Впервые за недели — в тепле. С гребнем дороже ее жизни. В мантии, стоящем ее головы. А этот тип... черт, звучит убедительно. Уже кажется, будто он и правда герцог. Уже почти верится, будто она и правда... Алексия.

Михаил опомнился, отпустил ее. — Понимаю, это... слишком. Страшно. Но я буду с тобой на каждом шагу.

— У меня никогда не было... семьи... — Она сама не поняла, правда это или роль. Идеально. Лучшая ложь — та, в которую веришь.

— Прости, что искал так долго. Я... терял надежду. Дай все исправить. — В его глазах блеснула влага, и она сочла уместным ответить тем же. Печальных воспоминаний у нее хватало.

— Постараюсь. — Она всхлипнула, смахнула мнимую слезу, изобразила робкую улыбку. Довольна собой.

— Большего не прошу. — Он вытер лицо рукавом. — Нужно действовать. Тебя представим кардиналу Жижке! Она поможет. Скоро, Алекс, мы вернемся домой!

И он улыбнулся — уже без тени неуверенности — и вышел, закрыв дверь.

Алекс уже не раз слышала, где ее «место». В тюрьме. В сточной канаве. В неглубокой могиле. В аду — зависит, кто спрашивает. Удача такого масштаба наверняка таила лезвие за пазухой, но какие у нее варианты?

Она была должна Папе Коллини вдвое больше своей стоимости (если оценивать ее щедро), и это еще не все долги. Она заняла денег у Королевы Треф под грабительские проценты, чтобы обыграть в карты Малютку Сьюз, но та оказалась искуснее в жульничестве. В итоге Алекс осталась должна и Сьюз (которая отрежет ей нос), и Королеве Треф (которая лишит ее коленных чашечек), и Папе Коллини (который заберет зубы с пальцами, а узнав про остальные долги — заодно и глаза).

Большое спасибо, но нахуй.

Какие бы сомнения ни глодали ее насчет всей этой принцессовской авантюры, она подоспела идеально. Она сыграет роль, выжмет все возможное, а когда запахнет жареным — кинет «дядечку» где-нибудь на кривой дороге в Трою и сменит имя, как перчатки.

Людей надо выжимать, как апельсины, — учила Галь Златница. Выдави соки, а сморщенные шкурки выброси без сожалений. Люди — это ступеньки. Перекладины на твоей лестнице. Иначе однажды проснешься с чужими следами сапог на спине.

Алекс не смогла сдержать улыбку. Давно она не улыбалась по-настоящему, и это приятно щекотало. Герцог Михаил, похоже, станет ее ступенькой к чему-то сладкому. Неясно пока к чему — она давно не заглядывала дальше следующей миски похлебки. Но сообразит на ходу. Она быстрая на выдумки, спроси кого угодно.

Она облокотилась на подоконник, чувствуя холодок бриза на щеке и жар огня за спиной, и усмехнулась в сторону трущоб. Людей внизу почти не разглядеть, но они где-то там, внизу. Она прижалась щекой к меху воротника, тихонько хихикнув.

А потом спрятала гребень в рукав.

На всякий случай.

Глава 5

Стадо черных овец

Брат Диас медленно повернулся, запрокинув голову, рот полуоткрыт от благоговейного головокружения.

— Это так прекрасно...

Часовня Святой Целесообразности вздымалась ввысь, ее разноцветный мрамор мерцал в лучах света, льющихся с купола. В нишах стояли скульптуры Добродетелей, стены пестрели образами семидесяти семи старших святых и ошеломляющей толпой младших. Порфировая кафедра могла бы украсить любой собор, а на аналое лежала усыпанная самоцветами копия Писания.

Его аналой[1], осознал он, благоговение постепенно сменяясь теплом удовлетворения. Его кафедра в его часовне. Проповедником он был так себе, но в таком месте? Сойдет.

— Да, прекрасно, — Батист фамильярно обняла его за плечи, указывая на фреску. — Этот Святой Стефан работы Хавараззы.

— Неужели?

— Я с ним знакома, кстати.

— Со Святым Стефаном?

— С Хавараззой. — Она скромно откинула непослушный локон, который тут же упал обратно. — Он писал мой портрет.

— Правда?

— Я тогда между делом прислуживала королеве Сицилии.

— Вы... что?

— Днем он писал ее, а вечерами — меня. — Она наклонилась, шепча: — Хотел, чтобы я позировала обнаженной.

— Э-э...

— Но я настояла, чтобы он остался в одежде! — Батист расхохоталась, смех ее постепенно стих, оставив неловкое молчание. Она вытерла глаза. — Он умер от сифилиса.

— Хаваразза?

— И королева Сицилии вскоре после. Думай что хочешь. Думаю, герцог Миланский теперь владеет той картиной.

— Королевы?

— Нет, моей. Он был милейшим человеком.

— Герцог Миланский?

— Фу, нет. Он полное дерьмо. Я о Хавараззе. — Она разглядывала Святого Стефана, блаженно улыбающегося, пока зубастые эльфы сжимали его яйца раскаленными щипцами. — Один из тех редких чистых душой.

— Соболезную... насчет его смерти, не души... — Брат Диас ловко выскользнул из-под руки Батист. Столь тесный контакт с женщиной у него последний раз закончился плачевно. Он потрогал гигантскую вотивную[2] свечу — выше его в два раза, толщиной с дуб. Сколько же это стоило? Он гордился договором со свечником для монастыря, но это... — Часовня и правда прекрасна...

Гордыня не входила в Двенадцать Добродетелей, но после стольких лет унижений он не мог не представить рожи «братьев» в трапезной, когда те услышат: Викарий? Роскошной часовни? В Небесном Дворце? Он вообразил, как мать хвастается им, а его братья-неудачники грызутся за объедки...

Голос Якоба из Торна подрезал его грезы на корню:

— Мы здесь надолго не задержимся.

— Не задержимся?

Рыцарь копался под аналоем, морщась. Раздался щелчок, скрежет шестерен — кафедра съехала, открывая потайную лестницу вниз.

— Ваша паства внизу.

Брат Диас глотнул, глядя в черную бездну под часовней. Вспомнились слова кардинала Жижки о «воющей тьме за гранью мироздания» — волосы на шее зашевелились.

— Почему внизу?

— Частично для их защиты.

— В основном — для защиты всех остальных, — подхватила Батист, беря трехсвечник.

Спускаясь за ней, брат Диас заметил кинжалы. Огромный на правом бедре, чуть меньше на левом, изогнутый за поясом, рукоять в сапоге... Святая Беатрикс, их пять!

— У вас... очень много ножей, — пробормотал он.

— Опасно остаться без оружия. — Свечи играли в ее глазах, контрастируя с окружающей тьмой. — Как тогда кого-нибудь пырнуть?

— Вы часто... пыряете людей?

— Стараюсь по минимуму. «Не высовывайся» — мой девиз. — Она вздохнула. — Но жизнь без сожалений — не жизнь.

— Без сожалений... — бессмысленно повторил брат Диас. За его спиной Якоб из Торна сдерживал стоны, спускаясь по скрипучим ступеням.

Стены менялись по мере спуска. Аккуратная кладка сменилась грубым фундаментом, а затем — странным серым камнем, будто вылитым в форму, как в кабинете Жижки. Брат Диас провел пальцами по стене. Гладко, твердо, холодно.

— Руины древнего города, — пояснил Якоб.

— На поверхности почти ничего не осталось, — бросила через плечо Батист, — зато тоннели тянутся на мили. Никто не знает, как глубоко. Все построили колдуньи-инженеры Карфагена.

Брат Диас отдернул руку, судорожно сжав под рясой пузырек Святой Беатрикс. Ему чудилось, будто они спускаются в чрево чудовища.

— Ирония, — усмехнулась Батист. — До того как стать Святым Городом, это было... — Свет ее подсвечника упал на массивную дверь, покрытую рунами и следами огня. — Нечестивым городом? — Она стукнула костяшками по двери, оглянувшись с усмешкой.

Брат Диас приготовился к ужасам, но за дверью оказалась кладовая: очаг, котел, бочки, полки с посудой и лысый великан с масляной лампой.

Батист нахмурилась, глядя на следующую дверь — еще массивнее, с новыми рунами. — Все спокойно?

— Колдун жаловался на еду, — ответил великан с акцентом, листая книжку. — В остальном — тихо. Это наш новый священник?

— Брат Диас, — буркнул Якоб.

— А, кастилец?

— Леонец... — Уточнение звучало абсурдно в таких обстоятельствах.

— Рад познакомиться. Я Хобб. Присматриваю за дьяволами.

Брат Диас сглотнул. — За... кем?

— Кардинал Жижка не предупредила?

— Предупредила, — сказал Якоб.

— Они не совсем дьяволы, — Батист взяла большую связку ключей с полки. — Технически.

— У вас... очень много ключей, — пробормотал брат Диас.

— Брат, — она сорвала одно кольцо, — у нас очень много замков.

Хобб рассмеялся. — Все будет заебись. Главное... не подходи к решеткам.

— К каким? — брат Диас наблюдал, как Батист возится с засовами.

— Не подходи к решеткам, не расслабляйся, не верь их словам — и продержишься дольше предшественника.

— Какого предшественника?

— Вот это сила духа! — Хобб упер сапог в стол. — И не высовывайся, а, Батист?

— Никогда. — Она отодвинула засовы, и дверь со скрипом открылась, выпустив струю холодного воздуха.

— Этот человек присматривает за дьяволами, — брат Диас издал жалобный звук.

— Но он из Англии, — Якоб подтолкнул его к проходу. — Там все дьяволы.

Темный коридор уходил вглубь, стены и потолок сливались в полуциркульный свод из будто расплавленного камня. Единственный свет исходил от трех зловеще мерцающих свечей в ржавых подсвечниках, выхватывая из мрака арки в левой стене. Это могло бы напоминать винный погреб, если бы не черные решетки — прутья толщиной с запястье брата Диаса, запертые очередными замками.

Он сглотнул. — Это... камеры? — Древние, судя по виду. — Кого здесь держали карфагенские колдуньи?

— Праведников? — Батист пожала плечами. — Или отъявленных грешников?

— Тех, кого ненавидели, — сказал Якоб. — Тех, кого боялись.

— И тех, кого не понимали. — Из ближайшей камеры донесся лязг цепей. — С тех пор мало что изменилось. — Из теней вышел мужчина. — Новые тюремщики, возможно... — Он выглядел как знатный африканец, с сединой в черных волосах и бороде. — Но мелкое лицемерие, несправедливость и гнет вечны. — Его напускное достоинство портили два факта: на ногах были тяжелые кандалы, а на теле — ни нитки.

Батист облокотилась на арку. — Знакомьтесь: новичок в нашей семье. Бальтазар... — Она прищурилась, вертя связку ключей. — Остальное забыла.

— Бальтазар Шам Ивам Дракси! — мужчина гордо втянул ноздри. — И это имя прогремит в веках!

— Слишком длинно для эха, — Батист подмигнула брату Диасу. — У этих колдунов всегда...

— Я — маг, дура!

— О да, я дура, а ты гений. — Она оскалила золотые зубы. — Поэтому ты голый в клетке, а ключи у меня.

— Смейтесь, пока можете! — Маг прижался лицом к прутьям, заставив брата Диаса отступить. — Никакие цепи не удержат меня! Никакие чары не свяжут! Я вырвусь на волю, и моя месть станет легендой!

Он размахивал кулаком, от чего его член болтался так выразительно, что брат Диас, не желая видеть это, все же не мог оторвать взгляд и прикрыл глаза ладонью. — Он обязан быть голым?

— Он соскребал грязь с углов и писал на рубахе, — сказала Батист.

— Разве писать — плохо?

— Могло стать очень плохо, — пробурчал Якоб.

— Он известный чернокнижник, — добавила Батист. — Охотники на Ведьм гнались за ним девять лет, а Небесный Суд признал виновным.

— Разве их за это не... — брат Диас крякнул, — не жгут?

— В редких случаях дают шанс искупить вину службой Ее Святейшеству.

— Искупить? — Бальтазар зарычал. — Ха! Разделение на Черную и Белую Магию — глупость невежд! Они из одного источника! Вы, тупцы, наливайте из одного ведра в две чашки и зовите «Белой» то, что вписывается в ваши предрассудки, а «Черной» — то, что не лезет в ваши жалкие мозги!

— А как же пляшущие трупы? — хрипло напомнил Якоб.

— И сделки с демонами, — добавила Батист.

Бальтазар вскинул руки. — Один раз заключишь сделку с демоном — и это запомнят навсегда!

— Мне бы присесть... — пробормотал брат Диас, но стула поблизости не нашлось.

Следующая камера была аккуратно обставлена: узкая кровать, два выцветших ковра, полка с книгами, включая роскошный экземпляр Писания. Но казалось, в ней никого не было.

— Санни? — Батист постучала по прутьям перстнем с печаткой. — Выходи.

Она не выпрыгнула из теней и не материализовалась из воздуха. Она просто стояла там, на виду. Но брат Диас заметил ее только когда она повернулась к нему, вздохнув протяжно.

Такое лицо невозможно было не запомнить. Женское, в веснушках, но будто отраженное в кривом карнавальном зеркале: узкая челюсть, острые скулы, крошечный нос и непомерно огромные, немигающие глаза.

— Спаситель защити нас, — он осенил себя Кругом. Как будто мага было мало. — Это эльфийка.

Она шагнула вперед, длинные пальцы обхватили прутья, словно паучьи лапки. — Новый священник? — Можно было ожидать, что враг Божий зашипит как демон. Но ее тоненький, обыденный голос разочаровал.

— Это брат Диас, — представил Якоб.

Эльфийка уставилась на него, не моргая, как ящерица. — Очарована, — сказала она и исчезла.

— Почему... — брат Диас едва выдавил из перехваченного горла, — под Небесным Дворцом держат эльфийку?

Батист махнула к следующей решетке. — По той же причине, что и вампира.

В этой камере сидел древний старик. Сгорбленный, с морщинистым лицом, обвисшей шеей и редкими прядями волос на лысой голове. Но голос его звучал изысканно и бархатисто:

— Чтобы выполнять работу, — сказал он, — которую те, наверху, гнушаются. Я — барон Рикард, и прошу простить мое жалкое состояние. — Он взглянул на трость, на которую опирался дрожащей рукой. — Поклонился бы, но боюсь, не разогнусь...

— Не беспокойтесь! — Брат Диас никогда не встречал баронов и не знал, какое место тот занимает в европейской аристократии, но почувствовал необходимость быть учтивым. — Для меня честь...

Когда он шагнул к решетке, Якоб преградил ему путь. — Держись подальше.

— Вы уже поняли, что Якоб невыносимо скучен. — Барон приблизился, сверкнув улыбкой. Зубы его были неестественно белыми и острыми для столь древнего человека, что брат Диас невольно потянулся рассмотреть их ближе. — Мне отчаянно не хватает интеллектуальной беседы и духовного наставления. Мой предшественник в этом был бесполезен...

Голос Якоба из Торна врезался, как напильник:

— Не подходи к решетке!

Брат Диас с удивлением обнаружил, что невольно сделал еще шаг к клетке.

— Право, Якоб, ты лучше всех знаешь, сколько крови в здоровом юноше, — барон игриво подмигнул. — Пару пинт он точно может пожертвовать, а, брат Диас?

Тот засмеялся. Какой бодрый старикашка! Мать бы распирало от гордости, узнай она о его знатном друге. Почему его держат в клетке? Он уже подумывал вырвать ключи у Батист и распахнуть дверь...

— Отойди от клетки! — рявкнул Якоб.

Брат Диас ошалел: он стоял вплотную к решетке, рука уже скользила между прутьев рядом с морщинистым лицом барона. Он дернул ее назад, будто обжегся.

Барон Рикард облизнул острый клык, разочарованно чмокнув:

— Не вини мальчика за попытку.

— Вы... вы меня заколдовали? — брат Диас прижал руку к груди. — Это было колдовство?

— Манеры могут казаться магией в такой компании, — хрипло усмехнулся вампир. — Они так же близки, как добро и зло.

— Пить кровь невинных — явное зло! — возмутился брат Диас.

— Признаю ваш экспертный взгляд. Хотя, если бы вампиры разбирались в морали... — барон повернулся, шурша как пергамент, — зачем тогда миру нужны были бы священники?

Следующая камера была завалена грязной соломой, стояло ведро, стены исцарапаны. Запах напомнил брату Диасу скотобойню в Авилесе — визит, о котором он жалел мгновенно.

— Последнего нашего овечку пришлось переселить, — Батист почесала шею, подбирая слова, что для болтуньи ее уровня тревожило.

— За неприемлемое поведение, — буркнул Якоб.

— Мягко сказано. Наш приход то растет, то тает. Работа Часовни Святой Целесообразности требует...

— Чистки, — закончил Якоб.

Брат Диас молчал. Ему не хватало воздуха. Кружилась голова, будто пол вот-вот рухнет. Он дергал воротник. Все, чего он хотел — тихую жизнь под солнцем. Чтоб легкомысленные уважали, глупцы считали мудрым, а ничтожества — важным. Вместо этого он торчал тут со шрамастым рыцарем и «натурщицей», лицом к лицу с угрозами мирозданию, да еще и паствой из голого колдуна, эльфийки-невидимки и вампира-дедушки.

— Я годами жил в монастыре! — почти заныл он в пустоту. — В библиотеке, с книгами, вел счета, полол грядки... — Черт, он начал скучать по той жизни. — Я не готов к... — он махнул на подземелье колдуний, —...ко всему этому!

— У вашего предшественника был опыт, — сказал Якоб.

— О, да, — грустно крутанула ключами Батист. — Не было опытней ее.

— И где она теперь? — брат Диас искал проблеск света в конце туннеля. — Новое назначение?

Батист поморщилась. — Мать Феррара была... жесткой женщиной. Полной веры. Полной рвения.

— Хм, — хрипло отозвался Якоб.

— Но жесткое... под давлением... ломается.

— Давлением? — эхом повторил брат Диас.

— Видишь ли. — Батист положила руку ему на плечо. Жест должен был успокоить, но вышел на редкость провальным. — В Часовне Святой Целесообразности не место... догмам.

— М-м, — буркнул Якоб.

— По моему опыту — а опыт у меня, кстати... — Батист обняла брата Диаса без спроса, рукоять ножа упершись ему в бок, —...немалый — если все видишь как бой, рано или поздно...

— Проиграешь, — мрачно бросил Якоб, уставившись в темноту.

Брат Диас прочистил горло. Раньше он этого не делал, но теперь приходилось перед каждой фразой. — Не смею оспаривать ваш опыт...

— Тогда поладим на славу! — воскликнула Батист.

—...но вы так и не объяснили, что именно случилось с моей предшественницей.

Якоб повернул к нему свои серые глаза, будто только сейчас вспомнив о его присутствии:

— Она мертва. — И заковылял обратно.

— Мертва? — прошептал брат Диас.

— Пиздецки. — Батист в последний раз сжала его плечи. — Она пиздецки как мертва.

Глава 6

Рожденная в пламени

— Никто не сомневается, — сказала кардинал Бок, высокая и добродушная, но вечно витающая в мыслях. — Как ее зовут?

— Алекс, — ответил герцог Михаил.

— Никто не сомневается, Алекс.

Это была ложь. Сомнения были. У Алекс их было море. Каждую секунду они могли понять, что вместо потерянной принцессы нашли кусок дерьма. Но Галь Златница говаривала: «Не сдавай вранья. Признаешь правду — ты в жопе. Держись лжи — авось пронесет. Ври до эшафота, ври с петлей на шее, пусть хоронят твой труп, упершийся в свою легенду. Правда — роскошь, которую ты никогда не потянешь».

— Вот ваша половинка монеты, — кардинал Бок шла по холодным коридорам Небесного Дворца так быстро, что Алекс еле поспевала, — вот родимое пятно, и ваш дядя полностью убежден...

— Полностью, — герцог Михаил ободряюще улыбнулся. Алекс была благодарна за эту улыбку, хоть и считала его болваном.

—...так что здесь никто не сомневается. Но в Трое... если доберетесь... захотят стопроцентной уверенности. Вы же не лавку сыров наследуете, верно?

— Нет, — Алекс усмехнулась. Лавка сыров была бы в самый раз. Сыр она бы потянула.

— Значит, нужна последняя капля. Вишенка на торте. — Бок задумчиво потрепала живот. — Сестра Стефану, запишите: купить булочку. Аппетит разыгрался. Кто еще? Булочка? — Алекс никогда не отказывалась от еды, но кардинал резко остановилась у массивной двери с бронированной стражей. — Мы пришли.

Она взмахнула рукой:

— Азул саз карга с этим жезлом, этим маслом, этой волей, этим словом освящаю врата. Дроз нокс карга — нечистым помыслам прохода нет. Аминь. Откройте.

Стражи повернули колеса — со скрежетом отъехали зубчатые засовы. Странно, что механизм снаружи. Словно дверь держала что-то внутри. Она открылась с шипением воздуха, и Бок шагнула внутрь. Алекс ненавидела магию — Белую, Черную, или ухмыляющихся ебучих шарлатанов с картами. Помнился тот провал, когда ее наняли украсть книгу у колдуна... Но здесь все было серьезнее. Волосы на затылке встали дыбом. Она оглянулась — герцог Михаил снова улыбался, идиот, будто верил в нее. Не бежать же теперь?

И она вошла. И сразу пожалела.

Комната за дверью — огромная, круглая, с куполом, ослепительно белая после полумрака коридоров. На отполированном полу — хаос колец, линий, металлических символов. У стен стояли девять монахов, каждый сжимал в руках предмет: свечу, серп, пучок трав. Их лбы блестели от пота, губы шептали молитвы, наполняя воздух эхом. Алекс вздрогнула, когда дверь захлопнулась, засовы заскрежетали снаружи.

Удивительно: вечно планируя побег, она всегда упускала момент.

Кардинал Бок уже шла через магический пол к лысой жрице у центра. Та, стоя на коленях, полировала пол тряпкой, дышала на него и снова терла. Рядом — клерк за переносным столом, дрожащий как осиновый лист.

— Прекрасно, — пробормотала Бок. — Прекрасно, прекрасно, хорошо-хорошо... Печати все перепроверены?

Жрица вскочила, пряча тряпку. — И перепроверены снова, Ваше Высокопреосвященство. — Она протянула Бок какой-то кристалл на рукояти.

— Жаровни полны, на случай инцидента?

— На этот раз они не прорвутся, Ваше Высокопреосвященство.

Бок прищурилась, разглядывая комнату через кристалл. — Эти ублюдки вечно лезут в швы, помни. Вечно.

Лысая жрица сглотнула. Алекс заметила, что та сбрила и брови. — Как можно забыть, Ваше Высокопреосвященство?

— Хорошо, прекрасно, отлично. — Кардинал поманила Алекс. — Не волнуйся, здесь нет неправильных ответов.

Алекс попыталась улыбнуться. По ее опыту, неправильные ответы были всегда, и она вот-вот их выдаст.

— Перед началом... — Бок взяла ее за плечи, подвинула вперед, потом чуть назад, пока не осталась довольна. — Оставайся внутри круга. — Алекс посмотрела вниз: ее новые туфли стояли внутри латунного круга в центре зала. — Оставайся внутри круга. Всегда. — Бок отошла к жрице с книгой, кивнув герцогу Михаилу. — Присоединяйтесь, Ваша Светлость, нам нужно быть южнее оси. Не волнуйся... как ее зовут?

— Алекс, — сказал герцог.

— Не волнуйся, Алекс, все по протоколу. Хотя протокол все равно предполагает колоссальные риски, мы все их осознаем...

Алекс сглотнула. — Э-э...

— Просто оставайся в круге. Что бы ни случилось. Вводите их!

Две двери в противоположных концах зала открылись. Вошли две группы стражников, несущих на шестах кресла. Девять монахов, казалось, молились еще яростнее, пот струился по их лицам.

В креслах сидели двое в белых рубахах, с завязанными глазами, в цепях. Мужчина и женщина, хотя трудно было сказать — кожа да кости, губы в струпьях. Они болтались, как тряпичные куклы, головы бессильно склонились. Оба выглядели как трупы нищих. Таких она видела слишком часто. Слишком часто сама чуть не становилась такой.

Стражи поставили кресла по бокам от Алекс и бросились прочь. Будто принесли две бочки с порохом, а Алекс — горящая спичка. Восьмеро закаленных ветеранов, и все выглядели напуганными до смерти.

— Э-э... — Алекс озиралась в поисках выхода. Но механизм-то снаружи.

— Начинаем, — сказала Бок.

Цепи загремели. Мужчина и женщина дернулись вперед, схватив Алекс за руки. Она дернулась, чуть не отступила, но вспомнила про круг и замерла.

Женщина заговорила звенящим голосом:

— Я вижу эльфов!

— Эльфы идут! — завопил мужчина. — Их слепые безумные боги голодны!

— Спаси нас, Господи, эльфы идут! — визжала женщина, сжимая руку Алекс до боли. — Голодные, голодные, смеющиеся.

Алекс в панике уставилась на Бок, но та отмахнулась:

— Не волнуйся. Они всегда это говорят.

— И это хорошо? — пискнула Алекс.

Бок почесала под красной шапочкой:

— В долгосрочной перспективе — проблема, но пока...

— Я вижу великое строение! — Женщина дергалась, меча головой. — Древнее, с башнями на башнях, ноги в море, глава в облаках. Реки на небесах, сады в вышине.

— Колонна Трои, — кардинал Бок многозначительно взглянула на герцога Михаила. Жрица вытащила карандаш из-за уха и лихорадочно записывала.

— Вижу испытания, — прошептал мужчина, хрипя, как пергамент. — Испытания огнем и сталью.

Алекс сглотнула. Даже если б они говорили о пирогах, звучало бы зловеще.

— Башня... высочайшая башня... и свет... свет, ведущий верных... ложный свет... истинный свет... отраженный свет...

Бок прищурилась, будто промыватель золота, вглядываясь в каждое слово.

— Охота внутри... охота снаружи... кривая тропа... по земле... по морю...

— Я вижу зубы, — сказал мужчина.

— Я вижу зубы, — повторила женщина. Становилось жарче? Алекс вспотела. — Вижу монаха и рыцаря... волка в краске... смерть и не-смерть... кровь... круг...

— Вижу колесо...

— Вижу пламя! — женщина рявкнула, заставив Алекс вздрогнуть. — Огонь... очищающий огонь... огонь в ее конце.

— Огонь в ее начале, — тихо добавил мужчина, едва слышно сквозь нарастающий гул молитв.

— Огонь в начале... — Бок и герцог переглянулись. — Рожденная в пламени...

— Пиродженнетос... — Михаил улыбнулся.

— Эльфы! — мужчина сжал ее руку так, что кожа задымилась. Алекс закусила губу. Повязка на его глазах тлела, коричневые пятна прожигали ткань. — Эльфы идут!

— Достаточно! — Бок хлопнула в ладоши. Пальцы пророков разжались, головы запрокинулись — они снова стали двумя трухлявыми трупами. Монахи бросились поливать пол водой; где капли попадали на металл, вставал пар. Жрица сверилась с компасоподобным прибором, сделала пометку и облегченно выдохнула.

— Хорошо, отлично! — Бок уставилась в потолок. — Итак... сего дня, 21-го числа месяца Верности... — Клерк заскрипел пером. — Я, кардинал Бок, в здравом уме, не оскверненная Черной Магией или демоническими силами и т. д., свидетельствую: кандидат проверен в очищенной бледной палате под девятью печатями через Оракулов Небесного Хора... Черт! — Она обернулась. — Как ее звали-то?

— Алекс, — сказал герцог Михаил.

— Можешь выходить из круга, Алекс, мы закончили.

Алекс отступила от обмякших Оракулов, нервно потирая руки. Пальцы еще горели от их прикосновения.

— Ты справилась. — Герцог улыбался, сжимая ее плечо.

— Я просто стояла.

— Императрицы этим и занимаются. — Он повел ее к столу.

— Что такое Пиродженнетос? — прошептала она.

— Титул детей, рожденных в Императорской опочивальне под Пламенем Святой Наталии в Фаросе Трои. Только императрицы и их первенцы могут рожать там. Это высший знак легитимности.

Бок склонилась над клерком, диктуя:

—...Ее Святейшество Бенедикта Первая, облеченная властью коллегии кардиналов, папской буллой и священным писанием, провозглашает ее принцессой Алексией Пиродженнетос, рожденной в пламени, старшей дочерью Ирены, старшей дочери Феодосии, единственной законной наследницей Змеиного Трона Трои.

Алекс моргнула, наблюдая, как Бок выхватывает перо и ставит размашистую подпись.

— И вот... — Кардинал швырнула перо в чернильницу, забрызгав клерка, и сияюще улыбнулась: — Вперед.

— Ладно. — Алекс сглотнула. — Блять.

— Они сожрут нас всех... — прошелестел один из Оракулов, когда его уносили. Слезы сочились сквозь обгоревшую повязку, стекая по впалым щекам.

Алекс уплетала еду, чуть не тычась лицом в тарелку. Вилка мелькала, еда падала, но пока что-то попадало в глотку — это победа. Герцог Михаил смотрел с другого конца стола, слегка поморщенный. Видимо, принцессы так не едят. Похуй. Когда ты голодал по-настоящему, жрешь быстро, пока дают.

— Эльфы восстанут вновь, — вещала кардинал Жижка во главе стола. — Европа должна объединиться... или пасть во тьму.

— Угу, — пробурчала Алекс с полным ртом. Эльфы, конечно, ублюдки. Но пока далеки. Вчера ее щипали не их клещи.

— Раскол должен быть исцелен! — Жижка сверлила взглядом. — Восточная Империя вернется в лоно Церкви!

«Раскол, Церковь, бла-бла-бла». Алекс плевать хотела, но молчала. Жижка явно была важной шишкой: темная мебель, лики мучеников на стенах, золотая цепь с драгоценным Кругом, брошенная на стул.

Богатство — одно, но так небрежничать? Это власть.

Алекс подумывала стащить пару предметов. Не воровство, а перераспределение. Но платье с узкими рукавами мешало. Может, за десертом подфартит.

— Верные объединятся под знаменем Папы! — Жижка гремела. — Новый крестовый поход изгонит эльфов в бездну!

Кардинал уставилась на Алекс, та замерла с вилкой у рта. Капля соуса шлепнулась на тарелку.

Взгляд Жижки заставил ее задуматься: а не секс ли она хочет? Священникам нельзя, но некоторых это только распаляет. Слуга подливал вино — Алекс пила, как ела: жадно. Комната плыла, уши горели, нос вспотел.

— Рада помочь, — пробормотала она, жуя. Лучше согласиться, а потом смыться. — С крестовыми походами... и всем...

Кардинал приподняла бровь. — Ваша преданность Церкви будет вознаграждена в этом мире и в грядущем.

Алекс подавилась, заглотив слишком большой кусок, и принялась колотить себя в грудь, запивая вином. — Небесные награды подождут, — она ухмыльнулась, — а земные можно сейчас? А? — Никто не засмеялся.

Боже, я пьяна. Решение? Выпить еще. Она осушила бокал.

— Нам нужно спешить в Трою, — говорил герцог Михаил. — Леди Севера[3], моя верная подруга, осталась там после войны. Она хранительница Покоев Евдоксии. — Он поднял сложенный листок. — Рискуя всем, она держала меня в курсе. — И сделал то, чего Алекс боялась: протянул бумагу ей.

— Леди Севера, — пробормотала Алекс, — отлично. Отлично. — Она развернула письмо и нахмурилась, как священник над Писанием. Текст был аккуратен, но для нее столь же понятен, как узоры голубиного помета на подоконнике. — М-м. Угу.

Герцог Михаил поморщился, забрал письмо и перевернул правильно. — Она пишет, что сыновья Евдоксии укрепляют позиции. Не будь они врагами друг другу, один уже...

— Что? — Алекс перестала ловить последние капли вина. — У меня есть кузены?

— Сыновья Евдоксии. Мои племянники. Четыре герцога, каждый подлее предыдущего. Марциан, Констанс, Саббас и Аркадий. — Он выговаривал имена, будто перечисляя смертные грехи.

— Они хотят трон?

— Они сделают все, чтобы заполучить его, — сказала кардинал Жижка.

Алекс высосала остатки еды из зубов. Вкус уже не радовал. — Они опасны?

— Влиятельные люди Восточной Империи, — ответил герцог Михаил. — Те, кто насаждал террор Евдоксии.

— Люди с землями, деньгами, властью. — Кардинал ткнула вилкой в мясо. — С армиями, шпионами и убийцами. Без страха за души. Готовые, по слухам, использовать запретную магию, сговор с демонами и хуже.

— Хуже? — Алекс екнула.

Герцог Михаил нервничал. И не зря. О кузенах он умолчал, как и о черной магии. — Евдоксия не только убила твою мать и узурпировала трон. Она была могущественной колдуньей. После войны основала в Трое ковен.

— Они практиковали Черную Магию, — прошипела Жижка. — Открыто! Надругательство над могилами героев Крестовых походов!

Герцог Михаил покачал головой. — Евдоксия всегда была одержима душой.

— Звучит... — Алекс прищурилась. — Благочестиво?

Жижка фыркнула с отвращением. — Душа — частица Бога в каждом из нас. Манипулировать ею — высшая ересь.

— Как вообще можно манипулировать душой? — пробормотала Алекс, не жаждущая ответа.

— Она проводила... эксперименты, — сказал Михаил.

— Мерзкие эксперименты, — добавила Жижка.

— Она начала... соединять человека и зверя.

— Типа... собачья голова на человеческом теле? — Алекс чуть не рассмеялась, но встретила леденящие взгляды. — Серьезно? Собачья голова?

— Людям даны души, — пояснил герцог, — зверям — нет. Евдоксия верила, что, сливая их плоть, найдет душу. Высвободит. Поймает. Приручит.

— Она хотела поработить осколок Бога, — прошипела Жижка. — За пятнадцать лет в Земной Курии — это самое порочное кощунство.

— Ох, — хрипло выдавила Алекс.

— Теперь вы понимаете, Ваше Высочество, почему нельзя допустить ее сыновей на трон. Почему ее наследие должно быть вырвано с корнем. — Жижка жевала, глядя на Алекс, как на кусок мяса. — Вы совершаете подвиг. Благородный. Праведный.

В комнате будто подул ветер, или это дрожь пробежала по спине Алекс. — Мне не говорили, что нужно быть храброй.

— Для императрицы, — сказал герцог, — это само собой разумеется.

— Но помните: вы на шаг впереди, — Жижка отложила вилку. — Никто за пределами Дворца не знает, что принцесса Алексия жива. Вы подойдете к Трое тайно, с избранными. Копии папской буллы о вашей легитимности отправят к леди Севере. Пока сыновья Евдоксии грызутся, вы ударите, как молния с небес!

Алекс не чувствовала себя молнией. — А если они победят раньше?

— Риски есть, — признал герцог. — Тысяча миль до Трои, враги могущественны...

— Я выросла в трущобах! — Алекс ткнула вилкой в окно, горошина прилипла к стене. — Я видала всякое, но я не знаю ни хуя о том, как быть принцессой!

— Вы способная ученица, — без эмоций сказала Жижка. Ее вряд ли что-то трогало, кроме землетрясения.

— Но эти кузены с армиями и деньгами... мне придется с ними драться?

— Я буду драться за вас, — герцог улыбнулся так слащаво, что Алекс захотелось в туалет. Или это вино.

— Герой-защитник! — Жижка возвела глаза к потолку, расписанному под закатное небо. — С вами Папа и сам Спаситель. У них убийцы, у вас — святые и ангелы!

По опыту Алекс — Всевышний всегда за фаворитов, а надеяться на ангелов — значит быть в полной жопе.

— Не забывайте: у вас есть то, чего нет у узурпаторов, — герцог ударил кулаком по столу. — Право! Вы — Алексия Пиродженнетос, рожденная в пламени, избранная Оракулами!

Право. На рынке Галь Златницы право стоило меньше грязи. Алекс поняла: она влипла. Влипла в шахту, где на дне — еретики, кузены-убийцы и украденные души.

— Но у них маги, полузвери, дьяволы...

— Да, — Жижка улыбнулась впервые. Алекс передумала: лучше бы хмурилась. — Но у нас свои дьяволы.

Глава 7

Начало плохой шутки

Бальтазар испустил тяжкий вздох, но никто не заметил.

Его нынешнее положение давало множество поводов для вздохов: отвратительный матрас, ужасная еда, леденящая сырость и невыносимый смрад жилища, возмутительный отказ в одежде, вопиющее отсутствие интеллектуальных бесед, душераздирающая потеря его прекрасных, бесценных книг. Но после долгих размышлений он пришел к выводу, что самое худшее в принудительном вступлении в Часовню Святой Целесообразности... было унизительное позорище.

Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, ученый адепт девяти кругов, сюзерен тайных ключей, призыватель потусторонних сил, человек, прозванный Ужасом Дамьетты — или хотя бы самопровозгласивший себя Ужасом Дамьетты в надежде, что прозвище приживется — один из трех ведущих некромантов Европы, заметьте! — возможно, четырех, в зависимости от вашего мнения о Сукастре из Биворта, которого он лично считал полнейшим бездарем — был схвачен болванами, осужден тупицами и ввергнут в унизительное рабство среди столь жалких кретинов.

Он бросил боковой взгляд, красноречиво выражающий абсолютное отвращение, но никто не смотрел в его сторону. Древний вампир, истощенный, видимо, голодом, сидел, обмякшись в кресле, с видом модно-пресыщенного скелета с прядями седых волос. Эльф стоял, тонкий как бледная проволока, лицо скрыто под копной неестественно пепельных волос, недвижимый, если не считать постоянного, раздражающего подергивания длинного указательного пальца на правой руке. Их главный тюремщик, Якоб из Торна, наблюдал из угла, скрестив руки: видавший войны старый рыцарь, будто проведший половину жизни в мясорубке, что явно выжало из него всю способность смеяться. А еще «духовный пастырь» этого сборища неудачников — брат Диас, вечно паникующий юнец из малоизвестного и еще менее уважаемого монашеского ордена, с лицом человека, не умеющего плавать, на палубе тонущего корабля.

Бестолковый священник, выдохшийся рыцарь, мизантропичный эльф и антикварный вампир. Это походило на начало плохой шутки, трагичную развязку которой еще предстояло узнать. Хоть место могло бы впечатлять: например, зал, украшенный скульптурами, с мраморным полом, инкрустированным символами святых и ангелов. Вместо этого — продуваемый сквозняками чулан в недрах Небесного Дворца, чье единственное окно выходило на стену с грязным нагромождением протекающих труб.

На фарсе суда Бальтазару предложили выбор: искупить грехи службой Ее Святейшеству или сгореть на костре. Тогда решение казалось очевидным, но теперь он начинал подозревать, что в долгосрочной перспективе сожжение могло бы оказаться менее мучительным.

Что он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, сделавший мертвых своими игрушками, а бурю — скакуном, отодвинувший границы смертного и подчинивший архидемона Шаксепа — или, по крайней мере, выклянчивший у нее пару одолжений и выживший — был не просто низведен до жалкого рабства, но рабства столь пошлого и тупого.

Он готов был вздохнуть так громко, чтобы кто-то наконец заметил его страдания, как загремели замки, и дверь распахнулась.

Ввалилась толпа аколитов в белых одеяниях, с лицами, застывшими в неземном благочестии, и молитвенными шарфами, расшитыми цитатами из Писания. Один ковылял под тяжестью деревянной рамы на спине с гигантской раскрытой книгой. Второй, стараясь успевать за ним, брызгал чернилами, записывая что-то на огромных страницах. Третья едва несла гирлянду цветов, почти волочившуюся по полу. Четвертый, с серебряным цирцефиксом в одной руке и связкой молитвенных листов в другой, уставился стеклянными глазами в потолок, безостановочно бормоча молебны о милости Всемогущего, Спасителя и всех Святых.

Аколиты расступились, открыв взорам двух седовласых женщин: кардиналов, судя по алым поясам, скуфьям и украшенным драгоценностями медальонам на цепях. Одна — невероятно высокая и статная, с благодушным взором, словно богачка, раздающая милостыню нищим. Вторая — низкорослая и крепкая, с морщинистым лбом и взглядом, острым как кремень. Бальтазар сразу понял: перед ним кардиналы Жижка и Бок, противоположные полюса церковной власти, главы Земной Курии и Небесного Хора. Первое впечатление не впечатлило.

— Вам не трудно? — старушек оттеснила девочка лет десяти в простом белом одеянии. Она уперла руки в боки и окинула «паству» оценивающим взглядом, приподняв бровь.

Вот она — Бенедикта Первая, Папа-Дитя. Избрание новой Святой Матери всегда вызывало споры, но выбор явно недорослого ребенка обернулся яростью, отлучением трех мятежных кардиналов, дюжины епископов и едва не расколол Церковь — несмотря на ее «магический потенциал».

— От глупости — к фарсу, — пробормотал Бальтазар. Религия всегда раздражала его. Что это, как не суеверие с бюджетом?

— Простите, все! — пропела Ее Святейшество без тени раскаяния. — Франкский посол подарил мне птицу, такую смешную! Как ее звали?

Кардинал Жижка покраснела от унижения сильнее Бальтазара. — Павлин, Ваше Святейшество.

— Красивый такой! Вы долго ждали?

— Нет-нет, Ваше Святейшество! — Брат Диас засюсюкал, кланяясь как заученный грешник. — Вовсе нет, нет, нет...

— Да, — протянул барон Рикард, разглядывая пожелтевшие ногти. — Но какой у нас выбор?

Папа лишь шире улыбнулась: — Будь ты Папой — тебе бы тоже павлина подарили. Но ты же вампир. Не повезло.

Барон вздохнул: — Истина из уст младенца...

Из угла донесся едва слышный стон. Мямлящий аколит пошатнулся, молитвенные листы выскользнули из его пальцев и разлетелись по полу от сквозняка. Он рухнул в обморок, а коллега тут же подхватила «эстафету», воздев руки к потолку с стеклянным взором и безостановочной молитвой на губах. Бальтазар, как часто бывало, застрял между презрением и завистью. Он-то знал, что все это — бред. Но вера в ложь утешала глупцов так же, как истина — циников. На миг его посетил вопрос: Неужели быть горе-скептиком лучше, чем восторженным тупицей?

Кардинал Бок обмахивала упавшего аколита молитвенными листами. Один из них приземлился у босой ноги Бальтазара. Лицевая сторона была исписана благочестивыми фразами, но оборот... **чистый**. В суматохе он незаметно прикрыл лист ступней. Сдержать торжествующую ухмылку было невозможно: бумага хрустнула под пятой. Он вырвется из этого ада и отомстит так, что мученики заплачут! Все пожалеют, что посмели перечить Бальтазару Шам Ивам Дракси!

Кардинал Жижка кашлянула, пока аколита волокли в коридор. — Приступим к обряду связывания, Ваше Святейшество? У вас насыщенный день.

«Пфффф», — фыркнула Бенедикта Первая. — «Все дни у меня занятые. Быть Папой — не та уж и веселуха, как думают».

«Большинство вещей — не те», — пробормотала эльфийка, и это почти удвоило количество слов, которые Бальтазар вообще от нее слышал за все время соседства по камерам.

Один из аколитов опустился на колени с чашей красных чернил. Ее Святейшество-Малышка макнула указательный палец и провела линию на запястье вампира. Средним пальцем повторила то же с эльфом.

Сделав шаг, Папа оказалась лицом к лицу с Бальтазаром — живым воплощением Бога на земле. Бледная девочка с крупной родинкой над бровью, чья белая скуфья едва сдерживала копну каштановых кудряшек. Он слышал, как ее величали величайшим магическим дарованием за последние века, и не верил. Слухи о том, что ее считают Вторым Пришествием Самого Спасителя, вызывали смех. Теперь же, глядя на ее «священную» персону, он едва сдерживал слезы. Если этот бесперспективный ребенок — последняя надежда мира, то мир обречен еще сильнее, чем все твердят.

— А это кто новенький? — Она склонила голову, рассматривая Бальтазара, так что скуфья едва не слетела. Один из аколитов замер в готовности ее поймать.

Брат Диас прочистил горло: — Это Бальтазар... э-э...

— Шам... Ивам... Дракси, — вздох Бальтазара граничил со стоном.

— Колдун...

— Маг. М А Г, — поправил он, отчеканивая каждую букву. Эффект слегка портила ночнушка, выданная для «аудиенции», но он изо всех сил старался выглядеть таинственно и грозно, возведя бровь в ученой гримасе и глядя на главу Церкви свысока — что было легко, ведь она едва доставала ему до живота.

Она попыталась щелкнуть пальцами, но вместо звонкого щелчка получился лишь глухой шмяк:

— Стой! Ты же тот, кто танцует с трупами? Целую оперу ставил, я слышала!

— Ну... только первый акт. Я как раз правил либретто, когда нагрянули Охотники на Ведьм. И, если честно, до сих пор не могу заставить кадавров петь. Точнее, не так, чтобы это радовало гурманов. Скорее мелодичный стон—

— Хочу посмотреть! — захлопала в ладоши Папа, и Бальтазар невольно признал: ее детский восторг был чертовски обаятелен.

— С радостью устрою представление—

— Возможно, в другой раз, — сухо отрезала кардинал Жижка.

Ее Святейшество закатила глаза: — Не дай Бог тут повеселиться. Она обмакнула мизинец в чернила и провела им по вытянутому запястью Бальтазара, явно гордясь шедевром. — Готово!

Он ждал продолжения. Но продолжения не последовало. Весь «обряд» заключался в кривой линии. Даже не ровной. Чернильная капля сползала по запястью. Ни кругов в кругах, ни рун Высшего и Низшего, ни спирали Согайгонтунга со священными текстами под правильным углом на пятнадцати изломах. Детская мазня. Буквально. Бальтазар метался между восхищением (сбросить эту халтуру — плевое дело) и оскорблением (как посмели думать, что это удержит мага его уровня?).

Папа-недоросток отступила, разглядывая жалкое собрание Часовни Святой Целесообразности, приложив окровавленный палец к губам и оставив алый отпечаток. Наклонилась к кардиналу Боку: — А что говорить-то?

Руководительница Небесного Хора улыбнулась ей, как снисходительная бабушка: — Думаю, формулировка не столь важна...

Бальтазар едва не выронил челюсть. Эту женщину считали одним из величайших магов Европы! А она оказалась хуже бездарного Сукастры из проклятого Биворта.

— Но, возможно, что-то вроде... Она взяла в руки медальон на цепи и начала протирать его рукавом, устремив взгляд в потолок, будто только сейчас придумывая обряд. Бальтазар внешне остолбенел, внутренне взорвался. *Старая карга импровизирует священное заклятие! Папское заклятие!* Он уже представлял, как расскажет об этом конкурентам — те умрут от смеха. — Я требую, чтобы вы доставили принцессу Алексию в Трою... повиновались брату Диасу... и возвели ее на престол Восточной Империи.

На словах «принцесса Алексия» она махнула в сторону девушки, прячущейся за аколитом с книгой. Бальтазар прищурился, собирая в голове жалкие пазлы этой авантюры. Эта тощая, болезненная задохлица с глазами уличной шлюхи — пропавшая принцесса Алексия Пиродженнетос, дочь Ирины? Теперь ее хотят посадить на Змеиный Трон Трои как марионетку?

— От фарса к фантасмагории, — пробормотал он в оцепенении.

— Думаю, сойдет, — промычала Бок, дыша на цирцефикс и снова полируя его. — Есть возражения, кардинал Жижка?

Глава Земной Курии скривила губы, затем мрачно покачала головой — словно смирившись с безумием, но не желая вязнуть в нем.

— Ну, я начинаю, — Папа сжала кулачки, сморщив лоб от усилия. — Требую, чтобы вы доставили принцессу Алексию в Трою, слушались брата Диаса и возвели ее на престол Восточной Империи! — Она захлопала в ладоши. — С первого раза!

— Прекрасно! — одобрила Бок.

— Прекрасно! — повторила Папа. — И сразу возвращайтесь, конечно.

— Важное дополнение, Ваше Святейшество, — кивнула Бок. — Не забыли.

Лицо Папы внезапно стало серьезным: — Если не постараетесь — вам будет ооочень плохо. И... — она погрозила пальцем каждому, —...не деритесь в пути. Потому что доброта... это добро. Уже обед? — повернулась к двери.

— Скоро, Ваше Святейшество, — сказала Жижка. — Сначала нужно наложить обряд на... отсутствующую членницу общины.

— О, Вигга! Думаешь, она опять прокатит меня на плечах? — Папа выпорхнула, подпрыгивая, а за ней потянулись аколиты: один молился, другой черкал в книге, третья с трудом протаскивала гирлянду в дверь. «Принцесса» шмыгнула следом, бросив на прощание испуганный взгляд.

Бальтазар потер красную метку на запястье: — И... это все?

— Все, — просто ответила Бок. — Выступаете завтра утром с папской гвардией. — Она небрежно осенила их крестом. — Да благословит Господь ваши труды и все такое.

Барон плюхнулся в кресло, глядя исподлобья: — Разве Бог станет благословлять таких дьяволов, как мы?

— В руках Господа даже орудия тьмы служат свету, — Бок сдвинула скуфью, чтобы почесать затылок. — Знаете, это парадокс: нет свободы большей, чем быть скованным общей целью. — Она бросила Бальтазару загадочную улыбку и удалилась, скуфья съехав набок.

Бальтазар едва сдержал хохот. Кучка опасных идиотов, ненавидящих друг друга, должна пройти тысячу миль, чтобы посадить на трон эту сопливую марионетку? Нет уж, «Святейшая Малышка» может искать другого лоха. Он сорвет это жалкое заклятие и сгинет в тумане, прежде чем они опомнятся!

Горло внезапно сдавила отрыжка — видимо, от их мерзкой баланды. Он представил, как идиотка Батист икает от страха, узнав о его побеге. Как она будет оглядываться каждую секунду, ожидая мести. Какой оккультный трюк станет идеальным возмездием за унижение...

— БлээээРРГХ!

Казалось, его ударили в живот. Рвота брызнула на пол, оставив зигзаг блевотины до самых его босых ног. Он согнулся, слезясь, с нитями слюны на подбородке и пригоршней собственной желчи в ладонях.

— Это обряд, — эльфийка повернулась, глядя на него огромными безэмоциональными глазами. — Работает лучше, чем кажется.

Глава 8

Держись покрепче

Алекс вцепилась в поводья так, что пальцы онемели, и изо всех сил старалась не свалиться.

Она раньше ездила на ослах — той осенью, когда подрабатывала на сборе урожая на севере. Кто-то ляпнул, что платят хорошо за легкий труд, и ошибся по всем пунктам. Лошадь, на которую ее посадили, пахла приятнее и вела себя приличнее ослов, но была чертовски высокой, а езда дамским седлом казалась прямым билетом к переломанным костям. От каждого толчка ее подбрасывало, и она уже видела, как соскальзывает под колеса громадной повозки сзади — достойный финал этой «сказки».

Губы пересохли, будто она только что проворачивала грязную аферу. Приходилось сдерживаться, чтобы не облизывать их, как ящерица. Сыграть принцессу? Не вопрос. Насколько она знала, их только моют, причесывают, наряжают и треплют языками, будто их нет. Деревянный чурбан справился бы не хуже. А уж чурбаном она прикинуться смогла бы.

Она изображала калеку, исцеленную чудом, дурочку, вылеченную зельем, сироту, нашедшую кошелек, и услужливого паломника, знавшего «короткий путь» к дешевой комнатенке. Прямо по темной улочке, не бойтесь, вот за углом, отличная цена! Однажды даже притворилась дворянкой, но переиграла с акцентом, жертва раскусила подвох, и пришлось прыгать в канал, спасаясь от пинков.

Но теперь ее ждало куда хуже пинков. Она искала лазейку для побега, но вокруг толпились вооруженные стражники — крепкие ублюдки с каменными лицами и кучей железа на поясах, с эмблемой Спасенных на плащах. Герцог Михаил твердил, что они здесь для ее защиты, но ее опыт с мужчинами — особенно церковными вояками — не вселял уверенности. Если кому-то нужен был пример полной ее потери — вот она, едет дамским седлом на громадной кляче.

Алекс глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Паника пирогов не напечет, — наверняка вещала прямо сейчас Галь Златница новой партии сирот. Всем нужно за что-то держаться. Для нее это были острый ум и упрямство. Ее планы размыло, как говно в ливень, превратив в вонючую жижу. Значит, придется выжимать новые.

Нужно тянуть время, хватать шансы, быть начеку и готовиться съебаться. Главный талант — не быть рядом, когда все летит в тартарары. Она всегда считала себя одиночкой, самостоятельной, как бродячий кот, но иногда козел отпущения не помешает.

Ее «дядя», если верить ему, ехал впереди колонны с растерянным священником, угрюмым рыцарем в сером и женщиной в десятке шляп, улыбавшейся слишком навязчиво. Алекс не видела пользы от древнего ублюдка на крыше повозки — тот напоминал труп в потрепанном пальто. Человек с идиотской усмешкой, трещавший о плясках мертвецов, пялился на свое запястье. Горничная, ловко сидевшая в седле, причесывала и наряжала ее с таким презрением, будто сама была принцессой.

Оставался эльф.

Алекс никогда раньше не видела эльфов вживую. Люди твердили, что они враги Бога, пожирают детей, пугают ими малышей, проповедуют против них крестовые походы и жгут их чучела на праздниках. В плане «сваливания вины» эльфы были идеальны. Вот она — остроухая мишень для всех грехов, едущая в двух шагах. Алекс крепче вцепилась в седло и подогнала лошадь ближе.

— Ну так... — начала она. Обычно, разговорившись, Алекс несла чепуху на автомате. Но когда на нее повернулись эти странные глаза — огромные, будто нарисованные, — единственное, что вырвалось: —...ты эльф.

Эльфийка склонила голову, покачиваясь в такт шагам лошади, шея тонкая, как пучок бледных прутьев. Глаза расширились еще больше: — Что меня выдало?

— О, я очень проницательна, — Алекс фальшиво подмигнула. — Может, акцент?

— Ааа... — Эльф отвернулась к деревьям. — Еще причина помолчать.

Если бы Алекс сдавалась так легко, она бы сдохла с голоду лет пять назад. — Я Алекс. — Рискнула отпустить поводья, протянув руку, едва не свалилась, ухватилась за рожок седла и снова протянула ладонь. — Или... Алексия Пиродженнетос? Пока сама не разберусь...

Эльфийка посмотрела на ее руку. На стражников. Потом пожала. Алекс почему-то ожидала, что те длинные пальцы будут холодными. Но они оказались теплыми, как у всех.

— Санни, — представилась та.

— Серьезно? Сокращение от чего-то... эльфийского?

— Саннитилиен Дарктуз.

— Правда?

Эльф медленно приподняла белую бровь.

— Не-а, — сдалась Алекс.

— В цирке звали Санни.

— Ты была в цирке?

— Дрессировала львов.

— Правда?

Бровь поползла еще выше.

Алекс скривилась: — Не-а.

— Таскали на цепи, бросали в меня мусор и освистывали.

— Звучит... не очень весело.

— Им нравилось.

— Я о тебе.

Санни пожала плечами: — Даже плохим шоу нужен злодей.

Они ехали молча, под лязг доспехов и скрип повозки. Алекс всегда была одиночкой, но компания ей нравилась. — Говорят, эльфы — кровожадные дикари.

— Говорят, принцессы — красивые дурочки.

— Дайте срок. Я всего пару дней как принцесса.

Санни вновь приподняла бровь: — А уже так преуспеваешь...

Бальтазар впился взглядом в заклятие. Он не отрывался от него почти с момента наложения. Казалось, это всего лишь ржавое пятно, но постоянная тошнота, приступы рвоты и один незабываемый эпизод (когда он задумался об отравлении принцессы Алексии) с взрывной реакцией кишечника не оставляли сомнений: сила заклятия была чудовищной. Ненавидел он только одно больше — неразгаданные загадки.

Он приблизил запястье к лицу, пока пятно не расплылось. Может, там скрыты микроскопические руны? Нанесенные на палец Папы-девчонки и перенесенные таинственным образом? Или выжженные на теле пока он спал? Между лопатками, на пятках или, черт побери, на задней части мошонки, куда никто не заглядывал? Точно, не заглядывали — от этой мысли его передернуло. Невидимые руны? Фигуры, начертанные в воздухе? Может, кардинал Бок, эта тупая загадка, добавила свое колдовство, пока он отвлекался? Как бы рассеянной она ни казалась, ее репутация мастера была пугающей. Не впервой он ошибался, судя по внешности.

Он вдохнул, отсекая эмоции. Все имеет решение! Снова перебрал каждый миг «ритуала», жалея, что под рукой нет Шестисот заклятий аль-Харраби и немецких линз, а он трясется на крыше повозки.

Эту громадину с перилами и скамьей для пассажиров явно строили для перевозки ценного груза. Под ногами, сквозь лязг колес, он чувствовал, как что-то массивное двигается в глухом отсеке. Его даже не приковали — видимо, надеялись на заклятие. Ошибка, о которой они пожалеют. Никакая мазня младенца его не удержит.

Мысль вызвала новую волну тошноты. Бальтазар отдернул руку, изо всех сил сдерживая рвоту, и окинул взглядом процессию. Двадцать папских гвардейцев — но их он в расчет не брал. Грубая сила свойственна скорее животным. Преимущество человека — в разуме, знаниях, магии.

Впереди герцог Никеи беседовал с Якобом из Торна, Батист усмехалась, как пират, а монах-тряпка лепетал что-то. «Принцесса» тем временем заводила дружбу с молчаливой эльфийкой. Сюжет для поучительной сказки, которую Бальтазар слушать не стал бы, не то что видеть вживую.

Бальтазар прищурился на вампира, томно дремавшего на другом конце скамьи. Старческий экземпляр, значит — сильный, хитрый, смертельно опасный. Единственный в этом цирке уродов, кто мог стать серьезным врагом... или ценным союзником.

Он подвинулся, соблюдая дистанцию, поднял запястье: — В чем тут фокус?

Один мутный глаз барона приоткрылся, седая бровь поползла вверх, длинные волоски трепетали на ветру. — Заклятие Папы Бенедикты? — проскрипел он.

— Да, заклятие.

Барон закрыл глаз. — Говорят, она — величайшая магическая сила за столетия.

— Хм. — Сам будучи «величайшей силой», Бальтазар не видел подтверждений.

Уголок рта вампира дернулся. — Некоторые считают ее Вторым Пришествием Спасителя.

— Очень смешно, — буркнул Бальтазар, не настроенный на шутки.

— Ты же маг. — Глаз снова приоткрылся. — Сам и расскажи.

Бальтазар скривил губы. В последнее время это стало привычкой. — Ты пытался его сломать?

Второй глаз медленно приоткрылся. — Заклятие Папы Бенедикты?

— Да, черт возьми, заклятие!

— Нет.

— Почему?

— Возможно, мне здесь нравится.

Бальтазар фыркнул: — Голодать, трястись в повозке, от которой немеет задница, ехать в Трою?

Барон кряхтливо вздохнул: — Эстелла Артуа была уверена, что сломает его.

— Не слышал.

— Колдунья, жившая до тебя в камере под Небесным Дворцом. Месяца твердила заклинания, клялась раскрыть секрет. Когда не блевала.

— И раскрыла?

— Ты ее здесь видишь?

— Значит, да!

— О нет. — Вампир потянулся, суставы затрещали. — Она умерла. Труп сожгли, сказали: «Надо найти нового колдуна». Вот ты и здесь.

— Мага, — прошипел Бальтазар. — Заклятие убило ее?

— О нет. На нее упал великан.

Ответ породил больше вопросов, но Бальтазара отвлекла эльфийка.

— Держись покрепче, — бросила она, проезжая мимо к голове колонны.

— Это еще что значит? — нахмурился Бальтазар.

— Не все — загадка. — Вампир вцепился в перила, изучая его. — Санни — твоя противоположность.

— То есть?

— Она мало говорит. Но когда говорит — слушай.

— Скажите... — герцог Михаил поднял бровь. — Как монах удостоился пасти столь избранное стадо?

— Честно, ваша светлость... — Брат Диас мог бы соврать, как раньше, но сил не было. — Понятия не имею.

Герцог усмехнулся: — Говорят, пути Господни неисповедимы. Но порой Его Церковь еще загадочнее.

— Месяц назад я считал себя умником... — Диас вспомнил, как важничал перед аббатом. Как торжествовал, проходя мимо братьев в трапезной — узников скуки. Теперь гадал: аббат знал? Братья ржали в рукава? — Теперь я просто дурак.

Улыбка герцога стала шире: — Значит, поумнел. За это стоит благодарить.

Благодарить было не за что. С момента назначения викарием Часовни Святой Целесообразности рот Диаса покрылся язвами, достойными мученика. Чертовы ранки горели адским огнем, а он все тыкал в них языком, усугубляя боль. Святая вода из купели Святого Ансельма Глазного только усилила мучения. Теперь язвы, как седловые мозоли, сырость и вампирские чары, стали частью жизни.

— Думал, они умирают на солнце, — пробормотал он, глядя на барона.

— Миф, — процедил Якоб из Торна. — Барон Рикард обожает его.

Древний вампир и правда «загорал» на крыше повозки, запрокинув голову. Громадина с железными болтами и глухой дверью будто перевозила адский арсенал.

— Что внутри? — спросил Диас, хоть и не хотел.

— Последний аргумент, — Батист сверкнула золотыми зубами. — Если повезет — не узнаешь.

Диасу давно не везло. Он сжал флакон с кровью Святой Беатрикс под рясой, шепча молитву хранителю сандалии Спасителя. Вера — мой якорь. Он — монах, хоть и невольный. Первая из Двенадцати Добродетелей. Будет держаться. У Всевышнего есть план. И роль для него. Не главная. Эпизод — и то ладно. Он попытался улыбнуться, но язвы впились в губы, заставив сморщиться.

— Вы родственник, — герцог Михаил говорил с легкой насмешкой, контрастируя с каменным лицом Якоба, — тому Якобу из Торна, что был чемпионом императора Бургундии?

Глаза рыцаря сузились еще на волосок. — Торн — большой город. Много Якобов.

— Верно, — брат Диас вспомнил пыльный фолиант о Ливонских крестовых походах. — Был Якоб из Торна — Великий магистр Золотого Ордена Тамплиеров.

— А еще тот, что Палачом Папы служил? — Батист усмехнулась, словно знала секрет. — Или это Януш из Торна? Или Йозеф?

— Якоб, — брат Диас вздрогнул, обнаружив лицо эльфийки в сантиметре от своего. Та подъехала бесшумно, как призрак.

— Санни, — кивнул Якоб.

Она говорила монотонно, почти не шевеля губами: — За нами следят.

— Что? — Диас дернулся в седле, уставившись на лес. — Никого не вижу!

— Предупреждаю до того, как опасность станет очевидной, — отозвалась эльфийка.

Улыбка герцога померкла. — Сколько?

— Три-четыре десятка. Держатся в полумиле сзади.

Мышца на шраматированном лице Якоба дернулась. — Впереди?

Санни склонила голову, сузив неестественно большие глаза. — Пока нет.

Брат Диас грыз язву на губе. — Неужели вы ждете... проблем... — Святые, зачем я это сказал? — так близко к Святому Городу?

— Я жду всего и ничего, — пробурчал Якоб. — Особенно после этого назначения. Батист! На этой дороге есть что-то укрепленное?

— Постоялый двор «Катившийся Медведь» южнее Каленты. Говорят, император Карл Шаткий ночевал там перед коронацией. Интересная история, кстати—

— Позже, — оборвал Якоб.

— Если выживем, — добавила Санни.

Что-то пошло не так. Колонна ускорилась, повозка тряслась еще бешенее, чем прежде. Герцог Михаил отстал, чтобы шептаться со своей несчастной племянницей. Гвардейцы хватались за оружие, вглядываясь в лес. Бальтазар планировал дождаться темноты, но мудрец всегда готов воспользоваться моментом.

Он повернулся спиной к вознице и украдкой вытащил молитвенный лист из рукава.

— Что затеяли, маг? — пробормотал барон Рикард с проблеском интереса.

Бальтазар разгладил бумагу на крыше повозки, поместив исцарапанное красным запястье точно в центр начертанного круга силы. — Разрываю этот смехотворный оберег.

Волна тошноты накатила при мысли, но он подавил ее.

— Где взяли бумагу? — поинтересовался вампир.

— Тот аколит обронил лист. Я подобрал.

— Ловко. А перо?

— Импровизировал обрезком ногтя.

— Изобретательно. Чернила необычной консистенции.

Бальтазар отвлекся от расчета углов диаграммы, нахмурившись. Кровь была бы идеальна, но после тщетных попыток соскрести ее в камере он выбрал иное. — Мы Часовня Святой Целесообразности. Я поступил целесообразно.

Барон сморщил нос: — Чую запах.

— Вы нюхали и похуже, — буркнул Бальтазар. Рунки вышли кривыми, но с говном и ногтем о каллиграфии не спорят.

Он сглотнул тошноту, подгоняя ориентацию круга. Без ритуальной плиты и севера под колесами это был фарс, но лучшего не жди. Ему недоставало серебряных игл, магнитного камня, отвесов — все, наверное, сожгли охотники на ведьм, варвары...

— Дождь начинается? — барон Рикард лениво поднял лицо. Небо хмурилось, первые капли шлепали по крыше.

— Блять! — зашипел Бальтазар. Чернила из человеческих экскрементов стремительно расплывались под дождем. Рунки превращались в бесформенные кляксы. Сейчас или никогда.

Он сложил знак команды над проклятой красной полосой и начал произносить три заклинания: ослабления, разрыва, рассечения. Коротко и ясно — зрелищность тут ни к чему. Три слова, трижды повторенные. Чувствовал, как сила копится в груди, пальцы покалывают. Даже в этом аду он наслаждался магией — властью над реальностью. Сжал веки, выкрикивая последний слог под холодным дождем, сердце колотилось в висках.

— Сработало? — спросил барон.

Бальтазар поднял руку, вглядываясь в ржавое пятно. — Думаю, да. — И впервые за долгое время ухмыльнулся. — Думаю, да! — Его смех унесся ветром, пока повозка мчалась. Он — Бальтазар Шам Ивам Дракси, не только лучший некромант Европы, но и тот, кто сломал папское заклятие, переиграл кардинала Бок и...

Рвота хлынула фонтаном, забрызгав крышу, рубашку и рукав барона, прежде чем он успел развернуться. Желудок вывернуло в узел, глаза лезли из орбит, пока он давился, хрипел, изливая внутренности на дорогу.

— Видимо, нет, — констатировал барон Рикард.

Бальтазар рухнул на скамью, скомканный молитвенный лист в кулаке, жжение во всем лице. Боги и демоны, это что, из глаз течет?!

— ебаный пиздец! — взвыл он.

Возница обернулся: — Успокойся, ты... — Стрела вырвалась из его горла, остановившись в сантиметре от носа Бальтазара. Кровь брызнула на ветру.

Возница закачался, тупо уставившись на окровавленный наконечник. Захрипел, рухнул на колени, свалился с повозки и покатился по дороге, едва не угодив под копыта гвардейца.

— Нас атакуют! — захрипел Бальтазар.

— М-м-м, — барон невозмутимо растянулся, будто катался на пикнике. Кивнул на пустое место возницы: — Может, возьмешь поводья? — Лошади неслись вскачь, сбруя хлопала, всадники вокруг орали.

— Твою мать! — Бальтазар пополз к облучку, поскользнулся, растянувшись меж скамьей и крышей, которую трясло так, что яйца готовы были отвалиться. Еще пара стрел просвистела мимо — одна вонзилась в сиденье, когда он наконец вполз на него.

Поводья зацепились за рычаг тормоза. Бальтазар ухватился, но понятия не имел, что делать. — Что мне делать?! — завизжал.

— Я вампир! — рявкнул барон. — Не кучер!

Деревья мелькали со страшной скоростью, гривы лошадей развевались, зубы Бальтазара стучали. От очередной кочки он прикусил язык — кровь смешалась с рвотой.

Один из слуг герцога свалился с лошади, и повозка переехала его, прежде чем Бальтазар успел моргнуть.

Ветер вырывал слезы из глаз. Впереди герцог Михаил тянул за поводья принцессу, та вцепилась в седло. Бальтазар мельком увидел ее перекошенное лицо, обернулся — за ними скакали всадники в рогатых шлемах.

Повозка подпрыгнула на ухабе. Впереди — ворота постоялого двора на повороте.

— Тормози! — орала Батист.

— А как, блять?!

— Держись, — барон Рикард протянул руки, схватил тормоз. Искры посыпались из-под колес, металл взвыл.

Человек в воротах отпрыгнул, и повозка влетела во двор, грязь взметнулась фонтаном. Одна лошадь споткнулась, потащила упряжку вбок, повозка занеслась.

— Господи... — Бальтазар никогда не молился, но иначе и не скажешь.

Стена постоялого двора приближалась. Сиденье выскользнуло из-под него — и он полетел.

Глава 9

Нет свободных номеров

— Закрыть ворота! — проревел Якоб.

Он задался вопросом, сколько раз уже орал этот приказ. Осажденные замки, окруженные города, отчаянные обороны. Но сколько из них закончились хорошо?

В лидере никто не хочет видеть сомнения.

Зубы Якоба всегда были стиснуты, но сейчас он сжал их еще сильнее. Собравшись с силами, он героически перекинул правую ногу через седло, но рванулся слишком резко и нога застряла. Пришлось вытаскивать ее руками. Соскользнув на землю, как поваленное дерево, Якоб одеревенел от боли в коленях. Еще и споткнулся, едва не рухнув, когда сапог вмялся в грязь.

Боже, езда сейчас ранит почти так же, как и ходьба.

Якоб выпрямился с рычанием, заковыляв под мелким дождем. Его тело, избитое, разорванное и сшитое обратно, готово было подвести. Держало все вместе лишь упрямство — отказ пасть. И клятвы.

— Оружие к бою! — рявкнул он, пока двое стражников захлопывали скрипящие ворота. — Кто не может сражаться — внутрь! — Мальчик с щеткой замер. Якоб схватил его за воротник и толкнул к гостинице.

— Помогай раненым! — Старая привычка — брать командование.

— Привяжите лошадей! Лучники на стены! — Хорошо, что в нем всегда было то, что заставляло людей слушаться.

Лишь ведя их, он держался сам.

Повозка проделала рваную борозду в грязи, перевернулась и врезалась в фасад гостиницы. Но замки выдержали. Слава Богу и Святому Стефану. Замки были отличные. Якоб лично в этом убедился до начала похода.

Одна лошадь еще билась у обломков, копыта скребли землю. Слишком оглушенная, чтобы понять, что путь ее путь закончен. Или слишком упрямая, чтобы сдаться.

Состояния, которые Якоб знал слишком хорошо.

Когда-то, будучи оруженосцем, он приканчивал раненых лошадей. Милость Тамплиера: удар между глаз. Учишься видеть безнадежных и отсекать балласт. Как якоря с тонущего корабля. Считаешь оставшиеся силы и спасаешь, что можно.

— Где барон? — Якоб схватил Батист за вышитый лацкан. — А новичок? Клоун-колдун?

Она горько покачала головой: — Надо было слинять после Барселоны.

Якоб хмуро посмотрел на ворота, где гвардейцы втискивали мшистый брус в ржавые скобы.

На стены, обвитые плющом, и рассыпающиеся зубцы.

На покосившуюся башню, конюшни в плюще, саму гостиницу. Взвешивал слабые плюсы позиции и явные минусы.

— Нам всем стоило слинять после Барселоны. Видела, кто гнался? Твои глаза зорче.

— Видела, — ее челюсть дернулась.

— Сколько?

— Хватит. — Она потеряла шляпу, вместе с юмором. Капли дождя сверкал в ее кудрях. — Но не уверена, что это люди...

Капитан гвардейцев пытался высвободиться из своей верхней туники. Золотая нить, вышитая в форме круга Спасенных, запуталась в доспехах.

— Кто посмеет напасть на нас? — бормотал капитан, дрожащими пальцами распутывая узлы. — Кто посмеет?

Он был слишком молод для этого, с жидкими усиками, которые лишь подчеркивали его юность. Но Якоб не судил его за глупые решения — сам наделал их за жизнь.

— Скоро узнаем. — Якоб выхватил кинжал, перерезав нити одним движением. — Лучников на стены, капитан. Сейчас же.

Тот заморгал, и Якоб вцепился в его тунику, притянув к себе: — Никто не хочет видеть сомнения в лице командира. Возьми себя уже в руки.

— Да... лучники. — Капитан засуетился, указывая людям на лестницы. Загрузи людей делами и проблемами, чтобы они не заметили смерть за спиной.

Якоб медленно наклонился, набрал горсть грязи и растер ее между ладонями.

— Что вы делаете? — спросила принцесса Алексия.

Она выглядела еще менее царственно, чем обычно: мокрые волосы прилипли к щеке, одежда в грязи, а руки нервно переплетены. Но Якоб давно понял — судить по внешности нельзя. Величие проявляется в странные моменты. Его собственное величие осталось в прошлом, но, может быть, он расчистит путь другим.

— Старая привычка. — Он выпрямился.

— Научил старый друг. — Враг. Якоб вспомнил Хана ибн Хази, растирающего пустынную пыль в ладонях. Его улыбку среди хаоса.

— Теперь вы познаете землю, на которой стоите и которой будете править. — Якоб попытался повторить ту улыбку, хоть шрам под глазом и ныл. — Мужества вам, ваше высочество.

— Мужества? — она вздрогнула от рева за стенами. Звук напоминал бешеного быка.

— А лучше — ярости.

— Хороший совет, — герцог Михаил обнажил меч. По тому, как он держал клинок, легко, как плотник топор, было ясно: он не новичок.

— Защищайте свою племянницу. — Якоб хлопнул его по плечу, направляясь к воротам. Те содрогнулись от удара и брус подпрыгнул в скобах.

Как при осаде Трои во Втором Крестовом... Грохот тарана, щепки толще мачт, колдовской огонь меж бревен. Молитвы епископа Отто, ставшего святым, и боевые песни эльфов за стенами.

Как битва в Ратвинских болотах... Грязь въелась в рукоять меча, дождь хлестал в лицо, воздух леденил легкие.

Как штурм башни в Коргано... Вонь горящей соломы, вопли раненых, агония умирающих.

Но с возрастом все начинает напоминать что-то. Все повторяется.

Ворота содрогнулись снова.

— Что мне делать? — Санни встала рядом.

— Выживи. — Якоб усмехнулся. Усмехаться эльфу... Времена меняются. — Всегда все кончается дерьмово, да, Санни?

— Обычно это происходит позже. — Она натянула капюшон, вдохнула... И исчезла. Лишь дождь обтекал невидимый контур, пока и тот не растаял. Ветер кружил по двору, трепля плащи гвардейцев, раскачивая вывеску с изображением катившегося медведя на скрипящей цепи.

Якоб стянул щит со спины и скривился от боли в плече, продевая руку в ремни.

— Держать строй! — взвыл он тем ревом, что оттачивал на сотнях полей боя. — Держать строй!

Сомнения оставь до боя. Сожаления — после. А в схватке будь чист: убей врага и сам не сдохни.

Он выхватил меч. Пальцы сжали рукоять, отзываясь старой болью.

Все меняется. Но все остается.

Ворота снова затрещали. Удар потряс прогнившую древесину.

— Готовьтесь к бою! — рявкнул он.

Клятвы держали его, когда тело и дух сдавали. Даже когда мир сгорит в пепел, его слово устоит.

Ворота содрогнулись вновь.

— Алекс, ты ранена?

Она услышала слова, но мозг отказывался их понять. Алекс тупо уставилась на герцога Михаила. Или дядю, кем бы он ни был.

— Че? — Алекс дернулась, когда грязь брызнула ей в лицо.

Двор кишел хаосом. Лошадей тащили в тесную конюшню, гривы взмывали, копыта били, солдаты орали и лезли на стены.

Один гвардеец, младше ее, возился со шлемом — сломанная пряжка. Тот спадал на глаза, он толкал его вверх, и тут же шлем снова съезжал.

Дождь хлестал как из прорванной трубы. Гвардеец свалился с седла, сжимая обломок стрелы в животе.

— Плохо? — рычал он, смотря на Алекс — Плохо, да?

Алекс не была лекарем, но стрела в теле — явно не к добру. Стрелы остры, а тело — просто мясо.

«Дядя» тряс ее за плечи: — Ты ранена? — Он смотрел на ее седло, где торчала стрела. Темное дерево, невероятно длинная, с красивыми опереньями.

— О... — Если бы она сидела по-мужски, стрела пробила бы ногу.

Раненого гвардейца волокли по пути сдирая кольчугу. Под ней — пропитанная кровью стеганка. Белая кожа, скользкая от крови. Слуга герцога, Евсевий, вытирал рану тряпкой, но кровь хлестала снова. И снова. И снова...

— Ооо... — Алекс схватилась за свой живот, точно там же. Колени подкашивались, волосы лезли в глаза. Ее тошнило. Инстинкт кричал бежать, но куда?

— Сколько их?! — кто-то визжал.

— Где стрелы?!

— Господи, спаси!

— Держать строй!

Алекс дернулась, когда ворота вздрогнули и обернулась на грохот за спиной.

Гвардеец свалился со стены. Или его сбросили. Сверху на него прыгнул кто-то и вонзил копье в его грудь, пригвоздив к земле.

Это был... кто-то. Или что-то. Существо выпрямилось перед замершей Алекс, оставив копье в теле гвардейца. Вместо носа — длинная морда, покрытая рыжей шерстью. Одно ухо торчало, другое болталось с черным пучком на конце. Оно уставилось на Алекс янтарными глазами — как у лис, что рыскали по свалкам, будто спрашивая: «Че ты тут делаешь, сучка?»

— Спаситель, защити нас... — прошептал брат Диас.

Алекс застыла, пока существо выхватывало из-за пояса кривой меч, ощерив острые зубы. Свистнув, оно замахнулось.

Лязг стали — герцог Михаил оттолкнул ее, приняв удар своим клинком. Лезвие скользнуло, едва не задев плечо. Взмах запястьем — и его меч вонзился в кожаную куртку лисолюда. Тот захрипел, упав на колени, а меч звякнул о камень. Кровь хлестала сквозь мохнатые пальцы.

— В таверну! Живо! — герцог ткнул пальцем в двух гвардейцев. — Вы — с нами!

Он втолкнул Алекс в трактир. Перед ее глазами предстал низкий зал с кривыми балками, воняющий луком и безнадегой. Даже по ее меркам (а они были низкими) конченная дыра. Повозка проломила стену, обрушив часть потолка. Какой-то толстяк за стойкой дрожал под слоем штукатурки.

— Что происходит? — запищал он.

— Человек... — пробормотала Алекс, —...и лиса.

— Проклятые эксперименты Евдоксии, — герцог схватил трактирщика за запачканный фартук. — Где черный ход?

Тот ткнул дрожащим пальцем к темноте у камина, где тлели поленья. Евсевий подкрался туда с топориком.

Герцог сунул Алексе в руку кинжал с перекрестьем-змеей с рубиновыми глазами. — Возьми. И будь готова ударить.

Он повел ее через зал. Двое посетителей жались под столом. Служанка с родимым пятном прилипла к стене, сжимая кувшин.

Снаружи ревел и скрежетал металл, будто скотный двор горел. Гвардеец, что по-моложе вздрагивал от каждого удара в ворота. Горничная жалась за ним, ее чепец съехал, а слезы текли ручьем. В ее сумке лежали расчески, масла, пудры — реликвии исчезнувшего для нее мира.

Похоже, не только у Алекса планы превратились в дерьмо.

Евсевий добрался до задней двери, прижался к камину, тронул засов. Осторожно приоткрыл и полоска света упала на лысину. Слуга кивнул своему хозяину.

Герцог облизнул губы: — Не отставай. — Оглянувшись на Алекс, пока Евсевий открывал дверь. — Готовься бежать.

Огонь в камине взметнулся и дверь сорвало с петель.

Порыв ветра хлестнул Алекс волосами по лицу. Зал залило безумным светом.

Герцога отшвырнуло, а его меч звякнул в углу. Горничная вскрикнула, рассыпав флаконы.

В дымный проем скользнула женщина. Высокая, худая, в мантиях, расшитых стрелами и рунами. Глаза блестели, отражая пламя, пожиравшее комнату. Выглядела она как колдунья.

— Я не помешала? — колдунья улыбнулась, пока Алекс пятилась, запнувшись за подол платья и шлепнулась на пол.

Гвардеец шагнул вперед с криком... И вспыхнул, как факел. Его туника с кругом Спасенных запылала, а волосы скрутились в дымящиеся пряди.

В темноте полоснули огненные молнии. Служанка завизжала. Она билась на полу, а ее ноги в огне. Молодой гвардеец побежал. Колдунья махнула рукой, и он рухнул, и заерзал. Его доспехи раскалились докрасна, туника вспыхнула. Гвардеец корчился, вопя, когтями рвав кожу, пока пар клубился над ним.

Алекс поползла задом, сквозь осколки флаконов горничной. Воздух перехватило — вонь гари, горелого мяса и цветочных духов. В потной руке она сжимала кинжал, забыв, как разжать пальцы.

Колдунья метнула на нее блестящий взгляд.

— Куда собралась?

Брат Диас молился.

Не впервые. Молитвы для монаха — как камни для каменщика. В монастыре он читал псалмы на рассвете, в полдень, на закате. Вел службы, крестил, отпевал. Молился и тайно: о славе, зависти братьев, гордости матери. Теперь же, в смертельном ужасе, он понял: раньше слова были пусты. Сейчас молилось сердце.

— Боже, — он сжал дрожащие руки, — Отец, свет мира, ниспошли очищающий огнь и избавь нас от тьмы!

Ворота гостиницы содрогнулись от удара, щепка отлетела к повозке.

— Держать строй! — рявкнул Якоб из Торна.

Как быть стойким, когда нападают не люди и не звери, а нечестивое смешение? Труп лисолюда лежал в луже крови. Двуногий и с оружием, но глаза лисьи, уши мохнатые. — Святая Дочь, — брат Диас упал на колени в грязь, сжимая распятие, — благословенная жертва, защити нас!

На стене возникла фигура в шипастой броне с топором. Сначала Диас подумал: рогатый шлем. Нет. Рога росли из головы. Чудовище ревело, смахивая гвардейцев со стены в кровавом дожде.

Если человек создан по образу Божьему, что это за извращения? В монастырских книгах такие твари жили на краях карт, в тенях.

Диас вытащил серебряный флакон с кровью Святой Беатрикс. — Святая Беатрикс, даруй мне веру, прости слабость!

Крикнул гвардеец со стрелой в груди свалившись с крыши сарая. На стену вскочила лучница с заячьими ногами и тремя колчанами за спиной.

Стена гостиницы — не крепость Белой Магии. Диас молился яростнее, слезы текли по щекам. — Я недостоин, исполнен греха, но наполни меня светом...

Последний удар... И скобы ворот вырвало, брус разлетелся. Врата рухнули.

Якоб из Торна стоял в проеме, серый и непоколебимый, как дерево под ветром. Перед ним, сгибаясь под аркой, возникло чудовище.

Гигант в ржавой кольчуге, с дубиной в мохнатых лапах. Козлоногий, козлоголовый урод с рогами. Он вытянул шею, его желтые глаза были выпучены, и он издал рев, от которого задрожала даже земля.

Глава 10

Гнев

Бальтазар поднялся со стоном. Где он? Темнота, мерцание огня, едкий запах гари. Это ад?

Левая сторона тела ныла адски, а голова раскалывалась. Вспомнил суд, Папу... Искры, когда барон дергал рычаг... заклятие, рвота, повозка... засада! Все нахлынуло. Он уже начал жалеть, что это не ад, как вспышка света опалила глаза, заставив отшатнуться от жара.

Прислонившись к стойке он заметил тлеющий труп в фартуке за ней, и отпрянув чуть не наступил на принцессу Алексию. Та пятилась по полу трактира, заваленному обломками, обгоревшими телами и огнем. Ее испуганный взгляд был прикован к высокой женщине в магических одеяниях, шагавшей сквозь пламя без вреда. Бальтазар тут же смекнул: перед ним пиромант немалой силы.

Планы кардиналов Жижки и Бок вернуть Восточную Империю в лоно Церкви буквально горели. В обычных условиях Бальтазару было бы плевать, но папское заклятие не оставляло выбора.

Когда колдунья воздела руки, вырывая пламя из воздуха, он рванул в противоположную сторону — бросился между ней и принцессой. В его руке все еще был молитвенный лист, измазанный фекалиями. Огненный шар рванул к нему и Бальтазар выставил лист как щит, шипя защитное заклинание.

Пламя отрикошетило об образовавшийся стеклянный купол, подпалив стойку, табуреты и труп гвардейца в гербовой туники. Но бумага, промокшая под дождем, с рунами из говна и ногтей, начала тлеть.

— А-а! Черт! — взвизгнул он, швырнув горящий клочок, причмокивая обожженные пальцы и моргая от световых зайчиков. Принцесса отползала, туша платье, а колдунья шагнула вперед, сверкнув глазами.

— Ты колдун?

— Маг, — пробормотал он, отступая, как опозоренный слуга. — Хотя колдовство глубоко уважаю. (Втайне Бальтазар считал колдовство методологией низшего сорта, удел глупцов, но сейчас не время для честности.) — Имею честь говорить с ученицей императрицы Евдоксии?

Колдунья гордо вскинула голову: — Да.

Тщеславие — их общая слабость. Бальтазар презирал его, но не гнушался использовать.

— Слышал, она была могущественнейшей! — вспенился он.

— Величайшей в эпоху, — сузила глаза колдунья. — Видела, как она метала молнии.

— Великолепно, — прошептал Бальтазар, мысленно отметив бредовость заявления. — Мое имя... — Он совершил максимально изысканный поклон, возможный в горящем здании с обугленными трупами. — Бальтазар Шам Ивам Дракси.

Он надеялся, что ее презрение смягчится. Напрасно. Оно лишь усилилось. — Я о тебе слышала.

Он застрял между страхом и лестью. — Надеюсь, хорошее?

— Разное.

Жар от пожаров мерк перед жаром, исходившим от нее. Воздух дрожал, рукава ее обугливались, волосы парили вверх. Мощь была очевидна. Но те, кто сливается с огнем, становятся как он: безрассудны, разрушительны и лишены тонкости.

Принцесса рванула к выходу, колдунья шагнула за ней, а Бальтазар, беспомощно пожав плечами, снова встал между ними. Глаза женщины, тлеющие как угли, сверкнули в его сторону.

— Ты смеешь противостоять мне? — прошипела она.

Гордости Бальтазару было не занимать, но жизнь дороже.

— Приношу униженные извинения за любую, э-э... Недоразуменность. Я и не думал мешать вам или вашему почтенному ковену. С наслаждением наблюдал бы, как вы обращаете эту мышь в пепел молниями, но... — Он споткнулся об обугленный труп гвардейца, отступая с поднятыми руками. — Меня сковало проклятое папское заклятие!

— Это... папское заклятие? — Колдунья презрительно взглянула на ржавое пятно на его запястье. — Выглядит жалко.

— Мои мысли вслух! Но оно эффективней, чем кажется! — Бальтазар кивнул на служанку, чьи ноги стали черными головешками. — Я раскрою его секрет и сорву, но пока... тьфу... вынужден защищать эту крысу.

Колдунья воздела руки: — Тогда сгори.

— Обязательно огнем? — взвизгнул Бальтазар, отшатываясь от жара. Пальцы его дрожали, но воля уже тянулась к двум мертвым гвардейцам. — Со мной это не пройдет!

Сияние вокруг ее рук усилилось. Сквозь кожу просвечивали кости, раскаленные докрасна. — А что пройдет? — она шагнула меж дымящихся тел.

— Ну, раз спрашиваете... — Бальтазар шевелил пальцами, мысленно нанизывая заклинания. — Трупы.

Большой гвардеец поднялся с бульканьем и громким пердежом. Его обугленное лицо застыло в удивлении, но шок колдуньи был куда ценнее.

— Меня? Сжечь? — Бальтазар выплеснул месяцы унижений. — Я задушу тебя, как оплывшую свечу.

Он дирижировал обугленными телами, как оркестром. Меньший гвардеец замахнулся на колдунью, промахнулся, ударил большого гвардейца, и отломил ему горящую руку. Но работы хватало: большой гвардеец впился зубами в руку колдуньи, периодически пукая — обычная проблема свежих покойников, если не контролировать сфинктер.

Колдунью окружили: большой гвардеец придавил ее весом, служанка вцепилась в лодыжки, обгрызая кожу. Потолок горел, меньший гвардеец брел кругами в пылающей одежде. А Бальтазар, ухмыляясь, наблюдал, как его «квартет» довершал дело.

— Я — Бальтазар Шам Ивам Дракси! Запомни меня, ты, огненная бездарность! — Бальтазар вскинул кулак, и трактирщик, подняв бочку над обугленной головой, обрушил ее на колдунью. Дерево треснуло, пиво хлынуло, навсегда затопив ее пламя шипящим паром. В воздухе смешались дрожжевой аромат, запах жареного мяса и... дорогих духов?

Он опустил руки — трупы рухнули в дымящуюся кучу. Лишь меньший гвардеец, шатаясь, поплелся к выходу, указав рукой на свет, перед тем как грохнуться лицом в грязь с финальным пердежом.

Козлогигант пригнулся под аркой, возвышаясь над Якобом. Чудовищная дубина с ржавыми гвоздями взметнулась, а его пасть разинулась с ослиным ревом, леденящим кровь.

Но Якоб видал страшнее.

Он подавил желание отступить, шагнул навстречу. Дубина рухнула вниз — щит отвел удар, гвозди впились в дерево, а клинок Якоба хрясь — врезался в мохнатое бедро. Чудовище завалилось набок, захрипев от боли. Козы на двух ногах неустойчивы, особенно с перерубленным бедром.

Хрясь.

В юности он снес бы голову одним ударом. Сейчас меч лишь прорубил шею наполовину, застряв в позвоночнике. Чудовище рухнуло, а кровь хлестала из раны.

Следом налетел человек в пятнистой шкуре, с булавами. Якоб прижал щитом к стене. Булава бессильно стукнула по плечу. Меч тык — в щеку, тык — в глаз, тык — в горло. Пятнистый сложился, как пустой мешок, хвост торчал из дыры в штанах.

Рогатый в овечьей шерсти с топором ворвался следом. Топор просвистел в миллиметре, выбив камень из арки. Меч Якоба лязг — отсек два мохнатых пальца, а третий болтался на коже.

Баран взревел, рванувшись через щит Якоба. Рога врезались в лицо с хрустом. Якоб отшатнулся, рухнул на колено, задыхаясь. Зверолюд взвизгнул, занося топор уцелевшей рукой.

Глухой удар.

Якоб мельком увидел искаженное яростью лицо Батист — та воткнула кинжал в шею барана. Алая кровь хлынула на белую шерсть. Топор выпал в грязь, пока зверь шарил по поясу за мечом. Батист добила его вторым кинжалом между рогов. Труп рухнул набок — немое доказательство лучшей тактики: друг за спиной врага.

— Черт! — Якоб рычал, пока Батист поднимала его и дрогнул, когда мимо промчалась лошадь, брызнув грязью в его сторону. Половина коней, не поместившись в конюшне, сбились в паническое стадо. Они носились без всадников, топча уродливые трупы у ворот. Сквозь дождь виднелись силуэты: грубые, звериные, в шерсти, с рогами и копытами, ощетинившиеся оружием. Впереди — человек в сверкающих доспехах.

— Откуда эта падаль? — прошипела Батист.

Якоб вытер кровь с пульсирующего носа: — Из Трои, наверное.

— Нос сломан.

— Не впервые.

— Мы в дерьме.

— Не впервые.

— Надо было слинять после Барселоны!

— Нам всем стоило.

Стены рушились. Зверолюды спрыгивали во двор, тесня последних гвардейцев. Молодой капитан, прислонившись к колодцу, хрипел, пока его снова и снова протыкали копьем. Усы его не спасли. Конюшни загорелись — языки пламени лизали соломенную крышу. Оставшиеся кони бились внутри. Брат Диас стоял на коленях, сжимая священный медальон, беззвучно шепча молитвы.

— Вот так засада, — хрипел Якоб, срывая щит и щелкнул больными пальцами: — Ключ.

Батист вытаращила глаза: — Уверен?

— Ключ! — Сомнения никому не нужны. Если выбираешь путь, то живи или умри с ним.

— Господи, спаси... — Она сбросила цепь с железным ключом. Якоб вырвал его, побежал к повозке. Левое колено не гнулось, правое бедро еле двигалось, лодыжки горели — но он бежал. Мимо гвардейца со стрелой в спине, с перекошенным лицом в грязи, ползущего в никуда.

Распознай безнадежных. Спаси, что можно.

Ключ выскользнул из окровавленных пальцев, упав в грязь.

— Черт! — Якоб наклонился, цепляясь за цепь.

— Ух! — Он обмяк о повозку. Жгучая боль в боку. Взглянув вниз увидел наконечник стрелы торчащий над бедром. Якоб обернулся и увидел на стене женщину с заячьими ушами (одно свисало с серьгами). Она уже натягивала тугой степной лук.

— Ох, бля...

Вторая стрела пробила легкое. Дыхание захрипело. Боже, как больно.

Батист исчезла, как и Санни. «Не высовывайся» — ее любимый совет. Но Якоб всегда высовывался. Вся его жизнь — череда последних рубежей, безнадежных дел и горьких концов.

Но меч все еще в руке. И клятвы обязывали. Превратив боль в стимул, он собрал силы, рыча сквозь стиснутые зубы. С каждым вдохом хрипел кровью.

Человек в сверкающих доспехах шагнул сквозь разрушенные ворота. Высокий, статный, в расцвете сил. По мечу в каждой руке, четыре кинжала на поясе. Позолоченный шлем в виде львиной пасти. Он взревел, рубанув ползущего гвардейца между лопаток и добил ударом в спину, оставив клинок торчать.

— И это все? — Человек в львином шлеме окинул двор презрительным взглядом. — Старый рыцарь, юный монах и горстка папских наемников? — Капитан гвардии был уже мертв, но пришелец рубил его труп, раскрывая череп в кровавом фонтане. — Бок совсем ебнулась.

— Мне монаха убить? — прохрипел человек с бычьей мордой, слова путались в звериной пасти.

— Убивать священников — к неудаче, — брезгливо бросил предводитель.

— Бляяядь! — Быкоголовый пнул брата Диаса в спину, оставив грязный след на рясе. Тот рухнул лицом в грязь.

Ключ — единственный шанс — лежал в двух шагах. Якоб, стиснув кровавые зубы, оттолкнулся от повозки, цепляясь за меч, как за последнюю перекладину лестницы.

— Это обязательно? — Львиный шлем усмехнулся. Его щека в брызгах крови.

— Клятвы... — Якоб хрипел, шатаясь.

—...данные... — Замахнулся из последних сил.

— Ради Бога, — сказал предводитель отступив. — Это позорище! — И всадил меч Якобу в грудь.

— Уфф... — Рыцарь затрепетал. Лезвие прошло сквозь сердце. Столько ран за жизнь — и все равно не привык к боли. Предводитель выдернул меч и Якоб рухнул на колени.

В ушах зашумело, будто прибой в Парну, где они прощались в последний раз. Волны, сливающиеся с пеплом костров. Он попытался встать. Клятвы... должны держать...

Рыцарь упал лицом в грязь.

Алекс вырвалась из кошмара в трактире — в кошмар двора.

Конюшни пылали, несмотря на дождь. Лошади бились внутри. Один из гвардейцев вопил, пока женщина с беличьим хвостом рвала его кишки окровавленной мордой. Горничная лежала со стрелой в затылке. На стене сидела лучница с заячьими ушами и лапками вместо ног, болтая ими, как ребенок.

Человек в сверкающих доспехах стоял у повозки, вытирая окровавленный меч. Увидев Алекс, он замер, словно гончая, учуявшая дичь.

— Ах! Как мило, что вы присоединились. — Он шагнул к ней, а с его клинка капали темные капли. — Я — герцог Марциан. Младший сын императрицы Евдоксии.

За его спиной Якоб лежал в грязи. Алекс встретилась взглядом с монстрами вокруг, с их звериными глазами и ледяным взором Марциана. Она не могла вымолвить ни слова.

— Извините за... творения моей матери. — Герцог оттолкнул человека с кошачьими глазами и поясом кинжалов. — Воняют, так же как и выглядят, но зато преданы. А преданность бесценна в нашей семье.

— Мы? — Алекс задрожала. — Вы спутали меня... с кем-то. Я никто...

— Папа так не считает. — Марциан вытащил из-за пояса сверток. Развернул и показал папскую буллу с печатью. Алекс хоть и не умела читать, но зато знала содержание. Это было подтверждение ее «родства».

— Да. — Его взгляд скользнул по пергаменту, затем по ней. — Вы. Пропавшая принцесса Алексия Пиродженнетос. Моя кузина, рожденная в пламени. Единственная наследница Змеиного Трона Трои. — Он скривился. — Ебать меня в сраку.

Герцог Михаил был мертв. Папские гвардейцы — мертвы. Якоб из Торна если и не умер, то был на краю. Брат Диас сгорбился в грязи, шепча молитвы. Возможно, уже труп, но еще не понял этого.

— Я знаю! — Алекс поняла, что все еще сжимает кинжал со змеиной рукоятью, и швырнула его прочь. — Это же шутка! Ха-ха-ха— Она пятилась, подняв дрожащие руки. — Я сама над собой смеюсь!

Она споткнулась о труп и упала на задницу. Марциан фыркнул. Самое страшное — она продолжала смеяться. Жалкие смешки. Ее сейчас убьют, а она смеется.

— Я не принцесса! — Алекс ползла назад, голос перешел на визг. — Я ворюга! Бежала от долгов! Я дерьмо! Что мне с троном? Ха-ха-ха. — Слезы смешивались со смехом. — Я продаю поддельные реликвии! Обманываю паломников! Украла гребень! Смотри! — Она вытряхнула его из рукава в грязь. — Мне не нужен трон! Ха-ха-ха.

— Если только ты не паломник, а? — Марциан усмехнулся. Чудовища загоготали — смесь скотского рева и клекота.

— Ты предлагаешь жалкость, но не причину тебя не убить. Так что... Ты умрешь. — Спина Алексы уперлась в стену. Герцог скривил лицо — Хотя бы умри с достоинством. Ты же королевская кровь. — Он швырнул ей папскую буллу на колени.

— Пожалуйста...

— Вставай! — Он взревел, брызгая слюной.

Колени дрожали, но, цепляясь за стену, она поднялась. Чем выше –

тем тверже становился ее взгляд. Алекс подняла подбородок, встретившись взглядом с «кузеном».

— Пошел нахуй! — И плюнула ему в лицо.

— Хм. — Улыбка Марциана исчезла. — Теперь вижу сходство. — Герцог занес меч.

— Погоди! — Брат Диас встал между ними. — Момент!

Марциан схватил монаха за рясу, приставив клинок к горлу. В этот момент Алекс заметила следы в грязи. Невидимые шаги.

Санни материализовалась у повозки, подняла ключ, и открыла замком. Засовы упали. Задняя стенка повозки рухнула в лужу рядом с телом Якоба.

Внутри — тьма.

Или... движение? Глубокая тень в черноте.

— Что в повозке? — нахмурился Марциан.

Изнутри донесся рев. Глубже и страшнее боевых псов. Быкоголовый отступил, сжимая топор.

— Мне не говорили... — прошептал Диас.

С леденящим воем нечто вырвалось из тьмы. Клубок когтей, шерсти и мышц.

Чудовище впилось в быкоголового, и с легкостью разорвало его от горла до паха на половинки. Внутренности вывалились кровавой массой.

— Боже... — Алекс замерла.

Глава 11

Хорошее место

Волчица Вигга вопила от ярости и восторга, вырвавшись из проклятой повозки и вновь предавшись своему ремеслу — убийству, а заодно и хобби...

Тоже убийству.

Ей было все равно, почему у этого ублюдка была бычья голова. У всех ведь головы разные, не так ли? Она юркнула под его топор, вырвала железо из сведенных судорогой кулаков и обрушила его обухом на рог, отломив его. Затем швырнула топор в кроликоголовую девчонку на стене, расколов ей череп надвое. Потом впилась кулаками в бычье брюхо разрывая его и вырывая кишки — рыча и разбрызгивая слюну, всхлипывая в поисках хорошего мяса, сочных кусочков, лакомых кусков.

Головы у людей могут разниться, но нутро у всех похожее.

Ее челюсти со щелчком сомкнулись на женщине со свиной мордой, захватив голову и руку разом. Сжимала, сжимала, сжимала, пока кость не хрустнула, и рука, обмякла, словно мешок с кашей. Свинья завизжала, отбиваясь щитом в свободной руке. Поросенок лупила ободом по морде Волчицы, пока та рычала в ярости, потому что обломки руки все еще торчали меж ее зубов. Вигга извивалась, выбирая лучший захват: кусала, выкручивала, кусала, рвала, кусала.

Визги перешли в вопли, потом — хруст — череп лопнул как грецкий орех, и Волчица Вигга высосала весь свинной мозг. Фу, какая мерзкая соленая жвачка! Она подавилась, закашлялась и затем выплюнула серую массу, после чего впилась когтями задних лап в эту противную свиноматку, и рвала ее так яростно, что оторвала и вторую руку, а потом швырнула остатки в быкоублюдка, который, с вываливающимися кишками, поднимался с воем. Оба шмякнулись во двор, перемешавшись в отвратительную фаршеобразную массу.

— Где... хорошее мясо? — заорала она, но ее зубы и язык не годились для человечьих слов, а дождь щекотал нос, превращая речь в вой и рычание. Но сученыши все поняли. Они-то думали, они — звери, они страшные, но теперь узрели истинного монстра. Они метались, их глаза бешено вращались, они падали, они ползли прочь, они скулили от ужаса. Волчица Вигга сквозь пелену ярости вспомнила: все, что ходит, ползает или летает, всегда боялось ее.

Так и должно было быть.

Она вцепилась в лошадиный круп — не разобрав, человекоконь это или просто коньконь, зная лишь, что это мясо и повалила его на землю. Задние когти начали рвать и вспарывать тушу, вышвыривая внутренности через весь двор, так что стена заблестела кровавыми лоскутами. Волчица затолкала в пасть полную гортань внутренностей, давясь и хрипя, но это не было хорошим мясом.

Страшный голод горел, как раскаленный уголь в глотке, как пылающее клеймо в жопе, огромная пустота внутри душила и подстегивала, заставляя ее метаться, извиваться и орать, будто она готова была разорвать собственный хвост.

А хвост у нее вообще был?

Она вертелась волчком, пытаясь увидеть, но задние лапы вечно ускользали, падлы, и в итоге она шмякнулась кувырком через голову, заляпав весь двор грязью и кровью.

Увидев в этот момент очередной ходячий кусок мяса, Вигга поймала его и швырнула об стену. Голова разлетелась вдребезги, но волчице этого показалось мало. Она швырнула снова, так что стена треснула. Швырнула в третий раз — он болтался, как тряпка, а обломки камней рухнули на него, превратив в месиво, где торчали лишь пальцы.

Она рвала, кромсала, давила их, будто в каждом таилась особенная тайна. Но внутри находила лишь зловонное месиво и разочарование, сколько бы она ни старалась в поисках сокровищ.

Вигга засунула нос в овцу, сама вся в шерсти, но волокна все равно забились в ноздри — пришлось дергаться, скулить, чихать, разбрызгивая сопли. Она завыла на небо. Волчица была готова сорвать солнце и сожрать, дотянись когти. И еще она ненавидела эти мясные мешки, ненавидела деревья, стены, небо, дождь и себя больше всего — грязное голодное чудище, у которого, наверное, даже хвоста нет. Хотела вывернула бы себя наизнанку и сожрала, до того бесконечен был ее чудовищный голод...

Но... кто это?

Мужчина в сверкающих-пресверкающих доспехах, с сияющим-пресияющим мечом и крупицей упрямой решимости сквозь ужас на лице. Какое красивое лицо. Ооо, храбрец-храбрец. Вы только посмотрите на него. Волчица Вигга жаждала впиться в него, и проверить, не спрятано ли внутри хорошее мясо.

Она кралась к нему, соблазнительно извиваясь на цыпочках, как сука перед кобылем во время течки, и с разинутой пастью, задевающей грязь. Дождь холодными иголками колол болтающийся язык, оставляя зигзаги кровавой слюны.

— Умри, исчадие! — взвизгнул он.

— Сдохни сам, сучий ублюдок, — парировала она, но острота пропала, ибо вылилась в хлюпающий вой. Вместо этого она выбила меч из его руки, сломав кости прямо в железных латах. Клинок, звеня, улетел в повозку, а она обхватила его шею и вцепилась в голову.

Этот блестящий шлем чертовски раздражал — не ломался сразу. Ее зубы скрежетали по металлу, задевая, возможно, и лицо. Возможно, даже, оторвался нос.

Прежде чем она успела как следует сомкнуть челюсти, что-то ударило ее в спину, опрокинув кувырком. Она метнулась к источнику боли. Это был мужчина с кошачьими щелевидными глазами ударил ее алебардой. Из-за этого бок теперь ныл и горел, и хоть она ненавидела все, котов ненавидела особенно. Кем он себя возомнил?

Он замер в кошачьем шоке, когда она прыгнула на него и вырвала кусок из его грудной клетки, а затем швырнула вверх ногами в горящие конюшни. Крыша рухнула, горящая солома накрыла еще дергающийся труп, а лошадь, вырвавшись, понеслась по двору с горящим хвостом. Она ненавидела котов.

Блестящий поднялся вновь, что заслуживало уважения, учитывая, что он рыдал, с безжизненно болтающейся рукой. Урок: однажды ты король двора, а на следующий день — твое лицо превращается в кровавые лоскуты, а из дыры вместо носа пузырится кровь. Вигга набросилась, на этот раз захватив челюстями не только передними, но и коренными зубами, и трясла его, как тряпку, доспехи гремели, будто телега торговца кастрюлями, падающая с обрыва. Кажется, она такое уже видела.

Он булькал, визжал, царапал ее морду, пытался разжать челюсти ногтями, но шансов у него было меньше, чем остановить прилив пальцами. Она грызла, рвала, сталь наконец поддалась. Разом. И она раздавила его череп с громким хрустом. Сок брызнул, она запустила язык внутрь, втягивая кусочки вкусного мягкого мяса, а затем швырнула обрывки его тела через стену.

Ужасный голод утихал, прекрасная нужда убийств иссыхала. Она выплюнула клочья шлема и начала рыча бродить кругами. Может, ей еще нужно хорошее мясо, а может — прилечь? В повозку, где темно и пахло собой. Там уютно.

Прилечь и вздремнуть.

Но что за назойливый звук? Волчица обернулась. Ее слюна капала с клыков. Она увидела девчонку с дрожаще-безучастным лицом — таким, какое бывает, когда слезы уже кончились, и трясущегося священника на коленях перед ней. Вигга чуяла запах мочи, говна и духов, не понимая, кто из них обосрался, а кто надушился. Или оба. Или, может, духи пахли мочой и говном. Загадка. Священник бормотал молитвы, как всегда: «О Боже, о Спаситель, о Святая Беатрикс», будто Богу есть дело до этого мяса, будто Богу есть дело до чего-то, кроме себя.

Она оскалилась и издала скрежещущий рык — Волчица Вигга и Бог терпеть не могли друг друга, и это ее...

...

...

Раздражало.

Брат Диас стоял на коленях, все еще прикрывая дрожащую принцессу Алексию телом. Хотя, возможно, это было случайностью. Он не мог пошевелиться, даже если бы захотел. Парализованный ужасом, пока чудовище подбиралось ближе, расплываясь сквозь слезы в его глазах, ее рык заставлял дрожать весь двор.

Оно казалось огромным волком, псом размером с лошадь, но лохмотья человеческой одежды волочились за ним, пока оно кралось низко к земле. Передние лапы напоминали руки у которых мускулы вздувались под жесткой шерстью. Из почти человеческих пальцев торчали изогнутые когти, цепляясь за грязь.

Сквозь черную гриву, слипшуюся от крови, кусков мяса и мозгов мелькнула волчья морда. Проблеск глаз. Дьявольских глаз, пылающих ненавистью. Огромная пасть, черные губы, поджатые в безумной усмешке. Зубы — будто ножи мясника, дымящиеся от крови.

— Отче, защити нас... — прошептал он. Колено дергалось. Он слышал, как оно трепещет под рясой.

— Хоть и стоим у врат ада... — Чудовище рявкнуло, брызнув туманом крови ему в лицо. Он зажмурился, отворачиваясь.

— Хоть дыхание смерти... над нами... — Горячее дыхание коснулось щеки, молитвы превратились в бессмысленный стон. Смерть пришла, ужасная смерть. Он схватил руку Алексы, почувствовав, как та сжимает его в ответ с отчаянной силой...

— Вигга! — прогремел голос.

Брат Диас приоткрыл один глаз.

Якоб из Торна был, как бы выразилась Батист, пиздец как мертв. На его гамбезоне все еще зияла кровавая дыра в сердце от смертельного удара Марциана, не говоря уже о двух стрелах, торчащих из тела. И все же он стоял, невозмутимо выпрямившись, с видом разъяренного учителя, отчитывающего строптивого ученика.

— Вигга! — рявкнул он, шагнув к чудовищу. — Это поведение неприемлемо!

Чудовище попятилось. От Якоба и, слава Спасителю, от брата Диаса. Теперь оно больше походило на человека, присевшего на задние лапы, а не ползущего на четвереньках. Сквозь спутанные волосы виднелось меньше морды и больше лица. Воцарилась странная тишина, прерываемая лишь предсмертным хрипом одним из растерзаных зверолюдей.

Потом существо наклонилось вперед, раскрыв пасть — брат Диас отпрянул, хотя теперь в ней было меньше звериных клыков и больше человеческих зубов, и прохрипело сдавленно:

— Я хочу пить!

Тишина. Лишь шепот дождя из прорванного желоба да хлюпающие всхлипы быкоголового мужчины, ползущего к воротам и оставляющего за собой блестящий след кишок.

Женщина сидела на корточках, тяжело дыша, окровавленные руки безвольно болтались. Теперь невозможно было отрицать, что это женщина — невероятно высокая, мускулистая и совершенно голая. Ее кожа, а не шерсть, была измазана грязью и кровью.

— Хочу пить... — Ее нижняя губа дрожала. — Хочу пить... и в носу кровь. — Она плюхнулась на землю и зарыдала. — Хочу пить! И руку поранила!

Она откинула пряди черных волос, слипшихся от крови, обнажив угловатое лицо с широким лбом, массивной челюстью и татуировками на разных языках. На щеке жирное «БЕРЕГИСЬ», на предплечьях крупное «ОСТОРОЖНО», между буквами мелкие надписи, выколотые красками.

— Ты засунул меня в повозку, — сказала девушка вытерев слезы тыльной стороной разукрашенного запястья. — Ненавижу повозку!

— Прости, — Якоб упер кулаки в бока, оглядывая разгромленный двор. Стрелы все еще торчали из его тела. — Но, полагаю... причины очевидны.

— Я съела что-то плохое. — Женщина дернулась. Она оперлась на руки и вырвала поток крови и полупережеванных потрохов к ногам Якоба.

Алекс высвободила руку из липкой хватки брата Диаса, дрожащим пальцем указывая: — В нем... стрелы...

— Да, — безнадежно пробормотал брат Диас.

Женщина, еще минуту назад бывшая исполинским волком, покачнулась на коленях. — Это плохое мясо, — простонала она, вытирая рот. — Где я его взяла?

Якоб из Торна окинул взглядом растерзанные тела. — Ну... Тут и там.

Ее снова вырвало — черные комки шлепнулись в кровавую лужу. Вигга провела языком по зубам, выплюнув клочья перекрученного металла.

— Благословенная Святая Беатрикс... — Брат Диас отвел взгляд. — Что она такое?

— Очевидно же, что оборотень. — Из таверны вышел пожилой господин, спокойный, будто после сытного ужина, с тростью в руке, но не опираясь на нее. — И не из тех паршивых немецких подвидков, заметьте, что пляшут под луной и дрочат на нее. — Он держался прямо, бодро, с хитрой искоркой в глазу.

— Настоящий норвежский оборотень, кровь-да-молнии! Вижу, она снова устроила бардак. — сказал пожав плечами старик. — Вигга такая какая есть. Но иногда... бардак — именно то, что нужно.

Лишь по одежде и чему-то в глазах брат Диас наконец узнал его. — Барон Рикард?

Вампир, кажется, слегка позабавился. — В самую точку.

— У вас тут... — Алекс ткнула пальцем в уголок своего рта. — Прямо здесь.

— Ах. — Он достал платок, лизнул уголок и стер кровавое пятно. — Как неловко с моей стороны.

— Вы выглядите на двадцать лет моложе, — широко раскрыв глаза, сказала Алекс.

— Как мило с вашей стороны. Возможно, вы не столь бездарная курица, как я сперва решил. Из вас еще может выйти принцесса. — Барон подмигнул брату Диасу почти заговорщически. — Понимаю, это сложно принять, брат, но поверьте: поразительно, к чему можно привыкнуть.

— Для Часовни Святой Целесообразности... — эльф возник из ниоткуда, прислонившись к стене таверны со скрещенными руками, — ничего удивительного.

Брат Диас окинул взглядом горящие постройки, блюющего оборотня, рыцаря со стрелами и дырой на месте сердца, мертвых гвардейцев и полукозлов-полусобак и прочих полулюдей запутавшихся в сломанных воротах и валяющихся по всему двору. — Значит... — прохрипел он, — это обычный день?

— Ну. — Барон Рикард приподнял седую бровь. — Не сказать, чтобы нетипичный.

Глава 12

Императрица или смерть

Алекс сидела на сырой скамье. Императрица двора, усеянного грязными трупами.

Пожары почти потухли, дождь стих. Она ерзала под колючей рубахой снятой с чужого плеча. Алекс поменялась одеждой с девушкой, что набирала воду у колодца. Та смотрелась в ее слегка обгоревшем, но роскошном платье куда лучше, чем Алекс когда-либо. Правда, фасон портило то, что тело девушки лежало лицом вниз, а голова была вывернута назад, уставившись в небо с немым вопросом.

Идея Якоба. Чтобы новые убийцы решили, что она мертва. Вот ее высшая цель сейчас — чтобы все так думали. У нее никогда не было манер принцессы. Теперь не осталось даже платья.

Остались только враги.

Батист разрезал тунику старого рыцаря, и тот сидел сгорбившись, жилистый и перекошенный, с палкой в зубах, гримасничая, пока она вытаскивала из него стрелы. Якоб был больше шрам, чем человек: звездчатые раны, перекрещенные рубцы, пятна ожогов. Алекс сомневалась, что это его первое протыкание насквозь, не говоря уж о стрелах. Один шрам вокруг всей руки не давал. Казалось, как-будто руку отрубили, а потом пришили на место.

— Значит... вы один из них? — Брат Диас, все еще в грязи, сжимал священный символ до побеления костяшек. Будто висел над пропастью. — Из моей... паствы?

Якоб из Торна вытащил палку изо рта. — Меня прокляла ведьма, и... Черт возьми! — Батист дернула стрелу.

— Прости, — и бросила ее в сторону.

— Прокляла ведьма, из-за этого я не могу умереть. Бог знает сколько раз я пытался... ай! — Он снова зажал палку, когда Батист начала надрезать кожу вокруг второй стрелы.

Кровь почти не текла. Будто резали восковую куклу. В любой другой день история о проклятии вызвала бы у Алекс кучу вопросов. Сейчас она просто сидела, уставясь в пустоту. Что-то вложили ей в руку.

— Держи. — Это была Санни. Возвращала кинжал с резными змеями, который Алекс выбросила. — Может, еще пригодится.

Он казался чужим в ладони. Как и все вокруг. Словно сон. Или, может, она спала до сих пор, а сейчас — пробуждение. Она вытерла слезы рукавом. Алекс не чувствовала, что плачет, но вода лилась из глаз, носа, рта. Течь со всех сторон, как с дырявой крыши.

— Тебе больно?

Алекс покачала головой. Ссадины, синяки, царапины на руках от ползания по битым бутылкам мертвой служанки. Ничто по сравнению с самой служанкой и что она испытала. Ничто по сравнению с выжившими. Алекс вытерла глаза. Она всегда считала себя крепкой. — Не могу перестать плакать.

— Привыкнешь, — сказала Санни.

Взгляд Алекс скользнул по разорванным останкам людей, зверей и чего-то промежуточного. Парочка предприимчивых ворон уже начала пир. — Не уверена, что это утешение, — прошептала она.

Из стражников выжил лишь один, скорее спрятавшись. Теперь он сидел, прижавшись к конюху, и они оба уставились на женщину... или волчицу устроившую бойню. Вигга, так ее звали, стояла у колодца, голая, но с гордо откинутыми плечами и широко расставленными ногами, будто ей было плевать, напевая без мотива, смывая кровь с черных спутанных волос. Розовая вода стекала по мускулистой спине, покрытой татуировками волков, драконов, деревьев, рун и предупреждений. На одной ягодице красовалось надпись «ОПАСНО».

Брат Диас прикрыл глаза ладонью. — Ради Святой Агнессы, она не может одеться?

Вигга оскалилась, сверкнув четырьмя собачьими клыками. — Если твой Бог создал все сущее, разве не он сделал... — она повернулась, демонстрируя грудь, столь же мускулистую и покрытую татуировками, как спина. —...вот это?

— У тебя совсем нет стыда?! — Монах закрыл лицо полностью, хотя Алекс заподозрила, что он подсматривает сквозь пальцы.

— Чего боишься? Как бы не забыл обет... — Вигга сморщила лоб, царапая татуированный живот с полосой черных волос. — Как он там называется?

— Целомудрия, — пробормотала Санни, роясь в седельных сумках мертвой лошади.

— Боже, нет! — взвизгнул брат Диас, отвернувшись. — Просто... умоляю, прикройся, прежде чем мне придется призвать сдерживающие чары Ее Святейшества!

— Ладно, ладно, не гунди, — Вигга вылила остатки ведра на голову, фыркнула брызгами, отряхнулась как пес и зашагала к трупам, обнюхивая их.

— Она... безопасна? — прошептал монах, краем глаза наблюдая в ужасе.

Барон Рикард фыркнул.

— Абсолютно нет. Разве не видишь все предупреждения?

— У меня выживший! — Бальтазар выволок из разрушенной таверны герцога Михаила. Оба были в саже и крови.

Алекс схватила «дядю» за руку, и из носа снова потекло. Раньше она видела в нем лишь жертву аферы. Теперь радовалась, что он дышит. Он спас ее. Дважды. Он на ее стороне — а таких людей у нее почти нет.

— Алекс, — хрипло опустился на скамью Михаил. — Слава Богу!

— Я бежала, — пробормотала она бессмысленно. — Вернее, ползла...

— Ты жива. Это главное.

— Спасаешь раненых? — Батист подняла бровь, глядя на Бальтазара. — Не думала, что ты из таких.

— Вне моей обычной практики. — Маг мрачно уставился на коричневое пятно на запястье. — Но Ее Святейшество велела играть в милых.

— Вы обучены врачеванию? — с сомнением спросил брат Диас, когда Батист достала крошечный нож.

— Помогала цирюльнику в наемной компании. — Она разрезала штанину герцога. — Отсюда и навык бритья.

— И этого... достаточно?

— Мы и хирургией занимались, но наемники предпочитают бороды битвам. Но мне все равно, если считаешь себя опытнее меня, то вперед.

Она раздвинула ткань. Голень была черно-фиолетовой, согнутой в колене и вывернутой в щиколотке.

— Я ограничусь молитвами, — бледнея, отвернулся монах.

— Кажется, сломана, — хрипло сказала Алекс.

— Не нужно цирюльника, чтобы понять это, — заметил барон.

Бальтазар хвастался: — На принцессу напала пиромантка из ковена Евдоксии, но, к счастью, Бальтазар Шам Ивам Дракси оказался под... рукой... здесь... там же голая татуированная женщина.

— Оборотень, — пояснил барон.

— Фу. Настоящий норвежский?

— Основную часть резни — ее рук дело.

— Ургх! — Бальтазар пнул сапогом труп с лисьими глазами. — Что за гибридные уродцы?

— Эксперименты Евдоксии, — сквозь зубы процедил герцог, пока Батист щупала голень. — Искала местоположение души.

— Загадка, мучающая философов века... — Маг присел, разглядывая тварь. — Смешала человека и зверя. Гениально... — Он оттянул веко, изучая выпуклый глаз трупа. — Видел саркомагию, но с такой точностью — никогда...

— Евдоксию обвиняли во всем, — проворчал герцог, — но никогда в неточности... — Он застонал, когда Батист выпрямила его ногу. Алекс сжала его руку. Воровать было нечего, врать некому — ее навыки оказались бесполезны В данной ситуации.

— Нам нужно двигаться. — Якоб встал, кряхтя, натягивая окровавленную тунику.

Брат Диас закивал с рвением. — Не могу не согласиться. Немедленно возвращаемся в Святой Город и...

— Нет! — перебил герцог Михаил, задыхаясь. — Они знали, где мы. Кто-то в Небесном Дворце мог предать.

— Тогда хотя бы вызовем помощь...

— Мы не знаем, кому доверять. — Якоб поднял окровавленную папскую буллу. — Никто не должен был знать, что принцесса жива, пока она не достигнет Трои. — Он смял пергамент в кулаке.

— Каждый раз, — барон Рикард вздохнул, потягиваясь. — Каждый раз одно и тоже.

— Братья Марциана тоже могут знать об Алексе, — герцог говорил сквозь стиснутые зубы. — Теперь безопасно ей только в одном месте. — он взглянул на Алекс. Тишину прервал лишь кап-кап-кап с прорванного желоба.

— На Змеином Троне? — ее голосок дрогнул.

Брат Диас фыркнул в отчаянии. — Но мы не можем доставить принцессу в Трою!

— Должны. — Герцог махнул на выживших стражника и конюха. — Они помогут мне вернуться в Святой Город. Остальные идут дальше. О, Боже! — Он застонал, когда Батист вправила стопу.

— Мы семеро? — Брат Диас тыкал пальцем в свою «паству». — Вампир, эльф, оборотень... Она может наконец одеться уже?

Вигга стаскивала одежду с мертвого стражника, но отвлеклась, ловя языком капли дождя.

— Рыцарь, который не умирает, колдун...

— Я маг...

—...монах, который никогда не хотел быть чертовым монахом, и... — он беспомощно махнул на Батист, — бывшая помощница цирюльника наемников!

— И не только, — буркнула она, фиксируя сломанную ногу герцога обломками копий и ремнями.

Барон Рикард нахмурился. — Ты никогда не хотел быть монахом?

— Вы все спятили? — взвыл брат Диас.

— Да никто из нас не планировал участвовать в ебаной резне! — Алекс вскочила со скамьи, сжав кулаки. — Но вот мы здесь! Они хотят увидеть меня мертвой? Ну и хуй с ними! Я иду в Трою!

Брат Диас побледнел. — Но, ваше высочество

— Решено, блять! — отрезала она.

Санни пожала плечами. — Ну вот и все. — И начала собирать уцелевших лошадей. Как назло, солнце выбралось из туч, озарив кровавый двор теплом.

Барон Рикард повернул к свету лицо. Куда менее морщинистое, чем час назад. — Прекрасная погода для путешествия. — сказал, улыбаясь вампир, сидя на трупе одного из гвардейцев.

— Принцесса матерится как сапожник, — сказала Вигга. — Мне нравится. — Она наконец натянула штаны, мускулы играли на татуированных руках, пока она застегивала тесный кожаный жилет. — Смотри, монах! Теперь я скромна, как монашка.

Брат Диас зажмурился. — О, сладкая Святая Беатрикс...

Алекс сглотнула. Вспышка ярости... или храбрости?.. Угасла, оставив лишь опасности, врагов, мили пути и растущее подозрение, что она совершила самый большой проеб в своей жизни. А проебов у нее и так хватало.

Как всегда. Она была хитрой одиночкой, эгоисткой, мошенницей — до тех пор, пока кто-то не делал для нее малейшего жеста заботы. Тогда ей приходилось становиться героем, всем помогать, и в итоге, обсираться.

Колени подкашивались, когда она опустилась рядом с дядей. — Возвращайся. Выздоравливай. — Она выдавила улыбку, стараясь звучать уверенно. — Увидимся в Трое.

— Там тебя ждет леди Севера. Я доверю ей свою жизнь. — Герцог коснулся ее щеки. Боже, как ей хотелось прижаться к его ладони. — Я знал, что в тебе это есть.

Он не уточнил, что именно. Говно? Ложь? Страхи? Но ей, идиотке, пришлось сыграть героя. Теперь выбор сузился до двух вариантов.

Императрица или смерть.

Она уже сожалела. Как всегда.

Но пути назад не было.

Часть 2

Лучшие Монстры

Глава 13

Наименее худший выбор

Дождь лил как из ведра.

Он лил уже несколько часов, превращая тропу, которую они выбрали, чтобы избежать главных дорог, в извилистое болото. Вода стекала с листвы, густо поросшей по обочинам, и постепенно пропитывала до нитки несчастную паству Часовни Святой Целесообразности. Она просочилась под капюшон брата Диаса, затекла за воротник и скапливалась вокруг яиц в греховном союзе с бесконечным трением мокрого седла, стирая кожу до крови. Он не припоминал, чтобы стирание плоти упоминалось среди мук, ниспосланных мученикам. Черт возьми, должно было.

— Под дождем я не в своей тарелке, — проворчал он, уставившись на железно-серое небо.

— Недавно светило солнце, — отозвалась принцесса Алексия, ехавшая рядом с вечной каплей на кончике носа и королевским достоинством, котое обладает туша утонувшей кошки. — Ты и тогда ворчал.

— Мне просто не нравится быть на открытом воздухе, — буркнул монах.

— Не думаю, что кому-то это нравится. — буркнула она в ответ.

— Мне нравится! — крикнула Волчица Вигга спереди, высоко подняв татуированную руку. Чем сильнее лило, тем больше одежды она снимала, пока не осталась босиком в кожаном жилете и капюшоне, который даже не потрудилась надеть. То, как несчастная одежда облегала ее мускулистую спину, отвлекало невероятно, а ее благодушие перед лицом всех тягот — бесило. Особенно учитывая, что главная опасность вокруг, на взгляд брата Диаса, была она сама. Он жил в постоянном ужасе, что Вигга может превратиться обратно в зубастый кошмар и разорвать его. Или, что еще хуже, пропустить превращение и разорвать в человеческом облике. Этот монстр выглядел вполне способным на это.

Монах предпринял еще одну тщетную попытку устроить свои натертые яйца поудобнее и потерпел неудачу.

— Да сколько еще ехать до Анконы, черт побери?

Брат Диас, конечно, был главным, назначенный самой Папой. Но фактически впереди ехал Якоб из Торна, сидевший прямо, словно человек, запертый в смертельной схватке с погодой. В схватке, где не могло быть ни отступления, ни капитуляции, ни победы.

— Мы не едем в Анкону, — процедил он.

— Что? — брат Диас ощутил ледяную хватку тревоги. Уже в пятидесятый раз с момента их отъезда из трактира. Он осадил несчастную лошадь, что было не сложной задачей, учитывая, что они ползли черепашьим шагом. — Анкона была четко указана в плане кардинала Жижки...

Старый рыцарь предпочел развернуть коня, а не голову.

— Планы должны прогибаться под обстоятельствами, — прорычал он.

— Наши планы, обычно, становятся подозрительно гибкими уже через пару миль от Святого Города. — Батист наклонилась с седла и приподняла шляпу пальцем, давая струе воды стечь с полей. — После чего мы импровизируем.

— Марциан знал, где нас найти. — Якоб скривился, массируя место, где не так давно торчала стрела. — Вряд ли он единственный, кто знаком с нашим маршрутом. Нужен другой порт.

Брат Диас еще глубже осел в мокрое седло.

— Если не Анкона, то куда?

— Королевство Неаполь отпадает, очевидно.

— Очевидно.

— Генуя или любой из западных портов...

— У Генуи свои прелести весной, — задумчиво заметил барон Рикард.

—...означало бы проплыть мимо Сицилии. Там кишат пираты.

— Фу, пираты. — Батист содрогнулась.

Брат Диас не питал теплых чувств к пиратам, но вряд ли они могли быть хуже его нынешней компании.

— Ты не провела время в этой амплуа? — спросил он с тяжелой иронией.

Ирония прошла мимо.

— Три рейса... Наверное? — ответила Батист. — Все началось с неудачного броска костей. Признаю, сначала были романтические дни, но они быстро развеялись... — Она многозначительно пожала плечами. — Пираты — гребаные ублюдки, и внутри их кухни, ты начинаешь понимать это лучше.

Принцесса Алексия подняла покрытые каплями брови. — Неужели?

— Они просто очень, очень мерзкие воры на море. Они не смешные, не обаятельные, еда отвратительная. Если кто-то предложит тебе стать пиратом — скажи, что занята. Вот мой совет.

— Наверное, я и правда буду занята, — ответила Алексия. — Буду Императрицей Востока. Или, скорее всего, мертвой. Вот два варианта, которые у меня есть в долгосрочной перспективе.

— Конечно, сейчас ты так говоришь, но по моему опыту — а он...

— Огромный? — вставил брат Диас.

—...жизнь делает странные повороты. Очень странные повороты. Ну вот... — Батист махнула рукой в сторону их текущей компании, застрявшей верхом на промокшей поляне. — Оглянись вокруг...

— Почему мы остановились?

Брат Диас вздрогнул от ужаса, обнаружив Санни у своего локтя с неестественно огромными глазами, устремленными на него. Черная Магия, позволявшая ей оставаться незамеченной, видимо, распространялась и на ее лошадь. Он с подозрением посмотрел на тварь.

— Обсуждаем маршрут, — пробормотал он.

— Тирренское побережье рискованно, — продолжил Якоб с видом человека, вынужденного повторяться. — Значит, остается Адриатика. Королевство Неаполь отпадает, очевидно...

— Очевидно.

—...а доки в Папской области под наблюдением, пассажиров документируют...

— Церковь обожает бюрократию, — заметил Бальтазар, съежившись в седле под промокшим брезентом. — Даже больше, чем Бога.

— По моему опыту, Церковь не слишком обожает Бога, — сказал барон Рикард. — Они воспринимают Его как юристы закон. Нечто, что нужно обходить.

— Ты же вампир! — рявкнул брат Диас. — Конечно, ты ненавидишь Церковь.

— Напротив, я восхищаюсь принципами вашей религии. Просто жаль, что Спасенные так мало напоминают Спасителя».

— Неужели мы должны терпеть богословские рассуждения от вампира?

— Или юридические, — добавила Батист. — Я два месяца вела дело перед судьями в Наварре, так что чувствую себя полу-юристом.

— Как и всем остальным, — усмехнулся барон.

— Сколько же ног может быть у одной женщины? — спросила Волчица Вигга и засмеялась. Одна.

— Доки в Папской области под наблюдением, — повторил Якоб еще усталее.

— Значит, Равенна, Римини и Пескара отпадают, — перечислила Батист на пальцах.

— Пескара ужасна в любом случае, — вставил барон Рикард. — Даже мертвым там быть не захотелось бы.

— Ты и так мертв, — сказала Вигга.

— Но меня там не поймают.

— Нужен оживленный порт, — проворчал Якоб. — Где мы сольемся с толпой.

— Это моя специализация, — промолвила Санни почти мечтательно.

— И моя. — Вигга откинула массу волос и натянула капюшон. Ее мускулистые плечи, покрытые рунами и предупреждениями, все равно выделялись, как и клыки в ее улыбке.

— Ты выглядишь как оборотень в капюшоне, — сказала Санни.

— Итак... — Якоб произнес это слово с окончательностью топора на плахе. — Мы едем в Венецию.

— Венецию? — Брат Диас еще больше встревожился. — И это твой план?

Якоб проигнорировал его. — Кто-нибудь знает людей в Венеции?

— Я знаю людей везде, — сказала Батист. — Но не обещаю, что я им нравлюсь...

— А ты вообще кому-нибудь нравишься? — спросил Бальтазар.

— В лучшем случае относятся терпимо. Но я все равно самая популярная среди вас.

Барон окинул компанию презрительным взглядом. — Определенно низкая планка...

— Меня редко вспоминают с любовью, — оскалилась Вигга. — Но точно не забывают.

— Говорите за себя, — сказал Бальтазар. — Я вхожу в тройку... возможно, двойку лучших некромантов Европы. Успех рождает зависть, конечно, а зависть — обиду, но люди вынуждены хотя бы уважать меня.

— Назови хоть одного, кто тебя уважает, — потребовала принцесса Алексия.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя.

— Венеция, — развернул коня Якоб. — Там найдем корабль, который возьмет нас на борт.

— Но Светлейшая Республика на ножах с Папством! — выпалил брат Диас. — Дожерессу отлучили от церкви! Дважды!

— Некоторые достойные люди подвергались отлучению, — заметил Бальтазар.

— Но все знают, что она отравила мужа!

— Некоторые достойные люди травили мужей, — пробормотала Батист.

— И Венеция это клоака порока!

Волчица Вигга снова сдвинула капюшон, заинтересованно приподняв бровь. — Серьезно?

— Мы едем туда не молиться, — сказал Якоб.

— А если бы и ехали, — добавил барон Рикард, — то важна сама молитва, а не место. Ибо, воистину, для Спасителя даже убогий хлев — собор.

— Венеция — гнездо бандитов! Они не лучше сицилийцев!

— Они хуже, — сказала Санни. — Лучше организованы.

Якоб закрыл глаза, потирая переносицу со шрамом.

— Именно поэтому последнее место, где станут искать принцессу под покровительством Папы... Венеция. — Он оскалился и повернул коня.

Брату Диасу вспомнился смог горящей соломы. Удар копыта человекобыка в спину. Убийственное презрение на лице Марциана. Хруст костей в пасти волка-монстра, который теперь ехал рядом, отпуская ужасные шутки о дожде. Он не хотел повторять ничего подобного, а комок паники в горле вот-вот вырвется то ли рвотой, то ли воплем.

— Мы не едем в Венецию! — взвизгнул он. — Я викарий Часовни Святой Целесообразности, и если вы помните условия договора...

— Есть паломнический лагерь, — перебила принцесса Алексия, словно не слыша его. — Под Сполето. Сотни человек проходят там ежедневно.

— Что ты там делала? — спросил Бальтазар. — Забота о бессмертной душе?

— Держу пари, — весело сказала Батист, — она обманывала Спасенных.

— Они собираются и плывут в Святую Землю через Венецию. — Наследница Троянского трона не подтвердила, но и не опровергла обвинение. — Возьмем капюшоны. Присоединимся.

— Но это займет недели! — завопил брат Диас.

— Лучше доставить ее в Трою поздно, но живой, чем быстро и по кускам, — бросил Якоб.

— Не поспоришь, — пробормотала Алексия.

— Ваше Высочество... — Голос брата Диас дрожал между нотацией и мольбой. — Ее Святейшество выбрала меня неспроста...

— Кардинал Жижка выбрала тебя, — Алексия метнула уничтожающий взгляд. — Зная, что ты послушаешься. Венеция — наименее худший выбор.

Щелкнув языком, она двинулась вперед.

— Иногда, — проворчал Якоб, следуя за ней, — наименее худшее — все, на что можно надеяться.

— В Святую Землю! — пропела Санни, присоединяясь к ним.

Брат Диас уныло смотрел вслед. Полдюжины монстров, но именно принцесса добила его.

— Похоже, наша подопечная весьма своевольна.

— Это обязательное качество для королевских особ, — сказала Батист. — Но разве вы не рады? Что может быть благочестивее паломничества?

— Милосердный Спаситель, — прошептал брат Диас.

Отсюда верующие отправлялись поклониться мощам святых, благословенным святыням, священным монастырям и соборам Европы. В надежде, что мученики замолвят слово перед Всевышним. Калеки — за исцеление. Грешники — за очищение. Преступники — за отпущение.

Отсюда паломники шли святыми братствами, объединенные верой, что через смиренные страдания и искреннее раскаяние смогут прикоснуться к божественному.

Отсюда.

Это был город палаток, кишащий беспорядочной толпой, воняющий дымом костров, ладаном, гнилой едой и навозом. Холщовый мегаполис, плывущий по морю грязи, с мерцающими огоньками фонарей и костров, теряющимися в сумеречной дали. Они ехали не по дороге, а по руслу из колеистой грязи, усыпанной полузакопанным мусором.

— Страшный Суд близок! — визжал старик с застрявшей повозки, голосом сорванным от проповедей. Он рвал на себе волосы в отчаянной спешке миссии. — Может завтра! А может сегодня! Уймите гнев Божий, пока не поздно, сволочи!

Брат Диас сглотнул, избегая встречи с ним взглядом. Слова старика скоро потонули в пьяном гомоне, истеричном смехе, похабных песнях и слюнявых молитвах, прерываемых рыданиями или ревом ярости. Какой-то мужик присел у подобия обочины, апатично наблюдая за всадниками. Лишь проехав мимо, брат Диас понял, что тот справлял нужду.

— Вы говорили что-то о клоаке порока? — пробормотал барон Рикард, приподняв бровь в сторону полуголых юношей и девиц, неловко позировавших у палатки с облезлыми лентами.

Брат Диас не нашелся с ответом. Вот она — клоака. Не в грешной Венеции, а в нескольких днях пути от Святого Города, обслуживающая слабую плоть тех, кто должен спасать души в святом странствии.

— Похоже, паломники отгуливают грехи перед дорогой, — заметила Батист.

Барон Рикард едва усмехнулся, как и всегда. «Чем больше грехов, тем радостнее Господу их отпускать».

— А я вот думаю, — прошептала Вигга, облизав губы — можно ли тут задержаться?

— Ради отпущения или ради греха?

Она оскалила клыки.

— Разве одно без другого бывает?

Якоб остановил их у лотка с паломническими рясами на котором лежали грубые мешки с капюшонами. Брат Диас надеялся, что они скроют его чудовищное стадо. Санни, как обычно, растворилась в воздухе. Хотя в этом карнавале уродства даже эльфийка вряд ли вызвала бы удивление.

— За работу. — Батист перекинула ногу через седло и спрыгнула.

— Найди группу для сопровождения, — приказал Якоб. — Не слишком малую, не слишком большую.

— Поняла. — Она кивнула, повернувшись.

Он вернул ее. — И чтобы физически крепкие. Нужно добраться до Венеции до Рождества Спасителя.

— Поняла. — Она снова кивнула.

Он снова вернул ее. — И уходящую скоро. Это место...

Батист огляделась и сморщила нос. — Поняла.

Якоб погладил шею коня, созерцая моральное побоище. — Тогда продадим лошадей.

— Мы идем в Венецию пешком? — пробурчал брат Диас.

— Это паломничество. — Якоб кряхнул, сползая с седла и хмуро глядя на грязь, освещенную фонарями, словно на старого врага. — Все идут пешком.

Глава 14

Блаженная растяжка

Каждый шаг был отдельным испытанием.

Можно подумать, что на долгом переходе больше всего болят ноги. Но нет. Все обычные недомогания присутствовали: ломота, покалывание, прострелы. Правое бедро. Левое колено, которое раздавила лошадь в пустыне. Обе лодыжки, само собой. Стопа, размозженная палицей тролля. И палец на ноге, конечно. О Боже, этот палец.

Но после утреннего ритуала — стоны, разминка, разминание мышц, растяжка, мольбы о смерти, молитвы о смерти, пары миль мучительной походки, и вот, наконец то, боль ниже пояса утихала до терпимой пульсации. Но затем, словно пламя с башни колдуна, что они подожгли под Вроцлавом, боль расползалась вверх.

Ныла поясница, верх спины и все, что между ними. Постоянная резь под ребрами от топора того шведского ублюдка. Три-четыре жгучих укола в шее. Странная судорога под правой рукой и между лопатками, будто что-то перекручено, как ни вертись. Боль в легком от копья Улыбающегося Рыцаря — ни спереди, ни сзади, а где-то внутри, но она давала о себе знать только при вдохе... Или выдохе. Плюс свежие раны из трактира: от стрел и меча. Еще острые и болезненые, как новые порезы. Новые раны всегда болели сильнее, чем заслуживали, пока не входили в рутину. Очередные сноски к жизни, полной насилия.

Каждый шаг был мучителен, но шаги были мучительны уже две жизни кряду. Якоб продолжал идти. Шаги не обязаны быть быстрыми, длинными или красивыми. Главное — не останавливаться.

Продолжай делать шаги. Кто-то сказал ему это во время долгого отступления из Рязани. Он был так измотан и изранен, что не запомнил, кто. Зато помнил запах. Слепящее солнце на черном горизонте. Жажду и мух. Выжженную степь, тянущуюся в бесконечность. Лица брошенных у дороги. Бесконечный страх, жерновами перемалывающий душу. Внезапную панику, резкую как удар молнии.

Тогда он узнал, что такое люди. Видел грандиозные предательства, вопиющую глупость, ненасытную жадность и бездонную трусость. Но видел и крошечные подвиги, от которых захватывало дух. Поделенная корка хлеба. Надтреснутый голос, затягивающий песню. Один несет другого на спине. Другой отказывается, чтобы его несли. Рука на плече и голос: Продолжай делать шаги.

Каждый узнавал, кто он есть, на этом бескрайнем море грязи и страданий.

Якоб узнал себя. И этот ублюдок ему не понравился.

— Ваше Преосвященство. — Брат Диас, кажется, готов был ползти на брюхе, если бы мог делать это на ходу.

Епископ Аполлония из Аччи, глава их так называемого Благословенного Братства, носила улыбку женщины, никогда не знавшей отчаянного отступления. Она была знаменитым теологом. Ей прочили будущую святость. Якоб еще не видел, чтобы теолог решал проблемы, которые сам же не создал. Что до святости... Он знал четырех людей, канонизированных после смерти. Как минимум один при жизни был полным дерьмом, а другой — законченным безумцем.

— Чем мы обязаны чести вашего визита? — заискивающе спросил брат Диас.

Епископ махнула на его лесть: — Пока я вне своей епархии, я всего лишь скромная паломница среди многих.

Справедливости ради, кроме серебряного Круга Веры, она не кичилась статусом, носила ту же замызганную дерюгу, что и все.

— Я знакомлюсь с каждым в братстве. Поверьте опыту — в этом путешествии пригодится любой друг.

— Вы уже совершали паломничество раньше?

— Это будет третьим.

— Грехи не отпускают? — буркнул Якоб.

— Быть человеком — значит грешить, — мягко ответила епископ. — Грешить и стремиться к искуплению.

— Аминь! — пропел брат Диас. — Воистину аминь!

Он был мастером лизания задниц, но что взять с монахов? Плати человеку, чтобы он ползал перед Богом трижды в день, и он скоро начнет ползать перед всеми.

— Вы явно страдаете, — епископ Аполлония разглядывала Якоба с тихим сочувствием. — Позволю предположить... боевое ранение?

— Можете предположить несколько, — хмыкнул он. Рыцарь ненавидел жалость. Он знал, что недостоин ее.

— Вам стоит посетить Святилище Святого Стефана, когда пройдем мимо. Он покровитель воинов.

— Защитников, — пробормотал Якоб. — Я много лет носил его образ — икону, привинченную к щиту.

— Но больше не носите?

— Похоронил. — Якоб скривился. От боли в колене, воспоминаний или того и другого. — С другом. Тот заслужил ее больше.

Епископ задумчиво кивнула:

— Уместно. Стефан был грозным бойцом, но после видения Спасителя зарыл меч и посвятил себя исцелению. Его мощи облегчают телесную боль.

— Боюсь, мои недуги так просто не излечить.

— Раны тела меркнут перед ранами души.

Якоб не был согласен. Борис Дроба точно бы возразил. Тот получил пику в пах во время давки у ворот Нарвы. Умирал семь месяцев, и месяцы те были адом. Но эта притча вряд ли пришлась бы епископу по вкусу. За долгие годы он усвоил: слова редко лучше молчания. Особенно когда речь о гениталиях. Он хрипло крякнул и замолчал.

Епископ прикрыла ладонью глаза, глядя на дорогу позади:

— Что вы думаете о нашем Благословенном Братстве?

Якоб часто оценивал численность толп (иногда под боевые кличи атакующих) и определил группу в двести душ. В авангарде, среди солдат и хмурой монахини, ехала ее складная кафедра на колесах. Штуковина, впечатляющая брата Диаса даже больше, чем сама епископ.

За ними богачи: портреты купчихи из Ананьи и ее четвертого мужа, несомые слугами. Они жаждали спасти души, но не так сильно, как спасти дела, потому купили индульгенцию, отправив вместо себя изображения. Спаситель говорила, что в рай проход не купишься, но все знали, что это был лишь торг.

Основу братства составляли крестьяне и ремесленники, многие с недугами. Слепая пара с девочкой-поводырем. Болезненно худая женщина, стонущая на носилках. Все они молились о чудесах у грядущих святынь.

Бедняки шли в хвосте. Меньше поклажи, дырявее обувь. Кающиеся преступники в кандалах, с табличками о грехах. За ними попутчики: нищие, воры, сводники, проститутки, торговцы пороком, включая палатку с музыкой и смехом до рассвета. Даже ростовщик с передвижным ломбардом и охранниками — бизнес-план, проверенный веками. Группа, жаждущая прощения, неизбежно притягивает грешников.

Что Якоб думал о Благословенном Братстве? Что это общество в миниатюре: низкие и высокие, великие надежды и мелкие амбиции, конкуренция, привилегии, жадность, эксплуатация. Обрамленные складной кафедрой и походным борделем.

— Думаю, «благословенное» — сильное преувеличение, — сказал он, с трудом переставляя ноги. Замешкаешься — уже не сдвинешься.

Брат Диас с благочестивым осуждением окинул взглядом отстающих:

— Здесь присутствуют... сомнительные элементы. Ваши стражи не могут их прогнать?

— Добродетель — в сопротивлении искушению, — ответила епископ, — а не в его отсутствии. Разве униженные и оскорбленные не нуждаются в благодати Божьей так же, как знатные?

— Им определенно сложнее ее оплатить, — буркнул Якоб.

Епископ усмехнулась:

— Воин и мыслитель? Редкое сочетание. Скажи, сын мой, за какой грех ты искупаешь вину?

Тут Якоб обычно жалел о клятве говорить правду. Как с убийством графа, женитьбой на ведьме или постом Палача Папы... Тогда эти идеи казались хорошими.

— Ну... — Он растянул слово. — Когда речь об искуплении... трудно выделить что-то одно...

— Ярек не любит об этом говорить. — Алексия дружески обняла его сгорбленные плечи, устремив на епископа искренний взгляд. — Он из тех сильных молчунов, что копаются в темном прошлом. Может он и расплачется и все расскажет, но я бы не задерживала при этом дыхание. Да, Ярек?

Якоб поклялся не лгать, но от чужой лжи не договаривался. Он хрипло крякнул и замолчал.

Епископ Аполлония открыла рот, но Алексия уже обхватила брата Диаса:

— Брат Лопес имеет особое поручение от Ее Святейшества Папессы!

— Правда? — монах округлил глаза.

Алексия кивнула на остальных:

— Сопровождать этих бедных грешников в паломничестве, дабы обрели они благодать Спасителя.

— А, да... — Брат Диас без энтузиазма взглянул на паству. —...та самая миссия.

— Вот Базил из Мессины. — Она ткнула пальцем в Бальтазара. — Сицилийский купец. Главный грех — непомерное самомнение. Хотя еще и с пиратами сделки водил.

Бальтазар приподнял бровь:

— В моей профессии порой приходится иметь дело с сомнительными личностями.

— Меня зовут Рикард. — Барон протянул епископу руку.

— У него... — Алексия прищурилась. — Проблемы с выпивкой?

Рикард оскалил клыки:

— Можно и так сказать.

Епископ тем временем разглядела босые ноги Вигги: одна с рунами на пальцах, другая с надписью «осторожно».

— Сильный жест благочестия... Идти к искуплению босиком.

— Просто обожаю грязь меж пальцев. — Вигга задрожала от смеха, шевеля пальцами. Почти мило, если забыть, на что она способна.

— Вигга была викингом, — пояснила Алексия.

— Очевидно, — пробормотал Бальтазар с презрением.

— Язычницей.

— Очевидно, — вздохнул брат Диас.

— Грозной щитоносицей, ходившей в набеги на англов...

— Вряд ли кто-то ее за это осуждает, — заметила епископ.

—...но брат Лопес привел ее к свету Спасителя!

— Слава Богу, — процедил барон Рикард, закатив глаза.

— А ты, дитя? — Аполлония повернулась к Алекс, — Такая говорунья, и ничего о себе?

— Мне стыдно признать, но я была воровкой, Ваше Преосвященство, — Алексия виновато опустила голову.

— Святая Екатерина тоже воровала, пока не отвергла мирское. Признание греха — первый шаг к искуплению. Возможно, и ты обретешь благодать, направив таланты на благое.

Алексия набожно опустила ресницы:

— Кто же не мечтает об этом?

— Надежда — главная из Двенадцати Добродетелей.

— Источник всех остальных, — поддакнул брат Диас.

— Направлять заблудшие души к свету... — Епископ положила руку ему на плечо. — Брат Лопес, вы творите дело Божье.

— Стараюсь, Ваше Преосвященство. — Он возвел глаза к небу. — Жаль, что Он не облегчает путь.

— Где ценность в легких победах? — монахиня посмотрела на небо, — Близится полдень. Прервемся на молитву.

Она повела его к голове колонны. — Может, прочтете нашей добродетельной пастве о Ионе и драконе?

— Любимый отрывок!

Волчица Вигга наблюдала за ними, задумчиво скребя ногтями растянутую шею:

— Мне нравится «щитоносица».

— Щитоносица, ну конечно, — фыркнул барон. — Топоринная сука, скорее.

Вигга оскалилась:

— А «топоринная сука» — вообще огонь.

— Брат Диас явно очарован епископом, — заметила Алексия, глядя, как он важно шествует рядом.

— Вряд ли она его трахнет, — сказала Вигга.

Бальтазар потер переносицу:

— Не все крутится вокруг ебли.

— Конечно нет, — бодро шмыгнула Вигга, сплюнув в грязь. — Только процентов на семьдесят.

— Надеюсь, это не закончится слезами, — вздохнула Алексия.

Якоб надавил на ноющее плечо и заковылял вперед.

— Все заканчивается слезами, — пробурчал он.

Глава 15

К святой земле

Все постоянно боятся.

Вот что ты должен себе повторять.

Они могут бояться не того, чего ты. Высоты, провала, желания обоссаться и невозможности это сделать. Но все боятся чего-то. Даже если нет — полезно думать, что боятся. Смелые просто лучше притворяются, а притворство — ложь под другим именем. А во лжи Алексия была среди лучших, спроси у кого угодно.

Поэтому она направилась туда, где сидеть меньше всего хотелось. Алекс протиснула ногу между Виггой и Батист, плюхнулась на узкий обгорелый пенек у костра и втиснула плечи между ними.

Надеялась, что подвинутся, но пенек был не безразмерный. Батист не могла сдвинуться, не упав, а Вигга и вовсе не шелохнулась, словно Алексия уперлась в дерево. Горячее, липкое дерево, покрытое татуировками-предупреждениями и воняющее потом.

Вот куда приводит храбрость. Застряла, как пробка, между самой опытной авантюристкой Европы и норвежской оборотенью.

Батист посмотрела на нее свысока, приподняв бровь, будто пастух на барашка для жаркого:

— Присоединяйтесь, Ваше Высочество.

— Уже присоединилась. — Алексия набрала полный черпак похлебки и сунула в рот, изображая удобство и смелость, затем едва увернулась от ленивого взмаха руки Вигги в темноту. Уклонилась от руки она ловко, но чуть не слетела с пенька от вони волосатой подмышки оборотня.

— Куда, блядь, они все идут? — Вигга уставилась на другие костры, группы паломников и чужие страхи.

— Большинство на Кипр, — ответил брат Диас, даже не притворяясь храбрецом и устроившись на сырой поляне между Батист и бароном Рикардом. — В Базилику Святой Юстины Оптимистки. Будут карабкаться по 414 ступеням Кампанилы, а затем коснутся колоколов, отлитых из доспехов праведников Первого Крестового похода. Говорят, в ясный день с крыши видно Святую Землю.

— Ты это ешь? — Вигга оскалилась в сантиметре от носа Алексии. Может, из-за вони, татуированной груди или зубов, тех самых, что разорвали голову Марциану, но Алексия поняла: притворные герои могут чувствовать себя круто, но честные трусы живут дольше.

Все постоянно боятся. Она гадала, чего боится оборотень, и решила, что лучше не знать и прижала миску к груди.

— Ем, — пискнула она.

— Угу. — Вигга выпятила нижнюю губу с рунами до шрама на подбородке и принялась вылизывать свою миску чудовищно длинным языком. — Если хотят в Святую Землю... — Перевернула миску, лизнула снова, швырнула в кусты. — Почему не идут туда?

— Ну... — Брат Диас отложил ложку, возмущенно округлив глаза смотря на кусты, куда улетела миска. — Есть маленькая проблема: последние сто лет, к ужасу всех здравомыслящих в Европе, Святая Земля кишит эльфами.

— Угу, — хмыкнула Вигга, будто эльфы это что-то, что она пробовала и не впечатлилась.

— Виггу Улласдоттр трудно назвать здравомыслящей, — пробормотал барон Рикард. — Или даже нездравомыслящей. Или вообще человеком.

— Мы говорим о величайшей катастрофе современности! — воскликнул брат Диас.

— И с серьезной конкуренцией, — добавила Батист. — Я участвовала в нескольких катастрофах того же масштаба.

Якоб неохотно хмыкнул в знак согласия.

— Святая Земля это земля пузатых ублюдков, — махнула рукой Вигга, едва не задев ложкой лицо Алексии. — Там же одни пески. Я язычница.

— Пожалуйста умоляю — фыркнул барон. — Называть тебя язычницей это оскорбление настоящих язычников. Ты не веришь ни во что, кроме своей пизды.

— Моя пизда лучший символ веры! — зарычала Вигга, брызгая слюной в костер и заставляя Алексию дернуться.

— То, что она существует, не поспоришь, — пробормотала Батист.

— Любой с работающим носом это знает, — протянул барон. — Собаки чуют ее за полмили.

— Моя пизда принесла миру больше добра, чем любой святой! — Вигга подвизгнула и дернула бровями в сторону брата Диаса. — Скажи слово и она явит тебе чудо.

— Пожалуйста, — монах нервно улыбнулся паломникам у соседнего костра, — поменьше упоминаний о пездах, чудесных или нет? Суть в том, что эльфы не умеют плавать...

— Умеют, — сказал Якоб.

— Еще как умеют, — подтвердила Вигга. — Видела, как Санни плавает. Зрелище! За ней косяк рыб плывет, уроки брать хочет... Ты это ешь? — Она встала, глазя на миску Бальтазара, и пень дернулся, заставив Алексию вцепиться в Батист.

Бальтазар брезгливо помотал головой:

— Косяк рыб, еб твою мать. — Швырнул маг миску Вигге и та поймала ее на лету.

Брат Диас схватился за виски:

— Мы далеко ушли от темы!

— Смирись, — сказал барон Рикард. — Тема станет таким далеким воспоминанием, что усомнишься, была ли она вообще.

— Тема была? — хмыкнула Вигга, наступив босой ногой в угли не моргнув глазом, а затем плюхнулась обратно, едва не опрокинув пень.

— Суть, — выдохнул брат Диас, — в том, что со звонницы Святой Юстины иногда видно Святую Землю. Ближе не подобраться, потому что эльфы захватили Алеппо.

— Кишат там, — проворчал Якоб. — Церковь объявила их нечистыми.

— Официально эльфы ни чисты, ни нечисты. У них нет души. Они животные, как гоблины или тролли.

— У нас был тролль, — сказал барон Рикард.

— Боже, да, — сморщилась Батист. — Вот мудак.

— Что с ним случилось? — спросила Алексия.

— Вигга его прикончила.

— Мудак, — рыкнула Вигга, махнув ложкой и забрызгав рясу Бальтазара.

— А еще гоблин был, — ухмыльнулась Батист. — Помнишь?

— Ирис, — барон улыбнулся, глядя на пламя. — Веселая была.

— Угар! — оскалилась Вигга.

— Что с ней? — Бальтазар стряхнул с себя похлебку.

Батист вздохнула:

— Вигга прикончила.

— Скучаю по ней, — по щекам Вигги покатились слезы. Она шмыгнула и запихала в рот еще ложку.

— Эльфы... они правда такие ужасные? — спросила Алексия. — Я людей много гадких встречала...

— Угу, — кивнула Вигга.

— Не то чтобы большинство... — Алексия задумалась, — но, наверное, большинство. Я видела только одного эльфа... — Брат Диас кашлянул, кивая на соседний костер. Она понизила голос: — И она... симпатичная.

— М-м, — хмыкнула Вигга, снова кивнув.

— Не скажу, что она самая симпатичная здесь... — Алексия оглядела компанию. — Но, знаете... — Голос ее угас в неловкой тишине.

— Ну? — Барон Рикард посмотрел на Якоба. — Эльфы правда такие ужасные?

Старый рыцарь так долго смотрел на огонь, что его голос прозвучал неожиданно:

— Я сражался во Втором Крестовом походе.

Брат Диас фыркнул:

— Это же полтора века назад!

— Чуть больше. — Якоб не отводил взгляда от пламени. — После снятия осады Трои мы отбили Акру. Город не выглядел разграбленным. Ничего не сломано, ничего не сожжено. Чище, чем до эльфов. — Тени костра подчеркивали шрамы на его лице. — Но людей не было. Вильям Рыжий повел нас в собор. Я поднял голову и увидел лес цепей. С них свисали сотни туш. Они превратили святыню в бойню. Буквально. Без крови, без жестокости. Чисто, спокойно... эффективно. Ни капли ненависти. Как мясник, режущий скот. — Он вздохнул. — Говорили, эльфы отправили часть жителей на восток. Размножаться? Откармливать? В подарок или рабство? Неизвестно. Но большинство... съели.

— Спаситель защити нас, — прошептал брат Диас, рисуя круг на груди.

— Учитывая их худобу, — барон задумчиво посмотрел на звезды, — у них отменный аппетит.

— Для эльфов это священный долг, — Якоб приподнял шрамы-брови. — Поглотить все человечество.

Тишина.

— Значит, Санни — одна из лучших, — заключила Батист.

Алексия поставила миску:

— Аппетит пропал.

— Магия! — Вигга схватила миску, выгребая остатки. — Значит, они прутся на Мальту...

— Кипр.

—...в эту церковь...

— Базилику.

—...взбираются на башню Юстины...

— Кампанилу.

—...и, ну, — Вигга оскалила клыки, — трогают ее колокола. И что потом?

— Потом... — Брат Диас запнулся. — Возвращаются. Очищенными от грехов.

Все молча переварили это.

Барон Рикард уставился в огонь:

— Если бы вампиров можно было так легко искупить...

Все постоянно боятся.

Алексия задумалась, чего боится вампир.

И решила, что лучше не знать.

Глава 16

То, что можно пожертвовать

Бальтазар даже не понимал, зачем обходит лужи. Его сапоги промокли насквозь, а каждый шаг хлюпал. Отвратительная дерюжная ряса была забрызгана грязью до пояса. Паломническое одеяние, как и все церковное, оказалось функционально бесполезным и эстетически убогим, а еще унизительно стирало его индивидуальность (заблуждение, которое он пытался искоренить с детства). Вспоминая свои роскошные мантии с пентаграммами из драгметаллов (особенно фартук с зеркалами для отражения демонов!), он едва сдерживал слезы. Впрочем, с тех пор как его осудили за «творчество», «вольнодумство» и «расширение горизонтов познания», слезы стали его постоянными спутниками.

Вряд ли кто-то заметил бы их. Во-первых, из-за серпантина, взбирающегося в горы: тропа кишела обрывами, требуя внимания. Во-вторых, его спутники из Часовни Святой Целесообразности были сборищем самовлюбленных чудовищ, заботящихся лишь о себе. В-третьих, слезы тут же смыл бы дождь, моросивший днями, превративший путь в липкую кашу.

Он никогда не любил ходить пешком, предпочитая паланкин. Молитва тоже не входила в его интересы. В Бога он верил, но как маг — без особого рвения. Верил и в козлов, но общаться с ними не стремился. Паломничество казалось ему адской мукой.

Если учесть пение, хлопки, грязь, мозоли, лицемерное благочестие, дождь, бесконечные проповеди, ужасные гимны, похлебку из котла, отвратительных спутников и вечную грязь — это было скорее паломничество в ад, чем в рай.

...

...

Унижение!

Он, Бальтазар Шам Ивам Дракси — светило некромантии, втиснут в эту процессию идиотов, этот бессмысленный марш из ниоткуда в никуда.

Впереди зазвучал колокол, заглушенный дождем. Похоронный звон по его умершим мечтам.

— Прибавь шаг, — проворчал Якоб из Торна, обернувшись. Его редкие седые волосы липли к рубленому лицу, словно он намеренно выжимал из каждого шага максимум боли, чтобы героически ее преодолеть.

— Сам прибавь, бессмертный болван, — пробормотал Бальтазар, дождавшись, пока рыцарь скроется из виду.

— Советую говорить тише, — барон Рикард приблизился, и даже в горном воздухе почувствовался холод его дыхания. — Его эльфийка-любимица где-то рядом. Ухо подрезано, но слышит она отлично.

— Мудрый совет, — Бальтазар огляделся. Вампир с каждым днем молодел, теперь напоминая аристократа лет шестидесяти: подтянутая кожа, темные пряди в седой бороде. — Видно, ты предаешься своим аппетитам.

Барон ухмыльнулся, как избалованный наследник, пойманный со служанкой:

— Так заметно?

— Я видел следы укусов на шеях паломников. И люди, как правило, не молодеют.

— Ну... — Рикард понизил голос до бархатного шепота. — Я вампир. Пить кровь — часть сущности. Но нынче я очень аккуратен. — В улыбке мелькнули клыки. — Беру только то, что можно пожертвовать.

— Оправдание каждого вора, работорговца и тирана в истории.

— Вдохновляющие примеры. Не ожидал, что светило некромантии осудит... — он кивнул на паломников, — разумное использование скота.

— Пока мою шею не трогают — какое дело?

— О, я никогда не стану пить у тех, с кем официально знаком. Это как съесть питомца. Если у них есть имя — это... — барон брезгливо поморщился, — вульгарно.

— Ты еще с нами?

Бальтазар взглянул вверх: Батист сидела на обвалившейся стене, болтая ногой. Ее паломническая ряса была перехвачена потертым ремнем, дополненая сапогами с пряжками и цепью со священными кругами. Все это должно было выглядеть нелепо, но раздражающе напоминало кошку колдуньи — вездесущую и довольную.

— Надеялась, что я сорвался в пропасть? — проворчал он.

— Девушка может мечтать. — Она сняла шляпу, стряхнув воду ему на рясу.

Бальтазар скрипел зубами. Ее наглость, самовосхваление, вечные байки о «непревзойденном опыте»... Когда-нибудь он сорвет с нее эту ухмылку! Устроит настоящую порку, перегнув через колено! А она оглянется через плечо, все с той же усмешкой, будет шептать его имя, правильно выговаривая каждый слог, и...

— Погоди... — пробормотал он. — Что?

— Что «что»? — насторожилась Батист.

— Что значит «что»?! — рявкнул он, надеясь заглушить бред громкостью, и зашагал вперед, скрывая скованность походки и румянец. Не отступление — победа через величие! Бальтазар Шам Ивам Дракси всегда выбирал сложную дорогу!

Хотя она вела лишь туда, куда никто не рвался.

— Опять проклятая святыня? — простонал он.

Эта святыня, втиснутая в промокшее седло на вершине перевала, представляла собой приземистую колокольню рядом с пещерой, вероятно, бывшим храмом для поклонников иных богов задолго до учения Спасителя. Что ни говори о Спасенных, но они мастера обустраиваться в чужих домах и притворяться архитекторами. Ложь считалась грехом, разумеется, если только ты не лгал нагло и упорно — тогда это становилось священным писанием.

— Опять проклятая святыня, — эхом отозвался барон с изысканным презрением. — Помолился бы о милости Божьей, но боюсь, вампирские мольбы ему неинтересны.

— Боюсь, он столь же глух к некромантам, — буркнул Бальтазар.

— Боюсь, он глух ко всем. Присоединишься к очереди за реликвиями?

Они рассмеялись. Мир, само собой, делился на врагов и тех, кого можно использовать. Барон, возможно, был самым опасным чудовищем в этой компании, но за свою богатую карьеру в магических науках Бальтазар усвоил: худшие монстры — лучшие союзники.

— Увидев одну банку святого праха, — заметил он, — ценитель вряд ли восхитится дюжиной других.

— И все же ты не покинул Благословенное Братство. Неужели смирился с проклятием Ее Святейшества?

— Смирился? — Бальтазар свысока взглянул на вампира. — Я не из тех, кто сдается. — Он глубже засунул руку в рваный рукав, скрывая адскую красную метку. — Хотя вынужден признать, скрепя сердце... что касается силы проклятия Ее Младенческого Святейшества... я слегка просчитался.

— Смирение входит в Двенадцать Добродетелей, — барон прижал руки к груди с набожным видом. — Видимо, паломничество уже творит чудеса с твоей бессмертной душой.

— Я преодолею это проклятие, поверь. — Бальтазар огляделся, но никто не слушал их. В последнее время так было всегда. — Нужны лишь правильные инструменты. Книги, карты, реагенты, облачения, магические круги... Возможно, посох.

— Мантии, жезлы, волшебные кольца? — барон многозначительно кивнул на посохи, священные символы и дерюжные рясы паломников. — Ну, ты же колдун...

— Маг.

— Но возникает вопрос: так ли велика пропасть между магией и религией, как хотят верить адепты?

— Разница, — отрезал Бальтазар, — в том, что магия работает.

— И все же один из виднейших некромантов Европы вынужден паломничать по воле Папессы. — Вампир направился к пещере, где очередь редела. — Пожалуй, взгляну на реликвии мельком...

Глава 17

Словно праздник

Алексия поставила фонарь на пень, расстелила рядом ткань и аккуратно разложила хлеб с сыром, пока не вышло почти красиво.

Жалко, конечно. Всего лишь хлеб и сыр, но она научилась превращать скудную еду в праздник. Ее Святейшество велела быть доброй, а это казалось добрым делом. То, что она сама хотела бы получить, окажись одна в лесу.

То, чего для нее никто никогда не делал.

— Бу!

Алексия вздрогнула. Даже ожидая этого. Возможно, именно поэтому.

— Каждый чертов раз, — пробормотала она, прижимая руку к колотящемуся сердцу.

Санни бесшумно подошла к пню. «Бесшумно» не то слово. Кот в войлочных тапках показался бы слоном по сравнению с эльфийкой.

— Как ты это делаешь? — спросила Алексия.

— Издаю внезапный звук у твоего уха.

— Я не про «бу», а про твои исчезновения.

— Задерживаю дыхание и... делаю. — Санни присела, сдвинув капюшон, и осмотрела еду. — Пир.

— Это хлеб и сыр.

Санни очертила в воздухе длинными пальцами круг над едой и заглянула внутрь:

— Но посмотри, как это оформлено.

— Просто... само так вышло.

Санни взглянула на нее, и Алексию, как всегда, пробрала нервная дрожь, когда эльфийка смотрела прямо в ее глаза.

— Тогда мне нравится, как оно так вышло. — Она взяла сыр и откусила передними зубами. Эльфы на витражах обычно щеголяли клыками, впивающимися в святых, но зубы Санни не выглядели способными обглодать человечество до костей. Между передними даже виднелась детская щербинка.

— Ну как? — спросила Алексия.

— Сыровато.

— Это плохо?

— Во многом да, но для сыра — необходимо.

Алексия наблюдала, как эльфийка ест. В ее движениях была гипнотическая точность. Может, и невежливо пялиться, но манеры Алексии всегда хромали, да и Санни, наверное, привыкла. Звезда цирка уродов, не так ли?

— Бальтазару не понравилось, — нарушила тишину Алексия, когда та стала давить. — Сочел недостойным есть поостой сыр. Наверное, для него все недостойно. — И она тем более. Колдун всегда смотрел на нее, как на говно. Но она и была говном, спроси кого угодно.

— Станет менее привередлив, — сказала Санни.

— Не похоже.

— Тогда станет голоднее.

— Держу пари, он что-то замышляет.

— Все что-то замышляют.

— Он учит меня истории Трои.

Санни подняла взгляд. Снова дрожь.

— Почему?

— Я спросила о ней, Батист предложила рассказать, а Бальтазар заявил, что не вынесет такого безобразия. Он говорит, что знает все о Восточной Империи. Говорит, что знает вообще все. И говорит, что знает двенадцать языков.

— Это хорошо.

— Разве?

— Ты можешь выучить двенадцать способов послать его нахуй.

Алексия фыркнула, но по лицу Санни она не поняла, шутит ли та, и замолчала.

— Якоб считает, что я должна знать о Трое. Хотя бы немного. Если я собираюсь...

— Воссесть на Змеиный Трон?

— М-м. — Это было вверху списка вещей, о которых Алексия не хотела думать. Вместе с запахом горелой плоти в трактире, как хлестала кровь из раны на животе стража, и звук, который издал Марциан, когда волчьи челюсти сомкнулись на его голове...

Ветер стал холоднее, и Алексия обхватила себя руками. Ей не хватало герцога Михаила. Она почти не знала его, но он был ее лучшим другом. Он заставлял ее чувствовать, что она, возможно, не дерьмо. Или не всегда будет им. Приятная мысль, даже если ошибочная.

— Может, тебе вернуться к остальным? — предложила Санни.

Алексия встала, протирая глаза, делая вид, что туда что-то попало:

— Я тебе надоела.

— Нет. Я думала, что это я тебе надоела. — Санни отломила кусок хлеба и протянула. — Останься.

— Спасибо. — Алексия взяла хлеб и плюхнулась на пень. — Вигга с бароном только ссорятся.

— Как обычно.

— Батист с Бальтазаром меряются бахвальством, а Якоб хмурится в темноту.

— Якоб хороший человек.

— Правда?

— Я знала очень плохих, так что, возможно, я плохой судья, но думаю, Якоб умер бы за тебя. Если бы смог.

От этого Алексии не стало легче:

— Надеюсь, на этом пути больше никому не придется умирать. — Она прошептала: — Особенно мне.

— Надежда не ранит.

— Но и не помогает?

Санни лишь приподняла белые брови, откусывая сыр щербатыми зубами.

— Лагерь почти пуст. Все ушли на вечернюю молитву в монастырь. Самое святое место в Романье, говорят. У них список всех чудес висит на доске снаружи.

— Что-нибудь интересное?

Алексия пожала плечами:

— Не скажу. Не умею читать. Но цифр много. Там стопа Святого Варфоломея. Которой он ступил в Святой Город. Его объявили еретиком, но он вернулся в лоно Спасителя. Значит, надежда есть для всех.

— Даже для эльфов?

— Ну... нет, наверное. Брат Диас говорит, у эльфов нет души. Церковь... не фанат эльфов.

— И я с ними согласна. — Санни наклонила голову. — Ты не хотела посмотреть?

— На стопу? — Алексия сморщилась. — Одна мертвая ступня похожая на любую другую. Да еще плати.

— Просто посмотреть?

— Доплати — потрогаешь футляр. Еще доплати — попьешь из святого источника.

Санни сморщила гладкий лоб:

— Платить за воду, где была мертвая стопа?

— И дают значок.

— Зачем?

— Чтобы все знали, что ты святее других. Прилепи имя святого и паломники заплатят за что угодно. Хороший бизнес, если влезть.

— Тебе бы понравилось?

— Есть вещи и похуже.

Тишина. Уханье совы. Шум лагеря вдали. Ветер качнул листву.

— Тебе не... одиноко? — спросила Алексия. — Здесь? В одиночестве.

Санни посмотрела на звездный просвет в облаках:

— Почему?

— Я не люблю людей, и они меня тоже, но... они мне нужны.

— А по кому мне скучать?

Алексия перебрала их группу: чопорный монах, напыщенный маг, придирчивый вампир, угрюмый рыцарь, татуированная женщина-бойня... Пожала плечами:

— По мне?

— Но ты здесь.

Алексия съежилась в дерюжной рясе. Неудобно, не тепло, но бывало и хуже.

— Рада, что мы так общаемся, — пробормотала она.

Глава 18

Чистота нечистоты

— Сюда, — сказала Волчица Вигга, шагая к реке.

— Ага, — пискнула Алекс, спеша за ней. Ей приходилось делать три шага на каждые два Вигги. Отчасти потому, что она была худенькой задохлицей, а отчасти потому, что каждый ее шаг словно извинялся за что-то.

Вигга же никогда не извинялась. Никогда. Даже до укуса. Она любила идти. Чувствовать, как грязь сжимает подошвы ее ног, будто пожимая руку. Якоб что-то говорил про «инкогнито», и ей казалось, что это кто-то скрытный, но она такого не знала. Красться — это подходило Санни, которая была тонкой как проволока, подходило Батист, умевшей пролезть в замочную скважину с ехидной улыбкой, и даже Алекс, ничем не примечательную, которую можно было не заметить, даже если она стоит прямо перед тобой.

Но для Вигги это не работало. Костюмы для скрытности не шили ее размера, поэтому она скинула капюшон, встряхнула волосы и выпрямилась во весь рост. Если какому-то уебку хочется, чтобы она съежилась, то пусть попробует заставить. Посмотрим, чем это кончится.

Люди глазели, конечно. «Какая огромная женщина», наверное, думали они. И были правы. И че?

— Стыдиться нечего, — всегда говорила ее мать. — Если ты не нравишься людям — это их проблемы. Не страдай из-за этого. Нахуй их, — так она говорила. — Желающих заставить тебя страдать и так хватит, не надо помогать ублюдкам.

Ее мать так и не заставили опустить глаза. И, клянусь бородой Одина, все пытались. Поэтому Вигга тоже не опускала. Ни перед кем.

— Нахуй их, — проворчала она.

— Кого? — спросила Алекс.

— А, — Вигга забыла, что принцесса рядом. — Всех. Нахуй их всех. Это моя... как это называется?

— Философия?

— Девиз, — ответила Вигга, затем нахмурилась. Ее мучила жажда. Она постучала пальцем по грудине. Казалось, под кожей живет сама жажда: ноет и грызет ее нутро. — Надо выпить.

— Ты только что пила, — Алекс снова засеменила за ней. — Ты выпила всю нашу воду.

— Это было тогда.

Вигга редко вспоминала прошлое. Прошлое — как скорлупа. Расколол — и зачем оно? Выбрось и иди дальше, копить эту хрень незачем. Да и память у нее дырявая. Выудить что-то кроме смутных обрывков старше недели всегда казалось каторгой. Скучища ебаная. Терпения не хватало. Терпения у нее никогда не было, даже до укуса.

— Зачем переживать? — говорила мать, улыбаясь и заплетая Вигге косу. Мысль о матери заставила Виггу улыбнуться. Она провела пальцами по волосам, пытаясь вспомнить то ощущение. Тянущийся скальп. Заботу. Крики чаек над пристанью и запах рыбы. Разве она не думала, что не вспоминает прошлое? А теперь вот вспомнила. Может, она помнит все время, а потом забывает, что помнила.

Вигга снова нахмурилась. Теперь она сама себя запутала.

— Все в порядке? — спросила Алекс.

— А почему нет?

— Почему мы остановились?

— А. Точно. — Вигга двинулась дальше. Она любила идти. — О чем я говорила?

— Ты не говорила ничего.

— А. Точно. Я что-то думала?

— Откуда мне знать?

— А. Точно. Жарко, да?

— Не очень.

— М-м. — Вигга вытерла пот с ямочки у основания горла. Он почему-то всегда скапливался там. — Хочу пить.

— Ты уже говорила.

— Говорила? Надо воды достать.

— Мы... этим и занимаемся.

— А! Поэтому и идем к реке. Хорошо. Отлично. Надо взять ведро.

Алекс приподняла брови и опустила взгляд вниз. Вигга последовала за ним.

— Ааа, — у нее в руке было ведро.

— Якоб дал нам его.

— Верно. Якоб мужик практичный. — Он позаботился обобрать трупы в таверне на монеты, кольца и прочее барахло, чтобы теперь они могли купить еду, одеяла и все такое. Хотя Вигге одеяла были не нужны. Ее тело пылало жаром, словно горнило Брокка и Эйтри. Такой погоды, что заставила бы ее замерзнуть, просто не существовало. Наверное, она бы бросила всю добычу и ушла. Якоб хорош в планировании. В деталях. А Вигга была ужасна в мелочах. Всегда такой была, даже до укуса. «Ты ужасна в мелочах, Вигга», — часто говорила мать.

— Хорошо, — сказала волчица. — Деньги смазывают колеса. Без них ни хрена не купишь. Только долги наделаешь.

— Поверь, я знаю. Я, кстати, и сама оставила за собой парочку долгов...

— Надо поссать. — Вигга подобрала свой чертов плащ-тряпку, сошла с тропы и присела в траве.

Алекс моргнула. — Ты прямо... здесь... — Но Вигга уже стягивала штаны. — Ну ладно.

Пара паломников, направлявшихся к реке, уставились на нее. — Доброе утро! — крикнула Вигга, но те поспешили прочь. — Что им в задницу впилось?

— Не знаю, — пробормотала Алекс, почесывая затылок. — Может, ты...

— Иии... готово. Ха! Не стой под горой, а то смоет! Прямо как когда сыновья Бора убили Имира! Тут целый потоп!

— Ага. — Алекс прищурилась, глядя на горизонт. — Настоящий фонтан. Видно, питье того стоило.

— Я так и знала! — Вигга с дрожью выдавила последние капли, тряхнула задницей, натянула штаны и зашагала дальше, оставив Алекс семенить следом. Чего стоять?

— Ты ведро забыла!

— Ага, зато ты его взяла. — Вигга хлопнула Алекс по спине, едва не сбив ее с ног, и ухватила за плечи, чтобы выровнять.

Папа велела присматривать за принцессой Алексией, а Вигга обожала Папу. Забавная девчонка! Они болтали о том о сем. Правда, Вигга обычно сидела в клетке, но она и так чаще в клетке торчала, так что причины понимала. Они друг друга чувствовали. Может, обе по матерям скучали. Ее Святейшество сказала «присматривай», вот Вигга и решила, что принцесса ей нравится. Если уж присматривать, то зачем еще и ненавидеть? Только себе жопу нагрузишь. А жизнь и так боль, не надо себе мешать, как Хальвдан говаривал. Перед тем как она его прикончила.

Не заглядывай слишком вперед — это Олаф учил. Перед тем как она и его прикончила. Или сначала его? Порядок мутный. Да и в прошлое лучше не пялиться. Особенно если память дырявая, как у Вигги, да еще и дерьма в ней по колено. Следующий вдох, следующий шаг, следующая жратва, следующая ебля. Бери от момента что можешь, а затем отпускай. Не тащи скорлупки за собой. Иди налегке, легче ветра. Стряхни грязь обид и сожалений. Оставайся чистой.

— Вигга?

Она поняла, что снова застыла. Стоит, уставившись в землю.

— Че?

— Нам бы не... — Алекс оглянулась. — Не выделяться.

— Я не виновата, что я женщина яркая.

— Якоб говорил...

— Якоб нормальный мужик, — она зашагала быстрее. — Ему можно верить. Все эти клятвы, конечно, бла-бла-бла. Но он как скала. Не согнешь, но слово держит. Кровавое прошлое и все такое, да, но мы тут не святоши собрались. Разве что братец Какеготам.

— Диас.

— Да? Святоши любят быть добродетельными. Или притворяться. Или чтобы другие притворялись. — Она остановилась, рыча слова. — Но нахуй этого ублюдка Рикарда! От него воняет, чуешь? Эта мерзкая вонь! Как от гнилой крови, мертвой и ошибочной. — Вигга осознала, что нависает над Алекс и плюется в ее лицо. Она отступила на шаг, попыталась улыбнуться, хотя комок пульсировал, а под грудиной скребли когти. — Но знаешь, можно ненавидеть того, с кем гребешь в одной лодке, и все равно грести вместе. — Она выхватила ведро из расслабленной руки Алекса и двинулась дальше, к реке.

Эрик говорил так. Убила ли она его? Или он сбежал? Сложно вспомнить. Все в тумане: намеки, шепоты, обрывки. Вдохни, разожми кулак, пусть ошибки высыплются, как скорлупки... Вот! Ты чиста.

— Взгляни на меня. Сколько я народу перебила? — Она засмеялась, обняв Алекс за плечи. — Целые корабли. Сложи их в гору и затмишь солнце. — Смех ее треснул, будто готовый стать криком. Вигга почуяла: волк проснулся. Чувствовала, как он бегает взад-вперед в клетке ее ребер, крадется, пускает слюни, скулит, чтобы его выпустили.

Какой смысл считать, когда уже по уши в крови? Какая разница? Она почувствовала, как слезы щекочут глаза, вытерла их и снова засмеялась. На этот раз увереннее. Надо смеяться. Скорлупки. Притворись, что чиста.

Вот и речной берег. Деревья на том берегу купались в солнце, свет играл на воде, а в прохладном утреннем воздухе порхали мушки. Вигга резко вдохнула носом, медленно выдохнула. Дела обстояли не так уж плохо. Ниже по течению женщины стояли кольцом на мелководье, в мокрых рубахах, лицом наружу, пока одна-две из них мылись в центре, скрытые от глаз.

Вигга ткнула Алекс локтем:

— Ты только глянь! Разве Бог не создал ваши письки? — крикнула она им. — Он-то знает, что там, а мы и так догадаемся! — Вигга швырнула ведро и принялась стягивать свой плащ-тряпку. — Сейчас я покажу, как надо...

— Но все же увидят... — Алекс смотрела на ее руки.

Вигга перевернула ладони, заметив отметины на тыльной стороне.

— А. Предупреждения.

Сложно чувствовать себя чистой, когда ее преступления вкололи в кожу. Предупредили мир о ней навсегда. Сковали, выжигали волка раскаленным железом. Она чувствовала его. Тот царапался в клетке ее ребер, назойливый и острый. Вигга зажмурилась, пытаясь вдохнуть. Все прошло, смыто. Сожалений не нужно. Она размахивала руками, пряча их от взгляда, лишь бы не видеть надписей.

— Все в порядке? — спросила Алекс.

— Да. Да. Я чиста.

— Ты... что?

— Как скорлупки.

— Что?

— Ебаные скорлупки! — Вигга рыкнула, брызжа слюной. — Ты, блядь, слушаешь вообще? — И тут она увидела свои руки: они будто готовы были вцепиться в Алекс, вырвать мясо. Волосы на татуированных тыльных сторонах, напряженные сухожилия, чертовы когти, прорывающие ногти... Она спрятала их за спину. Алекс побледнела, и кто мог ее винить?

— Прости, — прошептала Вигга. — Прости за крик. Как грубо. — Она улыбалась и плакала одновременно. — Мать бы разочаровалась. — Она коснулась рукой щеки Алекса. Просто человеческая рука, с обгрызенными ногтями. Если не смотреть на руны, то очень даже нежная. Вигга погладила ее волосы, вытащила листок. Алекс выглядела напуганной, но хоть одной из них стало легче.

— Ты мне нравишься, Алекс, — сказала Вигга.

— Почему? — спросила та, и голос ее звучал странно, почти грустно. Но кто знает, почему люди говорят то, что говорят?

— Не знаю. Может, материшься много? Слушай, — Вигга попыталась улыбнуться, но не вышло. — Может настать день, когда я скажу тебе бежать от меня. — Она вдохнула, но волк в груди будто заполнил все пространство. — Если скажу «беги», то беги. Слышишь? Не спорь. Не мешкай. Ибо обет Папе сковывает меня... но не волка. Беги, залезь на дерево. Умчись на коне. Бросься в колодец.

— В колодец?

— Да. Хорошая идея. — Вигга вдохнула глубже. Волк сжимался, отступая. — Фух. — Она почесала шею, похлопала по грудине, встряхнула плечами. — Порядок. — Еще вдох. — Я чиста.

Недалеко от берега мужчина менял колесо на повозке, стоя на одном колене. Капюшон паломника сброшен, волосы темные от пота, рукава закатаны, сухожилия на предплечьях играли, пока он возился с осью.

Красавцем его не назвать, но и Виггу красавицей никто не величал, да дело не в красоте. А в чем? Всегда в разном. В том, как он так спокойно стоял на колене и смотрел на колесо, будто это весь его мир. В этой тишине, в терпении. Вигга почувствовала щекотку внутри и прижала язык к зубам, заглушая рык в горле. Задумалась подойти. Щекотка станет зудом, зуд потребует действия.

«Не время и не место», — сказал бы Якоб, но он ошибался. Время и место — здесь и сейчас. Другого не будет. Хватай, что можешь, пока мир предлагает. Мы все мясо, прах, надпись на песке, исчезнувшая в мгновение. Не откладывай на завтра — завтра надежды не расцветут, завтра будет как сегодня. «Не время и не место».

Она сделала шаг к мужчине и кто-то схватил ее за запястье.

— Вигга?

— М-м? — Она оглянулась. Забыла, что Алекс здесь. Потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, кто это. — А. Точно. Принцесса. Кто бы мог подумать?

— Уж точно не я, — Алекс надула щеки. — Ты куда?

— Никуда. — Вигга встряхнулась. Сбросила зуд. — Не время и не место, да? Ах, река! — Она обожала плавать! Всегда любила, даже до укуса. Вода в волосах. Красота.

Она спустилась к воде, шлепнулась в реку в одежде. Холодные объятия воды, глоток, плевок фонтаном, смех, брызги, снова смех.

— Ведро! — крикнула Алекс с берега.

— Что? — Вигга заметила ведро, уплывающее по течению. Кто-то обронил. Небрежно.

Она встала, мокрая одежда облепила тело. Теперь она снова запуталась.

— О чем я говорила?

Глава 19

Еще о тех пельменях

Дорогая матушка,

С теплотой вспоминаю долгие вечера, когда мы обсуждали твое паломничество в Базилику Святой Юстины Оптимистки, оставившую меня на полгода на попечение горничной и конюха. Представь мою радость спустя годы, когда я сам ступил на твой путь и в компании не кого-нибудь, а самой епископши Аполлонии из Акки, сей прославленной богословки и филантропки!

Признаюсь, великие особы, встреченные мной, не всегда оправдывали ожидания, но уверен: даже ты восхитилась бы Ее Превосходительством. Она — воплощение слуги Всевышнего: не только красноречиво проповедует, но и стоически следует всем Двенадцати Добродетелям, а то и больше! Она уже не раз приглашала меня участвовать в ее трехразовых назидательных лекциях, читаемых с переносной кафедры. Вот уж воистину удивительное время!

Молю Спасителя и Святую Беатрикс дать сил следовать примеру епископши. Силы понадобятся: мы достигли Венеции, и...

Брат Диас замолк, перо замерло над бумагой. Он поднял взгляд на город.

Река растекалась по равнине, дробясь на сотни проток, обтекая тысячу островов, усыпанных красными крышами и сшитых мостами то из благородного камня, то из ветхого дерева. Едва виднелись кривые причалы у кишащих доков, лес мачт на кораблях, иглы церковных шпилей, белый клин Кампанилы Святого Михаила. Когда соленый ветер стихал, доносился голос города: гул торговли поверх воплей чаек.

По лагуне скользили лодки — крошечные точки, оставляющие следы на синей воде под синим небом. «Куда они плывут? — размышлял Диас. — Уж точно не везут принцесс в Трою в компании чудовищ». Он вздохнул, как учила мать: вдох через нос, выдох через рот.

— Это Венеция?

Принцесса Алексия стояла на холме. Руки ее были на бедрах, а неприметные пряди волос трепались под капюшоном.

— Если только мы не заблудились окончательно, — ответил он, понимая, что сам заблудился уже давно.

— Красиво.

— Удивительно, учитывая дурную славу этого города.

— Видимо, не все то, чем кажется.

— Начинаю это осознавать.

— Кому письмо?

Диас подумал солгать, но всегда был плох во лжи. Даже в юности, когда врал слишком часто.

— Матери. Признаюсь, не все детали упомянул.

— Вряд ли поверит. Никто из моих знакомых не поверил бы. — Она фыркнула совсем не по-королевски. — Принцесса Алексия...

— Напиши сама, сообщи им новости.

— Никто не ждет моих писем. Даже если б умели читать... Даже если б я умела писать.

— Ты не обучена?

— Кто бы меня учил?

— Я мог бы. — Они уставились друг на друга, одинаково удивленные предложением. — Я ведь... был библиотекарем. А будущая... Императрица Трои должна уметь читать?

Она нахмурилась, как всегда, с подозрением.

— Я здесь, и ты здесь. — Он бросил взгляд на тропу, где подсвечники переносной кафедры только сейчас покачивались вдали. — У нас есть время, пока Благочестивое Собрание не подтянулось. Почему бы не использовать его?

С осторожностью мыши, приближающейся к ловушке, Алекс присела на камень рядом. Монах достал лист бумаги из сумки и протянул ей перо.

— Держи свободно, опирая на средний палец, вот так. Именно. Обмакни в чернила, не слишком глубоко, хорошо. Проведи линию под углом, да, затем другую, чтобы они соединились, как гора. Не волнуйся, все вначале марают бумагу. Теперь третью линию. Соедини их посередине, прямо, вот так... И... готово! Ты написала букву «А». Первую букву твоего имени. Алекс.

Она посмотрела на него, потом на бумагу, и фыркнула, неожиданно звонко рассмеявшись.

— И это все?

— Это не магия.

— Похоже на магию. — Она снова обмакнула перо, кончик языка зажат между зубов от сосредоточенности. Брат Диас улыбнулся. Она внезапно казалась такой юной, такой нуждающейся в наставнике, и он, к своему удивлению, радовался, что может помочь. Когда я в последний раз чувствовал себя полезным? Вообще когда-нибудь чувствовал?

— Не могла продержать ноги закрытыми и день?

Голос, пробивающийся сквозь гравий, был узнаваем сразу. Якоб из Торна подходил, хромая, с Виггой и Бальтазаром — странной троицей паломников.

— Не смогла, — гордо ответила Вигга. — Когда настроение приходит, ноги сами расходятся в стороны. У меня есть желания, и стыдиться я его не намерена.

Брат Диас неловко ерзнул. Боже, помоги, у меня тоже есть желания. Желания, которые он наивно считал похороненными в монастырских стенах, но они лишь дремали, а теперь пробуждались — острее, чем когда-либо. Прошлой ночью ему приснилось нечто могучее и татуированное, и он проснулся с неистовой твердыней в штанах.

— Проще пристыдить ворота, — заметил Бальтазар. — Венеция?

— Венеция. — Алекс вернула перо. — Что случилось?

— Наша оборотень была... — Бальтазар поднял святое распятие с шеи Диаса и просунул сквозь него два пальца, жест красноречивее слов. — Делала то, что делают оборотни.

— Снова? — брат Диас выхватил распятие, явно возмущенный, и точно не ревнивый или возбужденный.

— Этот... — Якоб устало потер переносицу, — человек, которого ты...

— Люди. — Вигга мотнула головой в сторону тропы. — Сзади. Куда веселее, чем эти остолопы спереди.

— Венеция? — подошла Батист, закатав рукава паломнического одеяния, демонстрируя браслеты. Диас подозревал, что она выиграла их в карты, но не исключал кражу или убийство.

— Венеция. — Алекс гордо подняла лист. — Я написала «А».

— Красота. А Вигга что натворила?

— То, что обычно.

— Снова? — Батист прозвучало впечатленно.

— Эти люди видели... — Якоб махнул рукой в сторону Вигги, чье одеяние было расстегнуто, обнажая покрытые рунами ключицы и изрядную часть груди, — все это?

— Темноты не было, — проворчала Вигга, — а это производит впечатление.

Определенно производит, — Диас судорожно прикрыл сумкой непокорный выступ в штанах, отводя взгляд. Увы, уши отвести нельзя.

— Дайте-ка я расскажу как все было...

— Алекс стоит ее слышать? — вскрикнул он, скорее беспокоясь о своей бессмертной душе, чем о ее невинности.

— Как можно избрать путь добродетели, — набожно сложила руки Батист, — не познав альтернативы?

— Я выросла на улице, — отмахнулась Алекс. — Меня не шокируешь.

Вигга хрустнула татуированными костяшками. — Не надейся, сука. Высокий сначала приглянулся, но я почуяла низенького...

— Доброе утро, брат Лопес!

— Ваше Превосходительство! — Брат Диас вскочил, благодарный за отвлечение, хотя подозревал, что воображение дорисует детали позже.

— Прошу, без титулов. — Епископ Аполлония вспыхнула смиренной улыбкой, которую Диас мечтал потренировать перед зеркалом. — В Акки это неуместно, а здесь мы все братья по вере, спасающие души.

— Прекрасные слова! — Диас увел епископшу в сторону, судорожно пряча письменные принадлежности. — Как и всегда.

— Взаимно, сын мой. — Она направилась к переносной кафедре, которую стража отцепляла от лошадей. — Не поможешь с полуденной молитвой? Размышление о Двенадцати Добродетелях.

— О, как бы я хотел! Но мы вынуждены покинуть Благочестивое Собрание. — Уйти с пути спасения к дьяволам. — Нас ждут... важные дела.

— Долг настигает. Уходите с моим благословением. Все, кроме одной.

— ?

— Принцесса Алексия Пиродженнетос останется со мной.

Брат Диас побледнел, глядя на Алекс, которая в этот момент взвизгнула от смеха. По крайней мере, проблема в штанах решилась сама.

— Я... но... она... принцесса?

— Неужели необходимо? — Епископ вздохнула. Шесть вооруженных стражников сомкнулись вокруг.

— Ваше Превосходительство...

— Просто епископ Аполлония.

— Умоляю, — Диас поднял умиротворяющую руку, отступая. Та самая рука, что не смогла предотвратить бойню в таверне. — Во имя Спасителя, избежим насилия!

— Я даю вам шанс, брат Лопес, — мягко сказала епископша, — или, точнее, Диас.

— О Господи, — прошептал он. Видимо, я плохой судья характеров.

— Что происходит? — нахмурился Якоб.

— Епископ Аполлония... желает оставить Алекс с собой.

Тяжелая пауза. Вигга выпрямилась, сузив глаза. Алекс побледнела, расширив их. Лицо Якоба осталось каменным, но Диас, проведший с ним самые мерзкие недели жизни, уловил недовольство.

— Этого не случится, — Якоб откинул рясу, обнажив рукоять меча.

— Боюсь, я настаиваю, — епископ кивнула. Стража опустила копья, взялась за эфесы. Один навел арбалет. Любой арбалет зловещ, если он направлен на тебя.

— Прошу... — Диас поднял вторую руку, будто пустые ладони остановят сталь. — Мои спутники опасны!

— У меня тоже есть опасные люди, — сказала епископ Аполлония.

Человек двенадцать из хвоста их процессии приближались с другой стороны. Столь же понурые и оборванные, сколь стража епископши была отполирована и прямодушна. Среди них: ростовщик, три сутенера и мужик с фурункулом на лице, рубивший дрова для костров. Впереди шли два головореза ростовщика — один высоченный, другой карлик.

— А! — Вигга осклабилась. — За добавкой?

— Думаю, они за другим видом «толкотни» явились, — заметила Батист.

— Знайте: герцог Констанс из Трои назначил великую награду, — объявила ее превосходительство.

— Один из моих ебаных кузенов, — пробормотала Алекс, выглядывая из-за руки Вигги.

— Деньги? — Брат Диас уставился на епископшу. Женщину, которую еще минуту назад считал будущей святой. — Где ваша вера?

— Золото не последует на небеса, — епископ кивнула на негодяев, окруживших их, — Но очень поможет этим господам на земле. Мои же мотивы чисты. Герцог пообещал реликвии высшего порядка из Базилики Ангельского Посещения в Трое: щепку с колеса, на котором умерла Спасительница, лоскут ее ризы и прядь волос. — Она приложила руку к святому распятию на груди, возведя очи к небу. — Реликвии, что прославят нашу Церковь.

— И их хранительницу, — прошептал Диас. — Это приведет ее в кардинальское кресло? Или вы метите выше?

Епископ Аполлония даже не покраснела. — Вернуть нашу испорченную Церковь на праведный путь стоит любых жертв. — Она презрительно взглянула на Алекс. — И вы всерьез верите, что эта крысиная тварь сядет на Восточный Трон?

— Крысиная?! — взвилась Алекс.

— Отдайте ее, и вы все... сможете уйти.

Брат Диас застыл с открытым ртом. Просто... уйти. С момента исхода из Святого Города он мечтал лишь об этом. Но именно оттого, что он так отчаянно хотел согласиться, предложение взбесило его.

— И подумать, — прошипел он, — я видел в вас идеал священника. Хвалил в письме... к матери! Какая же вы лицемерка! Вместо проповедей с кафедры вам бы торговать телом в хвосте процессии, как шлюхам!

— Ой-ей, — фыркнула Вигга.

— Нам доверена священная миссия Ее Святейшеством...

— Ее Святейшеством? — епископ скривила губу. — Кардинал Бок усадил младенца на Трон Святого Симона! Ваша братия превратила Церковь в посмешище, а Небесный Дворец — в свинарник! Лучше уж поросенок на месте Папы...

— Как смеете! — взревел Диас. — Ее Святейшество, может, и...

— Неопытна? — подсказала Батист.

—...но она — Мать Церкви! — Странный титул для десятилетней, но эта мысль лишь разожгла его гнев. — Не угодила? Какая наглость! Самоуверенная гордыня! Епископ, кардинал или король ебаной Арабии — вы не выбираете Папу. — Он ткнул пальцем в небо. — Это выбор Бога!

— Похоже, брат Диас нашел свои яйца, — пробормотала Вигга.

— Дело в том, сын мой, — усмехнулась епископ Аполлония, — что Богу часто нужен толчок в нужную сторону. Братья и сестры! — крикнула она, обращаясь к толпе.

Увлекшись проповедью, брат Диас не заметил, как многие зажиточные члены братства подошли ближе, привлеченные шумом.

— Среди нас чудовища! — Голос епископши прозвучал ясно, как колокол к полуденной молитве, ее палец указующе простерт. Казалось, брат Диас был не единственным, кто мог впасть в праведный гнев. Более того, он явно не был в этом мастером.

— Она не совсем ошибается, — пробормотала Батист, одной рукой пряча что-то под рясой, а другую заведя за спину.

Один из носителей портретов поставил картину и достал дубину. Большую, с шишкой на конце.

— Мы... очень достойные люди! — попытался брат Диас, но, оглядев изуродованные, татуированные и крысиные лица спутников, его уверенность растаяла, как святая вода из разбитой купели.

Все больше паломников присоединялось к толпе, теснящей их с трех сторон.

— Вот так засада, — пробормотал Якоб.

Капелла Святой Целесообразности сгруппировалась вокруг принцессы Алексии. Бальтазар и Батист встали плечом к плечу, что, учитывая их взаимную ненависть, не сулило добра.

— Они злодеи и беглецы! — кричала епископша. — Долг каждого паломника — предать их суду Церкви!

Бальтазар выхватил что-то из-под рясы.

— Фу! — Брат Диас отпрянул, затем метнулся в сторону, едва не столкнувшись с Виггой. В руке Бальтазара была отрубленная кисть с пятнистой кожей и черными ногтями.

— Где ты это взял? — спросила Вигга без особого волнения.

— У колдуньи, которой оно больше не требовалось. — Бальтазар помахал рукой перед толпой. Пальцы дернулись, зашевелились.

— Фу! — в один голос воскликнули Диас и Алекс, отшатнувшись. С почерневших кончиков пальцев вырвался огонек, запах серы заполнил воздух.

— Святая Спасительница! Он колдун! — зашептали в толпе.

— Маг, черт возьми! — прошипел Бальтазар.

Вигга зарычала. Беднейшие паломники, сначала любопытные, теперь яростные, смыкали кольцо.

— Узрите! — гремела епископша. — Кардинал Бок легла с чудовищами!

— Хотите чудовищ? — Вигга сорвала рясу, мышцы на татуированных руках вздулись. — Я покажу вам чудовищ!

— Взять девицу живой, но... — Голову епископши дернули за волосы. Санни возникла из ниоткуда, прижав клинок к ее горлу.

— Санни, какой план? — тихо спросил Якоб.

— Еще не придумала, — так же тихо ответила она.

— Эльфийка! Ебаная эльфийка! — завопили в толпе.

— Брось нож! — глава стражи размахивал арбалетом.

Батист скользнула взглядом между головорезами, блеснув сталью.

— Убейте ее! — завизжал паломник.

— Стойте! — епископша захрипела, клинок впился в ее горло. — Стойте!

Скромный сапожник, мечтавший излечить геморрой, замахнулся святым распятием на шесте, как дубиной.

— О Господи, — прошептала Алекс, вцепившись в рукав Диаса.

— О Господи, — прошептал брат Диас, вцепившись в ее.

Сутенеры, стража, паломники сдвинулись ближе. Якоб высвободил дюйм клинка из ножен.

— Кто тут с хорошим мясом... — зашипела Вигга, слюна стекала с ее губ, обнажая растущие клыки.

Брат Диас закрыл глаза, отвернулся...

— Прошу внимания, добрые люди!

Диас оглянулся. Не мог не оглянуться. Молитва замерла на губах, рот глупо открылся.

В переносной кафедре стоял мужчина, сжимая аналой. Красивый, лет пятидесяти. Человек поразительного достоинства и присутствия. Тот, от кого невозможно отвести взгляд.

— Меня зовут барон Рикард, — он смиренно приложил руку к груди. — Я с вами с самого Сполето.

— Точно! — ахнул сутенер, выронив топор. — Я его узнал!

— Я не рожден дворянином. — Голос Рикарда звучал властно и сострадательно. — Титул мне... навязала жена, Лукреция. Женщина, которой трудно было отказать.

— Что он делает? — прошипела Алекс.

— Тсс! — Диас не мог пропустить ни слова. Он чувствовал: это важнейшая речь в его жизни. Паломники замерли, слушая внимательнее, чем проповеди епископши.

— Когда она привезла меня в Кросно, я был... наивен. Красивым идиотом. Очень красивым. Думаю, это была поздняя весна... — Барон почесал шею. — Нет, середина! Помню, деревья покрывались листьями...

— Боже, — прошептал Диас. Озарение ударило, как гром. Если деревья зеленели это значит, середина весны!

Епископ Аполлония тоже была потрясена. — Листья... на деревьях... — Слезы текли по ее щекам. Санни убрала нож. Никто даже не заметил. Все были пленены речью. Один из портретов шлепнулся в лужу.

—...хотя в Польше много вечнозеленых, ее называют садом Восточной Европы. Друзья, может отложите оружие, пока я говорю?

Лязг металла — стража, головорезы и паломники бросили мечи, копья и топоры. Сутенер прыгал на одной ноге, выдергивая кинжал из сапога. Люди падали на колени, слушая барона.

— Замок Лукреции был ветхим. Обои в столовой — фу! Я хотел обновить его. Штукатурка, краска, крыша требовала сланца... А люстра! Просто ужас. Но местные упрямились...

Кто-то дернул Диаса за плечо: «Пошли!» — но он вырвался. Теперь он понимал, каково было слушать Спасителя. Барон касался тайн бытия. Торговка углем из Гроссето стонала от экстаза.

—...любимым блюдом был отцовский тушеный гусь с колбасой, но потом я полюбил пельмени с поместья жены. — Взгляд Рикарда устремился вдаль, за грань обыденности. — Со свининой и луком... То было время. — Его грустная улыбка пронзила сердца. — Когда я еще жевал.

— Боже милостивый, это правда, — прошептал ростовщик, сложив руки.

— Единственная правда, — сутенер обмочился, но стоял завороженный.

— Понимаю, — пробормотал брат Диас. Что значило это все перед словами барона Рикарда?

— Итак, если я завладел вашим вниманием... — вампир окинул толпу взглядом, убедившись, что все взоры прикованы к нему. — Перейду к сути. — Его борода и волосы побелели, лицо покрылось морщинами и старческими пятнами, но глаза... будто смотрели в самую душу Диаса. Воцарилась тишина. Даже птицы и насекомые замерли. — Вы продолжите путь на Кипр, забыв эту речь, меня, эльфийку, намеки на колдовство, а также любые упоминания о принцессе — даже крысиной. Верно?

Толпа, еще недавно жаждавшая крови, дружно закивала.

— Верно, — задыхалась торговка углем. — Верно...

— Желаю вам счастливого пути. — Барон повернулся, затем добавил: — Кроме вас, епископ Аполлония.

— Меня? — епископша всхлипнула.

— Вас до Кипра будет мучить зуд в недоступном месте.

— Так и будет! — она рухнула в грязь, воздев руки к небу. — Благодарю, Господи!

Барон спустился с кафедры, кряхтя от старости, опираясь на трость.

Все покидали Благочестивое Собрание. Одни застыли, глядя на пустую кафедру, другие брели наугад. Брат Диас шел, спотыкаясь, с умом все еще плененный речью барона.

— Это что было? — спросила Алекс.

— Глэмур, — процедила Батист, сжимая кинжал. — Рассеется через часок.

— Надо было дать мне прикончить ублюдков, — Вигга ломала ветки кустов.

— Не все нужно убивать или трахать, — Бальтазар швырнул отрубленную руку в кусты. — Кисть уже протухла. Теперь от нее нету толку. — туда же маг бросил и рясу.

Брат Диас игнорировал их. — Самая глубокая речь, которую я когда-либо слышал! — Он дернул барона за рукав. — Расскажите еще о тех пельменях!

— Позже, — вампир брезгливо стряхнул его руку. — Я устал.

Глава 20

Без улыбок в монастыре

Дверь, подходящая для замка, скрипя, распахнулась после долгих щелчков. На пороге стоял хмурый привратник.

Марангон. Так его звали. Молчаливый тип, к которому первым делом подошла Батист. Он кивнул в ответ и провел собрание Капеллы Святой Целесообразности в прихожую. Там их встретили двое хмурых головорезов, окинув каждого испепеляющим взглядом.

Всех, кроме Санни.

Ее просто не замечали.

Нет, невидимой она не была. Свои руки и тень она видела, но вот остальные — нет. Эльфийка и сама не понимала, как это работает. Просто задерживала дыхание... и растворялась.

Санни натренировалась задерживать дыхание очень надолго. Даже когда бежала, плыла или, однажды, висела под потолком колдуна. Но вечно не продержишься, поэтому она всегда думала: где вздохнуть? куда спрятаться? Жизнь стала танцем между углами, шкафами, кустами, тенями, кроватями и спинами.

И редко — в хорошем смысле.

Люди все еще слышали ее, как тогда, когда она свалилась с крыши на лавку горшков, преследуя ведьму. Поэтому она шла босиком, привязав сапоги за шнурки на шее, избегая дверей, грабель и недовольных садовников. Однажды один чуть не выбил ей зубы. Злиться было бесполезно — он ее не видел.

Санни старалась никого не винить. Вини свет, а не свечи, — говаривала Мать Уилтон. Она нравилась Санни, хоть и была чопорной англичанкой. Может, потому, что остальные ее терпеть не могли. Санни чувствовала себя особенной. Правда, Уилтон смотрела на нее, как на грязный сортир. Но потом мост рухнул, и ее сменила Мать Феррара, смотревшая на Санни, как на открытую канализацию.

Мораль: все может стать хуже.

Прихожая вела в коридор с еще двумя хмурыми головорезами. Похоже, здесь не улыбались. Санни тоже не улыбалась. Ее лицо не гнулось так, как у людей. Попытки выглядели жутко. Люди думали, что она замышляет подлость. Да и зачем улыбаться, если тебя не видят?

Алекс тоже не улыбалась. Шла, опустив голову, будто пыталась исчезнуть. Она нравилась Санни. Алекс делилась едой, что редкость, и делала это без брезгливости. Санни хотелось спросить, все ли в порядке, но слова всегда выходили не те. Она репетировала перед зеркалом, но ее заостренное лицо не слушалось. Попытки быть искренней казались сарказмом, щедрость — высокомерием, а дружелюбие — ухмылкой «грязной эльфийской сучки».

«Грязная эльфийская сучка!» — орали в цирке, скандируя. Санни не смеялась, но все ржали. Может, шутка была многослойной и она ее не понимала? Ее собственные шутки вызывали ужас или ярость. Однажды она рассказала анекдот со сцены и публика взбесилась. «Ты здесь, чтобы тебя ненавидели, а не смеялись», — сказал директор. Песни тоже провалились. «Злодейки не поют. Молчи, сука», — его любимая фраза.

Потому Санни молчала и старалась поднимать настроение мелочами: поправляла шнурки на сапогах Якоба, чтобы ему не наклоняться, складывала одежду Вигги, пока та трахалась, укрывала Алекс ночью, та ворочалась и сбрасывала одеяло. Это давало Санни чувство нужности. Будто она в семье.

Приятно было притвориться.

Якоб — ворчливый дед, Рикард — загадочный дядя, Батист — замученная мать. Бальтазар — самоуверенный старший брат, брат Диас — неуверенный младший, Алекс — милая дитя, которую все любят, пока не разочаровалась. Вигга — странная кузина, которая всех трахает, а потом превращается в волчицу. Но метафора разваливалась, ведь в семьях нет невидимых эльфов.

Они свернули за угол. Санни прижалась к стене, отдышалась, затаила дыхание и юркнула за ними в колоннаду. Когда-то здесь был сад, но наводнения превратили его в болотце. Статуя в центре, по колено в воде, тянула безрукую длань к небу. Просишь спасения — спасай сам, — думала Санни. Может, Бог потом похвалит.

— Это был монастырь? — спросил брат Диас.

— Да, — ответил Марангон, скупой на слова, как и на улыбки.

— Где монахи?

— На небесах. Вы же эксперт.

Якоб хромал. Недели пути давались ему тяжело. Санни хотела помочь, но он ненавидел помощь. Люди были странными: словно бесконечные пощечины.

У следующей двери стоял хмурый головорез. Санни щелкнула его по уху, он дернулся, и она проскользнула внутрь, прежде чем дверь захлопнулась. Ловко, хоть никто и не видел.

Бывшая часовня стала кухней. Витражи изображали святых, убиваемых с фантазией: Святой Симон на раскаленном троне, Святая Джемайма под камнем, Святой Седрик с гвоздями — от одной мысли Санни бросало в дрожь. Не лучшее место для гвоздей.

Печь у алтаря вместила бы труп. Возле нее мужик месил тесто на камне, в облаках муки. Рядом стояла девочка в фартуке, с презрительной гримасой.

— Фриго! — Батист раскинула руки, будто обняла бы весь мир. Ее обаяние казалось Санни магией сильнее невидимости.

Но Фриго лишь буркнул:

— Батист. — словно речь шла о назойливой плесени. — Знавал, что вернешься. Как лиса к помойке.

Батист пожала плечами. — Меня и не так обзывали.

— Задержишься подольше — услышишь, — сказал Фриго.

— Это та самая ебаная сука Батист? — выпалила девочка, упирая заляпанные мукой кулаки в бока. Санни позавидовала ее умению морщить лицо, будто в нем не было костей. — Ты та самая ебаная сука Батист?

— Моя внучка, — кивнул Фриго. — Лучший знаток людей, какого я знаю. Учу ее семейному делу.

— Пекарю или криминальному боссу? — спросила Батист.

— А почему не обоим? — девочка скривила губы. — Говорят, ты врунья и воровка.

Улыбка Батист не дрогнула. — И это только мои хобби.

Пока они говорили, Санни кралась вдоль стен, босые ступни скользили по гладкому камню. Она держалась теней: в пестрых лучах витражей пыль могла выдать ее движение. Люди не видели ее, но замечали пустоту там, где она стояла.

Фриго продолжал месить тесто. — Чего тебе надо, Батист?

— Разве я всегда что-то должна хотеть?

— Да. Ты не умеешь иначе.

Приоткрытая дверь в дальнем углу привлекла внимание Санни. За ней стоял мужчина с ножом, а за ним еще двое. На галерее притаились лучники. Она взобралась по стене, проверила окно. В колоннаде трое стражников. Если что-то пойдет не так, будет жарко. Но в Капелле Святой Целесообразности жарко становилось всегда.

Батист перешла к делу: — Нам нужен путь в Трою. Мне и моим друзьям.

— Друзей у тебя нет, — Фриго окинул группу взглядом. — Только те, кем ты пользуешься.

Санни юркнула за спину Якоба, едва увернувшись от непоседливой Вигги.

— Трое слева, трое у двери, два лучника на галерее, — прошептала она.

Якоб тихо хмыкнул в ответ. Санни хотелось улыбнуться от их взаимопонимания, но лицо не слушалось.

— Значит, это они? — Фриго тыкал в них испачканным мукой пальцем. — Папские любимчики. Догадаться нетрудно: это оборотень.

— Так выглядит ебаный оборотень? — фыркнула девочка.

Из-под капюшона и волос Вигги виднелись только клыки и татуированная щека. — Этот — да.

— А это вампир.

— Так выглядит ебаный вампир?

Барон Рикард лениво поднял трость. — Очарован, милочка.

— Значит, ты Якоб из Торна. — Фриго почесал шею, оставляя в щетине белые следы. — Я тобой восхищаюсь, к слову.

Якоб, неподвижный, как статуя, хрипло буркнул: — А я — нет.

Пока они мерились взглядами, Санни подкралась к печи, где грелся старый кот. Коты видели ее ясно, как день. Собаки же оставались слепы. Почему? Санни не знала.

Она не понимала, как все работает, и себя меньше всего.

Кот поднялся, желая потереться о ее ногу. Санни хотелось погладить его. Кошачья шерсть так приятна на ладони. Ей нравилось, когда хвосты скользили между пальцев, мягко щекоча. Но сейчас было не время. Она мысленно извинилась, отодвинув кота ногой.

— А это кто? — Фриго прищурился на Алекс.

Та нахмурилась. — Я никто.

— Все кто-то.

— Не я.

— А ты? — Фриго уставился на Бальтазара. — Наверняка важная птица.

Колдун гордо вскинул голову: — Я Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Звучит как имя ебаного ублюдка, — девочка вытащила нож, прорезая борозды в тесте. Санни слышала, что борозды важны для хлеба. Без них не поднимется. Может, люди так же. Не выйдет ничего путного, если не надрезать.

— О, она и правда знаток душ, — Батист усмехнулась, глядя на Бальтазара. — Он новичок. Некромант.

— Она делает это назло, — проворчал Бальтазар.

Фриго прищурился сильнее: — Хороший?

— Один из трех лучших в Европе! Возможно, двух, смотря как считать, и...

— Чего ты хочешь, Фриго? — прервала Батист.

Фриго ловко поддел хлеб лопатой и направился к печи. — Разве я должен чего-то хотеть?

— Конечно. Ты не умеешь иначе.

— Хм... Возможно. — Огонь осветил его рябое лицо. — Есть кое-что в одном доме...

— Твои люди не смогли достать?

— Смогли. Но не вернулись.

— Оттуда не выходят, — девочка крутанула ножом. — Говорят, проклято.

— Принадлежало иллюзионисту. Дом до сих пор... защищен.

— Как? — спросил Бальтазар.

— Ты же колдун.

Бальтазар скривился, но Якоб перебил: — Что ищем?

— Белая шкатулка, вот такая, со звездой на крышке.

— Что внутри?

— Мое дело.

— Люблю знать, во что ввязываюсь.

— Ты все равно ввяжешься. Не нравятся условия...

—...дверь там, — закончила внучка.

Батист взглянула на Якоба. Барон Рикард вздохнул. Санни придвинулась к печи.

— До чего докатились, — пробормотал Бальтазар. — Поручения пекаря-мафиози.

— А это мои хобби, — невозмутимо ответил Фриго.

— Мне понадобится оборудование.

— Марэнгон достанет все.

— Специфическое.

— Марэнгон. Все.

— Мы приносим шкатулку, — Якоб шагнул к алтарю. — Вы обеспечиваете путь в Трою.

— Договор. — Фриго кивнул на печь. — Можете взять хлеб в подарок.

— Нет. Мы Начнем сейчас.

— Как хотите.

Марэнгон махнул к двери. Санни, нехотя покидая тепло, заметила нож девочки на краю камня. Упадет — поранит кого-нибудь. Уходя она отодвинула его от края стола.

Глава 21

Каждый дом — остров

Сердце Венеции было полузатопленным миром: каждый дом — остров, каждая улица — канал, кишащий людьми и лодками. Лодки-дома, лодки-лавки, лодки влюбленных, лодки ссорящихся, лодка-часовня, с носа которой краснолицая монахиня вопила о покаянии. Вода плескалась вокруг зданий и внутри них. Люди вплывали в двери и рыбачили с балконов. Пахло морем и сточными канавами. Чайки ссорились над головой, осыпая все градом помета.

— Идеальный повод для урока, — сказал Бальтазар.

Алекс откинулась на корме и застонала. — Я думала, мы изучаем историю Трои, а не Венеции.

Колдун закатил глаза, как обычно, когда она говорила. — Все взаимосвязано, дитя. Троя, Венеция, все государства Средиземноморья — ветви одного корня. Какого?

— Империя Карфагена, — буркнула она.

— Почему народы Южной Европы и Северной Африки говорят на языке, произошедшем от древнего пунического?

— Потому что карфагеняне сжигали несогласных, — лениво заметил барон Рикард, наблюдая, как мальчишки гоняют плот.

— Сжигать людей — не всем по вкусу, — парировал Бальтазар, — но это эффективно. Когда Карфаген завоевал Южную Италию, он воздвиг храмы, на которых стоит Святой Город. Когда захватил Северную — колдуньи-инженеры перегородили По и Пьяве, осушили лагуну и основали сей великий город на плодородной земле.

— Величайший город мира, — пробормотал Марангон с кормы, поднимая шест, с которого капало, как дождь.

— Жители Кракова, Атлантиды, Дижона оспорили бы это, — продолжил Бальтазар, — но в зените славы Венеция блистала. Карфагеняне строили виллы, храмы, рынки, проекты, затмевающие наши жалкие потуги. Когда их империя раскинулась до Трои, здесь была северная столица.

— Что пошло не так? — спросила Алекс, надеясь избежать вопросов.

— С востока хлынул враг, чей фанатизм и магия равнялись их собственным. Угадаешь?

Санни внезапно появилась на корме за спиной Марангона, вне поля зрения Бальтазара. Широко раскрыв глаза, она указала на себя двумя руками, затем исчезла.

— Эльфы? — рискнула Алекс.

Бальтазар поморщился. — Рад, что хоть что-то в голове осталось. Отражение эльфов истощило Карфаген, и враги воспользовались слабостью. Величайшая империя рухнула. Западные осколки продержались век-другой. Венеция избрала дожа, цепляясь за клочки земель: Далмацию, Рагузу...

— Рагуза очаровательна, — вставила Батист.

— Все любят Рагузу, — кивнул барон.

—...острова Эгейского моря. Даже когда культ Спасенных объединил племена Европы. Даже когда эльфы вновь хлынули на Святую Землю, а крестовые походы позорно угасли. Даже среди войн, чумы и голода здесь оставался отсвет былого величия.

Марангон снова шлепнул шестом о воду, брызги тяжелых капель застучали по лодке.

— Так... — Алекс выговаривала каждое слово. — И что пошло не так?

Бальтазар самодовольно откинулся. — Лет пятьдесят назад...

— Пятьдесят два, тринадцатого Милосердия, — поправил Марангон.

— Весной и летом бушевали шторма. Дождей не видели столетиями. А древняя дамба на По, которой тысяча лет...

— Рванула, — буркнул Якоб.

Бальтазар оскалился. — Честно, мне даже не дают закончить. Лагуна затопила город. Бедные районы на возвышенностях уцелели, а лучшие части у воды...

— Стали худшими, — закончил Якоб.

— По уши в воде, — добавила Батист.

— Великие свершения древних. — Барон Рикард провел рукой по воде. — Были уничтожены дождем.

— В засуху вода спадает, открывая мозаики Великого форума. Люди возвращают первые этажи. — Бальтазар махнул на полосы высохшей воды на стенах. — В дождливые годы каждый дом — остров.

— Собор Святого Михаила обычно затоплен, — сказал брат Диас. — Вместо скамей — лодки.

— Почему не починят дамбу? — спросила Алекс.

— Легко сказать! — Бальтазар развел руками. — Для начала воскресите зодчих древней Африки. Иначе — забудьте. Эльфы разрушили Башню Чисел в Антиохии, англичане сожгли библиотеку в Кале, а колдуньи Карфагена, пытаясь изменить течение, открыли врата ада и погубили свой город.

— Ни разу не видела, чтобы врата ада кончались хорошо, — Вигга печально покачала головой. — Интересно, зачем они открывают двери этим ублюдкам.

— Осколки Империи разбросаны по Средиземноморью. Знаменитая Колонна Трои, Атеней с мудростью веков. Но в целом знания той эпохи утрачены. — Бальтазар самодовольно откинулся. — Власть предержащие предпочитают невежество.

— Утрачена не мудрость строить, — Якоб ухватился за скользкий столб. — А воля. — С рычанием вскарабкался на ветхий причал.

— Они выиграли битвы, возвели великое, — Батист взглянула на полузатопленный храм, — поэтому люди забывают.

— Забывают что?

— Какими засранцами были карфагеняне. Сколько рабов сгинуло в фундаментах этого города?

— Множество. — Бальтазар пожал плечами. — Большие дела требуют жертв.

Если бы Алекс выбирала цель для ограбления (а это было бы не впервые), дом иллюзиониста не попал бы даже в десятку. На фоне обветшалых дворцов он казался приземистым и унылым, с узкими окнами, заросшими мертвым плющом, и ступенями, ведущими из воды на портик первого этажа.

Алекс смотрела на него с балкона напротив, подперев кулаками подбородок.

— Не выглядит особо волшебным, — пробормотала она.

— Для невооруженного глаза, возможно. — Бальтазар перебирал цветные линзы на кольце, как ключи. — Особенно для глаза идиота.

— Сюда никто не подходит, — Якоб скрестил руки. Ни лодок на каналах, ни людей у окон, даже птиц на крышах.

— Говорят, проклято, — буркнул Марангон.

— И не врут. — Бальтазар повернулся, линза делала его глаз крошечным и оранжевым. — Аура невероятна, особенно на северо-востоке, что ожидаемо при преобладающих ветрах. Три мощных заклятия в стенах и следы связанной сущности.

— Сущности? — Якоб поморщился. — Терпеть не могу это слово.

— Я всегда, — протянул Бальтазар, — подбираю более точные термины.

Батист и Алекс синхронно закатили глаза.

— В стенах что-то есть... Медная проволока? Свинец в штукатурке? Извне не разглядеть.

— Справишься? — Якоб бросил боковой взгляд.

— Дважды до завтрака. — Бальтазар вышел, Алекс, закатив глаза, поплелась за ним.

Их квартира находилась на верхнем этаже сырой громадины, возможно, построенной карфагенянами, но заброшенной с тех пор. Кривые двери, скрипучие полы, гигантская зала, где поместился бы рыбный рынок. Что, кстати, удобно — рыбу можно ловить прямо из затопленной улицы.

— Сойдет для ритуалов, — Бальтазар сморщил нос. — Но мне нужна помощь.

— Кто-то должен войти внутрь? — Якоб вздохнул.

— Ты умнее, чем кажешься.

— Немного, — процедила Батист.

— Не умничай, — Якоб хмыкнул. — Ты со мной.

— Надо было сбежать в Барселоне, — вздохнув, она взглянула на потолок.

— Мне потребуется многое, — Бальтазар схватил Марангона за лацкан. — Точность и скорость. Запиши: бронзовые круги для заклинаний, лучшие линзы, соль, свечи высшего качества...

— Ты и брат Диас остаетесь, — Якоб уставился на Алекс, как на неподъемный ящик. — Барон Рикард составит компанию.

Алекс посмотрела на барона, «бесчувственно» раскинувшегося на диване.

— Только не говорите, что он не кусается.

— Я тебя кусать не стану, — пробурчал барон, не сдвигая руки с лица. — У меня есть стандарты.

— Но будь готова, — сказал Якоб. — На случай, если что-то пойдет не так.

— Такое случается часто... — пробормотала Алекс.

— Нож есть?

Она неохотно вытащила клинок. Гарда в форме змеи, рубины вместо глаз.

Якоб осмотрел его с одобрением, которого ей самой никогда не доставалось.

— Годится для принцессы.

— Герцог Михаил подарил. В таверне. — И все, что она сделала это бросила его. Ползая в грязи и умоляя о жизни.

— Умеешь им пользоваться?

Алекс нахмурилась. — Если кого-то сильно невзлюблю — воткну в ублюдка.

— Острым концом вперед. — Якоб коснулся лезвия. — Делала так раньше?

— Дралась пару раз. — Она облизала губы. — Чаще проигрывала.

— Я дрался много. Иногда побеждал. Поверь: бой — всегда азарт. — Якоб шагнул ближе, его тень накрыла ее. — Ты мала, слаба и неопытна. Шансов против сильного — ноль.

— Если это подбадривание, то тебе явно не хватает практики.

— Так сделай бой нечестным. Хитрость и внезапность — твое оружие. И отсутствие жалости. Покажи, как держишь клинок.

Она видела ножевые драки в трущобах. Сжала рукоять, палец на гарде, присела, выставила клинок, взмахнула, оскалившись с шипением, больше похожим на жалобу змеи.

Якоб остался невозмутим.

— Очень...

— Не смей сказать «крысино».

—...яростно. Но для тебя... — Он развернул ее руку, прижав лезвие к внутренней стороне предплечья. — Пусть узнают о ноже, только когда он в их кишках. Сгорбись, дрожи. Умеешь плакать?

Слезы дались легко. Она и так была на грани.

— Хорошо. Умоляй о своей жалкой жизни.

— Не впервые. — И даже не в десятый.

— Используй, что есть. Заставь их расслабиться, подмани ближе. Бей со всей яростью. Она есть у всех.

— Думаю, найду немного.

— Ладно. — Он ткнул в свое тело, как мясник в тушу. — Пах, живот, горло. И не останавливайся на одном. Люди дерутся даже со смертельными ранами.

— Видела такое, во что не поверишь.

— Колоти, пока не убедишься, что мертв. — Якоб неловко хлопнул ее по плечу. — Брат Диас! Ты топором махать умеешь?

Бальтазар все бубнил список:

—...аптекарские весы, алхимические ложки, куб, горелку, свежую белладонну, не эту сушеную дрянь... Вы не знаете недавно умерших близнецов?

Все обернулись.

— Если вы там, а я тут, нужен способ связи. Или просто орать через улицу?

Марангон почесал щетину:

— Брат и сестра Визинети. Он умер два месяца назад, она — на прошлой неделе. Кажется, близнецы.

— Отлично, — оживился Бальтазар. — Добавьте их в список.

Глава 22

Магия осанки

Разница между истинным магом и простым колдуном, само собой, в надлежащем снаряжении.

Магические круги были выверены циркулем и штангенциркулем, прикреплены к покореженному полу серебряными шурупами, отлитыми в полночь. Изыск, которого Бальтазар никак не ожидал от бандита. Настоящие мирровые свечи из Эритреи стояли на семи станциях, а сам он наполовину завершил начертание небесных стихов вокруг них на пуническом и древнегреческом. Он всегда требовал только лучшего.

Его восторг от серьезного мистического предприятия после месяцев банальности был огромен. Он орудовал шилом и молотком, выводил символы, погружаясь в детали. Он обожал руны. Руны никогда не разочаровывали, не пререкались и не сыпали едкими замечаниями, выхолащивая последние крупицы достоинства.

Это, конечно, не его личная лаборатория, но учитывая сроки, условия и жалких спутников, результат впечатлял. Последние месяцы были испытанием, но Бальтазар добыл все необходимое.

Все, чтобы проникнуть в дом иллюзиониста.

И все, чтобы разорвать папские оковы.

От этой мысли его затрясло, и он сглотнул горький комок. Чтобы унять бурлящий желудок, он переключился на текущую задачу: помочь сброду уродов украсть неведомый предмет из зачарованного дома для криминального авторитета, захватившего монастырь, дабы добраться до Трои и посадить на трон уличную попрошайку. Вот и вся «священная миссия».

Он взглянул на марионетку — так называемую принцессу Алексию Пиродженнетос. Та, прикусив губу, выводила буквы на клочке бумаги, щека в чернилах. Брат Диас наблюдал с идиотской улыбкой родителя, восхищенного посредственностью. Неудивительно, что он не ведал о планах Бальтазара. Остальные тоже слепы. Как они вздрогнут, когда...

На этот раз он срыгнул желчью. Барон Рикард поднял глаза от книги с привычной усмешкой, будто знал шутку, которую остальные раскусят позже. Возможно, он единственный догадывался о замыслах Бальтазара. Но молчал, страхуя ставки. Надеялся перенять метод, когда оковы падут...

Бальтазар сглотнул кислоту и вновь пересилил мысли о свободе. Алексия на троне, Троя в объятиях Церкви, эльфы бегут на восток, Ее Святейшество хлопает в ладоши...

— Я полный ноль в этом! — выругалась Алекс, скомкав бумагу.

— Вздор, Ваше Высочество, — брат Диас покорно подобрал каракули. — Вы делаете удивительные успехи.

Барон фыркнул. — К чему это? Чтобы править Империей, ей не нужно писать — нужно быть. Разве ты не внучка величайшей императрицы? Покажи гордость!

Алекс нахмурилась. — Чем мне гордиться?

— Выдумай что-нибудь! — Барон отшвырнул книгу. — Ты лгунья, но даже вранье у тебя хромает.

— Да я и врала-то плохо.

— Ха! Остроумно. Но тебе нужна величавость.

Алекс посмотрела на себя. — Я мелкая, как козлиное дерьмо.

— Рост не важен. Моя Лукреция была ниже, но затмевала всех! Встань! — Барон начал водить вокруг нее, тыча пальцем. — Голову выше! Шея — лебединая, не утиная. Не крякай! — Он приподнял ее подбородок. — Представь, что тебя тянет за макушку. Голова легкая, без сомнений.

— Ай-ай-ай!

— Это ничто по сравнению с болью видеть, как ты шаркаешь. Плечи назад! Не как орех давишь — изящно! Ты демонстрируешь платье, а не прячешься. Да, лучше.

— Сильно, но мягко?

— Именно! Таз вперед, живот подтянут. Ты не требуха — ты из мрамора! Иди. Нет, как человек, а не корова. На носочках! Шаг легкий, как поцелуй. Да! Вот она — принцесса Алексия Пиродженнетос!

— Хм. — Бальтазар отвлекся. Девчонка и правда преображалась. — Что за магия?

— Магия осанки! — Барон взмахнул пальцами. — Ну как?

— Как пытка, — скривилась Алекс, шагая, будто под кнутом.

— Отлично! Работает.

— Когда кончится?

— Когда перестанешь быть принцессой.

— Ох...

— Ты принцесса всегда? Тогда и веди себя так! Ешь, спи, сри с достоинством! Пусть от тебя веет царственностью, а не помойкой.

— Это же неестественно!

— Потому что тебя, чистокровную кобылу, держали в мешке! — Барон хлопнул ее по щекам. — Улыбнись! Не скалься. Глаза! Будто все сбылось. Каждый перед тобой — желанный гость.

Вампир грациозно прошелся, улыбаясь, будто в толпе обожателей. Алекс, копируя, шагала за ним.

— Мир — коробка сладостей, и ты смиренно выбираешь. О, что же взять? Все так прекрасно! Да! Отлично. Ее Высочество — достоинство и милость. Очаруй их! Укради их сердца!

— Брат Диас, — Алекс приложила руку к груди, лицо выражало тихую заботу. — Я так рада, что вы сопровождаете меня в Трою, и искренне благодарна за уроки письма.

Бальтазар, как и монах, был поражен. Даже ее голос изменился: выше, чище, четче.

— Потрясающе! — Барон хлопнул в ладоши, глаза сверкали. — Я почти поверил! Если б я учился так же быстро...

Дверь распахнулась с грохотом. Якоб из Торна втащил закутанный в мешковину сверток. Марангон, потный, держал другой конец — ножной, как понял Бальтазар, узнав очертания трупа.

— Якоб из Торна! — Алекс сложила руки, взмахнув ресницами. — Герой «Катящегося Медведя», которому я обязана жизнью. Как я рада вашему возвращению!

Якоб швырнул тело, потирая спину. — Что?

В дверь ввалилась Вигга, таща второй труп с помощью недовольной Батист.

— И Вигга Улласдоттир! — Принцесса грациозно подбежала. — Какой чудесный жилет. Новый? Шел

— Нет, хуйня. — Вигга окинула грязный жилет и Алекс недоуменным взглядом. — Ты пьяна? Она что, пьяна?

— Не удивлюсь, — пробормотал барон Рикард, уже растянувшись на диване с книгой в обычной ленивой позе.

Принцесса Алексия поникла, но Бальтазара волновало иное: он уже присел у одного из завернутых в мешковину свертков и начал разворачивать его.

— Близнецы Визинети, полагаю? — Он стянул ткань, обнажив лицо. Довольно благородные черты, на его взгляд. И с выдающимся носом.

— Фу, — поморщилась Алекс, отступив с рукой у рта. — Воняет.

Бальтазар проигнорировал ее. Некроманту не пристало брезговать легким ароматом тления. Кожа имела ожидаемый сине-зеленый оттенок и мраморность начавшегося разложения, но плоть под ней казалась целой.

— Великолепно! — Он принялся разворачивать сестру, у которой на щеке красовалась крупная бородавка, но в остальном она сохранилась даже лучше брата. — Ты превзошел себя, Марангон.

Марангон остался безучастен, будто его похвалили за мешок слив. Если б он устал от криминала, из него вышел бы образцовый помощник некроманта. Батист же была менее флегматична. Ее отвращение ко всему этому действу само по себе стало наградой.

— Чем бы ты ни занимался, — отступила она, — меня в это не втягивай.

— Я с радостью исключу тебя из всех моих дел впредь. — Бальтазар, сжимая шею мужчины-близнеца, нащупывал позвонки большими пальцами. Не поможешь, Якоб? Чую, для тебя это не первые обезглавливания.

Старый рыцарь нахмурился сильнее обычного. — Тебе нужны их головы?

— Разве ты хочешь таскать целый труп по проклятому дому?

Воцарилось молчание.

— Я была в настроении потрахаться, пробормотала Вигга, рассеянно потирая промежность. — Но это убило весь задор.

Глава 23

Говорящие головы

Дерево скребло по камню, и Якоб с горькой завистью наблюдал, как Батист легко перепрыгнула на ступени. Лодка резко накренилась, когда Вигга поставила свою большую босую ногу на борт, а затем закачалась, словно пьяная, когда она шагнула на сухой камень, оставив Марангона бороться с шестом, чтобы удержать судно.

Якоб стиснул зубы, поднимаясь на ноги. Все суставы ныли от усилий, потраченных на сохранение равновесия. Никто не должен видеть сомнений. Он смело выбросил вперед сапог, но, едва коснувшись ступени, ощутил жгучую боль в паху и с беспомощным стоном потерял импульс. В итоге он застыл, разорванный между ступенькой и лодкой, которые медленно расходились, отчаянно размахивая руками, пытаясь не упасть, а боль между ног нарастала с каждой секундой.

— Ах... — крякнул он. — Блядь... Сука...

Санни схватила его за руку, откинувшись всем телом назад, и, стиснув зубы, изо всех сил потянула. Наконец ей удалось втащить его на ступени.

Он наклонился, переводя дух, осторожно разминая бедра, проверяя, нет ли повреждений. Санни все еще держала его руку, но он вырвался.

— Спасибо, — буркнул он. Будто тихая благодарность означала, что помощь была не нужна.

— Говоришь так, будто помощь тебе и не требовалась, — сказала Санни.

— Не требовалась, — огрызнулся он, затем добавил еще тише: — Просто порвался бы пополам.

Марангон уставился на Санни. — Откуда она взялась?

— До этого я была в цирке, — ответила она.

— Обожаю цирк, — произнес Марангон. Легкое удивление от внезапного появления эльфийки — вот максимум эмоций, который Якоб видел на его лице за все время знакомства. — Почему ушла?

— Изнутри это не так весело.

Марангон медленно кивнул. — А что весело?

Дом иллюзиониста не выглядел веселым снаружи, пока Якоб ковылял вверх по ступеням. Мрачный фасад, покрытый сухим плющом, узкие окна наглухо закрыты ставнями.

Батист стояла наверху, уперев руки в бока. — Кажется, я нашла первую проблему, — сказала она, указывая на дверь.

Двери не было.

Были ступени, крыльцо, маленькая крыша — все, что подразумевает вход. Но двери нет. Якоб провел руками по каменной кладке там, где она должна была быть. Прохладная и влажная, как все в Венеции, но твердая.

— Ну, начинается, — сказала Санни.

— Не хуже обычного, — процедила Вигга.

— Даже не внутри здания, — добавила Батист. — А уже нужен колдун.

— Маг, — поправил Якоб и поморщился. — Блядь, теперь и я так говорю. Ладно, доставайте голову.

Никто не обрадовался идее. Вигга неохотно сняла мешок с плеча, и все четверо уставились на него.

— Ну уж я эту хрень трогать не буду, — сказала она, сморщив нос.

— Если есть хоть одна женщина, которой не противны куски трупов, — сказала Батист, — это должна быть ты.

— Меня беспокоят не мертвые куски, а то, что они оживают, — огрызнулась Вигга. — У тебя, небось, опыта хватает с таким?

— Я эту хрень трогать не буду, — вздрогнула Батист. — Ты же ходячий труп, Якоб. Давай, ты.

Якоб в это время надавливал на пах, все еще пульсирующий болью, и явно не от удовольствия. — Меня беспокоит не труп или некромантия, — пробурчал он, — а необходимость нагибаться.

— Тьфу, — Санни присела рядом с мешком и вытащила голову за уши. Волосы седые и спутанные. Кожаный пластырь закрывал место отруба. На лбу нацарапаны угрюмые руны, а в центре вбит серебряный гвоздь.

— Бальтазар? — спросила Санни. — Ты здесь?

— Конечно, — ответила голова. — Где еще, блять, мне быть?

— Фу, — Батист отступила. Рот двигался, но лицо оставалось жутко безжизненным. Все это было так же приятно, как и ожидалось от беседы с отрубленной гнилой головой.

— Это не его голос, — задумчиво сказала Санни, — но чувствуется, что это он.

Вигга уставилась на балкон разрушающегося здания, где ждали остальные. — Я задницу чую за милю.

— Я это слышал, — сказала голова.

— Хорошо, — огрызнулась Вигга, — значит, не зря старалась.

— Она течет, — заметила Санни.

И правда: из уголка рта сочилась какая-то слизь. Санни одной рукой держала голову, другой достала платок и начала вытирать лицо, будто ухаживая за пожилым родственником, потерявшим рассудок.

— Зачем тебе платок? — спросила Батист, будто это была самая странная часть происходящего.

— Чтобы вытирать, — ответила Санни. — А зачем еще?

— Он с монограммой? — Батист прищурилась: в углу явно виднелась аккуратная буква «С».

Санни задрала нос. — Платок без монограммы — просто тряпка.

— Что? — голова пустила еще больше слизи. — Платок, говорите? Я не понимаб, вы все разом орете! Вы в доме?

Якоб стиснул зубы, пытаясь встряхнуть ногой. — Не... совсем.

— Или внутри, или...

— Там нет двери.

— Там нет двегги, — проговорила голова, прислоненная к стопке книг на столе перед Бальтазаром. Дефекты речи мучили ее с рождения или только после смерти — сказать было сложно. Честно говоря, это волновало брата Диаса куда меньше, чем другие вещи.

— Святой Спаситель, защити нас... — выдохнул он. Самая черная из Черных Магий творилась у него на глазах. Строжайшие церковные запреты не просто нарушались — их рвали в клочья, топча в грязи с издевательским смехом. Его собственные юношеские грехи теперь казались мелкими. Возможно, как говорил кардинал Жижка, иногда надо использовать оружие врага, но если праведники опускаются до любой низости, чем они отличаются от нечестивцев? Где граница? Есть ли она вообще? Брат Диас не хотел жить в мире без границ, и все же теперь он гадал: всегда ли отрубленная голова шепелявила?

Может, никаких границ и не было. Может, это все сказки, в которые ему удобно было верить.

— Фу, — поморщилась Алекс, разделяя его отвращение, — она что, течет?

— Не больше ожидаемого, — буркнул Бальтазар. Эту деталь брат Диас точно не включит в письма Матери. Хотя его письма и так опускали почти все. Хорошо, что отправить их пока не было возможности — всем спокойнее. — У кого-нибудь есть тряпка? — рявкнул маг.

— У меня ешть платок, — отозвалась голова. — У нее... бьять, ш моноггаммой.

— Не ты! — Бальтазар скривился. — Как я вытру голову твоим платком, если тебя тут нет?! — Он застонал от досады. — Сколько еще мне терпеть этих ничтожеств?

Брат Диас потер вспотевшие виски. — Я давно задаю себе тот же вопрос.

— Я бы сказал, что никто из нас не в желаемой компании, — Бальтазар задрал рукава, растянув пальцы, будто готовился играть на невидимой арфе. — Уже требуют мага.

— Думал, ты обрадуешься, — пробасил барон Рикард, развалившись на потрепанном диване. — Золотой шанс продемонстрировать свои внушительные магические навыки.

— Пожалуйста, — фыркнул Бальтазар, хотя слово «внушительные» явно польстило его самолюбию. — Развеять жалкую иллюзию — не испытание для моих сил.

— Хотя для этого понадобился хлам из двух лавок, — Алекс окинул взглядом магические безделушки, загромождавшие стол и пол.

— Кто знает, с какими проклятыми преградами столкнутся наши несчастные спутники? — огрызнулся Бальтазар. — Настоящего мага отличает от ведьм, колдунов, придорожных фей и... — он презрительно скривился в сторону брата Диаса, —...самодовольных торговцев суевериями — готовность ко всему.

Пауза. — Но тряпку-то ты должен был иметь? — спросил Алекс.

Барон Рикард фыркнул, откинувшись назад, а Бальтазар скривил губы. — Развлекайтесь, сколько влезет. — Он снова замер в позе дирижера, готового взмахнуть палочкой. — Некоторым из нас есть чем заняться...

— А я на фейерверки надеялась, — хмыкнула Вигга.

Как и все на свете, магия оказалась не такой зрелищной, как мечталось. Камни не раздвинулись и не растаяли дымом. Дверь просто возникла. Массивная, с облупившейся краской и потускневшим кольцом вместо ручки.

— Моя очередь. — Батист потерла ладони, присев рядом с замком, ловко шевельнула пальцами, достав набор отмычек и принялась ковыряться. Отмычек у нее было штук десять. Кусочки проволоки с зубцами и крючками, такие мелкие, что у Вигги даже руки заболели от одного вида.

— Ты уверена, что откроешь? — спросила Санни, запихивая голову обратно в мешок.

Батист раздраженно цокнула. Она мастерски владела звуками. Могла рассказать целую историю вздохом и движением бровей. — Я вскрывала замки посложнее. Я вам рассказывала про сейф виноторговца в Равенне?

— Как минимум дважды, — пробурчал Якоб, все еще держась за пах, и явно не от восторга.

Батист вставила в замок очередную отмычку. — А про то, как шантажировала епископа Калабрии?

— Лучшая из твоих историй, — сказала Санни.

— Вы уже открыли дверь? — приглушенно донеслось из мешка. — Вы в доме? Кто-нибудь ответит?!

— Терпение, — протянула Батист так сладко, что для слушателя это слово стало испытанием. — Здесь нужны... ловкие пальцы... и терпение...

Две вещи, которых у Вигги не было... Никогда. Даже до укуса.

Она схватила кольцо и дернула со всей силы. Замок щелкнул, дверь со скрипом распахнулась, а Батист застыла с четырьмя отмычками в пальцах и парой, зажатой в зубах.

— У Часовни Святой Целесообразности есть недостатки, — сказала Санни, — но я горжусь, что вхожу в элитную команду. Включая мужчину, который не может самостоятельно сойти с лодки, и женщину, которая не может открыть уже открытую дверь.

— Видимо, иногда нужны ловкие пальцы и терпение. — Вигга встряхнула волосами, откинув их назад, и вошла, развалясь. — Но порой сгодится прекрасный дурак.

Как и все в жизни, интерьер дома иллюзиониста разочаровал. Мрачный коридор с черно-белым полом, словно шахматная доска. Олаф как-то пытался научить ее играть, но Вигга так и не поняла. Конишки, слоники, ладьи и ферзи — все, что она ненавидела и в натуральную величину. Даже мысль о правилах передвижения этих крошечных ублюдков вызывала желание швырнуть их в огонь. С портрета, покрытого паутиной, надменная женщина с горностаем в руках снисходительно ухмылялась. Два потускневших доспеха стояли криво, будто на посту.

— Это все? — буркнула Вигга, пока Санни скользила мимо. — Я надеялась на...

— Меньше пыли? — Эльфийка провела пальцем по панели, сдувая серый комок.

— Больше магии, наверное. Может, дальше будет волшебнее? — Вигга двинулась вперед, но Якоб схватил ее за руку.

— Надо быть осторожнее. — Он нахмурился, сжимая обнаженный меч. — Мы знаем, что дом опасен.

— Но это же не дом мечника, да? — Вигга щелкнула ногтем по лезвию. — Будешь рубить иллюзии? Только навредишь.

— Мечи всегда вредят больше, чем помогают, — Санни уже шла по коридору на цыпочках. — В этом их суть.

— Да ладно! — Вигга вырвала руку и потрепала Якоба по щеке, прежде чем он дернулся. — Какой смысл в бессмертии, если не пожить на полную?

— Иди впереди, — Якоб всунул меч в ножны. — Не расстроюсь, если все свалимся в яму с шипами. Я не умру.

— Зато десять лет просидишь на колу, торчащем из жопы... — Вигга замолчала. Санни замерла, склонив голову. — Слышишь что-то?

— Мухи, — ответила эльфийка.

Это была просторная столовая с высоким потолком, галереей по периметру и люстрой с дюжиной свечей. Длинный стол, освещенный лучом света, будто сцена для актера, окружали шестнадцать стульев, один из которых опрокинут — словно кто-то вскочил впопыхах. Ужин был подан, но так и не съеден: тарелки с гниющими блюдами теснились на столе, а вилка для нарезки все еще торчала из покрытого плесенью окорока. Мухи копошились в разлагающемся пиршестве, жужжание их в спертом воздухе резало слух Санни после гробовой тишины коридора.

Вигга оскалила острые зубы. — Тухлятина.

В углу лежали два трупа, лица которых кишели мухами. — Здесь мертвые, — сказала Санни.

Якоб надул щеки со шрамом. — Мертвые есть везде, куда мы идем.

— А если не при входе, — Батист сморщила нос, разглядывая сгнивший букет в центре стола, — то точно при выходе. Это люди Фриго?

Санни присела рядом с телами. Казалось, они умерли в объятиях друг друга. Трогательно... Пока не замечаешь ножи в их руках. Уже не так романтично.

— Они закололи друг друга.

— Хорошо, — сказала Вигга.

— Разве? — нахмурился Якоб.

— Ну, теперь не нас будут колоть.

Батист приподняла бровь. — Говорят, некоторые проживают целый день, никого не зарезав.

Вигга пожала плечами. — Может, некоторые. А это что значит? — Она махнула на символы, намалеванные на стенах неровной краской. — Похоже на магию.

Санни подняла мешок. — Спросим эксперта?

Предложение не вызвало энтузиазма.

— Оставим на крайний случай, — сказал Якоб.

— Куда идти? — Батист раздумывала над четырьмя дверями в стенах, за которыми угадывались мрачные коридоры.

— Ты же была штурманом? — спросил Якоб.

— Лоцманом. Пару месяцев. Провожала ганзейские корабли. Знаю дельту Рейна как свои пять пальцев.

Санни окинула столовую взглядом. — Здесь вряд ли дельта Рейна.

— Помню, там было мокрее. — Батист сняла шляпу, и почесала затылок. — Один раз даже посадила корабль на мель. Забавная история, груз был частично живыми свиньями...

— Вот тебе и чувство направления. — Вигга направилась к ближайшему коридору. — Может, этим пойдем?

Якоб преградил ей путь плечом. — Надо быть осторожнее, помнишь? — Он кивнул на трупы. — Здесь опасно.

— Значит, чем быстрее выберемся, тем лучше.

Якоб открыл рот, но не нашел возражений.

— Видишь? — Вигга прошла мимо него, вразвалку. — Кто-то рожден вести, а кто-то — плестись сзади.

...

— Ты слышишь? — спросила Санни, пока они шли за Виггой к свету, меж старых доспехов, под взглядами посредственных портретов.

Якоб напряг слух, но различал только шлепанье босых ног Вигги по шахматному полу. — Мой слух уже не тот... — Как и зрение, память, суставы, мочевой пузырь. Честно говоря, уши работали лучше остального. — Что ты услышала?

Но к этому моменту он и сам услышал.

— Мухи, — пробормотала Батист, когда они вошли в ту самую просторную столовую с люстрой из дюжины свечей. Длинный стол был заставлен гниющими блюдами, а один из шестнадцати стульев лежал опрокинутым.

— Сколько столовых нужно одному иллюзионисту? — спросила Вигга.

— Это та же самая комната, — ответила Санни, снова присев у двух трупов в углу.

— А... Почему я не заметила?

— Кто-то рожден вести. — Санни игриво взмахнула ресницами. — Остальные — следовать.

— Сама напросилась. — Вигга мечтательно уставилась на люстру. — Нагнулась и умоляла. Чего ждать иного?

— Что может быть хуже, чем то, что ты заслуживаешь? — спросила Батист.

— Мы шли прямо... — Вигга посмотрела в один коридор, затем в идентичный напротив. —...но сделали круг.

Других коридоров или дверей не было.

— Я десятилетиями возвращаюсь туда, откуда начал, — сказал Якоб, морщась от боли в паху. Боль, кажется, только усиливалась.

— Как пройти дальше? — спросила Вигга.

— Как выбраться? — Санни все еще хмурилась, глядя на трупы.

Все на мгновение задумались.

— Начинает напоминать авантюру, где я подставляю шею, — сказала Батист.

— Доставай голову, — буркнул Якоб.

Она не выглядела лишней, балансируя на обрубке шеи среди гнилой еды. — Полагаю, я снова нужен? — спросила голова.

Якоб потер переносицу. Вряд ли он будет скучать по Бальтазару Шаму Иваму Дракси, когда тот, как и все прочие маги, колдуны и ведьмы Часовни Святой Целесообразности, канет в небытие.

— Мы нашли столовую с тухлятиной, но все выходы ведут обратно сюда.

— Как пройти дальше? — спросила голова (Якоб предположил, что это брат Диас).

— Как выбраться? — спросила голова (теперь, видимо, Алекс).

Все снова замолчали.

— Есть надписи? — спросила голова.

— Руны на стенах, — сказала Вигга, щурясь на небрежные символы.

— Какие руны? — Муха села на слизь у рта головы.

— Я неграмотна, — пожала плечами Вигга.

— Какой сюрприз, — проворчала голова. — Кто-то может прочесть?

— Я, — отозвался Якоб.

— Значит, прогресс есть.

— Но не руны.

— Кто-нибудь знает руны? — Голова звучала раздраженно, несмотря на монотонность. Еще три мухи жужжали вокруг.

— Немного, — сказала Батист.

— И?.. — Голова ждала.

Батист вгляделась в символы, сжав губы. — Но не эти.

— Черт... побери, — пробормотала голова.

— Черт... побери, — Бальтазар с силой втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Если ему придется участвовать в этом обреченном задании еще хоть немного, и если он избежит убийства со стороны отвратительных коллег или их бесконечно множащихся врагов, то он умрет от ярости перед их вопиющим невежеством.

— Могу опишать их тебе, — говорила голова. — Пегвая ггуна — две ыинии и завитушка посегедине, выг'ядит как х...

— Тебе все напоминает хгген, — перебила сама себя голова.

— Хватит! — рявкнул Бальтазар. — Вы, люди (и я понимаю, что растягиваю смысл этого слово до предела), можете отдыхать, шутить или резать друг друга. Вряд ли кто-то оценит искусство, но Бальтазар Шам Ивам Дракси справится в одиночку!

— Ты понимаешь, что там происходит? — спросил Алекс с подозрением шарлатана, всегда ищущего подвох.

— Могу объяснить, но боюсь, детали... будут тебе не по зубам.

Она уперла руки в бока, демонстрируя упрямство. — Попробуй.

Бальтазар стиснул зубы еще сильнее. — Как человеку с вашим «выдающимся» магическим опытом уже должно быть ясно, ключ — мухи. У них шесть ног и два крыла. Всего восемь, число станций малого ключа Гайзлера, основа, любимая иллюзионистами для влияния на память и чувства.

— Очевидно, — протянул барон, лениво махнув рукой.

— Мы имеем дело с насекомо-защитным барьером, искажающим пространство и питающимся энергией гниения. Умно, но наивно в исполнении и чересчур самодовольно...

— Вот это уже непростительно, — заметил барон.

— Решение — уничтожить насекомых и заклятье. Итак... — Бальтазар задрал рукава вышитого халата, добытого Марангоном, готовясь коснуться самой сути мироздания. — Если у аудитории нет вопросов, позвольте мне действовать? — Не дожидаясь ответа «принцессы-хорька», он начал соматику, руками выписывая начало ритуала, задуманного еще по прибытии в Венецию.

Ритуал, конечно, не имел ничего общего с домом иллюзиониста, а все с разрывом проклятой папской буллы. Жаль, что методологию некому будет оценить. Он ею гордился. Как только освободится, никто не посмеет вспоминать этот эпизод под страхом мучительной смерти. Как только освободится...

Он снова рыгнул, ощутив едкий привкус в горле.

— Проблемы с желудком? — спросил барон Рикард.

— Просто вонь от свечей, — буркнул Бальтазар. Движением руки он начал чертить круги, и магические инструменты завибрировали от энергии. Пальцы зачесались, ступни загудели, когда он произнес первые слова семичастного заклинания собственного изобретения.

Несмотря на растущий дискомфорт в животе, он едва сдерживал улыбку. Он снова маг. Его сила вернулась, и скоро все, кто посмел его унизить, заплатят.

Глава 24

По кругу

На этот раз они выбрали правый коридор. Или левый? Вигга уже запуталась. Какая разница? Все они вели обратно в ту же комнату, с той же тухлятиной и теми же мухами. Якоб и Батист препирались, как всегда, а Санни беспокоилась, пытаясь остановить «папу» и «маму», тоже как всегда. Вигга обожала склоки не меньше любого оборотня и обычно ввязывалась с радостью, но сейчас ее накрыла апатия — серая и тягучая, как болотная тина.

— В чем, блять, смысл? — буркнула она, плюхнувшись в стул напротив матери, которая шила. Та всегда ловко управлялась с иглой, как Броккр, подрабатывая починкой для деревенских.

Мать не подняла глаз, как обычно. Организованная, терпеливая. Делала все по порядку. Не то что Вигга, которая всегда металась, как шальная.

— Где ты была? — спросила мать.

Мысль об этом причинила боль. Соленый морской ветерок донесся из мрачных коридоров, коснувшись ее вспотевшего лба. — Где-то... Не помню.

— Ты всегда была забывчивой. Металась, как шальная.

— Еще до укуса. Жизнь просто... налетает на меня. Как осиное гнездо, которое разрывается в руках. Больно, страшно. И опухаешь потом.

— Не трогай гнезда — вот мой совет.

— Я никогда не умела слушать советы.

Мать взглянула на нее. — Еще до укуса.

— Ага. — Вигга облокотилась на шаткие перила причала, положив голову на руки. Волны лениво лизали сваи, покрытые ракушками. — Пусть остальные разбираются.

— Остальные? — пальцы матери заплетали ее волосы в косу. — С чем?

Вигга наблюдала, как важный чайка шагает по причалу, высматривая объедки. — Не знаю.

Кругом сновали мухи.

— Готова? — Вигга сложила ладони, делая ступеньку.

— Обычно, — Санни поставила босую ногу на ее татуированные руки — хрупкую, как на детском рисунке.

Оборотень закивала, считая: — Раз, два, три.

Санни подпрыгнула, когда Вигга подбросила ее вверх. Эльфийка весила почти ничего. Легко коснувшись перил, она приземлилась на галерее бесшумно, как тень.

— Всегда впечатляет, — донесся снизу голос Якоба.

— Подброс или прыжок?

— Честно? Оба.

— Ну да, — фыркнула Вигга, — для мужика, который с лодки сойти не может, и то, и другое — магия.

— Ты не забудешь это никогда, да?

— Учитывая твой возраст, — сказала Батист, — удивлена, что ты еще не забыл об этом.

С галереи вели четыре двери. Санни прижалась спиной к стене, выглянув в ближайший коридор. Привычка — показывать как можно меньше.

Чем больше люди видели ее, тем меньше им нравилось.

Очередной коридор. Шахматный пол, пыльные панели, кривые доспехи. Сколько их уже прошло? Казалось, сотни.

— Вам бы в цирк, — крикнула Батист.

— Санни уже пробовала, — проворчал Якоб. — Не срослось.

— Может, если бы я была акробаткой, — отозвалась Санни, — а не уродиной.

В ответ — тишина. Над ее шутками редко смеялись. Говорили, дело в подаче. «Потренируйся, блять». Но она все же надеялась на реакцию. Вернулась к перилам, заглянув вниз. Комната была пуста.

— Якоб? — прошептала она. В горле запершило от тревоги.

— Вигга? — Тишина поглотила слова, став такой густой, что защекотала в ушах.

— Батист? — Даже мухи исчезли.

— Это... странно? — пробормотал Якоб, снова выходя из коридора.

Сколько раз уже — та же комната? Тот же шахматный пол. Тот же стол с тухлой едой, опрокинутый стул. Та же люстра с дюжиной свечей. Но теперь стол висел на потолке, а люстра торчала из деревянного пола.

В доме иллюзиониста не удивляешься странностям, но это, он был уверен, ненормально. Он ткнул в стеклянную подвеску люстры, торчащую вверх, и та зазвенела, колышась, как тростник на речном дне.

— Она перевернута, — прошептал Якоб.

— Или мы? — спросил Симон, будто такое случалось ежедневно. Симон Бартос, живой и невредимый (а в его случае — еще и огромный), со щитом, украшенным двуглавым орлом и священным кругом, который папа Анжелика разрешила добавить к их гербу, превратив Железный Орден в Золотой. С какой гордостью они носили этот символ, выходя с гимнами на устах, чтобы исправить мир. Якоб смутно догадывался, чем это кончилось.

— Где Санни? — спросил он.

— Кто?

— И та... оборотень.

— Оборотень? — Симон нахмурился. Остальные тамплиеры тоже смотрели непонимающе. Заклятье повиновения рушилось так легко. Основа, на которой все держалось, рассыпалась, а это означало хаос, смерть и крах священной цели. Великий магистр должен был быть больше, чем человек. Жестче. Сильнее. А главное — увереннее.

От его уверенности рождалась их уверенность, и братство, объединенное праведной целью, не могло пасть.

Никто не должен видеть сомнений.

— Неважно. — Может, это сон. Порой ему казалось, что стоит закрыть глаза и прошлое настигает. Якоб потер виски, где выступила липкая испарина. — Я думал, вы все давно мертвы.

— Я жив не меньше тебя, шеф, — сказал Симон.

— Вот как? — сарказм прокрался в голос.

— Столько выборов... — Эльжбета медленно обернулась, хмурясь на перевернутую галерею и такие же перевернутые двери.

Якоб не смог встретиться с ней взглядом. Он помнил, как душил ее собственными руками. Выбора не было. Сомнение — как чума в городе: его надо выжечь, пока не расползлось. Но вот она стоит с целой губой и косой, обвитой вокруг головы, что всегда его слегка раздражало, хотя он и не знал почему.

Жужжание мух висело повсюду. От него ныли зубы и колени.

— Какая дверь правильная? — спросила Эльжбета.

— Нет правильных дверей, — пробурчал Якоб, закрывая глаза. — Все ведут в ад.

В ад, который они сами усердно строили.

— Нет пгавийных двегей, — пробормотала голова. — Вше ведут в ад.

— Звучит не очень обнадеживающе, — брат Диас терял спокойствие. Его моральный компас в последнее время бешено крутился, но он все же был уверен, что ад — неверное направление. — Это вообще обнадеживающе?

— Нет, — рявкнул Алекс, сверкнув глазами на Бальтазара.

Маг снова взмахнул руками, будто пытался впрячь невидимых коней, и на этот раз ветерок прокатился по комнате, заставив пламя свечей танцевать, а страницы книг — шелестеть. Барон Рикард приподнялся, слегка оживившись.

Бальтазар и правда начал выглядеть больным: руки и губы судорожно дергались, кожа покрылась зеленоватым потом. Отрубленная голова непрерывно бормотала и сочилась слизью, и уже невозможно было понять, чьи слова звучали из ее мертвых уст.

— Мне это не нравится, — сказал Алекс, когда ветер стих.

— Да никому это не нравится! — огрызнулся брат Диас.

— Я ему не доверяю.

— Да никто ему не доверяет!

— Не бойтесь... — Бальтазар приоткрыл один глаз, изогнув губы в жутковатой улыбке. — Скоро все закончится. — Он сглотнул отрыжку и яростно рванул воздух.

Нездоровый ветер усилился, хлопая оборванными обоями, поднимая вихри пыли. Металлические кольца звенели, бьющиеся о шурупы. Брат Диас в который раз почувствовал, что все идет наперекосяк, но был бессилен остановить это. Он сжал флакон на цепочке под рясой и закрыл глаза: — О, Святая Беатрикс, проведи меня через испытания и даруй милость Спасителя...

— Нет, нет, — бормотала голова. — Я буду чиштой.

Это прозвучало для брата Диаса еще менее обнадеживающе, чем все остальное.

— Нет, нет! Я буду чистой!

Но все знали, что не будет. Она никогда не подавала и намека, что вообще понимает, как это. Ее волокли через деревенскую площадь, цепи впивались в запястья и лодыжки, железные звенья жгли кожу. Четверо хмурых мужчин тянули так, что суставы вот-вот выскочат.

Люди глазели, испуганно выглядывая из-за дверей, проклиная, пока ее тащили мимо, или стояли с каменными лицами, скрестив руки, безразличные, как пустые доспехи на подставке. Друзья и соседи стали мрачными судьями, и никто не заступился. Она их не винила.

— Ай, плечо! Ай, колено! — Но им было плевать, как больно. Чем больнее — тем лучше. Ее тащили по грязи, навозу и ледяным лужам. Порванные штаны сползли до половины задницы, потом ее подняли в воздух, заставили прыгать на одной ноге, швырнули в угол телеги. Она рыдала, плевалась, давилась своими же волосами.

Ее потащили к темному проему длинного дома. Она вцепилась в столб у входа, обняла его, будто это последний друг. Так оно и было.

— Нет, нет! Я все в порядке! Я чиста! — Но все знали, что это не так. Мужчины рванули изо всех сил, цепи натянулись, и Вигга завизжала, когда женщина начала бить ее метлой — шлеп, шлеп по спине. Наконец ее оторвали, руки в крови, она ударилась лицом о стену дома и погрузилась в темноту, пропахшую травами и дымом.

— Ты не в порядке и не чиста, — сказала Сэди, раскладывая чернила. — Ты полная противоположность.

— Прости!

— Мне тоже жаль. Но «прости» не вернет жизни. — Цепи обвили колья в земле, усыпанной соломой, и Виггу потянули лицом вниз к запятнанному камню, где совершали жертвоприношения.

— Это был волк, — всхлипывала Вигга, вырываясь, но застряв, как муха в воске. — Я не могла сдержаться.

Сэди приподняла лицо Вигги, держа его обеими руками, больше печальная, чем злая, и большими пальцами смахнула слезы. — Поэтому мы должны отметить тебя. Люди должны знать, кто ты. — Она взяла костяную иглу и кивнула. С Вигги стали срезать грязную одежду. — Это единственный правильный поступок. А ты знаешь нас. Мы всегда стараемся поступать правильно.

— Нельзя... — хрипела Вигга. — Нельзя...

— Надо. — Тук, тук, тук. Сэди начала наносить предупреждающие знаки, и Вигга плакала.

Не от боли. А от понимания, что обратного пути нет.

— Нейзя... — бормотала голова. — Нейзя...

Бальтазару было все равно, чьи слова она повторяла. Иллюзию он всегда считал низшим искусством — уделом шарлатанов, а не уважающих себя магов. Это мнение укрепилось, когда Коворин Девятиглазый на собрании «Друзей Нуминозного» подстроил, чтобы Бальтазар поцеловал гуся при всех. Унижение не забылось — ни Бальтазаром, ни, он подозревал, гусем.

Вероятно, бессмертный идиот, невидимая эльфийка, невыносимая оборотень и самая опытная сварливая гарпия Европы сейчас бродят по кругу в лабиринте своих банальных страхов. Пусть остаются там навеки. Бальтазар и так месяцами жил в своем личном аду, а сейчас сосредоточился на освобождении.

Ему приходилось проводить два ритуала одновременно: малый — чтобы подавить тошноту от папской буллы, и великий, чтобы разорвать ее, притворяясь, что разгадывает защиту жалкого иллюзиониста. Красная полоса на запястье сопротивлялась яростнее, чем он ожидал. Чем сильнее он давил, тем туже она сжималась, тем больше подступала рвота. Пот заливал спину под чужим халатом, а магические круги вот-вот могли вырвать шурупы из пола или расплавиться.

Провал грозил взрывом для него, для всех в комнате, для всего квартала. Он вспомнил, как смеялся над Сарзиллой из Самарканда, взорвавшейся при попытке превратить олово в серебро (после ящериц с золотом никто не рисковал), уничтожившей две с половиной улицы и тканевый рынок.

Что за дурак идет на такой риск? — тогда он вопрошал вслух птицам, ибо жил один. Теперь Бальтазар сам стал тем дураком. Но отступать нельзя. Это шанс не только на свободу, но на вечную славу среди величайших магов эпохи! Он покажет лицемершам Боку и Жижке, самодовольной стерве Батист, Коворину и всем завистникам, посмевшим его недооценить!

Он подавил тошноту, как подавлял все преграды, несправедливость, неудачи. Он покажет всему миру! История пишется не осторожными!

Стиснув зубы, он снова провел рукой, втягивая воздух ноздрями, втягивая силу в круги. Те звенели, пели, начинали, словно железо в кузнице, слабо светиться.

— Здесь что-то не так, — пробормотал Якоб. — Нам не стоило сюда приходить!

Он побежал из столовой, подальше от вечного жужжания мух. Если его ковыляние можно было назвать бегом: он хватался за правое бедро, почти не сгибая левую ногу. Пошатываясь, он двинулся обратно по мрачному коридору с черно-белыми плитками в виде черепов, мимо щитов, расплющенных ударами, и десятков искалеченных доспехов, застывших в кривом строю. Пролез под сломанной решеткой, мимо разбитых ворот... И вышел на поле боя.

Они были окружены. Фланги прорваны. Где-то гремели барабаны, рога, воющие боевые песни. Гул молитвы «Наш Спаситель» из тысячи глоток. Эльфы были повсюду: призраки в лесу, тени на краю зрения, исчезающие, как дым. Их черные стрелы свистели из чащи, отравленные шепоты. Сбиться с пути — смерть. Ослабить бдительность — смерть. Повернуться спиной — смерть.

— Вперед! — Якоб поднял меч, насколько позволяла боль в плече. Мужество заразительно. Если один покажет его — другие последуют. Страх тоже. Отступление становится бегством. И он снова стал острием копья, врезаясь в гущу схватки. Дождь хлестал, заливая доспехи, намачивая поддоспешник, превращая его в ледяной свинец.

Он уже не понимал, с кем сражается. С эльфами? Литовцами? Сицилийцами? Кастильцами? Пиктами? Ирландцами? Ведьмами из сожженной башни? Монахами из спаленной церкви? Столетия врагов смешались, как краски на палитре безумца.

Он толкался, давил, рычал в тесноте, не различая, мертвые вокруг или живые — все беспомощны, как пробки в потопе. Люди стонали, кусались, били локтями, падали, чтобы быть растоптанными в грязи.

Во рту вкус крови. Вкус смерти.

— Убить ублюдков! — прорычал он, вырывая заклинившую руку с мечом. — Всех до одного!

Вечеринка была в самом разгаре, когда Санни вышла из коридора, готовясь к эффектному входу.

— Та-да! — пропела она, но никто не заметил. Жаль. Она потратила часы на наряд и сверкала, как положено. Гости веселились под высокими сводами столовой, запруженной людьми. На галерее тоже. Все танцевали, смеялись, флиртовали, говорили одно, а подразумевали другое. Улыбки, взгляды, взмахи рук — все как в высокоставной игре социальных шахмат на черно-белом полу. Санни обожала людей, они были такими странными.

Хотела бы и она быть одной из них.

Санни сжимала приглашение. Она так радовалась, получив его. «Дорогая Санни, вы сердечно приглашены...» и так далее. Хотя сейчас не помнила, как вскрыла конверт. Может быть была пьяна? Однажды она выпила бокал вина. На вкус как ноги. Закружилась голова, потом вырвало, и Вигга уложила ее в постель.

Кто такая Вигга? Санни почесала затылок. Странно.

Она бросила плащ швейцару, но тот не заметил, и плащ смялся на полу, где кто-то тут же наступил.

— Я здесь, — сказала она, но швейцар проигнорировал грубиянку, принимая пальто у женщины, втиснувшейся следом. Санни заметила: на ней была маска. Потом увидела — маски у всех. Кроме нее.

Она в панике уставилась на приглашение. «Маскарад...» Нет! Маска нужнее всего ей. Ее лицо ужасно. От одного вида людей тошнило. Она закрыла лицо руками и почувствовала, как жарко покраснела... Странно, ведь раньше не умела. Часами пыталась перед зеркалом. Не получалось.

— Простите, — пробиралась она боком через толпу, но никто не расступался. — Пропустите! — Ее толкали, наступали на ногу, а когда она задохнулась, чей-то локоть угодил в рот.

— Ты, блять, издеваешься? — прорычала она, но все смеялись над шуткой. Женщина с мускулистыми плечами, растрепанными волосами и надписью на щеке сидела за столом, оживленно беседуя с воздухом.

Санни снова взглянула на приглашение — теперь это был потрепанный цирковой плакат: «Узрите в ужасе единственную пленную эльфийку Европы!» Третьим номером после живой статуи и мужика с бородавкой. Неправда. Не про бородавку. Про эльфийку. «Публике не нужна обыденность», — говорил Директор. Она хотела, чтобы он был здесь, хоть и ненавидел ее. Даже ненависть что-то значила.

Доказательство, что ты оставил след.

Все было слишком ярко и громко. Она слышала мух. Пьяна? Не тошнило, но достоинство точно потеряла. Какая польза от достоинства, если тебя не видят? Какая польза вообще? Если тебя нет для других, то существуешь ли ты?

Оркестр играл ту самую музыку с громкой трубой, под которую ее освистывали и сбивали шутовской палкой. Санни не любила эту мелодию.

В кругу масок гуляки указывали на сгорбленного седого мужчину со шрамами. «Здесь что-то не так, — бормотал он. — Нам не стоило сюда приходить».

— Привет! — Санни щелкнула пальцами перед его лицом. — Мы знакомы?

Он не узнал ее. Не увидел. Она смяла приглашение дрожащим кулаком. Ярость, ужас, отчаяние... Никто не заметил. Да и плевать бы.

Она втиснулась в угол, сползла на пол, прижав колени к груди. Санни умела становиться невидимой. Это ее фишка.

Но как стать видимой?

Вот в чем проблема.

Глава 25

Ничего, кроме правды

Ветер рвал пламя свечей, вздымая пыль в причудливые узоры. Бронзовые круги гудели и дымились. Бормотание отрубленной головы наводило Алекс на мысль, что ее спутники в доме сходят с ума. Если они вообще когда-либо были в нем.

И чему тут ухмылялся Бальтазар?

— Что-то не так, — сказала Алекс.

— Все не так! — Брат Диас махнул на голову, круги и бормочущего мага. — Уже недели как ничего не «так»!

— Он пытается разорвать буллу.

— Теперь ты эксперт и по магии, и по этикету?

— Я вижу ложь насквозь, — огрызнулась она. — Слышала, как он говорил об этом. — Кивнула на барона. — С ним.

Вампир вяло приложил руку к груди, изображая невинность.

— Со мной?

— Это правда? — Брат Диас выглядел почти раненым.

Барон Рикард вздохнул. — Ко мне обращаются без страха быть осуждеными. Я вампир. Нравственные суды оставляю тем... — Лениво махнул в сторону монаха. —...у кого меньше разума и больше лицемерия.

Бальтазар ухмылялся все шире, движения становились резче. Ветер срывал бумаги со столов, хлестал Алекс волосами по лицу, обои хлопали о гнилую штукатурку.

— Почему ты не сказала раньше? — взвизгнул брат Диас.

Алекс облизала губы. В основном потому, что надеялась сбежать еще ночью, начать новую жизнь, которую точно не угробит, как старую. Оборотни, вампиры и маги остались бы лишь пятном в памяти.

Но напали Марциан с его зверолюдьми, остальные сыновья Евдоксии, видимо, знали о ней, и пришлось держаться своих. Якоб, Вигга, Санни... Что ни говори, а они были на ее стороне. Впервые за долгое время кто-то был на ее стороне. До этого ее «сторона» напоминала блять пустыню.

— Прикажи ему остановиться! — закричала она поверх грохота.

Монах метнулся, как человек, готовый утонуть, но не отдать приказ. Хреновый лидер. Но Алекс тоже хреновая принцесса.

Она схватила его рясу. — Святейшая поставила тебя главным! Твои слова в булле! Прикажи ему остановиться!

— О, Святая Беатрикс... — Он стиснул челюсть. — Бальтазар Шам Ивам Дракси! — Маг, не прерывая бормотания, приоткрыл глаз. — Приказываю тебе...

Бальтазар рванул рукой, и слова монаха оборвались хрипом. Тот согнулся, хватая за горло, глаза вылезали из орбит.

— Маг остановил его дыхание, — невозмутимо заметил барон.

Алекс подхватила брата Диаса, опускавшегося на колени.

— Отпусти его! — завизжала она на Бальтазара, но маг неделями игнорировал ее, кроме самодовольных лекций о Карфагене. Сейчас он стоял, обнажив зубы в гримасе между болью и триумфом, ветер рвал его халат.

— Помоги! — Алекс загородилась рукой от пыли, крича барону.

Вампир даже не пошевелился. — Ты претендуешь на трон, но при этом не можешь усмирить даже одного мага?

Круги раскалились докрасна, прожигая пол. Голова орала бессмыслицу. Брат Диас пурпурнел.

— Что мне, блять, делать?! — взревела Алекс.

— Греби... — спокойно командовал Эрик у руля, держа трубку пожелтевшими зубами. — Греби... — Его голос дробил время на ритмичные доли, успокаивая ее бешено бьющееся сердце. — Греби...

Боги, как она забыла, как любила это: запах моря, хлопок парусов, ледяные брызги на коже. Забывать — ее талант. Забывать могло быть даром. Но и проклятием. Кто сказал ей это? Какой-то хмурый рыцарь. Где они встретились? Она перестала искать смысл в узорах жизни. Пусть все накрывает, как прилив после заката.

— Греби, — буркнул Хальфдан, хмурясь на нее. — Жизнь и так боль. Не усложняй.

— Ага. Греби. Конечно. — Она всегда тянула свою лямку. Шершавыми ладонями обхватила отполированное весло, вложив в него всю силу.

Смеркалось. Небо синяками затянуло грозовыми тучами. Пора бы к берегу, но где он? Было ли там вообще что-то? Может, они всегда были в открытом море, над бездной?

— Не заглядывай слишком вперед, — сказал Олаф рядом. Вигга засмеялась, но, обернувшись, увидела: половина его лица изуродована когтями, глаз — кровавая воронка.

— Что случилось? — прошептала она.

— Ты, — ответил он, держа в ладонях собственные кишки.

— Ненавидь сотоварища, но греби в такт, — сказал Эрик.

— Ага. — Вигга кивнула, глотая страх. — Часто так говорю.

— Но мы выгребли за край света, блять. — Слово вырвалось синим дымком из его почерневших губ. Может, Эрик сбежал от нее, но замерз в снегах? Она всегда знала: сбежавшие далеко не уйдут.

— Это не я, — всхлипнула Вигга, — это волк.

Она выбралась из прибоя на берег, лицо в соленых брызгах и слезах. Темный берег под черным небом, волны яростно лижут песок. Тропа меж двух камней-великанов, испещренных теми же рунами, что и ее тело.

— Я знаю это место, — прошептала она.

— Естественно, — Хальфдан двинулся к камням. Его горло зияло раной, слова пузырились кровью из носа.

— Не хочу идти.

— Но ты уже пошла.

Она попыталась бежать, но ноги понесли по тропе. Навстречу волку.

— Сиди в клетке. — В нее тыкали сквозь прутья, железо раскалено, воняет горелым. Она забилась в угол, стараясь не видеть кровь на руках, не чувствовать ее под ногтями, не ощущать корку на губах. Зарылась в вонючие тряпки, прячась от себя.

— Я ошибка. Я зло. — Она сжалась в комок, будто могла исчезнуть. — Я грязь. Мама, прошу. Люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — мать заплетала ей косу. Вигга славила богов, что дома. Странно, правда, откуда такой огромный стол в хижине? — Люблю и всегда буду с тобой. — Она закончила косу, вздохнула. — Но посмотри, к чему это привело. Любить тебя это как золото в колодец. Любить тебя это смертный приговор. Волк всего лишь отмазка, да и та хреновая. Ты и до укуса была зверем.

— Не говори так. Ты никогда...

— Но ты знаешь, что я так думала.

Больно. Она закусила губу, отвернулась. Слезы щекотали щеки. Вигга сжала кулаки, вглядываясь в тьму за обломками лодки, ее каркас — словно ребра драконьего скелета.

Волк крался за ребрами корабля, внутри ее собственной груди. Глаза сверкали во тьме. Ярость. Ненасытный голод.

— Блять, волк! — заорала она. — Вор! Ты украл мою жизнь!

Волкам слова не нужны. Только вой и голод. Крадется, выжидает. Ждет, чтобы подарить ужасный дар — укус, что станет ее концом и началом.

Она присела среди изуродованных тел товарищей. — Не сделаешь меня рабыней. — Вигги встала, сжав кулаки. — Я нацеплю на тебя намордник! Клянусь!

Ярость вспыхнула неудержимо. Она бросилась в темноту.

Солнце садилось. Кровавый закат над долиной, изрытой грязью и усеянной обломками. Столбы черного дыма вздымались в израненное небо. Пепел сыпался, как снег.

— Ну и дела, — пробурчал Якоб, ковыляя дальше.

Тропа ныряла в лес. Но не из деревьев. Из заостренных кольев, вбитых в землю острием вверх. Из висячих виселиц, дыб и цепей. Из огромных колес, подобных тому, на котором Спасительница отдала жизнь за человечество.

Вдали раздавалось постукивание. Тук, тук, тук.

На некоторых кольях были насажены трупы. Предупреждение. Сначала эльфы, пришедшие сеять ужас среди людей и нашедшие его. Враги Бога, явившиеся преподать кровавые уроки и не ждавшие, что ученик превзойдет учителей.

Но у Бога много врагов, и не все из них эльфы. Продвигаясь, Якоб увидел среди пронзенных мужчин. Затем женщин. Затем детей. Все больше. Вот куда вела священная тропа. Итог праведного дела. Лучший мир, который они строили. Лес из мертвецов.

Стук приближался. Бам, бам, бам.

Дыхание Якоба хрипело от дыма. Дорога превратилась в море колеистой грязи, кишащей трупами и частями тел. Шагнуть было некуда, чтоб не наступить на руку, ногу, лицо. Хотел бы он сказать, что это худшее, что он видел... Худшее, что совершил.

Сквозь мрак пробивался свет в котором тени кольев тянулись к нему, как пальцы. В прогалине, окруженной телами на кольях, горел костер. Тела в доспехах Железного Ордена и Золотого Ордена. Его Ордена. Ибо враги Бога повсюду. В каждом.

Молот стучал громче, каждый удар отдавался болью в висках.

Ветер взметнулся, сухой и обжигающий, трепля лохмотья мертвых мужчин и спутанные волосы мертвых женщин. Пламя отклонилось, открыв фигуру в доспехах, приседающую у кола, вбивающую клинья у основания.

Последний удар — и он встал, спиной к Якобу.

На нем был белый плащ с вышитым двуглавым орлом, Кругом Веры, добавленным по просьбе Святейшей, осколками благословленных зеркал, отражающих Черную Магию. Но подол был залит кровью по колено. Так и было.

— Знавал, что найду тебя здесь, — сказал Якоб.

— Где же еще? — Великий магистр Ордена обернулся. Они смотрели друг на друга через кладбище... бойню... собрание уроков. Якоб забыл, каким тот был. В лучшие дни. В худшие. Красивым. Гордым. Сильным. Прямым. Уверенность сияла в нем, как маяк. Человек, за которым другие шли в ад.

Туда он их и привел.

— Я ждал. — Маршал Данцига шагнул вперед, позвякивая золочеными доспехами. Легко. Властно. Без боли. — Трудно найти помощников. Кто знает это лучше тебя? — Он указал на распятых тамплиеров. — Мало у кого есть видение, смелость и воля довести праведное дело... — Он закрыл глаза, ища слово. —...до конца. Сюда. — Открыл их снова, горящими верой. — Но у тебя есть. Мы оба знаем.

— Что ты натворил? — прошептал Якоб.

— Что мы натворили? Выкорчевали гниль. Выжгли мерзость. Лучший мир не построить, рыдая в уголке. Надо пачкать руки.

— Кровью, — поправил Якоб.

— Не корчи невинность, — усмехнулся Чемпион Императора. — Все стоящее полито кровью. Не смей притворяться, что между нами пропасть. Пару лет, пару войн, пару трупов...

— И проклятие.

— Проклятие? Ты не можешь умереть! Каков дар. Каков шанс. Куда делись твои мечты?

— Они стали этим кошмаром, — прорычал Якоб. — Это должно кончиться.

— Праведность бесконечна. Ты был великим человеком с великой целью. Теперь ты — скрюченное дерево на службе у девочки. Съедаемый виной. Скованный сожалениями. Никто не хочет видеть сомнений, Якоб из Торна.

— Меня держат клятвы.

— Слова. Воздух. — Щелкнул пальцами. — Можешь от них отказаться.

— Я искуплю себя, — голос Якоба дрогнул. — Поклялся. Живу по Двенадцати Добродетелям.

Папский Палач фыркнул. — Двенадцать капитуляций, сочиненных трусами для торговли костями. — Рука легла на эфес меча-секиры. Серебряный череп напоминал: смерть ждет всех. — Спасительница не остановила эльфов добродетелями. Она сделала это мечом.

Якоб медленно обхватил рукоять меча, медленно извлек клинок. — Тогда я остановлю тебя мечом.

Сталь запела, выходя из ножен, сверкая отблесками пламени.

Он знал, что дойдет до этого. Всегда доходил.

И рад был этому. Всегда рад.

— Наконец-то, — губы Великого магистра дрогнули в улыбке. — Вот человек, которого я знал.

Голова Бальтазара кружилась, во рту скопилась слюна, зрение помутнело. От борьбы с буллой, контроля над вызванными силами и необходимости перекрыть дыхание брату Диасу или бормотания отрубленной головы. Решать было невозможно да и бессмысленно.

Важно было продержаться еще мгновение.

Принцесса Алексия склонилась над братом Диасом у края магических кругов, прикрываясь рукой от вихря щепок и пыли. Сквозь рев ветра и звон металла он услышал ее визг:

— Отпусти его!

— Отказываюсь! — взревел Бальтазар, совершая знак командования над запястьем, сводя воедино годы учебы, обиды и накопленную мощь.

Вспышка сине-белого пламени, жгучая боль, запах горелой плоти. Красная полоса на запястье почернела, вздувшись волдырем.

— Я свободен! — завопил он, мусор кружился вокруг, торжество заглушало боль. — Свободен, тупые...

Рвота хлынула фонтаном изо рта, носа, вероятно, ушей, забрызгав стену, шипя на раскаленных кругах. Он рухнул на колени, захрипев. Шаг. Сквозь слезы он увидел: Алексия вошла в круг.

— Я... — хрипнул он.

Ее кулак треснул по носу, швырнув его в лужу собственной блевотины. За его хрипами смеялся барон Рикард:

— Наконец-то в вас проснулась королевская власть, Ваше Высочество!

— Помоги им, блять! — Алексия стояла над Бальтазаром, сжимая кулаки.

— Приказываю... — брат Диас, багровый, поднялся на колени, —...помочь им.

— Сделаю! — всхлипывал Бальтазар. — Повинуюсь, ваш покорный слуга. — Желчь стекала с губ, пока он смахивал хлам со стола, роняя бормочущую голову на пол, лихорадочно листая «Иллюзии Крэба» запачканными пальцами. Жгло запястье, скручивало живот, но хуже всего была растоптанная гордость.

Он заподозрил, что обосрался.

Одним мгновением Вигга боролась с волком. Следующим — душила седого старика с окровавленным носом.

— Постой... — прохрипела она. — Я тебя знаю. — Голос прозвучал рычанием, будто во рту было слишком много зубов для слов.

— Хххсссс... — он захрипел.

— А. — Она ослабила хватку, что потребовало усилий, и он вдохнул.

— Вигга... — прошептал он и закашлял. Вигга хлопнула его по спине, ощутила боль в плече и увидела, что рука в крови. В его руке был меч, тоже окровавленный.

— Ты меня пырнул! — сказала она.

— Я думал, ты — это я. — Якоб ковырял пальцем в перекрученном воротнике.

— Хм. А я думала, ты — это я.

— Значит, — Санни оторвала полосу от одежды трупа и начала перевязывать плечо Вигги, — вы ненавидите себя больше, чем друг друга.

— Краеугольный камень любой дружбы, — сказала Вигга. Она предпочитала истекать кровью, пока не остановится, но если перевязка радует Санни — пусть. — Чего ты ноешь? Ты же не умрешь.

— Дышать — одно из немногих оставшихся удовольствий, — голос Якоба оборвался.

— После этого ухожу на пенсию, — Батист, согнувшись в углу, уперлась руками в колени. — Все. Хватит.

— Ты это говоришь каждый раз, — хрипел Якоб. Он посмотрел на Виггу — в ее глазах затаилось что-то жуткое. Даже больше обычного. — Что ты видела?

Вигга облизнула губы. — Мать, которую подвела. Команду, которую убила. Они говорили, что люди должны меня остерегаться... — В горле встал ком. — Я позволила волку стать хозяином. С сегодняшнего дня нацеплю ему намордник. А ты что видел?

Якоб хмурился сильнее обычного. — Только правду, — прошептал он.

Но Вигга уже не слушала. Среди тухлой еды на столе она заметила нечто новое — белую шкатулку перед опрокинутым стулом. Будто кто-то сильно удивился, открыв ее.

— Глянь-ка! — Она ухмыльнулась, направляясь к шкатулке, заставив Санни цокнуть языком, пока та пыталась завязать бинт. Пол был устлан хрустящим ковром из мертвых мух, липнущих к босым ступням Вигги.

На крышке шкатулки была инкрустирована звезда. Она оказалась легкой, будто пустой. Вигга потрясла ее — ничего не звенело.

— Осторожно! — рявкнул Якоб и тут же закашлялся.

— Хватит ныть! — Вигга махнула рукой, пока Батист хлопала его по спине. — Все же закончилось хорошо, да?

— Никогда не заканчивается. — Якоб прищурился, медленно выпрямляясь. — Ты уже забыла, что видела?

Вигга нахмурилась. — А что мы видели?

— Боже... — Он уставился на нее в изумлении. — Вот это дар.

Глава 26

Слишком много хлопот

— Надеюсь, это было не слишком для вас затруднительно, — сказал Фриго, лицо которого было освещено жаром печи. Санни наблюдала, как он лопатой задвигает очередной каравай.

— Пожалуйста, — сказала Батист. — Не делай вид, что тебе не насрать, и что ты не хочешь лишь получить свое.

Фриго пожал плечами. — Кому не насрать? Лишь бы получить свое? Я был вежлив. Вежливость это когда мы делаем вид, что неприятные истины нам неизвестны.

— Мне не до философских танцев, — прорычал Якоб, протягивая шкатулку.

Фриго вытер мучистую руку об фартук и взял ее. Но Якоб не отпускал. — Должен признать, я боюсь, что ты нас кинешь.

— Очень разумный страх, — Фриго посмотрел прямо на него.

— Какие гарантии ты дашь?

— Только моя безупречная репутация.

— Значит, никаких, — сказала Батист.

Фриго взглянул на внучку и устало вздохнул. — Зачем спорить, если выбора все равно нет?

— Потому что они хотят, чтобы выбор был, — сказала внучка.

Фриго усмехнулся. — О, эта девочка остра на язык. Прямо как ее мать. Ваша лодка ждет. Отдайте шкатулку и забирайте лодку. Или оставьте ее и ищите другой путь в Трою. Решайте сами.

Якоб кисло хмыкнул и отпустил шкатулку.

— Чудесно, — Фриго ухмыльнулся, взвешивая ее в руке. Потом осторожно потряс. — Как ее открыть?

— Понятия не имею, — Якоб уже шел к двери.

— Лишь бы я получила свое, — Батист пошла следом, развалясь. — Какая разница? До следующего, Фриго.

— Не спешите возвращаться! — крикнул Фриго, дверь захлопнулась, и воцарилась тишина. Тишина, от которой Санни захотелось задержать дыхание, если бы она уже не делала этого.

Фриго поставил шкатулку. — Можешь выходить, — сказал он, снова замешивая тесто.

Санни моргнула, гадая, не к ней ли он обращается.

Он прервал замес. — Да, ты. Выходи.

Санни подумала прикинуться глухой. Но любопытство взяло верх. Она перелезла через перила, бесшумно приземлилась и выдохнула.

Внучка Фриго отшатнулась. — Ебаный пиздец! Это эльф!

— Не сомневаюсь, — Фриго даже не удивился. — И шаг у нее легкий.

— Как ты узнал, что я здесь? — спросила Санни.

— Потому что знать — моя настоящая работа. Девки, банды, азарт — лишь способы узнавать. Знание это единственная валюта, что имеет вес. Как тебя зовут?

— Санни, — ответила Санни.

— У тебя эльфийские уши? — внучка оправилась от шока. — Покажи!

— Пошла нахуй, — сказала Санни, — мелкая пизда.

Девочка сердито скрестила руки. Фриго фыркнул. — Чую, эта поездка в Трою кончится плохо.

Санни села на пол, сняла ботинки с шеи и развязала шнурки. — Я привыкла к разочарованиям.

— Если надоест, знаешь, где искать. У меня всегда найдется работа для твоих талантов.

— Какая работа? — надела один ботинок.

— Всякая.

Санни натянула второй и встала. Шнурки завязывать все равно лень. — Может, мне и так нормально.

Фриго изучающе посмотрел на нее. — Нет. Ты одинока. Знаешь, как я понял?

Санни сглотнула так громко, что услышала, как слюна стекает в горло. — Как?

Он смотрел на нее, будто видел не то, чем она была, а то, кто она. — Потому что никто не счастлив там, где находится, Санни. — Он вздохнул, снова замешивая тесто. — И все одиноки.

Глава 27

Жадность

Алекс аккуратно вывела последнюю букву и неуверенно подняла глаза на брата Диаса.

— Троя? — спросила она.

— Несомненно, — ответил он с улыбкой. При первой встрече он показался ей напыщенным занудой, чье одобрение стоит не больше, чем бумажный пакет с мочой. Со временем мнение о его занудстве не изменилось, но его одобрение начало вызывать в ней странную гордость. Чувство, которое она испытывала редко. Точнее, даже и не припомнила, когда в последний раз. И, к своему удивлению, ей это нравилось.

— Императрица Трои, — протянула она, проводя пальцем по буквам. Одна размазалась, но ее руки давно были в чернилах. — По крайней мере, написать могу.

— Хм, — хмыкнул Якоб. Он стоял у кормового поручня. Исцарапанные кулаки сжимали перила. Якоб хмурился: на ветер, на берег, а больше всего — на другие корабли.

— Все еще переживаешь? — Алекс отложила бумагу и прислонилась рядом.

Теперь он нахмурился на нее. — Моя работа — переживать.

— Повезло! Работа и хобби совпадают! — Она игриво ткнула его кулаком в плечо. Обоим это, кажется, не доставило удовольствия: ее костяшки все еще болели после удара Бальтазару по лицу. Кстати, еще один повод для гордости. — Чьи это земли? — спросила она.

Якоб кивнул направо, где под свинцовым небом маячил туманный контур далекого берега.

— Это... Королевство Неаполя.

Алекс поморщилась. — Все ясно.

— А это... — Он махнул на левый берег, скалистый и изрезанный, — было Троей, пока троянцы не отступили. Потом Булгарлендом, пока булгаров не вытеснили. Потом частью Венеции, пока венецианцам не надоело. Затем Княжеством Сербии, пока не пришла Долгая Чума.

— А сейчас?

— Осколки земли без законов и правителя. Испепелены войной, опустошены чумой, кишащий бандитами.

— Ну, а где не кишило пара бандитов? — Алекс облокотилась на перила, позволяя соленому ветру трепать волосы. Чайки кружили за кормой, будто морю неведомы земные проблемы. На море все лучше. — Четыре дня в плавании и ни намека на неприятности.

Якоб сузил глаза. — Именно когда нет признаков беды, нужно быть настороже.

— Но... это же ерунда, да? — Алекс фыркнула. — Люди любят такие фразы. Звучат умно, а смысла ноль.

Якоб нахмурился. Что еще оставалось делать?

— Да брось! — Алекс подумала ткнуть его плечом снова, но передумала. — Уже неделю никто не пытался нас убить. Чувствую, мы и правда доплывем до Трои.

Она почему-то не решалась произнести некоторые свои мысли вслух, потому наклонилась к нему, бормоча в уголке рта: — Мало того, что могу написать... Начинаю верить, что стану Императрицей.

Барон Рикард, конечно, услышал ее. Барон Рикард слышал все.

— Императрицей может стать любой, — язвительно заметил он, поглаживая набалдашник трости, — если повезет с родителями и короной. Но вот быть хорошей правительницей... Это вопрос. — В последние дни вампир выглядел моложе обычного. Трость он теперь носил, кажется, лишь ради того, чтобы ехидно ее разглядывать.

— Ну, я умею читать и писать. — Алекс оттолкнулась от перил и направилась к грот-мачте, выпятив подбородок, как учил вампир, будто торговала собственной шеей, выставляя ее напоказ. — Умею ходить. Прятать кинжал. Знаю историю древнего Карфагена, Венеции и Трои. И всегда могла распознать лжеца. Что еще нужно Императрице Востока?

— Базис освоен, — проворчала Вигга. Она лежала на палубе, упершись руками за спину, татуированные плечи обгорели на солнце, а взгляд был прикован к матросам, ловко карабкавшимся по снастям. — Смотри, как лазят. Интересно, так же проворно взобрались бы на меня?

— Это экипаж, — буркнул барон Рикард, — а не обеденное меню.

— Кто бы говорил! — Вигга фыркнула. — Половину этих парней ты уже искусал. Причем, как ты уговариваешь их даться на укус — загадка.

— Я слушаю, понимаю, сочувствую. Веду себя с изяществом и тактом. Поэтому ко мне тянутся, а не шарахаются, как от тебя.

— Ооо, ты бы удивился.

— Скорее ужаснулся. Удивляет, сколько мужчин добровольно ложатся в постель с оборотнем.

— Большинство готово трахнуть что угодно. Да и я не сразу рассказываю про оборотничество.

— А с чего начинаешь? — спросила Алекс.

Вигга медленно раздвинула ноги, демонстрируя слегка заляпанный промежок штанов.

— С этого, — сказала она.

— Святая Беатрикс... — пробормотал брат Диас, хотя Алекс заметила: он оторвался от письма, чтобы взглянуть на Виггу, и не спешил отводить глаза.

— Если и есть секрет... — Вигга, то ли забыв, то ли нет, что все еще сидит раздвинувшись, задумчиво продолжила, — никогда не стесняйся задавать вопрос. Не бойся ответа. Не плачь над отказом. И хватай обеими руками любой проблеск тепла, что удается вырвать из ледяной тьмы существования.

Алекс медленно кивнула.

— Только и всего, да?

Бальтазар лежал в темноте, прислушиваясь к скрипу корабельных переборок, и чувствовал подступающую тошноту.

Он не мог понять: вечное подташнивание это следствие попытки разорвать магические оковы, унижение от провала или банальная морская болезнь? Да и какая разница? Он ненавидел корабли. Презирал оковы. Гнушался хитрых кардиналов, младенцев-пап, угрюмых рыцарей, высокомерных вампиров и похотливых оборотней. Ненавидел кулаки принцесс. Презирал все.

Дверь скрипнула. С великой неохотой он повернулся. В проеме стояла Батист, смотревшая на него так, будто он был засорившимся сортиром.

Он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, некогда именовавший себя Ужасом Дамьетты, а теперь объект такого презрения! Его жизнь превратилась в бесконечное, мучительное падение.

— О, — процедил он. — Это ты.

Она приподняла бровь. — Всегда приятно получить теплый прием.

— Полагаю, есть те, кого я желал бы видеть еще меньше. — Он снова уткнулся лицом в подушку. — Но имен не назову. — Хотя прогнать ее Бальтазар не решился. Он разрывался между желанием стенать в одиночестве и потребностью излить кому-то горечь. — Явно ты пришла поиздеваться над моими несчастьями.

— Перевязать рану. — Шаги, щелчок закрывающейся двери. — Но могу вставить пару колкостей заодно.

— Делай худшее. В обоих смыслах. — Он высунул забинтованную левую руку.

Койка скрипнула под ее весом. Бальтазар вздрогнул, когда она вынула булавку и начала разматывать бинт.

— Ай, — буркнул он без особого энтузиазма. — До чего я скатился? Меня лечит бывшая пиратка?

— Я еще помощницей мясника была, если тебя это утешит.

— Уверен, на палубе вовсю ржут над моим жалким видом. — Он уставился в потолок. — Там. Наверху.

— Удивительно, но... не все... крутится вокруг тебя.

— Даже не удостоили обсуждения! Будто мой позорный провал с оковами — не достаточное унижение!

— Ты произвел на меня впечатление.

Он не удержался, оглянулся. — Правда?

— Никогда не видели колдуна, который успел бы обжечься, а потом получить в нос от семнадцатилетней девчонки.

У него даже не хватило сил поправить, что он маг. После такого провала разве заслуживал он этого титула? Он снова отвернулся к стене, позволил ей возиться с собой, будто он и правда был куском мяса. Бальтазар ни за что бы не признал, но в таком деловом обращении было что-то... успокаивающее. В том, чтобы о нем... позаботились.

— Могло быть хуже, — после паузы сказала Батист. — Был у нас один колдун... как его? Слишком долго этим занимаюсь. Он отрубил себе руку, чтобы освободиться. Ну, лед был его стихией...

— Криомантия.

—...так он заморозил руку и разбил ее кирпичом.

Бальтазар, наверное, должен был ужаснуться. Но это просто слилось с общим фоном кошмара, ставшего его повседневностью. Любопытство перевесило.

— Сработало? — Он повернулся, глядя на нее.

— Нет. Вы, маги, привыкли гнуть мир под себя. Не видите ценности в том, чтобы... отпустить. Покориться чему-то большему. Готово.

Он поднял руку к скудному свету, пошевелил пальцами.

— Спасибо, — сказал.

— Что-что? — Она приставила палец за ухо, наклонившись. — Не расслышала из-за грома твоего самосожаления.

— Бинт... приемлемый. Даже умело наложен. Твое время у мясника прошло не зря.

— Вот это похвала.

— Мне всегда... трудно... признавать чужие таланты. — Вопреки всему, Бальтазар заметил, что чуть улыбается. — Не практиковался.

Нельзя отрицать: у Батист хватало недостатков. Но кто безупречен? Пришлось признать, что даже он скрывает пару мелких изъянов. И бессмысленно отрицать, что в ней было что-то... притягательное. Эта агрессивная уверенность. Своенравная походка. Шрам на губе, сначала казавшийся уродливым, теперь придавал... остроту, опасность, пленительный налет... опыта, что ли.

Одни впечатляют сразу. Других ценишь со временем. Как выдержанный сыр. И часто именно приобретенные вкусы становятся самыми дорогими...

— Чего? — Она сузила глаза, поймав его взгляд.

Он открыл рот, чтобы ответить.

И тут с грохотом, взрывом щепок и облаком пыли в потолок врезалось копье размером с лопату.

Это был военный корабль. Даже такой невежда в морских делах, как брат Диас, не сомневался.

Галера троянского стиля — длинная, смертоносная, быстрая, как копье. Позолота сверкала на поручнях и мачтах, два яруса весел синхронно взрезали воду. На трех треугольных парусах мерцали стилизованные маяки, вышитые золотом, а массивный таран в форме ястребиной головы вздымал облака брызг. Величественное зрелище. Если бы не тот факт, что таран был направлен прямо на них.

— Святая Беатрикс... — прошептал брат Диас, глядя на болт баллисты, вонзившийся в палубу в сантиметре от места, где он сидел, сочиняя очередное неотправленное письмо Матери.

— Не волнуйся, — хлопнула его по плечу Вигга, едва не сбив с ног. — Это был предупредительный выстрел.

— А если бы он попал в меня?

— Тогда... э-э... был бы просто выстрел?

— Мы не сможем уйти! — визжал капитан. — Мы не военный корабль! Надо сдаться!

— Не можем, — буркнул Якоб.

— Папская печать, — барон Рикард показал полосу на запястье, словно извиняясь.

— И я кое-что поклялся.

— О боже... — Алекс сжимала голову, белые пальцы впиваясь в волосы. Еще мгновение назад она гордилась успехами в письме, а теперь ее лицо искажал ужас.

— Советую вам с командой покинуть судно, — барон похлопал капитана по плечу. — Подозреваю, скоро станет... жарко.

— Покинуть? — капитан махнул рукой в сторону бескрайнего моря. — И куда?

— В это время года мне всегда нравился юг Франции. У вас тут... — Рикард платком вытер каплю крови, сочившуюся из двойной ранки на шее капитана. — Вот так. Лучше.

— Что происходит? — Бальтазар выскочил на палубу, тыча пальцем в болт. — Эта хуйня чуть не убила меня!

— Жаль, — заметил барон. — Надеюсь, следующий выстрел будет точнее.

— Кто, черт возьми, они? — Бальтазар уставился на приближающуюся галеру.

— Еще не представились.

— Они прятались в бухте, — сказал Якоб.

— Ждали нас? — огрызнулась Батист.

— Таран направлен именно на нас. Может, Фриго предал?

— Удивилася бы, если б нет.

— Ты говорила, что знаешь людей в Венеции! — заныл брат Диас.

— Я не говорила, что им можно доверять!

Галера неумолимо сокращала дистанцию. Даже без весел ее массы хватило бы, чтобы раздалить их. Но гребцы работали яростнее прежнего.

— Мы в ловушке! — вскрикнула Алекс. — Прямо как в таверне!

— Не-а, — Вигга усмехнулась. — Таверна была на суше. От нее можно сбежать. И таверна не тонет.

Алекс уставилась на нее. — Значит, здесь хуже?

— Намного хуже. — Вигга оскалилась, когда волна накрыла палубу брызгами.

Якоб затягивал ремни щита на руке. — Придется пробиваться силой.

— Святая Беатрикс... — бормотал брат Диас, словно искал в молитве спасительную интонацию.

— Принесите соломы! — рявкнул Якоб капитану. — Намочите и подожгите на палубе!

— Огонь? — Алекс покосилась на доски под ногами. — На корабле?

— Нам нужен дым, — пояснила Батист.

— Нам нужен хаос, — поправил Якоб, не отрывая взгляда от галеры. — Когда превосходят числом и умением, хаос — твой лучший шанс.

Еще один болт пролетел в сорока шагах, но брат Диас все равно пригнулся. Второй предупредительный выстрел. Он задался вопросом: можно ли чувствовать себя более предупрежденным, чем сейчас?

— Поворачивай! — орал капитан, наваливаясь на руль. Судно кренилось к берегу. Брат Диас вцепился в мачту, наблюдая, как его перо катится по накренившейся палубе. Ритм барабана с галеры нарастал. Весла сверкали на солнце, таран приближался с ужасающей неотвратимостью.

— Святая Беатрикс... — он схватился за освященный флакон.

Таран врезался в борт ниже ватерлинии. Дерево взвыло, палуба накренилась, взметнув завесу брызг. Матрос с криком рухнул с рей, ударился о поручни и свалился за борт. Брат Диас закрыл глаза и молился.

— Эй, на судне!

Якоб поднял взгляд. На носу галеры, на платформе в форме стрелы, стоял человек в алом камзоле, усыпанном орденами. Его круглое лицо обрамляли золотые кудри, а в ухе болтался бриллиант.

— Прошу прощения за таран, — он махнул рукой, словно здоровался на рынке, — но переговоры идут глаже после... решительного жеста. Я герцог Констанс, и так далее, не трудитесь кланяться.

— Не говори, — прошипела Алекс, — что ты сын Евдоксии.

— Третий, если точно. Хотя считаю себя единственным наследником. А вы, должно быть, моя кузина, знаменитая принцесса... — Он достал свиток с печатью. Якоб стиснул зубы: копия папской буллы. Ту, что никто не должен был видеть до Трои. — Принцесса Алексия Пиродженнетос, — прочел Констанс, — одобрена парой Оракулов Небесного Хора! — Он прищурился. — Немного похожа на крысу на вид, не находите?

— Я работаю над манерами! — огрызнулась она.

— О, можете остановиться. — Он швырнул свиток через плечо. — Вам они уже не понадобятся. Благодарю, что привезли ее прямо ко мне. Будьте добры, передайте ее мне, или нам придется забрать ее силой.

— Твой брат Марциан пытался так же, — сказал Якоб.

— Сочувствую. — Констанс скривился. — Вечно он закатывал истерики. Его отец был козлом. Мой, впрочем, тоже. Мать имела ужасный вкус к мужчинам. Но это... — он махнул рукой, — не суть. Где Марциан теперь?

— Кусочками там, кусочками здесь.

— Он мертв?

— Дохлый как крыса, — рыкнула Вигга.

Шок на лице герцога сменился улыбкой. — Вы даже эту работу за меня сделали! Какие удобные враги!

— Всю жизнь мечтала о семье, — пробормотала Алекс. — А оказалось — сборище говнюков.

— Сочувствую, — процедил барон Рикард.

— Судя по шрамам и мрачному виду, — Констанс ткнул пухлым пальцем с перстнем в Якоба, — вы видали сражения? — Его жест напоминал выбор пирожного.

— Пару стычек, — буркнул Якоб.

— Тогда вы понимаете, что в невыгодном положении.

Якоб не дрогнул, почувствовав, как Санни на мгновение прижалась к его спине. — Пять лучников на платформе с ним, — прошептала она. — Еще десяток на мачтах. — И исчезла.

— Не впервые, — прорычал он Констансу.

— Не делай этот раз последним. Вы же видите — ваше положение безнадежно.

— Знаю, что мои спутники мне вредят, — сказал Якоб, — но бросить их я не могу.

— Только такие нас и берут, — добавила Вигга.

— О-о! — Констанс дрожал от возбуждения. — Вы из тех мрачных героев. — Он хлопнул лучника по плечу и крикнул вверх: — Они мрачные герои!

Его солдаты молчали.

Якоб размял онемевшие пальцы. Он ненавидел морские бои. Ни земли в ладонях, ни твердой опоры под ногами. Все качалось на беспокойной воде.

Вспомнил переправу через Дунай перед рассветом: лодчонки, свист стрел. Добралась ли половина их до берега? Или ту стычку на пляже, когда шли в атаку сквозь брызги, а тела качались на волнах. Или бой у Мальты. Вонь дыма, хлопья парусов. Люди, прыгающие с горящих кораблей. Не знал, есть ли у того места название. Но чтобы умереть, имя не нужно.

— Сколько их на таком корабле? — пробормотала Алекс.

— Достаточно, — ответил Якоб. Все преимущества были у Констанса: высота, численность, оружие, целый корабль. Но сражение не выбирают. Иногда оно находит само. Хотя бы солома на палубе уже горела, едкий дым окутал оба судна.

— Уверен? — спросила Батист.

— Жду лучших идей.

Команда была в панике. Пара матросов хватала багры и топоры, остальные прыгали за борт, надеясь на милость Адриатики. Видимо, не любили безнадежные дела.

Якобу было все равно. Один против десяти. Ста. Тысячи. Он сражался бы до конца, как всегда. Ради клятв.

Глубоко вдохнул, подавил кашель, Якоб медленно обнажил меч. — Хоть козлорылых на этот раз нет.

— Нет, — Батист тронула его за рукав, — но... э-э...

Якоб не любил оборачиваться, но тут решил сделать исключение. Увидел брата Диаса с выпученными глазами. Принцессу Алексию с оскаленными зубами. Капитана, отошедшего от руля с опущенными руками. Все смотрели в одну сторону. На кормовой поручень.

Кто-то переваливался через него. Женщина в помпезном мундире, как у Констанса, но мокром, с болтающимися позументами. Шлем? Нет. Это была ее голова — серебристая, чешуйчатая, странно заостренная.

Она уставилась на Якоба огромными влажными глазами, жабры на шее раскрылись, и она издала пронзительный визг, обнажив два ряда шилообразных зубов.

Якоб вздохнул. — Охуенно, блять.

Глава 28

Огонь на воде

Последние недели выдались насыщенными даже для Алекс. Ее объявили наследницей Змеиного Трона Трои, познакомили с Папой, атаковали свинолюди и горящая колдунья, она наблюдала, как толпу успокаивают речью о пельменях, и видела говорящую отрубленную голову. Казалось бы, ее уже ничем не удивить.

Но ее вечно застигали врасплох.

Женщина. Две руки. Две ноги. Но кожа чешуйчатая, блестящая. Слишком широко расставленные желтоватые глаза, приплюснутый нос, капризно опущенные губы. Все отдавало рыбьим. А еще жабры. Раскрывающиеся с каждым вдохом, обнажая розовую бахрому внутри горла. Абсурд. Почти шутка. Не смешная. Особенно с ее мечом, утыканным шипами.

— О боже... — простонала Алекс. Сквозь дым доносились звуки: звон стали, крики боли, ярость... Все как в таверне, но на море.

На море все хуже!

— Ты плавать умеешь?

Алекс резко обернулась. Санни сидела на поручне, одной рукой вцепившись в сеть вант, спокойно, будто изначально родилась на атакованной рыбо-людьми палубе.

Алекс сглотнула.

— Не очень.

— «Не очень» или «совсем нет»?

— Совсем нет!

Почему она в Венеции училась ходить, писать и болтать о Карфагене, вместо того чтобы плавать? Трудно впечатлять знаниями древней истории, когда легкие наполняются морской водой.

Впереди Якоб отступал, прикрываясь щитом. Рядом Вигга пятилась, прикрывая дрожащего брата Диаса. Сзади Бальтазар и Батист отходили от рыбообразных фигур, маячивших в дыму, их мокрые мундиры поблескивали позументами. Алекс бы и сама отступила, но отступать было некуда.

— Куда идти? — пискнула она.

Санни посмотрела вверх.

С огромной неохотой Алекс запрокинула голову. Веревочная сеть уходила в кошмарный лабиринт: хлопающие паруса, паутина снастей, скрипучие реи. От одного вида подкашивались колени.

— Ты шутишь? — прошептала она.

— У меня нет чувства юмора, — Санни протянула руку.

Алекс замерла, издавая жалобный звук, пока рыбо-люди смыкали круг. У одного из них из головы торчал коралл, а на конце... Глаз? Он смотрел прямо на нее!

— Вперед! — рявкнул Якоб, не оборачиваясь.

— О боже... — Алекс схватила руку Санни, взобралась на поручень и, бросив взгляд на бурлящую воду, вцепилась в сеть.

Вверх по вантам. Что может быть уместнее для такой крысы, как она?

Рыбо-человек шагнул вперед, огромные губы дрожали, издавая булькающие звуки. Брату Диасу почудилось что-то вроде «Помогите», но это противоречило огромному топору, занесенному над головой. Или это был крюк на шесте? Не важно, какой формы металл, когда он вонзается в череп.

Брат Диас шарахнулся вправо. Лезвие просвистело мимо, вырвав щепки из поручня. Он метнулся влево. Удар врезался в поручень слева. Монах споткнулся о мачту, отскочил с хрипом, поскользнулся на накренившейся палубе. Его сумка распахнулась, рассыпав неотправленные письма. Кормовой поручень ударил по ногам, он отчаянно ухватился за него, сорвав ноготь, и свалился за борт.

Он уже готовился вскрикнуть, падая в море, но успел лишь вдохнуть, как боком ударился о дерево. Поднялся, держась за пульсирующий висок, всматриваясь в дым. Видимо, упал с юта на палубу.

Собирался поблагодарить удачу, как рыбо-человек прыгнул, проворно, как лосось, и приземлился перед ним, занося крюк.

Брат Диас попятился, пятки скользили по доскам. Поднял руку, чтобы отчаянно блокировать удар...

— Это мой ебаный монах!

Вигга рухнула на рыбо-человека коленями, вдавив его в палубу. В ее руках сверкали плотницкие топоры. Двойной удар — кровь брызнула на ее оскал.

Брат Диас вскочил, кашляя. В дыму мелькали силуэты: двое боролись на полу, другие сражались за копье. Вдруг, онувидел блеск металла.

— Налево! — завизжал он. Вигга пригнулась — алебарда пролетела над ее головой. Шип прошел в сантиметре от носа Диаса. Солдат в позолоченном шлеме ринулся на него.

Вигга метнулась, невероятно быстрая для своих размеров, подсекла его топором, от чего противник взмыл в воздух с визгом. Вторым ударом она вбила его голову в палубу, расколов доски.

— Направо! — Диас закричал. Вигга увернулась, топор описал дугу, размозжив шлем солдата. Тот пролетел мимо Диаса, вырвав кусок поручня, и шлепнулся за борт.

— Ебучие макаронники, — проворчала Вигга, швырнув обломок топора.

— Лучник! — взвизгнул Диас. Вигга развернулась и метнула топор. Лезвие вонзилось в лоб лучника на платформе. Тот выпустил стрелу в небо, падая назад.

— Видал бросок? — она тряхнула Диаса за рясу.

— И-и-ик! — выдавил он. Из дыма за ней поднялось самое отвратительное существо, какое он видел.

У него было тело человека в запачканном мундире, но вместо головы — желеобразная масса с глазами-тарелками и щупальцами. Сквозь кожу просвечивал мозг, как орех в желе. Щупальца раздвинулись, обнажив фиолетовые присоски, и черный клюв раскрылся, издав оглушительный вопль...

Глухой удар. Вигга увернулась и врезала кулаком в живот, подняв существо в воздух. Оно шагнуло, исторгая черную рвоту, но она схватила его за запястье и щупальца, взметнула вверх и всадила в мачту вниз головой.

Существо забилось в желе, Вигга навалилась, вгрызаясь в переход между человеческой шеей и морской тварью. Вырвав кусок резиновой плоти, она вытерла чернильные губы.

— Терпеть не могу морепродукты, — рыкнула.

Бальтазар не питал особой любви к палубам, каютам или камбузам кораблей. Тесные, грязные, зловонные места, где сбивались в кучу отбросы общества, вечно пьяные и горланящие непонятные морские термины. Но даже они казались раем по сравнению с трюмами... Особенно этим, куда гигантский таран галеры врезался, как незваный гость, а сквозь развороченный борт хлестали фонтаны соленой воды.

Спуск вниз казался гениальной идеей, пока верхняя палуба была окутана дымом и боем. Но теперь Бальтазар сомневался: тонуть в трюме лучше, чем наверху?

— Это не выглядит многообещающе... — пробормотал он. Фраза, впрочем, подходила к любому моменту последних месяцев. Трюм уже был по колено в воде, уровень быстро поднимался, сметая обломки, бочки и труп юнги, спрятавшегося здесь ради «безопасности». Бальтазар надеялся на удачу, но ставить жизнь на нее не спешил.

— Сюда! — прошипела Батист. — Может, выберемся через пробоину! — Она пробиралась к лучам света у тарана, отталкивая плавающий хлам, с кинжалом в руке.

— Черт, — заворчал Бальтазар. Бросаться в открытое море — не план, а отчаяние, когда все планы рухнули. Но он поплелся следом, ругаясь, в ледяной воде, без идей и страха остаться одному. Батист была резкой, но куда милее этих покрытых ракушками гибридов человека и морской твари. Саркомагические эксперименты императрицы Евдоксии впечатляли теоретически. Бальтазару даже было любопытно, какие некромантические возможности таит стирание грани между человеком и животным. Но вот общаться с живыми экземплярами... У них не было ни намека на интеллект, а воняли они отвратительно.

— Здесь, — Батист уперлась в ястребиную голову тарана. — Помоги с...

Из тени выскользнул человек и ткнул ее в лоб. Высокий, долговязый, в мокрых робах. Бальтазар отпрянул, запутавшись в грузовой сетке, но Батист застыла, вода бурлила у ее бедер.

— Бальтазар Шам Ивам Дракси, полагаю? — мужчина поднял изящную бровь.

— Вы знакомы с моими трудами? — не удержался Бальтазар.

— Нет... — Тот ухмыльнулся. Угрожающе. — Но ваше имя встретилось... — Батист медленно повернулась, мокрые волосы прилипли к хмурому лицу, ее взгляд пылал ненавистью. —...в списке... — В ее лбу торчала игла с клочком ткани, испещренной руной. —...тех, кого мне велено убить.

На словах «велено убить» Батист синхронно повторила их.

— Черт побери... — Бальтазар попятился, наткнулся на бочку, едва не упав в воду.

Френомансер. Манипулятор разумов. Дисциплина, которую Бальтазар презирал не только за кражу воли, но и за высокомерие ее адептов. Они считали себя умнее всех! А ведь ум — его конек! Хотя сейчас он чувствовал себя глупцом, глядя, как Батист идет на него с кинжалами, руной на лбу и убийством в глазах.

— Позволю себе предположить, — Бальтазар тянул время, озирая тонущий трюм — худшее место для магической дуэли, — что имею честь говорить с членом ковена императрицы Евдоксии?

— Да, — хором ответили Батист и колдун.

— Какая потеря для магического сообщества! — вспенился Бальтазар. Подготовка — ключ к победе, а он неделями импровизировал, хватая что попало. — Говорят, она была величайшей практиканткой своего поколения. Молниями металась!

— Видел своими глазами.

Бальтазар верил в это еще меньше, чем в прошлый раз. — Хотел бы я узреть такое!

— Вряд ли, — сказала Батист. — Евдоксия мертва. — За ее спиной колдун беззвучно повторил слова. — И вы скоро присоединитесь.

Он улыбнулся. Батист тоже. Улыбка, которая странно не подходила ее лицу.

Взбираться по вантам оказалось сложнее, чем казалось. Как карабкаться по лестнице из желе. Не помогало и то, что корабль накренился после тарана, палуба превратилась в склон, а мачты уходили в сторону позолоченной галеры под головокружительным углом.

— О боже, — шептала Алекс, цепляясь за веревки, — о боже, о боже. — На божественное вмешательство рассчитывать не приходилось. Бог требовал, чтобы люди толпились в церквях, наполняли тарелки для пожертвований и жили по Двенадцати Добродетелям в каждый святой день. Но помогать? Судя по всему, он редко утруждал себя. А уж для такой бесстыжей мрази, как она, шансы на ангела-спасителя стремились к нулю. Но слова лились сами: — О боже, о боже... — Руки горели, ноги дрожали, легкие рвало на части. Выше. Еще выше.

— Здесь. — Санни присела на рею над ней. Нижняя рея, от которой свисал парус. Она схватила Алексу за запястье и дернула изо всех сил. Санни весила как мешок моркови, но жест был оценен. Алекс вскарабкалась, шатаясь на скрипучем бревне, вцепившись в мачту, будто это ее последнее сокровище.

— Не смотри вниз, — сказала Санни.

— Что? — Алекс тут же глянула вниз, конечно. Солома горела на палубе, дым стелился над их кораблем, ветер гнал его к галере. Видны были люди на веслах, солдаты в блестящих доспехах, карабкающиеся к носу, прыгающие в дым на накренившуюся палубу. Там же был Констанс, на платформе, махал рукой, подгоняя их. Поднял ли он взгляд и улыбнулся ей? Святые, эти зубы было видно за версту.

— Ублюдок, — прошипела она, но голос сорвался в визг, когда мачта дернулась, накреняясь сильнее. — Корабль тонет?

— В нем большая дыра. — Санни присмотрелась к тарану, вонзившемуся в борт. — И она ниже ватерлинии, так что...

— Мы лезем на мачту... — Алекс зажмурилась, пытаясь не слышать крики бойни внизу. Не замечать, как дым рвет легкие. Не думать о высоте. —...тонущего корабля.

— Лучшее место на тонущем корабле.

— С чего это?

— Оно утонет последним? — Санни пожала костлявыми плечами. — Помогло?

— О боже, — прошептала Алекс. Они были не одни в такелаже. По вантам снизу быстро поднимались фигуры. Одна уже была на полпути к рее, и сквозь дым ясно виднелось: это не человек. Мундир лопался по швам на овальном теле без шеи и почти без головы. Клешни. Одна маленькая, другая огромная. Идеально подходящие, чтобы карабкаться по веревкам... или раздавить голову принцессе.

— Краболюди, — выдохнула Алекс.

— Вон тот больше на лобстера похож, если честно.

— Как приятно знать, каким именно моллюском тебя убьют! — взвизгнула Алекс. — Куда теперь?

Санни снова смотрела вверх. По еще более ненадежным вантам, мимо хлопающих парусов, к марсу на самой вершине мачты — черному силуэту на фоне неба.

— О боже... — простонала Алекс.

Клинок Якоба вонзился в ребра рыбо-женщины с глухим хлюпающим звуком, знакомый любому мяснику.

Она рухнула на колени, шипастый меч звякнул о палубу, а кровь сочилась сквозь перепончатые пальцы, делая ее мокрый мундир еще темнее. Якоб отшатнулся, ухватился за поручень, чтобы не упасть. Каждый вдох давался с хрипом.

— Блуфазерблазер... — забулькала она, пузыря кровью через жабру. — Блуфазер...

— Че? — Якоб не понял: то ли это другой язык, то ли ее рыбьи губы не могли выговорить слова, то ли в ушах стучало слишком громко.

Из-под воротника выпал кулон — эмалевый цветок на серебряной цепочке. Такие дарят возлюбленные. Он гадал: получила ли она его до превращения в рыбу или после.

— Блуз... — она шлепнулась на бок, заостренная голова глухо стукнулась о палубу.

Якобу бы не помешало присоединиться к ней. Плечо горело огнем. Щит едва держался. Вокруг валялись рыбьи трупы. Весь ют был скользким от крови. Воняло, как в подпольной рыбной лавке.

Он не знал, куда делись остальные. Дым скрывал все. Это было частью плана, но дышать стало нечем. А это не было частью плана. Хаос, раз запущенный, непредсказуем. В этом и смысл.

— Да ради всего святого...

Мелькнуло движение и Якоб едва успел поднять щит, как что-то грохнулось на палубу.

Герцог Констанс, прыгнувший с галеры и приземлившийся в боевой стойке на юте.

— Говорят... — третий сын Евдоксии медленно выпрямился, —...если хочешь, чтобы что-то сделали хорошо... — Он сдул невидимую пылинку с усыпанной драгоценностями алой куртки. —...надо это сделать самому.

Якоб провел языком по кисло-соленой крови во рту (зубы расшатаны от удара щитом) и плюнул за борт. Плевок не долетел, шлепнувшись о поручень.

— Угу, — буркнул он.

— Признаю, творения моей матери не самые умелые воины. — Констанс грациозно переступал через рыбьи трупы и тела матросов. Он был грузен: алый мундир туго обтягивал пуговицы, позолоченный воротник врезался в двойной подбородок. Но двигался легко, на цыпочках, как танцмейстер. — Она рассматривала их как теоретический эксперимент. Ее завораживали души. Где они обитают. Как высвободить. Что происходит после...

— Она никогда не планировала военное применение, — Констанс остановился у существа с кораллом, торчащим из головы, лежавшего в луже крови. — Это была идея Марциана. — Он понизил голос, изображая угрюмую гримасу и слабо потрясая кулаком: — «Переделать ублюдков! Грозные полузвери-воины! Создать непобедимый легион! Отвоевать Святую Землю и показать эльфам настоящий ужас!» — Он вздохнул, присев рядом с уродцем. — Брат все хотел превратить в оружие. С детства. Он бы и горох на тарелке в легион собрал, клянусь!

Он грустно поправил мундир кораллового человека, где на плече была вышита дырка для растущего отростка.

— Я пытался привить им гордость. Немного статуса. — Герцог похлопал по блестящим пуговицам, точь-в-точь как на своем камзоле. — То, что карфагеняне называли честью легиона!

Якоб с хрипом вдохнул, с хрипом выдохнул. За годы он наслушался маниакальных речей. Но если это дает передышку, то пусть болтает.

— Угу, — буркнул он.

— Ну... Работа продолжается. — Констанс встал, окидывая взглядом трупы. — Признаю, вы впечатляюще справились. Это... — Он шевельнул пальцем с массивным перстнем, считая тела. — Семь? Нет — восемь! Недооценил вас. Вон еще двое.

Одного из тех двоих прикончил рулевой перед смертью, второго — Вигга. Но Якоб не видел смысла уточнять. Парой трупов больше, парой меньше. Его «счет мясника» за годы не изменился.

— Угу, — буркнул он.

— Итак. — Констанс обнажил меч с инкрустированной рукоятью. — Дуэль насмерть? — Герцог развел руки, меч лениво свисал из пухлой ладони. — На палубе тонущего корабля, который еще и горит? Немного театрально, но драмы не отнять.

Драма мало трогала Якоба. Он видел пожары и крушения, а фраза «насмерть» давно потеряла остроту.

— Угу, — буркнул он.

Констанс выглядел слегка разочарованным. — Я надеялся на остроумный диалог в процессе.

— После стольких драк... — Якоб махнул на трупы. — Шутки повторяются.

— Печально, что шутки кончаются раньше врагов. — Констанс подтянул штанины обтягивающих брюк и присел в стойку, меч был направлен точно в цель. — Предупреждаю... Боюсь, это плохо кончится.

— Если ждать достаточно... — Якоб оттолкнулся от поручня. — Все плохо кончается.

Люди часто спешили с выводами о Санни. Плевали, называли врагом Бога или пытались отрезать ей уши. Не самое приятное. Поэтому она старалась быть вежливой и не судить по внешности.

Но этого крабочеловека красавцем не назвал бы никто.

От пояса вниз он казался почти обычным, даже штаны и ремень с медной пряжкой имелись. Но все портилось на уровне ребер. Его камзол, похожий на цирковой, был разорван острыми краями панциря, покрытого ракушками. Одна рука с пальцами и огромным клешнеобразным большим пальцем. Другая серповидная клешня, которой он ловко цеплялся за снасти. Голова бесформенный комок с дрожащими ротовыми отростками: один глаз почти человеческий, другой на стебельке. Все вместе смотрелось ужасно. Особенно когда Санни, невидимая, висела в сантиметрах от него на другой стороне вант.

О. У него из живота торчали мохнатые ножки. Слово «гениталии» она использовать не хотела, но как еще их назвать? Они извивались, заставляя Санни зажмуриться, пока он пролезал мимо. Капнул ли он на нее? Попала ли на нее крабья слизь?

Крабья слизь была почти так же мерзка, как и «гениталии».

Даже задержав дыхание, она уловила его запах — смесь морской гнили и рыбного рынка в знойный вечер. Он наступил босой ногой с обрывком водорослей на ее руку, но Санни стиснула зубы. Он не заметил, как она перебралась на его сторону вант. Не заметил, как поднялась сзади. Не заметил, как она вытащила кинжал у него из-за пояса. Он целился в Алекс, бормотавшую впереди: «О боже, о боже...»

Санни замедлилась.

Спаситель, конечно, был против убийств, а священники твердили, что это худший грех. Но когда она сама читала Писание, Бог на каждой странице кого-нибудь «смазывал». Мертвые люди — трагедия, мертвые эльфы — повод для шутки. Нет пути в рай короче, чем через гору эльфийских черепов. Будь хоть последним подлецом, но сходи в крестовый поход и ты герой, чистый как ромашка.

Алекс оглянулась, глаза дикие сквозь волосы. До ее пяток и огромной клешни оставался шаг.

В итоге Санни решила: правильно или нет — зависит от того, что сойдет с рук.

Когда крабочеловек поднял ногу для нового захвата, она ткнула ему кинжалом в зад.

Он взревел, но Санни уже перемахнула на другую сторону вант, используя его голову как ступеньку. Поднялась к Алекси, которая дрожала от страха, не каждый спокойно карабкается по снастям тонущего корабля с ордой рыболюдов. Санни выдохнула, став видимой.

— Ты здесь! — Алекс ахнула.

— Да.

— За мной гнался крабочеловек!

— Знаю. Ткнула ему в зад.

— Он ушел?

Санни глянула вниз. Удар в зад обычно охлаждает пыл, но крабы, видимо, упрямы. Он лез еще яростнее, истекая слизью.

— Нет, все еще ползет, — сказала Санни, почти восхищенная его упорством. — Не смотри вниз.

Алекс тут же обернулась. — О боже! — она завизжала, запутавшись в веревках. Именно поэтому Санни не советовала смотреть. Почему ее никогда не слушают? Крабочеловек приблизился, Алекс замахнулась ногой, ванты затряслись. Корабль кренился все сильнее.

Клешня потянулась к Алекси, ротовые отростки зашипели. Санни схватила первый попавшийся металлический предмет — корабельный фонарь, висевший на мачте. Перегнувшись через Алекси, швырнула его в глаз на стебельке.

С отчаянным клекотом крабочеловек сорвался, упав на парус. Ткань с треском порвалась, клешня зацепилась, ненадолго замедлив падение. Затем он рухнул на нижнюю рею, а за ним полетел фонарь.

Тут Санни вспомнила: фонари заправляли горючим ворваньем. Ароматным. И очень воспламеняющимся.

Она наблюдала, как фонарь падает в дымящийся костер на палубе, и прикусила губу.

— Упс, — сказала она.

Глава 29

Что ты наделал

Брат Диас обернулся на оглушительный грохот и увидел кровавую массу из разбитого панциря, рухнувшую в тлеющую груду соломы с высоты. Покрытый ракушками коготь дергался в предсмертной судороге.

— Святый... — выдохнул он, когда сверху с легким звоном упало что-то еще.

Он отпрянул, когда горящее масло брызнуло во все стороны, заляпав палубу огненными лужами. Спотыкаясь, брат Диас отбивал пламя, заполыхавшее на промежности его рясы, и налетел на Виггу.

— Пожар! — выдохнул он.

— Оружие, — прорычала она, протягивая пустую руку.

— Что?

Она щелкнула пальцами, пока из дыма за ее спиной возникали силуэты. Затянутые мглой, но озаренные дрожащим пламенем. Все больше это походило на ад.

— Оружие! — зарычала Вигга.

Брат Диас метнулся к обломкам на кренившейся палубе, вырвал топорик из мертвой хватки матроса и вложил его в руку Вигги. Та швырнула топор в солдата, выступившего из дыма. Лезвие вонзилось в плечо, раскрутив того, как детский волчок.

— Оружие!

Брат Диас поднял упавший меч и бросил его. Вигга поймала оружие на лету и согнула пополам, ударив по голове другого солдата. Тот успел сделать пару шагов, прежде чем рухнул в огонь, уже ползущий вверх по снастям.

— Оружие!

Брат Диас швырнул ей щит. Вигга размахнулась, выбила булаву из рук нападавшего, сломала колено ободом, выбила зубы, когда тот упал, и отбросила развалившуюся деревяшку.

— Оружие!

Брат Диас застонал, вытаскивая огромный топор с киркой на обухе, и сунул древко в ладонь Вигги как раз в тот момент, когда из дыма выползла закованная в броню фигура.

Вигга толкнула брата Диаса так сильно, что он шлепнулся на палубу. Меч просвистел мимо, вонзившись в дерево там, где он только что стоял. Вигга кувыркнулась, вскочила с проворством змеи, рубанула солдата в бок, заставив пошатнуться, а затем по ноге, заставив споткнуться. Волчица уклонилась от дикого удара мечом, развернула топор обухом вперед и всадила кирку в шлем противника с металличным глухим стуком.

— Спаситель защити нас, — прошептал брат Диас, отползая, пока солдат рухнул рядом, кровь растекалась из раздробленного шлема.

— Оружие, — рыкнула Вигга, снова щелкнув пальцами. — Оружие!

Алекс кое-как подтянулась, оборванная веревка скребла по рукам, побитое временем дерево впивалось в грудь. Она выплюнула слюну, стиснув зубы от боли, и наконец повалилась на спину, задыхаясь.

Над ней синело небо, плыли облака, а на самой вершине мачты трепетало обтрепанное знамя.

— Алекс, — донесся голос Санни.

— Я просто полежу тут, — прошептала она. — Здесь хорошо.

— Здесь не хорошо. — Санни схватила Алекс за локоть и рывком посадила. — Совсем не хорошо.

Вот он и марс. Одна из тех штук, о которых слышала. Звучало смутно интересно, но посещать ее точно не хотелось. Как, например, Англию.

Пара потрепанных ветром досок на верхушке мачты да клубок снастей. Вот и все. Боже, как тут ветрено! Порывы рвали волосы, трепали одежду, леденили пот на лице. Алекс слышала, как скрипит мачта. Чувствовала, как она качается. Судно кренилось все сильнее. Она обхватила мачту рукой и вцепилась мертвой хваткой, подкатывала тошнота.

— Надо двигаться, — сказала Санни.

— Двигаться? — Алекс рассмеялась бы, если бы не дрожала от ужаса. — Куда? Вверх уже не полезешь. Там небо. Разве что крылья отрастут. Что, если подумать, не стало бы сегодня самым странным событием.

— По топ-рею. — Санни кивнула вбок. — Потом перейдем на галеру.

Она произнесла это так буднично, будто объясняла дорогу до таверны. «По улице, второй поворот направо».

— По топ-рею? — Алекс сглотнула, уставившись на поперечную балку, к которой крепился верхний парус. Узкий брус, опутанный веревками, уходил в пустоту метров через десять. Сейчас это выглядело как десять миль.

— Перейти... на галеру? — Голос ее сорвался на хриплый шепот. Из-за крена судна конец рея почти касался наклонной реи галеры с ее огромным передним парусом. Насколько почти? Сложно сказать. Но пустота между ними была очевидна.

Очень пустая. И очень, очень высокая.

— Ты ебаная псина, — процедила Алекс.

Санни пожала плечами:

— И, наверное, самая адекватная из нас. — Она присела на корточки, белые волосы развевались на ветру. Будто у костра сидит. — Если есть идея лучше — я... вся во внимание.

Алекс несколько секунд молча смотрела на нее, потом выдавила сквозь зубы вместе с комком слюны:

— Это что, шутка?

Санни оживилась:

— Да! «Вся во внимании». Я эльф. У нас большие уши и худые тела, так что...

— Я, блять, поняла! — взвизгнула Алекс.

— Думала, смешно, — Санни слегка потупилась. — Люди такие странные. Ты пойдешь первой или второй?

— Никакой! — Алекс снова плакала, сопли текли из носа, но она не решалась отпустить мачту, чтобы вытереть их. — Нахуй оба варианта!

Санни приподняла бледные брови, глядя вниз:

— Тогда... краболюди?

Батист рванулась вперед, а Бальтазар отплыл назад, едва увернувшись от лезвия, просвистевшего у самого уха.

Будь этот колдун хоть наполовину столь же искусен в ножах, как Батист, Бальтазара уже разделывали бы, как праздничную жаркое. К счастью, это было не так, а сама Батист, хоть и под контролем, яростно сопротивлялась, ее удары были резкими, хаотичными, но оттого не менее смертоносными. Бальтазар хрипло вдохнул, уклоняясь от очередного выпада. Клинок вонзился в ящик рядом. Батист бросила застрявший нож и мгновенно выхватила другой. Шансов, что у нее кончатся клинки раньше, чем она попадет в что-нибудь жизненно важное, практически не было. А Бальтазар, честно говоря, не считал ни одну из своих частей «расходной».

Ему пришлось, как часто в последнее время бывало, отступать в унизительной позе, хватая и швыряя в нее все, что попадалось под руку: обломки досок, мокрые веревки, капусту — в тщетной надежде выбить проклятую иглу. Батист автоматически отбивала мусор, кроме капусты, которую рассекла пополам, демонстрируя остроту клинков. Зрелище не прибавило ему уверенности.

— Давай покончим с этим, — прошипели хором Батист и ее кукловод. Она ринулась вперед, лезвие просвистело мимо руки Бальтазара, оставив жгучую царапину на пальцах. Спиной он уперся в округлую стену трюма, а она занесла оба кинжала для удара. Выбора не осталось. Он бросился на нее, схватив ее запястья.

Они сцепились. Бальтазар таращился на дрожащие острия, взвизгнув, когда одно лезвие оцарапало плечо, захрипев, когда второе кольнуло в шею. Батист провернула его, швырнув в таран. Голова Бальтазара гулко стукнулась о металлический набалдашник.

Она была долговязой, тощей и чертовски сильной. Борьба напоминала схватку с огромным угрем. Он, Бальтазар Шам Ивам Дракси, увязший по пояс в соленой воде тонущего корабля, бился за ножи с одержимой мастерицей на все руки... И проигрывал. Он всегда презирал физические усилия, но сейчас, задыхаясь и чувствуя дрожь в каждом мускуле, задумался: может, стоило иногда тренироваться? Батист перегнула его назад, клинки нацелены в лицо, его руки скользили по ее мокрым запястьям. Луч света высветил ее застывшее лицо.

Вода поднялась до плеч, затем до шеи, до ушей. Его неумолимо прижимало ко дну. Бальтазар вывернул голову, пытаясь отодвинуться от лезвий и увидел труп юнги, качающийся в воде.

Стиснув зубы, он сосредоточил волю и пробежался по заклинаниям в уме, заставляя жидкости двигаться. С утопленником все сложно, особенно когда маг сам тонет. Жидкости вокруг было слишком много, но он отказывался умирать так позорно!

Юнга дернулся, лицо исказилось в гримасе ужаса. Глаза вылезли из орбит, один повис на щеке. Труп замотался, наткнулся на Батист, ухватился обеими руками за иглу в ее лбу, но вместо этого ухватил ее за ухо и дернул. Голова Батист скривилась, но игла и руна остались на месте.

Ее выражение не изменилось, когда она высвободила руку и ткнула клинком в единственный оставшийся глаз юнги. Труп рухнул, судорожно хватая пустоту.

— Тихо, — сказала Батист, уперев колено в грудь Бальтазара и придавив его под воду, направляя последний кинжал вниз. Длинное тонкое лезвие блеснуло в луче света. Он потянулся к нему свободной рукой, захлебнувшись соленой водой. Промахнулся... и случайно выдернул иглу у Батист из лба.

Она рухнула, как пугало с выдернутой опорой. Он подхватил ее, вынырнув, отплевываясь, волосы липли к лицу.

— Батист? — хрипел он, почему-то жалея, что не знает ее имени. Вытащить иглу без подготовки было рискованно. Неизвестно, сколько времени потребуется ей на возвращение. И вернется ли вообще. — Ты...

И тут он почувствовал жгучую боль в центре собственного лба, там, где у Батист выступила капля крови.

Клинки скрестились. Якоб рванулся со щитом, промахнулся, споткнулся о леер. Боль пронзила колено. Блеск стали — меч Констанса взметнулся. Рыцарь едва успел подставить свой. Отбил в сторону и вздрогнул, когда лезвие вонзилось в леер, вырвав щепки. Неуклюже рубанул в ответ, но рассек только дым.

Третий сын Евдоксии Троянской уже отплясывал в стороне.

Не лучший старт. Но Якоб дрался на дуэлях всю жизнь.

Вспомнил первый поединок с Генрихом Гроссом на мосту через Рейн. Никто не верил, что он выживет. Но выжил. Хотя в итоге все равно все обернулось катастрофой. Не всегда исход ясен с первых ударов.

Он отступал, зная свои слабости, выжимая каждую крупицу преимущества: держался у возвышенного края палубы, щит прикрывал грудь, колени согнуты. Больно? Да. Но не так, как от клинка в ребра.

— Использовать щит не очень-то по-рыцарски, — проворчал Констанс. — Не снимешь, для честности?

Якоб взглянул на него поверх края:

— Хотел честности, не посылал бы сначала своих рыболюдей. — Он наступил сапогом на голову одного из них, из рассеченного черепа сочилась кровь.

Констанс усмехнулся:

— Справедливо. — Рывок вперед. Якоб ждал. Но тут же боковой выпад. Не ждал. Едва успел прикрыться щитом, искры посыпались с обода, отбросив его назад. Контрвыпад запоздал. Констанс уже отскочил на безопасную дистанцию, улыбаясь, как меч Якоба просвистел в сантиметре от его груди.

— Храбро, — протянул он, — но безнадежно. — Вновь атака. Якоб пятился, щитом отбивая молниеносные тычки. Дым ел глаза, каждый вдох обжигал. Палуба горела, снасти пылали выше, пепел сыпался с парусов. Но Констанс, кажется, лишь наслаждался. Меч болтался в пухлых пальцах, будто кисть художника, но всегда вовремя взмывал вверх.

Вычурный клинок, но смертоносный. Как и его хозяин: напыщенный, нелепый, но чертовски умелый. Герцог ухмыльнулся шире, будто читал мысли.

— Фехтование меня никогда не увлекало, но, прилагая минимум усилий, я всегда был превосходен. Учителя впадали в ступор. Марциан старался вдвое больше и был вдвое хуже. Это бесило его. Дядя говорил, что у меня Богом данный дар. И до сих пор не нашлось никого, кто мог бы со мной сравняться.

— Может, я удивлю, — пробурчал Якоб, уже сомневаясь в этом.

— Почти надеюсь, — Констанс кружил, выискивая слабину. — Ненавижу предсказуемые концовки.

Новый выпад. Стремительный, как змеиный язык. Якоб парировал, контратаковал, целя в центр, но Констанс уже уклонился, чиркнув лезвием по руке. Голеностоп скрипел, когда он развернулся, снова пригнувшись за щитом, отбивая град ударов, вырубающих щепки. Теплая кровь сочилась под рукавом, рана пульсировала. Констанс стоял. Меч неподвижен. Лишь пухлые щеки порозовели от усилий.

Якоб дрался на дуэлях всю жизнь.

Достаточно, чтобы понять, когда победа не светит.

— Сюда, — протянула Волчица Вигга руку брату Диасу.

— Я... жив? — Он ощутил влажность на рясе, судорожно ощупал себя в поисках смертельной раны, но понял: чернильница в сумке разбилась, залив его с пояса до колен черной жижей.

— Пока да. — Вигга вытащила его из груды тел. Они одновременно заметили, что ее рука была в крови. — Ой. — Она потерла ладонь о кожаный жилет, но он тоже был заляпан. — Грязновато... — Кто бы мог подумать пару месяцев назад, когда он усердно сводил монастырские счета, что слово «заляпан» станет частью его повседневного лексикона?

Он моргнул, глядя на трупы: один с мечом, согнутым вокруг черепа, другой с кишками на палубе, третий — здоровяк с вмятиной в шлеме. — Вы спасли меня, — выдохнул он.

— Не торопи события. — Вигга щурилась, вглядываясь в дым. — Где эта принцесса... — Вдруг дернулась, глухо зарычав: — Ебанные лучники.

Брат Диас увидел стрелу, торчащую из ее татуированного плеча. Острый наконечник смотрел прямо на него.

— Вас подстрелили! — запищал он.

— Думаешь? — огрызнулась она, пятясь. В дыму мелькали силуэты.

— Туда. — Она мотнула головой к трапу на полубак. — Иди.

Они отступали синхронно, будто отработанный танец. Взбирались по накренившейся палубе к носу. Правая рука Вигги безвольно свисала, кровь капала с пальцев, оставляя алые пятна на досках.

— Сколько их? — прошептал брат Диас.

— Достаточно, — прошипела она, схватившись за древко стрелы и со стоном отломив оперение. — Вытащи.

Он облизал губы. Кто бы мог подумать, раньше «сложной задачей» была перестановка книг на верхней полке, а теперь придется выдергивать стрелы из оборотней?

— Спаситель наш... — дрожащей рукой он ухватил ее за плечо, — свет миру... — другой сжал древко под наконечником. — Избави нас от...

— Стрел, — рявкнула Вигга, когда он дернул. Глухое рычание вырвалось из ее глотки. Он попытался зажать рану, но кровь сочилась сквозь пальцы, смешиваясь с чернилами, стекая по запястьям в рясу.

— Кровь!

— Да ты что? — Ее голос звучал странно. Святая Беатрикс, ее зубы будто стали острее! — Я в норме, — прошептала она, тяжело дыша. — Чиста. — Странные слова для человека в крови. — Волка... сдержала. — Она пошатнулась, опустившись на колено.

— Господи, помилуй... — брат Диас присел рядом, прячась за ее спиной, беспомощно теребля окровавленное плечо. Ветер развеял дым, открыв солдат на палубе. Еще больше спускались с галеры. Где остальные? Живы ли?

— Кажется... — Он не верил, что скажет это, но новая стрела воткнулась в палубу рядом, и слова вырвались сами: — Нужно отпустить волка!

Взгляд Вигги дернулся в его сторону:

— Волк — предатель. Дьявол. Вырвется...

— Но вы справитесь со всеми? — Он кивнул на силуэты в дыму, вздрогнув от еще одной стрелы. — С одной рукой?

— Конечно, — она покачнулась.

— Победите?

— Эх... — Она рухнула на четвереньки, кровь пропитала жилет, стекая по татуированной руке.

— Иногда... — вывод кардинала Жижки был неумолим, — нужен дьявол.

Дыхание Вигги стало хриплым. Веки дрожали.

— Тогда... прячься. — Сквозь кровь и дым трудно было разглядеть, но темная шерсть, кажется, пробивалась на ее плечах.

— Святая Беатрикс... — прошептал брат Диас. Что он наделал? Монах попятился, сорвав пропитанную чернилами сумку и швырнув ее за борт. Палуба заканчивалась, сужаясь к бушприту.

Он взобрался на него, пригнувшись на самом носу корабля, стараясь не думать о пропасти внизу. Оглянулся: солдаты окружили Виггу.

Ее голова дернулась, плечо выгнулось, раздался хруст. Спина изогнулась неестественно.

— Святая Беатрикс... — захныкал брат Диас, отводя взгляд от кошмарного превращения. Он сполз под бушприт, уцепившись за облупленную фигуру русалки на форштевне и прижался лицом к ее деревянной груди. «Лучше бы я остался с матерью», — подумал он. В который уже раз.

Как же прекрасно было вернуться!

Волчица Вигга высунула язык, тяжелый и влажный, шлепнув его на соленые доски палубы, где дым, кровь и запах насилия щекотали ноздри.

В голове звенели вопросы. Что она делала? Почему болела передняя лапа? Почему она на корабле, и почему палуба так накренилась? Но мозг Волчицы Вигги был мал — в нем едва хватало места для одного вопроса. И тот, что всплывал наверх, вытесняя прочие, всегда был одним и тем же:

Где же хорошее мясо?

Затем другой:

Кто эти волосатые ублюдки, тычущие в нее зубочистками?

Дым стелился по палубе, словно стыдливая фата, мешая разглядеть друг друга. Солдаты не видели ее форму. Она прижалась к доскам, впиваясь когтями в дерево, извиваясь в готовности к прыжку, дрожа от нетерпения.

И тут шаловливый ветерок сорвал дымовую завесу... И знакомство состоялось. Трое мужчин с копьями, в шлемах, украшенных золотом, и до бровей набитых мясом.

Она радостно оскалилась, приветствуя их слюнявой улыбкой. Но их радость оказалась куда скромнее.

— О Боже, — сказал один.

Люди часто говорили это при встрече с Волчицей Виггой, что ее смущало. С Богом у них мало общего. Поэтому она прыгнула на мужчину, разорвав того когтями, и трясла его, пока кишки не выскользнули алым шнурком.

Второй тыкал в нее копьем. Она переступала через уколы, затем подныривала под них, но вскоре ей наскучило уворачиваться. Вырвав копье, она распорола ему грудь челюстями, принюхиваясь к внутренностям, но они разочаровали.

Последний швырнул копье и побежал, но Волчица настигла его в миг, вцепившись в шею. Трясла так яростно, что голова оторвалась и покатилась по палубе. Она уже обнюхивала горловую дыру, когда вспомнила:

У нее же был монах. Свой собственный монах.

Она крутанулась, но его нигде не было. Может, убили? Мысль взорвала ее яростью. Если кого и убивать, то это ее право! Гнев выгнал голову назад, скрутил позвоночник штопором, вырвав из глотки вой, который выжег нутро и выплеснулся кровавым туманом из пасти.

Месть заполнила сознание, переливаясь через край.

Она металась по скользкой палубе, распарывая солдат на бегу, оставляя их вопящими. Сгруппировалась, прыгнула на таран, затем на платформу выше, проскользнула на вражеский корабль. Большой, вонючий, пропитанный рыбной вонью.

Корабли живые? Корабли мечтают? Корабли прячут мясо? Она узнает. Она вскроет его.

Будет грызть, пока не найдет хорошее мясо.

Где бы оно ни пряталось.

Глава 30

Достаточно ничьи

Бальтазар Шам Ивам Дракси не был человеком, которого можно застать врасплох.

Он заметил иглу, узнал руну, мгновенно понял метод. Как только ощутил укол и ледяное вторжение разума колдуна, начал шептать первую строфу Иахиеля — универсальное заклятье. Впечатал символы в сознание, выстроил их в правильный шестиугольник, заставив пылать от ярости. Воздвиг неприступную стену, затем, игнорируя жуткий вой, эхом разносившийся по затопленному трюму, сосредоточил всю волю на одной точке. В центре шестиугольника начал сверлить дыру.

Игла и руна не были подобны тарану галеры, оружию, бьющему в одном направлении. Они были брешью, через которую можно не только атаковать, но и контратаковать. Каналом между двумя умами. И теперь Бальтазар шагнул в него, готовый переиграть наглого ворителя тел... когда ощутил сопротивление.

Сдвинуть физические глаза было сложно, но он заставил их закатиться вверх. Колдун бормотал свои заклинания, прищурившись от напряжения, пальцы, сжимавшие иглу, замерли, как и Бальтазар, в момент прокола кожи.

Стать рабом Матери Церкви было унизительно, но превратиться в марионетку ярмарочного фокусника... Это уже перебор. Бальтазар удвоил усилия. Отбросил все: хлещущую вокруг тарана воду, холод по грудь, боль во лбу. Протянул волю по игле, через руну в разум колдуна.

Он брал верх, чувствуя сквозь покалывающую пелену, как дрожат пальцы врага на игле, будто его собственные. Еще чуть... Еще...

Что-то было не так. Слоги путались. Символы расплывались... Дышал ли он? Нет! Пока Бальтазар бился за контроль над скользким умом, подлый ублюдок обошел его и захватил диафрагму!

Зрение меркло, строфы рассыпались. Холодное присутствие френомансера просочилось в голову, как лед в кровь замерзающего путника. Игла дернулась. Ноги согнулись. Спина скользнула по тарану, колени ударили о палубу, вода поднялась до плеч.

Бальтазар пытался поднять руки. Пошевелить пальцами. Но он все еще держал Батист, руки закоченели от тяжести ее мокрого тела.

В тенях над ним бледное лицо ученика Евдоксии дернулось. Губы искривились в тонкую улыбку.

— Храбро, — Бальтазар понял, что говорит его же голосом, — но безнадежно. Теперь, когда вопрос контроля решен, ложитесь и впустите море в легкие, чтобы мы... уррргх...

Рука Батист вырвалась из воды, втолкнув клинок в горло колдуна.

Ледяное вторжение стало ослабевать, когда вторая рука Батист вцепилась в мокрый хитон френомансера. Черная кровь сочилась из уголков его рта и капала с рукояти ножа, который он тщетно пытался вытащить.

— Тыкнул в лоб? — прошипела Батист, высвобождаясь из рук Бальтазара. Глаза колдуна закатились, когда она выхватила второй кинжал, лезвие сверкнуло каплями. — Позволь ответить любезностью.

Клинок вошел между бровей с хрустом, будто полено раскалывается. Не самое простое место для удара, но Бальтазар признал — для поэтической справедливости лучше не придумаешь.

Ученик Евдоксии сполз в воду, и тело Бальтазара освободилось. Он судорожно вдохнул, закашлялся, вдохнул снова. Вырвал иглу из лба, едва не упав. Ноги подкосились.

Батист подхватила его под мышки, прислонив к тарану. Они стояли, опираясь друг на друга, тяжело дыша.

— Магия... может и высшее проявление... власти человека над природой, — выдавила она сквозь зубы, — но иногда... просто надо прирезать ублюдка.

— Впервые, — Бальтазар хрипел, — мы согласны. Можно даже сказать... что мы составляем отличную...

Батист не слушала. Отстранилась, хмурясь в сторону выхода. Его уже не было видно — вода поднялась до ее груди и продолжала прибывать.

— Ох, — сказал Бальтазар.

— Тебе нужно передышку? — спросил герцог Констанс.

Проблема Якоба была не в нехватке времени, а в его избытке. Он перепробовал все уловки: подставлял трупы под ноги герцога, заставлял его скользить по крови, отвлекал болтовней, затем молчанием, использовал крен палубы, леер, мачту, дым, солнце, застрявший в полу болт баллисты. Ничего не сработало. Даже близко.

— Кончай уже, — пробурчал Якоб. — Корабль тонет.

— И горит. — Констанс взглянул на пепел, кружащийся вокруг, будто на досадный снегопад, испортивший ему день. — Где та дерзкая малявка Алексия? Кажется, видел ее на снастях.

Якоб воспользовался моментом для выпада, но герцог отбил его с презрением.

— Надо было сдать ее. Всем было бы проще.

— Не сомневаюсь, — хрипло ответил Якоб, — но я всегда выбираю сложный путь.

— А я — полная противоположность.

Герцог ринулся вперед, заставив Якоба отпрянуть. Тот застонал, перенося вес на больное бедро, колено, голеностопы. Инстинктивно парировал первый удар, щитом заблокировал второй. Лезвие скрежетало по ободу, пока Констанс отскакивал, уже вне досягаемости для контратаки.

Якоб даже не задел подлеца. Слишком быстр, умел, чертовски молод. Он был так же хорош, как хвастался. Даже скромничал. Якоб истекал кровью из дюжины царапин. Чувствовал липкость на рукояти меча. Стекающую по щеке. Сапог хлюпал при каждом шаге. Дышать стало трудно, не то что сражаться. Скрывать это уже не было сил.

— Назови имя, — сказал Констанс, — пока не поздно.

— Тебе важно?

— Не особо. Но так положено на дуэли. — Финт. Якоб отпрыгнул, щит вверх. — Думал, оценишь жест. Чтобы все это... имело смысл. — Еще финт. Якоб снова клюнул. — А не было просто... вторником.

Якоб дрался на дуэлях всю жизнь. Достаточно, чтобы понять: он проигрывает. Но победа была не нужна, только время. Ему почудился вой Волчицы Вигги. Все может измениться. А Санни он верил. Возможно, та уже спасла Алекс.

— О Боже, — прошептала Алекс.

Она всегда считала, что не боится высоты, но это не прогулка по коньку крыши.

Под ней зияла пустота. Ветер трепал парусину, шелестел ее одеждой, мачта скрипела, кренясь все сильнее.

Она сфокусировалась на досках перед собой, на веревках, за которые цеплялась руками и на тех, по которым переставляла ноги. Ползла упрямо, пока не наткнулась на пустоту.

— Отлично! — донесся голос Санни. Эльфийка сидела в нескольких шагах на наклонном рее галеры. — Ты добралась до края. Не смотри вниз.

Алекс, конечно, тут же глянула вниз. Головокружительная пропасть до узкого канала с пеной между кораблями. Мачта терялась в дыму, палуба внизу усеяна телами. Одни двигались, другие нет. Паруса горели, снасти превратились в огненные сети.

— О Боже, — запищала она, услышав леденящий вой снизу. — Это Вигга?

— Неважно. Вставай на нок реи.

— На что?

— Брус, держащий парус, называется рея, конец реи...

— Сейчас лучшее время для урока ебаной морской терминологии?! — взвизгнула Алекс, ветер срывал слюну с ее оскаленных зубов.

— Ладно, обсудим позже.

— Что?!

— Если выживешь.

— Что?!

— Встань и прыгай! — Санни протянула руку. — Я поймаю!

— Как? Ты весишь меньше моего сапога!

— Хорошо. — Она убрала руку. — Тогда не поймаю.

— Не поймаешь?! — взревела Алекс.

— Решай быстрее!

Существо, похожее на омара, взобралось на марс и ползло по рее к ней.

— О Боже, — заныла Алекс. Медленно, цепляясь руками, она подтянула ноги на рею. Убеждала себя, что это как конек крыши. Главное — не смотреть вниз. Или назад. Или вообще никуда. Пальцы дрожали, дерево скрипело, дым щипал глаза. Или это был ужас.

— Прыгай! — крикнула Санни.

Пламя подбиралось. Алекс оторвала одну руку, закачалась. Хотела оглянуться, но заставила себя смотреть на руку Санни, на спасительный рей.

— О Боже, о Боже, о Боже... — Она отпустила вторую руку. Выпрямилась, раскинув руки. Балансировала.

На краю реи. Ноке, или как там.

Над самой бездной.

Она согнула колени, не отрывая взгляд от цели. От спасения.

— Бляяяяя! — ее крик слился с воем Вигги, когда она прыгнула. Ветер рвал одежду, волосы, голос. Она отчаянно размахивала конечностями, будто могла плыть по воздуху. Что, впрочем, удавалось ей так же хорошо, как и в воде.

Рей приближался...

— Уфф... — Воздух вырвался хрипом, когда ее ударило в пах, затем в грудь, потом в лицо. Кровь наполнила рот, в глазах вспыхнул свет.

— Алекс! — чья-то рука схватила рубашку. Она заворчала, отмахнулась. Хотела спать. Но скользила вниз. Все плыло. Веки дрожали, в голове сверкало...

Она судорожно вдохнула. Мелькнула палуба галеры с веслами далеко внизу. Море клокотало еще ниже. Дым валил с горящего корабля.

— О боже... — прошептала Алекс, лицо онемело, ноги обвивали рею, будто она собиралась трахнуть эту штуку. Руки обнимали ее, как после свадьбы. Честно говоря, у нее бывали менее внимательные любовники.

— О боже... — Весь рот пульсировал. Она попыталась проверить зубы языком, но он был избит. Руки в занозах, руки в ссадинах до мяса, грудь в синяках, будто она дралась с Бостро голыми кулаками. Алекс всхлипывала, стиснув соленые зубы.

Но сквозь вой ветра, треск паруса и стук сердца она слышала грохот, рев и вопли ужаса.

— Не смотри вниз, — сказала Санни.

Волчица Вигга пробиралась между скамьями вонючего рыбьего корабля, где когда-то сидели гребцы.

Теперь они не сидели. Они вопили, ревели и карабкались друг по другу, пытаясь сбежать. Она помнила: все, что ходит, ползает или летает, боится ее. Так и должно быть. Но другое воспоминание вклинилось: она сама сидела за веслом, улыбалась, пела с командой, плывя по китовой дороге к приключениям. Волчица Вигга не умела петь... Чей же это сон?

Она опустилась на задние лапы, сбитая с толку.

Что она делала?

Ах да! Месть и вкусное мясо! Она нырнула в толпу бегущих гребцов, рвала, кусала, разбрызгивая кровь и куски. Но их было слишком много. Ее вечная трагедия: как ни старайся, всех не перебить. Большинство сбежало, швырнувшись за борт. Море горькое и мстительное, но не столь горькое, мстительное и пушистое, как Волчица Вигга.

Она была очень пушистой. Волчица замерла, разглядывая сгустки шерсти на лапах-руках. Руки-лапы? Колючие и теплые, как липкая подушка. Попыталась обнять себя, но запуталась и рухнула на скамьи.

— Хочу обнимашки! — взвыла она.

К ней подступил мужчина в железе, лязгая, с мечом. Видимо, против обнимашек. Она юркнула под весла, он рубил скамьи.

Он орал из железной головы, пах аппетитно. На шлеме пурпурный плюмаж. Она цапнула за перья, чихнула и отпрыгнула.

Он загремел за ней, занеся меч. Вигга прыгнула, вмяла его в мачту и корабль содрогнулся. Железо было бугристо, но она лупила когтями, звеня, как колокол. Продырявила, порвала. Вырвала руку с клоком кожи, кровь хлынула. Мясо в железе рухнуло, а она принялась долбить мачту, вспомнив:

Топор стучит: тук-тук. Дыхание дымится. Послали в лес за новой мачтой. Она валит ее в снегу, Олаф хлопает по плечу: «Никто не валит деревья лучше тебя».

Ярость вскипела. Она вцепилась передними когтями в мачту, задними рвала и впившись зубами, трясла...

— Вигга! — кто-то рявкнул.

Монах! Не сон. Настоящий, потный, в саже, но строгий. Выпрямился перед ней, жилы на шее надулись:

— Вигга! Такое поведение недопустимо!

Волчица застыла с мачтой в зубах, моргая. Редко кто противостоял ей так. Она разжала челюсти, брызнув слюной с щепками. Сузила глаза. Заурчала глубоко в глотке, крадучись к нему. Потому что это...

Было...

...

...

Дерзко.

Спаситель, какая чудовищная ложь. Это не была хорошая волчица. Это был демон-убийца. Худшая волчица в мироздании. Скользкая, слюнявая, щетинистая тварь с крокодильей пастью и бычьей силой.

Теперь он понял, что совершил две роковые ошибки. Первую — приказав Вигге отпустить волка. Вторую — привлек его внимание.

Он в ужасе наблюдал, как чудовище крушило команду, затем принялось за мачту. Потом заметил кого-то на рее высоко над палубой — принцессу Алексию. Как она туда забралась? Неважно. Скоро она свалится вниз. И тогда он, не раздумывая, шагнул вперед.

Глубоко в душе теплилась надежда: волк снова станет Виггой, как в таверне, когда Якоб из Торна рявкнул на нее. Но в этом путешествии надеждам не было места.

— Хорошая волчица... — Он боялся смотреть в оранжевые глаза, пылающие адским огнем, но и отвести взгляд не смел. Лишь так он сдерживал тварь, заставляя ее красться, а не рвать его на части. Горящие обрывки снастей падали на скамьи, брошенные весла, истерзанные трубы гребцов.

— Спокойно... — прошептал он, не зная — себе или зверю. Рычание вибрировало в палубе, отдавалось в ступнях и мочевом пузыре. Сапоги скользили по крови, шлепали по кишкам, пока он отступал к корме.

— Спокойно... — заискивающе продолжил он. Пасть чудовища искривилась в еще более звериной гримасе, слюна с кровью брызнула на доски...

Треск! Поврежденная мачта дрогнула. Волчица метнулась к звуку с невероятной скоростью. Брат Диас рванул вперед, мелькая чернильными полами рясы между скамьями.

За спиной — яростный рев, стук когтей по дереву. Он взбежал по наклонной палубе к корме, спина холодела в ожидании клыков.

Прыжок!

На миг он обрел свободу, ветер охладил нижнее белье.

А потом вздыбившееся море встретило его.

— О Боже, — прошептала Алекс, когда рея снова дернулась. Она вцепилась в нее ободранными ногами и руками, которые горели от боли. Раздался звонкий треск, затем еще один. Дрожь пробежала по дереву, заставив его содрогнуться.

— О Боже. — Вся мачта кренилась. Кренилась в пустоту, парусина развевалась внизу, словно шлейф гигантского свадебного платья.

— О Боже. — Она зажмурилась, когда мачта замерла в шатком равновесии, стиснула зубы так, что они скрипели, молясь, чтобы она вернулась назад.

Треск. Новый рывок. Мачта сдвинулась. В ту же сторону. Еще трески, еще щелчки. Крен усиливался. Быстро. Как дерево под ударом топора.

Она издала беспомощный стон. Прилипла к немилосердному дереву всеми частями тела. Готова была вгрызться в него зубами. Нельзя остановить падение, цепляясь за то, что само падает. Но это все, что у нее было.

Желудок сводило от ужаса. Последние волокна мачты трещали внизу. Падение ускорялось, ткань хлопала, веревки хлестали. Мачта быстрее неслась к бурлящему морю, а ветер рвал волосы, срывал слезы. Алекс открыла рот, чтобы закричать.

Говорят, в такие мгновения жизнь проносится перед глазами. У Алекс не пронеслась.

И слава Богу. Одного раза хватило с лихвой.

Вода ударила с силой мчащейся телеги. Ледяные пузыри окружили ее и внезапно ничего не имело значения.

Не нужно было двигаться. Дышать. Лгать.

Она позволила морю утянуть себя вниз, в тишину.

Якоб взмахнул мечом и снова промахнулся. Даже сильнее, чем в прошлый раз. Констанс ухмылялся в дыму, словно упитанный призрак.

Корабль тонул, скрипя балками. Якоб понимал это чувство. Новый выпад — но силы иссякли, каждый вдох обжигал. Вкус огня. Вкус крови. Знакомо. В огне и крови он был знаток.

Нога скользнула по кровавой палубе, голеностоп подкосился — он рухнул на колено, боль пронзила пах, все еще не заживший после Венеции. Констанс уже кружил вокруг. Якоб попытался развернуться, поднять щит, но слишком медленно.

Такова была его долгая жизнь — вечное «слишком поздно». Поздно научился. Поздно дал клятвы.

Холодное острие вошло между лопаток, затем боль пронзила грудь. Крик застрял, вырвавшись хрипом. Полукашель, полутошнота.

Он знал, что увидит, глянув вниз. Ничего нового. Клинок выпирал из груди, ткань расползалась, сталь алела его кровью.

Удар в спину. Говорят, каждый получает по заслугам.

Меч выскользнул из ослабевших пальцев, звякнув о палубу.

Легкие шаги. Констанс плясал вокруг.

— Итак, — он возник в поле зрения. — Последний сюрприз так и не случился? — Поднял расшитый рукав, брезгливо сморщился: — Все пропахло дымом. Я же предупреждал: кончится плохо.

Якоб хрипел, захлебываясь кровью: — А я... — но слова тонули в стали, пронзившей легкие.

Констанс наклонился: — Что-то сказал?

—...предупреждал...

Герцог поднес руку с кольцами к уху: — Прошу?

—...тебя...

— Громче, друг. Ты просто пускаешь пузыри...

Якоб вцепился в него, притянув в объятия.

Констанс ахнул, когда окровавленный клинок коснулся его груди. Глаза расширились от ужаса.

— Все кончается плохо, — прошипел Якоб.

Он дрался на дуэлях всю жизнь. Знал, когда проиграет. Но когда нельзя умереть, ничьи вполне достаточна.

Он рухнул назад. Их вес сделал остальное.

Позолоченное навершие меча ударило о палубу. Лезвие прошло сквозь Якоба, пока крестовина не уперлась в спину. Герцог взвизгнул, когда острие вонзилось в его грудь, вышло у позвоночника и пробило правую руку Якоба.

Не самый благородный конец дуэли, но Якоб не клялся в благородстве. Он был умнее.

Герцог Констанс уставился в лицо Якоба. Глаза вылезали из орбит, жилы пульсировали. Выдохнул кровавый пузырь и обмяк.

Якоб остался там, где все оказываются в конце. Наедине с последствиями своих поступков.

Он лежал, пронзенный. Эфес впивался в спину. Труп Констанса давил сверху. Свободной рукой он слабо дергался. Дышать едва мог, не то что вырваться. Боль была невыносимой.

Горящие лоскуты парусины падали вокруг. Вода поднималась по палубе — холодная соленая волна сменяла горячую кровь.

Он бывал в переделках. Участвовал в легендарных катастрофах. Но это... Это был шедевр.

Он хрипло рассмеялся.

— Вот так загвоздка, — прошептал Якоб.

И море накрыло корму, унеся его.

Часть 3

Сложный путь, легкий путь

Глава 31

Странные попутчики

Брат Диас выполз из холодного Адриатического моря на ободранных руках и коленях, словно Святой Бруно, извергнутый акулой, сокрушенный и кающийся.

Он взбирался по пологому пляжу, казавшемуся горой, жалеемый соленым ветром и волнами. Горло выжигало солью. На четвереньках он задрожал, уставившись на полосу водорослей у кромки прибоя, рыгая и сплевывая, пока волны шумно откатывали гальку. Диас рухнул на колени, обнаженный, если не считать флакон Святой Беатрикс и промокшие штаны, растянутые водой до размеров детских пеленок. Изможденный, измученный, не верящий в происходящее, он поводил тяжелой головой на одеревеневшей шее, осматриваясь.

Перспективы не радовали.

Серые просторы пляжа терялись в дымке, разъедаемые серым морем, усеянные серыми камнями, испещренные лужами, в которых небо отражалось тревожными бликами. Впереди дюны, поросшие чахлой травой и кривые деревья, склонившиеся в одну сторону, словно процессия древних монахов, кланяющихся кардиналу.

Плечи пронзил холодок. Начался дождь.

— Серьезно? — взвыл он к небесам.

В ответ лишь крики чаек, круживших в вышине.

Он судорожно вздохнул. Сдавленно всхлипнул. Со стоном встал, сперва на одну ногу, затем на другую. Пошатываясь, Диас обхватил себя руками и обернулся к морю.

Боже, как далеко он проплыл?

Галера еще дымилась у горизонта, столб дыма растворялся в белесом небе. Он повернулся к пляжу и прищурился. Среди камней мелькнуло что-то бледное. Он заковылял вперед, морщась от острых камешков, впивавшихся в подошвы.

Это была ступня. Босая, с татуировкой из рун.

— Вигга! — Он бросился вперед, хромая. Опыт подсказывал: от оборотней бегут прочь, но он бежал к ней, разбрасывая гальку. Одиночество на этом проклятом берегу было страшнее.

Она лежала лицом в луже, нога закинута на камень, обрывки ткани на щиколотке, волосы раскинулись черным облаком.

— Вигга! — Он шлепнулся в лужу рядом с ней, ухватился за татуированное плечо, пытаясь перевернуть.

— Боже! — Она была невероятно тяжелой. Лицо никак не отрывалось от воды. Он уперся ногами, обхватил ее под рукой и шеей, прижавшись грудью к спине. Кожа скользила, как свиньи в грязи. Больше походило на борьбу, чем на спасение.

— Святая... — он хрипел, напрягаясь, — Беатрикс... — кряхтел, дергая, —...а-а! — Наконец перевернул ее и рухнул на камни, придавленный ее телом, с лицом в мокрых волосах.

— Вигга! — Диас вывернулся из-под нее, ракушки царапали спину. — Проснись! — Откинул волосы с ее лица. Рот полуоткрыт, голова запрокинута.

— Вигга! — Голос сорвался на визг, он шлепнул ее по щеке. — Не умирай!

— М-м... — Он вздрогнул от облегчения, когда она дернулась, застонала, отмахнулась окровавленной рукой. — М-м... — Лицо исказилось, тело затряслось. — М-м... — И она зарыдала, могучие плечи содрогались, слезы оставляли борозды на засохшем песке.

Страх, стыд и отвращение несомненно входили в коктейль эмоций брата Диаса. Солгать, что он не рвался вырваться, было бы легко. Но в итоге он остался на месте, неловко похлопывая Виггу по плечу. Всего час назад он выдергивал стрелу отсюда, но теперь лишь звездчатый струп напоминал о ране. Он издавал неубедительные успокаивающие звуки, будто человек, впервые держащий младенца на руках.

Разве не первейший долг священника помогать страждущим? Разве милосердие Спасительницы не безгранично, и не должны ли ее последователи подражать Ей? Разве проклятые и изгои не нуждаются в сострадании? Больше всех. Где-то в тумане собственных амбиций он забыл об этом. Как монах, для которого все за пределами манускрипта — неясный фон.

Теперь, в отчаянной ситуации, он понял: утешая, находишь утешение сам.

Ну и она была единственным источником тепла в радиусе десяти миль.

— Хочу пить, — хныкнула Вигга, выпустив сопливый пузырь.

— Знаешь, как бывает, — пробормотал брат Диас, лежа на камнях под усиливающимся дождем в мокрых исподниках с голой оборотнем на руках. — Господь любит испытывать нас.

— Нам нужно идти вдоль берега, — уговаривал он, щурясь на небо. Свет определенно мерк. — Остальные, скорее всего, тоже выброшены на пляжи. — Он заставил себя не добавлять: «Те, кто выжил», а затем: «Если вообще кто-то выжил».

— Иди один, — пробормотала Вигга, возясь с пуговицами мокрой рубахи. — Брось меня. — Каждая пуговица давалась тяжелее. — Тебе будет лучше... без меня. — Она сдалась, опустив руки на колени. Губа задрожала, слезы хлынули вновь. — Я так хочу пить!

Брат Диас болезненно вздохнул, отпустил штаны, чтобы потереть виски, но они тут же сползли к ягодицам. Пришлось подтягивать снова.

Они обобрали двух утопленных гребцов, выброшенных волнами. Брат Диас старался не смотреть на их лица. Не думать о семьях, ждущих их дома. Сострадание к союзникам и так доставляло хлопот, а сочувствие врагам было непозволительной роскошью. Штаны меньшего гребца болтались на нем, натирая мокрой тканью. Рубаха большего едва сходилась на груди Вигги, дешевая ткань трещала по швам.

— Господь всемогущий, — пробормотал он, — вот парочка.

Она взглянула на него.

— Людей! — поспешил добавить он. — Мы с тобой. — Упорно глядя на дюны, а не на ее грудь, распирающую рубаху. — Именно эту парочку я имел в виду. Нам правда стоит идти вдоль берега...

— Иди. Пока я не убила и тебя. — Вигга мрачно опустила пальцы в лужу. — Я опасна. — Подняла их ко рту, жадно всосав соленую воду. — Я нечиста. — Запрокинула голову, слезы текли по щекам. — Все соленое!

— Да, — сквозь зубы процедил брат Диас, — это море. Почему я объясняю викингу, как работает берег? В Скандинавии одни берега!

Он сжал переносицу. Гнев не помогал. Единственное, чего он добился — Вигга тоже начала злиться, а это точно не к добру. Кто-то должен быть спокоен, силен и уверен. Кто-то должен вести. И, увы, этим кем-то оказался он.

— Послушай. — Он присел рядом, потянулся, замер и наконец неловко похлопал ее по руке. Боже, она была твердой, как ствол дерева. — Я не могу бросить тебя, даже если захочу. Ее Святейшество вверила тебя мне, и... я обязан тебе, и... правда в том, что я совершенно потерян, и... эти штаны жмут, и... без тебя меня убьют через десять шагов. — Вигга шмыгнула носом, мокрые глаза уставились на него. — Признаю, ты стыд на пиру и бесполезный попутчик в паломничестве, но впереди драки, и никто не станет отрицать... в бою... — Он надул щеки. — Ты великолепна.

Вигга задумчиво шмыгнула в последний раз. Вытерев лицо, она выглядела слегка самодовольной.

— «Великолепна» — хорошее слово.

— Очень хорошее. — Брат Диас едва заметно улыбнулся. Он почувствовал нечто, забытое со времен до монашества. Гордость? Он крепче сжал ее плечо. — Теперь. Видела, как другие покидали корабли?

Она поморщилась, будто вспоминать было мучительно.

— Помню кровь... Помню гребцов, бегущих... Еще крови...

— Это сходится, — брат Диас облизал губы, — с моими воспоминаниями...

— Погоди. — Вигга нахмурилась. — Ты противостоял волку?

— Ну... Когда Якоб сделал это в таверне...

— Якоб не может умереть. Ты можешь.

— Я... — Брат Диас осторожно убрал руку с ее плеча. — Остро осознаю этот факт.

Вигга прищурилась:

— Ты куда смелее, чем я думала.

Он позволил себе едва заметную ухмылку:

— О. Что ж...

— И куда глупее.

— О. Что ж...

— Не искушай волка, брат Диас. Никогда. — Она хлопнула его по плечу так сильно, что он едва не опрокинулся. — С этого момента я буду держать этого ублюдка в узде. Но тебе нужно прекратить ныть! — Она поднялась резко, чуть не потащив его за собой. — Нам нужно идти вдоль берега. Остальные... — Она поставила босую ногу на камень, уставившись на юг. —...скорее всего, разбросаны по этим пляжам.

— Слава Богу, ты здесь, — пробормотал брат Диас, слегка ехидно. — Думаешь, они живы?

— Алекс, по крайней мере. — Вигга подняла запястье, где коричневая полоска едва виднелась среди шрамов. — Печать Бенедикты Первой. Все еще тянет меня.

— Это хорошие новости! — брат Диас подпрыгнул.

— Знаю! Слава Богу, я здесь. То есть... она может умирать прямо сейчас.

Брат Диас почувствовал знакомое тягостное чувство, следующее за облегчением:

— Верно.

— Может, она истекает кровью из дюжины ран, обгорела до трухи или в лапах... — Вигга развела руками, —...не знаю... гоблинов?

— Гоблинов? — встревожился брат Диас.

— Но она жива! — Вигга решительно зашагала к дюнам. — Пока что.

Глава 32

Не впервые

Алекс очнулась от пощечины.

Печально, но это было не впервые.

Она попыталась простонать, но вместо этого выкашляла соленую воду, перевернулась на бок и выплюнула еще порцию.

Она лежала ничком, сжимая песок в кулаках, просто дыша. Даже легкие болели.

— Уфф... — наконец выдавила она. Стоило ли усилий?

— Значит, жива.

Алекс приподняла голову, пытаясь разглядеть окружение. Песок, скалистый берег. Лицо пульсировало. Каждая часть казалась вдвое больше. Кроме языка — тот раздулся втрое.

— Где мы? — прохрипела она.

В поле зрения возникла Санни, ветер трепал ее белые волосы.

— На пляже.

Медленно, превозмогая боль, Алекс перекатилась на спину:

— На каком пляже?

— Ближайшем. Выбирать не приходилось. — Она задумалась. — Мне редко приходится выбирать.

— Приходилось?

— Ну, корабль тонул, ты тонула, все тонули.

— Погоди... — Алекс с трудом приподнялась на локтях. Две борозды тянулись от ее ног по песку, теряясь у кромки прибоя. — Как я здесь оказалась?

Санни пожала плечами:

— Я хорошо плаваю.

Медленно, болезненно, Алекс села. Руки в ссадинах. Штанина порвана до колена. Грудь будто пробита тараном. Но она начинала верить, что жива.

— Все говорят, эльфы отстой.

— Слышала.

— А все эльфы, которых я встречала, фантастические.

— Ты многих встречала?

Алекс, кряхтя, встала на четвереньки, переводя дух:

— Только тебя.

— О. Это... мило. — Санни нахмурилась. Комплимент смущал ее больше оскорбления.

Алекс фыркнула и пожалела:

— Думаю, нос сломан.

Печально, но это было не впервые.

Санни присела перед ней, аккуратно прикоснувшись к ее щекам. Большие спокойные глаза эльфийки немного успокоили Алекс.

Немного. Не сильно.

Алекс разочаровалась, когда Санни убрала руки:

— Просто ушиб.

— Его ударило мачтой!

— Хочешь сломать? Могу найти камень.

— Не беспокойся. Ты и так сделала достаточно. — Алекс, кряхтя, подтянула ногу. — Меня могут добить... — Со стоном встала. — Но я не сдамся... Ой! — Она ухватилась за руку Санни, едва не сбитая порывом ветра. Пейзаж — песок, дюны, холмы не стал привлекательнее с высоты. — Что теперь?

— Соберем, что пригодится. — Санни кивнула на мусор у кромки прибоя.

— Воровать? — Алекс вздохнула. — Это я могу.

Они распутали веревку, привязанную к обломку реи и стащили обгоревший парус. Под ним оказался инкрустированный сундук, от которого зачесались ладони бывшей воровки. Замок не соответствовал отделке. Пара ударов веслом, и он открылся.

Алекс вытащила первое, что внутри: красный мундир с эполетами и вышивкой. Позолоченные пуговицы в форме голов грифонов.

Санни скептически окинула мундир взглядом:

— От этого мундира сильно воняет военным ублюдкои.

— Должно быть, это одежда Констанса. Он сам вонял военным ублюдком. — Алекс начала расстегивать пуговицы. — Думаешь, он выжил?

— Он дрался с Якобом насмерть. Так что нет. — Санни пожала плечами. — С Якобом нельзя драться насмерть. — Пауза. — Потому что он не может умереть.

— Это хорошие новости, — сказала Алекс, просовывая руку в рукав.

— Ну, он может быть зажат в обломках на дне Адриатики. Или превращен в фарш. Или сгорел дотла. — Санни задумалась. — Или все сразу.

— Это менее хорошие новости, — Алекс втиснула вторую руку.

Санни снова пожала плечами:

— Я научилась не волноваться о том, что не могу изменить.

— У меня не получается, — Алекс застегивала пуговицы. — Чем меньше могу изменить, тем сильнее волнуюсь.

— Ты всегда волнуешься?

— До усрачки. Как я выгляжу?

Санни приподняла бровь:

— Как императрица Трои.

— Почти как моя обычная одежда. — Алекс приняла позу генерала с парадного портрета. — В переулках Святого Города. — Мундир болтался на ней, но она старалась держаться по-барски, как учил барон Рикард.

— Твой «аромат военного ублюдка» явно выделялся среди нищих, — заметила Санни.

Алекс задрала подбородок:

— Я выделяюсь в любой компании.

— А я растворяюсь, — тихо сказала Санни. — Как шепот в урагане.

— Ты всегда производила на меня впечатление, — сказала Алекс.

Санни нахмурилась:

— Тсс.

— Я просто...

— Тсс! Кто-то идет.

Алекс почувствовала знакомую тяжесть в животе, когда Санни схватила ее за запястье, и они бросились к дюнам. Смесь ужаса «опять опасность», отчаяния и гнева «ну почему я?». Те же чувства, что при виде галеры, вынырнувшей из засады месяцы назад.

Точнее, сегодня утром.

Алекс карабкалась по дюне, скользя назад с каждым шагом, болтающийся мундир хлопал, пока она не рухнула на гребень, выплевывая песок.

Вдалеке двигались темные фигуры. Зрение плыло, не давая сосчитать. Затем она увидела свои следы — четкую цепочку, ведущую прямо к их укрытию.

Она сползла с гребня, прижавшись к песку:

— Может, они помогут? — пробормотала молитвенно. — Может, они добрые и у них... ну... пирожки?

— Лучше не рассчитывай, — Санни вглядывалась сквозь чахлую траву. — Восемь человек. Вооружены. Пирожков не видно, но у одного штука... типа штопора.

— Большой любитель вина?

— Слишком большой для пробки.

— Тогда зачем? — в голосе Алекса зазвенела паника.

— Думаю... лучше не знать. — Санни пригнулась. — Они осматривают сундук.

— Может, он им нужен? — прошептала Алекс. — Тоже военные ублюдки. — На ветру донеслись обрывки фраз. — О чем говорят?

— Говорят, «Датчанин» близко. Кажется, они боятся его.

— Кто такой Датчанин? Боже... Кого боится человек с гигантским штопором?

Санни проигнорировала вопрос:

— Они оставляют вещи на берегу. Ищут что-то другое.

Алекс сглотнула. Не хотела произносить, но выбора не было:

— Меня?

— Нам пора, — Санни поползла вниз по склону.

— О Боже... — Алекс последовала за ней. — Они видели следы?

— Проявили интерес. — Санни подхватила ее под руку. — Бежим!

И Алекс побежала.

Печально, но это было не впервые.

Глава 33

Склонность к хаосу

— Греби, блять!

— Как ты думаешь, чем я занимался последние несколько изматывающих часов? — прошипел Бальтазар, стуча зубами. — Безвольно болтался?

— Скорее... — Батист сузила глаза, когда волна шлепнула ее по голове, залепив лицо мокрыми волосами. Она фыркнула, сдувая их. — Вяло. Теперь греби!

Бальтазар издал звук первобытной агонии и удвоил усилия, «пинаясь» к берегу. Честно говоря, слово «берег» было слишком лестным для этой груды острых камней, сжимавших бурлящий залив. Волны, усиленные воронкой, бились о скалы, вздымая фонтаны брызг высотой с дом, смывая их обратно в пучину при малейшем продвижении. Слово «плот» тоже льстило трем скрепленным реям галеры. На одном конце пояс Бальтазара, на другом — Батист.

— Греби, я сказала!

— Я гребу! — он взревел, тут же захлебнувшись соленой водой. С момента попадания в проклятый залив он глотал больше воды, чем воздуха. Ирония: бороться с Адриатикой часами, чтобы утонуть в шаге от суши.

Последний рывок и Батист ухватилась за выступ и вскарабкалась на камни.

— Вылезай! — ее лицо исказилось в гримасе, пока она удерживала плот.

— Думаешь... я пытаюсь... остаться?

Волна швырнула Бальтазара на скалу. Он вцепился кончиками пальцев, скользя по водорослям и острым ракушкам. Босые ноги искали опору.

— Ах... Боже... нет... да!

Он зацепился большим пальцем за упрямую ракушку и, дрожа от усилий, выкатился на камни, задыхаясь, как рыба на берегу. Тело трясло от холода, кожа в ссадинах и крови. Сил плакать не осталось.

— Спасибо за помощь! — взвизгнул он, поднимаясь.

— Ты справлялся, — огрызнулась Батист, вытаскивая плот.

— Трогательно, что ты спасаешь весла без лодки, вместо того, чтобы спасти того, кто только что спас тебя!

— Мне нравится этот пояс, — она отстегнула ремень. — А что до спасения, я дважды спасала тебя. Благодарность ничего не стоит.

— Благодарность? — Бальтазар, дрожащий без штанах (сброшенных ради плавания), едва сдерживал ярость. — За то, что нас выбросило бог знает куда на дикий далматский берег?

— Ты жив, разве нет? — ее тон ясно давал понять: жив лишь по ее милости.

— Благодарность, говорит! Никто не проявил бы столько терпения, как я...

Батист уперла руки в бока и выгнулась, рявкнув в небо:

— Ха!

—...но предупреждаю: мое терпение не безгранично. — Он подошел к веслам, размахивая руками. — У меня есть ремень, — он сорвал мокрый пояс и тряс им перед ее лицом, — но нет штанов! Что мне делать с ремнем без...

— Заткни им свою ебучую глотку! — взревела Батист, схватившись за голову. — Я сама вежливость в Европе...

Бальтазар упер руки в бока и выгнулся, рявкнув в небо:

— Ха!

—...я ладила с ведьмами, пиратами, троллями, — она загибала пальцы, — занудами-кардиналами, засранцами-аристократами, даже с тем проклятым призраком в генуэзской канализации...

— Жаль, я пропустил это приключение.

—...но еще не встречала мага, которого вынесла бы! И все же находила способ работать с ублюдками. Но ты... — она замолчала, прищурившись.

Он ухмыльнулся:

— Я заметил, ты причислила меня к магам.

Она закрыла лицо руками:

— Надо было бросить все после Барселоны.

— Ты смягчаешься! Рано или поздно ты начала бы оказывать мне должное почтение как одному из величайших умов Европы!

Батист мрачно уставилась в землю:

— О Спасительница... лучше бы ты утонул.

— Скоро ты будешь хвастаться, что кратко числилась моей соратницей!

Батист скривилась:

— О Спасительница, лучше бы я утонула.

— В свое время мы... ургх. — Бальтазар согнулся от тошноты.

— Это печать. — Батист посмотрела вглубь берега. — Принцесса Алексия жива.

Бальтазар скорчился от нового спазма:

— Радостные вести сыплются как из рога изобилия.

— Надо найти ее.

— И как, позволь спросить? Выжившие разбросаны на десятки миль! — Его скрутило новой волной, голова закружилась. — Нам нужно чудо, чтобы выследить ее.

Батист наклонилась, шипя в ухо:

— Вот бы со мной был один из «величайших умов Европы»!

— Дивинация — не моя сильная сторона... — Замерзающий, больной, Бальтазар пытался вспомнить, в чем он силен. — Но... возможно... смогу создать ритуал... если найду подходящий энергетический узел...

— Что?

— Проще говоря — каменный круг.

— Друиды? — Батист поморщилась. — Эти зазнайки слишком серьезны.

— Не фанат их мохового образа жизни, но нужда... — Он выпрямился, сглотнув желчь. С планом посадить Алексию на Троянский трон печать ослабла. — Под Никшичем есть древний круг.

— Ладно. — Батист кивнула. — Идем на восток. Найдем припасы. — Взглянула на него. — И штаны тебе.

— Наконец-то о моих нуждах.

— Не могу больше смотреть на эти прутики, которые ты называешь ногами.

— Мне говорили, что у меня изящные икры.

— Ты общался с патологическими лжецами.

— Да, сейчас я в компании величайшей из них. — Бальтазар перекинул ремень через плечо. — Осторожнее. Эти земли склонны к хаосу.

— Нам давно пора получить немного удачи. — Батист уже шла вдоль берега. — Может, застали спокойный момент.

Долина представляла собой поле боя.

Трупы людей и лошадей усеивали склоны, забивая ручей в болотистой низине. С первого взгляда Бальтазар насчитал несколько сотен. В подсчете мертвецов он был экспертом. Деревня поблизости была сожжена дотла, остались лишь обугленные балки и дымовые трубы. Стаи стервятников кружили в небе, а на земле копошились мародеры, жадно обшаривающие тела.

Он взглянул на Батист, изучавшую последствия явно крупной битвы:

— Спокойный момент, говоришь?

— Говорила, что нам пора получить удачу. Не что она пришла. — Она зашагала вниз по склону, ее высохшие волосы вздымались ветром.

— Здесь явно идет война, — проворчал Бальтазар, догоняя.

— И как это ты догадался?

— А кто воюет?

— Сербы?

— В Сербии... Логично. Но какие сербы и против кого?

Батист остановилась у трупа:

— Ты за кого воевал? — она наклонилась, притворно прислушиваясь. — Молчит. — Она двинулась дальше.

— Твоя цель — бесить меня? — заворчал Бальтазар.

— Хобби. — Батист свернула с тропы меж тел. — Ищи одежду, сапоги, что пригодится.

— У мертвецов?

— Вряд ли возразят. — Она перевернула тело, как бочку, и ловко обыскала карманы. — Не думала, что ты стесняешься трупов.

— Мертвые интересуют меня как тайна мироздания, а не источник мелочи! — Но Батист делала вид, что не слышит. Бальтазар вздохнул, подошел к офицеру с раскроенным черепом и начал стаскивать сапог.

— Блять... — Шнурки были туго затянуты. Пальцы закоченели от холода и соленой воды. — Блять...

— Ну?

Батист стояла над ним, руки на бедрах. На ней были лакированные сапоги кавалериста с латунными шпорами и расшитый мундир с дыркой над сердцем. Под ним пурпурный пояс с четырьмя кинжалами. Ее непокорные кудри выбивались из лесной шапки с облезлым пером.

Бальтазар уставился, пораженный. Как ни злило, но она снова выглядела безупречно:

— Как, черт возьми, ты все успела? Я даже сапог не снял!

— Я немного мародерствовала, — она поправила пояс.

— Не удивлен, — пробурчал он, ковыряя шнурок и ломая ноготь.

— Во время беспорядков в Пруссии, — Батист закатала рукава. — Это искусство, а не наука. Нужно чутье. — Она надела мужской перстень-печатку. — Как думаешь?

— Думаю, ты готова запечатывать важные письма.

— Не впервые. Я плавила сургуч для герцога Аквитании.

— Потрясающе, — сквозь зубы процедил Бальтазар, дергая шнурки.

— Он подписывал сотни, — Батист наклонилась к трупу. — В основном бюрократию. Пару любовных записок. Сургуч уходил в море. — Она схватила штанины. — К концу дня пальцы слипались.

— Для тебя привычное дело, не сомневаюсь.

— Недолго я там проработала. — Резким движением стащила штаны с мертвого. — Герцог любил похабничать.

— Герцоги часто такие. Как я слышал... А-а! — Узлы наконец поддались, и Бальтазар стянул второй сапог.

Батист швырнула ему штаны:

— Должны подойти.

Он сел в мокрую траву, с трудом натягивая холодные штаны, затем принялся за сапоги:

— Черт... Твою мать... Маловаты! — Швырнул один сапог. Тот отскочил к мародеру — уродцу с бородавчатым лицом. Тот мрачно уставился на Бальтазара.

— Обычно я рад гостям, — Бальтазар босиком подошел к другому телу, — но грабеж мертвых — дело интимное. Как справлять нужду.

— Это все наше, — буркнул бородавочник.

— Впечатляет. — Бальтазар окинул долину взглядом. — Вы всех убили?

— Нет, но... — Тот скрестил руки. — Мы первые нашли.

— Это поле боя. Не золотой прииск. Здесь не действуют горные законы. Батист, объясни ему?

— Он с тобой? — зарычал уродец.

Батист изобразила невинность. Сложно, учитывая ее наряд с трупов:

— Впервые вижу.

— Благодарю за поддержку.

Полдюжины мародеров окружили их. Женщина в тряпке на голове ткнула мечом в Бальтазара:

— Кто, блять, этот ублюдок?

— Ага! — Бородавки на лице уродца заплясали. — Кто ты, сука?

Холодная ярость вскипела в груди Бальтазара. Мертвецы вокруг дернулись в унисон.

— Кто я... — Он медленно поднялся. Мародеры попятились, когда два десятка трупов заковыляли за ним. Все, кроме одноногого солдата, падавшего набок. —...по-твоему?

Меч выпал из рук женщины. Офицер с вытекшим мозгом повернулся к ней, булькая кровью из носа.

— Я — Бальтазар Шам Ивам Дракси. — Каждый слог звучал ледяно. — И мое терпение лопнуло. — Он шагнул к уродцу, почти касаясь его носа. — Кажется, ты носишь мои сапоги.

Глава 34

Укушенный монахом

— Сюда, — сказала Вигга, шагая сквозь дюны и наслаждаясь тем, как песчаная трава и травянистый песок щекочутся меж ее пальцев. Она всегда была счастливее всего у воды. Пляжи и бухты, гавани и причалы. Та извилистая лента мира, где земля и море встречаются, дерутся, трахаются и перемалывают друг друга в новые формы, словно несовместимые любовники в бесконечном бурном романе, из которого ни один не может сбежать.

Мысль о таком романе даже вызвала легкое щекотание внизу живота, если честно.

Она смутно помнила, что из-за чего-то переживала, но копаться в этом ужасном бардаке памяти, чтобы снова нарваться на боль, казалось бессмысленным. Каждый раз, когда она искала в голове ответы, выуживала только то, что ранило. Все равно что нырять за устрицами в ебаной помойке. Лучше отпустить.

— Как скорлупки, — пробормотала она.

— Скорлупки? — спросил брат Диас.

Вигга усмехнулась, косясь на него. У монаха был отличный, размашистый шаг, когда он не утяжелял себя молитвами, сомнениями, святыми и прочей дребеденью.

— Точно! Кто бы мог подумать, когда мы впервые встретились в той таверне, что в итоге станем так... понимать друг друга?

Брат Диас надул щеки.

— Жизнь преподносит сюрпризы.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она. — Без своего монашеского мешка.

— Это называется рясой.

— Тогда это дурная ряса. Ха! Дурная привычка, понимаешь, ведь...

— Да, — прервал он, — понимаю.

— Ты не смеешься.

— Нет таких шуток о жизни монахов, которых монах не слышал бы тысячу раз. — Он вздохнул с легкой тоской. — В монастыре достаточно времени, чтобы придумать их все.

— Как бы это ни называлось, без мешка ты другой, — продолжила Вигга. — Более... — Она искала слово, но отвлеклась на то, как его мокрая рубаха прилипала и отлипала от боков с каждым шагом. Сквозь ткань то проступали очертания ребер, то исчезали, то снова появлялись — будто подмигивали. Хорошие ребра, между прочим, то пропадают, то...

Она заметила, что он наблюдает за ней.

— Более что?

— Вот именно! Будто вас в мешки запихивают, чтобы скрыть всю красоту.

— Думаю, именно для этого их и носят. Давно уже... не носил ничего, кроме рясы. Я вообще никогда не хотел быть монахом.

— Кто бы мог подумать, — фыркнула Вигга, — что когда мы встретились в той таверне, у нас окажется столько много общего. Я, например, никогда не хотела быть оборотнем.

— Как это случилось?

— Обычным путем. Укусил оборотень. — Она расстегнула пару верхних пуговиц на рубашке (они, честно говоря, и так уже почти расстегнулись) и оттянула ткань, обнажив плечо с пятнистым кольцом шрамов, опоясанных руническими символами. — До сих пор ноет, бывает. Когда луна полная.

— Значит, правда? — спросил брат Диас, приглядываясь. Может, ей и показалось, но она поклялась бы, что его взгляд слегка скользнул в сторону от укуса. — То, что говорят про оборотней и луну?

Вигга замерла, закрыв глаза. Одно лишь слово. Луууууууна. Она увидела ее под веками. Круглую, раздутую, висящую в черноте с мягким, душным серебристым сиянием, словно спелый плод в небе, готовый лопнуть от сладкого сока. Она издала тихий звук. Не вой, а скорее скулящее воркование и дрожь пробежала от макушки до кончиков пальцев.

— О, это правда, — прошептала она.

— Понятно, — прокашлялся брат Диас.

— А ты? — спросила Вигга, снова застегивая непокорные пуговицы и шагая дальше. — Как стал монахом?

— Обычным путем. Укусил монах.

Она скосила на него взгляд. — Серьезно?

— Нет. Не совсем.

— Ага! Ага-а! Кто бы подумал, что ты окажешься таким шутником, когда мы встретились в той таверне! — Она игриво ткнула его кулаком в плечо, что ему явно не понравилось. Вигга так и не усвоила, что бить людей — не всегда хорошая идея. Мысленно пообещала запомнить это, но тут же забыла и стукнула снова.

— Я дал обет, — ответил он, потирая руку. — Сам выбрал этот путь.

— Увидел свет истины, да?

Брат Диас пнул песок, поросший травой. — Что-то вроде того.

— Хотела бы я увидеть этот свет, — сказала Вигга. — Люди все пытаются мне его показать, но ведь его не выберешь по желанию, верно? И я все думаю: если однажды проснешься и увидишь свет, кто поручится, что на следующий день не увидишь другой?

— Ну... Истина либо есть, либо нет, — промямлил брат Диас, хмурясь. — Она не зависит от того, кого спросишь... правда?

— Немного зависит. Вот даже Спасенные на Западе и Спасенные на Востоке вроде как в схватке, или как там...

— Схизме.

— Вот-вот. И что это вообще?

— Великий раскол и раздор между двумя ветвями Церкви! Из-за троичной природы Бога, точной формулировки Символа веры, выбора между кругом или колесом как священным символом, могут ли священниками быть женщины по образу Спасительницы или мужчины по образу ее Отца... Ну и особенно яростные споры о расчете даты Пасхи... — Он запутался в собственных словах, и это при том, что он монах. — Нет смысла копаться в деталях...

— Слава Господу.

—...но Папа отлучила Патриарха, потом Патриарх отлучил Папу... Или наоборот...

— Неважно. Теперь два гласа Божьих на земле орут друг на друга. — Она подняла два пальца, затем продолжила загибать остальные. — Потом есть Последователи Пяти Уроков и Сомневающиеся. Культы всяких святых, ангелов — твоих или моих. Язычники, друиды, шаманы, поклонники духов и демонов, а еще эльфы с их темными, голодными, многоликими уебками, которым они молятся. — Пальцы закончились, и она махнула рукой. — Все уверены, что владеют истиной, но у каждого она своя, да? Впрочем, я же тупая сука, чего я понимаю? Радуюсь, если ты увидел свет. Мир и так достаточно темен, чтобы...

— Я стал монахом не потому, что «увидел свет»! — рявкнул брат Диас, напоминая Вигге, с чего вообще начался разговор. — Я... совершил ошибку.

— Ты случайно стал монахом? Надо было спросить, зачем этот мешок...

— Нет! Я совершил ошибку, поэтому пришлось принять обет.

Вигга оживилась. — Ты кого-то убил, брат Диас?

— Нет!

— Не осужу. Я сама убила человек несколько.

— Лично видел, как ты убила минимум трех десятков! Я никого не убивал!

— Что тогда украл? Подсвечники? Пирог? Или... подожди, сейчас вспомню...

— Ты просто перечислишь все на свете?

Вигга пожала плечами. — У нас есть время.

Брат Диас закрыл глаза. — Я ничего не крал.

— Бекон? — Мысль о пироге увела ее к еде.

— Нет.

— Сыр? — спросила она с надеждой. — Горох?

— Я оплодотворил девушку! — выпалил брат Диас. Затем вздохнул и тихо добавил: — Вот она, ужасная правда. Зачем скрывать? — Он запрокинул голову и крикнул в небо: — Я оплодотворил девушку! — Ветер мгновенно унес слова. — Не ту самую, — мрачно добавил он. — Самую неподходящую из возможных.

— Брат Диас, — протянула Вигга с улыбкой, — ты скрываешь похотливое прошлое?

— Нет. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Рассказываю тебе в лицо. В юности я был безрассуден и совокупился не с той. Моя мать сказала, что монашеский обет это единственный выход. Для искупления. Защиты. Чтобы избавить семью от позора.

— Хм. — Вигга ковыряла пальцем в ухе, где застряла вода. — Немного разочарована.

— Кто бы подумал, — проворчал брат Диас, — что у тебя с моей матерью столько общего.

— Не тобой, а твоими «преступлениями». — Она наклонила голову то в одну, то в другую сторону, но вода не вытекала. — Я, как оборотень, слышала... видела... ну, и сама творила... дьявольские мерзости. — Вигга хлопнула ладонью по уху. — Трахнул не ту? Да это даже в список самых позорных секретов не попадет. Вообще рядом не стояло. А-а! — Вода наконец вытекла. — Ха! Вышло! О чем мы?

— О неподходящей девушке, — пробормотал брат Диас.

— Точно. Забей. Выбрось это. — Она вытерла ухо и стряхнула воду.

— Как скорлупу? — буркнул он.

— Именно! — Вигга ткнула его в бок. — Когда съел орехи, скорлупу же не хранишь? Пока не тащишь мешки с этой дрянью в гору? Пока не спишь в куче этих гребаных обломков?

Детали истории уже стирались. Для Вигги главный урок был прост:

Не тащи лишнее.

— Смотри! — Она указала на мусор, разбросанный по пляжу. — Должно быть, приплыл с обломков.

— Остальные тоже могли прибиться сюда! — Брат Диас поспешил к груде. На песке лежал большой сундук, окруженный следами, с сломанным замком и откинутой крышкой. — Одежда, — сказал он, заглядывая внутрь.

Вигга вытащила куртку из яркой ткани, расшитой блестящими нитями. — Одежда шикарного ублюдка. — Она понюхала ее, обнюхала сундук, затем приникла к следам. — Алекс была здесь.

— Ты знаешь ее запах?

— Я знаю запах каждого.

— У всех есть запах?

— О да.

Брат Диас посмотрел на себя.

— И у меня есть?

— О да. Санни тоже был здесь.

— На что похож запах Санни?

— Знаешь, соленый. Этот соленый эльфийский запах. Они были не одни. — Она опустилась на четвереньки, прижав нос к земле и высунув язык. — Мужчины... несколько... плохо помытых мужчин.

— Что им было нужно? — спросил брат Диас. — Они преследовали принцессу Алексию?

— Я оборотень, — нахмурилась Вигга, — не ясновидящая.

— Нет. Верно. Прости.

— У нас был ясновидящий, но ненадолго. Я поняла: лучше не знать. Они пошли туда. — Она пробежала несколько шагов, все еще согнувшись, затем села на корточки, втягивая воздух. — Может, осторожничали. Может, их преследовали.

Она подкралась к дюне и обнюхала жухлую траву, где запах был сильнее.

— Они ждали здесь... потом двинулись туда. — Кивнула в сторону деревьев и замерла, прищурившись.

— Что?

— Что-то еще.

Она поползла по ложбине, отфильтровывая запах моря, эльфа, испуганной принцессы и отвлекающий аромат брата Диаса...

Губы задрожали. Ноздри расширились. Она почувствовала, как внутри, в клетке ребер, пробуждается волк, рвущийся наружу. Из горла вырвалось низкое рычание — протяжное, предупреждающее.

— Что ты чуешь? — шепотом спросил брат Диас, слегка напуганный.

Вигга взглянула на него и прохрипела, слюна брызнула изо рта:

— Оборотня...

Глава 35

Текущий набор врагов

Санни притаилась в сырых зарослях, в сгущающихся сумерках перед закатом, и наблюдала за своим текущим набором врагов.

Четыре мужчины, женщина и оборотень.

Она проводила куда больше времени, чем хотелось бы, затаив дыхание, пока кралась, пряталась и скользила сквозь мокрую растительность. А еще, через грязные лазейки, паутинные чердаки, канавы, подвалы и канализацию. Гораздо милее было бы сидеть на виду в сухой комнате, в удобном кресле, дыша полной грудью, чтобы к ее мнению относились серьезно. Как к кардиналу Жижке.

Но Якоб был прав. Кардиналом, враждующим с Богами, ее не сделают, и пора с этим смириться. Кто вообще выбирает свое место? Тебя просто втискивают в ту щель, которую мир находит для тебя, исходя из твоей удачи и умений.

Санни была прирожденным шпионом с хуевой удачей.

Так что она, как обычно, жмется в тени, почти не дыша, съежившись от холода, и вглядывается сквозь мокрые листья в сторону костра.

Четверо мужчин и женщина сидели по одну сторону огня, перебрасывались словами, передавали бутылку, помешивали дымящийся котел и точили внушительный арсенал оружия. Оборотень сидел поодаль, с крошечным ножом, чье лезвие поблескивало в свете пламени, пока он строгал палку. Занятие не особо зловещее, но он умудрялся делать его столь же жутким, как укладка черепов. Наверное, если знаешь, что кто-то в любой момент может превратиться в бешеного монстра размером с быка, все, что он делает, кажется зловещим.

Санни вздохнула так, что аж живот затрясся.

Для нее завести друга могло занять годы, но новые враги появлялись как грибы после дождя. Глянешь утром в окно, а их уже десятки.

Не то чтобы у нее было окно, конечно. Ее в основном держали в подвале.

Кстати о грибах: она выдернула еще несколько «Монашкиных Забот», росших среди корней, и добавила к своей горстке. Столько не убьет того, кто их съест. Но они будут слишком заняты тем, чтобы обсираться водой, чтобы гнаться за будущей императрицей.

Или за невидимой эльфийкой, кстати.

Она размышляла, как лучше подбросить грибы в котел, когда уши уловили стук копыт. Она затаила дыхание и вжалась глубже в корни. Четверо мужчин и женщина схватились за оружие, но, увидев всадников, выезжающих из леса в свет костра, ухмыльнулись так, будто ждали именно их.

Значит, врагов прибавилось.

Санни едва заметно покачала головой. Учитывая, как она старалась нравиться окружающим, удивительно, как быстро враги копятся.

Она насчитала восемь всадников. Впереди ехал мужчина в золотом плаще, собранном на плечах и ниспадающем на круп нервного боевого коня. В цирке Санни научилась: характер человека виден по тому, как он обращается с животными. То, как этот тип дергал поводья, говорило, что он полная засранец. Его спутники выглядели не лучше: худой, длинноволосый ублюдок, пялившийся на все с видом, будто хотел это сожрать, и две усмехающиеся женщины с бритой головой, угловатые, как наковальни, от которых явно пахло колдовством.

Теперь врагов стало четырнадцать. Четырнадцать целеустремленных, сильных и готовых. Сидеть в сырых кустах никогда еще не казалось таким привлекательным, но если бездействовать, они поймают Алексию завтра или послезавтра. Санни вдохнула полной грудью, сжала в пальцах «Монашкины Заботы» и поползла ближе.

— Герцог Саббас! — крикнул ублюдок с завитушкой на мече, поднимаясь с торгашеской ухмылкой.

— Где остальные? — спросил облаченный в плащ, и голос его лился, как шелк с медом. Значит, это Саббас. Двоюродные братья Алексии явно не скупились на портных. Санни бы тоже не помешала щедрость в гардеробе. Но шпионаж требует незаметности.

— Дженни Клятвенная и ее ребята на побережье, — ответил Завитушка, — а банда Анджело отправилась в другую сторону. Как будто шансов было мало. Мы послали за ними... — Мужчина замолчал, облизнув губы и глянув на оборотня. — Теперь Датчанин учуял ее след.

— Она не одна, — пробурчал Датчанин, не отрываясь от резьбы. Его голос напоминал грохот айсбергов о стаю разъяренных медведей, и волосы на шее Санни встали дыбом.

— Кто с ней? — одна из колдовских близняшек сузила глаза, в которых отражалось пламя.

— По запаху... эльф.

У оборотней смертельное чутье. Вигга могла учуять Санни, даже не видя. Говорила, от нее пахнет «соленым эльфом», что Санни считала несправедливым — сама Вигга пахла мокрым стогом. Поэтому Санни держалась с подветренной стороны, пробираясь сквозь траву ближе к костру.

— Эльф? — фыркнул худой. — Здесь?

Датчанин поднял глаза от ножа, огонь высветил предупреждающие татуировки на его грубом лице.

— Я знаю, как пахнет эльф, — зарычал он, слюняво причмокнув. — Этот соленый эльфийский запах.

— Черт возьми... — беззвучно выругалась Санни, едва не потянувшись нюхать подмышки.

— Что ж, — Саббас устроился у костра, золотые складки плаща растекаясь вокруг. — Уверен, вы справитесь с одной девчонкой и соленым эльфом.

— О, посмотрим, — выдохнула Санни, пока наемники наперебой хвастались. Она вдохнула еще глубже, задержала дыхание и двинулась к лошадям.

Паренек снимал седла и связывал их, но кони почуяли ее и забеспокоились. Жеребец Саббаса зафыркал, куснув кобылу. Паренек успокаивал их, и Санни стало его чуть жаль. Кто-то всегда оказывается виноватым, ей и самой доставалось. Но жалости не хватило, чтобы позволить им ее растоптать. Она подкралась, схватила рукоять его кинжала, щелкнула по уху. Парень обернулся, ножны утянулись за ним, а лезвие осталось у нее. Пролезла под его рукой, пока он тер ухо, и наблюдала, как он коленопреклоненно связывает лошадей.

Он старательно затягивал узлы, проверяя каждый. Проблема была в том, что Санни шла следом, ребра уже ныли от задержки дыхания, и подпиливала каждую веревку его же кинжалом, как только он заканчивал.

Парень встал, довольный работой. Санни подкралась к жеребцу, заставив его дернуться.

— Что за... — Парень заметил пустые ножны. Потом перерезанные путы на ближайшей лошади. Потом на всех. Увести коней было бы идеально, но теперь они взбесились и толкались, седел нет, а ублюдки у костра уже оборачивались. Иногда приходится действовать по обстоятельствам.

Парень шагнул к лошадям. Санни виновато поморщилась, подставила ногу и отправила его в полет. Затем еще виноватее шлепнула коня герцога по крупу. Жеребец встал на дыбы и рванул с места, обрывки пут болтаясь. Связанные, остальные понеслись следом, ржанье сотрясало воздух.

— Чертов идиот! — взревел Саббас, вскакивая, и Санни пришлось вертеться вокруг него, чтобы не быть сбитой. Она могла бы заколоть его на бегу, но Санни избегала колоть людей, если можно. По ее опыту, чем больше ты колешь, тем скорее заколют тебя.

— Ловите коней! — прохрипел худой, махая остальным.

— Не я виноват! — визжал парень. — Кто-то украл мой кинжал!

— Она здесь! — Внезапно Датчанин навис над Санни, огромный, как дом, с белыми стружками на груди. — Эльф. Я чую ее.

Санни тоже чуяла его. Даже затаив дыхание. Он вонял хуже Вигги. Он резко шагнул вперед, и ей пришлось нырнуть под его руку, скользнув за спину. Легкие горели. Она глотнула воздух, пока его тело закрывало ее от остальных, рвавшихся за лошадьми, затем двинулась по дуге, оставаясь за ним.

— Где ты, проказница? — рычал он, шумно вдыхая воздух. — Выходи, мелкий Локи!

— Она скрылась, — фыркнула одна из колдуний, — но я раскрою... — Схватив кристалл на шнурке, она начала бормотать, но Санни толкнула ее в спину, отправив лицом в костер.

Оборотень обхватил воздух, где она была, но Санни уже пролезла между его ног, перепрыгнула через колдунью, тушащую платье, и швырнула «Монашкины Заботы» в котел.

Носишь робу на охоте — получай по заслугам.

— Сестра! — завизжала близняшка, взмахнув ладонями. Ветер вздыбил траву. Санни, оказавшись на краю порыва и еле устояла.

Она рванула к деревьям. За спиной слышался топот. Не оглядываясь, Санни скользнула в кусты, откуда начала.

Датчанин преследовал ее на четвереньках, почти зверь, пока эльфийка, переведя дух, юркнула глубже в лес.

— Где ты, соленая сучка? — его рык слился с хрустом веток.

Барон Рикард счел бы это нарушением этикета, но знакомиться она не стала. Петляя между деревьями Санни заводила оборотня в чащу, пока его рев не растворился вдали. Прижавшись к стволу, она исчезла из виду, оставив его рыскать в темноте.

Солнце село. Теней хватало.

— Алекс! — резко схватила Санни ее за локоть.

— Ты вернулась. — Алекс улыбнулась, и часть паники в Санни растаяла. Хорошо иметь такую победную улыбку. — Это Санни. Та, о которой я говорила.

Мужчина и женщина, сжавшиеся на телеге, смотрели на внезапное появление Санни в шоке. Или их шокировало ее лицо. Она опустила голову, натянув капюшон.

— Нам нужно идти, — буркнула Санни, уводя Алекс прочь от телеги, от света факелов.

— Нам нужно идти! — крикнула Алекс через плечо. — Надеюсь, найдете сына! — Затем тише: — Ты злишься?

— Да. — Санни злилась, что та рисковала. Или на себя за то, что позволила ей рисковать. Больше, чем имела право. — Ты должна была прятаться. Как я говорила.

— Не все умеют исчезать. Хотела быть полезной.

Санни едва не съязвила, что это впервые, но виноватый взгляд Алекс разоружил. Да и виноватый взгляд у нее был обаятельный. — И что узнала? — спросила эльфийка, отпустив руку и неловко поправив помятый рукав.

— Война. Между графом Никшича и графиней... — Алекс сморщила лоб. — Забыла где.

— Из-за чего?

— Богатства, наверное. Не как мы, простые.

— Говорит будущая императрица Трои.

— Буду высмеивать правящий класс, пока моя задница не коснется трона.

Санни фыркнула. Злиться на Алекс дольше минуты было невозможно. — Что еще?

— Троя — туда. — Алекс указала на темные холмы. — И хлеб достала. — Протянула засохшую корку. Живот Санни громко урчал. — Спасибо, — буркнула та.

— Благодари их. — Алекс кивнула на удаляющуюся телегу. — У них самих мало было.

Санни закрыла глаза, отломив кусок. Жесткий. Сухой. Восхитительный. Медленно жевала, медленно глотала.

— Нашла их? — спросила Алекс. — Тех, кто за нами гонится?

— Да.

— Сколько?

— Несколько. — Санни подумала об оружии, худом мужчине с жестким взглядом, близняшках-колдуньях, Датчанине... Но Якоб говорил: «Никто не хочет всю правду». — Замедлила их.

— Как?

— Распугала коней. Отравила похлебку.

Алекс моргнула. — Напомни не злить тебя.

— Тебя бы я не травила.

— Фух.

— Просто бросила бы на произвол судьбы.

— Ой.

— Твой кузен Саббас был там.

Алекс подняла глаза. — Какой он?

— Очень милый. Не похож на братьев.

— Правда?

— Нет. Такой же ублюдок. С дурацким плащом.

Алекс поскребла ногтями виски. — Всю жизнь мечтаешь о семье. Нахожу, и оказывается, что ты настолько особенная, что все они хотят тебя убить.

— Есть еще дядя.

— Герцог Михаил? Если только он добрался до Святого Города живым, и кузены его не прикончили.

— Если он отплыл из Анконы, как планировали, то он уже в Трое, — сказала Санни, пытаясь сохранить оптимизм. — Готовит твой прием. С леди... как ее...

— Северой. Может быть. Надеюсь.

— Как ты это делаешь? — Санни оглянулась на мелькающие факелы. — Заводишь друзей?

— Начинаю говорить. Рассказываю историю, которую они хотят слышать.

— Мою историю никто не захочет.

— Придумай другую.

— Я плохо вру.

— Выбрось плохие части.

— Тогда останется тишина. — Где-то в лесу ухнула сова. — У меня не получится.

Они шли в наступающей тьме. Алекс посмотрела на нее, потом в сторону.

— Получилась одна.

Глава 36

Наше Небесное Призвание

Якоб очнулся от боли и привкуса застоявшейся крови.

Итак. Все еще жив.

Каждый раз эта мысль приходила с горькой ноткой разочарования.

Боль и кровь встречали его большинство рассветов, но обычно кровать не тряслась так, а при попытке пошевелиться боль удваивалась, каждый толчок словно копье в грудь. И Якоб знал, каково это — копье в груди.

Сперва он услышал звук — скрежет колес с противным скрипом, будто оси не мазали век. Потом запах. Слишком знакомый, гнилого мяса и бойни. Наконец, ощущение. Деревянные доски, долбящие воспаленные лопатки. Все стало ясно.

Он в труповозке.

Снова.

Как он сюда попал? Смутное воспоминание: засада на дороге в Каркассон, крик с тыла колонны... Нет, это было годы назад. Он вспомнил долгие дни выздоровления, хромоту по монастырю, допросы, комиссию хмурых священников, которых он послал всех нахуй.

Может, пал в бою с троллем на границе Бретани? «Не дерись с троллями» — первое правило. Вспомнил, как лежал среди тел, окровавленные пальцы тянулись к иконке Святого Стефана, отколотой от щита... Но это было еще раньше. За три тяжелых зимы взгляд святого сменился с понимания на обвинение, и он швырнул икону в могилу Хази. Сказал себе, что мертвым она нужнее, хотя на деле они заслуживали ее больше. Это было до клятвы честности.

Сквозь скрип колес пробился размеренный голос:

—...у каждой страны свои прелести, я всегда любил Польшу, но сельская жизнь не для меня. Я увядал в одиночестве, как орхидея во тьме.

— Где я? — прохрипел Якоб, но голос был слаб, даже сам еле расслышал.

—...Лукреция поняла это, конечно — при всех ее чудовищных недостатках, она была проницательна, и согласилась покинуть поместье. Так началось наше турне по великим городам Средиземноморья! Надолго не задерживались. Моя жена имела привычку исчерпывать гостеприимство. Высасывать его досуха, можно сказать...

Повозка остановилась с последним толчком. Якоб застонал, кровавая слюна брызнула из стиснутых зубов.

— А! Он проснулся!

В поле зрения заплыло лицо барона Рикарда. Он выглядел моложе прежнего, с легкой сединой в усах и черных волосах, обрамлявших улыбающееся лицо с изящными клыками.

Рядом возникло второе лицо — испуганное, в отличие от самодовольного барона. Человек с рябинами и уродливой шляпой.

— Гребаные яйца Святого Бернара! — он начертил круг над сердцем. — Он живой!

— Говорил же, — сказал барон Рикард.

— Думал, вы безумец!

— О, я совершенно безумен. Но редко ошибаюсь.

— Граф захочет это видеть, — пробормотал возница, скрываясь.

— Чудо и вправду, — прошептал Рикард. — Как себя чувствуете?

— Как... — Якоб попытался смочить пересохший язык, — обычно.

— Настолько плохо?

Якоб почувствовал, как его поднимают за запястья. Сквозь волну боли он зарычал, пока его усаживали, и щурясь вгляделся в дневной свет.

Повозка остановилась у полевого госпиталя: несколько поникших палаток под деревьями. В ней лежали пятеро, все мертвые, но выглядели куда лучше него. Рядом священник раздавал воду раненым. Другая читала предсмертные молитвы, листая молитвенник. Лишь мухи радовались. Где-то позади скребли лопаты могильщиков, но поворачивать голову он не стал, да и не смог бы. Все могилы похожи. Кроме своей.

— Что случилось? — пробормотал он неохотно, ибо ответ предсказуем, а детали редко утешают.

Барон Рикард прислонился к повозке, улыбаясь, будто на ярмарке.

— Была драка.

— На воде? — Якоб осторожно тронул грудь, где боль пульсировала.

— Верно, молодец! Я держался в стороне.

— Жаль, что не я.

— Насилие редко решает проблемы.

— Не спорю. Дуэль?

— На горящей корме! — Рикард развел руками, изображая зрелище. — Вы всегда выбираете самые драматичные площадки для смертельных схваток. Вам бы в театре блистать!

— С кем?

— С кузеном принцессы Алексии. В украшениях. Констанс, кажется?

— Констанс. — Якоб закрыл глаза. Воспоминания нахлынули: пламя, пепел, клинки. — Он хорошо фехтовал. В честном бою победил бы.

Барон поднял бровь. — Но кому нужны честные бои?

— Гребаные яйца Святого Бернара! — прогремел голос, привыкший перекрикивать других. Сквозь раненых грубо пробирался человек в блестящих доспехах, рука на эфесе огромного меча.

— Ваше превосходительство, осторожней! — священница за ним подбирала рясу, голосом, привыкшим к бесполезным упрекам.

— Простите, но... — Богатырь остановился у повозки, разведя руками. — Он жив!

— Говорил же, — сказал барон Рикард.

— Но, честно, — добавила священница, — мы сочли вас лжецом.

— Лучшие лжецы не врут всегда. Иначе кто поверит?

— Простите, — Якоб сглотнул кровь, — но я все еще...

— Простите меня! Я... граф Радосав! — Он ударил себя в латы, будто это достижение. — Никшича и Будимльи! А это мать Винченца, генеральный викарий архиепископа Изабеллы Рагузской.

Тяжелые титулы для человека в его состоянии. Якоб дотронулся до затылка, липкого от крови, своей или чужих, и скривился.

— Чести, — процедил.

— Нет, честь наша! Ведь вы — знаменитый Якоб из Торна!

Якоб поморщился сильнее. Клятва честности не оставляла лазеек.

— Да, — признал он. И ежедневно каялся.

Граф погрозил толстым пальцем.

— Барон Рикард рассказал нам о вас!

— Хорошее, надеюсь?

— То, что хорошо за столом, редко годится в бою.

— И... не говорите... — Якоб взглянул на раненых, ощущая, как все хуже, чем казалось. — Вы в бою.

— Именно! А вы — прославленный чемпион, рыцарь и генерал на службе Папы!

Барон Рикард наклонился к Якобу, его дыхание холодное, как зимний сквозняк. — Пришлось приукрасить твои заслуги.

— Вы родственник знаменитого Якоба из Торна, снявшего осаду Керака в Третьем Крестовом?

Якоб прокашлялся, раздумывая, как ответить без лжи. К счастью, барон хлопнул его по плечу: — У них общая кровь!

— Так и знал! — Граф потряс кулаком. — Мой дед был в крепости и вечно рассказывал эту историю! Лучшая атака, что он видел! Эльфы в бегстве! Славные предки, а?

— Поколения военного опыта, — сказал барон, — к вашим услугам.

Мать Винченца возвела глаза к небу. — Спасительница дарует праведникам орудия для их спасения.

— У нее такая привычка, — процедил Якоб сквозь зубы.

— Ваш соратник рассказал о вашей священной миссии. — Радосав набожно обвел грудь пальцем. — Вы, кажется, потеряли принцессу.

Якоб устало пошарил по карманам. — Кажется, одна пропала с момента отъезда из Святого Города.

— Естественно, — сказала мать Винченца, — мы готовы помочь посланнику Ее Святейшества.

— Но не даром?

Священница развела руками. — Увы, у нас свои священные задачи.

— Усмирить Йованку, строптивую графиню Печа! — прорычал Радосав.

— И разрушить планы ее покровителей из Церкви Востока, — добавила мать Винченца. — Проклятые колесопоклонники! Где предел наглости архиепископа Дардании?

Барон Рикард печально покачал головой. — Когда эти чертовы священники перестанут лезть в политику?

— Итак, подытожим... — Якоб слез с повозки. — Вы в пограничной войне... — Колени подкосились, но он устоял. — С соседней дворянкой... — С трудом выпрямился, стиснув ягодицы. — Одна сторона с Западной Церковью, другая — с Восточной.

Типичная грязная война-прокси, которую братские Церкви ведут три века. Именно такую их миссия в Трою должна была остановить.

— Вы сразу схватываете суть! — граф ударил по повозке и та закачалась. Он из тех, кто не умеет говорить тихо и действовать мягко. — Можем помочь друг другу?

— Будем надеяться, — пробормотал Якоб.

— Помогите мне разбить строптивицу, а я помогу найти принцессу! Как?

Звучало как готовящаяся катастрофа. Или уже случившаяся. — Честно, я теперь избегаю полей битв.

Барон Рикард усмехнулся. — Но безуспешно.

— Как ни пытайся избежать небесного призвания, — сказала мать Винченца, — святые вернут нас на путь.

Священник закончил с одним трупом и затянул молитву над другим. Якоб тяжело вздохнул, скривившись от боли, там, где клинок Констанса пронзил его.

— Отлично, — буркнул он.

Глава 37

Неправильный путь

Алекс тащилась вверх по бесконечному склону. Ноги стерты, мышцы горели, голова кружилась от голода. Вонь гари напомнила тот месяц, когда она жгла уголь в лесу, а в итоге получила лишь черные пальцы и чертов кашель. Сейчас бы ей повезло, закончись все так же. Казалось бы, если Папа провозгласила тебя давно потерянной императрицей Востока, то жизнь должна наладиться. Но, судя по всему, выросло только число врагов.

Послышались быстрые шаги. Алекс обернулась, сердце в горле, но это была Санни. Принцесса вздохнула с облегчением. Ее лучший друг — эльф. Вот до чего она докатилась.

— Они все еще за нами?

— Уже ближе.

Облегчение сменилось комом в горле.

— Черт.

— Проложила ложный след. Не купились.

— У них собаки?

Санни прикусила язык. Так она делала, когда не хотела говорить.

— Или что-то. И они не одни.

— Не одни?

— Есть еще отряды, что ищут нас.

Алекс сглотнула. Слово «нас» грело. Вместо него могло быть жесткое «тебя».

— Что делать? — прошептала она.

— Идти дальше. — Санни пробежала мимо. Казалось, она не устает, будто проволока, обросшая белой шерстью.

Эльфийка остановилась на вершине, вскочив на стену у тропы. Тонкий силуэт черным вырезался на фоне заката. Алекс, пыхтя, подтянулась рядом и застыла:

— Блядь...

В долине внизу горел город. Церковь с куполом колокольни — черный палец на фоне пламени. Река извивалась между зданиями, мерцая отраженным огнем. На дорогах мелькали точки — факелы. Разграбление в прямом эфире.

— Война не война, пока что-то не горит. — Санни всегда знала, что делать, но сейчас сомневалась. — Назад нельзя, север не нравится. Может, юг...

— Есть другой вариант. — Алекс кивнула на город, жалея о словах.

— Там пожар, — сказала Санни.

— Знаю.

— Там грабят.

— Знаю! Но нас преследуют, они приближаются, а там... может... — Голос сдал, превратившись в писк. — Сможем оторваться?

Санни молчала, мышца на виске дергалась.

— Другого выхода нет? — спросила Алекс.

— Нет. — Санни двинулась к огню.

— Черт, — Алекс бросилась следом. — Надеялась, ты предложишь иное.

— Можешь подождать того типа с завитушкой.

Подъем был тяжел, но хотя бы давал надежду. Спуск же вел прямо в ад, и Алекс уже жалела, что раскрыла рот.

— Это плохая идея! — крикнула Алекс. — Это как спрыгнуть с одной стороны моста, чтобы не упасть с другой!

— Хорошие идеи закончились в Венеции. Может, и раньше. — Санни обернулась медленно, ее огромные блестящие глаза без намека на веселье уставились на Алекс. — Я вся во внимании.

— О боже, — Алекс схватилась за волосы.

— Внимании, потому что я эльф.

— О боже.

Тропа слилась с дорогой. Они начали обгонять людей, идущих в обратную сторону — грязных, испуганных, несчастных. Женщина рыдала, ребенок с мертвым взглядом. Мужчина орал в небо, сжимая сверток, похожий на младенца.

— Идете не туда, — прошипела старуха, толкающая тележку со скрипучим колесом.

— Кажется, она права, — Алекс дернула Санни.

— Батист говорил: «Не разбогатеешь, идя за толпой».

— Прости, не слышу ее совет со дна Адриатики. — Алекс схватила Санни за плечо. — Там будет ад!

— Хаос нам на руку. — Санни аккуратно отцепила ее пальцы. — Хаос это наш шанс. — Натянула капюшон ниже, руки засунула под мышки. — Единственный шанс.

На краю города стояла таверна с аркой из бревен над дорогой. Внутри горел свет, скрипка визжала, смех сливался с ревом. У ворот солдаты грелись у костра, пили, грузили добычу на телегу. На арке болтались тела подвешенные за ноги, с болтающимися руками. Одно висело на одной ноге, другое — в неестественной позе. Третье, возможно, монах. Ряса сползла на голову, обнажив грязное белье.

— Это ужасная идея, — прошептала Алекс. — Чудовищная.

— И все же лучшая. — Санни стащила ее с дороги через изгородь в заросший сад. Безумная музыка таяла в ночи.

— Жди, — Санни замерла. Алекс не слышала ничего, кроме стука сердца. — Вперед.

Они крались через окраины: мимо лачуг, разграбленных домов, груд хлама. В темноте слышались крики, удары, шаги. Рев огня. В другой день Алекс приняла бы это за праздник.

— Куда идем? — она вытерла пот.

— К реке. Могут быть лодки.

— Уплывем?

— Попробуем. — Санни оглянулась. — Вода может скроет наш след.

— Много тут твоих «может», — буркнула Алекс.

Санни остановилась у развалин, высмотрев тропу с лужами.

— Я исчезну.

— Не виню.

— Буду появляться редко. Но я рядом. — Она взяла Алекс за руку. — Доверься.

— Доверяю, — выдохнула Алекс, тут же пожалев. Доверишься — предадут. Но Санни уже растворилась.

Алекс поползла вдоль забора, мимо солдат у дома.

— Открывай, чертову дверь! — орал командир. — Или сломаем!

Один из солдат швырнул факел на крышу лачуги. Остальные заулюлюкали, наблюдая, как пламя охватывает солому. Другой начал рубить дверь топором, лезвие сверкало в отблесках огня. Алекс вздрагивала от каждого удара, пробираясь мимо по глухой тени, молясь, чтобы ее не заметили. Императрица Трои, а ее главная мечта сейчас, чтобы поймали кого-то другого.

Шорох рядом. Алекс шарахнулась, поскользнувшись в грязи. Всего лишь тягловая лошадь, тыкалась мордой в ворота.

— Чертов конь, — выдохнула Алекс.

— Напугана не меньше тебя, — Санни подняла ее и потянула за собой. Выглянула за угол: мощеная улица, дома напротив, один с сорванной дверью. Алекс прижалась к ней, едва не вцепившись. Язык прилип к небу от сухости.

— Ты видишь...

— Тсс. — Санни исчезла, толкнув Алекс обратно в тень.

Грохот, затем свет факелов. Солдаты промчались мимо переулка. Алекс затаила дыхание, стараясь стать невидимкой. Они были в паре шагов. Поверни голову и ее заметят.

Не повернули. Унеслись в ночь. Алекс выдохнула с хрипом.

— Жди здесь, — прошептала Санни.

— Что? — Но та уже растворилась. Алекс выглянула за угол: разбитая мебель на мостовой, простыни на дереве, хлопающие на ветру. Что, если Санни сбежит? Алекс бы ее не винила. На ее месте поступила бы так же.

— Ссс. — Санни мелькнула в дверном проеме, маня пальцем.

Алекс рванула через улицу, в тень. Сзади нарастали голоса. Прижалась к двери, втянув живот. Голоса стихли.

— Ссс. — Санни у постамента статуи святого, руки которого бессильно воздеты над руинами.

Алекс бросилась туда, петляя через хлам. Впереди солдаты ломали дверь топорами.

— Хочу домой, — зашипела Алекс. — Где бьют за долги.

— Этот корабль утонул. Ты теперь императрица Трои или труп. — Санни кивнула на деревянные ворота в стене, приоткрытые в пятидесяти шагах.

— Чудесно, — Алекс скривилась. — Если не считать солдат на пути.

— Доверься.

— Доверяю. — Но Санни уже не было. Удобный способ избежать разговора.

На земле клубок человека, солдаты избивали его ногами.

— Что у тебя есть?! — рычали они.

Алекс дергалась от каждого удара, предвкушая свою участь.

— Эй, мудаки, сюда!

Солдаты развернулись, уставившись вверх. Санни стояла на крыше дома, широко расставив ноги и раскинув руки, изображая звезду. Алекс не понимала, как та забралась туда. Но ее изумление меркло перед реакцией солдат.

— Какого хуя? — пробормотал один. Пока они пялились на Санни, Алекс собрала остатки смелости и выскользнула из-за постамента, прижав язык к зубам, крадучись за их спинами.

— Смотрите, я эльф! — Санни скинула капюшон и замахала руками. — ебаный эльф!

Один солдат схватился за арбалет, но, подняв его, обнаружил, что Санни исчезла.

— Куда делась? — рявкнул он, тряся оружием.

Алекс проскользнула мимо, достаточно близко, чтобы коснуться его. Каждый удар сердца длился вечность. Ее тело звенело от желания бежать, но нужно было быть тишины.

— Эй, тут! — Солдаты снова повернулись, отворачиваясь от Алексы. Санни уже была на соседней крыше, корча рожи и дразнясь. Алекс метнулась вдоль стены, толкнула ворота кончиками пальцев и протиснулась во двор, заваленный хламом: разбросанные книги, разрезанный матрас с перьями. Осколки мирной жизни, вырванные на землю.

Она выдохнула беззвучно. Санни приземлилась у дальних ворот, сливаясь с тенью. Алекс подобралась, подавив кашель от дыма.

— Всем нужен невидимый друг, — прошептала принцесса.

— Тогда в чем моя исключительность?

— В чувстве юмора?

Санни сморщила нос. — Слышала лучше. Готова к продолжению?

— О боже... — Но Санни уже исчезла. Через мгновение она манила из дверного проема через улицу.

Алекс лизнула сухие губы, рванула туда. Звуки солдат стихли позади. Прижалась к косяку.

— Туда, — Санни кивнула на улицу. — И не попадись. — И снова пропала.

За дверью послышался шум. Алекс нахмурилась. Створка распахнулась, и она чуть не влетела в объятия солдата с застывшей усмешкой. Рыжая борода, ошалелое лицо. Она ударила. Он уклонился, а ее кулак стукнул по шлему. Боль пронзила руку. Алекс отпрянула на улицу, сжимая раскаленные костяшки.

Бородач выскочил за ней, споткнулся о невидимое препятствие и рухнул лицом в грязь. Второй солдат с гнилыми зубами замахнулся топором...

...но оружие вырвали, а шлем надвинули на глаза. Он захрипел. Алекс всадила каблук между его ног. Тот согнулся с ревом, а она умчалась, как белка по раскаленной трубе.

Бежала, шаги эхом бились о стены. Завернула за угол — солдаты! Резко остановилась, поскользнулась, отползла на заднице к низкой стене, перекатилась через нее. Царапаясь о колючки, пробираясь через кусты.

Жар ударил в лицо. Горящая церковь, стропила черными линиями на фоне пламени. Кладбище. Мшистые надгробия со стертыми именами. Фигура впереди — каменный ангел на богатой могиле.

Удобное место для смерти. Успеешь вовремя и сэкономишь гробокопателям труд, шлепнувшись прямо в могилу.

Свет факелов мерцал, тени надгробий тянулись по мокрой траве. Алекс прижалась к дереву. Кто-то преследовал? Неясно. Она металась между камнями, не зная, где спрятаться. Где-то звенело стекло, кто-то кричал, смеялся. Голова дергалась на каждый звук. Сердце стучало в висках, больно, будто вот-вот выскочит. Рука горела. Сломана? Каждый вдох прерывался стоном.

Пальцы наткнулись на что-то мягкое. Сгорбленная фигура. Труп. Она дернула руку назад, пальцы в липкой крови, черной при свете пламени. Дерево загорелось, смола шипела, листья кружились в огне. Где-то визжали свиньи. Или люди?

Крыша церкви рухнула с грохотом, пламя вырвалось из окон, искры взметнулись в небо. Алекс вдохнула дым и закашлялась, спотыкаясь. Каждый вдох вызывал новый приступ, ее вырвало, и она упала на стену кладбища, плевала, рыдая. Глаза слезились так, что пришлось идти наощупь, выбраясь на улицу.

Навстречу бежали люди. Мужчины, женщины, дети. В мерцающем свете они слились в кричащую массу. Алекс, уже на грани, подхватила их ужас и побежала с ними, не зная куда. Ее прижали к стене, стукнули головой, оттолкнули. Что-то дернуло за локоть. Ее потянули в сторону. Она сжала кулак, боль пронзила костяшки, но это была Санни.

— Не оглядывайся, — сказала та, и Алекс, конечно, оглянулась.

Сквозь толпу она увидела группу — спокойных, жестких, целеустремленных. Впереди шел высокий мужчина с лохматой бородой и меховым плащом. Глаза тонули в тенях нахмуренных бровей, но на лице виднелись татуировки.

Предупреждения.

— У них оборотень? — захныкала Алекс.

Санни будто знала это заранее. — Сюда.

Ее втолкнули в здание, дверь захлопнулась. Это была кузница: наковальня тускло блестела, инструменты валялись на полу. Тело солдата лежало в луже крови, молот у головы.

— Его грохнули, — Санни отпихнула шлем ногой.

— Похоже. — Алекс на цыпочках последовала за ней к другой двери.

Та выходила на площадь с фонтаном. В рыночный день тут, наверное, было мило. Но не в ночь грабежа. Солдаты повсюду — десятки ублюдков, обшаривающих дома как саранча. Одни ломились в двери старинного особняка, другие тащили добычу из здания, похожего на ратушу. Повозки грузили шторами, подсвечниками, кроватями — всем, что можно унести.

— Украдешь кошелек — ты вор, — прошептала Алекс. — Украдешь город — герой.

Сломанная мебель и доски от ларьков горели кострами, освещая адскую сцену. Огни преображали фасады в демонические лики, окна — в глаза, двери — в орущие рты.

— Как, черт возьми, нам пройти? — она сглотнула.

— Солдат слишком много. — Санни прикусила кончик языка. — Может, вернемся, обойдем...

— Назад? — Алекс зашипела. — Нет. Оборотни и так страшны, когда на нашей стороне. — В переулке за площадью мерцала вода. Так близко. — Назад? Нет.

— Ты не умеешь исчезать.

Алекс вдохнула и выдохнула. — Придется обойтись вторым вариантом.

Она подошла к трупу солдата, перевернула его и расстегнула пряжку плаща. Стона́я от боли в руке, стащила плащ и накинула на плечи. — Теперь я здесь по праву.

— Он весь в крови, — сказала Санни.

Правда: плечо плаща было покрыто коркой. Алекс пожала плечами. — Здесь у всех кровь хоть где-то есть.

Она заметила рукоять кинжала за поясом мертвого солдата, вытащила его. Простая потрепанная вещь, не чета изящному клинку с змеиной гардой от герцога Михаила, который теперь, наверное, покоится на дне Адриатики. Но Алекс симпатизировала потрепанным вещам. Может, потому что сама такая.

— Это плохая идея, — сказала Санни.

Алекс сунула нож за пояс, зачесала грязные волосы. — Если есть лучше... — Надела шлем. — Я вся внимание. — Накинула плащ, чтобы скрыть очертания, и вышла на площадь, прежде чем страх одержал верх.

Она шла, как мужчина: тяжело ступая, не спеша, большой палец за поясом, размахивая свободной рукой. Солдаты с ковром мельком глянули на нее. Алекс кивнула небрежно, сплюнула. Перебор, но они уже отвернулись.

Она прошла мимо костра, глаза на переулке впереди. Блеск воды. Осталось дойти. Мимо промчались солдаты. Мышцы напряглись бежать, но она замедлила шаг. Всего двадцать шагов...

— Эй! — крикнул голос.

Она застыла, обернулась.

— Че? — хрипло бросила, изображая парня.

Толстый ублюдок у повозки пялился на нее. — Ты кто такой?

— Алекс, — ответила так, будто это должно быть очевидно.

Он приблизился. — Чего делаешь?

— Ищу лодку, — правдиво ответила она, разворачиваясь.

— Нет. — Он ткнул пальцем в грудь. Алекс задумалась: бить, бежать или кричать про эльфа. Но он нагнулся за сундуком. — Помоги-ка с этим уродцем.

Вечность ушла, чтобы поднять сундук. Все время она гадала: когда заметят подвох? Когда сорвут шлем?

Мужик бросил свой конец на повозку. Алекс толкнула свой и застыла, согнувшись. Увидела Санни за колесом, указывающую назад. Алекс выпрямилась, а рот пересох.

Они охотились за ней днями, но так близко она их еще не видела. Шестеро в черном, и впереди — оборотень. На полголовы выше, с татуировками на лице, зубы блестят в ухмылке, глаза отражают костер.

Алекс подавила очередной порыв бежать и вместо этого громко крикнула, чтобы все солдаты услышали:

— Кто эти ублюдки?

Мужик, с которым она таскала сундук, оглянулся:

— Ага. Кто эти ублюдки?

— У него что, штопор в руке? — пробормотал другой солдат.

— Похожи на воров, — сказала Алекс, знающая толк в этом деле.

— Ненавижу воров! — Толстяк спрыгнул с повозки, хватая копье. — Эй! Вы кто, сволочи?

Большинство солдат обернулись. Некоторые подошли ближе, сжимая оружие. Образовалась разъяренная толпа. Алекс начала красться вдоль повозки. Лучше не спешить.

Оборотень запрокинул голову и взвыл. Лошадь рванула, повозка дернулась. Солдаты закричали, бросились врассыпную. Алекс побежала в противоположную сторону. За спиной — рев, знакомый до мурашек. Но она не оглядывалась, глаза на воде впереди.

Причал, лодки. Маленькая весельная у конца. Алекс наклонилась к причальному столбу, дергая узлы.

— Санни? — зашипела в темноту. — Ты здесь? Санни!

— Впереди тебя. — Та уже сидела на носу, капюшон натянут.

— Так и знала. — Алекс влезла в лодку, схватила весла. Когда-то она помогала контрабандисту, хоть и плохо, но грести умела.

Крики и грохот стихли. Весла шлепали ритмично. Город исчез за спиной. Мимо проплыли темный склад, полузатопленные лачуги, леса по берегам. Зарево пожара сменилось рассветом на востоке.

— Мы сделали это, черт возьми! — Алекс захихикала, слезы смешивались со смехом. Весла дрожали в руках, но ей было плевать. — Ну, ты сделала. Я была просто багажом. — Она обернулась.

— Сделали, — буркнула Санни, но, судя по тени, радости не было. Она сжалась на носу, обхватив себя.

— Ты в порядке? — триумф Алекс быстро угас.

— Кажется, меня... — Санни скривилась, вдыхая. — Чуть-чуть... — Стиснула зубы, слабо застонав. — Лягнула та лошадь.

Глава 38

Перемены

— Черт побери эти чертовы сапоги! — Бальтазар подпрыгивал на одной ноге, стаскивая второй сапог, чтобы вытряхнуть песчинку. — Это не обувь, а орудие пыток!

— Говорит человек, которого никогда не пытали, — пробормотала Батист, перекатывая травинку между зубов.

— А тебя пытали, я полагаю?

— Да.

Обычно за ее историями следовали подробные байки. Но сейчас только тишина. Бальтазар, к своему ужасу, вынужден был додумывать детали сам.

— Это... — Ужасно. Мне так жаль. Слова замерли на губах. Разве она не его тюремщица? Злейший враг? Разве он не клялся отомстить за унижения? А теперь — симпатия! Его доброта разрывала его, разжигая гнев. — Черт побери эту чертову рубаху! — Он яростно почесал подмышки. — Хуже собственных вшей только вши покойников!

— Спутников не выбирают, — бросила Батист, намеренно жуя травинку.

— Кто-то, видимо, цветет в грязи, — огрызнулся он, — но я не создан спать в кустах, срать в канавы и жрать белок!

— Не нравится бельчатина? Сказал бы.

— Тысячу раз говорил!

— Мало. Все равно же ел.

Бальтазар стиснул зубы, с остатками беличьего мяса. Ел же, хоть и проклинал. Наблюдать за ее охотой было завораживающе: неподвижная, сосредоточенная, с искрящимися от дождя кудрями...

Он встряхнулся. Осознание, что без нее он бы умер от голода или бандитов, лишь подливало масла в огонь.

— Мы должны были добраться до камней.

— Можешь искать свой путь. Посмотрим, кто быстрее.

— Надо было свернуть налево!

— Тропа слишком людная. Привели бы прямиком в засаду. Здесь война.

— Да ты что! Сожженные деревни, трупы на поле боя... Как будто я этого не заметил, да. Если б свернули, уже были бы там!

Батист вынула травинку:

— Хватит цепляться за «единственный путь». Полжизни потратишь на панику, остальное — на возвраты. Знаешь свою проблему?

— В том, что я скован этой проклятой печатью... — он ядовито рыгнул, почесав ожог на запястье, — и моя жизнь это цепь унизительных отклонений от ненавистного маршрута?

— Боль оттого, что ты камень. Требуешь, чтобы мир гнулся, а сам объявляешь войну несогласным. — Она вдохнула воздух полной грудью. — Будь водой. Прими форму того, что есть, и используй, что плывет мимо.

Она ухмыльнулась, золотой зуб сверкнул, и на мгновение Бальтазар задумался: а что, если ее улыбку, которую он всегда принимал за насмешку, можно воспринять как игривый призыв? Что если все это время выбор толкования зависел лишь от него? И несмотря на вшей, голод и вполне оправданную ненависть к проклятой печати, он не смог сдержать ответной усмешки. Может, он уловил проблеск мира, где... можно видеть светлую сторону? Мира, где любая неудача это не катастрофа, а колкость не повод для мести. Мира, где можно отбросить тщеславие, педантичность и удушающее самолюбие, рискуя наравне с безумцами. Мира, где мужчина вроде него и женщина вроде...

— Чего? — она сузила глаза.

Он открыл рот, чтобы ответить.

— Стоять!

Они выскочили из кустов и выскользнули из-за деревьев, окружив со всех сторон. Солдаты с каменными лицами, натянутыми луками, копьями наготове. Возможно, Бальтазар заметил бы их раньше, не витай он в фантазиях о другой жизни. Возможно, Батист, не поощряй она его тщетные потуги. Но теперь было поздно. Она окинула солдат взглядом и видимо, поняв, что ни бой, ни бегство не сулят успеха, и одарив их победной улыбкой, медленно подняла руки.

Бальтазар упер руки в боки, уставился в небо и сквозь стиснутые зубы выдавил:

— Черт побери!

— Сержант... — Бальтазар прижался лицом к прутьям клетки. Он делал это так долго, что узор решетки, вероятно, навсегда отпечатался на его физиономии. Если он вообще когда-нибудь выберется.

— Сержант?.. — Голос дрожал между мольбой и раздражением, неожиданно обретя кокетливую нотку. — Минуточку внимания?

Тюремщик-бугай обернулся:

— Опять?

— Это недоразумение. Мы просто направлялись к мегалитам у Никшича...

— Вы друиды?

— Друиды? Нет. Друиды? Ха! Разве мы похожи на друидов?

Мужик пожал плечами:

— Друидство не во внешности, а в мыслях и вере.

— Ну... — Ответ оказался неожиданно проницательным. — В этом вы правы, но...

— Как и шпионаж.

— Шпионы? Нет. Шпионы? Мы? — Бальтазар залился нервным смехом. — Мы похожи на шпионов?

— Именно так и выглядел бы шпион, — сержант нашел слабость в аргументе, которую Бальтазар осознал, едва произнес слова.

— Я одно время была шпионкой, — вставила Батист.

Бальтазар уставился на нее. Она лежала на скамье в глубине камеры, шляпа на лице.

— Серьезно? — процедил он. — Сейчас?

— Во время кризиса престолонаследия в Саксонии. Но образ жизни не подошел. — Она сдвинула шляпу, хмурясь на паутину под потолком. — Одну личность поддерживать и то сложно.

Бальтазар и тюремщик молча переглянулись.

— Ну, она не врет, — пожал плечами бугай.

К счастью, дверь в подвал распахнулась, и вниз спустилась женщина. Маленькая, в сапфировом платье с эполетами и позолоченным нагрудником, золотые локоны убраны в жемчужную сетку. Вид генералиссимуса на свадьбе заклятого врага.

— Графиня Йованка! — тюремщик вскочил, вытянувшись. Бальтазар расцвел льстивой улыбкой. Наконец-то персона его уровня!

Графиня заглянула в клетку, будто разборчивый гурман, обнаруживший в пудинге отрезанный палец.

— И что у нас тут?

— Шпионы, полагаю. — Высокий, худой священник в головном уборе, почти касающемся потолка, сопровождал ее. Серебряное пятиспицевое колесо на груди указывало на высокий чин в Церкви Востока.

— Шпионы? Нет-нет, — Бальтазар, обреченный на бесконечное повторение диалога, затараторил. — Простые путники, направлялись к камням у Никшича...

— Вы не похожи на друида, — сказала графиня.

— Друид? Нет-нет-нет. — Его смешок угас в одиночестве. — Хотя... — Боже, что я несу? — Друидство не во внешности, а в мыслях... — Недели голода и унижений явно лишили его связной речи. — Но это, конечно, несущественно...

— Спасительница храни, — вздохнула Батист.

— Я дальше от друида, чем возможно! — пафосно заявил Бальтазар, пытаясь спасти лицо.

— Тогда зачем камни? — Священник сузил глаза, напомнив Бальтазару присяжных на его процессе. — Вы маг?

— Маг? — Бальтазар прикусил язык. Месяцы его таланты игнорировали, а теперь, когда наконец признали, приходилось отнекиваться. — Ха! Нет. Маг? Вовсе нет. Я — Бальтазар Шам Ивам Дракси, скромный... человек. Просто недоразумение...

— Значит, вас пригласили в мои владения? — Графиня приподняла брови, алые губы округлились. — Уверена, я бы помнила, как подписывала пропуск на столь длинное имя.

— Гм... возможно, признаю, не совсем приглашенные... — прочистил горло Бальтазар.

— Не совсем? Или вообще нет?

— Ну, не приглашенные...

— Так чье это недоразумение?

Как и многое за последние полгода после осуждения, ситуация развивалась не по плану Бальтазара.

— Боюсь... мы начали с неверной ноги...

— Возможно, вы перепутали, на какой ноге стоите?

— Вполне возможно! — Боже, он переминался с ноги на ногу? Его смешок стал невыносимым. — Я здесь из-за непредвиденных обстоятельств: нападение на море, вынужденный заход в Венецию, инцидент с домом иллюзиониста...

— Но вы же не маг?

— Я? Нет. Маг? Ха! Мы должны были уже вернуться из Трои...

— Трои? — Священник нахмурился, напоминая Бальтазару судью. — Какие дела у вас в Трое?

— Ну... э-э... — Бальтазар вытер пот со лба. — Может... начать сначала?

— Так! — Батист подошла, прекращая его мучения. — Это нынче графини? — Она презрительно окинула Йованку взглядом, приподняв шляпу скованными руками. — Теперь коронуют любую дрянь.

Облегчение Бальтазара сменилось ужасом. Его вдох свистнул в носу.

Графиня остолбенела, переведя взгляд с Батист на Бальтазара. Ноздри ее дрожали от ярости:

— Немедленно откройте клетку!

Ключ звякнул. Батист вышла, а Бальтазар прижался к стене, гадая, сможет ли отречься от знакомства. Графиня шагнула вперед, ее начищенные сапоги почти коснулись грязных ботинок Батист.

— Ну и дылда... — прошипела Йованка, смотря снизу вверх. — Придется укоротить.

— Спеши, — ухмыльнулась Батист. — А то нечаянно раздавлю.

Пауза наэлектризовала воздух. Казалось, Бальтазар избежал костра в Святом Городе за реальное преступление, лишь чтобы повеситься в Сербии за вымышленное.

Но обе расхохотались. Графиня притянула Батист за щеки:

— Батист, великолепная сволочь! — Она дернула ее кандалы, кивнув сержанту: — Снимите это! Носить их — браво, но к ансамблю не идет. Что ты здесь делаешь?

— Длинная и печальная история.

— Коротких не знаешь?

— Постойте... — Бальтазар вылез из тени. — Что?

— Это Батист, — представила графиня священнику. — А это отец Игнатий, синкелл архиепископа Алипия Дарданского, сторонник моего дела.

— И всех праведных дел, — добавил священник. Бальтазар не сомневался: праведность каждый определяет сам.

— Мы были фрейлинами королевы Сицилии, — сказала Батист.

— Королевы Сицилии? — пробормотал Бальтазар.

— Она не рассказывала про Хавараззу? — спросила Йованка.

Каждая реплика повергала Бальтазара в большее смятение.

— Художница?

— Это было еще до того, как я стала графиней. Потом была авария кареты, пожар, кузена Драгана лягнула лошадь, старший брат выбыл из гонки из-за истории с монахинями, младший начал мочиться синим и сошел с ума... И вот все уже кланяются и величают «Ваша Светлость». Что оставалось?

— Вы справились блестяще, — сказала Батист. — Драгоценности вам к лицу.

— Драгоценности всем к лицу. — Графиня оценивающе подняла бровь в сторону Бальтазара. — И что это ты притащила? Раньше ты любила бедных атлетов и богатых любого сорта. Этот... книжный и высокомерный.

Бальтазар хотел возмутиться, но не мог не согласиться. К тому же он придерживался правила не спорить с теми, у кого ключи от его кандалов.

— Он коллега, а не любовник, — усмехнулась Батист, будто сама мысль была абсурдной.

— И уж точно не любовник, — парировал Бальтазар, копируя ее усмешку, но внутри чувствуя себя глубоко оскорбленным.

Подвал находился под домом, заполненным солдатами в синих ливреях, наперебой салютовавшими графине Йованке. Дом стоял на краю фермы, где мясники забивали овец, напротив амбара с грузами. Вокруг раскинулся лагерь: палатки, костры, кузницы, телеги.

— Я солдат лишь по случаю, — Батист поправила шляпу с увядшим пером, — но похоже, вы воюете.

— Не по своей воле. — Графиня потрепала по щеке запачканного барабанщика. — Ненавижу марши, но меня спровоцировали. А я, знаешь, не оставляю провокаций без ответа.

— Решительного ответа, — добавил Бальтазар, разглядывая осадное орудие с плотниками на раме.

— Проклятый граф Радосав! — выплюнула графиня. — Зануда, ублюдок, угроза обществу, козлиная задница! Так, Игнатий?

Священник кивнул: — Осуждаю выражения, но согласен с сутью.

— Тиран для подчиненных, подхалим для начальства, а с равными — высокомерный упрямец! — Йованка скривилась, будто глотая рвоту. — Его требования, споры... Мои сады, поля, деревни! Дала бы ему мир — захотел бы большего. Теперь он начал войну! Или я? Невежда не понимает слов «нет» или «шутка», но «наглый ублюдок» в моем письме он понял!

Она взглянула на Бальтазара, ожидая реакции.

— Отвратительный болван, недостойный вашего внимания. Желаю вам сокрушительной победы.

— Хм. — Графиня оценила его. — Ваш Дракси сначала не впечатлил, но начинает нравиться. Вам к камням?

— Да... — Бальтазар сглотнул тошноту. — Время поджимает...

— Они близко. Провожу. — Она направилась к частоколу на краю лагеря. — Но будут... сложности.

— Мы уже преодолели многое, — Бальтазар подошел, ступая по грязи. — Нет ничего...

— Эх, — вздохнула Батист.

Долина между лагерями была усеяна овцами (или козами? Какая разница?). На противоположном склоне — частокол, палатки, дым костров. Посредине, в нейтральной зоне, стояли камни — два кольца, часть повалена. В зоне обстрела двух армий.

Бальтазар потер переносицу:

— Черт... побери.

Глава 39

Знаменитый голубь мира

— Вот она, — граф Радосав сжал перчаткой в кулак, глядя через долину на вражеские позиции, — почти в пределах досягаемости. — Он ударил кулаком в ладонь. — Завтра, с удачей, будет битва.

Рыцари наперебой хрипло одобряли, принимая воинственные позы. Мать Винченца и три монаха, таскавшие за ней реликварии, кивали с боевым пылом.

Барон Рикард наклонился к Якобу:

— Битва нам не на руку.

— Нет, — согласился Якоб. Благосклонность графа Радосава и так висела на волоске. В битве он мог проиграть, умереть или увязнуть в кровавом тупике, став бесполезным. Даже победив, он занялся бы пленными, переговорами и самолюбованием. Якоб видел это сотни раз. Благие намерения гниют на кладбище поражений, но тонут и в трясине побед.

В битве их надежды найти принцессу Алексию умрут первыми.

— Мир был бы лучше для всех.

Барон усмехнулся:

— Знаменитый голубь мира Якоб из Торна вновь жаждет прекратить бойню.

Мать Винченца проповедовала обратное:

— Победа предрешена! Чистота вашего дела освящена архиепископом Изабеллой. Вы в ее молитвах в Соборе Рагузы — на рассвете, в полдень и на закате. — Монахи чертили круги на груди, перебирая реликвии и шепча имена святых.

Якоб сделал шаг вперед:

— Утешает, что завтрашние павшие получат отпущение грехов и войдут в рай с благословения Церкви.

Граф нахмурился:

— Ждете потерь?

Якоб уставился на долину: влажные склоны, козы, туман и мегалиты. Выждав паузу, чтобы слова обрели вес, он заговорил:

— Я знал многих могущественных мужей, ваше превосходительство. Императоров, королей. Сражался за одних, против других. Людей, менявших историю. Вроде вас. — Граф изображал скромность, но плохо. Рожденные в мире и роскоши жаждут одобрения воинов. Якоб на это и рассчитывал. — Беда любимых… или боящихся… правителей в том, что им не говорят горькой правды.

Граф окинул взглядом свиту:

— А ты скажешь?

— Я дал обет честности. Выбора нет.

— Говори! Приказываю!

— Битва это азарт. — Якоб вздохнул. Годы забрали силу, но придали вздоху мудрость. — Но сейчас… ваши шансы малы.

Лицо матери Винченцы потемнело, офицеры зароптали, но граф остановил их жестом:

— Почему?

— Я был в лазарете. Слышал, как солдаты говорят начистоту. Они верят в вас, но кампания затянулась. Припасов мало, ряды редеют от ран и болезней. Они хотят домой.

— У графини Йованки люди не свежее!

— В ее лагере порядок, — Якоб кивнул на шаткие палатки Радосава, затем на аккуратные ряды через долину. — Признак высокого боевого духа и полных складов.

Молодые рыцари зашептали о «трусости» — их излюбленном слове для здравого смысла. Но ветераны заворчали.

Мать Винченца фыркнула:

— Граф Радосав, вы — благочестивый сын Церкви, бесстрашный воин Папы! Графиня же в союзе с раскольниками и еретиками Востока! Ее нельзя терпеть!

— Мир навыворот, — пробормотал барон Рикард. — Священник рвется в бой, рыцарь — за мир.

Мать Винченца указала на монаха с позолоченным фонарем, где вместо свечи лежал сморщенный мозг:

— Реликвии Святых Василия и Григория с нами! Как можно сомневаться в победе?

— По моему опыту… — Якоб решил позаимствовать красноречие у Батист, — святые поддерживают тех, у кого численность, снаряжение и выгодная позиция.

Винченца сверкнула глазами:

— Возраст высосал вашу мудрость, Якоб из Торна!

— Бывали в Польше, мать Винченца? — вмешался Рикард.

— Какое отношение...

— Там готовят пельмени. Просто, но… божественно. — Барон не моргнув смотрел на нее.

— Пельмени… — священница опешила.

— Ваша вера напомнила мне часовню в поместье жены, — Рикард мягко увел ее в сторону. — Дверь, увитая жимолостью. Знаете ее аромат?

— Ваше превосходительство. — Якоб положил руку на плечо графа, другой обводя контуры долины. — Лагерь графини выше. Склон круче, ручей и камни замедлят атаку.

— Пустяки! — фыркнул офицер.

— Битвы решают пустяки, — вздохнул Радосав.

— Ветер против нас, — Якоб лизнул палец, подняв его. — Их стрелы полетят дальше.

— Ветер может измениться! — рявкнул другой.

— Это ваша стратегия? — взгляд Якоба заставил офицера смолкнуть.

— Но у меня есть вы! — воскликнул граф.

Якоб усмехнулся. Император Одон когда-то тоже верил, что один человек решает все.

— В юности я мечтал менять историю. Теперь знаю: чаша весов качнется не в ту сторону.

Граф потер челюсть:

— Люди устали. Ее позиции сильны. Погода и рельеф против…

— И конницы у них больше, — кивнул старый рыцарь.

Радосав ударил кулаком в латы:

— Черт, как хочется разбить ее!

Якоб, годами уговаривавший мирных на бойню, теперь отговаривал глупцов. Он приблизился:

— А представляете, если она победит вас? — Граф вздрогнул. — Позор. Урон репутации. Хотите унизить ее? — Якоб пожал плечами. — Сделайте это за столом переговоров, где ваша хитрость даст преимущество.

Граф задумался:

— Все равно любая битва кончается там.

— Прожив жизнь в войнах, скажу: мир приносит больше выгод.

— Но меч вы носите, — заметил Радосав.

Якоб устало улыбнулся, опираясь на эфес:

— В моем возрасте нужна опора.

Глава 40

Лазейка

— Что здесь произошло? — прошептал брат Диас, выглядывая из-за угла на площадь.

Они уже видели тела, пока пробирались в разоренный город. Одни сгрудившиеся кровавые комья на улице. Другие обугленные в сгоревших зданиях. Третьи висящие в арках, на окнах, на вывесках лавок. Но площадь впереди была усеяна ими. Трупы настолько изувеченные, что брату Диасу пришлось склонить голову и напрячься, чтобы понять, что когда-то это были люди.

Он смахнул с лица ледяной пот. Он выступил снова мгновенно. — Похоже на...

— Моих рук дело? — предложила Вигга, шагая по запятнанной брусчатке.

— Но безо всякой сдержанности... — Он заставил дрожащие ноги сделать еще одно «последнее» усилие и поплелся за ней.

Вигга, конечно, была убийцей. Одному Богу известно, сколько душ отправила она в ад. И все же с тех пор, как они покинули берег и пошли за Алекс вглубь страны, именно она не давала ему умереть. Тащила вперед, выслеживала путь, искала еду, била, чтобы не заснул, снова тащила... неутомимая проводница, бесстрашная защитница, безжалостная мучительница.

Она шумно втянула воздух, пропитанный вонью гари и преждевременной смерти. — Они прошли здесь.

— Зачем через город? — Брат Диас уставился на останки солдат, так тщательно перемешанные, что сложно было понять, сколько их. — Особенно разграбленный?

— Чтобы оторваться от ублюдков, что по пятам гнались.

Брат Диас моргнул. Это действительно разгадывало загадку.

Вигга была зверем, он знал это. Переменчива как сорока, груба как медведь, забывчива как сардина. Но с ней было... интересно. Порой в ее словах вспыхивали искры неортодоксальной прозорливости, доказывая, что дураком ее не назовешь. В богословских диспутах его старого аббата она вряд ли блистала бы. Зато сомневался он, выжил бы тот аббат в погоне за принцессой и беглым эльфом через поля сражений.

Хорошие спутники или плохие — все зависит от обстоятельств.

— Думаешь, сработало? — прошептал он.

— Санни юркая как блоха, так что надеюсь. — Она ткнула носком в разбросанные кишки. — По крайней мере, пока я не наступлю на их трупы. — Она осклабилась в своей вечно слегка пугающей улыбке. — Улыбайся, пока можешь. Мир скоро даст тебе пизды.

Вигга обнюхала опрокинутую повозку с разбитым колесом, заглянула под нее, затем двинулась к заваленному мусором переулку. — Они были здесь... Направились сюда...

В конце переулка виднелась река. Брат Диас последовал за Виггой к ветхому причалу, сердце стучало в ушах. Она присела у края пристани, всматриваясь вниз по течению. — След обрывается здесь.

— Значит, сбежали на лодке?

— Логично. На воде труднее выследить... — Вигга резко подняла голову, встала, уставившись обратно в переулок. — Кто-то идет.

Ему почудились крики на площади? Он прижался к Вигге. — Кто бы ни был, вряд ли они дружелюбны...

Сухожилия выступили на татуированных кулаках, когда она сжала их. — Я тоже умею быть недружелюбной.

— Этого я и боюсь.

— Я имела в виду, что ебну их нахуй! — прорычала она.

— Этого я и боюсь! — Дверь склада напротив стояла приоткрытой. Брат Диас ухватил Виггу за локоть, потянув к ней.

Она не двинулась. Ни на миллиметр.

— Я не хочу умереть, пока ты это делаешь! — зашипел он, дергая ее локоть обеими руками. — И не хочу, чтобы ты умерла. — Ему показалось, в площади мелькнул свет факелов? — Ноль — идеальное число смертей! — Он откинулся всем весом, будто участвуя в перетягивании каната на смерть. — Не заставляй применять заклятие...

— Блядские яйца Одина. — Вигга повернулась так резко, что он едва удержался, не шлепнувшись лицом в грязь. Она влетела в дверь, втолкнув его на склад и захлопнула ее, а затем, уперлась плечом в треснувшую раму с скрипом измученного дерева.

Внутри царила кромешная тьма. Пахло сыростью. В щелях заколоченных окон виднелись распоротые мешки и пустые бочки. Послышался скрежет. Вигга просунула что-то через дверные ручки, забаррикадировав вход, и уперлась плечом в створку.

Через мгновение снаружи донеслись звуки. Топот. Громкие голоса. Толпа.

Брат Диас съежился, когда мимо пронеслись факелы. Дрожащий свет скользнул по лицу Вигги: она хмурилась, вглядываясь в щель между досками. Тяжелая скула, струп под блестящим глазом, татуировки на лице. «Остерегайся». Совет, который ему стоило бы помнить…

Голоса затихли, превратившись в глухие отголоски, и смолкли. Брат Диас выдохнул дрожащий вздох, который держал, и сполз по стене на дрожащих ногах, пока больная задница не шлепнулась на пол.

С исчезновением опасности накатила усталость, словно вода хлынула в пробитую лодку, утягивая на дно. Так он не выматывался с тех пор, как мчался по Небесному Дворцу, опаздывая на аудиенцию к Ее Святейшеству. Странно теперь вспоминать того человека с его жалкими амбициями. Теплая должность в церковной бюрократии. Наставник ужасных отпрысков знатной дамы. Поддакивание шуткам епископа. Теперь его надежды сводились лишь к выживанию между кровавыми передрягами. И следующая, без сомнения, не за горами.

— Ты был прав, — хрипло бросила Вигга.

— Уверена? — Брат Диас закрыл глаза, стараясь замедлить дыхание. Стук в висках постепенно стихал. — Не похоже на меня.

— Ищешь драки — всегда найдешь лишнюю. Никогда не научусь! — В темноте раздался глухой удар. Вигга ударила себя по бедру. — Хоть вини волчий дух, но правда в том, что я была ебанутая дуреха и до укуса.

— Ты не дуреха, — пробормотал брат Диас. — Просто... видишь мир иначе.

— Хорошо, что ты тут. — Она отошла от двери, сползла по стене, усевшись рядом. Колени подтянуты, руки болтаются между ними. — Следи, чтоб я не обосралась. Мне нужен холодный разум. Чтобы волчий нрав в узде держать.

Брат Диас откинул голову к стене. — Трусливый разум, значит.

— Трусы бегут. Ты боишься, но остаешься. — В темноте блеснули ее глаза, изучающие его. — Ты изменился.

— Возможно, вернулся к старому. К тому, кем был раньше…

— Ты не ту бабу трахнул?

В темноте говорить было легко. Словно на исповеди, но без осуждения. Грехи его казались мелочью рядом с ее злодеяниями. — В том человеке было что-то хорошее, — сказал он. — Делал, что хотел. Не думал о последствиях. Как ты.

Вигга подняла руки, шевеля пальцами. — И это принесло мне все, чего у меня нет.

— Но ты повеселилась по пути, да? Я зарылся в монастыре на десять лет, следовал каждому правилу. — Брат Диас пожал плечами. — А теперь в той же жопе, что и ты.

Она, конечно, была презренной. Язычница-дикарка, рожденная во тьме невежества, вне благодати Спасителя. Половину из Двенадцати Добродетелей она и в глаза не видела. Зато в храбрости, честности, верности и щедрости дала бы фору любому священнику из его знакомых. Она была презренной. И все же, хоть он и был для нее обузой, она никогда не смотрела на него свысока.

— Думаю, ушли, — пробурчала она. Снаружи воцарилась тишина, и она поднялась. — Надо двигаться…

— Не думаю, что смогу даже встать. — Брат Диас медленно вытянул ноющие ноги. — Здесь безопасно.

— Иш.

— Над головой крыша.

— Иш.

— В темноте мы только лажанемся.

— М-да… — Вигга снова опустилась рядом, и ему показалось, что она села ближе, чем прежде. Он вдруг осознал двусмысленность своих слов. Слышал ее дыхание. Мягкий ритм, каждый выдох заканчивался легким рычанием.

Она была дикаркой, это отрицать бессмысленно. Татуировки-предупреждения для неосторожных. Он понял это еще в первую встречу: голая, в брызгах крови, рыгающая непереваренными кусками людей. Диас не знал, что безопаснее — отодвинуться или замереть. Но в тот момент безопасность не была главным в списке его желаний.

— Монахи… — задумчиво протянула Вигга, — у них же есть правила, да?

— Порой кажется, что только правила у них и есть.

— Насчет трахания женщин, например?

Брат Диас сглотнул. — Есть… определенный обет.

— Хотя, знаешь что? Загляни в бордель в дне пути от любого монастыря и найдешь там монахов больше, чем шлюх.

— Придется… положиться на твой опыт в этом вопросе.

Тишина сгустилась. — И, полагаю… — голос Вигги начался низко, но взлетел к концу фразы, — с траханием животных… та же херня?

Брат Диас с трудом сглотнул. — Это определенно… не приветствуется.

— Хотя опять же…

— Каждый служитель церкви отвечает лишь перед собственной совестью.

— Но… выслушай… — Воздух пропитался ее запахом, густым, почти удушающим в тесноте склада. Раньше он казался отвратительным, теперь — странным образом нет. — Как насчет… трахания того… — Она придвинулась ближе. — Что не женщина и не зверь… — По голосу он понял: она совсем рядом. — А нечто… — Пауза длилась вечность. — Среднее?

Она была чудовищем. Он видел, как она превращалась в нечестивый кошмар, предаваясь кровавой оргии. Проклятое исчадие, которое Церковь преследовала, осудила и заточила ради блага человечества. Но сосредоточиться на этом было невозможно. Невозможно думать ни о чем, кроме узкой полоски теплого, трепетного мрака между ними, наполненного ее жаром и кисло-сладким запахом.

И еще — о крови, что стремительно прилила к члену.

— Я не знаток законов, это да… — пробормотала Вигга, и он услышал скрип. Она поставила ладонь на пол рядом с ним. — Но как думаешь… может, я нашла… — Еще скрип. Вторая ладонь легла с другой стороны. — Лазейку?

Боже, она почти прижалась к нему. — Вигга… прошу, — прошептал он, зажмурившись, хоть толку от этого и не было. — Даже если нет… прямого запрета на… — Он сам не верил, что произносит это. — Связь с оборотнями… это было бы… неправильно. Так неправильно. Невероятно неправильно, во всех смыслах.

— Нет, — прошептал он. Он должен был быть непоколебим, как Святой Евстахий, искушаемый всеми земными соблазнами, но обративший лицо к Господу. — Нет, — повторил он. Она была убийцей, зверем, дикаркой, чудовищем. Он просунул руку в узкое пространство между их ртами, прикоснулся пальцем к ее губам, мягко отстраняя. — Ответ должен быть отрицательным.

Он услышал, как Вигга вздохнула. Почувствовал тепло ее дыхания на кончиках пальцев. — Ладно. — Ее волосы щекотали его шею, когда она откинулась на пятки. — Никто не станет тебя принуждать, брат Диас. Но… если передумаешь… моя лазейка будет ждать в любое…

— Нахуй! — прорычал он, вцепившись ей в затылок и притягивая обратно. В темноте промахнулся, давно не практиковался, сначала поцеловал в нос, но быстро нашел губы.

Он лизнул ее острые зубы, а она ответила поцелуем, рыча и покусывая.

Флакон с кровью Святой Беатрикс ударился ему в грудь, словно умоляя в последний раз. Он яростно швырнул его через плечо.

Это было абсолютно неправильно, глубоко отвратительно, полностью запрещено. Она была чудовищем. И он не мог удержаться.

— Нахуй… — прорычал он, впиваясь пальцами в ее волосы, притягивая ближе. — Все.

Глава 41

Что Нельзя Изменить

Дверь поддалась с одного удара и со скрипом распахнулась на скрипучих петлях.

Санни не смогла сдержать жалобного всхлипа, когда Алекс перекинула ее руку через плечо и приподняла. Они, спотыкаясь, переступили через мокрый порог, словно смертельно раненный четвероногий зверь, мелодраматически заползающий в нору умирать.

— Говорила же, — пробормотала Алекс, оглядываясь, — здесь никого нет.

— Удивительно, — прошипела Санни, — при таком уюте.

Полуразвалившийся сарай. Судя по запаху бойня или конюшни. Давно заброшенные. Задняя стена была каменной, остатки какого-то древнего строения, остальное сколочено из покореженных досок. Клочья древней паутины колыхались на холодном сквозняке. Дождь стучал по крыше, пробиваясь сквозь дыры.

— Я и похуже ночевала, — Алекс потащила Санни в самый сухой угол и начала опускать на грязную солому.

— Осторожно, — процедила Санни сквозь зубы.

— Я осторожна, — прорычала Алекс, дрожа от напряжения.

— Осторожно! — хрипло повторила Санни.

— Я осторожна! — зарычала Алекс, потеряла равновесие, и они рухнули вместе.

Санни лежала на колючей соломе, в душной темноте, стараясь дышать не в полную грудь. Алекс оказалась сверху, упершись руками в пол. От нее пахло потом, страхом и дымом горящего городка, название которого они так и не узнали.

— Надолго оставаться… — прошептала Санни, — не стоит.

— Если только всех не перебили в том городе, — Алекс поднялась на колени.

— Думаешь, нам так везет?

— Судя по прошлому, нет. Как ребра?

— В порядке, — прошептала Санни. — Если не дышать.

— Может, посмотреть?

— А что? У тебя целебные глаза?

Алекс замигала ресницами. — Немножко есть.

Санни медленно приподняла рубашку. Алекс коснулась ребер, очень осторожно, морщась в сочувствии. Прикосновение было легким, щекотливым — Санни вздрогнула. Люди редко касались ее. Точнее, редко нежно.

— Ну и? — буркнула она.

— Ну, я рада, что это не мои ребра. Может… не знаю… перевязать?

— Чем это поможет?

— Не могу же я ничего не делать!

— Ничего делать проще всего. — Санни откинулась на солому, поправила рубашку. — Иди одна. Оставь меня. Со мной все будет в порядке.

Алекс фыркнула. — Пошла нахуй. Еды и воды нет, за нами охотятся, а ты даже не жалуешься. Значит, дела хуже некуда.

— Значит, не будет в порядке. Все равно оставь. Тебе надо в Трою.

— Плевать я хотела на Трою. Даже не бывала там.

— Говорят, там красиво. Тебе стоит пойти.

— Очень смешно. Сколько раз ты меня уже спасала?

— Несколько.

— Много. И ты даже не придаешь этому значения…

— Трагическое достоинство у меня в крови.

— А мне нельзя попробовать? Раз тебе так идет?

— И как ты планируешь вытащить нас отсюда?

Алекс поднялась, потирая челюсть, и ничего не ответила.

Санни почти надеялась, что у Алекса есть план. Но отсутствие оного не удивило. — Так и думала. Тебе стоит идти.

— Там, на ферме… — сказала Алекс. — В конюшне. Может, лошадь была.

— Ты не вернешься. Тебя поймают.

— Ты хотела план? Вот он.

— Хотела не дерьмовый план. Нельзя воровать лошадей.

— Ты худая, но далеко не донесу.

— Нам еще и разъяренного фермера на хвост?

— Поверх двух дюжин наемников и оборотня фермер погоды не сделает.

— Не позволю тебе.

— А как остановишь?

— Придумаю… — Санни оскалилась, пытаясь подняться. — Что-нибудь…

Алекс положила руку ей на плечо. — Не надо. — Не давила, но и не давала встать. — Доверься.

Санни посмотрела на нее. — Доверяю, — сказала.

И Алекс наклонилась, поцеловав ее.

Не агрессивный поцелуй с языком и зубами. Не случайное касание губ. Решительный и терпеливый, не оставляющий сомнений. Она захватила верхнюю губу Санни, слегка прикусив, затем нижнюю, с тихим щелчком, снова верхнюю. Может, кончик языка мелькнул в конце. Санни уже собиралась ответить, но Алекс отстранилась.

Санни смотрела на нее, лицо горит. Алекс открыла глаза, встретив взгляд. Между ними — сантиметры темноты. Тишина, только скрип двери на ветру. Мышцы на шее Алексы дрогнули, когда она сглотнула.

— Ой, — хрипло проговорила Санни.

Алекс дернулась назад, будто это ее поцеловали, переписывая историю в реальном времени. Встала, отряхивая солому с колен, словно это было важнее всего.

— Оставайся здесь, — повернулась к двери. — Я не на долго.

— Не сдвинусь. — Санни подумала, стоит ли пытаться устроиться удобнее, и решила не стоит. Паника бесполезна.

Она действительно доверяла Алексу. Хотя бы в том, что та попытается помочь. Удастся ли ей — другой вопрос.

Санни снилось, как она целует кого-то — приятное покалывание в густых лесных дебрях. Пение, смех, желтый листопад на моховую подстилку, мягкую как пух. Изумрудные лучи сквозь высокие ветви, лесная почва так далеко внизу, будто она — королева подводного царства.

Потом, на грани пробуждения, подумала: лес? Какой позор для эльфа такие клишированные сны. Но тут ворвались стук и скрежет, словно скачущие всадники. Она резко села, ощутила вспышку боли, будто ее снова пнули, и со стоном рухнула назад.

Грязно-серые лучи пробивались сквозь щели, полосатили солому. При дневном свете место выглядело еще отвратительнее.

Утро.

Значит, Алекс сбежала ночью, бросив ее. Санни сама велела, но тайно надеялась, что та передумает. Дура, конечно.

Когда тебе говорят, что человек лгун — верь.

Дверь скрипнула. Санни попыталась задержать дыхание, но боль в боку заставила сжаться, обхватив ребра, будто от этого зависело, не разлетится ли она на куски.

Не в первый раз, увы.

— Заходи, ублюдок. Давай. — Голос Алексы. И Санни увидела лохматую лошадь в черно-белых пятнах, которую Алекс тащила за узду.

Значит, ее не бросили. Облегчение и удивление накатили волной.

— Ты достала лошадь, — сказала она.

Алекс оглянулась, все еще тянув упрямое животное.

— Звучишь удивленно.

— Немного.

— Говорила же, была воровкой.

— Думала, исправилась.

— Исправилась. — Алекс наконец завела лошадь внутрь и гордо посмотрела на нее. — Теперь я конокрадка. — Она похлопала ее по шее, та кивнула, фыркнув. — С нами ему будет лучше.

— Почему? — спросила Санни. — Мы ебаная катастрофа.

— В том-то и дело. Мы нужны ему. У фермера — тащить плуг. С нами — стать героем. — Алекс привязала узду к перекладине и подошла к Санни. — Так я себе это объясняю.

— Слышала и похуже вранье… — пробормотала Санни, но фраза превратилась в хрип, когда она попыталась сесть.

Алекс подхватила ее под руки, почти обняв и приподняла, чтобы та могла опереться на гнилую перегородку. — Стоишь?

— Без проблем. — Санни старалась дышать. Не слишком глубоко. И не слишком слабо. — Если поддержишь.

Алекс посмотрела ей в глаза. Без улыбки. Без хмурости. — Сколько потребуется, — сказала она и начала подводить Санни к лошади.

— Ну разве не мило?

В дверях стояли двое. Один — здоровенный ублюдок, второй — мельче, но все равно вдвое тяжелее Санни, совершенно лысый, даже брови отсутствовали.

— Блядь, — выругалась Алекс.

Санни чувствовала лишь усталость и раздумывала, не лечь ли обратно. Она старалась быть хорошей, но мир все равно норовил надрать ей задницу.

— Это вообще человек? — лысый прищурился на нее.

— Эльф, — буркнул здоровяк.

— Значит, это та самая кузина, — женщина со сломанным носом шагнула в сарай, тыча толстым пальцем в Алекс. — Саббас обрадуется.

Итак, противников трое против двух. По весу примерно пять к одному. По оружию — тридцать к одному, учитывая, что новоприбывшие выглядели готовыми к войне с Бургундией.

Санни отступила, сжимая ребра, а Алекс двинулась назад следом, встав между ней и тремя убийцами, которые медленно надвигались, будто в танце без музыки с плохим концом.

— Ну и где твой волшебный нос, а? — здоровяк усмехнулся. — Не терпится увидеть рожу Датчанина, когда мы скажем, что нашли ее первыми.

— Ты ему и расскажешь, — сказала женщина. — ебаный Датчанин меня бесит.

— Кого ненавидишь больше? — лысый все приближался. — Датчанина, Близнецов или Ловца?

— Могу ненавидеть всех одинаково, — огрызнулась женщина. — Ненависти хватит.

Санни попыталась вдохнуть, но боль едва не вырубила ее. Она выдохнула с хрипом. Годы она мечтала, чтобы ее заметили. Теперь, когда хотела исчезнуть — не получалось.

Алекс правой рукой, спрятанной за спиной, приподняла край грязного красного камзола и вытащила кинжал из-за пояса.

— Осторожно, — предупредила женщина. — У нее клинок.

— И что? — лысый достал свой нож, вдвое длиннее, заточенный до тонкого серпа. — У меня их куча.

— Саббас не захочет ее в клочья, — сказал здоровяк.

— А если чуть-чуть порезать?

— С этим, наверное, смирится.

Санни отступила еще шаг, упершись спиной в стену. Места не осталось. И тут в дверь вошел еще кто-то. Шансы ухудшились… пока луч света не скользнул по новоприбывшему: спутанные черные волосы, бледная щека, татуированные слова. Санни едва сдержала улыбку.

Оборотни — настоящее проклятие. До тех пор, пока они не становятся тем, что тебе нужно.

— Брось нож, ладно? — здоровяк упер руки в бока, не подозревая, что крадется за ним. — Терпение на исходе. Вы здорово нас попилили.

— В том городе был пиздец, — лысый даже не догадывался, насколько хуже станет. — ебаный Датчанин взбесился. Чуть стрелой не шмякнули. Чья это была идея?

Санни указала на Алекс. — Ее. — Главное отвлечь идиотов подольше. Руки Вигги молнией обхватили женщину сзади: одна прижала руки к груди, другая вцепилась в горло. Та открыла рот в беззвучном крике, дергаясь, как оса в меду.

— Но это я отравила ваш суп, — сказала Санни.

— Три дня срал водой! — здоровяк выхватил топорик с шипами. — Может, Саббасу достанетесь кусками.

— Погодите! — Алекс взмахнула ладонью, удерживая их взгляд, пока Вигга сжимала горло, кровь стекая по ее руке. — Можем договориться!

— Чем? — лысый хмыкнул.

— Драгоценности. — Алекс произнесла это слово протяжно, как священник имя святого. — Они зарыты.

На лицах мелькнули жадность и сомнение, пока женщина за спиной закатила глаза, ее пинки превратившись в судороги.

— Не говори им о драгоценностях! — прошипела Санни, зная: запретное манит сильнее.

Похоже, жадность одержала временную победу. Здоровяк облизал губы. — Драгоценности есть?

— Я принцесса, разве нет? — Алекс гордо вскинула подбородок, пока Вигга аккуратно опускала труп женщины на солому, словно укладывая младенца в колыбель. — Их у меня куча.

— Где? — спросил лысый. Вигга вытащила кинжал из пояса мертвой и кралась вперед.

— Близко. — Алекс начала ухмыляться. — Очень близко.

— Где? — здоровяк сверкал жадными глазами.

Алекс наклонилась к нему, будто делилась секретом. — В твоей ебаной жопе.

В этот момент Вигга вогнала кинжал в макушку лысого. Череп хрустнул, глаз выпал, кровь брызнула на щеку здоровяка.

Тот обернулся, пока тело бесформенно оседало у его ног. Вигга смотрела на него, приподняв бровь, будто задавала каверзный вопрос.

С лица здоровяка схлынула кровь. — Еще один датский оборотень…

Вигга оскалила острые зубы. — Я шведка.

Мужчина замахнулся топором. Вигга поймала его запястье, ударила ребром ладони по предплечью — кость сломалась с хрустом, словно обзавелась вторым локтем. Топор выпал, здоровяк заревел от боли, левой рукой выхватывая кривой кинжал.

Вигга схватила и эту руку, сломала еще сильнее. Осколок кости прорвал кожу, брызнув кровью. Мужчина рухнул на колени с воплем, кинжал звякнул рядом с топором.

Вигга наклонилась к нему. — Ну что, пнешь? Давай, сука, попробуй. — Повернулась, крикнула: — Готово!

В дверь ворвался мужчина с суковатой веткой в руке. Санни с трудом узнала брата Диаса без рясы. Худой, небритый, диковатый.

— Ты жив! — Алекс начала улыбаться.

Брат Диас уставился на трупы. — Видно, Всевышний еще не завершил наши миссии.

Иногда распадаешься только после опасности. Санни почувствовала, как дрожат колени, веки слипаются. Через мгновение она уже сидела на полу, а кто-то хлопал ее по щекам: — Ты в порядке? Ты в порядке?

Вигга схватила последнего убийцу за горло и яростно тряхнула. — Ты, блядь, ее ранил? — Тот застонал, сломанные руки беспомощно болтались. — Разорву тебя нахуй от жопы до макушки!

— Лошадь лягнула, — пробормотала Санни. Голова кружилась.

— Лошадь? — Вигга резко повернулась к украденной Алексом кобыле. — Эта тварюка?

— Нет, другая! — поспешила Алекс.

— Пусть молится, чтоб я ее не нашла!

— Успокойся, Вигга! — брат Диас пытался вставить слово. — Успокойся!

— Я полезен! — захрипел здоровяк, усваивающий суровый урок: как бы ты ни зверствовал, найдется тот, кто злее, и чем сильнее выеживаешься, тем быстрее сломают обе руки. — Я расскажу про планы Саббаса!

— Герцог Саббас? — брат Диас нахмурился. — Второй сын императрицы Евдоксии? Он здесь?

— Гнал нас через пол-Балкан, — сквозь зубы процедила Санни, опираясь на локоть.

— Он уже близко! — захныкал мужчина. — С колдунами и Датским Волком! А-а-а!

— Вигга, прошу! — Монах пытался оттащить ее, но лишь болтался на ее руке.

— Я передам послание Саббасу! — взмолился здоровяк.

— Он прав! — брат Диас выдрал Виггину руку из порванного в клочья камзола. — Приказываю отпустить его!

— Прав, — хрипло согласилась Вигга. — Ладно.

Алекс тяжело выдохнула, обхватив колени. Брат Диас отпустил Виггу. Здоровяк попытался ухмыльнуться, что было впечатляюще, учитывая боль.

Тут Вигга вмазала ему так, что кулак вогнал нос в череп. Тело шмякнулось о стену, отскочило, забилось в соломе, харкнуло кровью и затихло.

Вигга шмыгнула. — Вот и послание.

Брат Диас уставился на труп. — Я велел не калечить его!

— Велел отпустить. Я отпустила.

Санни откинулась на солому, закрыв глаза.

Зачем переживать о том, что не изменить?

Глава 42

Великолепное Мероприятие

При иных обстоятельствах Бальтазар наслаждался бы подобной пышностью и церемониалом.

Графиня Йованка восседала в дамском седле, выпрямившись до боли и сверкая драгоценностями, на величественной серой кобыле, чей рост контрастировал с ее миниатюрностью. Процессия двигалась к менгирам с почти оскорбительной неспешностью. Под изумрудным балдахином на позолоченных столбах стоял отполированный стол, будто перенесенный из замкового пиршественного зала. Графиня была алмазным острием клина из солдат, слуг, чиновников и почетных гостей, облаченных в лучшие наряды. Синкелл Игнатий сменил свой высокий головной убор на еще более громоздкий, усыпанный самоцветами. Враги могли принять его за осадную башню.

Делегация противника спускалась по противоположному склону с той же торжественностью, не уступая в роскоши: трепещущие штандарты, бряцающая сбруя, блики на доспехах и золотой вышивке.

Увы, блистательная публика, идеальная для триумфа, — худшее зрелище для позора. Сапоги Бальтазара, выменянные у могильного вора, превратились в хлюпающие лохмотья. Рубаха, стащенная с трупа, заскорузла от грязи, пропиталась беличьим жиром и кишела вшами. Он был голоден, немыт, на грани истощения, больше похожий на подмастерье ассенизатора, чем на мастера тайных наук.

Он брел жалкой тенью за графиней через внешнее кольцо менгиров, выше человеческого роста, затем через внутреннее, вдвое выше, с полевыми цветами в трещинах. Бальтазар ощутил мурашки, покалывание в пальцах, сладостное присутствие магии. Здесь миры соприкасались, магия усиливалась, энергии земли сходились в узле. Когда-то это восхищало бы его. Теперь же он чувствовал лишь гнет папского заклятия, терзающего кишечник.

Граф Радосав дернул поводья, заставив вороного жеребца встать на дыбы. В противовес, графиня Йованка остановила коня с достоинством. Они замерли друг напротив друга у каменного круга на виду армий. Трава колыхалась, балдахин трепетал. Птица, потревоженная в гнезде, чирикнула. Бальтазар подавил отрыжку.

Свиты обменялись смертоносными взглядами. Игнатий скрестил взор со жрицей в столь же роскошных одеждах. Бальтазар, окинув взглядом мрачные лица, дернул Батиста за рукав.

— Угу, — пробормотала та. — Самые живучие ублюдки.

В хвосте свиты Радосава маячили Якоб из Торна, мрачнее прежнего, и барон Рикард, вампир, моложавее, чем при последней встрече. Тот игриво приложил пальцы к виску.

— Приступим, — проскрежетал Радосав, спрыгнув с коня и шагнув к столу.

Графиня щелкнула пальцами. Слуга рухнул на четвереньки, став ступенькой. Другие подхватили ее, словно ангела, спускаемого с небес, пока фрейлины несли шлейф, скользивший по траве.

— Устраивают настоящее шоу, — пробормотал Бальтазар.

— О, это ерунда, — сказала Батист. — Ты бы видел мирные переговоры между королевами-близнецами Франкии и императором Бургундии. Три месяца длились.

— Ты там была?

— Нейтральный наблюдатель от герцогини Аквитании.

Бальтазар кисло помотал головой. — Тебе всегда надо быть на шаг впереди, да?

— Не надо. — Батист скромно обмахивалась шляпой, ветерок трепал ее непокорные кудри. — Просто так выходит.

Граф Радосав с грохотом упер кулаки в перчатках в стол, презрительно скривив губу. Графиня Йованка изучала ногти, вздохнула, затем, гордо вскинув голову, встретила его взгляд леденящей усмешкой.

— Муж, — прошипела она.

— Жена, — прорычал граф.

Бальтазар нахмурился. — Погодите… что?

— Погодите… что? — хрипло отозвался Якоб. Он потерял счет переговорам, на которых присутствовал. Часто разочаровывался, когда драки заканчивались. Порой пытался спровоцировать их снова. Но мирные переговоры между супругами? Впервые.

Барон Рикард поднял бровь. — Я думал, все знали?

— Некоторые из нас не столь чувствительны к романтике, — пробурчал Якоб с горечью. — Отсутствие практики, возможно…

— Я всегда был болезненно чувствителен к романтике, — сказал барон, пока Радосав плюхался в кресло, сверля жену взглядом. — И здесь, чувствую, любовь и ненависть сплетены воедино. — Графиня Йованка уселась напротив, смотря на мужа свысока. — Лукреция и я были такими же. Как кошка с собакой, но с большим домом и кучей разрушений. Столько ссор! Апокалипсические скандалы! Но примирения… — Барон закрыл глаза. — Она была беспринципной, безрассудной, эгоистичной змеей. Боже, как я скучаю.

Синкелл Игнатий с грохотом вывалил на стол кожаные фолианты, а мать Винченца развернула огромную карту.

— Похоже, это надолго, — Якоб скрестил руки, пытаясь размять ноющие бедра.

— Церкви Востока и Запада предпочитают затяжные тяжбы настоящим битвам, — сказал барон Рикард. — Но взгляни на светлую сторону.

— Есть такая?

Вампир приблизился, шепча: — Нам с тобой время не грозит кончиться.

День тянулся. Солнце поднималось. Тень балдахина ползла по траве. Документы покрыли стол, пока священники яростно спорили над каждой деталью. Их словесные дуэли прерывались шипением графини и рыком графа. Обе Церкви восхваляли милосердие Спасителя с кафедр, но за столом не уступали ни пяди.

Граф Радосав потребовал вина, пил, мрачнел, затем велел подать всем. Якоб, верный обету трезвости, отказался. Смотрел, как пьют другие, и горько сожалел о клятвах. Как всегда.

Его настроение не смягчилось, но остальные расслабились. Стража перестала стоять по стойке, облокотилась о камни, затем разлегшись на траве, сняв оружие и шлемы. Старые товарищи с противоположной стороны начали общаться.

— Якоб, старый ублюдок! — Батист подошла, обмахиваясь шляпой. — Не ожидала встретить тебя здесь.

— Батист. — Якоб кивнул насколько позволила одеревеневшая шея. — Рад, что жива.

Они молча наблюдали, как мать Винченца чертит границы на карте, а синкелл Игнатий вскидывает руки в отчаянии.

— Теперь скажи, что рада, что я жив, — произнес Якоб.

Батист пожала плечами. — Ты всегда жив. Как оказался в свите графа?

— Обычно. Очнулся в тележке с трупами, потом вампир уговорил графа. А ты как у графини?

— О, мы старые друзья.

— У тебя всегда много друзей, — Якоб сдержал зависть.

— Повезло встретить здесь кого-то.

— Тебе всегда везет, — снова сдержал зависть.

— То, что ты называешь везением это подготовка, осторожность и никогда не высовываться.

— Мы из Часовни Святой Целесообразности. Мы всегда высовываемся. — Якоб взглянул на Бальтазара, мрачно разглядывающего ожог на запястье. — Вижу, маг жив.

— Он не облегчал задачу. Чуть позже убила бы сама.

— Не винил бы. — Якоб понизил голос. — Если его заклятие действует, принцесса Алексия жива.

— Видимо, — кивнула Батист. — Он думает, что проведет ритуал здесь, у камней.

— Доверяешь ему?

— Выбора нет.

— Как всегда, — Якоб хмыкнул.

— Мы из Часовни Святой Целесообразности, — сказала Батист. — Выбора у нас никогда нет.

— Далее… — Перо матери Винченца скрипело, вычеркивая пункт из списка. — Спорные пастбища между рекой и святилищем Святого Петра Слепого…

Графиня Йованка выпрямилась. — Я хочу пастбище!

— Ваше превосходительство? — Синкелл Игнатий провел чернильным пальцем по списку в книге. — Это пустяк. Всего двенадцать род земли…

— Оно имеет… — Графиня бросила взгляд на мужа. — Сентиментальную ценность.

Граф Радосав поставил кубок. — Мы встретились там. На берегу растут древние ивы. — Его лицо смягчилось. — Очаровательное место.

Графиня сглотнула. — Ты говорил, это любимое место твоей матери.

— Она хотела быть там похоронена, но…

Графиня положила руку на рукав Игнатия. — Я хочу пастбище… — мягко сказала она, глядя на мужа. — Чтобы срубить ивы и сжечь их. — Она оскалилась, выплевывая слова через стол. — Как ты сжег мой город, дерьмо!

— Спаситель помоги нам, — простонала Батист, закрыв лицо руками.

— Чтоб тебя, женщина! — взорвался граф, вскакивая и опрокидывая стул. — Как можно мириться с этой проклятой гарпией!

— Чтоб тебя, мужлан! — взвизгнула графиня, махнув рукой и едва не задев стражника. — Не уступлю и пяди этому мешку желчи! — Она прошла мимо Игнатия, шествуя вдоль стола, пока фрейлины суетились со шлейфом.

— Сохраним спокойствие… — взмолилась мать Винченца, но граф оттолкнул ее, шагая к жене.

— Ой-ой, — пробормотал барон Рикард, приподнявшись на локтях. Он лежал на траве, наблюдая за облаками.

Вокруг менгиров стража, уже забывшая о войне, замерла в напряжении. Руки сжали рукояти мечей, щиты приподнялись, клинки зашевелились в ножнах.

— Ой-ой, — прошептал Якоб. Наступал переломный момент, после которого все катится в пропасть. Он чувствовал приближение насилия, как старый моряк грозу за миг до дождя.

— Только твоя полная капитуляция удовлетворит меня! — ревел граф, обходя стол. За ним офицер поднял руку, готовый сигнализировать атаку.

— Капитуляция? — фыркнула графиня, шагнув навстречу. — Ха! Я раздавлю тебя под каблуком!

Вооруженные свитники сдвинулись вперед. Остальные отступили.

— Ой-ой, — сказала Батист.

— Ты будешь умолять о пощаде! — рычал Радосав.

— Ты взвоешь о прощении! — шипела Йованка.

Зубы стиснуты, молитвы шептались, мышцы напряглись. Граф пылал ноздрями, графиня — гордо вздымала грудь.

Мир застыл в ужасной паузе.

Птица снова чирикнула. Графиня вцепилась мужу в воротник, он — в ее украшенный нагрудник. Они рванули друг друга в объятия и яростно слились в поцелуе, игнорируя священников, свиту и армии.

Якоб поднял бровь. — Неожиданно.

— Не для чувствительных к романтике, — барон лег обратно.

Свиты выдохнули. Воины по обе стороны переглянулись, пожали плечами. Мечи опустились. Резни удалось избежать.

Якоб разжал пальцы на рукояти, пытаясь стряхнуть онемение, и вздохнул. С облегчением? Или разочарованием?

Муж и жена разомкнулись лишь на мгновение, глядя друг другу в глаза.

— Люблю тебя, дурак, — выплюнула графиня.

— Боже, как я люблю тебя, — прохрипел граф.

И снова слились в поцелуе. Синкелл Игнатий перевел взгляд на мать Винченцу. — Может, перенесемся в часовню Святой Глории и утрясем детали?

— Безусловно, — махнула та усталой рукой.

Батист хмуро разглядывала пальцы, затем склон с войсками, беззвучно шевеля губами.

— Что задумала? — спросил Якоб.

— Считаю цену одного солдата: кольчуга, алебарда, меч, кинжал, конь, палатка, провиант на месяцы… — Она сдвинула шляпу. — Интересно, во сколько все это обошлось.

— Моя Лукреция как-то развязала войну, — задумчиво произнес барон Рикард, — против моего совета. Мы выиграли пол-битвы, но это разорило нас. Иногда думаю, какие шторы можно было бы купить на эти деньги… — Он поднял руку, будто касаясь невидимого шелка. — Малиновый дамаск невероятного оттенка… Пришлось отказаться. — И смахнул слезу костяшкой пальца.

Радосав подхватил Йованку, она обвила его бедрами, вцепившись в волосы. Их рты слились в дуэте приглушенных стонов. Он отступил, наткнувшись на стол, опрокинув кубки. Вино растеклось по картам.

— Эти двое начали войну… — Бальтазар скрестил руки, наблюдая за ними. — Сея огонь и смерть в своих же землях, гробя жизни… Из-за любовной ссоры?

Барон Рикард откинул голову, глядя на облака. — А нас называют чудовищами.

Глава 43

Моя жадность — голод

Граф с графиней умчались первыми. Видимо, предаться любовной авантюре, столь же яростной, как и их вражда. Бальтазар не мог сказать, что сильнее: отвращение или зависть. Его собственные похождения стерлись в памяти, да и лучше бы забылись. Слово «авантюра» придавало тому провалу незаслуженный лоск.

Священники разъехались, препираясь о формулировках древнего договора. Вековая вражда Церквей Востока и Запада оказалась слишком колючей для постельного решения. Стража разошлась объявить о перемирии, а лагеря по склонам долины схлопнулись, будто проколотые бурдюки. Солдаты потянулись к унылым будням, не ценя собственной удачи. Слуги унесли стол и балдахин, следуя за хозяевами, так что к закату от переговоров осталась лишь вытоптанная трава да шкурки экзотических фруктов, брошенных графиней. Бальтазар подумывал подобрать их и выскрести зубами, но даже его упавшее до подполья достоинство воспротивилось.

Батист ткнула его носком сапога, как пастушка упрямую козу. — Пора найти нашу заблудшую принцессу. — Она кивнула на Якоба со скрещенными руками и барона Рикарда, чистившего клыки щепкой. — Черная Магия тут никого не смутит.

— Вряд ли. — Бальтазар встал, отряхивая мокрые штаны покойника, и охнул.

Раньше ритуал, даже простой, восхищал его. Какие риски? Как их обойти? Какие слова, символы, жесты избрать? Магия как наука, искусство, зрелище!

Теперь он чувствовал лишь раздражение, отвращение к своему падению и вечный гнет заклятия.

— Нужно острие, — сказал он, и когда Батист с Якобом потянулись к оружию, добавил: — Что плавает в воде. Или молоке. Стрелка компаса.

Барон Рикард поднял щепку. — Подойдет?

— Зубочистка вампира. — Бальтазар взял ее без энтузиазма. — Зловеще символично.

— Дальше? — спросил Якоб.

Бальтазар сел в центр круга.

— Зароем. — Он начал рвать траву, выкапывая ямку.

Могила для надежд и амбиций. Для человека, которым он был. Крошечная, как и его нынешнее величие.

Он поднял руки для жестов, отметив грязь под сломанными ногтями, струпья на пальцах, шрамы от провалившегося в Венеции прижигания заклятия. Когда-то его руки были прекрасны.

— Если найдем Алексию, — пробормотал он, — что тогда?

— Доставить в Трою, — тупо бросил Якоб.

— Преодолевая лишения, сражаясь с кузенами-убийцами, плодами безумных опытов Евдоксии, колдунами и монстрами?

— Скорее всего, — сказал барон.

— Без благодарности, наград или надежды на свободу.

— Меня редко благодарят, — буркнула Батист.

— Нисходящая спираль отвратительных унижений.

— Такова работа, — рыкнул Якоб.

— Даже вне темницы я в кандалах папского заклятия, раб прихотей десятилетки.

— Она повзрослеет, — жизнерадостно заметил барон.

— Рабство у тринадцатилетней ненамного лучше.

— Скорее хуже, — сказала Батист. — Но ты не первый в такой ловушке.

— О, да! — Бальтазар отряхнул грязь с ладоней. — Целый парад колдунов прошел через Часовню Святой Целесообразности к славе и богатству. — Он окинул взглядом спутников. — Ой, простите, все они мертвы.

— Тебя осудил Небесный Хор. Какая альтернатива?

— Батист нетерпеливо почесала затылок.

— Альтернатива? — Бальтазар горько усмехнулся. — Размышляю об этом с тех пор, как провалился в снятии заклятия в Венеции. — Он почувствовал знакомый гнет, тошноту, горечь отчаяния. — Я раб глупцов, пиршество для вшей, посмешище для идиотов. У меня отняли все: книги, достоинство, свободу, будущее.

— Трагично, — Батист изучала ногти.

— К чему вся болтовня? — спросил Якоб.

— Мне нечего терять. — Бальтазар повернулся к каменным воротам, где закатный луч пробивался между менгирами. Здесь, где граница миров тонка. — А значит… мне нечего терять.

Он воздел грязные руки, совершая знак призыва. Театрально? Да. Но кто он, как не маг?

— Погоди… — барон Рикард нахмурился. — Что ты...

Бальтазар произнес Имя.

Демонология — самая опасная из Черных Искусств. Даже величайшие колдуны Карфагена гибли, унося города. Призвать инфернальное существо против его воли — риск.

Но позвать того, кто жаждет явиться?

Достаточно встать в нужном месте… и попросить.

— Нет! — Рикард в ужасе вскричал. Поздно.

Дверь между мирами распахнулась. Солнце погасло. Свет исчез за пределами камней.

Дверь втрое выше человека, и все же ей пришлось согнуться, чтобы войти.

Лишь мельком Бальтазар увидел ее... И тут же опустил глаза, спасаясь от жгучей боли. Отпечатались рога с двадцатью девятью отростками, черные как фосфоресцирующие чернила, как переливчатая нефть, усыпанные кольцами, серьгами, цепями, жемчугом и драгоценностями — дарами, выкупами и жертвами всех культур под ночным небом.

Призвать демона, жаждущего явиться... Стоит лишь попросить.

Но когда он приходит — начинаются проблемы.

Батист сдавленно застонала, рухнув на колени, закрыла лицо руками и сжалась в дрожащий комок.

Якоб застыл, рот открыт, шрамы на побледневших щеках резко выделялись.

Лишь барон Рикард сохранил дар речи. — Остановись, дурак! — взмолился он, прикрывая глаза. — Отправь ее назад! Закрой дверь… — Его голос сорвался в писк, затем смолк. Тишина поглотила все: жужжание пчел, пение птиц, шелест травы.

— Меня… пригласили, — прогремел голос демона, словно отдаленная гроза. — Неужели ты, паразит, личинка, пиявка, осмелишься изгнать меня?

— Нет, — прохрипел барон. — О, нет…

— Я — Шаксеп, герцогиня Преисподней. Моя жадность — голод. Моя зависть — чума. Моя похоть — потоп. Моя ярость — ураган. — Последнее слово ударило, как молния. Демоница распахнула крылья, погрузив камни в кромешную тьму. Ветер, пахнущий медом, рвал лицо Бальтазара, выжимая слезы. Черные перья и золотая пыль кружили у его ног. Сквозь ужас он подумал: А ведь это могла быть моя лучшая идея.

— Я замолчу, — захныкал барон Рикард.

— Мудрый выбор, — проурчала демоница, и ее довольство пугало больше, чем гнев. Бальтазар почувствовал ее взгляд, колени задрожали. — Итак, Бальтазар Шам Ивам Дракси… к делу.

Шаги приближались, мягкие, медленные. Трава хрустела под когтями цвета крови из перерезанного горла, длинными, как кинжалы, с золотым узором.

— Ты осмелился призвать меня, и я снизошла. Знай: ты балансируешь на краю гибели. Торгуешься с бесконечностью. Твое существование висит на волоске. Так… — Она замерла перед ним, сложив крылья с шелестом. — Что тебе нужно?

Бальтазар облизал губы. Он всегда взвешивал слова. — Я прошу вашей…

— Разве мать не учила тебя манерам?

— Я не знал матери, — прошептал он.

— Многое объясняет. Прося милости, взгляни на меня.

— Не смею, — слезы замерзали на щеках. — Дабы ваша неземная красота не свела меня с ума.

— М-м-м… — Перья зашуршали. — Обожаю. Представь, иметь такую восхитительную лесть под рукой.

— Я предложу больше, — он опустился на колени. — Если вы разорвете мои оковы.

Шаксеп цокнула языком — тц-тц-тц, словно забивая гвозди в его череп. — Я предпочитаю создавать рабов, дитя. Освободив от этих оков, я надену тебе новые. Вечный долг передо мной.

— Но эти цепи, — он протянул дрожащую руку с ожогом, — я выберу сам.

— Лишь бы не сказал потом… что не предупреждала. А теперь… — Ее присутствие наклонилось к нему, и он едва сдержал кишечник. — Дай… взглянуть. — Леденящий холод, волоски в носу замерзали. Ужас и восторг от близости силы, перед которой законы мироздания гнутся. Силы, бросающей вызов ангелам…

— Нет. — Раздраженный фырк. — Не могу помочь. Не с этим.

— Постойте… — прошептал Бальтазар. — Что..?

— Могу дать богатство, превратить врагов в соль… что угодно. Но не это.

— Но вы же…

— Герцогиня Преисподней, да. Но есть правила и пределы. — Шаксеп вздохнула, как зимний ветер, крылья взметнули золотую пыль. — Честолюбцы понимают слишком поздно. Власть это клетка, Бальтазар Шам Ивам Дракси.

— Вы не можете? — пробормотал он. — Вы?

— Думаешь, мне приятно? — Громовой голос заставил его сжаться. — Я же произнесла всю речь про «жажду-голод»!

Бальтазар не удержался — взглянул, когда она отвернулась. Спина, переплетенная багровыми мышцами меж крыльев, испещрена золотыми символами, стрелами, спиралями невозможной геометрии. В центре — рана, сочащаяся расплавленным золотом. Она остановилась в дверном проеме, цепи зазвенели. Он отвел взгляд, боясь безумия от ее взора.

— Но твоя душа интересна, — сказала она. — Довольно хороша. Так что зови… если что.

Дверь закрылась. Солнце вспыхнуло, вернув вечерний покой: пчелы, птицы, закат над холмами.

Лишь черные перья и золотая пыль напоминали о демоне.

— Боже… — Батист проползла по траве и вырвала.

— Что ты наделал?! — барон Рикард тряс Бальтазара за плечи.

Тот не слышал. — Она не смогла, — он смотрел на ожог.

— Я видел ее, — Якоб плакал, уставившись в пустую арку.

— Даже Шаксеп… — Бальтазар замигал. — Не смогла. — Он уставился на барона. — Должна быть уловка… Это была не она!

— Не она?! — взвизгнула Батист, указывая на перья, таявшие в черные лужи. — Все в демонических перьях!

— Она договорилась с кардиналом Боком… обмануть меня!

— Кардинал с демоном? — Батист фыркнула. — Потому что ты так важен, безумец!

— Я узнаю правду… — Бальтазар скреб запястье. — Доберусь до сути.

— Умники всегда ищут сложности, — Якоб вытер слезы. — Но тут все просто. Заклятие папы Бенедикты слишком сильно даже для герцогини Преисподней.

— Конечно! — Бальтазар язвил. — Потому что эта девочка — Второе Пришествие Спасительницы, и ее жалкое заклятие это слово самого Бога!

Шутка, конечно. Самая нелепая, какую он мог вообразить. Но никто не смеялся. Батист сверкнула на него глазами, вытирая рот. Якоб мрачно смотрел, уперев руки в бока. Даже вечно усмехающийся барон Рикард не подавал признаков улыбки.

— Постойте… — Бальтазар отступил, волосы на затылке встали дыбом. — Вы же не можете всерьез верить… — Он уставился на барона Рикарда, наименее доверчивого из всех, кого встречал. — Вы… не верите в это?

— Я сомневался, — вампир лизнул острый клык. — До сих пор. Но твои безумные попытки разорвать заклятие доказали обратное. Шаксеп не смогла. — Он беспомощно пожал плечами. — Какая сила выше?

Бальтазар почувствовал головокружение. Он отчаянно хотел отрицать это. Высмеять. Открыл рот, но слова застряли. В итоге Бальтазар выдавил пронзительный смешок, самый неубедительный за день. — Ну, если Спасительница снова среди нас, — не едкая насмешка, а отчаянный визг, — значит, Страшный Суд близок!

Тишина затянулась.

— Наконец-то, — хрипло произнес Якоб из Торна, устало отворачиваясь. — Он понял.

Глава 44

Конец света

Алекс шла, опустив голову. Лучше смотреть под ноги. Там и было ее место. Поднимешь глаза и увидишь, как далек горизонт, как хреново будет идти, и что в конце пути ничего путного не ждет.

Безопасно сказать, настроение у нее было хуже некуда.

— Хочешь прокатиться на лошади? — спросила Санни.

— Я? Нет. Не хочу. Ненавижу лошадей. — Боже, как она хотела прокатиться. Левая нога болела уже несколько дней — один сплошной волдырь. Потом она угодила в кроличью нору и покалечила правую. Теперь не знала, на какую ногу хромать.

Санни смотрела с сомнением и болью, кутаясь в плащ, обхватив ребра.

— Я в порядке, — ответила Алекс тоном, каким говорят «я умираю». Но Санни, видящая мышь за полмили, будто не замечала подтекста, даже когда она хромала рядом с лицом, как отшлепанная задница. Или замечала, но не хотела лезть в душу Алекс, что неудивительно — та испортила их дружбу, если она вообще была. Кто захочет целовать такую жадную мразь? Стоило ей схватить что-то хорошее — она тут же рвалась за большим.

Санни хмуро уставилась на ряд кривых столбов вдоль тропы, будто их ставил пьяный. На одном старый овечий череп с гнилой шерстью, на другом железное кольцо или медное колесо, бренчащее на ветру. — Что это за хрень?

— Пахнет язычеством, — сказала Вигга, шагая босиком без проблем. — Напоминает дом… но не в хорошем смысле… хотя что хорошего в воспоминаниях… — Она замолчала, смущенно морщась. — О чем речь?

— О столбах, — напомнила Санни.

— Это знак Папского и Патриаршего Интердикта, — пояснил брат Диас, почесывая редкую бороду.

— Папского чего? — хмыкнула Вигга.

— Интердикта, — огрызнулся он, указывая на столб. Монах и оборотень не лучшая компания, но они доводили друг друга все сильнее. — Должно быть, граница Баронии Калиатта. Тридцать лет назад ее опустошила Долгая Оспа. Выкосила четверть населения.

— Звучит жутко, — пробормотала Алекс. Она помнила Долгую Оспу в Святом Городе. Больных сгоняли в чумные бараки. Вонь горящих тел. Молитвы святых от миазмов. Хоры, вывшие днем и ночью о милости Всевышнего.

— Четвертая чума за десятилетие, — продолжал брат Диас. — Стонущая Болезнь была хуже. В монастырской хронике писали: мертвых хоронили ямами по сотне. Закапывали в каждой освященной пяди. Под часовнями, церквями…

Пейзаж за забором не отличался, но знание истории делало его зловещим. Целая провинция стерта с карты. Алекс содрогнулась, кутаясь в украденный плащ. — Звучит ужасно.

— Настолько, что Церкви Востока и Запада впервые объединились. Объявили баронию проклятой, эвакуировали и закрыли до божественного вмешательства.

— Похоже, Бог не явился… — прошептала Санни.

— У него такая привычка, — сказала Алекс.

— Чума с одной стороны, — брат Диас мрачно глядел за столбы в пустошь. — Война с другой. — Он обернулся к сгоревшей деревне позади. — Можно подумать, настал Конец Света.

Вигга фыркнула. — Вы, священники, вечно пророчите Конец Света. Как годи в моей деревне. «О, знамения! Вороны летят на запад! Рагнарек близко!» Мясники торгуют мясом, бондари — бочками, а вы — Концом Света. Так вы заполняете церкви.

— У язычников есть церкви? — спросила Алекс.

— Ну, скамьи, наверное? Для богатых — с овечьими шкурами.

— В твоих историях все с овечьими шкурами, — сказала Санни. — Судя по рассказам, Скандинавия это кровь, лодки и овчины.

Вигга отмахнулась. — Это просто… — Она почесала затылок. — …неплохое резюме, но суть… — Она уставилась на горизонт. — В чем суть?

Брат Диас закатил глаза. — Ты каждую беседу ведешь так! Хватаешь поводья, срываешься в болото, а потом спрашиваешь: «Как это вышло?»

— Зато не скучно! — Вигга расхохоталась. — Клянусь дерьмом Фрейи, посмотрите на ваши кислые рожи. — Она обняла Алекс, заставив ту застонать. — Я же прикончила тех ублюдков в сарае. Больше не побеспокоят.

— Меня волнуют не мертвые ублюдки, — хрипела Алекс, вырываясь из захвата, — а живые.

— Не оглядывайся назад, вот мой совет. — Вигга отпустила плечи Алекс, та вздохнула с облегчением, но тут же схватила ее голову, болезненно развернув вперед. — Смотри вперед. Сбрось грязь обид и сожалений. Что дает тревога? — Она взъерошила Алекс волосы.

— Я всегда тревожился, — сказал брат Диас, — и, представь, избежал множество резни.

— Но в паре участвовал, — усмехнулась Вигга.

— Скорее как свидетель…

— Суть в том, что надо сбросить прошлое. Как скорлупу. — Вигга тряхнулась так, что руки затрепыхались, а волосы упали на лицо. Она дунула, пытаясь их сдуть, но они прилипли ко рту. — Суть… — Она взобралась на холм и замерла, уперев руки в бока. — В чем суть?

— Повозка в болоте, — пробурчал брат Диас, останавливаясь рядом. — По оси. — Алекс подошла и взглянула в долину.

Внизу виднелась деревня. Небогатая, но огни мерцали в сумерках, и в воздухе витали нотки музыки. От запаха еды у Алекс засвербело в животе.

— Глянь-ка! — Вигга хлопнула брата Диаса по плечу, едва не сбив его через забор в запретную Баронию Калиатта. — Цивилизация! У нас же есть деньги?

— Есть, — сказала Алекс. Убитые Виггой ублюдки явно хорошо зарабатывали. Серебро болталось у нее в трех кошельках, носках и тряпках под рубахой. Золотые монеты она спрятала в рукав. В юности Галь Златница обыскивала детей после краж, но смазывать задницу оливковым маслом ей не хотелось.

— Может, найдем сеновал, — Санни широко распахнула глаза. — Переночуем под крышей.

— Жрать захотелось! — Вигга запрыгала на цыпочках. — Брат, ты бы сожрал отбивную? В соусе! — Она высунула язык, облизывая острые зубы. — Клянусь жопой Бальдра, я б десяток умяла! — И побежала вниз.

Алекс тревожно посмотрела на брата Диаса. — Идти туда не лучшая идея.

— Возможно, — он почесал жидкую бороду.

— Вести туда Виггу — совсем плохая идея.

— Совсем, — он вздохнул. — Но, Святая Беатрикс, я бы сжег за отбивную.

Глава 45

Щедрые дарители

— Неужто не соблазнишься? — ухмыльнулась Папа, подбирая края риз. Накрашенные губы блестели в свете факелов.

Патриарх Трои сжал золотое колесо на груди и возвел взор к небесам.

— Моя добродетель не продается ни за какую цену, дьявол!

Толпа, если можно так назвать два десятка крестьян, пару купцов, монаха, принцессу, оборотня, неловко жмущегося в тени эльфа и ошарашенного пса — зааплодировала. Ну, пес не аплодировал, ибо лапы не для этого созданы, зато Алекс хлопала так громко, будто за двоих.

— Всегда обожала лицедеев, — бросила она через плечо.

— М-да, — процедила Санни. Ей представление нравилось меньше. Спектакль начался с того, что Джон Антиохийский лупил залатанные манекены с острыми ушами. Верный способ вырвать одобрение даже у самой угрюмой публики, как мог бы подтвердить ее старый антрепренер, но далекий от ее собственных вкусов.

— Все эти дурацкие истории, — продолжала Алекс, — ловкие словечки, костюмы, клоунада… Позволяют забыться. Уйти от голода, долгов, дерьма, что люди тебе делали, и дерьма, что ты сам делал… Ну, или монет в заднице.

— Монет в чем?! — переспросила Санни, но Алекс уже несла дальше.

— А лучшие труппы собирают толпы, все смотрят на сцену — идеальный момент для кошельков!

— М-да, — повторила Санни, отчаянно пытаясь найти остроумный ответ, но мыслей — ноль.

— В детстве мечтала к ним прибиться, — бормотала Алекс, уставившись на подмостки. — Казалось, это рай. Своя семья. Вечно в пути, оставляя прошлое за спиной. Нигде не задерживаешься. Не успевают возненавидеть. Получаешь деньги за то, что притворяешься другими… Вот чего я хотела. Стать кем-то другим… — Голос ее поник, а взгляд застыл на сцене, будто ловя ускользающую тень мечты.

Санни хотела сказать, что Алекс нравится ей именно такой. Больше, чем кто-либо. Хотела с того самого поцелуя. Но присутствие посторонних: осуждающего брата Диаса и язвительной Вигги... Сковывало. Теперь между ними словно выросла стена, а раствор давно затвердел.

Иногда Алекс бросала на нее взгляд, пытаясь улыбнуться, а Санни в ответ корчила дурацкую гримасу. Чертово лицо! Алекс отводила глаза, и это ранило. Хотя, возможно, виной были сломанные ребра, все еще нывшие при вдохе.

Если инициатива и исходила от Санни раньше, то теперь шаг предстояло сделать ей. Но стены, которые она годами возводила, не рушатся по щелчку. Каждый день она набиралась смелости, но затем сомнения накрывали: а вдруг Алекс просто ветрена? Целоваться для нее — пустяк? Может, она со всеми так, уже забыв тот поцелуй? От этой мысли Санни становилось тошно.

Эльфов, блять, все ненавидят, как мог бы подтвердить Джон Антиохийский. Но по ее опыту, их же все жаждут. Целовалась она не впервые, но впервые за долгое время ей захотелось повторить.

Папа вновь подняла рясу, продемонстрировав накладную «мохнатку», и зал взорвался смехом. Санни наклонилась вперед, дрожащий палец протянув к плечу Алекса...

— На! — Волчица Вигга протиснулась мимо, сунув Алексу очередной шашлык. Мясо, обугленное и залитое маслянистым соусом, жарила здоровая баба на искрящемся костре. Санни от одного вида скривилась.

— Выглядит как ад, — закрыла глаза Алекс, нюхая кусок. — А на вкус, как рай. — И откусила.

— Сомневаюсь, что это баранина, — брат Диас осторожно ковырял шампуром передними зубами.

— Даже если бы это была человечина, все равно бы ела, — буркнула Алекс с полным ртом.

— Санни? — Вигга потрясла шашлыком перед ее лицом.

Та натянула капюшон ниже и отодвинулась в тень у стены.

— Сыта.

— Да ты ж тощая, как щепка! — Вигга открыла рот, заглотив весь шашлык разом. Брат Диас молча наблюдал, как ее татуированные щеки вздулись, как она вытащила застрявший волос и, счастливо недоумевая, уставилась на сцену: — Что, черт возьми, эти ублюдки сейчас вытворяют?

— Ебаться — грешно, вот и вся суть, — пояснила Алекс.

Вигга наклонилась, выплюнув хрящ.

— А верх — низ, день — ночь. Будто счастье для них это всех в дерьмо окунуть. Солнце бы потушили, кабы могли! Давай монету, Алекс.

Та шлепнула серебрянку в ладонь Вигги, и та двинула за добавкой. Санни наклонилась к Алексе:

— Скажи, что эту не из жопы достала.

— Нынче только золото туда кладу, — гордо вскинула подбородок Алекс, поворачиваясь к сцене. — Я ведь принцесса, между прочим.

Все закончилось, конечно, грешной Папой, влекомой в ад. Вернее, за намалеванные картонные языки пламени у кулис, где мелькали руки кукловодов. Патриарх Трои громогласно вещал о Двенадцати Добродетелях, особенно о Милосердии и Щедрости. Затем, внезапно спрыгнув с подмостков с чашей для подаяний, он обратил публику в бегство быстрее, чем если б Санни скинула капюшон, явив уши.

Однако Алекс щедро отблагодарила лицедеев. Для выросшей в поисках новых тайников, она оказалась неожиданно щедра, когда хотела. Патриарх Трои, чья накладная бровь едва держалась, удивленно поднял лохматые дуги при виде звякнувшего в чаше серебра:

— Благословенна твоя щедрость, чадо, — он начертил колесо на рясе, усыпанной перхотью.

— Ваша грешная Папа весьма потешна, — сказала Алекс. — Вряд ли это оценят на западе.

Патриарх Трои наклонился, шепча:

— На востоке грешна Папа, а праведен Патриарх. А на западе наоборот.

— А в центре? — спросил брат Диас.

— Если не уверены во мнении публики, оставайтесь туманны.

Освободившаяся от вечных мук Папа подошла, размахивая ризами для проветривания:

— Меня уже не раз гнали из деревень с факелами, стоило не угодить нравам.

Волчица Вигга задумчиво кивнула:

— Кого только не гоняли?

Лицедеев, кажется, ее присутствие не смущало. Трудно колесить с труппой, не свыкнувшись со странностями, но всему есть предел, потому Санни натянула капюшон ниже.

Брат Диас все еще хмурился:

— Разве хорошая пьеса не должна вести зрителя к истине Спасителя, а не потакать предрассудкам?

— Звучит благородно, — Патриарх снял тиару, почесав лысеющий, покрытый струпьями лоб. — Но поверьте, чаевых это не прибавляет.

— Блуд… — брат Диас прокашлялся, — конечно, грех… — Он снова прочистил горло. — Но в истории хватает примеров, как грешники раскаивались и возвращались в лоно Спасителя…

— Умоляю, оставьте лоно Спасителя в покое! — воззвала Папа, благочестиво возведя очи горе.

— К милости Всемогущего! Просто тащить в ад… — брат Диас вновь закашлялся. — Я предпочитаю верить в милосердного Бога, а не мстительного.

— Разве не все такие? — пробормотала Санни себе под нос, хоть и не была уверена в его правоте.

— Я не священник, друг, — сказал Патриарх, — несмотря на рясу. Но мне кажется, ее наказали не за блуд, а за лицемерие.

— Именно! — подхватила Папа, демонстрируя единство Церквей Востока и Запада, увы, лишь на сцене. — Звери на поле тоже совокупляются, в конце концов.

— Когда везет, — добавила Вигга, вытирая жир с подбородка.

— Но они не лгут, — продолжил Патриарх. — Не проповедуют одно, а творят другое. Не судят других, сами погрязнув в грехе.

— Верно, — хмуро пробурчал брат Диас, будто ответ его не удовлетворил. — М-да…

— Но благодарю за щедрость, — Патриарх низко поклонился. — Нынче редки щедрые дарители.

— Знак времен, — Алекс бросила взгляд на Санни, едва улыбаясь. Та попыталась скопировать выражение лица, как вдруг Папа снова заговорила:

— А кто тот тип, что на днях был? — Она кивнула на восточную дорогу, куда они собирались наутро. — В золотом плаще. — Санни почувствовала мурашки на шее. — Глупейший плащ, но дал щедро.

— Как его звали? — спросила Алекс, стараясь звучать небрежно, но Санни уловила напряжение.

— Саб… Саббас? — прищурилась актриса. — Да! Саббас. — Новость не стала неожиданностью для Санни — скорее утомительным подтверждением предчувствий. — Сказал, ищет девушку.

— Неужто? — Алекс едва не застонала.

— Я предложила за дополнительную плату сыграть кого угодно, но он искал конкретную. — Женщина наклонилась ближе. — Ее Высочество Алексию Пиродженнетос! Пропавшую наследницу Троянского Трона!

Патриарх Трои задумчиво окинул взглядом свою «сцену»: плоскую повозку с ярко раскрашенными досками.

— Признаю, тогда подумал: из этого выйдет отличная пьеса.

— Немного неправдоподобно, — прозвучал напряженный голос брата Диаса.

— За сорок лет на подмостках я усвоил: люди проглотят любую хрень, если подать ее с блеском. — Патриарх прищурился. — Не встречали принцессу в своих странствиях?

— Да мы с королевскими особами каждый день чаевничаем! — Алекс выдавила смешок.

— Жаль. — Папа вздохнула, стаскивая с головы чулок. Рыжие волосы каскадом рассыпались по плечам. — Этот Саббас сулил награду, от которой сам станешь щедрым дарителем.

— Если б был склонен к щедрости, — добавил Патриарх, криво водружая тиару. Он взмахнул рукой в пышном благословении, слегка подпорченном видом его слабого подбородка (накладная борода теперь лежала в сундуке). — Да пребудут с вами удача и милость, чада!

Алекс на миг встретилась взглядом с Санни, затем отвернулась.

— И это будет в первый ебанный раз, — пробормотала она.

Глава 46

Повозка в трясине

— Черт возьми, я так и знал… — пробормотал брат Диас, —...когда увидел этот проклятый чумной забор… что скоро окажусь по эту сторону. — Он неспешно переступал через лужи, раздражающе осторожничая: половина дороги смыта ливнями, остальное превратилось в хлябь. — С моей-то удачей пережив оборотней, краболюдей и колдунов, поскользнусь и сверну шею.

— Только на это и надеюсь, — проворчала Вигга. Поначалу он ей даже нравился. Особенно когда она его трахала, но с появлением Алекса и Санни он снова стал вонючим нытиком, да еще с душком упрямства. Или упрямым уебком? И тем, и другим. Будто не понял, что ебся с оборотнем, пока другие не увидели.

Ее терпение и раньше было тоньше парусной нити, а с тех пор как свернули с дороги в запретную Баронию-Как-там-ее, оно рвалось с каждым шагом. Ночью луна будет почти полной, и Вигга чувствовала ее за тучами, за горизонтом. Жар, холод, мурашки — все разом. Воротник не давил, но казалось, душит. Хотелось рвануть швы, содрать одежду и выебать все на пути: мчаться по чащобе с оскалом с мокрой шерстью блестя под луной и с ноздрями полными запаха добычи — сладкого, жирного, сочного.

Но она обещала держать волка на цепи. Стиснув зубы, Вигга потерла грудину, выдохнув облачко пара. Чиста, чиста, блять, ничего страшного.

— Меня точно наказывают, — брат Диас тряс головой, глядя в хлещущий дождь, потом искоса на Виггу — будто она часть кары.

— Кто назначил тебя героем истории? — Алекс тыкнула носком в рваный сапог, из дыры торчали обломанные ногти. — Может, меня наказывают.

— Или меня, — Вигга бросила на Диаса волчий взгляд. — Я же вонючая язычница, убийца-дикарь да невъебенная блядь!

Повисло молчание.

— Ну, трахаться с кающимся грешником — не лучшая затея, — фыркнула Алекс. — Испортишь весь кайф!

Никто не засмеялся.

— Может, это благословение? — Санни выглянула из-под мокрого капюшона. — Дождь скрывает нас. Забивает запах.

— Думаешь, они все еще следят? — спросила Алекс.

— Если у них есть оборотень… — Вигга обернулась, вглядываясь в чащу. — Пары капель мало, чтобы сбросить их…

Она чуяла его где-то там. Почти слышала сопение. Сидит в кустах, пялится в ее следы, нюхает запах ее пизды. Охотится, волосатый ублюдок?

— Надо перевернуть игру, — ее голос зарычал. — Охотиться на них.

— Вчетвером? — фыркнул брат Диас. — Нам бы сухое место найти. Я не стратег, но…

— В монастыре не учили? — Вигга оскалилась, слюна капнула на подбородок.

Диас шагнул к ней, впервые не отводя взгляд. В его глазах было презрение.

— Но Ее Святейшество поставила меня главным. Даже я знаю: если враг сильнее — убегай...

— Но не тогда, когда шансы хуевые, а помощи ждать неоткуда! — Вигга шагнула к нему, оскалив клыки. — Тогда бьешь первым, когда враг не ждет, на своей территории, в свой час! Режешь сильнейшего, ломаешь дух остальных...

— Это звучит… — Веки Диаса дернулись, будто он уловил ее запах. Он стиснул челюсти и выкрикнул ей в лицо: — Бред! Мы не можем рисковать жизнью принцессы Алексии!

— Тогда веди ее, а я вернусь...

— Нет! Я уже потерял половину людей, но доберусь до Трои с оставшимися! Никаких драк!

Вигга фыркнула:

— Победишь — слава! Проиграешь — славно умрешь, и… — Она вспомнила речи годи: тараторила о славе, но смысл ускользнул. — Валькирии в Вальхалле тебе место под жопу подложат… или типа того.

Брат Диас запрокинул голову, пытаясь смотреть свысока (хотя Вигга была выше):

— Я не верю в валькирий.

— А я в монахов не верю, — ее ноздри дрогнули. — Но вот же ты.

Они замерли под струями дождя, мокрые, дышащие часто. Поцеловать его было бы проще простого. Сдержаться — вот что требовало усилий. Ярость, зуд под кожей, луна... Все смешалось. Втянуть его язык, кинуть в грязь… Вигга издала протяжное рычание...

— Хватит! — резко ткнула Алекс брата Диаса в грудь, едва не свалив его в грязь. — Ты — перестань доебываться до оборотня!

— Ха! — фыркнула Вигга. — Вот так ему… Ай! — Алекс ткнула и ее.

— А ты — мы идем в Трою, а не в Вальхаллу! Нас меньше, Санни еще ранена, а ты единственный боец!

— Ты мне сучка, сиську ткнула, — проворчала Вигга, потирая грудь.

— Будешь выебываться ткну и во вторую! — Алекс метнула взгляд на Диаса. — Что, черт возьми, между вами произошло?

Повисло неловкое молчание.

Вигга облизнула губы: — Ну…

Брат Диас сглотнул: — Э-э…

— Что это? — прервала их Санни, указывая вперед.

— Похоже на колокольню, — прищурился брат Диас, вглядываясь в дождь.

Вигга откинула мокрые волосы, отчего по спине пробежал холодный ручеек, и направилась к руинам.

— Может, крыша еще цела.

Глава 47

Обеты

— Ничего себе вид, — сказала Алекс, щурясь на разрушенный фасад. Создавалось впечатление, что лишь засохший плющ не дает ему рухнуть.

— Аббатство Святого Димитрия, — прошептал брат Диас. Статуя покровителя целителей стояла в нише над воротами, рука, некогда поднятая в благословении, теперь обломана по запястье.

— Он один из моих любимых святых! — сказала Санни.

— Неужели?

Она и ее промокшая лошадь уставились на него. — Для эльфа они все на одно лицо.

Брат Диас вздохнул. — Монахи самоотверженно лечили больных, пока не получили приказ покинуть это место. Говорят, некоторые остались, чтобы совершить последние обряды над умирающими.

Вигга нахмурилась, глядя на заросшее кладбище, подступавшее к стенам монастыря. Земля просела за последние десятилетия, крапива оплела надгробия, склонившиеся вокруг грязной лужи. — Совершишь надо мной обряд, — спросила она, — если тут заведутся призраки?

— Думала, ты в Вальхаллу собралась? — спросила Санни.

— Первый выбор, но подстраховаться не помешает.

— Рай для кающихся грешников, — буркнул брат Диас, подходя к двери аббатства, давно слетевшей с петель и прогнившей в проеме. В нее была вмурована деревянная табличка со стершейся надписью, но оттиски круга и пятиспицевого колеса сохранились. — Печати Папы и Патриарха. Вход запрещен под страхом отлучения.

Санни пожала плечами. — Меня еще не отлучали.

— А я на короткой ноге с Папой и парой кардиналов, — Алекс обошла брата Диаса, переступив через гнилую дверь. — Думаю, смогу выбить нам разрешение.

В заросшем дворе вода капала из разбитых желобов. Один угол превратился в лужу, а крытая галерея с обрушившейся кровлей тянулась вдоль стены. Это напомнило брату Диасу его монастырь — шествие по галерее к утренней молитве, дыхание, дымящееся на зимнем холоде.

Он вошел в зал со сквозняками и паутиной меж стропил. Крыша, кроме одной протечки, цела. Пол сухой. Пыльные столы и стулья стояли рядами, нетронутые десятилетиями, точно как в трапезной его монастыря. Безвкусная еда, удушающая тишина, рутина — каждый день как предыдущий...

Он вздрогнул от грохота. Вигга швырнула мокрый плащ на стол и отряхивалась, разбрызгивая воду. Она сдула капли и наклонилась, выжимая волосы. Мокрая рубашка прилипла к спине, обрисовывая татуировки, а штаны — к ягодицам, очертания которых он и так знал слишком хорошо...

— Святая Беатрикс, — пробормотал он, отворачиваясь и поправляя штаны, которые стали тесны в паху, а другой рукой хватая за флакон со святой водой.

Санни ввела лошадь, пытаясь расстегнуть подпругу и придерживать ребра. Диас подошел, желая отвлечься:

— Давай я, — он стянул мокрое седло и швырнул на пол.

Санни сняла капюшон, начала гладить лошадь, бормоча. Ее бледные волосы слиплись, одно ухо торчало наружу. У эльфов острые уши, но кончик ее уха был неровно обрублен.

Он заметил ее взгляд. В полумраке ее глаза казались огромными.

— Обрезали ножницами для овец, — сказала она.

Брат Диас сглотнул. — Кто?

— Назвали врагом Бога. Видимо... друзья Бога? — Она продолжила гладить лошадь. — Крови было больше, чем они ожидали, потому второе ухо оставили. — Она повернула голову, демонстрируя острый кончик, и щелкнула по нему пальцем.

Брат Диас сглотнул. — Это… — Он не знал, что сказать. С точки зрения доктрины, она и правда была врагом Бога, но без нее их миссия потонула бы в Адриатике. Он встречал людей, которые, казалось, и вовсе были лишены души. С чувством вины он отвернулся, ища спасения в делах.

Алекс разглядывала мертвый камин, потирая руки. — Разожжем огонь?

— Попробуем. — Вигга схватила стул, взметнула его над головой и со свистом опустила на другой, разнеся оба в щепки. Ее безумная ухмылка обнажила клыки, пока она топтала обломки босой пятой.

Легкая сила. Радостная дикость. Полное презрение к условностям. Брат Диас отвел взгляд, в очередной раз поправляя штаны. — Святая Беатрикс…

Чистые мысли — скучные мысли! Это же монастырь, ради Спасительницы... тут должно хватать и чистоты, и скуки. Он положил руку на пыльный пюпитр, где чтец бубнил Писание во время трапез, пресекая праздные разговоры и греховные мысли.

Скрипнувшая дверь привела его в часовню. Птичьи гнезда под сводами, пол в помете. В его монастыре было полдюжины святынь; здесь же — витраж с изображением Спасительницы на колесе, окрашенный закатом в кровавые тона. Благочестиво и совсем не возбуждающе.

Он опустился на колени, сложил руки. — О свет мира, — прошептал, глядя в лицо дочери Бога, — что мне делать? — Молчание. — Я знаю правила: не ложись с оборотнем. Или… хотя бы не повторяй. — Его смешок сорвался в полуслове. Вряд ли всеведущую дочь Бога тронет такая жалкая пародия на юмор.

— Почему я так искушаем? — Молчание. — Ну, я понимаю… чтобы укрепить веру. Но я проваливаюсь. Позорно. — Он понимал, что молитва превратилась в нытье, но остановиться не мог. Грань между ними всегда была зыбкой.

— Дело не в плоти… — Молчание. Он сморщился. — Ну, не только в плоти… — О Боже, само слово вызвало образы: татуированная кожа, упругие мышцы, пот… — Хотя она… — Он искал слово. — Плотская? — Ужасный выбор. — Я хочу быть другим! Не лучше... тем, кем был раньше... Тем, чьи грехи загнали его в монастырь.

— Мне нужен… совет. — Нытье перешло в вопль. — Моя вера… поколебалась… — Она оказалась слабее ягодиц оборотня. А эти ягодицы… под ладонями, словно вырезанные из дерева… — Нет! — прошипел он. Молиться с эрекцией в монастыре не приветствовалось. Он отвернулся от безмолвного укора Спасительницы и замер.

Вигга стояла в дверях, мокрое одеяло в руке. Они смотрели друг на друга под стук дождя за стенами.

— Молишься? — спросила она.

Брат Диас сглотнул. — Ну, я монах.

— Ах да. Порой забываю.

— Честно говоря, я тоже. — По крайней мере, в лучшие моменты.

— Помогло?

— Быть монахом? Не особо, если честно.

— Я про молитвы.

— Тоже нет. — Он почесал щетину, от которой зудело все лицо. — Если честно.

Вигга опустилась на пол, прислонившись к стене. — Санни разожгла огонь в зале. — Она развернула одеяло на коленях. — Луна почти полная… так что… меня попрет. Лучше останусь тут, чтобы не бесить…

— Ты ничего плохого не сделала, — сказал брат Диас.

Она сузила глаза. — Я вонючая язычница, брат, да кровожадная дикарка, да непокаявшаяся блядь, не говоря уж об оборотне, осужденном Небесным Судом.

— Уверен, у тебя много сожалений, но… — Он понизил голос, кивнув на дверь. — Вина вся моя. Ты верна себе. Не нарушила обетов. — Он уставился в пол. — Бог свидетель, ты относилась ко мне лучше, чем я заслуживаю. Если ты чудовище… — Он поднял взгляд. — То хоть честное.

— Хм. — Она наклонилась ближе. — Думал, ты брезгуешь мной.

— Хуже. — Его дыхание участилось. — Обратное.

Они замерли в руинах часовни, тишину нарушал лишь стук капель. — Если хочешь остаться… — Она приподняла край одеяла. — Могу пообещать ночь, которую ты не забудешь.

— В это… охотно верю. — Брат Диас не отрывал взгляда от плит у ее ног. Глубоко вдохнул, закрыл глаза. — Я ценю предложение. Но… этого не должно повториться. — Он посмотрел на витраж, на лик Спасительницы. — Этого… больше… не повторится.

— Брат Диас?..

Он застонал, слепящий рассвет бил в глаза, заставляя прикрыть их дрожащей ладонью. В разноцветных бликах света маячила темная фигура. Явление ангела? Сон? Смерть? Мысль о встрече у врат рая пугала — ему там явно не обрадовались бы.

— Брат Диас?

Осознав, что это не ангел, а принцесса Алексия, он сначала обрадовался (небесный суд откладывался), затем ужаснулся (впереди опасности), потом смутился: принцесса смотрела на него в шоке, а сам он лежал на чем-то теплом. На чем-то, что ритмично дышало. На чем-то, что издавало легкое рычание.

— А-а-а! — Он вырвался из-под одеяла, вскочил и понял, что на нем лишь флакон Святой Беатрикс — абсурдное украшение в данной ситуации. Пытаясь прикрыться, он схватил одеяло, но понял, что оголит Виггу, и замер, прикрывая причинное место руками.

— Я могу объяснить!

Алекс посмотрела на Виггу, ерзавшую под одеялом, затем на его руки. Ее лицо исказилось от сомнения, граничащего с жалостью:

— Правда?

Он стоял с открытым ртом, надеясь на божественное озарение. Но милость Господа явно миновала его. Плечи обвисли:

— Совсем нет.

— Ну… я просто хотела сказать, что рассвело… — Алекс попятилась. — Нам пора… — Она рванула к двери, ударилась плечом о косяк и выбежала с подавленным визгом.

— Черт! — брат Диас схватил штаны, брошенные в птичьем помете.

— Теперь она знает, — Вигга сдула прядь с лица и потянулась, обнажая татуированные руки.

— Да! — он натянул влажную рубашку. — Это очевидно!

— Тогда оставайся, — она оскалилась, демонстрируя зубы, которые раньше вызывали у него отвращение, а теперь… Боже, помоги. — Под одеялом кое-что есть. — По движению ткани было ясно: она раздвинула ноги.

— О Господи… — он глотнул, глядя на витраж.

Вигга фыркнула, теряя терпение:

— Это моя пизда.

— Да, я уже догадался, — он втиснул член в штанину и рванул к двери. — Принцесса Алексия! Алекс! Подожди! — В голосе звучало покаяние, знакомое ему за десять лет монашества. — Я пал… ужасно низко...

— Еще как! — Алекс швыряла вещи в рюкзак. — Ты же монах!

— Ну, да… — Хотя с каждым днем он чувствовал себя им все меньше. — Но я никогда не хотел им быть...

— Спроси, хотела ли я быть принцессой! Давай, спроси!

— Не думаю, что это...

— Не хотела! — перебила Алекс. — А у тебя есть обеты!

— Ну, да… — Он натянул дырявый ботинок, ставший пародией на обувь, как он на монаха. — Но Вигга нашла лазейку… — Алекс смотрела скептически. — Которая сейчас кажется… не очень убедительной...

— Думаешь? В часовне-то?

— Когда речь о… этом… — он бессильно махнул вторым ботинком. — Место не важно.

— О чем речь? — спросила Санни, прислонившись к стене с опущенным капюшоном. Ее едва можно было разглядеть даже на виду.

— Он… — Алекс ткнула пальцем в брата Диаса, затем в дверь. — И Вигга…

Санни сморщила нос, равнодушно: — Ну очевидно же.

— Серьезно? — Алекс всплеснула руками.

— Вигга как сырость. Дай время и она просочится куда угодно. — Санни пожала плечами, отворачиваясь. — Я вас догоню.

Алекс перекинула рюкзак и направилась к арке.

— Прошу! — брат Диас запрыгал за ней во двор, натягивая второй ботинок. — Позволь объяснить...

— Лучше не надо, — резко сказала Алекс, затем, вздохнув, смягчилась: — Не мне тебе грехи отпускать. Я воровка. Стоит ли мое прощение чего-то?

— Для меня — да.

— Что ж. — Она крутанула пальцем в воздухе. — Ты прощен, сын мой, полагаю. — Оглянулась на трапезную, пробормотав сквозь зубы: — Может, я просто завидую, что ты схватился за шанс, а я не решаюсь.

Брат Диас моргнул: — Переспать с оборотнем?

— Ухватиться за любой клочок тепла обеими ебаными руками. — Она остановилась, фыркнув. — Помнишь того зануду-монаха из Святого Города? Сложно представить, что он… в такой позе.

— Да. — Он вспомнил, какой она была при встрече: нервной, как бродячая кошка. — Похоже, такое путешествие меняет всех.

— Не знаю, — Алекс буркнула. — Я все тот же кусок дерьма. И до принцессы как была далека…

— Осмелюсь не согласиться, — сказал он. — Вы не та, кого я ожидал. Но ваша смелость, решительность, юмор перед лицом бед… — Он запнулся, удивленный собственным словом. — Лидерство — впечатляют.

Алекс нахмурилась, в глазах мелькнуло прежнее недоверие: — Это ты мне подлизываешь после увиденного?

— Работает?

— Чуть-чуть.

— Императрице Трои придется привыкнуть к лести. — Он криво усмехнулся. — По крайней мере, вы кусок дерьма, который умеет читать.

— И писать, — она рассмеялась, солнечный свет из ворот монастыря золотил ее лицо. — В хорошие дни.

Глава 48

Гордыня

Впервые за долгое время Алекс улыбалась, переступая через ворота.

Аббатство Святого Димитрия при свете дня выглядело иначе. Меньше крепости кошмаров, больше руин с обаянием разрухи. Роса сверкала на паутине между покосившихся надгробий, словно россыпь алмазов. Камни, покрытые влагой, блестели; птицы щебетали в деревьях вдоль заросшей дороги.

Она не просила этого. Быть наследницей Империи. Бежать от зверолюдей. Ловить монахов в постели с оборотнями. Давать в рыло чванливым магам и целовать невидимых эльфов. Но в самые безумные моменты она задумывалась: а вдруг все обернется не так уж плохо? Все равно лучше, чем клещи Бостро…

Брат Диас схватил ее за запястье.

И тут Алекс увидела его. Верхом на великолепном коне, благородно красивый, словно принц, ждущий сигнала королевской охоты. Золотой плащ ниспадал с плеч, покрывая круп лошади.

Улыбка Алекса умерла мгновенно. Уголки ее губ опустились, тогда как его приподнялись, будто их связывали веревки с блоками. Если у Марциана улыбка была яростью, а у Констанса — жадностью, то эта улыбка была чистой гордыней. И хуже всех трех.

Он подъехал ближе:

— Позвольте представиться...

— Есть способ тебя заткнуть? — пробормотала Алекс.

— …Я — герцог Саббас. — Он произнес имя так, будто впервые им наслаждался. — Владыка Мистры и Икония, адмирал Критского флота, страж Королевских конюшен, Магистр Императорской Охоты. Сын, внук и правнук императриц. — Он обращался к небу, словно к широкой аудитории, тоном человека, привыкшего получать все с первого слова.

— Догадалась, — сказала Алекс.

— А вы… — Он достал еще один проклятый свиток, позволив ему развернуться под весом печати. Папская булла, подтверждающая ее личность. Кажется, каждый, кому не лень, получил копию. — …согласно юным ясновидящим Папы, моя кузина. Возвышенная Алексия Пиродженнетос!

Алекс поморщилась: — Скажи, я о ней не слышала?

— Назвал бы лгуньей и самозванкой. — Он швырнул документ в грязь, конь растоптал его копытом. — Неужели вы верите, что вы — низкорослая, оборванная, без намека на величие — имеете больше прав на Троянский Трон, чем я, лишь из-за комнаты, где родились?

Алекс впилась в него взглядом: — Это говорит человек, получивший все титулы от мамочки.

Саббас побледнел от ярости тех, кому все досталось даром. Брат Диас потянул Алекс к воротам: — Может, не стоит злить его…

— Этот мудак рожден злым, — буркнула Алекс, но отступила.

— Мы опаздываем. — Женщина подъехала к Саббасу. Бритая голова блестела, как кованая бронза; на шее вилась цепь из разноцветных металлов.

Другая женщина, ее близнец, с цепью из стеклянных звеньев, добавила: — Думали, вы не проснетесь.

— Лучше бы и не просыпались. — Высокий мужчина с лицом, словно выточенным голодом, вышел из чащи справа, опираясь на трезубец. Алекс видела такое оружие — им ловили за горло.

— Или… — хриплый голос с акцентом, и его владелец стоявший слева. Алекс узнала его по пожару городка, но при свете дня он казался еще больше. Расстегнутый плащ открывал покрытую татуировками грудь. Клыки сверкнули в ухмылке. — Скоро пожалеете.

Из леса вокруг кладбища вышли другие — с голодными глазами охотников, промышляющих поимкой воров, еретиков и тех, кого не взяли трусливые. Разномастная толпа с мечами, топорами, луками, крючьями. На фоне этого клещи Бостро казались уютными.

Алекс отступала, надеясь, что Санни найдет выход.

Санни не видела выхода из этой западни.

Их превосходили числом десять к одному, и счет ухудшался. Тут был оборотень и Санни приходилось держаться против ветра. Две колдуньи-близняшки — избегать их взглядов. А под шикарным плащом Саббаса, как ей чудилось, таилась ловушка похуже торта на день рождения. Не то чтобы Санни когда-либо дарили торт. Она даже не знала, когда у нее день рождения. Но слышала, что это приятно. Может, стоит дожить до своего.

Если протянет этот час.

С момента удара копытом ей стало легче, но ребра все еще ныли при вдохе. Голова пульсировала от голода, живот скручивало. Эти ублюдки явились, как назло, когда она присела по делам. Даже листья плюща приготовила — гладкие, прочные.

Плющ был ее фаворитом.

Санни не видела выхода, но ее стихия это импровизация. Она затаила дыхание, подавив боль, и скользнула к краю кладбища, выискивая возможности.

Первый охотник с арбалетом опустил оружие. Санни наклонилась над надгробием, осторожно вытащила болт пальцем, оставив тетиву пустой. Следующий — с кривым мечом в петле на рукояти. Когда он шагнул вперед, Санни подкралась и надвинула петлю обратно.

— Вы заставили нас изрядно побегать! — Саббас злорадствовал. — Мечтал вернуться в Трою недели назад, заявить о праве, вместо блужданий по этому богом забытому углу.

— Не слышал, позолоченный говнюк? — Волчица Вигга вышла из арки, тяжело положив руку на плечо Алекса. — Это ее право по рождению.

Увидев ее, данец зарычал так глубоко, что вибрация дошла до подошв Санни. Татуировки на его кулаках извивались, будто предупреждая.

— И, к слову о богословии, — брат Диас высунулся из-за Вигги, подняв указующий палец, — Бога принято считать вездесущим.

Санни, стиснув ребра, прислонилась к дереву, ловя прерывистый воздух. Потом, скрипя зубами, вернулась в бой.

Пузатый мужчина в мундире с блестящими пуговицами подъехал к Саббасу, предлагая копье в кожаном чехле:

— Копье, Ваша Светлость?

— Не нужно. — Саббас махнул в сторону брата Диаса, будто смахивая крошки. — Остальные мне неинтересны. — Конь дернулся, когда Санни подкралась, но Саббас грубо дернул поводья. — Можем убить, если настаиваете, — тон будто предлагал соль к обеду, — или свалите и живите.

Брат Диас поморщился:

— Боюсь…

— Не виню вас, — сказала одна из колдуний.

— …мы отказываемся. — Он прикрыл собой Алекса, что вряд ли помогло бы. Монах был худой, но Санни оценила жест.

— Папская привязка, — Вигга подняла запястье, пока Санни, превозмогая боль, вытаскивала шпеньк из пряжки седла Саббаса. — И еще четыре причины.

Конь дернулся снова.

— Назовите их.

— Я не позавтракала, — загнула палец Вигга. — Не люблю, когда мне указывают, — второй палец. — И твоя ебаная рожа мне не нравится.

Тишина повисла тяжелой пеленой. В этой тишине Санни вытащила ремень из второй пряжки седла, аккуратно отогнув шпенек.

— Это всего три причины, — заметила вторая колдунья.

Вигга нахмурилась, разглядывая руку, указующую в небо. — А, ну… Моя сила не в счете, — она сжала кулак, хрустнув костяшками, — а в убийствах. Так кто из ваших ебаных клоунов первый?

— Я первый, — данец сбросил плащ. — И последний.

Его тело было сплошь в татуировках и шрамах, мышцы переплетались, как корни дуба. Охотники попятились, заставив Санни отпрыгнуть, присесть на надгробие, а затем спрятаться за ним, ловя воздух. Даже эти головорезы боялись его и и не зря. Разъяренный оборотень рвал бы друзей и врагов без разбора…

И тут Санни осенило.

Она скользнула за камнем, затаив дыхание, и вытащила кинжал из ножен на бедре женщины. Лезвие — узкое, зазубренное. Идеально, чтобы воткнуть в жопу оборотню. С крабом не сработало, но тут, может, повезет.

— Твоя вонь преследует меня днями, — рычал данец, слюна стекала по подбородку.

— Сам-то смердишь, — Вигга вдохнула, — мочой и трусостью.

Данец присел в низкую стойку, губы дрожали. Санни подкралась, ребра горели, рукоять кинжала скользила в потной ладони. Она сфокусировалась на потрепанной заднице врага. Как ныряльщик за жемчугом, задержав дыхание, только вместо устрицы была волчья туша, а вместо жемчужины — безумие.

— Оборотни, — Саббас закатил глаза. — Ладно. Прикончите их быстрее.

— Не волнуйся, — Вигга оскалилась, пока Санни замахивалась кинжалом. — Закончим вмиг.

С ревом данец рванул вперед, взметнув грязь. Вигга бросилась навстречу. Они столкнулись, как два быка, рухнули на землю, катаясь в мокрой траве, круша надгробия.

Санни присела, кинжал замер в руке, лицо в брызгах грязи. Ее лучшие идеи приходили спонтанно. Но эта была явно провальной.

Она отступила к деревьям, сунула кинжал обратно в ножны, а затем, пока женщина следила за схваткой — разрезала ей ремень, оставив штаны едва держащимися.

Вигга оказалась сверху, приятные волны жара пробежали по рукам, когда она вдавила его череп в грязь. Она заорала, лупя его, но он поймал удар ручищей и швырнул ее прочь. Она перекатилась по мокрой траве и вскочила с оскалом, разжав кулак, чтобы поманить его.

Он рванул к ней так быстро, что листья взвихрились за ним и ударил по челюсти. В ушах зазвенело, кровь вскипела.

Нет ничего лучше хорошей драки. Никаких словесных лабиринтов, никаких ускользающих воспоминаний. Только ты, враг, дыхание, кулаки и сила.

Ее кулак врезался ему в живот, горячее дыхание ударило в лицо, когда враг крякнул. Второй удар угодил в ребра, скрутив его. Он был больше, тяжелее — дубовая глыба татуированных мышц. Вигга дралась с медведем, и тот был медлительнее и менее зол. Она усмехнулась, увидев его улыбку — окровавленные клыки, глаза, горящие любовью к жизни... и смерти.

Удар скользнул по плечу, выведя ее из равновесия и поднял в воздух. Волосы хлестнули по лицу, кладбище перевернулось вверх дном. Мелькнули деревья, рушащиеся стены, рты ошалевших зевак. Он швырнул ее на надгробную плиту. Зубы задрожали в челюстях, но она вцепилась в него, свалившись вместе. Они катались среди могил, кожа о кожу, дыхание смешалось — рвали, скручивали, пытаясь разорвать друг друга.

Сердце колотилось от усилий, страха и восторга великой авантюры. Испытания перед взором богов. Сухожилия трещали, мышцы рвались.

Она подсунула ногу под него и вышвырнула пинком. Он рухнул на дерево. Мелкие людишки разбежались. Вигга ударила, но данец увернулся — кулак вырвал щепки из ствола, осыпав воздух занозами.

Ее волк проснулся, ощетинившись. Рык, слюна… он чуял его волка... Так близко, что можно укусить, распробовать, сожрать.

Она прыгнула на него. Лапы уже не сжимались в кулаки — когти прорвали ногти. Рот распахнулся, горячая слюна капала на его волчью морду.

—...Спасительница… — Брат Диас сжимал флакон с кровью Святой Беатрикс так, что цепь впивалась в шею. — По правую руку Божью… — Он знал, что не заслужил просить за себя. Но Алекс, хоть и не святая, была лучшим из тех, кого он встречал, и заслуживала шанса. — Избави нас от лукавого…

Его прервал стон, когда данец вогнал Виггу в статую ангела, обрушив град мшистых обломков.

Брат Диас не понимал, кто из оборотней верховал. Они мелькали, как вихрь: татуировки, шерсть, когти, летящая слюна. Уже не люди, но еще не звери.

— Что делать? — Алекс дергалась, следя за схваткой.

— Что можем? — пробормотал брат Диас. Один охотник уже лежал с распоротым животом. Участь, которой он страшился.

Он прижался к воротам, когда оборотни рухнули рядом. Данец сверху, руки на горле Вигги, она царапала его лицо. Кровь, пот, грязь.

Потом Вигга выгнулась, оскалив клыки. Брат Диас зажмурился, ожидая укуса… но вместо этого они... Примкнули друг другу рты, смешав ярость с желанием.

— Они… — одна колдунья скривилась.

— Фу, — сморщилась ее сестра.

Движения оборотней обрели дикий ритм.

Саббас потирал виски: — Ради всего святого…

Они катались по земле, сбрасывая остатки одежды. Шерсть пробивалась сквозь татуированную кожу, суставы хрустели. Несчастный охотник едва увернулся, когда звери, наполовину превратившиеся, промчались мимо, рыча и сплетаясь. Вдали прозвучал дуэтный вой, затем — неловкая тишина.

Охотники повернулись к Алексу и брату Диасу, жавшимся у ворот.

Саббас вздохнул: — Оборотни, а? — Махнул арбалетчику. — Убейте их.

Тынь тетивы. Брат Диас ждал боли, но болт, вместо его ребер, ударился в стену.

— Чудо… — прошептал он.

— Какого черта? — арбалетчик пялился на оружие, затем в ужасе отпрянул. — Что за хрень?! — Черная костлявая рука из могилы вцепилась в него. Крапива зашевелилась, земля вздулась, выпуская еще когтистых рук.

— Все! — рявкнул Саббас, но его конь вздыбился, сбросив седло. Труп впился гнилыми зубами в круп. Везде выползали мертвецы, хватая охотников.

Колдунья с металлической цепью шагнула вперед, сложив пальцы в ромб. Земля вздрогнула, поглотив мертвецов волной камней. Вторая колдунья взмахнула рукой — надгробие рассекло полуразложившийся труп пополам.

— У них некромант! — крикнула она.

— Один из трех… — раздался голос с опушки, — лучших в Европе!

Бальтазар Шам Ивам Дракси стоял среди деревьев, держа порванные штаны веревкой. Он взметнул руки и земля разверзлась, изрыгая трупы.

Брат Диас, к собственному удивлению, закричал от восторга.

А в это время Якоб из Торна мчался мимо некроманта, сверкая мечом на солнце.

Глава 49

Наш новый последний рубеж

Глаза первого человека только начали расширяться, когда меч Якоба из Торна расколол его череп.

Неожиданность стоит тысячи солдат. Неожиданность это колдовство, превращающее закаленные отряды в зеленое отребье, а бронированных рыцарей в ссыкующих пажей.

Следующий мог натянуть лук, мог бежать, но лишь застыл, уставившись в Якоба. Легкий рывок поводьев и конь смял его.

Рыцари Железного Ордена шли в бой с молитвой на устах: «Спасительница наша» звучала бесконечно, пока не теряла смысл, жужжа над полем, как пчелы над клевером. Якоб когда-то тоже бормотал молитвы, шагая через кровь, но за долгие годы перестал молиться, потом даже начал проклинать. Теперь он стискивал зубы, берег дыхание, а высокие цели оставлял тем, у кого больше веры и меньше старых ран.

Рыжий бородач бросился на него, выхватывая кривой меч...

Но клинок застрял в ножнах. Он забыл снять петлю с рукояти. Якоб не стал бы одним из самых ненавистных людей Европы, отказываясь от таких подарков.

Промахнувшись по голове, он рубанул по плечу, швырнув бородача на надгробие. Из земли вырвались гнилые руки, обняв его.

Мертвецы были повсюду: пустые глазницы, кожа, как пергамент на костях. Плохие бойцы, но пугали внезапностью. Человек в нелепейшем плаще (а Якоб видел немало напыщенных тряпок) тыкал в них позолоченным копьем. Бесполезно против уже мертвых. Лишь сдирал гнилую кожу с черепов.

Конь Якоба перепрыгнул развалины склепа, едва не сбросив его. Тело ныло, будто битва длилась дни, а не минуты. Он — вечный калека, вечно раненый. К счастью, конь, «позаимствованный» у графа Радосава, был исполином, рвущимся в бой. Он и делал всю работу.

Плащеносец вырвался из объятий мертвецов, развернул коня, занес копье. Якоб поднял щит...

Всадник взвизгнул, когда седло съехало с бока коня, едва не придавив наемницу, которая одной рукой держала штаны, другой — лупила полуразложившийся труп.

Якоб видел на войне странности... Невероятную удачу или милость Господа, но такой фортуной пахло колдовством. Или невидимым эльфом.

Кладбище погрузилось в хаос. Якоб прорубил кровавый путь сквозь врагов... Или конь проложил его. Бальтазар Шам Ивам Дракси промчался мимо, трясясь в седле. За ним Батист, пригнувшись, одной рукой сжимая поводья, другой шляпу. Она была опытной наездницей. Месяц гоняла лошадей на гипподроме Александрии.

Стук копыт напомнил Якобу атаку под Кераком. Тогда он повел тысячу двести воинов на штурм неприступной крепости. Сейчас же вел некроманта-неудачника и вечно недовольную авантюристку в монастырь без дверей. Подходящее резюме его карьеры.

Он ворвался во двор, собираясь спрыгнуть с коня, как под Кераком, где рыцари падали к его ногам, благодаря Бога за победу. Но конь рвался в бой, не давая спешиться. Якоб чудом перекинул ногу через круп, но вторая запуталась в стремени. Его потащило через лужу, пока он не вырвался, рухнув на бок с пригоршней сорняков во рту.

— Блядь! Стой!

— Ты жив! — Алекс, все еще наименее императорская императрица на свете, вытаращилась.

— Ну… — Якоб оскалился, поднимаясь. — Все сразу не бывает.

— Слава Спасительнице! — Брат Диас, без рясы, с растрепанной бородой, походил на жизнерадостного нищего.

— Не мог пропустить такое, — пробурчал Бальтазар, похожий на унылого нищего.

— Еще один последний рубеж, — Якоб поднял щит.

— Третий за эту поездку, — Батист выглянула из разбитого окна. — Когда уже назовем это «рутиной»?

Боевой азарт угасал. Как у стареющего пьяницы. Каждая попойка короче, а похмелье больнее. Якоб прижался к стене у ворот, наблюдая, как головорезы, оправившись от шока, рубили останки мертвецов Бальтазара.

— Боже! — Алекс схватилась за голову. — Прямо как в таверне!

— Нет-нет, — Бальтазар стиснул зубы. — В таверне была дверь.

Санни нырнула в свежераскрытую могилу, прислонившись затылком к надгробию. Перевести дух не выходило. Каждый вдох вонзался в ребра, каждый выдох бил молотом по спине. Дышать — боль. Сражаться — ад.

Но ждать идеального момента, значит никогда не действовать.

Якоб из Торна, вечный угрюмец, умел врываться с размахом. Его атака оставила пару охотников мертвыми, а остальных воющими в агонии, сея красивый хаос.

Саббас вырвал копье у слуги (тот безуспешно пытался отцепить трупную руку с золотого плаща) и тыкал им в сторону монастыря:

— Убить всех!

Санни страстно хотелось пнуть его в пах, но она давно усвоила: насиловать судьбу — себе дороже. Терпение, вот первая из Двенадцати Добродетелей, источник прочих, как нудно вещал бы брат Диас. Время само даст каждому пинок под зад.

Пока же главная угроза — колдуньи.

Они, взявшись за руки, шли среди могил с закрытыми глазами. На их пути камни вырывались из земли, кружась в смерче грунта и обломков. Мертвецы стирались в порошок, крошась в вихре гравия.

Санни вдохнула полной грудью, выпрыгнула из могилы и рванула к монастырю, вслед за охотниками. Тот, чьи шнурки она связала, едва распутал их и она плечом сбила его в могилу, затем протиснулась между двумя людьми в воротах, ударила локтем в лицо одному, уклонилась от ответного удара и юркнула во двор.

Внутри царил не меньший хаос.

Один охотник лежал в луже крови. Другой полз к воротам, волоча раненую ногу. Якоб пятился к руинам галереи, прикрываясь щитом с двумя арбалетными болтами. Его конь бился в углу, а Бальтазар, Алекс и брат Диас жались за щитом, паника читалась в их глазах.

Два охотника: крупный и мелкий обходили Якоба с флангов. Крупный наступил на труп, который внезапно сел, вывалив мозги из расколотого черепа, и впился зубами в его бедро.

Якоб шагнул к мелкому, отбросил щитом. Батист выскочила из-за укрытия, вспоров ему ногу и лицо кинжалами, но Алекс и брат Диас остались без прикрытия.

Охотник рядом с Санни навел арбалет на Алекс:

— Попалась, мелкая сука! — и нажал спуск.

Но ничего не произошло... Санни вставила палец за курок. Она стиснула зубы, пока он давил, перемалывая ее палец, но Якоб успел прикрыть щитом остальных.

— Какого хуя? — Арбалетчик опустил оружие, ковыряя в механизме. Санни толкнула ствол вниз и сама нажала спуск. Он взвыл, когда болт пригвоздил его ногу к земле. Санни вырвала арбалет и швырнула его в воздух. Батист поймала его с цирковой ловкостью.

— Это твой план? — завизжал брат Диас, пока Санни, задыхаясь, пробиралась к ним.

— Почему я должен быть с планом? — Якоб отступал под арку галереи. — А твой?

Якоб приготовился встретить коренастого ублюдка, мчавшегося через двор, но Санни подставила ногу, зацепив его на бегу. Его боевой клич превратился в визг. Якоб ловко увернулся и снес ему затылок ударом меча. Санни прижалась к спине старика, переводя дух. Привычно, как к старому дубу.

— Рада тебя видеть, — пробормотала она.

— А я рад, что тебя не вижу, — буркнул Якоб.

Удар по щиту отозвался в ее плечах. Санни отскочила. Тощий охотник с копьем замахнулся, но она вцепилась в древко. Он остолбенел, когда оружие застыло, а потом обернулся — и увидел *ничего*.

— Ты ебаный… — он рванул топор, но Батист треснула его арбалетом по голове. Якоб добил щитом, швырнув на колонну. Тот отрикошетил в Санни, сбив ее в лужу.

— Видел?! — Высокий тыкал копьем в рябь на воде. — Где она?!

Коротышка махал булавой, едва не снося Санни нос. Она проскользнула меж его ног, набрала воздух и пнула его в пах изо всех сил.

Ее стихия — ветер. Пока тот корчился, она взобралась по врагам, как по ступеням: правая нога на задницу, левая на затылок, затем прыжок с плеча высокого. Санни взмыла вверх, ухватилась за колонну и вскарабкалась на крышу галереи. Лежа на спине, она смотрела в белесое небо, пытаясь дышать бесшумно.

Внизу гремел бой. Саббас орал: — Ради всего святого, прикончите этих ублюдков!

Санни вдохнула и поползла вдоль обрушенной кровли, швыряя обломки в охотников. Один арбалетчик вздрогнул, выпустив болт мимо. Второй развернулся, тыча луком в ее сторону.

Время уходить.

Люди редко смотрят вверх, но одна из близняшек-колдуний уставилась на колоннаду. — Там наверху...

Следующий камень угодил ей в лоб, отшвырнув к стене с визгом. Поэтичная справедливость — ударить геоманта камнем, но ее сестра юмор не оценила.

С криком ярости она вскинула ладони. Стена взорвалась градом пыли и щепок. Санни ускорилась, мчась по кровле, но волна взрыва зацепила бок, оставив царапину на щеке и едва не сбросив вниз.

Она шаталась по узкому карнизу, каждый шаг опаснее предыдущего. Камень под ногой подался. Санни вдохнула, теряя невидимость.

— Там!

Колоннада рухнула под ногами. Санни кувыркалась в воздухе, цепляясь за пустоту, пока земля не встретила ее колючими зарослями крапивы. Гравий дождем сыпался сверху, а она стонала, сжимая ребра.

Они ворвались в дверь, задыхаясь. После яркого двора внутри царил мрак, лучи света из узких окон резали пыльную мглу. Бальтазар разглядел длинный зал с прогнившими койками. Лазарет, где монахи пытались спасти жертв эпидемии.

Из огня да в чумной ад.

Якоб швырнул щит, уперся плечом в дверь. Доски, покореженные временем, светились щелями. Брат Диас тряс заржавевшую задвижку:

— Не закрывается!

— Вижу! — рявкнул рыцарь. — Ищи клин!

Бальтазар не слушал. Его ум лихорадочно работал: близнецы-маги, геомантия и аэромантия. Противоположные дисциплины, но их методы идентичны…

— Раненые есть? — спросил Якоб.

— А есть целые? — Батист, наступив на щит, вырывала арбалетные болты. — Блядь! — Один сломался, оставив занозу в ладони.

— Использование магии… — Бальтазар сложил ладони, повторяя жест колдуний. — Волна в материи… — Неужели Гасдрубал и Целлибус ошибались? Земля и воздух это одна субстанция?

— Санни здесь? — пискнула Алекс.

— Она умнее, — буркнул Якоб.

— Хотя бы мы вместе.

— О да, — Батист ковыряла кинжалом в щите. — Умирать порознь обиднее.

— Боже… — Бальтазар дрожал на пороге озарения. Все элементы едины?..

Мощный удар сотряс дверь на единственном шарнире, вырвав Бальтазара из раздумий. — Святая Беатрикс… — заныл брат Диас, вжимаясь в дверь рядом с Якобом. Его стоптанные сапоги скребли по грязному полу, пока дверь дрожала от новых ударов.

В первое мгновение, увидев принцессу и монаха живыми, Бальтазар почувствовал неожиданную радость. Теперь же он вспомнил, почему терпеть их было так же сложно, как и остальных.

— О, Святая Беатрикс…

— Сомневаюсь, что она нас выручит, — огрызнулся Бальтазар, срывая истлевшее покрывало с койки. Пыль взметнулась, обнажив иссохший труп, скрюченный в предсмертных судорогах. — И вновь Бальтазару Шам Иваму Дракси придется спасать всех!

— Фу, — Алекс отпрянула. — Они умерли от чумы?

— Если мы умрем от чумы, сочту это чудом! — Бальтазар дернул труп за руку. Некогда для церемоний. Он грубо оживлял останки, вырывая их из вечного покоя.

— Фу, — Батист скривилась, когда труп рядом с ней поднялся, оставив ногу на кровати. Он споткнулся, рухнув на другого мертвеца.

— Фу, — брат Диас содрогнулся, когда рассыпающийся труп прислонился к двери. Челюсть одного упала ему на плечо, и он стряхнул ее с отвращением.

— Я делаю все возможное с этим мусором! — рявкнул Бальтазар, поднимая новых «бойцов». — Хоть капля благодарности не помешала бы!

Пот стекал по его лицу. Трупы были слишком древними, сухожилия слишком ломкими, как солома. У одного отвалилась голова, другой рассыпался на ходу, волоча ребра в лохмотьях.

— Это твой максимум? — Батист выдирала последний болт из щита. — Лучший некромант Европы? Ха!

— Они частично мумифицированы! — Бальтазар вытер лоб. — Будь у меня время…

— Попросить у них часик? — Якоб едва удержал дверь, треснувшую от удара. — Проверь проход!

Алекс рванула к арке в глубине зала и замерла. Пыль на полу вихрилась, поднимаясь невидимым сквозняком. Штукатурка затрепетала, зависнув в воздухе.

— Это плохо? — ее голос дрогнул.

Стена с грохотом лопнула, трещины разбежались звездным узором. — Восхитительно… — пробормотал Бальтазар.

— Восхитительно? — Батист встряхнула арбалетом. — Ты ебанутый?

— Нам стоит сместиться… — проигнорировал он ее.

— Куда? — завизжал брат Диас.

Монах был прав. Монастырь стоял на краю обрыва — идеально для медитаций, но катастрофично для бегства. Отступать было некуда, кроме как в пропасть.

Между тем трещины расползались, обломки камня и раствора взмывали к потолку. Бальтазар осознал, что куда предпочтительнее дальний обрыв, чем тонны рушащейся кладки на голову. О падении можно побеспокоиться уже во время полета. В этом и заключалась философия Часовни Святой Целесообразности.

— Куда угодно! — взревел Бальтазар. — Они обрушат стены!

Несколько камней вырвались и рухнули, продолжая дрожать на земле.

— Вперед! — рявкнул Якоб на брата Диаса.

— Святая Беатрикс… — простонал священник, отпустил дверь и рванул прочь.

— И ты тоже, — Бальтазар схватил за ремни щит Якоба, изрешеченный ударами. Вес заставил его на мгновение опешить.

Старый рыцарь все еще упирался в дверь, трупы вокруг него рассыпались в прах. — Уведи принцессу.

— Не время для геройств! — Бальтазар вздрогнул, когда стропило треснуло с оглушительным грохотом, пропуская лучи света. — Какие бы грехи ты ни совершил, груда камней их не искупит!

Глаза Якоба сузились, сверкнув в полумраке:

— Не знал, что тебя волнуют мои грехи.

— Чистый эгоизм! С твоим щитом у меня больше шансов. — Он сунул щит обратно. — А теперь давай выбираться, пока монастырь не рухнул нам на головы!

Брат Диас влетел в доску и ткнулся в Алекс. Оба рухнули на покореженный пол заброшенной церкви. Когда-то сюда трижды в день стекались монахи, чтобы читать псалмы. Ныне лишь птицы в разрушенной колокольне нарушали тишину.

Стены еще стояли, украшенные ажурной каменной резьбой, в окнах виднелись остатки штукатурки с фрагментами фресок. Крыша давно обрушилась: часть сводов черными арками зияла в небе, другие рухнули, заросшие ежевикой. Алтарь из черного базальта, как в монастыре, где брат Диас когда-то заточил себя, все еще стоял на месте.

Раньше витраж за алтарем изображал вознесение Спасительницы или ангелов в битве. Теперь — лишь облачное небо. Задняя стена церкви обрушилась в пропасть, плиты мостовой свисали над пустотой.

— Где остальные? — вцепилась Алекс в руку Диаса.

— Идут, — буркнула Батист, зажав зубами болт и борясь с тетивой. — Блядь! — Тетива вырвалась, ободрав пальцы.

Грохот. Пыль хлынула из прохода. Якоб и Бальтазар вывалились из облака праха, окровавленные, еле держась на ногах.

— Слава Спасительнице… — начал брат Диас.

— Благодари в Трое! — Батист уперла арбалет в живот, пытаясь взвести его.

— Сюда! — Алекс рванула к провалу, где когда-то была стена. Брат Диас — за ней, мимо алтаря, отполированного поколениями монахов.

— Осторожно! — Якоб закашлялся, когда Алекс подошла к краю. Плита под ней треснула — она скользнула вниз, вцепившись в край.

Диас прыгнул, схватив ее за запястье. Его живот врезался в камень. Батист вцепилась в его штаны, Бальтазар — в нее. Человеческая цепь застонала. Алекс, дергаясь, нащупала опору и выбралась наверх.

Все рухнули у алтаря, обливаясь потом.

— Обратно, — задыхаясь, указала Алекс.

— Не выйдет, — Якоб поднял щит.

В дверях церкви стояли охотники. Окровавленные, злые. За ними — близняшки-колдуньи. Раздались медленные аплодисменты. Вошел Саббас в нелепом плаще, его слуга тащил три копья.

— Бравая попытка! — крикнул Саббас, пока Алекс и Диас прятались за алтарем. — Но, кажется, дорожка закончилась!

Глава 50

Ангел Трои

Санни с трудом поднялась.

Ребра ныли сильнее обычного. Рот и рука тоже были в плачевном состоянии, а чтобы усугубить положение, она угодила в заросли крапивы и теперь вся горела от ожогов.

Она встала, превозмогая боль. Штаны были порваны. Нога в крови, но хоть сгибалась как надо. Комната вокруг напоминала старый склад — крыши давно не было, а вместо запасов теперь росли сорняки и лужи. Вокруг звучали гневные крики: рев, удары, грохот. Битва все еще кипела. Санни шагнула к дверному проему и замерла.

— Где ты?.. — прозвучал мерзкий голос, нечто среднее между рычанием и напевом. — Я знаю, ты здесь… — Он мурлыкал, словно пел, но кто станет так мурлыкать добровольно? — Не прячься… — Она слышала этот голос у костра, когда впервые увидела Саббаса, и теперь отчаянно хотела спрятаться. С трудом вдохнув, она прижалась к стене, приняв боевую стойку.

Сперва показалось острие его копья. Вильчатое, с зазубренными лезвиями. Напоминало крюки для ловли крупной рыбы, и Санни не хотела на них попасться. Она прилипла к стене, словно свежая штукатурка.

Хозяин копья был еще отвратительнее оружия. Высокий, тощий, с жидкими волосами, спадающими на рябое лицо, и грудью украденных цепей на жилистой шее.

— Хитрюга, да? — Его глаза метались, полные подлой бдительности. Двигаться в сорняках и лужах было сложно, поэтому Санни застыла. — Очень хитрая хитрюга, но ты не одна такая…

Он взмахнул копьем, острие скрежетало по стенам, затем еще раз — ниже. Санни уклонилась от первого удара отпрянув в угол и, скосив глаза, наблюдала, как лезвия проносятся у самого носа. Ветерок от них щекотал кончик, и она судорожно сморщила его, отчего щекотка усилилась. Боже, ее подмывало чихнуть, а воздух стремительно заканчивался. Лицо горело, уцелевший кончик уха пылал.

— Там, откуда я… — напевал охотник, медленно отворачиваясь, — меня зовут Ловцом Людей, ведь никто не ускользает от моих рук.

Он яростно колол воздух — влево, вправо, выше, ниже. Санни извивалась, втягивая живот, стиснув зубы от боли в ребрах, пока лезвия пролетали в сантиметре от нее, едва не зацепив свободный край рубахи.

— Почему не покажешься? — снова замурлыкал он, крадусь по комнате. — Выйди.

С какой стати она бы это сделала? Для человека с таким голосом? С такой ухмылкой? С таким копьем? Не самое заманчивое предложение. Он начал отходить, пробираясь сквозь сорняки, копье в руке, шаги бесшумные.

Ребра Санни горели. Голова раскалывалась, а в глазах мельтешили пятна. Она заставила себя не дышать, пока он медленно, очень медленно отворачивался. Наконец, когда он повернулся спиной, она жадно глотнула воздух.

Лишь легкий вздрог его головы. Возможно, уголком глаза он что-то заметил. Но она уже снова замерла. Однако он с торжествующим рыком развернулся, выхватив что-то из-за спины.

В воздухе распахнулась сеть, словно паутина. В другой день Санни успела бы увернуться. Но сейчас она была избита, истощена, голодна и едва дыша. Сеть накрыла ее, оказавшись тяжелее, чем выглядела. Она билась, но запуталась еще сильнее, сжавшись в углу на коленях. Острие копья уперлось в бок, и она перестала сопротивляться.

— Тсс, тсс, тсс. — Он ткнул ее копьем, заставив крякнуть. Теперь глупо было задерживать дыхание. Видит он ее или нет, сеть-то он точно видит. Она позволила себе хрипло дышать.

— Не лучше ли? — Санни определенно так не думала, пока он присел рядом, просунув длинные пальцы сквозь сетку. — Ну посмотри-ка… — Гад напевал еще слащавее, запрокидывая ей голову, отодвигая волосы, сжимая уцелевший кончик уха. — Может, теперь… меня назовут Ловцом Эльфов.

— У меня для тебя предложение! — рявкнул Якоб, пока охотники рассредотачивались у дальнего конца нефа. Шансы были ничтожны, а его товарищи жались за алтарем с одним арбалетным болтом на всех. Пришло время хвататься за малейший шанс.

— Что ты можешь предложить, чего я не возьму с твоего трупа? — фыркнул Саббас, и несколько его прихвостней хихикнули.

Якоб выпятил грудь, вытянувшись во весь рост. — Честь! — прогремел он, и слово, отразившись от руин стен, мгновенно оборвало смех.

Было время, когда Якоб ценил честь выше добродетели, дороже драгоценностей. Его жажда чести завела его во тьму, и там, среди тел друзей, он понял ее истинную цену. Но всегда найдутся те, кому этот урок нужно усвоить самостоятельно.

— Ты и я! — Он указал мечом вдоль разрушенного нефа. — Здесь и сейчас! До смерти. — Он не упомянул, что смерть приходит к разным людям с разной легкостью. Он давал клятву честности, а не клятву болтливости.

Саббас окинул взглядом наемников. Все смотрели на него. Все судили. Принимать вызов не было смысла. Разве что из гордыни. Но Якоб знал о гордыне больше многих. В юности он сам страдал от ее смертоносной дозы. И за всю долгую жизнь не видел никого, кто бы раздулся от нее сильнее, чем этот дурак в золотом плаще.

Саббас поднял подбородок, сузил глаза. Тишина затянулась.

— Господин, — пробормотал его слуга, — нельзя…

— Тихо. — Не отводя взгляда, Саббас щелкнул пальцами, и Якоб понял: он угадал. Те, кто рожден со всеми привилегиями, страстно жаждут доказать, что достойны их с рождения. Слуга резко вдохнул, затем вложил копье в руку господина.

— Твои… соратники… — Саббас усмехнулся в сторону алтаря, — не вмешаются?

— Клянусь их честью, — сказал Якоб. Поскольку среди них были вор-признанник, осужденный еретик и Батист... Он сомневался, что их «честь» вообще на что-то способна.

Одна из колдуний фыркнула с отвращением. — Никогда не доверяй некроманту. Давай…

— Если они сыграют в подлость, — отрезал Саббас, — можете обрушить на них церковь. А пока — не мешайте. — Он повернулся к Якобу, надменно вскинув голову. — Что ж, до смерти!

— Без нее и дуэль — не дуэль. — Якоб медленно оглядел наемников Саббаса, шумно втянул воздух и плюнул на покореженную плитку. — Честно? Твои приспешники разочаровывают. Твой брат Марциан набирал их на скотном дворе, а брат Констанс на дне лужи. — Он принял боевую стойку. Ну, или насколько позволили колени. — Разве мать не дала тебе игрушек?

— О, я получил все дары Евдоксии сполна. — Улыбка Саббаса была улыбкой человека, никогда не признающего ошибок. — Братья, как мелкие божки, хотели перекроить ее эксперименты под себя. Марциан делал из них мясников, чтобы завоевывали для него. Констанс наряжал пиратами, чтобы воровали. Амбиций им не занимать. — Свободной рукой он расстегнул застежку позолоченного плаща. — Но видения у них не было. — Одним движением он сбросил плащ, и с шорохом, взметнувшим ветер, распахнул могучие крылья, чьи белоснежные перья почти касались колонн, опутанных плющом.

— Ну что… — Саббас упер кулак в бок, грохнув древком копья о пол.

Человек. С крыльями. В позе статуи.

— Теперь понимаешь, почему меня зовут Ангелом Трои!

Якоб расхохотался. Сдержаться не вышло. Он закашлялся, сглотнул тошноту, поднял щит, будто прося прощения за эту слабину. — Я видел ангелов и демонов, мальчишка. — Вздохнул, вытер рукавом глаза. — Ангелы пугали меня больше. Их я понимал куда меньше. — Он окинул Саббаса взглядом и фыркнул. — Не станешь ангелом, просто пришив к спине обрезки с птичьего рынка.

Улыбка Саббаса медленно сменилась яростной гримасой.

— Посмотрим, — сказал он.

Последние месяцы жизни Алексис безумное стало нормой, ужасное — обыденным, невозможное — рутиной. Но даже она не смогла сдержать удивления.

— У него крылья, — пробормотала она. Иногда нужно услышать это своими ушами. Теперь понятно, зачем ему этот странный плащ. Наверное, сложно найти одежду по размеру с такими прибамбасами.

Саббас отклонился назад, затем рванул вперед, сжав кулаки и уперев ноги, пока его белые крылья били, били, били все сильнее.

Алекс прищурилась, защищаясь от вихря пыли, песка и случайных перьев. Якоб вцепился в щит, изо всех сил удерживаясь под натиском урагана, а Саббас разбежался и взмыл в воздух. Мощный взмах крыльев поднял его над нефом.

Он спикировал с оглушительным визгом, копье врезалось в щит Якоба, раскрошив край и ударив рыцаря в челюсть. Того отшвырнуло на покрытые мхом плиты.

Саббас выпрямился, резко расправив крылья. — Вот тебе обрезки с птичьего рынка, древний ебаный обломок.

— Что будем делать? — прошипела Алекс, выглядывая из-за алтаря. Несколько охотников крались вдоль стен, прячась в тенях между колоннами. Другие взводили арбалеты, готовясь обрушить град смерти. А две колдуньи, скрестив руки, нетерпеливо наблюдали за дуэлью, явно готовые снести здание к чертовой матери.

— Вмешаешься — убьют, — хмыкнула Батист, лежа на спине и пытаясь взвести тетиву арбалета обеими руками.

— А если не вмешаемся? — спросила Алекс, пока Якоб медленно поднимался. — Они нас отпустят? Мы не можем просто ждать за алтарем!

— Хочешь попрятаться в другом месте — благословляю! — рявкнул Бальтазар. — Мне бы самому не мешало! — Он толкнул Батист, та взвизгнула. — Ты вообще умеешь стрелять из этой штуки?

— Одно лето работала егерем, — проворчала она, выгибаясь. — Заняла второе место на турнире лучников, между прочим.

— Тогда где твой собственный лук? — спросил брат Диас, пока Якоб и Саббас начали кружить друг вокруг друга.

— Потому что, если ты не заметил, — вены на шее Батист набухли, — заряжать их — просто пиздец как сложно.

Так называемый Ангел Трои рванул вперед, крылья бились так, что пальцы ног едва касались земли. Молниеносные удары копья исцарапали щит Якоба. Старый рыцарь зарычал, когда острие соскользнуло с края и рассекло плечо, споткнулся, пропустив удар в бок, и рухнул на колени перед алтарем. Саббас отпрыгнул, ухмыляясь.

— Отлично, Ваша Светлость! — крикнул слуга, зажав запасные копья под мышкой, чтобы вежливо похлопать.

— Еще бы! — рявкнул Саббас, затем повернулся к Якобу, который поднимался на ноги, ловко вращая копьем. — Ты упертый. Это достойно уважения. — Он ударил древком о плиты, и звон эхом прокатился по стенам. — Но, думаю, ты понял: твое время вышло.

— Многие так говорили, — ответил Якоб. — А я все еще здесь. — Он рванул вперед, но Саббас парировал удар, лезвие скрежещуще соскользнуло по позолоченному древку.

— Не стану отрицать, что ты существуешь. Как существуют муравьи и сифилис. — Саббас отбросил Якоба. — И шансы спасти твою принцессу и одолеть меня примерно такие же, как и у них.

Алекс подумала, что сифилис бы с Саббасом справился, но не так быстро, чтобы ей это помогло. Одно крыло хлестнуло Якоба по плечу, сбив его с ног, другое ударило в висок, и рыцарь снова рухнул на плиты. Саббас провел пальцем по царапине на позолоте копья.

— Настоящий вандализм. — Он наклонился, крылья забились, поднимая вихрь, заставивший Алекс отпрянуть. Саббас ухмылялся, как мальчишка, мучающий пойманную муху, пока Якоб из последних сил упирался в ветер, скользя к краю обрыва…

Саббас резко остановился, и Якоб, потеряв равновесие, пошатнулся вперед. В тот же миг Ангел Трои ринулся навстречу. — Получай! — Саббас выбил щит древком, сорвав одну из планок, и всадил лезвие в грудь Якоба.

— Уфф… — выдохнул старик, когда окровавленное острие вышло из спины. Он пошатнулся, глаза выпучены. — Это… немного больно. — Кашлянув кровью, он рухнул на колени, избитый щит и зазубренный меч бессильно повисли в руках.

Саббас ухмыльнулся, выдернув копье с кровавым хлюпом, и повернулся к алтарю. — Выходи, кузина… — напел он.

Алекс, сжимая за спиной нож, медленно поднялась. Ладонь скользила от пота. Притворись слабой. Заставь их расслабиться, подойти ближе. Затем — пах, живот, горло, со всей яростью, на какую способна…

— Я сказал, что больно… — раздался голос за спиной Саббаса. Якоб стоял на одном колене, рубаха вокруг рваной раны алела. Он сплюнул кровь, оперся на меч и медленно поднялся. — Но не сказал, что мы закончили.

— Никогда не ловил твоих сородичей в сети, — Ловец Людей, теперь уже Ловец Эльфов, дыхнул на Санни, лишь укрепив ее неприязнь. — Думаю, за тебя выручу кучу золота…

— Предложу сделку, — раздался голос.

Ловец резко развернулся, копье наготове, быстрый, как скорпион перед ударом.

Барон Рикард прислонился к стене, запрокинув голову, глаза закрыты. Полоса света пересекала его улыбку. Он выглядел на десять лет моложе, чем при их последней встрече. Седые пряди в аккуратной бороде, легкие морщинки у глаз. Но явно мужчина в расцвете сил. Повернул голову, взгляд отстраненно-игривый, словно происходящее его мало волновало.

— Отдай ее, и я оставлю тебе жизнь, — сказал он.

— Жизнь? — Ловец начал кружить, копье поднято, рука за спиной потянулась к поясу. Санни, наверное, стоило попытаться вырваться из сети, но она устала, все болело, да и пусть вампир хоть раз в жизни пошевелит задницей.

Барон оттолкнулся от стены, лицо скользнуло из света в тень. Темные глаза сверкнули, когда он шагнул вперед. — По-моему, ты получаешь адски выгодную сделку, но, честно, терпения на торги у меня…

Ловец выхватил из-за спины сеть и метнул ее одним движением. Та раскрылась в воздухе, латунные грузики сверкнули.

— …нет. — Барон просто стоял, когда сеть накрыла его. Сквозь переплетение веревок Санни увидела, как он вздохнул. — Значит… отказ?

Ловец захихикал, рванув вперед. Зубчатые лезвия копья вонзились бы в грудь барона, если бы тот не превратился в черный дым. Сеть рухнула, зацепившись за копье.

— Что за…

Дым вихрем закрутился, обвивая Ловца. Тот отчаянно рубил копьем, но как ранить туман? Тень обняла его сзади — и вмиг стала бароном.

— Теперь кто Ловец? — Улыбка ослепительно бела, глаза пусты и черны. Ловец дергался, но руки барона, хоть и тоньше, не дрогнули. — Я бросал вызов Богу и ангелам, — прошипел он. — Купался в крови и золоте. Короли… ползали у моих ног. И ты думаешь… что можешь проткнуть меня... вилкой?

Он вырос, волосы всколыхнулись, шея изогнулась змеей, вены пульсировали. Рот разверзся шире, чем возможно, легионами сверкающих зубов. Санни зажмурилась, отвернулась.

Она услышала вопль, перешедший в хриплый стон, сопровождаемый мерзким чавканьем.

Когда она открыла глаза, Ловец лежал бесформенной куклой. Глаза впали, щеки провалились, на шее зияли сухие красные отметины.

— У-у-ух, — прошептал барон, облизывая кровь с пальцев, как ребенок, доедающий сладость. — Обжигающий глоток… — Его глаза, темные как могила, пустые как у хищника, встретились с ее взглядом. На миг Санни увидела бездну ада.

Потом он улыбнулся.

Так лучезарно, что даже она, равнодушная к людям, мужчинам, вампирам и уж точно к тем, чьи лица в крови, почувствовала легкое щемление. Задумалась, каково это, оказаться в его белых объятиях, почувствовать его зубы в своей плоти. Задумалась, не самые ли страшные монстры всегда были среди них.

— От Ловцов Людей не ждешь манер. От Ловцов Эльфов и подавно. — Барон выглядел моложе, и даже сквозь облегчение это тревожило. Он изящно поклонился, черные волосы упали на лицо. Санни вдруг стало жаль, что такая красота скрыта даже на миг. — За мою бестактность приношу извинения.

— Принято. — Санни подняла руки, сеть безвольно свисала. — А теперь поможешь выбраться из этой чертовой сети?

Саббас уставился на Якоба, пронзенного, но все еще живого, всего на миг. Затем, что вполне объяснимо, решил, что с него хватит.

— Убейте их всех! — взвизгнул он, нервно взмахивая крыльями и пятясь назад.

Алекс услышала тетиву, пригнулась, когда стрела звякнула об угол алтаря и прожужжала мимо уха. Охотники подбирались ближе. Один уже укрылся у колонны в десяти шагах.

— Ох, блядь, — простонал Якоб, когда болт вонзился ему в бедро. Он пошатнулся и рухнул. Брат Диас схватил его за запястье, Алекс подхватила спину, и с общим стоном они завалились за алтарь, пока град щебня сыпался с края обрыва.

— Проклятая аэромантка! — Бальтазар съежился, прикрывая голову. — Она снесет нас с утеса!

— Я… — зарычала Батист, наконец взведя тетиву. — Думаю… — Вставила болт, вскочила на колени и прицелилась. — Нет.

Спуск — хлесткий щелчок. Алекс выглянула и увидела, как колдунья со стеклянным ожерельем шатается. Болт торчал меж ее бровей. Она рухнула.

— Нет! — взвыла сестра. Губы искривились яростью, кулаки сжались, глаза сузились.

— Боже, — прошептала Алекс, когда пыль завихрилась вокруг мантий.

Земля задрожала. Плиты вздыбились, обломки посыпались со стен. Алекс вжалась меж остальных, наблюдая, как край утеса крошится.

— Ты стреляла не в ту колдунью! — взвыл Бальтазар. — Эта геомантка разнесет все в щепки!

— Это твоя, блядь, идея! — Батист швырнула арбалет. — Если бы у нас был свой маг!

— Некромант! — он чуть не закричал. — Но мне нужны трупы!

Саббас балансировал крыльями, орал на колдунью, но та, стоя над сестрой, не слушала. Охотники метались, прикрываясь щитами. Церковь рушилась.

— Скоро все станем трупами, — хныкнула Алекс.

— Трупы… — Брат Диас расширил глаза. — Это все, на что ты способна? Земля трясется сильнее, когда я пержу!

Колдунья стиснула зубы, пот стекал по бритой голове. Она подняла кулаки — пол вздрогнул, плиты треснули.

— Ты пытаешься ее разозлить? — пискнула Алекс.

— Четыре чумы за десятилетие… — монах задыхался. — Мертвых некуда было хоронить.

— Не время для уроков истории! — Бальтазар съежился под ливнем штукатурки.

— Их сваливали в ямы сотнями. В каждом освященном месте…

Якоб прищурился. Бальтазар ахнул. Алекс уставилась на пол. Сквозь трещины виднелись стертые эпитафии.

— Чумные? — Бальтазар поморщился. — Десятилетия под землей?

Алекс вцепилась в его рубаху. — Говоришь, не сможешь?

— Они слишком стары. Слишком глубоко.

— Слишком? — Она тряхнула его. — Кто эта сука, чтобы побеждать Бальтазара Шама Ивама Дракси? — Его челюсть дрогнула. — Лучшего некроманта Европы? — Глаза вспыхнули. — Над ебанной могильной ямой?

Он вырвался. — Думаю… нет.

Бальтазар вскочил на алтарный камень. Грудь вперед, плечи расправлены, ноги широко расставлены. Он смотрел на эту возомнившую себя геомантку, отделенную от него тридцатью шагами трясущихся плит.

Он бросил вызов. Грубый, прямой. Без уловок, без хитростей. Устремил разум вниз, сквозь камень, почву, корни в фундамент монастыря, содрогающийся от магии. И нашел мертвых.

Скрипнуло под ногами. С оглушительным треском алтарь раскололся надвое, одна половина рухнула к обрыву. Бальтазар пошатнулся, концентрация дрогнула...

Кто-то схватил его за ногу. Принцесса Алексия, стиснув зубы. Батист вцепилась в пояс с другой стороны, их взгляды встретились на миг, и она кивнула.

Бальтазар повернулся к колдунье. Это будет подвиг некромантии, о котором десятилетиями будут шептаться в магических кругах! А эта выскочка даже не догадывалась, что работает на него. Он оскалился, вложив всю силу.

Мертвые сопротивлялись. Слишком глубоко. Слишком давно. Но Бальтазар не терпел отказа. Требовал. Приказывал. Без книг, без кругов, без рун. Не лаской, а силой воли вырвет их из цепких объятий земли.

— Повинуйтесь! — прошипел он.

Свод над головой треснул, обломки рухнули. Саббас отпрянул, прикрывшись крыльями. Вопль охотника оборвался — его раздавило глыбой размером с быка.

Ничто мертвое не ускользало от Бальтазара. Сколько бы ни пролежало. Даже тлен, даже прах — он слепит из них орудие.

— Повинуйтесь! — прорычал он.

Ученица Евдоксии напряглась, лицо исказилось гримасой. Земля затряслась сильнее, стены рушились, камни сыпались дождем.

Ему не нужны были целые тела. Он понял это сейчас. Его ошибка — в недостатке амбиций. Сомнениям конец.

Трещины расползались по полу, сорняки взметались вверх, плиты проваливались.

— Повинуйтесь! — взревел он.

С грохотом, словно апокалипсис, пол нефа рухнул внутрь, и словно провал в преисподнюю, мертвые хлынули из глубин.

— Святая Спасительница… — прошептал брат Диас, не зная, закрыть ли глаза, уши или нос.

Боже, что за кошмар! Челюсти, отваливающиеся от черепов, черви, сыплющиеся из глазниц, лохмотья на истлевших телах. Сгнившие вместе, он не мог понять, какая конечность кому принадлежит. Бесформенная масса зубов, ногтей, волос, ржавых пряжек. Существа с десятками пальцев, десятками пастей, рассыпающиеся даже при движении.

Небеса, что за смрад! Однажды он присутствовал при эксгумации брата Хорхе, чье тело должно было остаться нетленным. Оно таковым не оказалось, и монахов стошнило. Тот смрад был каплей в море рядом с этим. Могилой древнее, больше, вскрытой наспех. Воздух невыносимый, неописуемый.

Спасительница, что за звуки! Рев, будто шторм бьется о скалы? Стон бесконечной боли? Вой безумной ярости? Или брат Диас слышал лишь грохот рушащейся церкви да вопли охотников?

— О Боже, — простонала Алекс.

Земля ушла из-под ног колдуньи, и она рухнула в яму вместе с сестрой. Пол под алтарем, где жались выжившие, сужался.

Трое охотников провалились в зловонный вихрь. Других схватили слепые руки — ревнивые, отчаянные. Их тащили к обрыву, бесполезно цепляющихся ногтями за плиты.

Сверху рухнула колокольня, святой крест с грохотом покатился. Стена нефа обрушилась в яму. Алтарь сдвинулся, едва не сбросив Алекс, но брат Диас удержал ее.

Саббас взвизгнул, взмахнул крыльями, поднялся на метр, но мертвые вцепились в лодыжку, рвали перья, кромсали одежду. Самопровозглашенный Ангел Трои, окровавленный, исчез в гнилой массе. Его вопль стих, поглощенный скрежетом костей.

Бальтазар рухнул на колени. Твари из ямы обмякли, рассыпались.

Охотник за столбом выронил арбалет и с воплем бежал. Камни скатились в яму. Тишина.

Алекс, плача, вцепилась в ногу Бальтазара. Батист, задыхаясь, пыталась говорить. Якоб с грохотом уронил меч, лег, глядя в небо.

Брат Диас разжал пальцы, впившиеся в алтарь, смахнул слезы.

— Блядь, — выдохнул он.

Глава 51

Чудодейственное лекарство

— Я все еще жива, — сказала Алекс, но так неуверенно, что это прозвучало почти как вопрос.

— Правда, — Санни потянулась, ущипнула ее за щеку и потрясла, заставив кожу затрепетать. — Насколько я могу судить.

Они сидели, прижавшись друг к другу на резной скамье Саббаса, на его пухлых подушках, укутавшись в его позолоченный плащ, который оказался на удивление мягким. Они смотрели на огонь в камине Саббаса, пили его вино, и Санни выпила уже слишком много — примерно три глотка.

Раньше она считала, что даже капля вина это перебор, но за последние пару часов ее осенило: это и вправду чудодейственное лекарство. Первый глоток мог напоминать вкус старых сапог, но чем больше пила, тем лучше становилось. Теперь это был летний луг в бутылке, солнечный свет для языка. Ее многочисленные боли превратились в нечто расплывчатое, голова слегка кружилась от легкости, а мир, даже если он ее ненавидел, казался теплым и милым. Ну и черт с ним. Нельзя выбирать, какими будут другие, только какими будешь ты. А она выбрала быть чем-то хорошим.

По крайней мере до завтра.

— Меня не проткнули копьем, — Алекс потрогала свой в живот, будто проверяя на дырки. — Не изрубили мечом, не подстрелили…

— Я за тебя рад, — проворчал Якоб. — А-а! — вскрикнул он, когда Батист ковырялась иглой в его ране, протягивая нить.

Монастырь после битвы выглядел мало привлекательно. Во всяком случае, для всех, кроме Бальтазара, который смотрел на вскрытую чумную яму с восторгом архитектора, увидевшего воплощенный собор. Они ковыляли и спотыкались, опираясь друг на друга, через разрушенный двор и разгромленное кладбище в лес, где наткнулись на лагерь Саббаса. Палатки, лошади, припасы и море вина остались нетронутыми, будто «Ангел Трои» вот-вот вернется.

Алекс размахивала бутылкой. — Меня не растоптали, не раздавили камнями, не сдули с утеса крылатым пидором, не утащили в яму с покойниками…

— В целом… — Санни причмокнула, — я рада.

— Думаю, и я выжил, — брат Диас хмуро разглядывал засохшие раны на руках. — Хоть и не заслужил. Можно подумать… что у Бога на меня планы.

— Не… — Якоб дернулся от очередного укола, — советую.

— От этой мысли недалеко до убеждения, что твои прихоти часть его замысла, — Батист туже затянула шов.

— И тогда любая жестокость оправдана, — барон Рикард достал еще одну бутылку. — Как человек, оправдывавший ее веками, поверьте. — Он изучил этикетку в свете огня. — Должен сказать, ваш кузен содержал отменный погреб.

— Жаль, что его слуга свалился в яму. — Алекс протянула бутылку барону. — Мой дядя говорил: герцогов наделать легко, а хороший слуга — редкость.

— Благодарю, но я уже утолил жажду. — Он посмотрел на Санни, огонь играл в его черных глазах. — Опьяняющий сорт.

Санни нервно прокашлялась, закутавшись в плащ. Алекс протянула бутылку ей.

Их пальцы коснулись, когда она взяла бутылку, и в этом прикосновении ощущался странный жар. Алекс поймала ее взгляд. В нем тоже горело что-то незнакомое. Санни поспешно отвернулась, сделала глоток, прополоскала вино во рту, проглотила. Голова закружилась от сладковатого аромата.

— Тебе не кажется, что они вернутся? — Алекс оглядела брошенное в лагере добро.

— Те, что в яме? — Бальтазар уставился на звезды. — Нет.

— Я про тех, кто сбежал.

— После того, как видели, как остальные утянуты в яму? — Якоб скривился. — Нет.

Алекс потянула плащ, их плечи соприкоснулись. Тепло, уютно, как у кошки, мурлыкающей от прикосновений. Санни едва сдержала мурлыканье.

— Впервые за недели мне не холодно, — прошептала она.

— Впервые за недели мне не страшно, — сказал брат Диас.

— Впервые за недели мне не больно, — добавил Бальтазар.

— Как я за вас рад, — проворчал Якоб, когда Батист затянула последний узел.

— Повернись. — Она лизнула новую нить, продев в иглу. — Сейчас спину.

— Черт побери. — Якоб кряхтя встал, развернулся, огонь высветил рану от копья на спине.

— Что дальше? — спросила Алекс.

— Еще выпьем, — брат Диас ухмыльнулся, — потом спать.

— В целом, я это и имела в виду.

— Благодаря твоему крылатому кузену… — начал Якоб.

— Такой щедрой души! — барон Рикард обвел лагерь жестом.

— …у нас есть лошади, припасы, деньги…

— И отличный плащ, — Санни прижала ушибленную щеку к ткани.

— И вино! — брат Диас взмахнул бутылкой, брызги упали на землю. — Много вина.

— Умеренность разве не среди Двенадцати Добродетелей? — спросил Бальтазар.

— В самом низу. Да и кто их все соблюдает?

— Я их даже назвать не смогу, — Санни пожала плечами. Без души грехи не проблема. Может, стоит грешить больше.

— Идем к побережью, — Якоб, как всегда, прагматичен. — В порт. Не самый крупный…

— Кавала? — пробормотала Батист.

— В Кавале сейчас прекрасно, — заметил барон.

— …и берем корабль…

— Только чтобы не утонул, — хмыкнул Бальтазар.

— …в Трою.

— И что потом? — Алекс уставилась в огонь. — Высадите меня у ворот?

— Ну… — брат Диас задумался, будто впервые над этим. — Если герцог Михаил добрался до Святого Города, если оправился от ран, если кардинал Жижка обеспечил ему путь… возможно, он уже в Трое?

Алекс поморщилась. — Слишком много «если».

— Может, с леди Северой? — предположил брат Диас.

— Точно! Готовит ваш прием! — Он тряхнул бутылкой. — Может, нас встретят ликующие толпы! Надежда это главная из добродетелей, из нее… все проистекает!

— Может, — Алекс не убедилась. — Но надежда мне редко помогала…

— Слышали? — Санни дернулась к кустам. Те затрещали. Якоб рванулся за мечом, но лишь уронил его. Брат Диас замахнулся бутылкой. Санни попыталась исчезнуть, но рыгнула и закуталась в плащ до подбородка.

Из теней выступила массивная фигура, шаркающей походкой выйдя к свету. Фигура, закутанная в грубое грязное одеяло. Теперь она откинула его, открыв лицо с резкими чертами, покрытое татуировками-предупреждениями, и черные волосы, спутанные грязью и ветками.

— Вигга! — Санни рассмеялась. — Ты вернулась!

Вигга прищурилась. — Вино есть? — Она выхватила наполовину полную бутылку из рук Санни. — В прошлый раз с вином ты потеряла достоинство.

— Со мной все в порядке. Смотри, как я в порядке! — Санни взмахнула рукой, но та запуталась в плаще. — Да и какая польза от достоинства? Его же не обнимешь, когда одиноко.

— Не обнимешь, — Вигга опрокинула бутылку, глотая крупными глотками. Санни не поняла, сама ли схватила руку Алексис, или та потянулась к ней, но их пальцы теперь сплетались под плащом мертвого ангела. Отпускать не хотелось.

— Погоди. — Вигга окинула взглядом костровище: Якоб без рубахи, Батист с иглой, Бальтазар с бутылкой, барон Рикард (от последнего она скривилась). — Они были тут, когда я ушла?

— Ворвались сюда, — Якоб, наконец подобравший меч, швырнул его обратно. — Тогда казалось хорошей идеей.

— Рада, что ворвались, — сказала Алекс. — А датчанин? Убила?

Вигга осушила бутылку и швырнула в кусты. — Нет.

— Хм, — Бальтазар поднял бровь. — Непохоже на тебя, не убить кого-то.

— Мы трахались, — Вигга гордо выпрямилась, выхватив его бутылку. — Как лесные звери. Это стоило песен.

Барон Рикард вздохнул. — Каких именно?

— При полной луне, — Вигга махнула рукой. — Не смогла бы остановиться, даже если б захотела.

— Сомневаюсь, что хотела.

— Чуть не пожалела, — Вигга опустилась на бревно, скривившись. — Чувствую, будто трахнула колокольню Святого Стефана.

Батист едва заметно поморщилась. — Образ, который въелся в мозг.

— Но я дала ему жару!

— Кто бы сомневался.

— Теперь он приковыляет в Данию, чтоб сунуть член в ледник.

Батист дернулась. — И еще один образ.

— Ты бы гордился, Якоб!

Старый рыцарь задумался. — Гордился?

— А что с этим идиотом Саббасом?

— У него были крылья, — Алекс уставилась в огонь.

Вигга замерла с бутылкой у губ. — А. Отсюда и плащ. Наверное, с крыльями одежду не найти. — Она поправила грязное одеяло. — Знакомо. Летал хоть?

— Не настолько, чтобы избежать чумной ямы и мертвых.

Вигга кивнула. — Хм. — Подняла бутылку в сторону Бальтазара. Тот слегка кивнул в ответ, как коллеги, признающие мастерство.

— Черт возьми! — Якоб дернулся, когда Батист кольнула его в спину.

— Выпей, — Вигга потрясла бутылкой. — Плохого вина не бывает, а это хорошее. Боль притупит.

— Он не хочет притуплять боль, — Санни усмехнулась. — Он ее обожает.

— Клятву дал… — Якоб стиснул табуретку. — Воздержания.

Вигга подняла бровь. — Жизнь слишком коротка для вечных обещаний.

— Твоя коротка? — Якоб фыркнул. — Как я за тебя рад… А-а!

— Чем вы тут занимались? — спросила Вигга.

— Обычное, — Батист затянула шов. — Грабили могилы, сидели в тюрьме, ходили на переговоры. Бальтазар призвал герцога Преисподней… — Она отрезала нить. — Потом рухнула церковь, крылатый мудак, яма с покойниками. Готово.

— Спасибо, — Якоб натянул рубашку Саббаса с золотой вышивкой. Выглядел как богатый вдовец, ищущий невесту.

— Все ваши миссии… — Алекс развела руками. — Такие?

Барон Рикард с улыбкой посмотрел на ночное небо. — Миссии Часовни Святой Целесообразности как ее прихожане — каждая ужасна по-своему.

— Могло быть хуже, — сказала Санни. Все повернулись к ней, и она задумалась, не пьяна ли. — Ну… мы все живы и снова вместе.

— Аллилуйя, — буркнул Бальтазар, чья радость от некромантического подвига не продержалась и дня. — Мы застряли в глуши ради самой маловероятной императрицы, без обид…

— Справедливо, — кивнула Алекс.

— …по велению десятилетнего Понтифика, — он махнул в сторону брата Диаса, — под командой самого никчемного монаха Небесного Дворца…

— Не смей так о нем! — рыкнула Вигга. — Он хороший человек! Честный, храбрый и… отличный любовник! Удивительно смелый и напористый…

— Погоди… — Бальтазар сменил удивление на недоумение. — Что?

— Ой, — Вигга заморгала. — Черт.

— Опять? — Якоб из Торна сжал переносицу.

— Когда… где… как…? — Бальтазар переводил взгляд с монаха на оборотня.

Брат Диас поморщился. — Можем… сменить тему?

— Годы ты переписывал манускрипты, — Батист стаскивала сапог, — пел гимны, ухаживал за садом, но все запомнят, как ты трахнул оборотня.

— Три раза, — поправила Вигга.

— Один раз — случайность, — проповедническим тоном заметил барон Рикард, — но три — уже осознанный грех!

— Как вообще один раз может быть случайностью? — Санни нахмурилась.

— Кардинал Жижка, каюсь, — напевно начала Батист, снимая второй сапог, — я поскользнулась во время молитвы, ряба зацепилась за гвоздь, а мой член, распираемый любовью к Господу, случайно попал в пизду ликантропа.

— Я все повидал, — Бальтазар уставился в лесную тьму. — Вселенная больше не таит загадок.

— Ладно! — брат Диас вскочил. — Путь к искуплению начинается с признания. — Он глотнул из бутылки и выпалил: — Четыре раза!

Вигга прищурилась, затем ахнула: — Точно!

— Сердцу не прикажешь, — заметил барон Рикард.

— Как и пизде, — добавила Санни.

— И я не жалею! — брат Диас явно был пьян. — Вигга — прекрасная любовница. — Он протянул ей бутылку. — Удивительно нежная.

— Датчанин вряд ли согласится, — скромно поправила волосы Вигга, забирая бутылку. — Но моменты были.

— Теперь я точно все слышал, — Бальтазар смотрел на них с изумлением. — Как можно разочаровываться и восхищаться одновременно?

— Удивительно, — Якоб потрогал окровавленную рубашку. — Прожить столько лет, увидеть столько… — Он не улыбался, но и не хмурился. — А мир все удивляет.

— Это жестокое место! — Санни встала, чувствуя важность момента. — Мы должны хвататься… — Мысли путались от жара в щеках. — …за каждую радость. — Она подняла руку. — Предлагаю тост…

И на слове «тост» ее вырвало прямо на себя.

— Возможно, ты перетостила, — заметила Вигга.

— Ох. — Санни выпрямилась, ноги подкашивались. Вытерла мокрый подбородок. — Я потеряла достоинство?

— Частично, — ответила Батист.

Якоб уставился в темноту. — А какая польза от достоинства?

— Вот. — Санни почувствовала, как Алекс подхватила ее под руку, и ее голова оказалась под мышкой. Хорошее место. Ее поддерживали, вели... Отличная идея, ведь ноги норовили разъехаться в стороны.

В палатке Саббаса было темно, интерьер кричащий, как его плащ. Лишь отсветы костра на полотне да позолота на роскошной кровати, вероятно, самой шикарной, на которой Санни когда-либо лежала. В цирке она спала в собачьей корзине.

Она споткнулась, чуть не упала, но Алекс удержала. Санни хихикнула — несвойственно ей. Может, раньше не было повода.

— Спасибо… — запыхалась она. Палатка кружилась, пахла цветами. — За помощь.

Алекс пожала плечами, тень на фоне огня. — Ты спасла меня, когда за мной охотились.

— Да, спасала.

— Меньшее, что могу — уложить тебя… пока ты пьяна.

— Думаешь, я пьяна?

Санни плюхнулась на кровать, Алекс — рядом, на колени, руки по бокам от ее плеч.

Они замерли в темноте. Снаружи звучали голоса: Бальтазар что-то говорил, Вигга хохотала. Алекс была лишь силуэтом. Она двинулась уйти, но Санни схватила ее лицо, потянулась вверх (шатко, опасно) и поцеловала. Мягко. Откинулась, задыхаясь.

Тишина. Губы Санни покалывали, дыхание щекотало. Алекс застыла над ней, колено упиралось в бедро, лицо горячим прижалось к пальцам. Снаружи Вигга пародировала Якоба, все смеялись. Поцелуй, наверное, отдавал рвотой. Наверное, Алекс не хотела его. Но Санни попыталась.

— Можешь вернуться к ним, — прошептала она. Слова лились сами. — Я справлюсь. Одна привыкла.

— Мир жесток, — в уголке глаза Алекс блеснуло... Улыбка? Надежда? — Нужно хвататься за радости.

— Мудро. Очень.

— Ты уверена? — Алекс едва слышно.

Санни обвила рукой ее затылок. — Кто уверен?

Она притянула Алекс вниз. Губы, язык, теплое дыхание, пальцы в волосах, ноги сплелись. Палатка кружилась приятно, смех снаружи…

Санни дернулась и ее вырвало на пол.

Часть 4

Пламя Святой Наталии

Глава 52

Конец дороги

— Огромная, — сказала Алекс.

В предрассветной тьме мерцающее пламя Святой Наталии казалось звездой, зависшей над горизонтом. Теперь же, когда солнце залило золотом восточные горы, а их корабль с раздутым брюхом плыл к конечной остановке, все встало на свои места.

— Действительно огромная, — произнес брат Диас.

Колонна Трои была настолько исполинской, что напоминала не строение, а часть ландшафта. Подобная пню гора камней вздымалась из моря, ее вершину украшали знаменитые Висячие Сады, а еще выше торчали шпили башен, будто зубцы короны.

— Ебически огромная, — буркнула Волчица Вигга.

И какой-то гений решил, что править этим должна никчемная засранка вроде Алекс. Она сжала живот, словно пытаясь выдавить из себя нервозность. Всегда знала, что эта идея безумна, но надеялась: остальные рано или поздно это осознают и придумают что-то лучше. А потом все вместе посмеются. Помните ту крысу, которую собирались сделать императрицей? О чем мы думали?

Но вот она здесь, почти у Трои, и никто не смеется.

Особенно она сама.

— В жизни столь многое… — Бальтазар с мальчишеским любопытством наблюдал, как солнце поднимается над городом. — Обрело раздутую и незаслуженную славу…

— Как «третий лучший некромант Европы»? — вставил Батист.

Третий лучший некромант Европы тяжело вздохнул. — …но Колонна Трои явно не из их числа. Реликвия великой эпохи, рядом с которой наше время это жалкое послесловие. — Он прищурился, глядя на Алекс. — Кто ее построил?

— Колдуньи-инженеры Карфагена, — мгновенно ответила она, — хотя ходят слухи, что они призвали демона Хоксазиша в качестве архитектора.

— Зачем?

— Зависит от того, кого спросить. Купцы скажут, что для контроля над торговыми путями. Жрецы — как храм дьявольских сил. Дворяне чтобы устрашать покоренных. Солдаты — как крепость против эльфов.

— Каждый судит сквозь призму своих страстей, — тихо заметил Якоб.

Бальтазар кивнул Алекс с едва заметным одобрением. Высшая его похвала. — Рад, что вы слушали. Согласно хроникам, в самом Карфагене стояли три колонны еще грандиознее, но они рухнули, когда большую часть города поглотили врата ада.

— Плохой день для рынка недвижимости, — усмехнулся барон Рикард, встряхивая смоляными волосами, которые развевались на ветру, словно знамя.

— Когда Карфаген пал, Колонну Трои не достроили. — Алекс указала на цепь арок, соединявших ее с горами. — Василий Первый, прозванный Строителем, завершил акведук, разбил сады и начал возводить Фарос. Пламя Святой Наталии зажгли на вершине лишь через полвека после его смерти. А вскоре заложили Базилику Ангельского Посещения… после, как вы догадались, самого посещения.

Бальтазар фыркнул. — Теперь вы просто щеголяете эрудицией.

— Этому я научилась у лучших, — Алекс устремила взгляд на Колонну, чья теневая сторона контрастировала с солнечной, а у подножия теснились крошечные дома. — Что, если они возненавидят меня? Мои… — Она едва выговорила. — …подданные.

— Тогда вы будете не хуже большинства правителей, — сказал Якоб.

— Императрице не обязательно быть любимой, — провозгласил Бальтазар. — Главное — чтобы повиновались.

— Может, вы иначе смотрели бы на любовь, — встрял Батист, — знай, каково это.

Бальтазар открыл рот, чтобы возразить, но закрыл, поняв, что не сможет.

Алекс ерзала от нервозности, в очередной раз теребя позолоченную ткань платья. Батист, некогда стажировавшаяся у портного в Авиньоне, потратила утро, закутавшись в материю от плаща Саббаса, с булавками во рту. В талии оно жало, а на груди топорщилось, будто сшитое для кого-то с формами получше. Галь Златница говаривала: «Притворяйся тем, кем хочешь стать, и однажды перестанешь притворяться». Алекс, мастер притворства, всегда считала это мудрым советом, но вряд ли он помог бы увеличить чью-то грудь.

— Чувствую себя ебаным подарком, — пробормотала она.

— А кто не любит подарки? — Барон Рикард грациозно указал на себя. — Не бойтесь, ваше высочество. Вы идеально подготовлены. — Он указал на себя. — Вас учили этикету, — затем Бальтазару, — показухе, — к Диасу, — грамоте, — к Якобу, — хмурости, — и… — замялся казывая на Виггу, — беспочвенной резне и непристойностям.

— Беспочвенной? Че? — фыркнула Алекс.

— Это значит «бездумной», — пояснил Батист.

Вигга открыла рот для возражения, но передумала.

— Ну и уроки Санни, — барон неопределенно махнул бледными пальцами. — Невидимый куннилингус, насколько я понимаю…

— Кунни-че? — хмыкнула Вигга.

— Это значит… — начала Батист.

— Мы знаем, что значит, — прервал брат Диас.

— И наконец, — барон кивнул на Батист, — всему остальному. — Та отвесила образцовый реверанс, странно смотревшийся поверх сапог.

— Учтите, — продолжал барон, — что самые бесталанные, невезучие и неприятные личности в истории становились сносными монархами после коронации. Вы не хуже среднего материала.

— Огромное спасибо за поддержку... — сказала Алекс.

— Разумеется. — барон улыбнулся, сверкнув безупречными зубами (если не клыками). — Слава богу, что я есть.

— Но меня еще не короновали. — Алекс снова глянула на Колонну, и нервы екнули. — У меня остался живой кузен…

— Аркадий, — прорычал Якоб.

— Старший, — добавил Бальтазар.

— И, по слухам, самый могущественный, — вставил Батист.

— Братья враждовали за трон, — брат Диас беспокойно поскреб бороду. — Убийство остальных сделало его опаснее.

— Отлично, — пробормотала Алекс. — Просто, блять, отлично. — Она ждала, что его галеры выскочат из каждой бухты, наемники обстреляют их из луков, а крылатые ящеры нападут с облаков. Но раз этого не случилось, значит, готовится что-то ужаснее. Она прижала ладони к бурлящему животу. — Так хорошо, что сейчас блевану.

Как и все на свете, вблизи оказалось хуже.

Корабли толпились в гавани, теснясь у причалов, как голодные поросята у соска. Суда севера со звериными головами на носу, стройные и свирепые, казались карликами рядом с трехпалубными галерами из Африки, чьи паруса сияли золотой вышивкой Пяти Уроков. Моряки перекрикивались на непонятных языках, мешая приветствия с угрозами, а жесты их не оставляли сомнений в намерениях.

Колонна Трои возвышалась над всем, бросая часть гавани в исполинскую тень и затмевая зубчатые предгорья. Ее стены местами напоминали природные утесы из цельных каменных плит, местами — циклопическую кладку: контрфорсы величиной с колокольни, арки, под которыми ютились улицы. Все это было покрыто дождевыми потеками, пятнами папоротников и лиан, а в вышине гнездились стаи пестрых птиц.

В скалах виднелись вырубленные жилища — лестницы, двери, дымящиеся трубы. На шатких лесах болтались мостки, веревки и цепи, по которым в ведрах поднимали завтраки. Повсюду журчала вода: каналы на боках Колонны превращались в пенящиеся шлюзы и водопады, чьи брызги затемняли крыши нижних улиц и раскидывали радуги над городом. Внутри каналов вращались громадные колеса, чудовищные шестерни, словно вся Колонна была гигантским механизмом.

Паруса убрали, корабль причалил, и Алекс разглядела людей. Толпы. На крышах, причалах, доках и тысячи лиц, казалось, уставились прямо на нее. — Они ждут… — прошептала она, — меня?

— Точно не меня, — буркнул Якоб.

— О боже. — Целый город. Целая империя. Алекс грызла потрескавшуюся нижнюю губу, больше похожую на пережаренную сосиску, чем на уста императрицы. — Не поздно вернуться в Святой Город?

— Я о том же думаю, — пробурчала Волчица Вигга, прячась за грот-мачтой, пока корабль скребел бортом о камень, а матросы прыгали на берег.

— Боже милостивый, у нас стеснительная оборотень. — Барон Рикард вздохнул, и холодок пробежал по шее Алекса. — Помните, ваше высочество: для вас нет незнакомцев — только старые друзья, чьей встрече вы безмерно рады.

— О боже. — На берегу, под палящим солнцем, ждал прием: сверкающая стража, лошади в блестящей сбруе, и во главе — женщина, величественная, как настоящая императрица. А не жалкая самозванка.

— При каждом представлении в ваших глазах должен вспыхивать фейерверк щедрости. Я хочу видеть социальный салют. И выпрямитесь, ради всего святого Вы пришли править, а не искать потерянную сережку.

— Простите, — пробормотала Алекс, напрягая вечно сутулящиеся плечи.

— И никогда не извиняйтесь.

— Простите... Блять!

— И никогда не говорите «блять».

Сходни легли на камни. Воцарилась мертвая тишина.

Идем. Точно как учил барон. Словно между ключицами у нее драгоценность, которую все жаждут увидеть. Она поплыла по сходням. Паря над причалом. Безжалостное солнце и еще более безжалостные взгляды сотен глаз, а также невыносимый зуд в пояснице, который в этом платье не почесать... Все это она обожала.

Улыбаемся. Счастье, добродушие, и она совсем не боится обделаться перед будущими подданными. Улыбаемся. Все идет по плану, и она точно не обделается. Улыбаемся. Теплота, благожелательность, и кишечник под контролем. Но даже если обделается — никто не усомнится, что это было счастливейшее событие ее жизни.

Алекс поклялась бы, что эта женщина растет с каждым ее шагом. Почти как Якоб, но с куда лучшей кожей. Императорской кожей. Лучшая чертова кожа на свете. Рядом с ней Алекс чувствовала себя нищенкой — даже не куском дерьма, а пятнышком. Боже, у нее нос потеет? Пятнышко дерьма с лицом гнилого яблока, втиснутое в золотую «оболочку» из плаща покойника.

Она ждала, что женщина рассмеется, остановившись в своей неестественно длинной тени, а толпа подхватит: «Давайте уже настоящую императрицу!». Вместо этого леди Севера погрузилась в идеальный реверанс, словно ее опустили на невидимой платформе.

— Принцесса Алексия, для меня честь приветствовать вас дома. Я...

— Вы, должно быть, леди Севера, — перебила Алекс. — Хранительница Императорских Покоев. Дядя часто вас вспоминал.

— Не слишком сурово, надеюсь?

— Он говорил, что вы — верный друг. Рисковали всем, чтобы слать ему письма. Он доверял вам жизнь, и я могу доверять тоже.

Леди Севера, казалось, опустилась еще ниже. — Ваш дядя слишком добр. Но по моему опыту… императрице мудро не доверять никому слишком. Можно подняться?

— Что? Черт, да! То есть… да! Простите.

— Ваше высочество никогда не обязано извиняться. — Леди Севера выпрямилась, возвышаясь над Алекс на целую голову. И какой головой...

— Не могли бы вы… — Алекс щурилась вверх. — Подняться поменьше?

— Прикажете страже принести ящик для вашего высочества? Или выкопать траншею, чтобы я встала ниже?

Алекс едва сдержала ухмылку. — Кажется, вы шутите, леди Севера.

— Со мной такое случается по особым дням. Но «леди» можно опустить. Просто Севера. — Она наклонилась, шепча: — Как императрица, вы сможете звать меня сукой, кобылой, сволочью — предшественница так и делала, а я благодарила за внимание. Моя обязанность и радость — исполнять ваши желания. А сейчас моя обязанность и радость — сопроводить вас к герцогу Михаилу…

— Он здесь? — перебила Алекс.

— Уже несколько недель готовит ваш въезд в город. Ждет у Великого Лифта Гераклиуса, в конце процессии.

— Процессии? — Голос Алекса дрогнул. Она ждала, что ей тут же отрубят голову.

— Народ Трои жаждет приветствовать будущую императрицу. — Севера указала на белоснежного коня. — Вы ездите верхом, ваше высочество?

— Очень плохо, — пробормотала Алекс.

Птичий помет шлепнулся на брусчатку, когда она направилась к скакуну стоимостью в состояние. Тишина становилась зловещей. Кто-то прошептал: «Это она?»

— Стой. — Якоб выставил руку, и Алекс замерла, сердце в горле. Он шагнул вперед, сжав эфес меча, и рявкнул так, что дрогнули стены: — Встречайте ее высочество, принцессу Алексию Пиродженнетос!

— Принцесса Алексия! — Детский голосок взвился от восторга, и будто плотина прорвалась — толпа взорвалась криками, свистом, аплодисментами. Птицы с криком сорвались с крыш.

Якоб удовлетворенно хмыкнул. — Просто толчок нужен был.

Два бородатых жреца шли впереди с иконами Святой Наталии и Святого Адриана на позолоченных шестах (брат Диас узнал святых с первого взгляда). За ними монахини: одна несла хрустальный ковчег с мумифицированной стопой, другая золотой нагрудник с пером ангела в уксусе. Далее, дюжина стражников с пурпурными султанами и парадным оружием, сверкающим на солнце. А в центре всего этого — потная воровка, когда-то избитая за попытку украсть костыль у прокаженного, верхом на белом коне в унижении, в сопровождении вампира, оборотня и бессмертного убийцы.

Что ж, подтверждается еще одна поговорка Галь Златницы: «Расскажи нужную историю, и любое дерьмо сойдет за правду».

Троя встретила ослепительным солнцем и еще более ослепительными красками. Полированные купола сверкали, золоченые двери блистали, золотые и серебряные плитки перемигивались в мозаиках святых у часовен, у ног которых толпились нищие. Они проехали через рынок, где всему на свете была цена: полосатые и пятнистые звери в клетках, яркая посуда, чаши с пряностями размером с ванну: зеленые, коричневые, оранжевые, золотые. Рядом раскинулась красильня: воды из Колонны стекали в бассейны, окрашивая рабочих в странные оттенки. На шестах сушились полотнища тканей. Синие, алые, изумрудные, колышущиеся, как паруса.

Они двигались вдоль основания Колонны, лица в толпе мелькали, как маски в карнавале, а звон колоколов оглушал. Звенели они отовсюду: с церквей с позеленевшими куполами, с часовен на акведуке, с алтарей, где облупившиеся фрески изображали крестоносцев, рубящих эльфов.

Алекс задумалась, где сейчас Санни. Пробирается сквозь стражу? Прячется в толпе? Или притаилась под брюхом коня? Позже, может, притаится под ней самой. Она усмехнулась. Улыбаться становилось легче, особенно когда процессия въехала на площадь у подножия Колонны, и рев толпы усилился.

— Они… любят меня? — спросила она Якоба, чье хмурое лицо было островком спокойствия в этом безумии.

— О, обожают, — проворчал он. — Как можно обожать того, кого не знаешь и не узнаешь. Они любят идею. Мечту стать лучше. Искупиться. — Он покачал головой, глядя на толпу. — Кто бы ни правил, мир останется миром. А люди — людьми.

Батист фыркнул. — Не слушайте этого ворчуна.

— Значит, это хороший конец? — Алекс наблюдала, как жрецы с иконами, монахини с реликвиями и стража остановились у платформы, врезанной в Колонну. Там ее ждали знатные особы.

— Сомневаюсь, — Батист послал толпе воздушный поцелуй. — Хорошо заканчиваются истории, которые еще не дописаны.

— Дядя! — Среди богачей мелькнуло знакомое лицо. Герцог Михаил улыбался шире всех. Алекс забыла про этикет, спрыгнула с коня, пока слуги тащили позолоченные ступени, и бросилась к нему меж колонн, увековечивших древние победы.

Он подхватил ее, закружил, крепко прижал.

— Так рада тебя видеть, — прошептала она в его плечо. Сама удивилась, насколько это правда. Они почти не знали друг друга, но он всегда был на ее стороне.

— Я так долго ждал этого дня, — сказал он. — Порой думал, не настанет. Знаю, путь был тяжек. Прости, что не был с тобой. — Он отстранился, держа ее за плечи. — Но ты так изменилась! Выросла. Ты… вылитая мать…

— Не будьте жадиной, герцог, — пробасил святой-старикашка с бородой до пояса. — Дайте и нам приветствовать принцессу!

— Конечно! — Герцог смахнул слезу. — Разрешите представить: глава Церкви Востока, Великий Патриарх Мефодий Тринадцатый.

Алекс едва сдержала желание ткнуть Патриарха и спросить, что случилось с предыдущими двенадцатью, но решила следовать сценарию барона Рикарда. Она опустилась на колено, изображая принцессу:

— Ваше Блаженство, Ее Святейшество Папа передает сестринские приветствия, пожелания здоровья и надежду, что слуги Спасителя объединят две ветви истинной Церкви.

Патриарх поднял лохматые брови:

— Благочестивые слова, ваше высочество. После испытаний веры отрадно видеть законную наследницу Феодосии на Змеином Троне. Вас проверяли два Оракула Небесного Хора?

В его взгляде мелькнул расчет, но Алекс улыбалась, будто он старый друг:

— Да, Ваше Блаженство.

— В очищенной бледной палате?

— Я принцесса, не маг, но комната была белой. — Она рассмеялась, и знать подхватила.

— Вот булла, подтверждающая статус Пиродженнетос, — герцог Михаил развернул пергамент с печатями. — Подписана кардиналом Боком и Папой.

— Десятилетней Папой? — Патриарх усмехнулся, изучая документ.

— Папой, — бросил Якоб без тени улыбки.

— А это родимое пятно? — Мефодий пригляделся к шее Алекса. — И монета?

Алекс сняла с шеи половинку. Герцог подал свою. Стертые края совпадали. Кто-то ахнул. Кто-то кивнул.

Сомнительные доказательства? Алекс проводила аферы и с меньшим. Но людям хватало крохи, чтобы верить. Патриарх и герцог обменялись взглядам. Сделка была закрыта.

Мефодий воздел половинки монеты и буллу:

— Принцесса Алексия Пиродженнетос! Первородная Ирины, наследница Феодосии, признанная Оракулами, вернулась в Трою! Дабы защитить империю от эльфов и вести к процветанию!

Толпа взревела. Так Алекс была признана наследницей Змеиного Трона. Она изображала уверенность, а знать толпилась вокруг, ловя честь представиться…

...

Никчемной воровке.

Вот так мир, а?

Глава 53

Сразиться с великанами

Стражи закрепили железные перила по краю платформы. Женщина в цепи из позолоченных шестеренок с важным видом дернула длинный рычаг. Платформа дернулась, заставив всех пошатнуться, затем, не скрежеща, а с плавным гулом, начала подниматься вдоль канала в стене Колонны.

— Потрясающе, — прошептал Бальтазар.

Триумфальные колонны и здания скрылись из виду. Толпа благочестивцев превратилась в разноцветное пятно, а за стеной гавани заискрилось Эгейское море. Чем выше они поднимались, тем больше открывалось: лабиринт улиц, рушащиеся стены, крыши с позеленевшими куполами, а кое-где — свежие медные блики на дворцах богачей.

Троя. Жемчужина Востока. Бальтазар когда-то считал их прибытие сюда невозможным. Был уверен, что никчемная принцесса Алексия сгинет в огне, в клешнях краболюдей или под обломками аббатства. Но вот она стоит в центре внимания, обласканная власть имущими. Будущая императрица. И, надо признать, выглядит она почти убедительно.

Бальтазар поймал себя на опасной улыбке и отвернулся, чтобы не выдать себя. Неужели он испытывает отцовскую гордость к этой простушке? Как ни крути, девчонка оказалась крепким орешком, да еще с живым умом, когда ее должным образом стимулировал наставник. И его роль в ее выживании была неоспорима. Наград, конечно, не предвиделось. Но разве признание толпы чего-то стоит? Он знал, чего добился. Может, этого достаточно? Он наблюдал за шестернями подъемника, и улыбка расползалась шире.

— Если вы впечатлены сейчас… — Леди Севера стояла вплотную, изучая его. — Подождите, пока поднимемся выше.

— Э-э… — Месяцами Бальтазар мечтал вновь общаться с людьми благородных кровей. Теперь же, перед эталоном утонченности, он запнулся. — Боюсь, слишком долго жил среди варваров… Мой вид недостоин...

— Вы провели принцессу через немыслимые опасности. Носите каждое пятно как медаль. Я...

— Леди Севера, конечно. Слышал ваш разговор на причале… — Его поразила не только ее безупречность, но и скромность. Качество, которое он раньше не ценил, но теперь видел: чем меньше она подчеркивала статус, тем весомее он становился. Ведь только ничтожества кричат о своей важности. — Я Бальтазар. — Он сделал сдержанный поклон, мысленно смеясь над своими прежними вычурными реверансами перед зеркалом.

— Просто Бальтазар?

— Есть продолжение, но… — Он махнул рукой. — Довольно и этого.

— Вы инженер?

Инженер тайн. Кудесник запретных механизмов мироздания. Часовщик шестеренок жизни и смерти! Бальтазар прикусил язык. — Всего лишь дилетант. Теоретик. Недавние наблюдения заставили меня пересмотреть природу материи… — Он бессознательно сложил ладони, как делали те аэро- и геоманты. — Возможно, земля и воздух не противоположности, а порождения одной субстанции…

— Вы решили сразиться с Гасдрубаллом и Целлибусос? — Леди Севера сузила глаза, и Бальтазар замер. Неужели она разбирается в философских столпах?

— Не жажду дуэли с великанами… но факты могут вынудить. — Ее пронзительный взгляд смутил его, и он отвел глаза. — Я знал, что архитектура Карфагена сохранилась в Трое… но не предполагал, что механизмы все еще работают.

— У императрицы Евдоксии были недостатки. — Севера перечислила на пальцах: — Ковен колдунов, чудовищные сыновья, казни, эксперименты.

— Ах да. — Бальтазар обрадовался прозаичной теме. — Мы столкнулись с ее творениями. Гибриды человека и зверя. Уродливы, но саркомагия безупречна.

— Вы так считаете?

— Не видел лучше. Они — грозные войны.

— Евдоксия не стремилась создавать воинов. Сыновья искали способ сохранить ее слабое тело. Потом ее увлекла душа. — Севера сжала перила. — Она хотела найти ее, освободить, поймать.

— Занимательно… — Бальтазар поймал себя на опасном интересе. — И безумно! Преступление против Бога. Евдоксия, видимо, была… сложным работодателем.

Севера приблизилась, шепча: — Вы и представить не можете. Но она восстановила древние механизмы Колонны, работающие от акведука. Лифты — единственный путь наверх. Если только вы не скалолаз.

— Благородный проект. — Он рискнул улыбнуться. — Великие люди редко бывают целиком героями или злодеями.

— Все относительно. — Едва заметная улыбка мелькнула на ее губах. — Вы служите Папе Бенедикте?

Его улыбка исказилась. — Я… состою на ее службе. — Умолчав о ереси, некромантии и демонах.

Севера наклонилась так близко, что он почувствовал ее дыхание: — Правда ли, что ребенок — Второе Пришествие Спасителя?

Бальтазар сглотнул: — Месяц назад я рассмеялся бы вам в лицо. Я скептик. Увидев Папу… не впечатлился.

— Но?

— Мудрый человек признает, как мало знает. События заставили меня пересмотреть взгляды.

Лифт дернулся. Он пошатнулся, машинально протянул руку и Севера твердо ухватилась за нее.

— Найдите время рассказать об этих… событиях. — Неужели ее пальцы слегка сжали его запястье? Или это лишь его отчаянная надежда?

— Вы из разных лиг, — прошипела Батист. — Будто разные виды.

Бальтазар даже не стал спорить: — Позволь старику мечтать.

Глава 54

Реки в небе

Брат Диас ступил на вершину Колонны Трои... И в иной мир.

Внизу город пылился, закованный в камень. Здесь же, в королевских садах, все искрилось изумрудом на лазурном фоне. Деревья, величественные как лесные исполины, вздымались к небу. Изумрудные луга манили пройтись по ним, кусты щедро сыпали лепестками, словно семена упали с ладони самого Бога.

Двойной ряд безупречных стражников выстроился вдоль дороги. При приближении Алекса они громыхнули каблуками, опустив позолоченные алебарды, создав сверкающий коридор.

— Столько стражников, — одобрительно кивнул брат Диас, разглядывая доспехи.

— Столько стражников, — нервно пробормотала Алекс, глядя на лезвия над головой.

— Страх… с ним трудно расстаться. Я думал, главные испытания позади. — Брат Диас провел рукой по листве, роса щекотала пальцы. — Неужели худшее позади?

— Не надейся, — буркнул Якоб из Торна. Но даже его каменное лицо смягчилось. Внизу город задыхался от зноя и вони. Здесь же, в Висячих Садах, ветерок ласкал кожу, а солнце играло в листьях всех оттенков.

Брат Диас вдохнул аромат цветов и смолы: — Ближе к раю я не бывал.

— Говорят, при императрице Диоклетии здесь росли все растения Божьи. — Алекс подняла ладони, ловя розовые лепестки.

Герцог Михаил улыбнулся: — Что ни говори о Евдоксии, узурпаторше, еретичке, горевшей в аду, но на Колонну и акведук она не поскупилась. — Он указал на журчащий канал. — В моем детстве здесь сочилась солончаковая жижа, сады чахли, лифты еле работали. А теперь? Слушайте.

Внизу грохотали толпы, рынок, скот. Здесь царили шепот листвы, трели птиц и журчание воды.

— Реки, — прошептал брат Диас, — в небе.

— Вода льется по акведуку из горных родников, — объяснил герцог. — Течет сквозь скрытые трубы, низвергается водопадами и приводит в движение лифты. Питает сады и бани. Ученые говорят, раньше вода делала больше, но секреты утеряны.

— Масштаб… — Бальтазар замер. — Превосходит всякое воображение. — Даже его надменность растаяла.

Герцог махнул рукой: — Вершина Колонны — сотни шагов в ширину. Колдуньи Карфагена не знали предела, а мои предки продолжили их дело. На востоке Базилика Ангельского Посещения. — Он указал на дорогу, где толпились паломники. Фасад базилики, усыпанный резными ангелами, упирался в небо. Колокольни вздымались выше самих колоколов.

Здесь была та благодать, которую брат Диас тщетно искал в Святом Городе. — Место, где чувствуешь присутствие Бога, — закрыл он глаза.

— На западе — Дворец. — Герцог указал на иглы башен с темными полосами и положил руку на плечо Алекс. — Твой дворец. А на вершине — Пламя Святой Наталии, веками ведущее детей Трои домой. — Фарос плавно сужался, подобно клинку меча — самая высокая из всех башен, воздвигнутых на исполинской Колонне. Пламя на его куполообразной вершине пылало ярко даже под лучами солнца.

— Они воздвигли дома знати, штабы армии и флота, крепости для элиты императора — целый город в городе! — Герцог Михаил указывал на здания, проглядывающие сквозь зелень.

— Город среди облаков… — Бальтазар разглядывал строение с колоннами, украшенными барельефами наук и искусств. — Знаменитый Атенеум?

— Оскверненный и униженный. — Герцог покачал головой. — Евдоксия изгнала ученых, заменив их колдунами и алхимиками. Теперь здесь изучают Черную Магию.

— Раскрытие тайн мироздания, — пробормотал Бальтазар, — не под покровом тайны, а открыто! Только представьте… — Он крякнул, заметив взгляды. — И, конечно, возмущаемся.

— Мы встречали учеников Евдоксии в пути, — сказал Якоб.

— Хватило пары... Мысль о ковене… — Брат Диас поспешно осенил себя кругом.

— Часть присягнула сыновьям императрицы, — пояснила леди Севера. — Остальные сбежали после ее смерти.

— Как мокрицы от света. — Герцог улыбнулся Алексу. — Чуяли новый рассвет и суд! Наш Атенеум жаждет возрождения. Его библиотека — одна из величайших.

Брат Диас, месяцами не вспоминавший о книгах, вдруг оживился: — Сколько томов?

— Подсчет занял бы века, — ответила Севера. — Сто тысяч, не меньше.

Брат Диас замер. В монастыре он хвастался тысячью книг, преувеличивая. Сто тысяч! Какой каталожный лабиринт? Какие лестницы?

— Я бы хотел это увидеть, — прошептал он.

— Устрою доступ. Но не бродите в одиночку. Там остались… следы экспериментов Евдоксии. — Севера кивнула на зарешеченные подвалы у ступеней, напомнившие брату Диасу ужасы Часовни Святой Целесообразности. — То, что лучше не тревожить.

— Мой прадед собрал в подвалах зверинец, — сказал герцог. — Диковинки со льдов Арктики, пустынь Африки. Для науки и просвещения.

— Евдоксия нашла иное применение, — добавила Севера.

Якоб прищурился: — Здесь создавали тварей для Марциана и Констанса. — Брат Диас отступил, заметив движение в глубине решеток.

— Здесь Саббас обрел крылья, — сказал Батист, — возомнив себя Ангелом Трои.

— Наглость избалованных болванов! — Севера вспыхнула. — Растратили дары, ссорясь из-за того, что им не принадлежало! Я должна была…

— Не вините себя за их грехи, — мягко сказал брат Диас.

— Если бы никто не винил себя за то, чего не изменил… — Она слабо улыбнулась, отвернувшись от Атенеума. — Не осталось бы работы Церкви?

Глава 55

Прежде чем спросить

— Императорская опочивальня. — Леди Севера распахнула массивные двустворчатые двери. — Как Пиродженнетос, вы… появились на свет именно здесь.

— Так говорят Оракулы Папы, — пробормотала Алекс. — Лично я помню смутно… — Огромная комната за дверьми напоминала смесь дорогого борделя и храма злобному божеству. Темный мрамор, золотая лепнина, шелковые драпировки цвета перерезанного горла. Три арки в толстой стене башни открывали невероятный вид на западное небо, где закат окрашивал облака в розовое и золотое.

Алекс подошла к окну, ветерок лаская лицо. Внизу, в гавани, корабли выводили белые росчерки на темной глади Эгейского моря. Почти стоило всех этих ступеней.

— Вид обалденный, — обернулась она к комнате. После уроков барона Рикарда оформительские вкусы у нее имелись. — Только похоже на спальню, где трахают демонов.

— Учитывая репутацию Евдоксии… — Леди Севера окинула взглядом исполинскую кровать. — Ничему не удивлюсь. Распоряжусь сделать менее… инфернальной. — Она щелкнула пальцами. Панели на стенах распахнулись так резко, что Алекс дернулась, готовая бежать от нового легиона чудовищ.

Вместо них вошли четыре юные девушки с опущенными головами. Возраста примерно как Алекс, но из породы гладкокожих и шелковистоволосых. Как сама Севера.

Богатые.

По оттенкам кожи, чертам лиц и устрашающим украшениям, их собрали со всех уголков Империи. Никто не атаковал. Если не считать атакой крайнюю скромность. Для Алекс — вполне атака.

— Ваши фрейлины. — Леди Севера перечислила: — Атенаис, Клеофа, Зенонис и Плацидия. Из безупречных семей.

— Ясно. — До встречи с герцогом Михаилом ее «семьей» были перекупщик и банда карманников. — Негоже подпускать сомнительных к трону…

— Если не угодны, то заменю их немедля...

— Нет! — По тону Северы Алекс поняла: неугодных могут швырнуть в окно, а замену доставят раньше, чем те долетят до воды. — Вы все прелесть. — И высокие. — Наверняка из вас выйдут… куда лучшие принцессы… — Голос ее угас в неловкой тишине.

— Итак, девицы. Испытательный срок. Семь дней, чтобы стать незаменимыми. — Девушки склонились еще ниже, последовав за Северой через анфиладу комнат — гобелены, картины, витражи, свечи.

— У меня есть часовня? — спросила Алекс.

— Прежние правители имели личных капелланов. Духовников. Но пост вакантен. Евдоксия была… не слишком набожна. — Севера указала на зал с бронзовой купелью.

— Осмелилась заранее наполнить ванну. Полагала, ваше высочество пожелает омыться после пути.

— Боже… — на этот раз с восторгом. Пар поднимался над водой, лепестки плавали на поверхности, масло сладко щипало язык и щекотало нос. — Вы читаете мысли?

— Моя обязанность — знать ваши желания прежде, чем вы их озвучите.

Фрейлины окружили Алекс, их руки скользнули по платью, расстегивая застежки, которые Батист кропотливо закрепляла все утро.

— Ой, вы прямо… — Она и так чувствовала себя рыбой на суше, а теперь ее раздевали четверо незнакомок. — Без церемоний…

— Ваше высочество больше никогда не придется возиться с пуговицами, — сказала Клеофа (или Плацидия).

— Это хорошо... Пуговицы… были моей главной проблемой до сих пор. — Алекс нервно прокашлялась. Она чувствовала себя хорьком в компании леопардов. — Вы все такие… длинные.

— Императрица Евдоксия была ниже вас, — заметила леди Севера.

— Серьезно?

— И хромала на левую ногу, ходила с тростью. Но ее боялась вся империя.

— Мне не нужно, чтобы меня боялись. — Алекс стояла костлявая, в шрамах — следы дерьмовой жизни, где каждый бой был за гроши. Пальцы на левой ноге кривились после колеса от телеги. Она еле сдержалась, чтобы не прикрыть их другой ступней. — Хватит бы не быть посмешищем.

— Здесь никто не смеется, ваше высочество…

Грохот. Платье соскользнуло с руки девушки, и кинжал, украденный Алексом у солдата в горящем городке, упал на мрамор, подкатившись к ногам Северы.

— А… — Алекс поморщилась. — Забыла, что он там.

Севера подняла потрепанный клинок, как дохлую крысу за хвост.

— Благоразумная предосторожность. — Ловким движением спрятала кинжал в рукав. — Но если позволите, подберу клинок, достойный императрицы.

— Не возражаю.

Алекс ахнула, погружаясь в ванну. Жар сжал тело, затем расслабил до кончиков пальцев. Кто-то расчесывал ее волосы. Кто-то скреб мозоли на пятках. Кто-то ковырял грязь под ногтями. Она сама редко утруждала себя этим.

Блеск в углу глаза. Девушка с гребнем молча достала нож, лезвие сверкало в закате.

— Блядь! — Алекс выпрямилась в ужасе, обдавая всех брызгами.

Девушка задрожала: — Простите, ваше высочество… Хотела срезать колтун… — Слезы потекли по щекам.

— О черт. — Алекс стояла нагая, с прилипшими лепестками, вода хлюпала у коленей. Кулаки сжаты, будто готова драться. — Извини.

— Ваше высочество никогда не извиняется. — Леди Севера шагнула вперед. — Герцог Михаил рассказал мне все.

Алекс сглотнула: — Все?

— Достаточно. — Севера протянула руку. — Чтобы знать, что вы пережили ужас. — Прикосновение ее прохладной ладони придало сил. — Но это позади. — Она помогла Алексу выйти. — Как Святая Наталия, вы прошли сквозь огонь невредимой.

— Иногда чувствую себя… немного сломанной.

— Опаленной, но живой. — Севера поймала ее взгляд. — В этой комнате пять слуг, готовых умереть за вас.

Алекс моргнула, глядя на девушек с полотенцами: — Я не заслуживаю вашей преданности…

— Она уже ваша. — Они начали вытирать ее, словно статую, не глядя и не отводя глаз. — Заработаете позже.

— По-моему, так не работает…

— Для императриц — работает. — Две девушки сушили ее волосы. — Внизу во дворце, в башнях и садах сотни стражников, присягнувших защищать вас.

— Сотни? От кого?

— Знают ли они от кого? Нет. Но готовы ли? Всегда и ко всему. — Севера пожала плечами, ямочки у ключиц сместились. — Вы в безопасности.

Алекс сделала прерывистый вдох. «Я в безопасности». Сердце еще не верило, все еще стуча в висках. Она цеплялась за жизнь так долго, словно всадник на взбесившемся коне. Девушки зашелестили вокруг. Лезвие мелькнуло, срезая колтун почти незаметно.

«Я в безопасности», — прошептала она. Одна из девушек брызнула на нее душистой водой из серебряного сосуда, другая осыпала блестками с помощью миниатюрных мехов.

«Я в безопасности», — беззвучно произнесла она. Кожа приятно покалывала, нежная и размягченная, и в глубине сознания защекотала мысль… А вдруг это правда?

Одна из девушек обернула ее в мягчайший халат, другая потянулась спустить воду из ванны.

— Оставьте, — сказала Алекс. — Позже, может, ноги помочу.

— Конечно. — Леди Севера щелкнула пальцами. — Теперь ее высочество желает побыть одна.

Не поворачиваясь спиной, фрейлины исчезли. Леди Севера замерла в дверях, раскинув руки, как священник в благословении.

Барон Рикард, наверное, схватился бы за голову, но Алекс попыталась завершить достойно: — Ваша забота безупречна.

— Мы к вашим услугам. — Двери закрылись с тихим щелчком.

Алекс глубоко вдохнула. «Я в безопасности».

Она подошла к окну, позволив себе развязную походку. Приятно снова быть Алекс, а не принцессой Алексией, хоть на миг. По пути сорвала виноград с блюда. Боже, как сладко. Закрыв глаза, она давила ягоды о небо, глядя на закат. Снизу доносился приглушенный шум города. Кораблики скользили по гавани, крошечные люди копошились на причалах. Править ими с высоты казалось игрой в куклы.

Она почувствовала легкое покалывание на затылке и улыбнулась.

— Можешь вылезать.

Санни прислонилась к окну, скинув капюшон. Белые волосы растрепались. — Думала, не уйдут никогда.

— Ужасно, не правда ли? Ненавижу, когда суетятся, но надо же дать прислуге почувствовать себя нужными.

— Святая Алексия, скромница и благодетельница.

— Мне бы часовню! О, смотри, уже есть.

— Маловато, — Санни заглянула в дверной проем. — Тридцать человек не втиснуть.

— Если места не хватит, — Алекс махнула к ванне, — еще тридцать поместятся сюда. Я оставила воду для тебя.

Санни скользнула мимо, понюхала воду. — Значит, буду купаться в твоей грязи?

— Э… Могу велеть поменять...

Санни приподняла белую бровь.

Алекс вздохнула: — Все еще не понимаю, когда ты шутишь.

Санни и скромность были несовместимы. Она сбросила одежду, как ребенок на речном берегу, минутку прыгая, чтобы стащить носок. Худющая, бледная, как прутик. Алекс стояла в дверях и смотрела. Она не могла оторваться от мысли, как странно и прекрасно, что ей позволено это видеть.

— Думала, ты ударишь ту девчонку с ножом, — Санни наконец стащила носок, швырнула через плечо и сунула палец в воду.

— Думаю, справилась бы, — сказала Алекс.

— Не сомневаюсь. У нее длиннее руки, но ты злее в углу. — Санни скользнула в воду, почти не нарушив гладь. — О… — Она закрыла глаза, погрузившись по подбородок. — Боже.

— Понимаю.

— В смысле, я не уверена насчет Бога, и он чертовски ненавидит меня, но… боже. — Санни медленно ушла под воду, белые волосы смешались с лепестками. Алекс уже начала волноваться, как та вынырнула, фыркнув фонтанчиком с долгим хлюпающим звуком. Мокрая челка облепила лицо, обнажив заостренный кончик одного уха и отсутствие второго. Алекс устроилась на краю ванны, откинула волосы Санни пальцами. Не переставала думать, как странно и прекрасно, что ей позволено это.

— Эта леди Севера… — Санни надула щеки.

— Знаю, — Алекс вздохнула. — Всем бы такую.

— Сомневаюсь, что все могут себе ее позволить. Выглядит она дорого.

— Я могу позвать ее, — Алекс провела рукой по воде, едва не касаясь кожи Санни. — Пусть потрет тебе спину.

— Эльфы тут, наверное, еще непопулярнее, чем в Святом Городе. С учетом нашествий, резни, крестовых походов и поедания людей. Найти одного в ванной — шок для нее.

— Не знаю… Ее сложно вывести из равновесия.

— И вряд ли я страннее всего… — Санни ухватилась за халат Алекса, костяшки пальцев коснулись груди. — Что находили голым… — Приподняла лицо, губы почти соприкоснулись. — В этих покоях… — Алекс усмехнулась, дыхание участилось, думая, как странно и прекрасно…

Санни дернула за халат — Алекс шлепнулась лицом в воду. Вынырнула на коленях, откинула мокрые волосы. — Придется им снова меня расчесывать.

Санни прикусила язык: — Пусть прислуга почувствуют себя нужными.

Алекс взглянула на промокший халат. По старой привычке прикинула, сколько бы за него дала Галь Златница. Потом вспомнила, что может щелкнуть пальцами и принесут дюжину новых. Скинула халат, шлепнув его на пол.

— Знаешь… — Санни прошептала, когда Алекс перекинула ногу через нее, скользнув в ванну сверху, кожа к коже. — Именно на это я надеялась.

— Ну… — Алекс наклонилась, нежно коснувшись губами ее верхней губы. — Моя обязанность не только дать то, о чем попросишь…

Она поцеловала нижнюю губу. — Но и знать, чего ты хочешь…

Алекс вцепилась пальцами в мокрые волосы Санни и притянула ее ближе. — …прежде чем спросишь.

Глава 56

Призраки завтрашнего дня

С последним усилием Якоб заставил свои горящие, щелкающие, дрожащие ноги преодолеть последние ступени и выбраться на ослепительную вершину Фароса Трои.

Его изможденное сердце отчаянно жаждало рухнуть на пол и кататься в агонии, словно объятый пламенем. Колени горели так, будто и вправду пылали. Вместо этого он стиснул челюсть, оперся ладонью о арку и издал стон, смешанный с рычанием. Как тысячу раз прежде, превратиа боль в пинок, заставивший двигаться дальше. Якоб поднял голову, щурясь одним глазом в ослепительное Пламя Святой Наталии.

Оно пылало в бронзовой чаше в центре галереи, поднимаясь через вентиляционный канал в куполе. Мозаика из зеркальных осколков отражала священный огонь, усиливая его свет, чтобы утешать всех в море и на суше. Те, кто осмеливался подняться сюда, видели виды, достойные ангела.

На западе — море и небо, пурпурные от заката. На востоке — Великий Акведук, уходящий в горы. На севере — изрезанный берег и черная щель Геллеспонта и огоньки путников на дорогах.

Герцог Михаил, чьи ноги не знали ран, стоял у парапета, вглядываясь на юг. В Святую Землю. Откуда пришли эльфы и куда они затем были отброшены ценой большой крови.

И откуда вернутся вновь.

— Чтоб их прокляли, — прошипел Якоб.

— Эльфов? — Герцог повернулся, пламя освещало половину его лица, вторую погрузив в тень.

— Ступени. — Якоб вдавил кулак в ноющий бок. — Эльфы хоть раз в век являются. Ступени не дают покоя никогда.

— Если не любите ступени… — Герцог усмехнулся. — Боюсь, вы выбрали не тот город.

— Я из Часовни Святой Целесообразности. — Якоб оттолкнулся от арки, выпрямил сведенную спину, заставил дрожащие ноги шагнуть. Мимо монахини у пламени, застывшей словно чучело в рясе. — Нас отправляют туда, где мы нужны.

Герцог изучал его, будто оценивая товар. — Но вы не такой, как остальные. Вас не судил Небесный Суд.

— Может, стоило.

— Вы не были приговорены к службе.

— Может, стоило.

— Вы пришли по своей воле. Могли бы уйти сейчас.

— Если бы смог спустился по этим ступеням, — пробурчал Якоб, опираясь на парапет с высеченными именами веков.

— Вы способны на все, за что возьметесь. — Герцог сжал кулак, глаза горели. — Воин вашего опыта заслуживает почета. Вы можете вернуть свою судьбу.

— Я верил в судьбу. — Якоб сжал свой кулак, изуродованный шрамами. — Думал, я орудие Божьей воли. Что любые жертвы оправданы. Прошел испытания веры, решимости. Говорил себе: «Великая цель не дается легко». Пожертвовал всем и всеми. Покрыл себя славой и пропитался кровью. И вот, на вершине холма из трупов, я достиг судьбы… — Он разжал пальцы, рука бессильно упала. — А за ней оказалась пустота. Я понял: я следовал не Божьему плану, а лжи, чтобы оправдать жадность и амбиции.

Герцог Михаил взглянул на него искоса. — Значит, вы превратили себя в стрелу, выпущенную из чужого лука. Доверили другим целиться и смыли руки с правоты или лжи. Кто-то назовет это трусостью.

Якоб хмыкнул, но слишком устало, чтобы вкладывать в это усилие. — Поверьте, мне давно все равно, что кто-то может подумать. — Пламя Святой Наталии жгло спину, и он был благодарен вечернему ветерку на лице. — Я видел все, ваша светлость, и видел, как все повторяется. Трусость для одного это благоразумие для другого. Предательство это храбрость, а судьба — катастрофа.

— Все зависит от точки зрения?

— А в мои годы ты побывал везде. Быть стрелой вот и вся вера, что у меня осталась. Целиться… оставлю тем, кто еще верит.

— Кстати о вере… — Герцог обернулся к лестнице, откуда, тяжело дыша, появился брат Диас.

— Спасительница, какой подъем! — Монах вытер лоб рукавом. Глаза расширились при виде панорамы за аркой, а затем — при взгляде вниз через парапет. Стайка птиц кружила далеко под ними, над городом. — И, Спасительница, какое падение! — Он повернулся к жаровне, где пламя рвалось вверх. — Это Пламя Святой Наталии?

— Его не гасили с тех пор, как она зажгла его века назад. — Герцог кивнул на монахиню и аккуратные штабеля кедровых поленьев. — А если и гасили, то не признаются.

— А цепь? — Брат Диас шагнул к цепи у жаровни, каждое звено которой изображало змею, пожирающую хвост.

— Сбрасывает порошок в огонь, окрашивая его в синий. Предупреждение о приближении эльфов. — Герцог наклонился к монаху. — Лучше не устраивать ложных тревог. В моей жизни ее не использовали.

Брат Диас отступил, осенив себя кругом. — Будем надеяться, не придется.

— Надежда — ценный ресурс, — пробурчал Якоб. — Не стоит тратить ее на неизбежное.

Монахиня мрачно кивнула, подбросив поленьев в пламя.

— К делу. — Якобу не терпелось прилечь. — Коронация принцессы Алексии должна состояться как можно скорее.

— Я мечтал об этом полжизни, — сказал герцог. — И я не единственный ее сторонник. Народ жаждет былой славы и новых надежд, а она дает и то, и другое. Я вернул пост командира дворцовой стражи, они подтвердили клятвы.

Якоб потер челюсть. — Клятва полезная штука. Уверены, что остатки ковена Евдоксии разгромлены?

— Рассеяны по ветру. Сопротивление будет… малозаметным.

— Малозаметные враги убивают не хуже, — Якоб хмыкнул. — Церковь Востока?

Герцог вздохнул. — С ними всегда сложно. Смирение и щедрость — не их сильные стороны.

— Носители круга немногим лучше, — проворчал Якоб, пока брат Диас качал головой.

— Жрецы боятся влияния Папы. И что Жижка и Бок лишат их привилегий. Но эльфы не дремлют, а Патриарх Мефодий не глупец. Я убедил его в законности прав моей племянницы.

— Или в том, что это послужит его целям, — Якоб скривился. — А дворяне?

— Как один из них, скажу: вы не найдете в Европе более мелочных интриганов.

— И жесткой конкуренции.

— Они запросят высокую цену за поддержку. Уже представили список «вековых несправедливостей», под которыми скрываются мелкие обиды и наглый шантаж.

— Могу я взглянуть? — спросил брат Диас.

— Умоляю, избавьте меня от их тяжести. — Герцог Михаил извлек пачку бумаг. Монах начал листать их при свете Пламени Святой Наталии. — Но главная моя забота — сыновья Евдоксии.

— Марциан, Констанс и Саббас мертвы. — Якоб дотронулся до еще болезненного шрама на груди, оставленного клинком Констанса.

— Наконец-то хорошие новости. — Герцог закрыл глаза, глубоко вдохнув. — Вы оказали Трое великую услугу.

— Незавершенную. Остался Аркадий.

— Самый умный из четверых. Адмирал Императорского Флота. Платил морякам в годы забвения Евдоксии, и они обожают его. Может блокировать город завтра же, и мы умрем от голода за недели. Если купцы не взбунтуются раньше из-за убытков.

— Вечный закон политики: никогда не останавливай поток денег. Значит, Аркадий — главная угроза.

— Несомненно. Но у меня есть план…

— Атенеум. — Брат Диас оторвался от списка. — Леди Севера упоминала архивы?

— Вековые записи. — Герцог кивнул. — В бюрократии Восточная Империя не знает равных.

— Могу я изучить их?

— Не возражаю, если не будете сходить с книжных троп. Под зданием остались… — Михаил подбирал слова. — Опасные остатки времен Евдоксии.

— Я видел достаточно ужасов в последние месяцы. — Брат Диас прокашлялся. — Поверьте, не жажду новых.

Герцог проводил его взглядом к лестнице, все еще листавшего список, и наклонился к Якобу: — Монах — странный выбор для лидера. В нем есть что-то большее?

— Во всех есть что-то большее. — Якоб повернулся к виду за окном. — Брат Диас ищет цель. Без нее он странный выбор. Если же найдет… кто знает?

— Глядя на это, можно поверить в любое чудо.

— Забываю, как это поражает новичков... — Якоб посмотрел на горизонт. — Я видел это раньше. Стоял здесь же, наблюдая армию эльфов. Их костры, как звезды на черной земле. — Он провел пальцем по высеченным именам. — Кажется, это мое. — Буквы стерлись за столетия, как и человек, их оставивший.

— Так и знал! — Герцог ткнул пальцем в воздух. — Вы тот самый Якоб из Торна, сражавшийся во Втором Крестовом походе! Но это было больше века назад! Как?

— Длинная и печальная история. — Якоб коснулся других имен. — Король Вильгельм Рыжий Сицилийский, его оруженосец Бьордо Амбра — самый свирепый боец, которого я знал. Сэр Джон Галт, «Столп Веры». Он вырезал свое имя ногтем... Я тогда счел это величайшим подвигом.

— Великие имена. — Герцог почтительно склонил голову. — Герои.

— Вчерашние герои. — Якоб отстранился от стертых букв. — Завтрашние призраки.

— Но вы все еще здесь.

Якоб хрипло усмехнулся: — Я уже призрак.

— Подозреваю, в вас еще есть сила. — Герцог взглянул на юго-восток. — Скажите… эльфы. Они действительно так ужасны?

— Я пришел к мысли… что они не хуже людей. — Якоб медленно выдохнул. — А значит… да. Они так ужасны.

Глава 57

Близко к небесам

— Здесь философия, — сказала леди Севера, распахивая двери, — история, теология, астрономия и математика, естественные и тайные науки…

— Святой Иероним… — прошептал брат Диас, следуя за ней. К кому еще обращаться, как не к покровителю учености?

Ротонда в сердце Атенеума была ближе к небесам, чем он когда-либо ожидал — или считал, что заслуживает. Лучи ангельского света струились с куполов, украшенных сценами из истории Древней Трои: Гектор, побеждающий Ахилла, Кассандра, обманывающая Одиссея, сожжение Троянского коня, триумф Астианакта и разграбление Микен. Головокружительные ряды полок покрывали стены, изогнутый обрыв высотой в десять человеческих ростов, увешанный безумными лесами трапов, лестниц и стремянок, ломящихся от немыслимого количества книг. Легионы томов. Акры страниц.

— Драма и комедия через те двери… — Севера указала на другие двери, спускаясь по лестнице. Они вошли на нижний из нескольких ярусов, опоясывающих зал, а пол ротонды уходил вглубь.

— Это еще не все? — выдохнул он, разинув рот, глядя вверх.

— О, нет. Травничество и медицина в западном крыле, теология и священные тексты в восточном, отдельное собрание карт и так далее…

— Невероятно… — Брат Диас замолчал, опустив взгляд. Если верх был раем, то низ, возможно, адом.

Широкий круг пола был испещрен символами гуще, чем спина Вигги. Кольца в кольцах, треугольники в пятиугольниках, спиральные диаграммы переплетенных знаков, от которых мутило. Отлитые из разных металлов, нарисованные чернилами, высеченные в мраморе, целые непонятные трактаты корявым почерком. Это напомнило ему рисунок ритуала Бальтазара в Венеции, но в грандиозном масштабе. Казалось, сам пол кричал о Черной Магии.

Леди Севера скользила по узорам, шорох ее платья нарушал тяжелую тишину. Брат Диас, стиснув зубы, последовал. В центре стоял медный стержень, оплетенный проводами, почерневшими от огня. По обе стороны от него, в кольцах густых символов, располагались две скамьи с толстыми ремнями, словно для пленников.

— Это аппарат… для экспериментов Евдоксии? — пробормотал он.

— Ее последнего эксперимента, — ответила Севера.

Брат Диас взглянул на обгоревшую обивку скамьи. — Того, что убил ее…

— Она умирала годами. — Севера нахмурилась. — Родилась хилой. Последний щенок в помете Феодосии, рядом со святой сестрой и героическим братом. Неудивительно, что она испытывала… обиду.

— Слабое оправдание для узурпации трона.

— Она защищала империю. Или… так себя оправдывала. Несовершенная, она жаждала создать идеал. Мужья разочаровывали, предавали. Затем сыновья. Она замкнулась здесь, среди книг. Надеялась найти совершенство в магии.

— Но и это ее подвело…

— Видимо, да.

Два сосуда крепились к стержню. Брат Диас, преодолев страх, заглянул в один. Что-то плавало внутри? Большое черное перо? — Что она пыталась сделать? — шепотом спросил он.

— Освободиться. От тела. От ошибок.

— Звучит, будто вы ее уважаете.

Севера подняла взгляд. — Она была жестоким, мстительным параноиком. Ее попытки спасти Трою погубили ее. Стремление к мечте породило кошмар. Она не принимала провалы экспериментов, учеников, сыновей. Но повторяла ошибки до конца. Уважаю? Нет. Но понимаю? У всех есть причины. Мы все в плену своих изъянов.

Брат Диас кивнул. У него самого хватало недостатков. Своих ошибок. Он сжал список требований герцога Михаила. — Теперь у нас новая императрица. Новый шанс. Наш выбор — стать лучше.

— Вы правы, — Севера выпрямилась, вновь став величавой Хранительницей. — Архивы здесь.

Она двинулась прочь. Брат Диас последовал за ней. Он рад оставить позади ошибки Евдоксии... И свои тоже.

Глава 58

Чистая внутри

Волчица Вигга проснулась от чихания, от которого заныла голова и скрутило живот.

Она крякнула, плюнула и выскребла сено с языка. Сложно было понять, где кончается сено и начинается язык. Она была голая, чувствовала вкус крови. Все как обычно, но одно смущало.

Если она проснулась, почему храпит?

Раздался храп, стог сена зашевелился, вздыбился, осыпался.

— А, — протянула Вигга, когда под сеном обнажился мужчина.

Он тоже был гол, с сеном в волосах, и смотрел на себя с растерянностью, граничащей со слезами. — Что случилось?

Вигга прищурилась. Она ненавидела вспоминать что-либо даже в лучшие времена. — Я проиграла в кости? — Для нее играть в кости значило проигрывать. — Упала в фонтан? — Для нее приблизиться к фонтану значило упасть в него. — Побила верблюда? — Для нее…

— Кто вы? — запищал он, прикрывая грудь руками.

— Иногда… — Вигга мягко потрепала его по щеке. — Лучше не знать. — Она выползла из сена и спрыгнула на пол конюшни, утрамбованная земля испещрена полосками света. Назойливое солнце подсматривало сквозь щели досок.

Одна штанина все еще была закатана до щиколотки. Удача. Но, пытаясь влезть во вторую, она поскользнулась на чем-то, что могло быть как лошадиным навозом, так и ее собственным. Впрочем, какая разница, когда он уже в волосах?

— Черт подери, — проворчала она, натягивая один сапог. Второй торчал из-под водопоя. Она шагнула, окунула голову в желоб. Холодная вода обожгла лицо, струиясь с волос, когда она откинула их назад, приятно дрожа. Лошадь наблюдала из стойла.

— Не пялься! — Вигга брызнула на нее каплями. — Тебя не учили, что это невежливо?

Лошадь отвернулась с ржанием, смысл которого Вигга не поняла, но заподозрила, что проиграла спор. Пахло резко, даже для конюшни. Понюхав подмышки, она, как ни странно, обнаружила источник вони. Быстро ополоснулась и направилась к дверям.

На пороге валялась последняя мятая одежонка. Иногда после "дел" она находила вещи аккуратно сложенными. Странно, ведь она лишь швыряла их где попало, но приятно, будто новая одежда. Сегодня утром такого не случилось. Надув губу, она вертела в руках засаленную рубаху, пытаясь понять.

— Это не мой жилет, — пробормотала она. Но другого не было. С трудом втиснулась, швы трещали, кожаная одежда грозилась лопнуть.

— А мне что надеть? — Мужчина выглянул из сеновала, прикрывая причинное место.

— Я что, портной? — буркнула Вигга, хватая ручки дверей.

— Я не знаю, кто вы!

— Точно не портной. — Она распахнула двери. — Блять! — Закрыла глаза от слепящего солнца, вывалилась наружу, моргая одним глазом.

Канал? Мощеные дороги по бокам, толчея, мостики над быстрой водой. Дома с черепицей, высокие окна, лавки, церковь с раскрашенными ликами у входа…

В горле заурчало, волчица зашевелилась за ребрами, и Вигга ее понимала. Она пробилась сквозь толпу, перешла мост к таверне, где за столиками сидел народ.

— Ты чего тут забыл? — рявкнула она.

— Ждал тебя. — Барон Рикард ковырял нитку на вышитой рубахе, рукава закатаны до локтей, полы расстегнуты до пупа, обнажая полоску живота бледного, как слоновая кость. — Кто-то должен был следить, чтобы ты не устроила новых безобразий. Вернее, еще больших. То, что ты вытворяла в фонтане прошлой ночью… Святая Спасительница... — Он взял бокал вина, покрутил его у носа, словно заправский ценитель, облизнулся с томной дрожью и пригубил.

Не вино. Вигга уловила солоноватый запах, и волчица внутри нее слюняво облизнулась. Мысли о сочном мясе нахлынули жаркими и виноватыми из темных уголков сознания. Не глядя, барон Рикард подтолкнул к ней тарелку локтем. На ней лежал окровавленный окорок. — Я заказал для тебя.

Рот Вигги наполнился слюной, но гордость удержала. — Думаешь, я собака? — зарычала она.

— С каких пор тебя волнует мое мнение? — Рикард приподнял бровь. — Лучше задай вопрос: считаешь ли ты себя собакой?

Вигга сверлила его взглядом, но мясо пахло слишком соблазнительно, а гордость давно истлела. Она перешагнула через табурет, схватила окорок и впилась в него зубами. Барон наблюдал с самодовольной ухмылкой.

— Итак, один ответ получен, — пробормотал он.

— Принести… что-нибудь еще? — Официантка склонилась над столом, глядя на Рикарда влажными восторженными глазами.

— Нет, милая. — Он улыбнулся, приближаясь к ней. — Ты уже сделала достаточно. — Лизнув край платка, он стер капли крови у ее ворота. Девушка вздохнула, дрожа под его прикосновением.

Вигга заурчала с отвращением, пережевывая почти сырое мясо.

— Не обращайте внимания на мою… спутницу. — Барон вздохнул. — Она такова, какова есть.

— И горжусь этим! — буркнула Вигга, которой было совсем не гордо.

Рикард допил вино, облизал бокал и бросил пару монет. — Скоро на них, возможно, будет лицо нашей Алексии. — Он удалился, оставив официантку с руками у груди.

Вигга покосилась на улицу: впереди зелень и башни, как на вершине Колонны, но *ниже* ее. Небо вокруг…

— Где мы? — Она заглянула за угол таверны и отпрянула. За низким парапетом зияла пропасть — далеко внизу город, гавань, море.

— На Великом Акведуке, конечно.

— Я не люблю высоту! — Она отползла от края, едва не сбив прохожего.

— Он пережил войны, падения империй и эльфов. — Барон махнул рукой. — Выдержит даже твой вес.

— Не все умеют в летучих мышей! — Вигга вспомнила хлипкие арки акведука снизу.

— Ты не любишь высоту и толпу. — Рикард усмехнулся. — Тебе не повезло с городом. Но мы скоро уедем. Миссия близится к завершению. Хочешь повторить протокол коронации?

Вигга прищурилась. — Протыкал чего?

— Приму это как «нет». — Барон поплыл вперед, походкой между змеей и павлином. Вигга волочилась следом, как угрюмый тролль.

— Ты топаешь, как бык с больными яйцами, — заметил он. — Это лишь подчеркивает мое изящество. Красавцы часто заводят уродливых друзей, чтобы сиять, как алмаз в дерьме.

— Не учи меня ходить! — огрызнулась Вигга.

— О, я и не мечтаю изменить тебя. Ты отвратительна, но оригинальна.

Вигга нахмурилась. — Это комплимент? — Радоваться или оскорбиться, если хвалит тот, кого ненавидишь?

— В некотором роде. Мы справедливо презираем друг друга, но… — Барон махнул рукой. — Разве мир не стал бы скучнее без тебя? — Элегантная дама, выйдя из магазина, обмякла у двери с томным стоном, едва он прошел мимо. — Взгляни на нас. Парочка чудовищ.

— Говори за себя, — огрызнулась Вигга. — Я посадила зверя во мне на цепь и в намордник.

— Неужели?

— Видишь шерсть? — Она выставила голые руки. Немного пуха ниже локтей, да, но не шерсть же.

— В таверне под Святым Городом ты не особо-то сдерживалась, — заметил барон.

— Меня днями держали в повозке. — Вигга брезгливо сморщилась. — Кто осудит за разминку?

— На галере в Адриатике тоже не стеснялась.

— Брат Диас молил о помощи. Я выбрала спасти его. Выбор — вот в чем суть.

— А в Монастыре Святого Себастьяна?

— Тот датчанин выпустил своего волка. Я позволила своему поиграть с ним. — Вигга едва сдержала усмешку. — Волк никуда не делся, но я решаю, когда выпустить его. Не цепи, не кардиналы с плетьми, не ты или Якоб, даже не луна… — Она содрогнулась, вспомнив ее полный серебряный диск. — И уж точно не сам волк. Я выбираю. В остальное время буду милой, безопасной и чистой.

— Чистой? — Барон указал на ее волосы. — Это навоз?

Вигга яростно выскребла прядь, запутав пальцы в комьях, и затрясла рукой, пытаясь стряхнуть грязь. — Не снаружи! Чистой внутри. — Ткнула себя в грудь, оставив пятно на жилете (чей бы он ни был). Волк послушно отступил, как щенок. — Видишь? Это грудь женщины, и, между прочим, впечатляющая.

— Неужели?

— Именно, — буркнула она.

— Если ты чиста внутри… — Барон поймал взгляд прохожей, и та закатила глаза, будто получила удар. — Поздравляю… — Он наклонился, обнажив клык, взглянув на ее горло…

Потом резко отвернулся и зашагал прочь. Вигга услышала его шепот:

— Хотел бы я быть таким.

Глава 59

Прекрасный компромисс

Тронный зал Трои был пространством, тщательно спроектированным для внушения благоговения. И, как считал брат Диас, задумка сработала.

Во-первых, его расположение. По слухам, трон некогда находился в куда более просторной приемной на нижнем этаже дворца, но какой-то прозорливый советник предложил перенести его выше... Как можно выше, прямо под Пламя Святой Наталии на вершине Фароса Трои. Даже самый надменный посол не мог не впечатлиться величественным видом из огромных окон. Даже самый высокомерный магнат безмолвно вспоминал о головокружительной пропасти, ожидающей тех, кто вызвал гнев повелителя. Даже самый выносливый проситель добирался сюда покоренный беспощадными ступенями, колени его жаждали лишь одного — преклониться.

Во-вторых, подавляющая демонстрация богатства. Мраморные колонны всех оттенков, янтарные вазы в человеческий рост, гобелены из золотой парчи, дары со всего Средиземноморья. Все это ослепляло взор. На стенах висело оружие и доспехи, которых хватило бы на целый легион: изящные африканские копья, сабли со степей в золотых ножнах, топоры дикого севера, мечи упрямого запада. Немые напоминания о веках троянских побед. А в самом почетном месте — шипастые копья, зазубренные кинжалы и жестокие стрелы причудливых форм, от которых по спине бежал холодок. Реликвии крестовых походов против эльфов и доказательство того, что победа возможна.

Наконец, сам Змеиный Трон: монументальное сооружение из переплетенных змей, вырезанных из полупрозрачных камней всех цветов. Свет из гигантских окон заставлял их словно извиваться, оскалив ядовитые клыки. Трон, достойный легендарного исполина. Что, как признавал даже брат Диас, делало идею сидящего на нем Алекса слегка нелепой.

И, кажется, никто не осознавал этого лучше самой претендентки на императорский титул. Бледная и встревоженная, она сидела в куда меньшем кресле у подножия агатовых ступеней трона, во главе отполированного до блеска стола, нервно обкусывая ногти.

Слева от нее расположилась леди Севера, безупречная Хранительница Императорской Палаты, справа — прославленный герцог Михаил Никейский. Рядом с ним застыл, словно каменный идол, бессмертный крестоносец Якоб из Торна — оазис хмурой седины в этой пустыне ослепительных красок. Напротив него сидел брат Диас. Помощник библиотекаря из монастыря, о котором не слышали даже в Леоне, не то что в Трое. Он поправил кипы документов, свитков и грамот, будто идеальная параллель с краем стола могла гарантировать успех. И, вознеся тихую молитву Святой Беатрикс, кивнул Алексу.

Та, словно актер за кулисами перед выходом на сцену, расправила плечи, шлепнула себя по щекам, вытянула шею, одарила всех щедрой улыбкой... И превратилась в уверенную, спокойную, почти царственную особу.

— Мы готовы, — заявила она.

Майордом, человек, будто всю жизнь простоявший в поклоне, склонился еще ниже.

— Тогда позвольте представить собравшихся представителей… аристократии… Империи Трои!

И он боком, словно краб, отшаркался к двери, пока бронированные стражи распахивали створки.

— Герцог Кост Францез Дуко Эолийский и Ионийский! — прогремел он, будто объявлял о победе над эльфами, а не о появлении низкорослого мужчины с непропорционально большим лбом. — Хранитель островов Лесбос и Пилос, Защитник Пломари, адмирал Пятого Императорского Флота, Рыцарь Розы третьей степени.

Герцог Кост, явно менее впечатленный залом, чем брат Диас, кивнул Алекс с минимально допустимой учтивостью и вальяжно опустился в кресло, задрав нос.

— Герцогиня Елена Цамплакон Арсениос Гиланд Фракийская… — Пожилая женщина в гигантском парике, яростно отмахнувшись от услужливого слуги, зашаркала через порог.

И так продолжалось: шквал тяжеловесных имен, за которым последовал натиск титулов, званий и регалий. Стулья заполнялись мучительно медленно, пока сияющая принцесса Алексия и ее четверо спутников не оказались в меньшинстве — пять против одного, среди неодобрительной толпы украшенных драгоценностями аристократов. Брат Диас уже начал гадать, не объявят ли перерыв на обед (а то и ужин) сразу после завершения представлений.

— И наконец… — провозгласил майордом.

— О да, — прошептала Алекс, усиливая улыбку.

— …герцог Аркадий…

— О нет, — выдохнула Алекс, едва не уронив маску вежливости.

— …старший сын Ее Императорского Величества Евдоксии, Великий Адмирал…

— Они и так знают, кто я. — Аркадий похлопал майордома по плечу, подмигнув с заговорщицким видом. Высокий, стройный, красивый, он двигался с ленивой уверенностью человека, редко слышавшего «нет». Его тяжелые веки прикрывали насмешливый взгляд, столь непохожий на откровенную ненависть братьев. Брат Диас мгновенно почуял в нем еще большую угрозу. Если намерения остальных сыновей Евдоксии были ясны с самого начала, то игра Аркадия оставалась загадкой.

— Вы, должно быть, моя кузина Алексия. — Щелкнув каблуками, он поклонился куда почтительнее прочих гостей.

Та ответила ледяным взглядом: — Разочарован?

— Я? Ни капли! — Плюхнувшись в кресло у края стола, он откинулся на спинку, закинул сапог на полированную поверхность и одарил зал беспечной ухмылкой. — Но я непритязателен, спросите кого угодно.

— От имени всех собравшихся… уверен… — Герцог, чье лицо почти скрывалось за исполинскими усами, поднялся, кряхтя. — Сказать, как мы рады… вновь видеть дочь Ирины… среди нас. — Хотя радости не читалось даже в его глазах. — Но прежде чем рассматривать… восхождение Вашего Высочества на трон, необходимо урегулировать… несправедливости… претензии… долги.

— Первая в линии наследования и есть первая, — каменным тоном заявил герцог Михаил, — вне зависимости от ваших претензий. Она — Алексия Пиродженнетос! — При этом имени Алекс, словно сознавая, что не вполне соответствует ему, выпрямилась еще горделивее. — Рождена Ириной в Фаросе Трои, провозглашена единственной законной наследницей Змеиного Трона и Патриархом, и Папой. Неужели в Восточной Империи больше не осталось почтения, верности, долга?

— Разумеется, герцог Михаил, — произнесла графиня с лебяжьей шеей, чья манера говорить отрывистыми фразами напомнила брату Диасу степную цаплю, — но… это мечи с двумя лезвиями. И режут в обе стороны. Императрица обязана… перед подданными.

— Обязана заботой, — проскрипела древняя герцогиня, уставленно глядя куда-то вправо от Алекс, — обязана справедливостью.

— Правление Евдоксии… было тяжким для всех…

— Для некоторых, больше, чем для других, — буркнул Михаил.

— Но все мы, — вставил умиротворяюще граф в парчовой шляпе, — жаждем новой эры стабильности и процветания, чтобы путь к Змеиному Трону был гладким…

— А не бесконечной юридической волокитой в чаще возражений. — Аркадий стряхнул пылинку с мундира, растер ее пальцами. — Ну, кто первый начнет ныть?

Пожилая герцогиня выдвинула вперед подбородок, отчего ее второй подбородок затрясся. — Может… по старшинству?

— Или по размеру владений? — прогремел пузатый граф.

— Или по числу титулов? — предложил герцог с седыми вихрами, торчащими во все стороны.

Алекс обновила улыбку и обратилась к сидящему слева: — Почему бы просто не пройти по кругу?

— Хорошо, Ваше Высочество, — отозвался мужчина с огромным лбом. — Я, как вам известно, герцог Кост Францез Дуко. Моя семья веками управляла Эолидой и Ионией от имени ваших предков. Однако уже много лет корона содержит на Лесбосе военно-морскую базу. Бесконечно растущие казармы, склады и укрепления лишают мою семью прав на выпас скота и рыбный промысел…

Пока герцог тянул, брат Диас провел пальцем по списку требований, сверил со своими записями, перелистал нужные документы, раскладывая бумаги с тщательностью рыцаря, готовящего доспехи к турниру.

— Позвольте уточнить, — вмешался герцог Михаил. — Вы хотите, чтобы моя племянница платила за честь защищать вас?

— Я требую справедливой компенсации, не больше! — Герцог Кост потряс листком. — Мой управляющий подсчитал, сколько моей семье причитается…

Сердце брата Диаса колотилось, как у воина перед схваткой. Юридические поединки с такими противниками он не вел никогда, но опыта набрался куда больше, чем когда прыгал с горящей галеры. Тогда выжил, хоть и с заляпанными подштанниками. В последний раз сжав флакон Святой Беатрикс, он поднялся, не дав себе передумать.

— Милорды и миледи! — Его голос прозвучал громче, чем нужно. — Позволю себе вмешаться?

В зале повисла тягостная тишина. Все уставились на него, кроме древней герцогини, чей взгляд блуждал где-то за его спиной.

— Кто этот… человек? — Произнося «человек», она явно сомневалась, что он им является. — Монах?

— Избранный Ее Святейшеством, — холодно ответила леди Севера, — чтобы сопроводить Ее Высочество в Трою.

— А! — прогремел пузатый граф. — Воинствующий монах!

— Скорее… — Брат Диас прокашлялся. — Библиотекарь.

— Книжный червь? — Зал взорвался смехом.

— Неисправимый книжный червь. — Он одарил всех самой сладкой улыбкой, той, что всегда предваряла его доводы. — Представьте мой восторг, когда милостивая леди Севера разрешила мне доступ к хранилищам вашего Атенеума. — С любовью положив руку на стопки документов, он продолжил: — Я-то думал, в западных монастырях знают толк в архивах, но за несколько дней здесь я узнал больше, чем за десять лет монашества!

— Что он несет? — рявкнул старый граф, приставив слуховую трубку. — О чем вы говорите?

— Без понятия, — в отчаянии откинулась в кресле герцогиня. — Трепло.

— Вы не первый, кто так говорит! — Брат Диас усмехнулся, раскладывая бумаги на столе. — Перейду к сути…

— Если… она у вас есть, — буркнул герцог с усами, вызвав новый смех.

— Эти акты, — Диас ткнул пальцем в пергамент, — и записи в реестре герцогства Иония подтверждают: спорные земли всегда были императорскими. Ваша семья арендовала их. — Он перевернул страницу. — Печати указывают, что аренда истекла два века назад.

— Что? — Лоб герцога Коста покрылся морщинами.

— И, боюсь, не только их. — Брат Диас скорчился, словно врач, сообщающий дурные вести. — Вы десятилетиями использовали королевские земли под выпас и строительство. — Он подвинул лист с цифрами. — Вот ваш долг.

Лоб герцога побелел. — Это… точно?

— Составлено наспех, — Диас развел руками. — Может и увеличиться.

Смех стих. Зал зашумел.

— Теперь, герцог Евлогий Пафлагонский? — Он повернулся к краснолицему мужчине. — Вы утверждаете, что корона должна вам галеры? Боюсь, договор был неверно истолкован…

Юридическая битва началась. Брат Диас листал страницы молниеносно, сверял записи с быстротой мысли. Суммы росли — он даже присвоил Змеиному Трону целый город, но принципы напоминали споры о пивоваренных правах в монастырях Астурии.

Он уступил в ремонте моста, но контратаковал счетом за дороги вдесятеро больше. Бил скидками, сложными процентами, копался в тонкостях горного права. Длинношеяя графиня решила, что поймала его на рыболовстве, но поникла, осознав, что ее доводы лишают ее доли в морских путях.

Можно было почти физически ощутить, как смещается баланс сил. Алекс сидела все прямее в своем позолоченном кресле. Герцог Михаил из зловещего превратился в самодовольного. Даже леди Севера, кажется, позволила едва заметной улыбке коснуться уголка губ? Брат Диас вычеркивал претензии из списка одну за другой, солнце достигло зенита и начало клониться. Он не прервался на обед. Еда ему была не нужна. Его питала чистая бюрократия.

Последний из аристократов, граф Юлиан, оказался совсем не рад, когда брат Диас объявил его документы подделками, да еще и плохими. Упершись кулаками в стол рядом с фальшивками, он бросил яростный взгляд:

— Клянусь Богом, будь вы не священнослужителем, я потребовал бы сатисфакции на поле чести!

Сильные мира сего часто угрожают, когда слабые ставят их в тупик. Брат Диас и сам когда-то дрожал от таких слов. Но Спасительница сказала: «Не испытав — не растешь», и теперь он понял, как вырос с тех пор, как покинул Святой Город. Он видел немыслимое и смотрел в глаза настоящим чудовищам. Рядом с этим угрозы этих надушенных глупцов казались почти смешными.

Однако смирение — первая из Двенадцати Добродетелей. Основа остальных. Поэтому брат Диас лишь развел руками:

— Я всего лишь книжник. В дуэли смогу нанести вам разве что бумажный порез. Если настаиваете на поединке…

— Тогда поговорите со мной, — прорычал Якоб из Торна, — и моими товарищами. Когда у Ее Святейшества возникает проблема, которую праведники решить не могут… она посылает нас. Тех, кто помешал герцогам Марциану, Констансу и Саббасу явиться на это собрание. Поверьте…

— …вам куда выгоднее иметь дело с монахом, — завершила Алекс.

Воцарилась тягостная тишина, в которой, что примечательно, никто не решился на насилие. Это было первое вмешательство Якоба в собрание и последнее, которое потребовалось.

— Уверен, это разочаровало вас, — брат Диас улыбнулся собравшимся. — Я всю жизнь разочаровываю людей и могу лишь извиниться. Но я лишь прикоснулся к поверхности. Если Ее Высочество пожелает, чтобы я продолжил изыскания в Атенеуме… — Он сделал паузу, давая воображению аристократов дорисовать ужасы.

Герцог Михаил повернулся к племяннице:

— Желаете ли вы, чтобы брат Диас продолжил работу?

Алекс откинулась в кресле, задумчиво выпятила губы и медленно постукивала ногтем по подлокотнику, растягивая дискомфорт алчных вельмож.

— Уверен, — мягко вставил Диас, — те, кто готов… всецело поддержать принцессу… могут рассчитывать на ее щедрость и царственное снисхождение в дальнейших переговорах.

Улыбка Алекса стала вдруг искреннее:

— Именно за это меня всегда ценили.

— Тогда я первый! — герцог Кост вскочил на ноги. — Клянусь в верности нашей будущей императрице!

— И я второй! — гаркнул герцог Пафлагонии.

Треть собрания поднялась, присягая девушке, которая еще несколько месяцев назад побиралась на улицах Святого Города. Еще треть заерзала, оценивая риски. Остальные ворчали и хмурились. Герцог с усами обернулся к концу стола:

— Вам есть что сказать… герцог Аркадий?

— Есть. И вот что. — Старший сын Евдоксии сбросил ноги со стола, встал, упер сжатые кулаки в поверхность и уставился на Змеиный Трон. — Никогда, блять, не связывайтесь с библиотекарем. — Он расхохотался, потом вздохнул, вытирая слезы костяшками пальцев. — Теперь мне нужно обсудить с Ее Высочество кое-что, что изменит расклад. Наедине. Без представителей аристократии. И, ради Бога, давайте выйдем быстрее, чем входили!

Его опасения были напрасны. Вельможи как участники кулачных боев: к рингу шли с бравадой, но проигав поспешили ретироваться.

Когда дверь щелкнула, Аркадий хлопнул по столу, ухмыляясь в сторону брата Диаса.

— Кузина, обожаю твоего улыбчивого убийцу! Думал, рыцарь с лицом древней наковальни главный громила, но это твой монах устроил сегодня бойню! — Он махнул рукой в сторону выхода. — Не обращай внимания на этих идиотов. Они как шавки и им нужен вожак. Знать поскрипит зубами, но в итоге… успокоится, если я доволен.

Алекс сузила глаза:

— Раньше я торговала. В основном продавала. Чувствую, когда у человека уже есть сделка в голове.

— Ну, ты права. — Аркадий нахмурился. — Все мы обязаны идти на компромисс ради империи? Встречать тебя на полпути? Это, впрочем, не моя идея… — Он взглянул на герцога Михаила, который внезапно смутился, потом на Алекс, затем снова на Михаила. — Ты не сказал ей? — Аркадий надул щеки. — Знаю, ты мне дядя, но это неловко.

Алекс побледнела:

— О чем он?

Но брат Диас уже понял игру Аркадия. Или, возможно, это была игра герцога Михаила.

— Он говорит о браке, — тихо произнес он.

Плечи Алекса поникли:

— Браке… с кем?

— Со мной вряд ли, — буркнул Якоб.

— Прости, Алекс, — сказал герцог Михаил.

— С… с ним? И… со мной? — Она уставилась на Аркадия.

— Было прекрасно, но, вижу, вам есть о чем подумать. — Аркадий хлопнул себя по бедрам и встал. — С нетерпением жду ответа на предложение. Могу встать на колено, если поможет? Нет? Как знаете.

Когда стражи закрыли за ним дверь, последние следы императорского достоинства испарились.

— Какого хуя? — прошипела Алекс, набрасываясь на дядю.

Герцог Михаил выглядел как капитан, ведущий корабль в шторм:

— Ваше Высочество, я боялся, что вы откажетесь…

— Думаешь? Я, блять, должна отрубить тебе голову! Могу я ему отрубить голову?

— Сейчас? — леди Севера хладнокровно подняла бровь. — Не советую. После коронации? Безусловно.

— Алекс! — Михаил поднял руки. — Пойми: одним шагом вы превратите злейшего врага в союзника. Без Аркадия трон будет шаток. Вы будете бороться за власть каждый день. С ним как супругом никто не посмеет перечить. Вы сможете править! Творить добро!

Алекс прижала ладонь к животу:

— Я сейчас блевану. Леди Севера, скажите ему!

Хранительница Императорской Палаты положила руку на стол:

— Аркадий не похож на братьев. Он расчетлив, умен, популярен среди знати и простолюдинов.

Алекс схватилась за голову:

— И вы, блять, за это?

— Есть и вопрос наследников. Чтобы укрепить трон, вы должны дать империи не только правление, но династию.

— Наследников? — голос Алекса взвизгнул. — Якоб!

Старый рыцарь хмыкнул:

— Ваша постель — ваше дело…

— Вот! — торжествующе воскликнула она.

— Но.

Ее лицо упало.

— С военной точки зрения… Аркадий контролирует флот, ключевые крепости, ресурсы. Вы окружены врагами. Этот шаг превратит слабость в силу.

— Но… — Алекс съежилась еще сильнее. — Я обещала кардиналу Жижке…

— Это ее идея! — вырвалось у Михаила. — Еще до моего отъезда из Святого Города!

Брат Диас поморщился. Он надеялся на похвалу, но теперь все будут заняты другим. Алекс беспомощно посмотрела на него. Он сам десятилетия был «обручен» с Церковью, поэтому сочувствовал ей, как никто другой.

Но сочувствие не спасет императрицу от брака по расчету.

— Что ж… — В сотый раз за день он развел руками. — Это решит множество проблем…

Глава 60

Не пустое место

— ебаный Аркадий! — проворчала Алекс, мечась по опочивальне, что требовало немалых усилий: комната была огромной.

Санни лежала на кровати. В последнее время она делала это часто. Где и когда еще представится шанс полежать на ложе, где рожали наследников империи? Да и вообще на любой кровати. — Видела, как он заходил, — сказала она в потолок. — Не показался таким уж плохим…

— Он худший из этих ебаных четверых!

Санни за жизнь повстречала отъявленных мерзавцев, но Марциан, Констанс и Саббас занимали особое место. Она приподнялась на локтях: — И что он сделал?

— Предложил мне выйти замуж... За него! — взвизгнула Алекс, сжимая кулаки.

— О. — Санни не нашлась, что ответить. Алекс от этого явно не полегчало. Та плюхнулась на край кровати, уткнув лицо в ладони.

Люди такие странные. Будь Санни одной из них, она бы знала нужные слова. Но нет. Соблазн исчезнуть, улизнуть и сделать вид, что разговора не было, был велик. Она мастер притворяться, будто ничего не случилось.

Многолетняя практика.

Но Якоб всегда говорил: «Жизнь — не про легкие пути». Ему ли не знать, он прожил века, выбирая трудные пути. Санни вдохнула, но не исчезла, а подползла к Алексу.

— Покажу кое-что, — сказала она. Алекс не ответила. Санни толкнула ее плечом: — Станет легче.

Алекс развела пальцы, выглядывая в щель: — Это труп Аркадия?

— Не настолько. — Она взяла Алекса за запястье, повела через покои в часовню. В пестром свете витражей кружились пылинки, изображая Спасительницу, ломаемую на колесе вечно голодными врагами Божьими.

— Молиться поведешь? — спросила Алекс.

— Нет. — Санни прижалась к стене, провела пальцами по резным панелям, отыскала скрытые защелки в самых неочевидных местах и нажала.

Щелк. Часть панели отъехала, открыв квадрат черноты.

— Потайная дверь? — Голос Алекса задржал от возбуждения, на что Санни и надеялась. — Разве такое бывает не только в плохих сказках?

— И в хороших. — Внутри висел фонарь. Хитроумная конструкция: стеклянный колпак высекал искру при опускании. Санни зажгла его, пламя осветило коридор впору для их роста, а они невелики.

— Как ты нашла?

— Днями делать нечего. — Санни шагнула внутрь, увлекая Алекса. — Потянуло сквозняком — пошла за ним. — Проход вился вдоль башни, такой узкий, что даже Алекс, не отличавшаяся шириной плеч, шла боком, уворачиваясь от паутины. — В таком месте, да без потайных ходов... Было бы разочаровывающе.

Проблеск дневного света на камнях. И они вышли в сводчатую комнатку с пыльной скамьей под узким окном.

— Убежище, — сказала Санни. — На случай, если императрице надо смыться.

— То, что нужно. — Алекс всмотрелась в винтовую лестницу. — Куда ведет?

— Вниз — к гостевым покоям, кухням, кладовым. Вверх — к тронному залу. Сверху вид шикарный.

Алекс рухнула на скамью: — Взбираться нет сил. — Она прислонилась к стене, поджав босые ноги.

— Мне никогда не делали предложения, — медленно начала Санни, — но разве отличие от, скажем, тарана галерой… в том, что можно сказать «нет»?

— В этом случае, похоже, нет.

Санни снова застряла без слов. — О.

Алекс грустно смотрела в окно, слабый ветерок шевелил ее волосы.

— Герцог Михаил говорит, что одним движением я могу превратить злейшего врага в союзника.

— Союзники это хорошо.

— Леди Севера утверждает, что наследники принесут стабильность.

— Все любят… стабильность.

— Якоб говорит, что это стратегически верно. У Аркадия флот, который может уморить нас голодом за недели.

— Якоб знает о войне больше, чем я вообще смогу узнать. Но я голодала... Не советую тоже пробовать.

— А брат Диас считает, что это решит кучу проблем.

— Верно.

— Он извинялся. Он всегда извиняется. Но это ничего не меняет.

— Много причин. — Санни почуяла: Алекс ждет контраргументов против брака, но вмешиваться не ее дело.

Алекс заговорила первая:

— Ты же заметила… я не из тех, кто выходит замуж.

— Императрицам, кажется, выбора не дают.

— Выходит, у императриц меньше выбора, чем у воров.

— Зато одежда лучше.

Алекс повернулась к окну, сжав челюсть:

— Сейчас не время для шуток.

— Тогда будь серьезной.

— Что?

— Самое время. — Санни пожала плечами. — Ты же императрица Алексия Пиродженнетос, рожденная под пламенем!

Алекс съежилась в оконной нише, больше похожая на узника, ловящего глоток свободы, чем на наследницу престола.

— Нет, — тихо сказала она. — Я не она.

— Пока нет, но станешь. Ты принцесса Алексия…

— Нет! — Алекс зажмурилась, обхватив колени. — Я ебаная не она!

Санни моргнула: — Что ты…

— Моя мать продавала сыр! — выпалила Алекс так яростно, что Санни отступила на шаг. — Она не имела права даже на хренов табурет, с которого доила коров!

— …

— Моя мать продавала сыр, потом умерла — так уж люди делают. — Гнев иссяк, Алекс обмякла. — Отец копал канавы. В семь лет он привез меня в Святой Город и… продал Галь Златнице, чтобы я стала вором. Там я и встретила ее.

— Встретила… — Санни боялась спросить.

— Алексию.

— О.

— Однажды она показала мне монету. — Алекс достала медный полумесяц на цепочке. — И родимое пятно. Сказала, кто она. Я не верила. Змеиный Трон, ну и херня! — Она ковыряла ноготь. — Но она верила. А я завидовала. Потому что она считала себя кем-то. А я знала, что я — ничто.

— О, — повторила Санни. Привычка бесполезная.

— Потом пришла Долгая Оспа, ее скосило… Она умерла. Люди так делают. — Алекс (или кто она там) плакала. — Я украла монету, потому что я вор. Сделала проволоку по форме ее пятна, прижгла себе за ухом. Украла имя… Просто хотела быть… не пустым местом.

Санни застыла: — Но… Оракулы…

— Они водили меня за руку и несли бред! Про башни, эльфов, огонь. Бок и «дядя» (который не дядя!) решили, что это правда. А я что должна была? Сказать кардиналу и герцогу, что они идиоты?

Тишина в потайной комнате стала гробовой.

— Мы можем сбежать. — Алекс схватила Санни за руку. — Мне тут не место. Бежим туда, где нам место. — В ее взгляде читались отчаяние и безумие.

Санни хотелось обнять ее, сказать, что все наладится. Но она знала — не наладится. Пора делать то, что нужно. Для всех. Кроме них.

Она застыла, выдав лицом ровно ноль эмоций. Не впервой.

— А где, думаешь, мое место? — спросила она.

Алекс дернулась, будто ее ударили. Санни гадала, кому из них больнее. Но сказала, чтобы избавить Алекс от боли.

— У тебя есть шанс творить добро. Не теряй его. Добра и так мало. Хотела быть не пустым местом? — Ей хотелось сжать руку Алекса. Вместо этого она потрепала ее вяло и отпустила. — Теперь ты Императрица.

Алекс смотрела снизу вверх: — Мы все еще можем…

— Не думаю. Мы всегда знали… это не навсегда. — Санни сама лишь сейчас это осознала. — После коронации папское заклятье вернет меня в Святой Город. Пора искать новую цель.

Алекс потянулась к ней: — Но ты единственная…

Санни отступила: — Найдешь другую. Ты принцесса. Я эльф. Похоже на плохую шутку. Так и есть.

Тишина. Темнота. Близкие, но бесконечно далекие.

Алекс встала, выпрямившись, как учил барон Рикард: — Ты права. — Она расправила платье. — Больше нельзя… быть глупой. — И прошла мимо Санни обратно в покои.

— Алекс!

Та обернулась, в глазах проблеск надежды.

— Возьми фонарь. — Санни протянула его. — Мне свет не нужен.

Якоб стоял на коленях в луче света у окна, сложив руки, словно святой на картине перед мученичеством.

Санни приоткрыла дверь, наступила на скрипучую доску.

Якоб вздрогнул, шея хрустнула: — Санни?

— Сколько невидимых эльфов ты знаешь?

— Мог быть и Святой Дух. — Он медленно поднялся.

— Зачем ему посещать тебя?

Якоб взглянул на потайную панель: — У меня тайный ход?

— В таком месте их множество. Что делал?

— Молился.

— Думала, ты разуверился в Боге.

— Может, надеялся… что Он еще верит в меня. — Он опустился на кровать рядом, старые кости заскрипели.

— У Алекса кровать лучше.

— Она принцесса. А я убийца.

Тишина. Якоб мастер молчания.

— Думаю, она выйдет за Аркадия.

— В конечном счете, так лучше.

— Лучше для кого? — Санни свалилась к нему на колени, скрестив руки. Якоб обнял ее. Неожиданно нежно для убийцы эльфов.

— Я просто хотела… что-то свое.

— Ты заслуживаешь.

— Но нельзя.

— В юности я думал, — начал Якоб, — что строю нечто вечное. Идеальный мир. Себя. — Он переменил позу. — Дожив до моих лет, понимаешь: ничто не вечно. Ни любовь, ни ненависть. Если что-то еще не кончилось… подожди.

— Это должно утешать?

— Это правда. Ты имела нечто. Будь благодарна. — Якоб вздохнул. — Теперь отпусти.

Глава 61

Меч и Книга

Базилика Ангельского Посещения почти не изменилась со времен последнего визита Якоба.

Громадная тишина, в глубинах которой каждый шаг, слово или шепот рождали волны эха. Горько-сладкий аромат полироли и старого ладана. Бесконечные ряды скамей, вмещавших тысячи прихожан, отполированных до темного блеска поколениями набожных задов. Монахини в багровых капюшонах склонялись над лесом свечей, ростки пламени дрожали на грудах застывшего воска. Над алтарем — звезда из сотни копий, закрепленных на стально-золотом колесе. Копья блаженных героев Первого Крестового похода, выигранного и забытого еще до рождения Якоба. В центре — пять стеклянных сосудов с перьями ангелов, реликвиями Посещения, что вдохновило Святого Адриана заложить краеугольный камень Базилики. Теперь Патриарх и целый батальон священников в златотканых ризах, усыпанных темными самоцветами, готовились провести императорскую коронацию и королевскую свадьбу в одном действии.

Стены почти не было видно под иконами: от мозаичного пола до затемненного купола они теснились вплотную. Одни размером с ладонь, другие с ворота амбара. В окладах из серебра и золота или грубо вырезанных рамах, отполированных прикосновениями верующих. Тысячи святых, ангелов с крыльями и абстрактных: кольца глаз, спирали крыльев, лучи пламени, чащобы цепких пальцев.

Один образ привлек внимание Якоба: не святой с воздетыми к небу очами, а израненный мужчина с едва уловимой усмешкой. Словно вместо размышлений о добродетелях он придумал шутку и едва сдерживал смех.

— Святой Стефан? — спросил брат Диас.

— Великий защитник. Покровитель воинов. — Якоб отдернул руку, заметив, что палец почти коснулся рамы. — Годами носил такую икону на щите. Малево, конечно, не чета этой.

— Куда она делась?

— Похоронил с другом. — Якоб поморщился от внезапной боли. — Или врагом.

— Чьи это гробницы? — Брат Диас кивнул на усыпальницу с потемневшими надписями и изношенными саркофагами.

— Герои Трои, павшие при обороне во Втором Крестовом походе. Это, должно быть, Вильям Рыжий. — Якоб взглянул на статую идеального воина с грозным взором. — Сомневаюсь, что скульптор встречал его. Никто не догадается, что одна нога у него была короче, а нос — кривейший в Европе. А теперь вот он, вечно молодой. Вечно славный.

Брат Диас указал на пустые каменные саркофаги. — Может, и вам здесь место найдется.

Якоб фыркнул: — Боже упаси.

— На что же вы надеетесь?

— Умереть тихо во сне и не оставить следа.

— Вы? — Брат Диас изумился. — Вашу жизнь стоит воспевать! Сколько крестовых походов вы пережили?

Якоб вздохнул так глубоко, что старые раны на груди заныли, каждая — напоминание о поражениях и сожалениях.

— Два против эльфов. Один против язычников в Ливонии. Один против саримитов в Бургундии. Один против Сомневающихся в Баварии, но там почти не сражались, просто убивали. Затем поход Папы Иннокентии Четвертой против Последователей Пяти Уроков. — Он хрипло рассмеялся. — До Африки не дошли. Остановились на Сицилии за припасами, да и разграбили Мессину вместо этого. Вернулись домой, не получив прощения.

— И все же, — настаивал брат Диас, — вы святой воин, действующий по воле Папы!

— Она, возможно, не лучший судья характеров.

— Я видел, как вы четыре раза рисковали жизнью ради принцессы Алексии!

— Тот, кто не может умереть, не рискует, брат Диас.

— Но вы сражались в великих битвах, одерживали победы, получали раны…

— Величайшие битвы я вел с самим собой. И проигрывал. А страдал куда меньше, чем заслуживаю.

Брат Диас разглядывал статую Вильяма Рыжего, взиравшую в пустоту.

— Поэтому вы всегда ищете большего?

— Чего именно?

— Страданий. Неужели вы считаете себя вне спасения? — Брат Диас указал на темноту под сводами. — Судить это удел Бога.

— Тот, кто не может умереть, не может быть судим.

— Тот, кто не может умереть, имеет вечность для искупления. Судить себя самому, выносить приговор… — Брат Диас покачал головой. — Отдает гордыней, Якоб из Торна.

— Наконец-то вы заглянули в мое сердце, брат Диас. Вы мудрее, чем я думал.

— Легко быть мудрым в чужих жизнях и выборах.

— Но мало кому это удается. Признаю, при первой встрече я не возлагал на вас надежд.

— Я был мягок, наивен и самовлюблен. Вряд ли что-то изменилось…

— Изменилось. — Якоб редко хвалил. В юности он жаждал всю славу себе, как дракон золото. В старости — боялся, что одобрение погубит его. Но порой верное слово может направить жизнь к свету. И изменить мир. Пусть чуть-чуть. Но к лучшему.

— Всю свою долгую жизнь… — начал он, — я был человеком меча. Судил людей по железу в них. Храбрости. Мастерству. Пытался избавиться от этой привычки, но в мои годы…

— Я научился уважать меч, — сказал брат Диас. — Меч рубит опасности и защищает праведных. Как меч Святого Стефана. Как ваш.

— В лучшие дни и я так думаю. Но человек меча лишь расчищает путь для лучших. Чтобы люди Книги строили нечто стоящее. — Якоб отвернулся от гробниц и кивнул брату Диасу. — Давайте славить их. Вы впечатлили меня в тронном зале.

Брат Диас моргнул:

— Признаю, большую часть пути я был… не в своей стихии. Возможно, вы впервые видели меня на моем поле боя.

— Если это ваш бой, то именно вы заслужите величественную гробницу.

— Или я. — Батист подошела, ухмыляясь статуе Вильяма. — Тут не хватает гламура, согласны?

— А надпись будет гласить…? — Бальтазар последовал за ней. Они вечно препирались, как кошка с собакой. — «Неудавшийся цирюльник, мясница, подмастерье портного, модель художника?»

— Я была потрясающей моделью! — вскинула голову Батист.

— Поэтому и продержалась неделю, — язвил Бальтазар. — Чтобы получить статую, надо высунуться.

Вигга втиснула лицо между ними:

— Вам бы просто переспать.

— Фу, — скривился Бальтазар.

— Или прирезать друг друга.

— Хм… — задумчиво подняла бровь Батист.

— Тогда гробница достанется мне! — Вигга протиснулась между ними.

Брат Диас нервно глянул на священников у алтаря:

— Сомневаюсь, что Патриарх одобрит статую языческой оборотнихи в Базилике.

Вигга поникла, но тут же оживилась:

— А если я обращусь? Что ебанный Один сделал для меня в последнее время?

— Что Один вообще делал для кого-то, кроме себя? — встрял барон Рикард, развалившись на скамье.

— Меня надо крестить! — Вигга шлепнула Якоба по плечу, заставив его дернуться. — Блять. Думала у тебя другое плечо болит.

— Все мои плечи болят, — проворчал Якоб, вращая ими со щелчками. — Тебя уже крестили.

— Меня?

— Дважды. Первый раз — Папа Пий, чтобы изгнать волка.

— Та старуха с ванной? — сморщилась Вигга. — Думала, ей мой запах мешал.

— Логичное предположение, — пробормотал Бальтазар.

— А потом в Кельне, — добавил Якоб. — С паломниками. Ты увидела очередь и сказала: «Дайте, что у них».

— Думала, хлеб раздают. Поняла, почему потом в реке окунали… — Вигга заморгала. — И почему хлеб был крошечный и невкусный.

— Это было Тело Спасительницы, — сказал брат Диас.

— Нет, нет, это было просто печеньице. — Вигга нахмурилась. — Стоп… Значит, я среди Спасенных?

Якоб тяжело вздохнул:

— Ни в каком смысле, который имел бы значение.

— А вот и она… — пробормотал брат Диас, наблюдая, как принцесса Алексия скользит по проходу. На его лице застыла умиленная улыбка, словно отец, провожающий невесту к алтарю.

— Ее почти можно принять за принцессу, — произнес Бальтазар без привычной насмешки.

— Наша девочка… — Батист смахнула мнимую слезу. — Совсем выросла…

Алексия шла на коронацию в платье с золотой вышивкой «Наша Спасительница», ее шлейф из меха несли четыре служанки, драгоценности сверкали в лучах света. За ней шествовала свита, подобающая императрице, в сопровождении герцога Михаила и леди Северы. Невысокая, но не теряющаяся на их фоне.

— Ну что ж, Ваше Высочество! — Барон Рикард низко поклонился, а служанки уставились на него, как коты на мясную тележку. — Или осмелюсь сказать — Ваше Сиятельство? Кажется, вы все же прислушались к моим урокам осанки.

— Решила приложить усилия. — Алекс кивнула на свиту. — Ну, честно, это их заслуга. Не каждый день девушку коронуют императрицей Востока и выдают за злейшего врага.

Герцог Михаил наклонился к ней:

— Кстати о браке, Ваше Высочество…

Алекс поморщилась: — Обязательно сейчас?

— …я хочу попросить об одолжении. — Он потянулся к руке леди Северы, та улыбнулась. — Леди Севера и я много лет были… больше чем друзьями.

Алекс уставилась на их соединенные руки: — Ага…

— С тех пор как Его Светлость вернулся в Трою, — добавила Севера, — стало ясно, что наши чувства глубже.

— Черт побери, — прошипел Бальтазар.

— Говорила же, — шепнула Батист.

— Я предложил леди Северье руку и сердце! — выпалил герцог Михаил.

— И я сочла за честь принять, — ответила Севера, — если Ваше Высочество одобрит.

Пауза. Алекс вздохнула:

— Не мне монополизировать супружеское счастье.

— Вы сделали меня счастливейшим человеком в Европе! — Герцог сиял, затем обернулся к остальным. — От имени принцессы Алексии. От себя и моей невесты. От каждого гражданина Трои… — Он схватил руку Якоба и потряс ее. — Благодарю за все, что вы сделали.

— Мы лишь выполнили задание Ее Святейшества, — буркнул Якоб, не терпящий благодарностей.

— Но какой труд! Вы всегда будете желанными гостями здесь. Для всех. — Он хлопнул брата Диаса по плечу. — Корабль ждет вас в доках. Надеюсь, обратный путь в Святой Город будет… спокойнее.

— На это лучше не рассчитывать, — фыркнула Батист.

Глаза Алексии расширились: — Вы уезжаете?

— Как только корона коснется вашей головы, — сказал Якоб, — по условиям заклятья Папы, мы обязаны уйти.

— Хотим мы того или нет, — язвительно добавил Бальтазар.

— Я надеялась… — Алекс понизила голос. — Санни… будет здесь…

— Полагаю, да, — ответил Якоб. — Но показываться ей не стоит.

— Думаете, эльфы непопулярны только в Святом Городе? — Батист фыркнула. — Здесь на Пасху приклеивают фальшивые уши преступникам и гоняют их по улицам.

— Понятно. — Алекс сглотнула. — Тогда… передайте ей, что я сожалею.

Якоб кивнул: — Она знает.

— Я понимала, что придется прощаться. — Алекс обвела взглядом каждого. — Но не думала, что так скоро… Брат Диас, может, перед церемонией… вы дадите благословение?

— Я? — Монах посмотрел на Патриарха в золотых ризах, затем на свой скромный подрясник. — Вам нужен как минимум епископ…

— Разве сама Спасительница не был скромной пастушкой?

Брат Диас усмехнулся: — Буду скучать по нашим теологическим спорам.

Пока монах шел к аналою перед гробницами, Якоб вспомнил Второй Крестовый поход. Благословение перед последней вылазкой. Битву, отбросившую эльфов. Битву, из которой многие не вернулись. Рыцари, стоявшие на коленях плечом к плечу. Патриарх Космас, чей голос гремел, призывая гнев ангелов на врагов Божьих.

Брат Диас был проповедником иного рода. Он положил ладони на аналой, с нежностью проводя пальцами по резным краям, пока собравшиеся полукругом ждали.

— Я никогда не мечтал стать священником, — начал он. — Скорее, втянулся случайно…

— Сперва похотливо, — вставила Вигга.

— Ну… — Монах смущенно усмехнулся. — Вы не совсем ошибаетесь. Но говорят, именно на греховных путях мы встречаем Бога лицом к лицу. Со мной так и вышло. Признаю, я не просил этой миссии. И уж точно не просил этих спутников.

— Всем достаются те, кого они заслуживают, — пробормотал Якоб.

— Мы шли извилистой тропой, с множеством… тупиков. Порой я думал, мы никогда не достигнем Трои. Нашу выносливость испытывали не раз. Все помнят ту гостиницу.

— Хотела бы забыть, — сказала Батист.

— Коварство епископа Аполлонии.

— Один из самых подлых епископов, что я встречал, — проворчал барон Рикард, — и конкуренция была серьезной.

— Дом иллюзиониста и говорящие головы.

Вигга рассмеялась: — Они так мерзко протекали!

— Затем морская битва.

— До сих пор чувствую запах краболюдей, — прошептала Алекс.

— И чумная яма под Монастырем Святого Себастьяна.

— Славные деньки, — улыбнулся Бальтазар с отстраненным видом.

— Но на каждом шагу мы, вместе, преодолевали. Мы ссорились… — Брат Диас кивнул на Бальтазара и Батист, обменявшихся взглядами. — Но в итоге сражались друг за друга. Алексия… Ваше Высочество… Я видел, как вы учитесь. Растете. От девчонки, которую звали «крысой», до женщины, готовой править Империей.

Алекс пожала плечами: — Признаю, еще немного крысовата.

— Хорошей императрице нужны клыки, — сказала Вигга.

— Пусть Бог, святые и Спасительница благословят ваше правление, — брат Диас начертал в воздухе круг, — как в итоге благословили наш путь. Вначале я считал вас чудовищами. Теперь понимаю — вы просто люди. Может, и дьяволы, но на сей раз творившие Божью волю. — Он улыбнулся, кивнул и сошел с аналоя.

Бальтазар оценивающе поджал губы, словно сомелье, пробующий вино. Наклонился к Якобу:

— А он, черт возьми, не так уж плох, да?

— В целом… — Якоб задумчиво хмыкнул, — куда лучше, чем я ожидал.

Глава 62

Столько, чтобы соответствовать

Вигге смертельно наскучило.

Бесконечные песнопения, молитвы и бла-бла-бла этих занудных старцев. Желание спастись таяло на глазах, и она все чаще думала, что язычество куда лучше. У язычников молитвы хоть заканчивались до того, как приспичит облегчиться.

Какой-то усатый урод с бородищей в полтора метра бубнил о вспашке поля так долго, словно короновали плуг. Когда он заткнулся, Вигга вздохнула с облегчением, но тут поднялся другой, с еще большей бородой, и завел историю про рыб.

— Какого хуя происходит? — зашептала она, ерзая на скамье. — Мы что, коронуем рыбу?

— Это не буквально о рыбах, — прошептал брат Диас. — О милосердии.

— Тогда почему не сказать прямо? — Вигга недоуменно моргнула.

Она не особо жаловала Одина, Фрейю и прочих, те ей ничем не помогли, но она хотя бы понимала их. Они были мелочны, похотливы и жадны, как все, если не больше. В чем смысл быть богами, если не превосходить смертных? Но Спасительница задавала слишком высокую планку. Вигга уставилась на ее витражный образ с раскинутыми на колесе руками. Вся в добродетелях и жертвенности. Вигга же не могла сдерживать даже чих. Даже до укуса.

Якоб был мастером сдержанности. Стиснув шраматиую челюсть, он терпел. Ни выпивки, ни лжи, ни ебли. Он не давал обет против удовольствий, но жил так, будто дал. Зачем жить вечно, если не жить?

Рядом развалился барон Рикард, раскинув руки по спинке скамьи, словно в борделе. Дама рядом тяжело дышала, обмахиваясь и явно мечтая, чтобы он ее укусил. Вигга не понимала, как можно хотеть этого усмехающегося трупа, но лемминги ведь тоже обожают обрывы, да?

Она снова заерзала. Ее задница не создана для сидения.

— ебаные яйца Одина, как же скучно. Или, если я крещеная… «ебанные Сиськи Спасительницы»? Так можно?

Брат Диас потер виски. — В Базилике… желательно воздержаться от подобных изречений.

Тем временем Алекс села на табурет, пока бородач-священник бубнил за ней. Две служанки накинули на нее пурпурную мантию, закрепив массивной золотой брошью. Леди Севера вручила ей сноп пшеницы, герцог Михаил — позолоченное копье. Острие дрожало так, что Вигга надеялась, как бы оно не выбило глаз Патриарху, хоть какое-то развлечение. Но увы.

Все это бред, но, глядя на восхищенные лица толпы, Вигга вдруг уловила смысл. Выбор семнадцатилетней девчонки, едва держащей копье, лишь из-за рождения в «правильной» комнате — нелеп. Но оберни это блеском и ритуалом, и глупость станет священной.

— Что трудно создать, то трудно разрушить, — пробормотала она.

Патриарх вылил масло из золотой ложки на голову Алекс, а затем взял корону с подушки и медленно опустил ее. Драгоценности мерцали в полумраке.

— Брось уже и дай посрать! — прошипела Вигга. Ее услышали бы даже на галерке, будь здесь не тишина.

Она почувствовала перемену, когда Патриарх возложил золотую тяжесть на голову Алекса. То самое тянущее чувство в животе, что притащило ее в Трою, теперь звало обратно к морю.

— Ну вот и все. — Бальтазар потер живот, и Вигга поняла: он тоже это чувствует.

— Вот и все, — закрыл глаза барон Рикард. Они все это ощущали.

Четверо вельмож наклонились, и Вигга заметила, что Алекс сидела на золотом щите. Теперь ее подняли на плечи, выставив толпе, словно товар на аукционе. Все встали с колен, зашуршав одеждами, и Вигга наконец размяла ноги. Алекс едва держалась под тяжестью короны, косясь вверх, будто боялась, что та свалится, а копье и сноп пшеницы полетят вниз по нефу. Но корона удержалась. Запели хоры, зазвонили колокола. Вигга рассмеялась: колокола она любила еще с того набега, когда Олаф разбил один из них. Гул в сводах заставил ее задуматься, может, спасение все же лучше язычества. Твердости в решениях ей всегда не хватало. Даже до укуса.

— Пора. — С кряхтением Якоб поднялся и повел их к выходу. Вигга оглянулась: Алекс на щите, герцог Михаил и леди Севера улыбались. Чем все кончится? Но узнать не доведется. Часовня Святой Целесообразности была как повозка с трупами — рады ей только в беде.

Колокола еще звонили, когда они вышли из врат, миновали стражу и ступили в пятнистый свет.

— Жаль свадьбу пропустим. — Вигга свернула с дороги, спустила штаны и присела в кустах. — Хотя эта публика и там все занудством зальет.

— Нельзя приличнее? — Бальтазар закатил глаза.

— А что, в часовне? Тогда бы лужа на скамье осталась — спасибо бы не сказали.

— Она права, — фыркнула Батист.

— Почему, когда приспичит, иногда так трудно начать? — Вигга кряхтела, стараясь не обмочиться. Под звон колоколов и облегченный мочевой она наконец расслабилась, но остальные хмурились.

— Задница Фрейи, — выругалась Вигга, отряхивая капли и вытирая руку о лист. — Чего вы кислые?

— Мы плывем в Святой Город, — огрызнулся Бальтазар. — Обратно в клетку. К презрению и рабству.

— А, — Вигга нахмурилась. — Забыла про это.

Глава 63

Злодейские друзья

Алекс стояла, уставясь в пустоту, пока фрейлины суетились вокруг. Казалось, она целый день оставалась неподвижной, а люди кружили, как вокруг гипсовой статуи Спасительницы в праздник. Одевали, раздевали, как манекен портного. Примеряли головные уборы, будто она вешалка для шляп. Утром ее зашивали в платье, расшитое молитвами. Теперь распарывали.

Она не понимала: голова кружится от аплодисментов, она вымотана ожиданиями, боится править Империей или паникует от мысли о брачной ночи. Хотелось смеяться, рыдать, спрятаться под кровать и бежать в порт одновременно.

— Я императрица Трои, — пробормотала она в сотый раз.

— Несомненно, Ваше Сиятельство. — Леди Севера наблюдала за раздеванием, словно за распаковкой фамильной реликвии. Мысль, что та теперь ее будущая тетя, должна была утешать, но лишь напоминала о собственном браке, и Алекс снова захотелось бежать.

— Я императрица Трои… — Она зажмурилась. — И мой муж уже в пути.

— Боюсь, это не похоже на ваши мечты о брачной ночи.

Алекс фыркнула: — Честно, я не мечтала дожить до двадцати. — И сейчас не была уверена.

— Не волнуйтесь. Зенона и Плакидия будут за дверью. Я и герцог Михаил — этажом ниже.

— Так если муж попытается заколоть меня, вы успеете остановить кинжал?

— Ваш муж не станет колоть вас кинжалом, — сказала леди Севера. — Во всяком случае, не этим.

— Не этим… — Алекс задумалась, пока одна из девушек (Клеофа или Атенаида) распарывала шов, а другая сыпала лепестки на ковер.

Леди Севера деликатно кашлянула: — Вы ведь не… девственница?

Алекс фыркнула громче: — Даже близко нет.

— Хорошо. Это… хорошо.

— Разве невеста должна быть ею?

— Идеал не всегда… идеален. По крайней мере, вы знаете, чего ждать.

— Настолько плохо? — Алекс вздохнула, слушая, как рвутся нитки. — Месяцы чувствовала, как меняюсь. Теперь снова. Не знаю во что.

— Превращение это часть жизни, — сказала леди Севера. — Страшно, но необходимо. Даже прекрасно. Гусеница становится бабочкой.

Алекс сглотнула: — Бабочки живут недолго.

В шелковом платье, которое на нее накинули, чувствовалась обреченность мотылька. Ткань спадала при малейшем движении, оставляя мало для воображения.

Постучали в дверь. Обычный стук, но для Алекс он прозвучал, как забивание гвоздей в гроб. Одна из девушек (Плакидия или Зенона) пошла открывать, остальные засуетились, поправляя складки и румяня щеки, будто это решит, будет брак блаженством или каторгой с куском дерьма.

На голову водрузили венок из золотых листьев — нечто между соблазном и властью. Под стать ей, ведь Алекс сама металась между этими ролями. Когда дверь открылась, она облокотилась на столбик кровати, скрестив руки, с нахмуренным лбом и приподнятой бровью. Как сердитая кухарка, ждущая опоздавшего пекаря.

Аркадий замер в дверях, одетый не в воздушные ткани, а в расшитый золотом камзол, накрахмаленную рубашку и лакированные сапоги, в которых его только что обвенчали. Он изящно поклонился — к облегчению Алекс, ведь быть убитой кем-то с дурными манерами было бы обидно.

— Ваше Сиятельство. Или, пожалуй… — Он поднял взгляд с легкой ухмылкой. — Моя супруга?

— Ваша Светлость. Или, полагаю… — Алекс с трудом выдавила: — Мой супруг.

Последняя из фрейлин, Атенаида или Плакидия, бросила горсть лепестков и захлопнула дверь, оставив их наедине: императрицу и консорта, Алекса и человека, еще несколько дней назад бывшего ее злейшим врагом.

Отлично.

— Признаюсь, я чувствую себя слегка… — Аркадий кашлянул, впервые выдавая нервозность. — Переодетым. — Он расстегнул сверкающий камзол, перекинул его через стул и закатал рукава. — Может, вино поможет нам… расслабиться.

Алекс не расслаблялась очень давно. Если вообще когда-либо. Но сейчас напряжение достигло пика. — Не откажусь, — пробормотала она, пока вино алым ручьем заструилось в бокалы, кроваво сверкая в закатных лучах.

Он подошел к кровати, протягивая бокал: — День выдался непростой.

Она взяла его, размышляя, виден ли яд. — И он еще не закончился…

Он заметил ее колебание: — Если бы он был отравлен… — Отхлебнул из своего бокала. — Я бы лишь убил себя.

— Могли нанести яд только на мой, — парировала Алекс.

Аркадий приподнял бровь: — Именно так поступила бы моя мать. Слишком многого от меня ждете. — Поменял бокалы местами и отпил из нового. — Или слишком малого.

Она наконец сделала глоток. Вино было прекрасным. Но яд герцога для императрицы, наверное, не имел вкуса. Алекс присела на кровать, пытаясь прикрыть ноги развевающейся тканью. Бесполезно, словно пером прикрыть окорок.

Аркадий наблюдал: — Вы кажетесь слегка…

— Крысоватой?

— Я хотел сказать — напряженной.

— Ну, ваши братья пытались меня убить.

— Слышал. Подумал: как бестактно. — Он обошел кровать. — Утешает лишь то, что они не слишком преуспели. Я отговаривал их, но все трое унаследовали от матери упрямство. Но заверяю вас, — он сел напротив, глядя искренне, — я никогда не попытаюсь вас убить.

— Минимальный стандарт для супруга, не так ли?

— Увы, не все императорские консорты истории ему соответствовали. — Он стянул сапог с грохотом. — Но я надеюсь превзойти ожидания. — С трудом сняв второй, закинул ноги на кровать, шевеля пальцами. — Я отличался от братьев во многом, но главное — будучи старшим… — он встретил ее взгляд, — никогда не желал трона.

Алекс, как опытный лгунья, чувствовала: сейчас он говорит правду. Отпив вина, она откинулась на подушки: — Значит, женитесь из любви?

Аркадий усмехнулся: — Вы, конечно, ослепительны…

— Репа бы сияла, одетая моими служанками.

— Но репа не спасет Восточную Империю. — Его взгляд стал серьезным. — Веками правители Трои были своими злейшими врагами. Лучшие дети города пожирали друг друга, борясь за власть, слабея перед остроухим апокалипсисом. Я хочу вернуть Империи былую славу. Вместе… у нас есть шанс?

— Признаю, ваши слова мне нравятся. И то, как вы их говорите. — Алекс задумалась. *Неужели он начинает мне нравиться?* С этим всегда плохо кончалось. — Аркадий…

— Друзья зовут меня Арчи.

— Правда?

— Верите или нет, у меня их немало.

— Верю.

— Благодарю.

— Вы мастер комплиментов.

— Благодарю вновь.

— Но я знала очень обаятельных… и очень злых людей.

— Злодеи — лучшие друзья, не находите? — Он улыбнулся. — Готовы на то, на что добряки не способны.

Алекс, которую месяцы спасала банда еретиков, не могла спорить. — Значит, вы хотите, чтобы мы стали друзьями?

— Лучше, чем врагами в браке. Моя мать заключала такие союзы с четырьмя мужьями. Кончилось плохо… особенно для них. Не будем повторять ошибок родителей.

— Я почти не знала своих.

Аркадий закатил глаза: — Боже, как завидую. Вы пытаетесь меня разозлить, Алексия?

— Друзья зовут меня Алекс.

— Логично.

— Их почти нет, и большинство уплыли в Святой Город.

— Если и есть «злые друзья», — усмехнулся Аркадий, — то это они.

Алекс вспыхнула: — Они… своеобразные.

— Говорят, среди них особенно опасный вампир, свирепый оборотень и надменный некромант.

— У всех есть недостатки.

— О, мне известно. Сам не без греха, но лицемерия среди них нет. — Он вздохнул. — Вижу, вы не рветесь скрепить наш союз. Не обижусь: я тоже не жажду. — Он поднял руку. — Вопрос вкуса, не качества. Могу предположить, вы… — Он игриво приподнял брови. — Предпочитаете перстни пальцам, так сказать?

Алекс ответила тем же: — А вы, возможно, больше цените сами пальцы?

— Моя супруга проницательна не менее, чем прекрасна.

— Это изысканный способ назвать меня дурнушкой?

— Напротив, — взгляд его стал серьезным. — И в том, и в другом.

— Кровать достаточно велика, чтобы делить ее и не пересекаться.

— Говорят, секрет счастливого брака — широкий матрас.

— Но встреча в середине неизбежна. Насчет наследников…

— Ах, да. Рожденных здесь, под пламенем, как вы. Уверен, найдем метод, минимизирующий… взаимное отвращение.

Алекс расслабилась: все шло куда цивилизованнее, чем она ожидала.

— Отвращения и так хватает без нашего вклада.

— Согласен. — Аркадий развалился на подушках, глядя в звездный потолок. — Может… пригласить тех, кто нам симпатичнее? И занавес?

— С дыркой? — Алекс лениво улыбнулась.

— Крошечной. — Он сложил кольцо из пальцев, глядя на нее сквозь него. — И ароматную смазку.

— Похоже на веселую вечеринку.

— Похоже на веселую вечеринку.

Вигга тоскливо оглянулась на причал, освещенный факелами на закате, шумный от музыки, смеха и криков. Толпа праздновала новую эру — эру, которую помог создать «Ковчег Святой Целесообразности», но в которой ему не было места.

— Жаль, нас не позвали, — пробурчал брат Диас, бредя к трапу. — Меня зовут Диас! Нам забронировали места до Святого Города.

Капитан в широкополой шляпе окинул взглядом компанию: Якоб с каменным лицом, Батист с беспечной ухмылкой, барон Рикард, томно облокотившийся, Бальтазар с презрительной гримасой, Вигга, выглядевшая как типичная оборотень-викинг, и Санни, лицо которой скрывал капюшон, кроме прядей светлых волос. Лучше бы она вовсе исчезла, но, похоже, не желала ни говорить, ни показываться. Если эльфы вообще способны впадать в депрессию, брат Диас решил бы, что она именно там.

Капитан сплюнул за борт: — Надеюсь, не пожалею.

Барон Рикард вздохнул: — Увы, надежда и сожаление — вечные сестры.

Тишина. Брат Диас подумал, что философия вампира была слишком высокомерной для этой публики.

— Мы готовы, — буркнул Якоб, возвращая всех на землю.

Капитан ткнул в список на доске: — А я нет. Из-за коронации все застопорилось.

— Меня это задержало на полгода, — огрызнулся Бальтазар, шагая по трапу. — Ждать будем на юте.

— Лучше бы вы…

Вигга оскалилась: — Могу посидеть на тебе, если хочешь. — Как всегда, сложно понять: угроза это или предложение.

Капитан принял и то, и другое: — Нет-нет, ют ваш.

— Отлично. — Вигга подмигнула. — Свистни, если передумаешь.

— Эта миссия выдалась долгой, — заметил барон, поднимаясь на палубу.

— Но наш священник выжил! — Батист съехала по мачте. — Такое вообще бывало?

— Мать Пьеро продержалась три задания, — сказал Якоб. — Но это до вас.

— Чем кончилось?

— Не стоит вспоминать.

Чувство триумфа от коронации Алекс таяло, пока брат Диас размышлял о будущем: — Что дальше?

— В «Ковчеге» никогда не угадаешь, — усмехнулась Батист.

— Демоны в Дюссельдорфе? — предположил Якоб.

— Ведьмы в Уэксфорде? — добавила Вигга.

— Гоблины в Гданьске? — вставил Бальтазар.

— В Гданьске сейчас прекрасно, — заметил барон.

— Может, отложу пенсию, — Батист взглянула на закат. — Посмотрю, чем кончится следующая миссия…

— Вечно так, — Якоб покачал головой. — Ноет, но остается.

— Уверен лишь в одном, — сказал Рикард. — Работа будет грязной.

— Иначе и быть не может, — брат Диас мрачно глянул на праздник. — Для чистых дел у Папы другие слуги.

Вигга достала бутылку, щелчком отправив пробку за борт: — Первое правило удачного плавания… Напиться в хлам!

— Первый шаг к успешному союзу, — сказал Аркадий, — напиться до чертиков.

Он соскользнул с кровати и направился к двери. Алекс утонула в подушках, допивая бокал. Раньше она думала, что не любит вино. Теперь поняла — не любила плохое вино. Хорошее же оказалось восхитительным.

— Еще вина! — гаркнул ее муж в коридор и вернулся к кровати с ухмылкой. — Большинство проблем решаются увеличением дозы.

— И утром будет топор в голове? — спросила Алекс.

Он задумался, пожал плечами: — Хуже не станет.

В дверь скользнула фрейлина с кувшином — почти наверняка Плакидия, глаза опущены.

— А если это отравлено? — Алекс, уже навеселе, пошутила. Или полу-шутила. Последнее, чего она ждала от брачной ночи, что она начнет нравиться.

— Паранойя в жене — порок, — Аркадий выхватил кувшин и отхлебнул из горлышка. — Но в императрице… необходимость. Не так ли? — Он взглянул на Плакидию, нахмурился. — Мы знакомы?

— Это Плакидия, — сказала Алекс. — Из безупречной семьи.

— В отличие от нас… Сейчас вспомню…

Плакидия подняла взгляд. Аркадий щелкнул пальцами: — С черными волосами вы — вылитая… ученица моей матери…

— О. — Плакидия склонила голову, швырнула поднос. Металл грохнулся о мрамор, закружился. — Как же это осточертело.

— Подожди… — Алекс ухватилась за столбик кровати, пытаясь сесть. — Что?

В дверь заглянула Зенона. Алекс никогда не видела ее улыбающейся. Теперь она улыбалась — ярко и голодно. Половина лица была в каплях крови. — Догадались?

— Стойте… — Алекс задрожала. Тепло хмеля уступало место леденящему ужасу. — Что?

Аркадий отступил: — О нет…

Плакидия схватила его за запястье: — О да.

— А-а! — Он рванулся, лицо исказилось от боли. Рука побелела под ее пальцами. Иней полз по коже, вены почернели. Кувшин выпал, разбился, вино замерзло лужей.

Он медленно повернулся к Алексу, скрипя, как лед: — Беги… — Шепот стал дымкой на синих губах. Глаза помутнели.

— Блядь! — Алекс сорвалась с кровати, запуталась в покрывале, рухнула на пол.

— Рожденная в пламени? — Зенона шагнула к ней, зубы обнажены, волосы колыхались от жара. Как пиромантка из таверны. Ужас той ночи сдавил горло. — Умри в…

— Пошла на хуй! — Алекс швырнула бокал. Тот стукнулся о щеку Зеноны, разбившись о стену. Алекс рванула к часовне, босые ноги скользили по мрамору.

— Боже… — Оглянувшись, она нащупала потайную защелку.

Аркадий застыл статуей, покрытый инеем. Плакидия ударила его и тело рассыпалось на розовые осколки льда. Его рука отлетела в сторону.

Щелк — дверь открылась. Алекс ввалилась в проход, цепляясь за косяк.

Зенона поднялась, лицо в крови от пореза на щеке. Гобелен за ее спиной почернел и задымился, когда она подняла руки, и ослепительная волна пламени рванулась вперед.

Алекс захлопнула дверь, огонь лизал края, жар ударил как пощечина. Она отшатнулась в темноту, хлопая по обгоревшим краям платья, кашляя от серного смрада.

— Боже… — Она нащупала фонарь в нише. — Боже… — Подняла стеклянный колпак, ударила раз, другой, пока пламя не вспыхнуло. — Боже… — Дверь начала светиться? Дым струился из щелей? В коридоре становилось жарко?

Она спотыкалась, срывая паутину, к комнатке с узким окном, где в последний раз говорила с Санни. Как же она хотела, чтобы Санни была здесь! Но все уехали: Санни, Якоб, Вигга, даже брат Диас — все плыли в Святой Город…

Герцог Михаил! Его покои этажом ниже. Стражи все еще верны ему. Она рванула к узкой лестнице, камень леденил босые ноги. Шаг вниз... И услышала скрежет шагов снизу. Кто-то поднимался.

— Боже… — Запах гари. Першение в горле. Схватив платье и фонарь, она полезла вверх, царапая стену плечом. Золотой венок сполз на глаз. Она сорвала его, швырнув вниз.

Вывалившись в тронный зал, залитый светом четырех лампад, Алекс метнулась к бронзовым дверям. Приоткрыв створку, и услышала крики, треск пламени. Смех?

Отпрянув, огляделась: гобелены, статуи, оружие на стенах. Негде спрятаться. За троном — узкая лестница вверх, к Пламени Святой Наталии. Она поползла на четвереньках, как пес, задыхаясь.

На галерее ослепило: Пламя Святой Наталии пылало в чаше. Темная фигура — монахиня в алом капюшоне, хранительница огня. Больше ничего, кроме дров у парапета, арок под зеркальным куполом… и цепи. Цепи, что предупреждала город о эльфах. Алекс схватила ее, дернула.

Сверху хлопнуло, посыпались искры. Порох хлынул в жаровню.

Черная жижа хлынула в море, и Бальтазар завороженно наблюдал, как круги расходятся, поглощаются волнами, бьются о стену гавани и отскакивают, сплетаясь в сложный танец.

Его мысли вновь вернулись к колдуньям-близнецам из Монастыря Святого Себастьяна. Их идентичные приемы с противоположными эффектами. Волны. В земле. В воздухе. Единая структура всей материи… Он не мог отогнать эту идею. Она была идеальна, прекрасна в своей простоте, так гармонировала с упорядоченной вселенной, в которую он все еще верил. Можно ли магически вызвать волну в чем угодно, если…

— Что это? — Санни указала вверх. Бальтазар поднял взгляд к вершине Фароса. Там, в сгущающихся сумерках, Пламя Святой Наталии горело синим.

Брат Диас нахмурился: — Разве это не сигнал эльфийского вторжения?

Бальтазара охватило знакомое чувство тяжести. То самое, что он испытывал, пытаясь разорвать заклятье. То, что было при вердикте Небесного Суда. То, что было когда Охотники на ведьм выскочили из могил.

— Что-то не так, — прорычал Якоб. Некоторые гуляки на причале тоже заметили, указывая вверх в возбужденном бормотании.

Бальтазар поморщился: — Нас это не касается, верно?

— Алекс в беде, — Санни спрыгнула с юта на палубу, проходя мимо капитана, который приказывал закрыть люки.

— Мы не знаем этого! — взмолился Бальтазар. — Она не может знать!

— Если все в порядке, — Якоб вытащил меч на несколько дюймов и с щелчком вложил обратно, — скоро вернемся.

— Она императрица Трои, — заныл Бальтазар, — вечно в беде. Мы не можем спасать ее от каждой мелочи!

— Никого не прошу идти…

— Я иду, — брат Диас сжал флакон под рясой.

— Это опасно, — предупредил Якоб.

Вигга встала, хлопнув по штанам: — Где тут веселье без риска?

Батист стояла возле мачты.

Бальтазар фыркнул: — Хоть ты-то не станешь рисковать?

— Приходит время… — Батист проверила кинжалы, взглянула на Фарос. — Придется высунуться.

— Что? — Бальтазар остолбенел. — Я не иду, и точка!

— Конечно, не идешь, — она дружески хлопнула его по плечу, спеша вниз. Ни капли презрения. И от этого стало еще больнее.

— Часами торопили отплыть! — капитан крикнул вслед, глядя, как они сбегают по трапу. — Теперь остаетесь?

— Не ждите нас! — рявкнул Бальтазар. Повернулся к барону Рикарду, все так же прислонившемуся к перилам: — Рад, что хоть ты сохранил рассудок.

— Всегда, — вампир наблюдал за спешащими с легкой усмешкой.

— Месяцы я боролся, защищая эту девчонку! Отказываюсь продолжать, теперь, когда свободен!

— Вполне рационально. Иного не ожидал.

— О чем они думают?

— Кто знает? Каждый выбирает сам. С совестью… — Рикард оскалил клыки. — Какой бы она ни была.

— Именно! — буркнул Бальтазар. — Точно.

— Поэтому я тоже иду.

Бальтазар уставился на барона: — Ты? Туда?

— Императрица Алексия в беде.

— Но ты же вампир!

Рикард положил ладонь на грудь: — Разве мне не позволено заботиться о любимом питомце?

Бальтазар разинул рот еще шире, чем при выходе Батист. — Все это время ты изучал мои попытки разорвать заклятье… поддерживал их… чтобы самому разорвать его…

— Ты так думал? — Рикард изысканно усмехнулся. — Я поддерживал твои потуги, потому что они были смехотворны. Честно говоря, ты подобрался ближе, чем любой маг, которого я знал. Что, впрочем, не значит почти ничего. Но мне не нужно было рвать заклятье. Мне это и не требовалось.

— Но… как…

Вампир положил руку ему на плечо: — Проблема умников в том, что они все усложняют. Заклятье действует на душу, Бальтазар. — Он пожал плечами. — Я вампир. У меня ее нет.

— Но если заклятье на тебя не действует… — Бальтазар запнулся, словно слепой в поисках нужника. — Значит… ты… сам решил прийти сюда?

— В моем возрасте… — Рикард похлопал его по плечу. — Нужно чем-то занять время. — И рассыпался тучей летучих мышей, с визгом умчавшихся в сумерки.

— Спасительница защити… — Капитан, выбравший этот момент для подъема на ют, начал машинально чертить круг на груди. — Отчаливаем! Немедленно!

Бальтазар обернулся к причалу: — Черта с два! — завопил он в наступающую ночь. — Я выполнил свой долг. Сверх долга! Вы не заставите меня идти!

Хотя его никто и не просил.

Глава 64

Язык насилия

Они приближались.

Алекс слышала их шаги в тронном зале внизу. Уверенное постукивание дорогих башмаков по дорогому полу.

Она в отчаянии огляделась по сторонам в гнезде на вершине Фароса, залитом теперь мерзким синим сиянием, вспыхивающим из тысяч и тысяч зеркальных осколков, покрывавших купол.

Они приближались.

Отвратительный вопль рассек ночь. Шипение, словно от пара, снизу — и крик превратился в булькающий стон... А затем в тишину.

Алекс замерла, пот щекотал кожу головы. От жара пламени. От подъема. От абсолютного ужаса. Монахиня стояла, разинув рот. Сложно сказать, держалась ли она обета молчания или просто потеряла дар речи.

Они приближались. И выхода не было.

Ну, выходов было с двадцать, вот только за каждой широкой аркой зияла лишь ослепительная панорама ее погруженной во тьму Империи и самый долгий в Европе прыжок вниз.

Шаги уже доносились с лестницы ниже.

— О боже. — Алекс рванулась к ближайшему проему, осторожно перегнулась через парапет, и живот ее сжался.

Под ней зияла головокружительная бездна сумерек. Стена Фароса уходила вниз, ниже — стена Колонны, еще ниже — крошечные огоньки города, фонари кораблей в заливе, последние отсветы заката на черном зеркале гавани.

Когда она бежала через снасти от рыболюдей Констанса, ей казалось, что она забралась невероятно высоко. Каким же наивным теперь казалось ее падение в ледяные воды Адриатики.

Лишь одна маленькая милость. Василий Строитель явно обожал декоративную каменную резьбу. Он не поскупился на фальшивые колонны, ложные окна, скульптуры растений, животных, лиц, и это оставило ей повсюду возможность зацепиться.

Холодный ветер на высоте подхватил волосы Алекс, хлестнул ими по ее воспаленному лицу, и взметнул полупрозрачное платье вокруг покрытых мурашками ног.

Она услышала голоса на ступенях.

— О боже.

Она вспомнила Аркадия, разлетевшегося на тысячу ледяных осколков.

Никто не хочет видеть сомнений.

Она опустила задницу на высеченные столетия назад имена, стиснула зубы и перекинула обе ноги через край. Соскользнув вниз, Алекс вцепилась в парапет рядом, пока холодный камень не впился в подмышку, босые ноги отчаянно искали опору, пока пальцы одной не зацепились за что-то выступающее из башни.

Гаргулья. Раньше она не видела смысла в этих уродливых гадах, но сейчас была чертовски благодарна за него. Алекс замерла там, боком, балансируя на крошечной каменной голове, слишком маленькой для обеих ее ступней.

Она стиснула зубы еще сильнее и посмотрела вниз, сосредоточившись на пальцах ног. Не дальше. Не в эту поглощающую, головокружительную пустоту. Не на крошечные здания, огоньки и падение. Как долго ты будешь лететь?

— О боже. — Она сказала себе, что это неважно. Какая разница, сломаешь ли шею или тело разлетится на брызги? Это как воровство — карабкаться по водосточной трубе какого-нибудь купца. Она заставила себя отпустить парапет, ладони скользнули по камню, пока она сгибала колени. Медленно-медленно. Холодный ветер обдувал одно плечо, камень скреб другое, молясь о равновесии.

— О боже. — Сердце колотилось во рту. Стучало за воспаленными глазами. Дрожащие, покалывающие кончики пальцев дотянулись до гаргульи, бедра впивались в подкатывающий живот. Она сняла одну ногу, потом другую. Короткие каменные рога скребнули об голени, потом колени, потом живот, потом грудь. Руки дрожали, ладони горели от усилий, пока она опускалась, болтаясь над пропастью, каждую мышцу сводило от напряжения.

Она всегда мечтала стать выше, но никогда еще так отчаянно, как в этот момент.

Кончик пальца ноги, ищущий опору, коснулся камня, и с тихим стоном она доверилась судьбе, отпустив хватку. Пятки глухо стукнули о выступ, и Алекс замерла, прислонившись к неглубокой нише — одной из множества, опоясывающих маяк, словно зеркальное отражение галереи арок на вершине.

— Где она? — Голос прокатился сверху, и Алекс вжалась в камень еще сильнее, не смея даже дышать.

— Я спросила: где?

Порыв ветра рванул вверх, пытаясь сорвать ее с Фароса, обгоревшие рукава императорской ночнушки хлестали по глазам. Она вцепилась пальцами в резные виноградные листья и повисла мертвой хваткой.

— Ты Сестра Пламени? Я могу дать тебе пламя.

Раздался отвратительный визг. Алекс не смогла сдержать всхлип ужаса, когда что-то промчалось мимо, объятое огнем, дико размахивая конечностями и вопя, как кипящий чайник.

Монахиня.

— Бесполезная трата. — Голос Плацидии, но настолько ледяной, что Алекс едва поверила, что это та самая девушка, что так нежно расчесывала ей волосы утром.

— Хватит болтовни. — Голос Зенониды. — Хватит интриг. Хватит ковырять грязные ногти этой жилистой суки. Пора забрать наше.

— Тогда нужно поймать нашего крысенка и придушить.

Алекс с новой волной ужаса поняла, что Плацидия подходит к парапету, наклоняясь, чтобы заглянуть вниз. Она втянула живот, прилипла к Фаросу, отворачиваясь от синего сияния сверху. Зажмурилась. Дрожащие пальцы ног цеплялись за выступ, кончики пальцев впились в резьбу, одной рукой сжимая хлеставшее платье, чтобы оно не выдало ее, затаив дыхание, как это делал бы Санни, и отчаянно желая исчезнуть так же.

Сейчас она услышит жестокий смех, увидит сквозь веки отсвет пламени, почувствует обжигающую боль, и последует за несчастной монахиней вниз, завершив самое короткое и разочаровывающее правление в истории Трои в роли человеческого факела...

— Вниз. — Голос Плацидии удалился. — Проверь тронный зал еще раз.

Алекс выдохнула дрожащим вздохом. Ей хотелось рыдать, хныкать, даже кричать, но она не смела и пискнуть. Заставила ноги двигаться. Краем вдоль каменного уступа. Отлепила потную спину от кладки, развернулась лицом к стене, одна нога повисла над пропастью. Пальцы тянулись к выступу следующей ниши...

Что-то затрепыхалось рядом, забилось вокруг. Хлопанье крыльев, крики клювов. Она потеряла хватку одной рукой, повиснув на другой, цепляясь за пустоту, вес перевесил за край... И ее отбросило, крутанув в падении...

Камень ударил в лицо, заполнив голову звездами.

Она уцепилась обломанными дрожащими ногтями. Соль на губах. Голова плыла.

Ноги стояли на следующем уступе, среди обломков веток, скользких от помета и разбитых яиц. Птицы, гнездящиеся на высоте. Она пыталась дышать сквозь головокружение и пульсирующую боль в челюсти.

Рядом с нишей была колонна. Алекс подтянулась к ней, обвила ногами, ухватившись за резные листья наверху. Попыталась сползти вниз, но сразу же начала соскальзывать — дергаясь, скользя, швы рвались, полупрозрачная ткань расползалась.

Она зажмурила глаза, рыча сквозь стиснутые зубы, пока грубый камень обдирал обожженную кожу...

Ноги наткнулись на что-то, и она поняла, что остановилась. Уступ у основания колонны. Рядом зияло огромное окно. Одно из окон тронного зала, откуда в сумерки сочился приветливый свет ламп.

Алекс пережила немало тяжелых ночей на улицах, но мысль о том, чтобы оказаться внутри, никогда еще не манила так сильно.

Она протащила ободранные ноги к окну, вцепилась окровавленными пальцами в раму, заглянула внутрь... И снова замерла.

Вот они. Плацидия присела на корточки, ее длинные конечности казались еще длиннее, глаза запали в темные круги, губы побелели до синевы, а украшения сверкали инеем. Зенонида стояла рядом, высокая и прямая, с полосами крови на лице от пореза, который Алекс нанесла ей щеке, глаза дикие, опаленное платье и сияющие волосы колыхались, будто от горячего сквозняка. Две пропавшие участницы ковена Евдоксии все это время были рядом.

Алекс мысленно выругалась. Красивые люди, ухаживающие за таким отбросом, как она? Она забыла последний урок Галь Златницы! Никогда не доверяй богатым. Они еще коварнее бедных.

— Как она сбежала? — Зенонида ткнула носком в нечто — кучу булькающего жира и обугленных доспехов, некогда бывших стражником.

— Крысы умные твари, — произнесла Плацидия, каждое слово сопровождалось легким облачком холодного дыма, — Когда дело доходит до поиска нор. Скажи остальным, придется действовать по-жесткому. Обыскать Дворец. Убить всех, кто может сохранять ей верность.

Зенонида хихикнула. — Мне нравится по-жесткому.

Ее сияющий взгляд метнулся к окну, и Алекс прижалась к камню, зажмурившись. Потом резко открыла глаза.

Герцог Михаил! Она должна предупредить его!

И, возможно, вместе им удастся выбраться живыми.

Она цеплялась за внешнюю стену собственного дворца, пока очередной ледяной порыв ветра хлестал по ее голой заднице... Неужели в воздухе замерцали капли дождя?

— О боже... — Какая девушка не боится дождя в день свадьбы?

Хотя большинство невест не приходится спускаться по гигантскому маяку после того, как жених разлетелся на тысячу осколков.

Якоб никогда не был мастером слов. Но на языке насилия он был поэтом.

Он впитал его с младенчества, бегло говорил на нем еще до того, как научился ходить. И как ни старался освоить другие языки — язык насилия оставался его родным. Он знал все диалекты: от кабацкой драки до полевой битвы. Понимал каждую тонкость, каждый идиом. Это была его материнская речь.

Потому, услышав ее шепот на улицах Трои, он сразу понял смысл. Дикий блеск в глазах гуляк. Истеричные крики, когда они тыкали пальцами в морось, указывая на Пламя Святой Наталии, все еще пылающее зловещей синевой. Эльфов не любил никто, но для Европы они были далекой угрозой. «Доешь кашу, а то эльфы тебя съедят». Здесь же, в Трое, где их бесчеловечная жестокость выплеснулась за края карты еще при жизни отцов, ненависть и ужас были иными. «Держи меч острым, а взгляд бдительным, чтобы эльфы не сожрали семью, как сожрали деда».

Сырая толпа столпилась у подъемника, сдерживаемая двойным рядом дворцовой гвардии. — Все в порядке! — орал капитан, хотя его обнаженный меч не успокаивал толпу. — Эльфы не идут!

— Не больше одного, во всяком случае, — пробурчала Вигга, продираясь сквозь злобную давку.

— Я брат Диас! — монах шагнул из-за ее спины, не моргнув перед сталью. — Посланник Ее Святейшества Папы, и я обеспокоен безопасностью императрицы!

— Кто этот наглый ублюдок и куда он подевал брата Диаса? — сквозь зубы процедила Батист.

— Я знаю, кто вы. — Капитан нервно дернулся. — Но здесь не о чем...

— Тогда почему синее пламя? — потребовал Диас, и толпа заворчала в поддержку.

Якоб протиснулся мимо и подозвал капитана ближе, как профессионал профессионала. — Никто не хочет добавлять вам проблем, но у всех нас есть начальство.

— Пустите нас наверх, — сверкнула золотыми зубами Батист. — Если все в порядке, то тогда мы поможем успокоить народ.

Капитан окинул взглядом растущую толпу, затем гвардейцев. Один пожал плечами. Другой кивнул. — Ладно. — Он вложил меч в ножны, поворачиваясь к подъемнику. — Пойдемте вместе.

На языке насилия Якоб говорил свободно. Подозрения были, но когда солдаты задвинули решетку, капитан дернул рычаг, механизм загрохотал, а город поплыл внизу, детали сложились в ясную картину.

Как один гвардеец перенес вес на переднюю ногу, корпус слегка развернут, словно натянутый лук. Как другой барабанил большим пальцем по пряжке меча. Как третий стоял слишком близко к Батист, жевательной мышцей дергаясь от напряжения.

— Рад, что вы с нами! — Брат Диас улыбнулся гвардейцу. Во многих вопросах монах оказался удивительно учен. Но в языке насилия он был неграмотен.

Якоб не мог точно сосчитать гвардейцев, не выдав себя поворотом головы. Потому смотрел вперед, глубоко вдохнул и выдохнул. Странно: лишь в такие моменты он чувствовал покой. Иногда знание грядущего это бремя. А иногда — благо.

— Ваша гвардия, наверное, лучшая в Европе, — сказал он.

Капитан покосился. — Каждый сам покупает доспехи — так велика честь служить.

— Древки копий из акация? — Якоб восхищенно кивнул. — Из Африки везете?

— Хорошие — Вигга многозначительно подняла бровь, глядя на копья четырех стражников вокруг. Она могла не понять намека на любом языке, но в насилии ее не проведешь.

— А паламерион... — Капитан сжал эфес меча и немного вытащил его из ножен, чтобы похвастать позолотой.

— Я всегда предпочитал прямые клинки. — Якоб небрежно положил правую руку на кинжал, оставив большой палец под гардой. — С ними вырос. Но ваши сабли... видел, как они рубят с седла. Императрица не экономит на элите, а, брат Диас?

— Полагаю... — Монах нахмурился. — Вы вдруг разговорились.

— Я среди тех, кто говорит на моем языке! — Якоб хлопнул по мокрому наплечнику соседа — сержанта со шрамом, самого опасного в зоне досягаемости. — Но я бился во многих сражениях. И знаю, чего вам не хватает.

— Чего? — прохрипел сержант.

— Невидимого эльфа.

—...

Наступила пауза. Капитан нервно засмеялся. Парочка его людей хихикнула. Но Якоб оставался каменным, сжимая плечо сержанта все сильнее. Вскоре, по мере того как Троя растворялась в моросящем дожде, смешки стихли.

— Нет, — сказал Якоб. — Я серьезно.

Они были хорошими солдатами, но их словарь языка насилия оказался скуден. Их учили войне, а не уличной драке в подъемнике. Их инстинкт — использовать копья или мечи, бесполезные в тесноте.

Якоб чувствовал себя одинаково уверенно и в темной подворотне с ножом, и в кавалерийской атаке. Пока капитан вытаскивал меч, он уже занес ногу. Даже опираясь на сержанта, удар вышел слабее, чем хотелось, но попал капитану в бедра, заставив отшатнуться. Этого хватило: тот споткнулся о невидимое, перелетел через перила и исчез с пронзительным воплем.

Во многих языках риторическая пауза губительна. В драке каждое действие должно быть быстрым, чтобы противник не успел ответить. Якоб уже выхватывал кинжал, и ударил его гардой в рот сержанту. Тот рухнул, давясь зубами, а лезвие метнулось вправо. Стражник увернулся, и острие лишь содрало щеку, отхватив лоскут лица.

Он отступил, зажимая рану окровавленной рукой, другой пытаясь вытащить меч. Якоб прижал его клинок, наступил на ногу, ударил головой в кровавое месиво и, ухватив за скользкий нагрудник, швырнул в товарища. С помощью невидимой ноги оба полетели за перила.

Брат Диас барахтался в захвате с гвардейцем, чьему присутствию так радовался. Батист рычала, вонзая кинжалы в противника. Другой тупо дергал меч, пока Санни материализовалась на его руке, перехватив руку. Якоб ударил локтем в горло и стражник рухнул, хрипя.

У ног Вигги валялись три изуродованных тела. Четвертый замахнулся булавой, но она поймала его запястье, схватила за шлем и вдавила в стену подъемника. Металл взвыл, брызнули искры, а по камню растеклась кровавая полоса.

Последний стражник прижал брата Диаса к перилам, приставив кинжал к горлу: — Назад! — брызнул слюной. — Или убью!

— Не советую, — Вигга бросила труп с головой-месивом, ее татуированная рука алела до плеча.

— Давайте без спешки! — Якоб разжал пальцы, показывая ладони. — Никаких... резких движений.

Санни возникла из ниоткуда, вцепившись зубами в руку стражника. Тот выронил кинжал, и брат Диас вырвался. Когда его взгляд прояснился, он увидел, как Вигга, схватив нагрудник гвардейца, перегибает его через перила.

— Вигга! — брат Диас ухватил ее за локоть. — Стой!

— Зачем? — Она оскалилась, толкая мужчину к нарастающей пропасти. Тот безуспешно цеплялся за ее татуированные запястья, когда ноги оторвались от пола.

— Приказываю не причинять ему вреда! — взвизгнул брат Диас. — Что там наверху? Императрица Алексия в опасности?

Гвардеец метнул взгляд на Санни, брата Диаса, Якоба, растирающего окровавленные костяшки: — Вам не остановить это! Самозванка не осквернит Змеиный Трон...

— Ой, да иди ты на хуй — Вигга швырнула его за перила. Тот исчез с коротким вскриком.

Брат Диас уставился в пустоту: — Я сказал не трогать его!

— Черт. — Вигга почесала затылок. — Точно. Наверное, забыла.

Наверху подъемника ждали еще стражники, но Санни не стала терять время.

Алекс нуждалась в ней.

Она затаила дыхание и метнулась вбок между остриями копий, пока те орали. Затем свернула с дорожки и рванула сквозь аккуратные кусты Висячих Садов к Дворцу.

Никого не удивило, что проблемы не закончились у подъемника. Звуки насилия разносились со всех сторон: факелы слепили, за деревьями мелькали бегущие фигуры.

Санни помогала устроить два дворцовых переворота. Оба были тем еще адом. Этот ощущался так же. Она подавила отрыжку, морщась от кислоты в горле. Узы Папы сжимались, тянув обратно в Святой Город — как раз то, чего не хватало, чтобы затаиться в разгаре гражданской войны.

Но Алекс нуждалась в ней.

Она миновала двух солдат, катающихся по мокрой траве в борьбе за кинжал. Могла бы вмешаться... но куда? Кто прав, кто виноват? И кто она, враг Бога, чтобы решать? Виновато обошла их на цыпочках, шепнув беззвучное «прости», спряталась за ствол, перевела дух и побежала дальше.

Двери Дворца были распахнуты. Плохо. Без охраны. Еще хуже. Санни скользнула внутрь. Темные портреты угрюмых императоров следили за ней. На ковре была лужа крови, стены в брызгах, мраморный пол в алых следах. Все это откровенно пугало.

Но Алекс нуждалась в ней.

Она нашла панель, отщелкнула замки и юркнула в тайный туннель. Там перевела дух, снова болезненно отрыгнула и вытерла холодный пот.

Затем Санни двинулась к ближайшей лестнице и начала подъем.

Алекс вползла в окно герцога Михаила лицом вниз, перекатилась через его стол, рассыпав все на полу, и рухнула на ковер, рыдая.

Легкие горели, ноги были в птичьем помете, каждая мышца дрожала после лазания по мокрым стенам ее же дворца. Свадебное платье порвано, опалено и прилипло к телу. Каждый костлявый выступ тела, а таких было большинство, был ободран до мяса, а неповрежденная кожа покрылась мурашками от холода.

Она бы с радостью осталась рыдать, но смертельная опасность нависала и над ней, и над герцогом Михаилом.

Алекс поднялась, дрожащие ободранные колени подкашивались. Одной окровавленной рукой она схватилась за край стола, другой машинально подбирала упавшие вещи — перо, огарок свечи, исписанный пергамент...

Из канцелярии главы Земной Курии Его Светлости герцогу Михаилу Никейскому, на Праздник Святого Иеронима, пятого числа месяца Воздержания.

Мои соглядатаи на Балканах сообщают, что планы превзошли ожидания. Герцог Саббас присоединился к братьям Марциану и Констансу в аду, а дьяволы уже везут принцессу Алексию в Трою.

Сначала это казалось проблемой, но я узрела в том Божий промысел: предложение брака может выманить герцога Аркадия в уязвимое положение. Тогда ученицы Евдоксии, заранее размещенные, устранят его.

Возможно, Алексию все же придется короновать, но пусть ее правление будет кратчайшим, как того требует целесообразность.

Ради интересов Земной Курии Ее Святейшества и всего человечества вы должны занять Змеиный Трон, исцелить раскол между строптивой Церковью Востока и ее матерью на Западе, и повести объединенную Европу в новый крестовый поход против угрозы эльфов.

Зная вашу приверженность тринадцатой добродетели, уверена, вы не дрогнете. Молюсь за ваш успех.

Разумеется, письмо следует уничтожить.

Жижка.

Алекс замерла, не дыша. Ужас стекал к окровавленным кончикам пальцев, как ледяная вода.

Герцог Михаил замешан в этом, подлый предатель! Тот, кому больше всех выгодно! Ее собственный дядя (ну, не кровный, но он-то не знал, пиздабол ебаный!) замыслил убить ее! Она скомкала письмо в дрожащем кулаке, размазав кровь с обломанных ногтей. И кардинал, блядь, Жижка с ним заодно! Знала ведь, что эта тварь ебучая — змея...

— Алекс! Слава Богу!

Она резко обернулась к двери. Он стоял там.

— Надо тебя спасти! — Герцог Михаил протянул руку, выглядев так искренне, так честно, что она чуть не взяла ее.

— Большая часть гвардии все еще верна, уверен! — Он шагнул к ней, и она отпрянула. — Но мы не знаем... — Он заметил письмо в ее руке. — Кому можно... — Взгляд перескочил со смятой бумаги на ее лицо. — Доверять.

Они смотрели друг другу в глаза. Слишком поздно скрывать шок. Слишком поздно притворяться. В миг она поняла... что он понял... что она поняла.

— Ох, — он тяжело вздохнул и захлопнул дверь. — Неужто тебя научили читать?

Те же нос, губы, глаза, но ни капли доброты. Ни вины. Ничего. Лишь досада человека, получившего неприятное задание.

— Я должна была догадаться, — прошептала она.

— Не строй из себя умницу, — герцог налил вина из кувшина. — Ты тупорылая идиотка. Не вини себя, это семейная черта. Мои сестры — тупицы. Евдоксия — калека-извращенка с ее фокусами. Ирина — позерка, боящаяся запачкать руки. А племянники... Жадность, тщеславие, лень, гнев... Змеиный Трон всегда должен был быть моим. — Он отхлебнул. — Я тоже рожден в Императорской Опочивальне. «Михаил Пиродженнетос»... Звучит, а?

— Тогда... зачем ты нашел меня? — прошептала Алекс. — Зачем тащил сюда?..

— Ты была приманкой. Только так. Надеялся, что ты и дьяволы отвлечете сыновей Евдоксии, пока я укреплюсь в городе.

—... Так они получили папскую буллу... — пробормотала Алекс. — Это ты им ее отдал!

— Заранее распространил несколько копий. Ты бы вышла дерьмовой приманкой, если б о тебе не знали. — Он прополоскал рот вином и проглотил. — Правда, Марциан настиг нас слишком быстро. Я планировал «вывихнуть ногу» еще до того, как он тебя найдет. — Он изобразил скорбную мину. — «Я не могу продолжать! Иди без меня, Алекс!» — Герцог рассмеялся, будто это было верх иронии. — Но в целом все вышло удачно. Не смел мечтать, что ты убьешь троих из четверых. Молодец! — Он поднял бокал и осушил его. — А потом ты сама приплыла в Трою — идеальная приманка для моего последнего врага. Я уж думал, придется воевать с Аркадием. — Он швырнул бокал на сундук. — Ты сэкономила мне кучу сил.

— Рада была, блять, помочь, — прошипела Алекс.

Улыбка Михаила исчезла. — Ты правда думала, что мусор из сточных канав Святого Города сядет на Змеиный Трон? Воровка, нищенка — мать династии? Говно в роли императрицы? — Он обнажил меч. — Нет, нет, ни за что.

Он шагнул к ней, и Алекс отпрянула к столу, шарив по столешнице в поисках оружия, но нащупала лишь перо.

— Жаль, но... — Герцог приблизился. — В схватке... — Он занес клинок. — Перо не сильнее меча...

Глухой удар... И он пошатнулся. Меч взвизгнул, разрезая воздух. Алекс мельком увидела Санни, пригнувшуюся под лезвием, и тут же исчезнувшую.

— Ты, сука... Ух! — Михаил согнулся, глаза вылезли от боли. Алекс рванулась вперед, но меч все еще метался. Чья-то рука схватила ее за запястье, и она швырнула перо в герцога, выбегая в коридор. Дверь захлопнулась. Санни появилась, повернула ключ и швырнула его прочь.

— Ты вернулась за мной? — прошептала Алекс.

— Конечно.

— Я не заслуживаю тебя.

— Конечно не заслуживаешь, — Санни потянула ее вдоль коридора.

Глава 65

Правая сторона и неправая

Волчица Вигга оглушила стражника его же мечом так, что клинок сломался, а обломок отскочил в сторону по брусчатке. Вот в чем проблема мечей. Ну, кроме дурацких цен и вечной смазки. Вигга всегда предпочитала что-то потяжелее. Она пригнулась под удар алебарды, ветер от лезвия рвал ее волосы. Вот это — весомо. Она вмазала стражнику обломком эфеса в рот, оставив его голову болтаться, вырвала алебарду из обмякшей руки и швырнула в третьего. Тот успел поднять щит, отбив клинок в кусты, но Вигга уже налетела, схватила его двумя руками, подняла за помятый нагрудник, перевернула вниз головой и всадила черепом в землю.

Может, они заслужили, а может нет. Но такие вопросы задают после смерти. Или лучше не задавать вовсе. Жизнь сложна, но драка должна быть простой. Пока размышляешь о правых и неправых — получишь копьем в грудь. «Сожалеть после боя — прекрасно, — говаривал Олаф, — значит, выжил».

— Вперед! — Брат Диас бежал к Дворцу сквозь стихающий дождь, его силуэт рвался в сгущающихся сумерках. Окна пылали огнями, Пламя Святой Наталии все синело на вершине.

— Он что, возглавляет нас в атаке? — Батист вытерла кинжал о рукав.

— Высунулся, ха! — Вигга хрипло рассмеялась. — Кто бы мог подумать? — Она подхватила копье и рванула следом.

Ей вспомнились те дни до укуса, когда мир казался ярким и полным возможностей. Бег по пляжу с командой, соленый привкус во рту, ветер в лицо, топорище в кулаках. Смех, когда она погружала руки в украденное серебро, и монеты щекотали пальцы. Хихиканье, закалывая свинью просто за то, что жива. Улыбка, когда пырнула упавшего монаха, и тот полз, хлюпая кровью по рассыпанной муке, белой как снег. Как загоняли визжащих монахинь в часовню, запирали двери. Как другие швыряли факелы на соломенную крышу. Она тоже швырнула... Так было принято. Спросила Олафа: «Они заслужили?» Он пожал плечами: «Если нет — остановили бы». Как Харальд хватал ее, прижимая рукой вываливающиеся кишки, розовая лужа на песке, его попытки говорить, прерываемые кашлем с кровью. Кашель стих лишь в море, когда они сбросили его за борт подальше от берега. Он бы лучшим из них, безымянным и забытым. Как делили его долю, а Вигга смотрела на горсть монет сквозь слезы, думая: «Стоило ли?»

Сейчас слезы текли по щекам. Может, не было «лучших времен»? Только мертвые друзья, сожженные монахини, кишки на песке, жалкие монеты и кровь на белом.

Всегда ли все было плохо?

Всегда ли она была плохой?

Даже до укуса?

— Ты в порядке? — Якоб прихрамывал рядом, сжимая ногу.

— Я? — Она вытерла лицо рукой. — Конечно. — Заставила себя засмеяться. — Просто дождь. — Хотя дождь кончился.

У Дворца кипел бой. Повсюду валялись мертвые гвардейцы. Не ее работа, думала она, хотя с трупами всегда возникали сомнения. Запах крови будоражил волчицу внутри, слюна закипала за ребрами. Вигга ударила себя в грудь, заставив тварь скулить, и ясно дала понять, кто здесь в наморднике.

Еще гвардейцы бежали к Дворцу, доспехи поблескивали в свете факелов. Надо отдать этим ублюдкам должное — лезут и лезут.

— Думаете, эти дружелюбные? — пробурчал брат Диас.

— Не ставь на это жизнь. — Вигга кивнула на маяк. — Лезь туда и ищи наших девчонок, Якоб. Я прикрою тут.

Якоб откинулся, стиснув зубы, глядя на Пламя Святой Наталии. — Эти ступеньки меня добьют…

— Жалко будет, если я доберусь до Алекс и случайно прикончу ее. — Вигга пожала плечами. — Я уже дважды чуть не сделала это.

— Она права. — Батист толкнула Якоба к Дворцу. — Я прикрою спину.

Брат Диас сжал челюсти, вставая справа от Вигги. — А я прикрою… другую сторону твоей спины?

Вигга рассмеялась, сунула ему копье, обняла Батист за плечи, а его — за талию.

Напомнило те времена до укуса, когда мир был юн и полон авантюр. Горстка гребцов против всех. Она потрепала Батист, поцеловала брата Диаса в щеку. Не в сексуальном смысле, а как товарищ. Хотя, учитывая, как его борода щекотала губы… может, чуть-чуть и в сексуальном.

— Скучно не бывает, а? — Вигга сжала кулаки, наблюдая, как смыкаются ряды гвардии. — Никогда не бывает!

Алекс кралась по собственному дворцу, как вор, дрожа от усталости и страха, следуя за мелькающей Санни, то в дверном проеме, то за углом, то на лестнице, осторожно спускаясь вниз.

— Куда мы идем? — хрипло спросила Алекс.

— На кухни, — прошептала Санни, выглядывая за угол к очередному пролету. — У входа много стражников. Некоторые против тебя. — Пауза. — Большинство, возможно.

— Все?

Санни прикусила язык в щели между передними зубами.

Алекс сглотнула. — Как отличить предателей?

— Недруги будут пытаться тебя убить.

Алекс снова сглотнула. — Лучше избегать всех.

— Я тоже так думаю. — Мрамор и позолота сменились запахом старой еды. Видимо, лестница, по которой слуги тащили ей вино, фрукты, одежду или горячую воду для ванн. Странно, как быстро привыкаешь к роскоши, даже выросши в трущобах.

— А остальные? — прошептала Алекс.

— На подходе. Якоб не сдастся.

— Пока колени не подведут. — Ее собственные ободранные колени уже подкашивались, а ей было на век меньше. — Бальтазар, наверное, поможет. Он мудак, но в магии силен.

— Он мудак, — сказала Санни. — Поэтому остался на корабле.

— Остался?

— Пришли Вигга, Батист и брат Диас.

— Отлично. Когда оборотень разорвет меня, монах помолится над кусками.

Санни пожала плечами. — Лучше, чем без молитвы.

Алекс на мгновение застыла. Потом тоже пожала плечами. — Наверное.

Печи на кухне тлели. Сводчатый зал, потолок в жирных пятнах десятилетий. Труп лицом вниз на плите: верх обгорел, а ноги раскинуты по полу. Другой словно сброшенный с высоты, внутренности размазаны повсюду.

Алекс прикрыла рот, пробираясь за Санни. — Зачем они всех убили?

— Чтобы чувствовать себя сильными. — Клеофа, аккуратно чистившая ей ногти, вошла в дальнюю дверь с Атенаис, чье платье было замарано кровью.

— Беги! — Санни исчезла.

Клеофа произнесла слово — туман закрутился вихрем, в центре сгустилась тень.

— Там! — Атенаис рванула воздух, взрыв разорвал туман. Санни с стоном врезалась в стену, осыпаясь едой и осколками посуды. Алекс вскрикнула, царапая плечо о щепки. Она подхватила Санни, и они рванули в дверь, пока новый порыв рвал платье Алекса, а бочка с элем разбилась о косяк, окатив их пеной. Они вывалились в коридор с полками, уставленными бутылками вина.

— Ваше Сиятельство! — Зенонида стояла в двадцати шагах, ухмыляясь. — Кладовые для слуг.

Она подняла руки. Жар задрожал вокруг. Алекс вцепилась в полку, с визгом обрушив ее на противоположную стену. Бутылки разбились...

Пламя взметнулось иссушающим столбом. Алекс уже открыла рот для крика, когда Санни втолкнула ее в дверь. Огонь рванул мимо обрушенных полок, жадно лизнув стены, пока она захлопывала дверь и задвигала засов.

— О боже! — Спина Санни горела. Алекс бешено била по пламени, пытаясь сбить его руками.

— О боже! — Она заметила, что оборванный край ее платья тоже загорелся — уже второй раз за вечер. Санни принялась хлопать по нему, и они, визжа, кружились и тушили огонь, пока вокруг не остались лишь пепел и едкий запах гари.

— О боже... — Вилка торчала у нее в плече. Неглубоко, но намертво. Алекс стиснула зубы, вытаскивая ее, пока кровь стекала ручейками. Обожженные ладони горели, рука была в царапинах и занозах — будто подушечка для иголок.

— Тут проход, — задыхаясь, сказала Санни. Они оказались в комнате для обуви: панели, стулья, щетки, полки с ботинками. — Где-то здесь... — Она шарила по панелям, оскалив зубы.

— Санни... — Алекс услышала за дверью прислужниц: грохот полок, звон бьющегося стекла. Санни, хватаясь за ребра, подтянулась к следующей панели. — Санни!

— Знаю! — Панель отскочила, Санни юркнула внутрь. Алекс втиснулась следом, захлопнув дверь. Полоска света скользнула по окровавленному лицу Санни, пока та отступала в темноту, тяжело дыша.

— Они знают о туннелях? — прошептала Алекс.

— Тсс. — Санни прищурилась, прислушиваясь. Легкий скрежет, затем громче. Ближе. Шаги.

— О боже, — прошептала Алекс. — Они знают о туннелях.

— Да смилуется Бог над их душами. — Брат Диас осенил крестом мертвых и умирающего стражника, который захлебывался собственной кровью.

— Милость переоценена, — сморщила нос Вигга, разглядывая обломок копья, и швырнула его в кусты. — Как и души, если спросите меня.

— Пусть Бог все же смилуется над ними, — произнес брат Диас, пока хрип перешел в свист и стих. — И над нашими тоже…

Еще недавно, если бы его спросили, кто здесь злодеи, он без сомнений указал бы на оборотня, проклятого рыцаря и эльфа. Порой сложно понять, кто на правой стороне, а кто... на неправой…

Отчаянный крик заставил его обернуться. Леди Севера спускалась по дворцовым ступеням, шатаясь, с диким взглядом и свежим кровавым пятном на щеке.

Брат Диас подхватил ее, едва не рухнувшую в его объятия. — Предательство… фрейлины… самая черная из Черных Магий… Императрица Алексия в опасности!

— Не тревожьтесь, — несмотря на обстоятельства, брат Диас почувствовал странное удовлетворение, что на этот раз паниковал не он. — Вы в безопасности.

— Никто не в безопасности! — Севера вырвалась, схватив запястье Вигги. — Но… вы ранены.

Вигга дотронулась окровавленными пальцами до своих окровавленных волос и рассмеялась. — Поверьте, бывало и хуже.

— Но не у всех, — Батист окинула взглядом разбросанные у дверей тела.

— Позвольте, — Севера потянулась к лицу Вигги, но в последний момент изящно вывернула запястье и ловко щелкнула ее по лбу.

Воцарилось недоуменное молчание. Брат Диас, стоя за спиной Вигги, не сразу понял, что произошло. Но выражение Северы изменилось: ни страха, ни тревоги. Она спокойно вытерла кровь под носом, будто все так и задумывалось. Вигга медленно повернулась.

В ее лбу торчала игла с лоскутком ткани, на котором был вышит символ незнакомого алфавита. Почти как руна.

Вигга и леди Севера заговорили синхронно, сузив глаза в одинаковых гримасах: — Было бы предпочтительнее… если бы вы сложили оружие.

Было странно слышать грубый голос Вигги в изысканных интонациях дамы Троянской Империи.

Странно… и леденяще.

Якоб остановился на площадке, не зная, за какую больную ногу схватиться сначала, и в итоге зажал меч подмышкой, чтобы массировать обе. Большой палец впивался в судорожно дергающееся бедро, другой в пульсирующий таз. Человека, некогда званого Молотом Эльфов, Судом Ливонии, Ужасом Альбигойцев, теперь побеждали собственные ноги.

— Вот тебе и герой, — прошипел он сквозь вечно стиснутые зубы.

Почему нельзя было выбрать Париж, где правители Франкии спали на плоских кроватях? Или Бургундию, где хромой император Давид построил покои на первом этаже, а слуг поселил наверху?

— Но нееееет, — зарычал он, прервавшись на стоне от резкой боли в колене.

Пришлось быть Трое — самому вертикальному городу в мире.

Враги даже не нужны. Лестниц хватило, чтобы его одолеть. Он посмотрел вверх по мраморным ступеням, безжалостным, как армия, пока лестница не уходила за поворот, разделяясь и снова сливаясь этажом выше. Боже, нет ли этому конца? — вопрос, который он задавал себе уже век.

Надо было швырнуть меч в море и остаться на корабле с Бальтазаром. Или в Святом Городе, грея ноги в тазу и жуя мягкую пищу.

— Но нееееет, — зарычал он снова, скривившись от спазма в спине.

Он вечно искал невозможные битвы, чтобы проиграть. Ковылял по этой кривой дороге в никуда. Боролся с собой, пытаясь искупить неискупимое...

Грохот эхом прокатился по лестнице. Он едва не выронил меч, оттолкнувшись от стены, и замер в дрожащей позе, стараясь не дышать громко.

Голоса. Женские? Точнее — гневные.

Он вытер рукавом пот. Снова обхватил эфес.

Рукоять легла в ладонь, как ключ в замок. Он стиснул челюсть, расправил сгорбленные плечи. Снова осознал грустную истину: без меча он — не он.

Пошел вперед. Шаг за шагом. Ступени, как враги: вместе непобедимы, поодиночке же лишь камни.

Он оставлял их позади, как оставлял поверженных противников.

Как оставлял друзей.

Санни приоткрыла потайную дверь и заглянула в домовую часовню.

— Осторожно, — прошептала Алекс. Выглядела она не лучшим образом: тяжело дыша, с волосами, прилипшими к потному лицу, в опаленном и изорванном платье, правую руку, утыканную занозами и проткнутую вилкой, она прижимала к груди.

Санни хотелось ободряюще улыбнуться, но улыбки у нее выходили кривыми, да и сама она вряд ли выглядела лучше.

— Я всегда осторожна, — сказала она, затаив дыхание и прижимая обожженную ладонь к ушибленному боку.

Она скользнула в дверь и пересекла комнату, стены которой покрывали иконы святых. В Трое обожали иконы. Поодиночке Санни их не боялась, но в толпе они действовали угнетающе.

Напоминало толпу в цирке — освистывающую и бросающую монеты.

Солнце почти село за окнами, оставив алый отблеск над западным морем, а Императорская Опочивальня погрузилась в изменчивые тени. Часть гобеленов почернела от огня, мраморный пол был усыпан пятнами и брызгами, словно кто-то рассыпал тележку мясных обрезков.

— Что это? — пробормотала Санни. — Это мясо?

— Это мой муж, — прошептала Алекс, заглядывая через плечо.

— О... — Что еще сказать? Санни осторожно переступала через кровавые лужи, ставя ноги то так, то эдак, поднимаясь на цыпочки. — Это ухо?

— О боже. — Алекс прикрыла рот тыльной стороной ладони. — О боже. — Она наступила босой ногой во что-то липкое, скрипнув на мокром мраморе.

— Бывали, наверное, и более грязные свадебные ночи, — пробормотала Санни, — но эта определенно на вершине списка.

Алекс схватила свадебную тунику Аркадия со стула, с трудом просовывая окровавленную руку в расшитый рукав. Туника была ей велика, расшита золотыми цветами, мерцавшими даже в темноте.

— Что? — прошипела она, закатывая рукава.

— Не сказать, что это маскирует, да? — шепнула Санни.

— Если ты не против, я умру в одежде.

Дверь была приоткрыта, темный коридор за ней пустовал.

— Куда идти? — прошептала Алекс.

— К главной лестнице, попробуем спуститься.

— Они же будут ее охранять?

— Иногда люди ищут везде, кроме самых очевидных мест.

— Хуевая теория. Очень хуевая, блять.

Санни посмотрела на Алекс и пожала плечами. — Можешь остаться здесь. С мужем.

Алекс сглотнула. — Тогда к главной лестнице?

— Хорошая идея.

Санни подкралась к ступеням, заглянула вниз. Выдохнула, поманила Алекс, схватила ее за руку, начала спускаться... И замерла.

— Что? — прошептала Алекс.

— Тсс.

Внизу скрипнула доска.

— О боже.

Голоса:

— Она не проходила здесь. — Одна из фрейлин. Санни никогда не доверяла этим девушкам, но сейчас ее неприязнь усилилась. — Она должна быть наверху.

— Загоним ее туда. Ее и эльфийскую сучку.

— Грубо, — пробормотала Санни, хотя слышала и хуже.

— Она хитрая, — прозвучало снизу, — но я найду ее.

— Тогда ищи. — Голос герцога Михаила. Санни жалела, что ударила его слабо. Лучше бы топором. — Рано или поздно все закончится.

— О боже... — Алекс отступала в яркой тунике, оставляя кровавые следы на ступенях. Санни не было времени убирать за ней. — Назад, — прошипела она. — Вверх!

— Вверх? — Алекс уставилась на следующую лестницу. Последнюю, ведущую в тронный зал.

— Или останься здесь. С мужем.

Алекс сглотнула. — Тогда вверх.

Глава 66

Освободить остатки

Брат Диас, обливаясь потом, переступил порог, поскользнулся, поворачиваясь, схватился за одну из дверей, в то время как Батист ухватилась за другую, оба напряглись, упираясь в древнее дерево. Оба рычали от усилия, пока их сапоги скользили по мрамору, отполированному веками паломников.

Он мельком взглянул на затемненную аллею, ведущую от дворца к Базилике, и увидел Виггу, приближающуюся необычно элегантной походкой, а не своей обычной грубой поступью, с леди Северой за спиной. Как будто их шансы против оборотня и колдуньи и так не были нулевыми, теперь еще и отряд «лояльных» гвардейцев присоединился.

— Они идут! — выдохнул он.

— Я, блять, заметила! — прошипела Батист, древние петли скрипяще протестовали.

— Дави! — простонал брат Диас, упираясь плечом в дверь, которая начала подаваться.

Батист развернулась, прижавшись спиной к своей. — А я, по-твоему, чем занимаюсь, еб твою мать?

— Не сквернословь… в церкви!

Двери со стуком сошлись, и Батист захлопнула три железных засова, пока брат Диас поднимал тяжелый деревянный брус. На обратной стороне была вырезана первая строка молитвы «Спасительница наша», но это никак не облегчало вес.

— Помоги… — хрипел он, едва отрывая конец от земли, все суставы дрожали от напряжения, пока он шатался туда-сюда, — …мне!

— Да я, блять, вроде как помогаю! — процедила Батист, подхватив другой конец в последний момент перед тем, как он раздавил бы его. — Не видишь? — она перехватила брус на плечо, сгибая колени.

Вместе они приподняли его, едва направляя в сторону, брат Диас отдернул руки, когда брус упал в кованые скобы. Он уже собирался прислониться к брусу, совершенно выдохшийся, когда мощный удар потряс двери, заставив его отшатнуться.

— Выдержит? — прошептал он, отступая, пока пыль осыпалась сверху.

— Против Вигги? — Батист отступила вместе с ним. — Не стала бы ставить на это жизнь.

Новый удар прокатился по Базилике, заставив брата Диаса вздрогнуть, брус задрожал в скобах.

— Кто дерзает стучать во врата дома Божьего?

Он резко обернулся, встретившись взглядом с морщинистым лицом Патриарха Мефодия, облаченного в парадные одеяния как Главы Восточной Церкви — воплощения духовной власти. Его сопровождали два каноника, трое монахов, беззвучно шептавших молитвы, мальчик с гигантской свечой и еще один, едва державший украшенный драгоценностями фолиант Писаний.

Позади них, под иконами жались кучки испуганных монахинь, слуг и чиновников, те, кто бежал в Базилику, спасаясь от насилия, вспыхнувшего в сердце Трои. Те, у кого, иными словами, была та же идея, что и у брата Диаса.

— Ваше Блаженство! — Брат Диас почувствовал, как облегчение подступает к горлу, едва не вырываясь слезами.

— Что привело тебя сюда в таком смятении, сын мой?

— Крайняя нужда! — Брат Диас вынужден был упереться руками в колени, пытаясь отдышаться. — Бои в Висячих Садах. В самом Дворце! — Как будто в подтверждение, дверь содрогнулась от нового удара. — Коварство и измена против законной императрицы Алексии, которую вы короновали в этой самой Базилике всего несколько часов назад. Леди Севера преследует нас, и она… она…

— Отменная лгунья, — пробормотала Батист.

— Колдунья!

Многие беженцы попятились еще дальше, но Патриарх остался невозмутим этим ужасающим откровением. — Я прекрасно осведомлен.

— Постойте… — Брат Диас сглотнул. — Что?

— Леди Севера была первой ученицей императрицы Евдоксии. За ней последовали многие другие.

Дверь снова затряслась, еще сильнее. Батист нервно покосилась на нее, щепки сыпались с дрожащих скоб.

— И вы… — Брат Диас сглотнул снова. — Согласны с этим?

Мефодий сузил глаза. — Мой предшественник, Патриарх Нектарий, был мужем безупречной морали. Когда Евдоксия захватила трон, он выразил категорический протест. Его гробница в крипте внизу пуста. Не осталось даже праха для погребения. Когда избрали меня, у меня не осталось выбора, кроме как поступать… целесообразно. То, что ты должен понимать как никто другой.

Брат Диас прочистил горло. Действительно, в вопросах непримиримой борьбы с Черной Магией его теологические позиции пошатнулись. Дверь снова дрогнула, и он подумал, не спрятаться ли за гигантской книгой. Решил, что да. Но ненадолго.

— А императрица Евдоксия, — продолжал Патриарх, — при всех ее недостатках, держала Черную Магию в Атенеуме… — он указал на дверь, содрогавшуюся от ударов, — А дом Божий оставила Богу. И его законным служителям.

— Тем, кого не убила, — сказал брат Диас.

— Ну, пока те украшают небеса, они уж точно не влияют на земные дела, не так ли?

Брата Диаса охватило знакомое чувство безнадежности. — Ваше Блаженство, все, чего я хочу... чего мы все хотим — это вновь объединить Спасенных против врагов Бога, — в его голосе зазвучала надоедливая нота, от которой он не мог избавиться, — Чтобы Восточная Церковь соединилась с Западной как одна семья…

— Вы хотите подчинить Восточную Церковь Западной! — прогремел Патриарх в праведном гневе. — Чтобы мы склонились перед женщинами! Молились под руководством женщин! Крестились, конфирмовались и хоронились женщинами! Чтобы преклонили колени перед девочкой! Марионеткой в украденной папской мантии!

— Наша Спасительница был женщиной! — брат Диас перешел от раненого разочарования к раздраженному негодованию. Что ж, прогресс. — Дочь Божья, отдавшая жизнь за наше спасение. — Он указал на витраж над алтарем. — Она на вашем окне.

— И окно — ее подобающее место, — Патриарх не моргнул глазом, — а не определение церковной политики! Нет, брат Диас! — Он воздел руки к тысячам образов на стенах. — Ангелы в отчаянии взирают на ваше предательство веры! Я не потерплю этого! Леди Севера дала мне гарантии статуса Восточной Церкви. — Он махнул священникам вперед, когда новый удар прокатился по нефу. — Откройте двери, друзья мои!

Брат Диас остановил одного из священников, уперев руку в грудь. — Дьяволы у ваших ворот! — зарычал он, наконец перейдя от раздражения к отвращению. — И вы впустите их?

— Дьяволы уже внутри! — рявкнул Мефодий. — Я впущу метлу, чтобы вымести их!

— Нахер все это. — Брат Диас врезал Патриарху прямо в подбородок. Тот рухнул навзничь, его пышный головной убор покатился по проходу, руки раскинуты, точь-в-точь как у Спасительницы на витраже.

Все застыли в шоке. Больше всех — сам брат Диас.

— Я нокаутировал Патриарха Трои, — прошептал он.

— Видела, — Батист выглянула из-за его плеча. — Может, в тебе еще есть надежда.

За спиной грохнуло. Брат Диас обернулся: брус, уже гнувшийся, рассыпался волокнами, одна скоба отлетела, звякнув о скамьи.

Двери распахнулись, и внутрь вошла Вигга со сжатыми окровавленными кулаками, руна на лбу все так же торчала. Леди Севера следовала за ней, вышагивая с тем же достоинством, с которым сопровождала Алексию к коронации. Дворцовая гвардия рассыпалась по нефу, уничтожая последние надежды на побег.

— Надо было остаться на корабле… — прошипела Батист, отступая к алтарю. — Знала, что надо было остаться…

— Не думаю… — слабо произнес брат Диас, следуя за ней, — если я скажу, что мы ищем убежища в доме Божьем…

Вигга и Севера заговорили синхронно с одинаковой улыбкой: — Честно говоря, я никогда не принимала веру всерьез, а твоя викингша вряд ли и слова молитвы знает.

— Ее крестили, — сказал брат Диас.

— Дважды, — добавила Батист.

— Все равно. Вряд ли это первая церковь, которую она оскверняет. — Свита Патриарха отступила, мальчик уронил свечу и бросился бежать, остальные растворились за алтарем, где монахини и слуги жались, как овцы в загоне. — А теперь, — сказали леди Севера и Вигга хором, — Советую сдаться.

— Нам обещают хорошее обращение? — спросила Батист.

— Лучше, чем если не сдадитесь.

Брат Диас сглотнул. — Быстрая смерть, значит.

— Звучит банально, но после того, как видела медленные смерти… — Северы и Вигги надули щеки. — Ценишь это.

Вигга шагнула вперед, переступая через лежащего Патриарха.

— Надо было остаться в Святом Городе… — пробормотала Батист.

Брат Диас сморщился, отпрянув, отвернув лицо...

Откуда-то налетел порыв ветра, волосы Вигги разметались, игла с руническим лоскутом сорвалась со лба и унеслась ветром.

— Сработало! — кто-то крикнул. Один из гвардейцев выскочил из-за скамьи, ладони сложены и вытянуты вперед. — Земля и воздух! Общая структура всей материи! — Голос, да и тон, звучали знакомо. — Я гений!

Впервые в жизни Батист выглядела удивленной. — Бальтазар?

Гвардеец снял шлем, откинув мокрые волосы, открыв довольное лицо известного некроманта. — Снова спасаю положение!

— Ты почему мокрый?

— Корабль уплыл. Пришлось плыть.

— Че происходит? — Вигга потерла лоб, будто просыпаясь с похмелья. — Мне снилось, что я леди. — Озадаченно посмотрела на Патриарха у своих ног. — Кто этот ублюдок?

— Ты вернулся? — прошипела Севера, глядя на Бальтазара с яростью. — Зачем?

Он небрежно махнул рукой. — Назовем это… профессиональной гордостью.

Батист выхватила кинжал из сапога, еще один откуда-то со спины, пригнулась. — Ты не мог дать мне последнее слово, да?

— Никак нет, — Бальтазар сузил глаза. — Госпожа Улласдоттир?

Вигга взглянула на него. — Мне нравится, как это звучит.

— Не возражаете предоставить мне несколько трупов?

Вигга сжала кулаки, хрустнула костяшками, оскалив острые зубы. — О, это будет ахуенно приятно.

Алекс вывалилась с лестницы и зажмурилась от света на вершине Фароса — уже во второй раз за вечер, но теперь в более потрепанном, обгоревшем и окровавленном виде, с тем же смертельным ужасом. Пламя Святой Наталии все пылало в жаровне, играя бликами на вычурной свадебной тунике ее покойного мужа. Хоть умрет в тепле.

— Башня кончилась, — пробормотала она.

Санни метнулась к арке, заглянув за парапет. — Может, спустимся по стене…

Алекс не знала, смеяться или плакать от этой мысли. — Они точно поймают. — И она предпочла бы умереть где-то рядом с полом. — Уходи. — Она положила руку на плечо Санни, под ногтями засохшая кровь. Попыталась улыбнуться, но не вышло. — Не всех можно спасти.

— Я хочу спасти тебя. Мы еще...

— Ты сделала больше, чем я заслуживаю.

Санни качала головой. — Нет.

— Позволь мне быть благородной. Хоть раз. — Она подняла подбородок, надеясь, что барон Рикард гордился бы ее осанкой. — Пусть я заслужу… то, что украла. Ее право. Ее имя.

Санни отстранилась. — Я сказала нет.

— О, не спорьте, — Клеофа поднялась по ступеням с ухмылкой. Кто-то явно наслаждался.

— Мы с радостью убьем вас обеих, — Атенаис вышла из тени. — Даже настаиваем.

Санни рванулась, исчезнув из виду, но Клеофа произнесла то слово. Пламя дрогнуло, туман сгустился. Атенаис рявкнула, как пес, и Алекс отпрянула, когда Санни врезалась в колонну и рухнула с стоном.

— Эльфийка, — Плацидия прошла между ними, сизый дымок вился от ее синих губ, — что умеет прятаться.

— Разберем на части, — Зенонида завершила круг фрейлин, — посмотрим, как это работает.

Алекс встала перед Санни, сжав кулаки. — Отпустите ее. Пожалуйста...

— Ты не в позиции торговаться, — брезгливо скривилась Клеофа.

— Императрица помойки, — плюнула Атенаис, сжимая круг.

— Вопрос лишь... — начала Зенонида.

Плацидия подняла руку, иней дымился на пальцах. — Заморозить, как твоего мужа...

Зенонида махнула к Пламени Святой Наталии, и Алекс отшатнулась от вспышки. — Или сжечь до уголька.

— Сбросить с башни? — предложила Клеофа.

— Пусть земля поработает.

— И руки не запачкаем.

Плацидия нахмурилась, глядя в ночь за арками. — Слышите?

Галерею заполнили летучие мыши.

Алекс прижалась к Санни, пока крошечные твари кружили все теснее. Колдуньи отмахивались, ругаясь, пока мыши не сплелись в клубок перед ней, и вмиг не стали бароном Рикардом.

Вампир поднял изысканную бровь, глядя на Санни, Алексу и четырех готовых к атаке волшебниц. Издал многострадальный вздох.

— Дамы, — сказал он.

— Блять, ты долго, — прошептала Алекс.

— Этикет, как я говорил, не терпит ранних визитов.

— Учитель манер, — зашипела Зенонида, жар дрожал у ее пальцев.

— Как кстати, — барон холодно наблюдал, как они полукругом окружили его, — ибо урок вежливости необходим. Вы, полагаю, уцелевшие из ковена Евдоксии?

— Мы были ее ученицами, — огрызнулась Атенаис.

Плацидия гордо встряхнула волосами, иней осыпался. — А теперь мы — адепты Черной Магии!

— Вы думаете, что знаете тьму? — Барон печально улыбнулся, обнажив острия клыков. — Тогда справедливо предупредить вас… — В его голосе звучала гипнотическая нотка. Алекс не могла оторвать от него взгляд. — Что в восточной части Польши… — От него будто исходил свет, столь яркий и прекрасный, что даже Пламя Святой Наталии меркло рядом. — Где когда-то владела поместьями моя жена… — Алекс застыла с открытым ртом, жадно ловя каждое слово, каждый слог, каждую интонацию. — Подают особый вид пельменей…

Якоб вполз в тронный зал, его дыхание прерывалось рычанием и стоном. Он почти обрушился на ближайшую колонну, оперся предплечьем на холодный мрамор, судорожно встряхнул одну ногу, потом другую. Попытался избавиться от боли в бедрах — безуспешно, как и годами ранее. Наконец, выдохнул, вытер пот с колючего лица и нахмурился, глядя на Змеиный Трон.

— Как неожиданно, — хрипло бросил он.

Герцог Михаил восседал там, где положено лишь императорам, опустив меч острием вниз и вертя рукоять между пальцами. — Хороший поворот сюжета, будучи раскрытым, должен казаться очевидным. Даже… неизбежным.

— Дядя? — Якоб устало фыркнул. — Это твой неожиданный поворот? Всегда виноват ебаный дядя.

— Значит, ты предвидел это?

— Нет… — Якоб дал клятву честности, в конце концов. — Но я всегда подозревал добрых и доверял злым. Может, лучше их понимаю.

— Очень человеческая слабость, — сказал герцог Михаил. — Добродетель, честность, прощение… Хороши в теории, но чертовски скучны. Дайте мне амбиции, обман и месть! В них есть блеск, не так ли? — Он нежно провел пальцами по змеиной резьбе трона. — Презрительно клеймим тиранов и завоевателей, лицемерно повторяем банальности, но думаешь ли ты, что в темноте люди мечтают о добрых делах? — Он поднял взгляд на Якоба. — Может, некоторые.... Брат Диас и ему подобные. Но я-то точно — нет. И ты тоже, уверен. Мораль такова: мы не можем изменить свою суть.

— Я пытался. Долго.

— И как?

— К сожалению, без успеха.

Герцог Михаил улыбнулся. — Покажи мне человека без сожалений, и я покажу человека без достижений.

— Где Алекс?

— Наверху. Ее фрейлины удовлетворяют все нужды. А твоя потерянная, проклятая паства?

— Заняты внизу. Придется мне. — Якоб попытался вложить в слова угрозу, но выдохся, закончив старческим хрипом.

Герцог Михаил не засмеялся, поднимаясь. — Знаменитый Якоб из Торна? Великий магистр и Охотник на ведьм, крестоносец и тамплиер, чемпион и палач? Кто разочаруется в таком противнике? — Он начал спускаться с мечом в руке. — Сколько смертей на твоей совести? Тысяча?

Якоб молча оттолкнулся от колонны.

— Две тысячи?

Якоб молча расправил плечи.

— Десять тысяч?

Якоб молча заковылял к трону.

— А я-то… — Герцог Михаил принял боевую стойку. — Думал, что я злодей.

Вигга ударила стражника с такой чудовищной силой, что его же булава застряла в смятом шлеме. Бальтазар метафорически подхватил его до падения и, к ужасу окружающих, поднял как марионетку, дернув за все нити разом.

Управлять им с развороченным лицом было сложно, но он стал отличным живым щитом, когда другие гвардейцы пытались проткнуть Виггу копьями. После нескольких ударов он превратился в шатающийся «ежик» с обломками древков, торчащими во все стороны.

К тому времени Вигга создала еще несколько трупов, а Бальтазар уже швырял их в бой — подтекающих, подпрыгивающих и даже кусающихся. Ах, радость свежепокойников! Он мог «оживить» их на ходу и бросить в схватку. Никакого риска развалиться по дороге, а поскольку они и до смерти жаждали насилия, оставалось лишь перенаправить этот импульс на бывших соратников.

Так они и пробивались через Висячие Сады. Меж деревьев, через мостики и фонтаны, забрызгивая одно из чудес света кровью, наполняя сумерки криками ярости, стонами и воплями ужаса. Сражались в свете факелов, вспышках магии, до смерти и даже после. Гнали леди Северу и ее стражников через Колонну от Базилики к темному силуэту Атенеума, пока мертвецы подпрыгивали, ползли и ковыляли вслед.

Когда Бальтазар впервые встретил Виггу, он считал ее варваром на грани животного. Но горький опыт заставил признать: в диких условиях варвар — идеальный союзник. Требовать от людей противоестественного это путь к разочарованию. Вигга была бесстрашна, преданна и превосходила всех в искусстве убивать. Отбросив взаимное отвращение, они идеально дополняли друг друга.

Вигга превращала врагов в трупы, Бальтазар — трупы в союзников.

Она швырнула человека в дерево, разбрызгивая щепки. Бальтазар подхватил его, но тот был перекошен, с раздробленным тазом. Леди Севера яростно рубанула воздух, разрезав его и еще одного мертвеца пополам. Низы рухнули, верхи поползли по траве, бормоча: «Нашел одного, нашел…» и таща за собой кишки.

Батист и брат Диас шли сзади, потрясенные. Или ужаснувшиеся. Какая разница? Бальтазар чувствовал себя всесильным: сердце гнало адреналин, мысли метались, как молнии, чувства обострились до предела.

На лугу перед Атенеумом леди Севера метнула струю пламени, выжигая траву дотла. Батист ахнула, брат Диас взвизгнул, но Бальтазар был готов. Он шагнул вперед, доставая испещренный кругами пергамент, начертанный циркулем.

Он без колебаний произнес пятичастное заклинание, и пламя Северы втянулось в центр пентаграммы, руны засветились сквозь бумагу. Кончики пальцев Бальтазара горели, но он не отпускал. Магия Северы была дикой и яростной, но он подчинил ее, сдержал, превозмог! Она — художник, движимый инстинктом, а он — расчетливый инженер, превративший контрзаклятие в пружину: чем сильнее удар, тем мощнее ответ. Когда атака иссякла, оглушенный ревом и едким серой, он лишь произнес слово... И пламя вырвалось из его рук втрое сильнее.

Глаза Северы расширились. Она склонила голову, сложив ладони. Ад разделился, огонь рванул в стороны. Два стражника рухнули, доспехи раскалились докрасна. Сама Севера отступила, волосы обгорели, платье тлело. Дерево позади вспыхнуло факелом, шишки лопались, смола взрывалась из треснувшего ствола, озаряя безумным светом поле бойни.

Бальтазар не остановился. Швырнул обугленную бумагу, взмахнул рукой и обгоревшие тела поднялись, шатаясь, с тлеющими руками.

— Святая Беатрикс, — прошептал брат Диас.

Гвардейцы, хоть и храбрые, дрогнули. Выжившие бежали, бросая оружие. Леди Севера отступала к дверям Атенеума, стиснув зубы, пока мертвецы и Вигга с рычанием смыкали кольцо.

— Меня… застало в расплох, — она окинула их смертельным взглядом, — это… клоунское шоу.

— Вы искусная колдунья! — крикнул Бальтазар, следя за каждым ее движением. — Но вы проиграли. Все кончено!

— Напротив, все только начинается. — Не отводя глаз, она крикнула через плечо: — Освободите остатки!

Из Атенеума донесся скрежет металла. Решетки по бокам ступеней затряслись и поползли вверх. Бальтазар различил блеск во тьме заброшенного зверинца. Что-то огромное, стонущее, не животное и не человек... Недоделанное.

Он так увлекся своей силой, что забыл о неудачных опытах Евдоксии.

— Ох, черт, — выдохнул он.

Пока решетки поднимались, другая начала опускаться у входа. Не раздумывая, он взлетел по ступеням, проскользнув под шипами в последний момент до грохота.

Глава 67

Война в миниатюре

Поединок на мечах — это война в миниатюре, и войны часто выигрывают или проигрывают еще до первого удара. В тренировочном дворе, в мастерской оружейника, в канцелярии интенданта. В оценке врага, угадывании его сил, предсказании слабостей, предвосхищении тактики. В знании себя.

Хороший фехтовальщик распознает другого еще до соприкосновения клинков. По тому, как тот держит оружие, обнажает его, направляет. Когда герцог Михаил принял стойку перед Змеиным Троном, в нем не было ни паники, ни страсти, ни рвения, ни страха. Его спокойный взгляд напоминал взгляд шахматиста, обдумывающего первый ход.

Его поза неприятно напомнила Якобу Констанса. Тот проигранный поединок на тонущей галере. Возможно, дядя и племянник сражались друг с другом в более счастливые времена. Возможно, старший обучал младшего. Но в том, как герцог держал меч, неподвижно, идеально ровно, не было и тени высокомерной вычурности Констанса. Дисциплина человека, познавшего разочарования. Того, кто знает, что пропасть неудачи всегда зияет у него за спиной, и ничего не принимает как данность. Возможно, он уже миновал пик своей формы, но Якоб пережил свои лучшие десятилетия еще до того, как Михаил родился.

Поединок на мечах это война в миниатюре, а в войне решает знание местности. Каждый холм, дорога, лес или ручей может стать оружием. Должен стать оружием. Особенно для слабейшей стороны.

Поэтому, хромая к центру круглого зала, Якоб окинул взглядом комнату, впитывая каждую деталь. Мраморные колонны, между которыми можно уворачиваться, нарушая атаку противника. Гобелены, способные запутать, статуи, пригодные как щиты, висящие лампы, из которых может хлынуть горячее масло. Сам Змеиный Трон, столь ценный, но хрупкий, предмет, который Михаил жаждал так сильно, что боялся даже приблизить к нему клинок. Оружейные стойки с трофеями на стенах, готовые быть схваченными и пущенными в ход в отчаянной схватке, спустя века после последней крови.

Якоб остановился, отделенный от противника расстоянием в длину мертвого тела.

Поединок на мечах это война в миниатюре, а в войне нужно быть готовым ко всему. Якоб видел все, потом видел все повторенным, и никто из живущих не нес на себе больший груз опыта. Сгибая скрипящие колени, он продумал тысячу вариантов. Приливы и отливы схватки. Вероятные приемы и возможные контратаки. Он собрал смертоносный арсенал уловок, которые мог применить.

Их клинки соприкоснулись у самых кончиков, едва ощутимо, и Якоб взглянул в глаза герцога Михаила.

Поединок на мечах это война в миниатюре. Ветеран никогда не забывает ее закономерностей. Напряженные паузы, полные сомнений и дискомфорта, короткие моменты безумного ужаса, когда все, что у тебя есть, ставится на один маневр, одну атаку, один укол. Но нет двух одинаковых схваток. И исход никогда не предрешен. Это заставляет людей сражаться, даже против превосходящих сил, даже после бесчисленных поражений. Всегда есть шанс.

Возможно, герцог Михаил почувствовал азарт риска, потому что едва заметно улыбнулся, когда Якоб уловил смещение его веса. Заметил, как давление на кончик меча ослабло на волосок. Понял, что первый удар уже близко. Он напрягся, готовясь к рубящему удару, приготовил кисть для парирования укола, убедился, что готов к финту и мгновенному переходу от защиты к атаке...

Взгляд Михаила метнулся в сторону, кожа между бровей сморщилась от сомнения.

— Алекс? — пробормотал он.

Якоб обернулся, моргнув от боли, когда хрустнула шея.

Лязг стали. Герцог шагнул вперед, быстрый как молния.

Ноги Якоба, одеревеневшие после подъема, смогли лишь чуть опустить острие Михаила.

Клинок пронзил рубаху чуть ниже нижнего ребра.

Глаза Якоба вылезли из орбит, когда лезвие вошло в него почти до эфеса, заставив слегка покачнуться.

— Уфффф... — выдохнул он. Сколько бы раз это ни случалось, к ощущению, что тебя проткнули насквозь, привыкнуть невозможно.

Поединок на мечах это война в миниатюре. Иногда ее выигрывают хитростью или храбростью.

Чаще же проигрывают из-за глупой ошибки.

Вигга видала такое, от чего у храбрейших штаны насквозь промокали.

Первая настоящая битва в ее жизни — голые готландцы, вырывающиеся из тумана, с облезшей кожей и сознанием, расколотым грибами. Бесформенная масса воющей демон-плоти, которую те колдуньи кормили в Германии. Когда лица деревенских жителей разверзлись в расписной пещере, и при мерзком свете факелов она увидела, что скрывалось внутри...

Но даже Вигга никогда не сталкивалась с таким мерзким уродством, которое теперь извивалось, хваталось и выползало из тьмы. Евдоксия создавала чудовищ, но худшим из всех стало то, что она слепила из остатков.

— Господи, спаси... — прошептал брат Диас, споткнулся о собственные ноги и грузно рухнул на землю.

У существа было столько конечностей, что Вигга сбилась со счета. Слишком много, вот точное число. Они росли во все стороны: крючковатые, кривые, покрытые отвратительной шерстью, лапы, когти, руки, цепляющиеся за ночь, ноги с тремя коленями и двумя лодыжками, руки, сплошь состоящие из локтей. Оно подняло ступню, усеянную ушами, дергающимися, будто слышащими далекую музыку.

— Надо было уйти... — выдохнула Батист, ее глаза расширились, — после Барселоны...

Чудовище двигалось вперед неуклюжими рывками, волоча за собой кривое тело, словно плохо сшитый мешок с добычей, но внутри были его же собственные, неправильно работающие внутренности. Громадный змей из сращенных трупов, пестрый червь из серой шкуры, рыжей кожи, полосатого оранжевого меха и пятнистой желтой шкуры. Оно продолжало ползти, и из тьмы разворачивались новые ужасы — липкие судороги, лоскутный ермунганд, покрытый рогами, клыками, ветвистыми отростками, плачущими шрамами. Исполинский слизняк, оставляющий блестящий след слизи, тощие птичьи лапки, беспомощно цепляющиеся, могучие бычьи конечности, вздутые копытообразными мускулами.

— Одина... ебаный... — Сломанное копье выпало из ослабевшей руки Вигги. Одина что? Даже Всеотец, знавший все языки, не нашел бы слов для этого.

Оно заметило ее. Столько глаз должно видеть все и ничего. Чудовище вдруг замерло, и частокол конечностей у его «головы» отогнулся, открыв круглый рот. Тот раскрылся, как цветок, обнажив другой рот внутри, а за ним — еще один, бездну зубов, плачущих, как несчастный младенец.

Оно ринулось на нее с ужасающей скоростью и ненасытностью, его многочисленные пальчатые ноги скользили по траве вперед, назад, вбок, десятки рук распахивались, чтобы схватить ее. Зловонный ветер вырвался из зубастой пасти, и Вигга впервые за долгое время вспомнила, что значит испытывать ужас.

Она сама позволила себе думать, что загнала волка в клетку. Обманывала себя, что он стал ее питомцем. Но волк оказался хитрее, пряча свою сущность в тенях и притворяясь послушным псом. Теперь он ухватился за шанс, разорвал хлипкую клетку в ее ребрах и проглотил ее целиком.

Поэтому, когда Вигга открыла рот, чтобы закричать, раздался жуткий волчий вой. Когда она попыталась отбиться от леса несочетаемых конечностей, ее руки стали жуткими когтями зверя. И когда чудовище погрузилось в ее объятия, оно встретило ненасытный голод волка.

Волчица Вигга вцепилась в это змееподобное уродство, и они покатились по цветам, сшибая все на пути, борясь в бешеном клубке когтей и щупалец. Чудовище било, ковыряло, тыкало легионом конечностей, но Вигга-Волчица зажала их в своих кинжальных челюстях, выкручиваясь в кровожадном безумии. Кости трещали, сухожилия рвались, обрывки рук, ног и прочих частей разлетались вокруг.

Она вцепилась передними когтями в его шрамовый брюшной мешок, а задними рвала, пока оно чавкало и хлюпало на нее ртами внутри ртов, царапая и режа частоколом зубов. Она извивалась, разрывая плоть, копая глубже, ибо знала: если в мире есть «лакомый кусок», он должен быть внутри этого полосатого кощунства против Бога. И она должна вскрыть его, чтобы увидеть сокровища внутри.

Но пока она грызла «головную» часть, тело чудовища сжалось вокруг, окружив ее со всех сторон рогатой, чешуйчатой и мохнатой плотью. Она вырвалась, когда кольца почти сомкнулись, исцарапанная шипами и костями, вылетев из хватки, как пробка из бутылки. Шерсть слиплась от крови и слизи урода. Она металась, выла от ярости и стыда.

Остатки скребли землю руками с лиловыми ногтями, вырывая траву, вздымая дерн. Пар клубился из скоплений ноздрей; человечьи, козьи, змеиные глаза вылезали из орбит. Чудовище двинулось вперед, сокрушая землю копытами, заставляя почву дрожать, а деревья — скрипеть. Оно вспахивало шрам через газоны, обрушивая дождь из листьев, веток и лепестков.

Но Волчица Вигга была не только зубами и яростью. В ней жили глубокая злоба и ядовитое терпение. Она проскользнула меж деревьев меховым вихрем, полосой когтей и слюны. Чудовище замедлило ход, наткнувшись на ствол, покатилось, зацепилось конечностями, разбило другое дерево, затем рванулось за ней в слишком узкий проход и застряло меж двух толстенных стволов. Оно тянулось к ней всеми руками, выло, дрожало, жилы надувались, но чем яростнее оно билось, тем глубже вязло. Кора рвала его лоскутную шкуру, взбивая кровавую пену.

Волчица Вигга проскользнула под щелкающими зубами, под многососковым брюхом и вспорола его когтем. Черная жижа хлынула наружу, кишащая извивающимся молодняком, червями размером со змей, рвущими друг друга. У одних были рты, у других руки, у третьих уши. Мать ревела слепой яростью на свое же слепое потомство, топча и давя его в бешенстве.

Волчица Вигга выскользнула из ловушки, выла от победы, глумясь над триумфом. Остатки завизжали, все руки, ноги, языки тянулись к ней. И вдруг, с ужасающим треском, чудовище разорвалось пополам. Парящие кишки вытекли из разорванной середины, передняя часть рванулась к ней, схватив десятками кривых конечностей.

Волчица кусала их, но их было слишком много, слишком сильных. Они втянули ее, и хлюпающая пасть снова распахнулась. Ее засосало, протащило по зубастому тоннелю, и она, скуля, исчезла в нем целиком. Вот ирония.

Неудивительно, что она никак не могла найти лакомый кусок…

Если она сама и была лакомым куском…

Все это время.

Бальтазар ворвался в распахнутые двустворчатые двери и замер у перил, завороженно вглядываясь в мрачный купол Атенеума Трои. Гигантское пространство поглотила тьма, нарушаемая лишь мерцанием далекого огня из высоких окон. Лучи скользили по позолоченным корешкам книг, выстроившихся бесконечными рядами до самого купола — собрания знаний, возможно, самого грозного в известном мире.

После хаоса снаружи здесь царила тревожная тишина. Каждый шаг Бальтазара, каждый прерывистый вдох рождали эхо. Сердце отбивало дробь, пока он спускался по ступеням к круглому залу. Сухость во рту, пот, струящийся со лба быстрее, чем он успевал его вытирать. Каждую секунду он ждал, что из тьмы вырвется смертоносное заклятье.

В мраморе тускло поблескивал металл. Колдовские круги гигантского масштаба, испещренные высеченными сигилами, рунами, крошечными расписанными стихами. Подготовка к ритуалу устрашающей сложности. Должно быть, это место служило безумной императрице Евдоксии для ее экспериментов по слиянию человека и зверя в тщетных поисках души. А ближе к центру… остатки ее последнего, рокового опыта.

Преследование опаснейшей колдуньи не оставляло времени для изучения арканов, но ненасытное любопытство магa заставило Бальтазара бросить взгляд на брошенные приборы. Такое он не видел никогда…

Этот металлический стержень, обугленный огнем или… он провел пальцем по золе, растер ее между подушечками… ударом молнии? Медные спирали, покрытые зеленой пыльцой, будто от мгновенной бурной реакции, все еще пахнущие кислотой.

Аппарат, созданный, чтобы укротить молнию — самую необузданную и мимолетную силу природы…

— Невозможно… — прошептал он.

Однако эти сосуды… закрепленные по бокам стержня с хирургической точностью. Что-то плавало внутри, в консервирующей жидкости? Он прильнул к стеклу, жалея о недостатке света. Перья? Дернулся, вспомнив визит Шаксеп в мир по его отчаянному призыву. В одном сосуде — демоническое перо. В другом — ангельское. Противоположные полюса, расположенные для контроля мистического потока. Чтобы уравновесить аппарат, как уравновешена вселенная. Он наклонился, коснувшись руны рассечения, врезанной в пол… никогда не видел ее в таком применении… разделить энергию… направить к двум кушеткам с ремнями — чтобы удержать пленника… или испытуемого?

Аппарат, созданный не просто обнаружить душу… но высвободить ее…

— Невозможно… — пробормотал он.

И все же… две кушетки. Он хмуро разглядывал запутанные надписи вокруг них, геометрию, что и разделяла, и соединяла. Напомнило бледную камеру, используемую инквизицией в Неаполе. Использовали Оракулов для охоты на еретиков, Господи, ирония… но здесь различия. Работа была страстной, небрежной. Сначала принял за ошибки, но, вглядевшись, понял: здесь элементы направления и движения, там — трансформации и обмена. Это были дерзкие изменения. Гениальные усовершенствования! Саркомагические элементы изящно вплетены. Плоть и дух… его разум закружился, пытаясь охватить масштаб замысла.

Аппарат, созданный не просто высвободить душу… но перенести ее…

— Невозможно… — прошипел Бальтазар, подняв взгляд...

И увидел движение, отраженное в изогнутых стенках сосудов.

Он резко обернулся, подняв руку в защитном жесте. Леди Севера присела в полутьме, оскалив зубы, палец направлен на него.

Слепящая вспышка озарила гигантский книжный колодец тьмы, превратив его в подобие дня. Полки, галерки, лестницы отбрасывали резкие тени на мозаичный потолок.

Не было времени на жесты или слова — лишь на мысль: руна рассечения. Бальтазар представил ее так ярко, что она заполнила все его существо. С этой руной и поднятой рукой он рассек молнию Северы надвое.

Полки позади него взорвались, обугленные страницы закружились, как конфетти. Два потока разорванных, дымящихся книг обрушились по бокам. В глазах застыло древо разряда, в ушах звенел гром, кожа покалывала от остаточной энергии. Искры еще прыгали с его протянутой руки на пол.

Севера смотрела на него, палец все еще направлен в его сторону. Ее оскал освещало пламя горящих книг. Бальтазар приготовился к новой атаке, пальцы дрожали, складывая защитные формы. Сердце колотилось: хватит ли сил выдержать следующий удар?

Но его не последовало. Лишь еще одна полка рухнула, несколько обгоревших томов шлепнулись на испещренный рунами пол, словно птенцы, опаленные солнцем.

— Ты метнула молнию… — прошептал он, не скрывая изумления. Волосы на руках дымились, кожа все еще гудела.

— А ты поймал ее, — ответила Севера. Или это в ее голосе промелькнул оттенок восхищения?

— Ученики Евдоксии говорили, что императрица умела это… — Хотя он не верил, пока не увидел своими обожженными глазами. — Она научила тебя?.. — Но какой маг, тем более ревнивый, как Евдоксия, раскроет свои тайны? — Или… может… — Бальтазара пробрал холод. Он взглянул на аппарат: стержень, перья, две кушетки.

Севера улыбнулась. Непривычная, торжествующая улыбка на ее обычно строгом лице. Ликование. Победа. Неудержимость.

— Эксперимент Евдоксии… — выдохнул Бальтазар, — …сработал.

Эту улыбку он узнал. Не так давно он носил ее сам, доказав в Базилике Ангельского Посещения теорию о природе материи. Гордость первооткрывателя, шагнувшего в запретные земли, куда лишь ангелы и демоны смели ступать.

— Твой эксперимент… — едва слышно прошептал он, — …сработал.

— Хороший поворот, — произнесла леди Севера, — А теперь раскрывшаяся как императрица Евдоксия, носившая плоть служанки, как новый наряд, должна явиться, как тайна во вспышке молнии из ясного неба.

— Итак, если я теперь завладел вашим безраздельным вниманием… — Барон Рикард окинул взглядом вершину Фароса Трои, убеждаясь, что все взоры обращены к нему. И они были неотвратимо, в благоговейном трепете. Плацидия опустилась на колени, сложив руки, как монахиня перед алтарем. Атенаис забыла закрыть рот, и слюна стекала по уголку губ. Алекс, стоявшая на коленях рядом с Санни, издала захлебывающийся визг восторга, когда взгляд вампира скользнул в ее сторону.

— И, полагаю, это так… Перейдем к сути. — Его кожа уже не была идеально гладкой, в уголках глаз залегли морщинки смеха, но эти глаза… словно заглядывали в самую душу Алекс, знали ее сокровенные желания и готовы были их исполнить. Она всхлипнула от разочарования, когда он отвел взгляд. — Твое имя…

— Зенонис! — Она взметнула руку, дико размахивая ладонью, словно ученица, отчаянно пытающаяся блеснуть знаниями перед учителем.

— И ты пиромантка? — Барон улыбнулся, обнажив идеально острые клыки. Боже, как Алекс хотелось иметь такие же зубы. — Я прекрасно понимаю очарование пламени… столь прекрасного, сколь смертоносного, прекрасного именно своей смертоносностью.

— Он так красиво говорит… — прошептала Санни, прислонившись к стене и сжимая ребра. Ее и без того большие глаза стали еще шире, когда она уставилась на барона Рикарда.

— Тссс! Заткнись! — Алекс не выносила мысли пропустить хотя бы слог. Единственным другим звуком было слабое шипение Пламени Святой Наталии, и даже оно, казалось, смущенно умолкало, чтобы не мешать ему.

Ее глаза следили за пальцем барона, указывающим вдаль.

— Думаю, тебе стоит показать ей…

— Клеофа! — выпалила Клеофа, едва сдерживая нетерпение.

— Столь прелестные имена для столь прелестных дам. — Барон улыбнулся. — Покажи Клеофе красоту огня.

— Это гениальная идея, — прошептала Плацидия.

— Это потрясающая идея, — выдохнула Алекс. Ссора с этими девушками казалась теперь такой глупой. Все они объединились в желании угодить барону. Он не может быть вампиром. Это ошибка. Он святой. Сомневаться в нем было невозможно, отказать — немыслимо. Он ангел. Алекс мечтала научиться жечь людей ради его забавы. Он бог, и она готова была сгореть сама, лишь бы угодить ему.

Клеофа уставилась на Зенонис и захлопала в ладоши.

— Это, блядь, охрененная идея!

— Я тоже хочу! — Плацидия чуть не подпрыгнула на месте.

— Не волнуйся. — Зенонис блаженно улыбнулась. Кости в ее пальцах засветились раскаленным белым, рукава задымились, почернели. — Огня хватит на всех.

Алекс почувствовала обжигающий жар на щеке, когда одежда Клеофы вспыхнула. Она успела заметить ее восторженное лицо, прежде чем волосы вспыхнули факелом, кожа почернела и обуглилась. Клеофа рухнула, напевая от счастья — звук, лишь отдаленно напоминающий жуткий вопль, и билась в огненном экстазе.

По щеке Алекс скатилась слеза. Слеза чистой зависти: почему не ее выбрали?

— Почему меня никогда не выбирают? — прошипела она.

— Я выбрала тебя, — сквозь стиснутые от боли зубы проговорила Санни.

— Отъебись! — Алекс подползла ближе к Рикарду на ободранных коленях, надеясь, что следующей будет она.

— Как прекрасно она горит! — В запавших глазницах барона отражались языки пламени. Кожа вокруг глаз дергалась от напряжения.

— Наверное… — Зенонис нахмурилась. — Вы уверены, что…

— Абсолютно, — резко оборвал барон. — А теперь познакомь с радостью огня… — Он уставился на Атенаис.

— Атенаис, — пробормотала та, ее идеально выщипанные брови сомкнулись. — Но я начинаю думать…

— Думай о пельменях! — прошипел барон, седина пробивалась в висках и бороде. — Свинина, помнишь, с луком, в масле…

Но Алекс уже не находила пельмени такими увлекательными. Может, из-за запаха жареного мяса или кровавого пота на лбу барона.

Зенонис уставилась на тлеющий труп Клеофы, затем на Плацидию.

— Пельмени? — пробормотала она.

Алекс покачала головой. Разве они не занимались чем-то очень важным?

Глаза Атенаис расширились.

— Умри! — взвизгнула она, швырнув руки в сторону барона.

Одна из колонн разлетелась вдребезги, часть купола рухнула, обломки камней унеслись в ночное небо. Но Рикарда уже не было. Он стал черным дымом, рваным и клубящимся, пока Атенаис металась, стреляя наугад. Алекс пригнулась, прикрывая Санни, пока штукатурка сыпалась с галереи. Глыба камня с зеркальной гранью грохнулась рядом. Дым сгустился вокруг Атенаис и барон материализовался сзади, морщинистое лицо в голодной усмешке. Он схватил ее, челюсть распахнулась неестественно широко, слишком белые, слишком острые зубы впились в ее горло. Кровь брызнула из рваной раны.

— Нет! — завопила Зенонис, подняв дымящиеся ладони, но Алекс, шатаясь, подняла каменную глыбу.

— Я покажу тебе… ургх!..

Глухой хруст — Алекс ударила ее по затылку.

Зенонис повернулась, кровь сочилась из волос. Одно веко дергалось.

— Я… покажу… — Она подняла дрожащую руку.

Алекс врезала ей камнем в лицо. Зенонис пошатнулась, споткнулась о сапог Санни, на этот раз видимый, и рухнула в пролом, пробитый Атенаис. Ее крик растворился в ночи.

Рычание триумфа. Алекс обернулась. Плацидия схватила барона Рикарда, лед пополз по его рукам.

— Я поймала тебя!

— Нет… — Его кожа трещала, волосы стали седыми. — Это я… — Он поднял ее, — поймал… тебя. — И швырнул в Пламя Святой Наталии.

Огонь, едва тлевший, вспыхнул белым адом. Плацидия взвыла, пытаясь вырваться, но барон держал ее, его руки горели. Крики стихли, сменившись хрипом. Рикард отшатнулся, древний и обугленный, рухнул на парапет.

Пепел кружил над руинами, как черный снег, покрывая Алекс, Санни и трупы учениц Евдоксии.

Якоб стоял, пронзенный.

Боль была неописуемой, конечно.

Но он дышал. Значит, клинок не задел легкое. Не задел сердце.

Он удержался на ногах. Стиснул зубы. Поднял взгляд на герцога Михаила и пожал плечами.

— Эх, — хрипло бросил он. — Бывало и хуже.

Герцог Михаил уставился на него, не зная, что делать. Честно говоря, обычно достаточно проткнуть противника. Он дернул эфес меча, но Якоб схватил перекрестье левой рукой, застонав от боли и усилия, поднимая свой клинок в правой.

Михаил отпустил рукоять, откатился на спину с шокированным вздохом, пока неуклюжий удар Якоба просвистел над его головой. Пятки сапог скрипели по мрамору, пока он отползал.

— Боже мой… — пробормотал герцог, поднимаясь. Якоб упрямо ковылял вперед с мечом в руке и другим в животе. Кровь стекала по эфесу, капая на плитку темными брызгами.

Якоб рыкнул, снова ринувшись в атаку. Герцог Михаил уклонился, едва не споткнулся, и рухнул на стену, когда клинок Якоба (тот, что в руке, а не в кишках) срубил бок огромной вазы. Осколки золоченого фарфора разлетелись по полу.

Михаил схватил древнее копье, но крепления не поддались. Он отпрыгнул, едва избежав удара Якоба, который оставил царапину на стене и поднял облако штукатурной пыли. Затем пригнулся и меч пронзил изумрудно-зеленый гобелен.

Рука герцога нащупала эльфийский кинжал. Он рванул его изо всех сил, но оружие легко высвободилось, едва не сбив его с ног. Михаил едва увернулся от меча Якоба, схватив его, когда они столкнулись вплотную.

Якоб боднул герцога головой в лицо. Тот отступил с окровавленным носом, поскользнулся на луже крови, оставив длинный след, рухнул, а затем снова вскочил. Их дуэль превратилась из изящной шахматной партии в смертельный фарс. Якоб шатался вперед, рыча и хрипя, а Михаил метался из стороны в сторону. Клинок Якоба грохотал о пол, оставляя шрамы на мраморе.

Якоб облокотился на Змеиный Трон, каждый вдох свистел. Он посмотрел вниз: эльфийский кинжал торчал в ребрах, окровавленная рукоять торчала вбок. Наверное, вонзился, когда они боролись. Он бы рассмеялся, если бы хватило дыхания. Эльфы десятилетиями пытались воткнуть в него кинжал, и вот, князь Трои сумел.

— Думаю… — захрипел он, чувствуя кровь на губах, видя алые пузыри у эфеса, — Легкое задето.

— Ты хоть спросил себя, — сказал герцог Михаил, отступая между колонн, — Что будет, если победишь?

Якоб хрипло застонал, оттолкнувшись от Змеиного Трона, и упрямо заковылял за герцогом. Каждый шаг — новое пронзающее мучение, каждый вдох — новое ранение. Как на той пыльной дороге, усыпанной телами, во время бесконечного отступления через степь. Шаг за шагом.

— Эльфы идут. — Зал погружался во тьму. Фонари догорали, оставляя в глазах светящиеся шлейфы. — Остроухая орда, и их единственная цель это стереть человечество с лица земли...

Эльфы всегда идут. Якоб щурился, пытаясь разглядеть, кто говорит, кто сражается. Мелькнуло ли лицо Симона Бартоса у колонны, исчезнувшее до удара?

— Троя станет щитом, о который разобьется эта буря. Но будет ли она сильнее с императрицей Алексией на троне? — Спросил герцог.

— Этот выбор… за Богом. — Якоб сплюнул кровь, рубанул в сторону Уильяма Рыжего, отсек кусок мрамора от колонны. Никто не хочет видеть сомнений.

— Говорят, Бог слеп, — произнес Императорский чемпион, Папский палач, Великий магистр Ордена, отступая к статуе давно умершего императора. — Я же скажу: он глух, нем и к тому же глуп. Он выбирает тех, кто выбирает себя.

Грохот сверху. Один из висячих фонарей закачался, пламя затрепетало. Якоб пошатнулся, упершись мечом в пол как костылем. Голова кружилась, зрение плыло.

— И это звук… — Герцог Михаил усмехнулся, глядя на потолок, — его выбора в мою пользу.

— Уверен? Мне казалось… — Пол вращался. Накренялся, как палуба в шторм. — Может, это барон Рикард. Проклятые вампиры… вечно опаздывают. — Якоб не чувствовал в себе сил улыбаться, но оскалил окровавленные зубы. — Интересно, это ты тянул время… или я?

Он сделал последний изможденный выпад, но размытый силуэт Михаила уклонился, шагнул за статую и сбросил ее с постамента. Якоб едва удержал равновесие, сквозь боль увидев, как она рушится на него.

— Бля… —

Он рухнул под тяжестью с тошнотворным хрустом, затылок ударился о пол.

Основной вес, кажется, миновал его. Но хватило. Левая рука раздроблена. И да, меч все еще торчал в нем. Не забыть бы про кинжал. Свой клинок он все еще сжимал, бессмысленно взмахнув им в пустоту.

— Оставайся тут, — донесся голос герцога Михаила, удаляясь. — Закончим позже!

Якоб откинулся, каждый вдох давился кровью, и уставился в потолок.

Боль почти утихла.

— Вот так засада, — прошептал он.

Глава 68

Неприемлемое поведение

— Ты забрала тело леди Северы… — прошептал Бальтазар.

— Мое, честно говоря, умирало, — ответила Евдоксия... или Севера, или душа одной в теле другой, — А ее тело, честно говоря, отличное. — Она спокойно расправила платье. — И она годами предавала меня моему брату. Умерла в моем дряхлом трупе, до конца считая меня безумной.

— В вашем безумии я не сомневаюсь, — пробормотал Бальтазар. — Феноменальное безумие.

Никакого соглашения не было, флага перемирия не поднимали, но, не отрывая друг от друга глаз, они оба с крайней осторожностью выпрямились из боевых стоек.

— Лишь ты оказался достаточно прозорлив, чтобы понять истину, — сказала она. — Ни один из этих узколобых муравьев, которых я пыталась учить, даже не мог представить мой успех. Ни мои корыстные придворные, ни мои эгоистичные подданные, ни эти надутые стервятники, мои так называемые сыновья. — Она фыркнула от отвращения. — Мой собственный предатель-тупица брат был так блаженно невежествен, что даже не понял, чья душа обитает в этой плоти. Он предложил мне брак.

— Предложение, которое вы… — Бальтазар деликатно прокашлялся, — приняли?

Она едва пожала плечом. — Это казалось самым гладким путем обратно к трону. — Видимо, когда ты узурпировала империю, слила людей с животными и увенчала все кражей тела фрейлины в еретическом преступлении против Бога, легкое кровосмешение кажется уже мелкой шалостью.

— Столько лет я думала только о том, как захватить власть. Удержать ее. — Она медленно приближалась, а Бальтазар держал все чувства настороже. — Это стало привычкой. Зависимостью. Но теперь… я начинаю сомневаться, нужно ли мне это. — Она протянула руку, коснувшись обгоревшей обивки кушетки. — У меня был уникальный шанс увидеть мир после своей смерти. И, честно говоря, меня не оплакивали. Сыновья тут же кинулись рвать мой метафорический труп. Буквальный, кстати, сожгли без церемоний. — Она моргнула, словно впервые осознавая это. — Змеиный Трон не принес мне счастья. А я ему — тем более.

— Значит, вы позволите Алексии занять его?

Евдоксия взглянула на него. — А почему бы и нет? Я всегда симпатизировала аутсайдерам. И у Трои наверняка были худшие правители. Тронный зал для меня стал местом бесконечных разочарований. Мои истинные победы свершались здесь! — Она вскинула руки, и Бальтазар невольно отступил, едва сдержав защитный жест.

Хрупкое молчание. Она сузила глаза. — Если мы продолжим этот поединок, один из нас вряд ли выживет.

Бальтазар презрительно вскинул голову. — На этот раз ваша смерть будет окончательной.

Евдоксия ответила тем же и, украсив себя лучшей шеей Европы, полностью его затмила, по крайней мере, в искусстве вскидывания головы. — Осмелюсь не согласиться. Но даже если ты победишь, что приобретешь? Славу? Богатство? Свободу? Знания?

Бальтазар задумался. — Ничего из перечисленного, — признал он.

— Ты был обязан сделать Алексию императрицей.

— Был.

— Но не обязан сражаться со мной.

— Не обязан. — Он был обязан срочно вернуться в Святой Город, и тошнота не отпускала его с момента прыжка с корабля.

— Значит, ничто не мешает нам просто… отпустить друг друга.

— Вы могли сделать такое предложение до того, как пытались испепелить меня, — заметил Бальтазар.

— Именно тем, что выдержал мою атаку, ты доказал свою ценность.

Ее аргумент был убедителен. Он никогда не чувствовал себя столь живым, как в их смертельной схватке, столь могущественным, как при выходе за пределы своих сил, чтобы парировать ее удары. Слепящее послесвечение ее молнии тускнело. Ее платье было опалено, порвано на плече. Волосы уложены с одной стороны, спутаны с другой. Губа рассечена, кровь размазана по подбородку. Ее украденное тело, как и он сам, было измотано битвой.

И никогда еще не выглядело столь прекрасным.

— Как достичь величия, — пробормотал он, — без великих противников, испытывающих тебя?

— Ты грозный соперник. — Ее взгляд на мгновение скользнул к его ногам, затем вернулся к лицу. — Но я уверена: как союзник ты был бы еще грознее.

— Вы предлагаете… — Он прокашлялся, голос слегка охрип. Мысль о том, что такая красота может им увлечься, опьяняла, но меркла перед идеей, что такой гений восхищается его магией. — …чтобы я присоединился к вам?

— Только представь! Маг твоего уровня и чародейка моего? Князья Европы, кардиналы Церкви, даже эльфы трепетали бы перед нами! Мир лежал бы у наших ног!

Он не думал ни о чем другом с тех пор, как она перестала пытаться его уничтожить. — Ваше предложение… заманчиво. Признаю, я был... да и остаюсь честолюбив… — Бальтазар сглотнул отрыжку. — Но есть проблема: папское связывание.

— Наложенное ребенком?

— Я наблюдал за ритуалом и смеялся.

— Но оно действует?

— С тех пор смеюсь редко.

— Возможно, вместе мы найдем способ разорвать его. И последний смех будет за нами.

Бальтазар облизнул губы. — Даже Шаксеп не смогла.

— Ты связал герцогиню Преисподней ради этой цели? — Он умолчал, что не столько «связал» демона, сколько вежливо попросил. Но искра уважения в глазах Евдоксии (вернее, Северы) тешила его. — Ты куда дерзостнее, чем я предполагала.

— Для чародейки вашего уровня это высший комплимент. Было время, я бы ухватился за это предложение. Но… правда в том… — Бальтазар осознал невероятное: — Я больше не хочу свободы.

— Ты выбираешь… остаться рабом?

— Я… окольными и, признаю, крайне неприятными путями… оказался на службе Второго Пришествия самой Спасительницы.

— Ты действительно веришь в это?

— Я ученый. Изучил доказательства. — Он пожал плечами. — Где еще амбициозному магу найти столь значимую цель?

В глубине сознания шевелилась мысль: мужчины, связанные с Евдоксией: четыре мужа и четыре сына не процветали. Но была и другая причина остаться с Часовней Святой Целесообразности, которую он не признал бы даже себе: жгучее желание потереть нос Батист в сегодняшних грандиозных победах.

Он ожидал новой молнии, но Евдоксия лишь задумчиво сжала губы. — Ты совершил три невозможных для мужчины поступка: впечатлил меня, заинтересовал… и отказал.

— Надеюсь, не оскорбил. — Он поклонился, не отводя взгляда. — И что мы расстаемся мирно.

— «Мирно» — слишком смело. — Она отступила к дальнему выходу, порванный подол платья скользил по рунам, начертанным ее прошлым «я». — Но живыми? Безусловно.

В дверном проеме она замерла. Бальтазар приготовился к взрыву пламени.

— Нам стоит повторить это, — сказала она.

Он улыбнулся. — Буду считать часы.

— Наша Спасительница… — прошептал брат Диас.

Висячие сады перед Атенеумом Трои, еще недавно казавшиеся раем, теперь напоминали ад, который не осмелились бы изобразить даже мастера Святого Города. Будто торнадо пронесся через горящую бойню — повсюду валялись искореженные конечности, трупы стражников, неопознанные внутренности, блестящие в свете пожаров.

Милосердный Спаситель… Одна из пальм была увешана капающими кишками.

— …по правую руку Божью… — пробормотал он.

Задняя часть чудовища — обезглавленный змей размером с драккар, лоскутное уродство из шкур Императорского зверинца — все еще билась между деревьями, разбрызгивая слизь. Бесспорно, худшее творение в мироздании. Пока взгляд не падал на переднюю часть: рваный паукообразный мешок с рогатой плотью, клубком щупалец и «задне-пастью», проглотившей Виггу целиком.

— Хоть дыхание смерти над нами… — брат Диас сжал ампулу Святой Беатрикс. — Я не убоюсь.

Чудовище дернулось, рыгнуло, поползло к нему и Батист, волоча изуродованные кишки. Пасть распахнулась, обнажая колодец окровавленных зубов.

— Я — сосуд немощный, — прошипел брат Диас, вкладывая в слова всю душу, — но наполни меня светом твоим!

Гротескный «сборник остатков» приближался, швы на его теле лопались, глаза безумно вращались.

— Избавь меня от зла, да живу я добродетелями твоими!

Чудовище дышало смрадом смерти. Брат Диас стиснул ампулу так, что стекло впилось в ладонь.

— Избавь меня от зла! — рявкнул он. — Сейчас или блядь никогда!

Чудовище дернулось, будто ударилось о невидимую стену. Задрожало, завыло призрачным голосом, отползая.

— Это чудо… — начал брат Диас.

Чудовище разорвалось, забрызгав его гнилью. Из разодранной плоти вылезли когти — черные, как стекло. С рычащей мордой, Волчица Вигга вырвалась из кровавого месива, мех слипшийся от слизи, вой смешан с хрипом.

— О да! — выдохнул брат Диас.

Волчица повернула к нему глаз — дьявольский, пылающий ненавистью ко всему живому. Фыркнула кровавым туманом, отряхнулась. Язык, огромный и дымящийся, шлепнулся на окровавленную траву.

— О нет… — брат Диас отступил. Волчица шла на него, волоча сломанную лапу, плечи перекатываясь под скрученной шкурой.

Рука оттолкнула его в сторону. Вперед вышла Батист.

— Вигга… — ее кулаки сжались. — Это поведение неприемлемо! — рев сорвался с ее губ.

Волчица попятилась. На миг в спутанной шерсти мелькнуло что-то человеческое — морда стала лицом?

Тишину нарушили лишь предсмертные судороги задней половины творения Евдоксии.

Волчица оскалила кинжальные зубы, рык заставил землю содрогнуться. Слюна с кровью капнула в грязь.

— О нет… — снова прошептал брат Диас.

— Надо было уйти… — Батист сглотнула. — После Барселоны…

— Ты можешь идти? — спросила Алекс.

— А что, не могу? — Санни откинула голову на разбитый парапет, обнажив окровавленные зубы. — Может… просто полежу тут.

— Нет. — Алекс перекинула безвольную руку Санни через свое плечо. — Издаю императорский указ.

— Кажется, единственный плюс быть эльфийкой… не подчиняться этим… — Они оба застонали, когда Алекс поднялась, таща Санни за собой. К счастью, та весила не больше кошки средней величины, иначе Алекс вряд ли смогла бы поднять что-то тяжелее. Они заковыляли к лестнице, ночное небо проглядывало сквозь пробоины в куполе, осколки зеркал вокруг Пламени Святой Наталии алели, как затухающий огонь. Барон Рикард лежал у стены, как куча ветхих тряпок, глаза закрыты, руки обуглены. — Наш вампир выглядел лучше.

— И хуже, — буркнула Санни.

— Хуже этого? — Алекс пробиралась между обугленным трупом Клеофы и лужей крови от горла Атенаис.

— Он сорок лет был костями. Переживет.

— Не уверена, что я переживу, — пробормотала Алекс. Она была избита, исцарапана, все тело ныло, а порванная рука горела от запястья до плеча под туникой покойного мужа. Она поправила Санни и заковыляла вниз по ступеням. — Это была худшая чертова ночь…

— И это еще не конец, — произнес герцог Михаил, поднимаясь с другой стороны.

Санни резко вдохнула. Она попыталась исчезнуть, но кулак Михаила уже занесся. Она материализовалась как раз в момент удара. Челюсть хрустнула, и ее отбросило к стене. Санни рухнула без сознания, а Алекс, вырвавшись, попятилась вверх по ступеням.

— Вот до чего докатились. — Герцог Михаил встряхнул кистью, входя в разрушенную галерею. Он наблюдал, как Алекс ползет по полу, далекая от императорского достоинства, ее юбка оставляла след в штукатурной пыли. — Ты позволила нашему священному маяку угаснуть. — Жир шипел в чаше. Единственная узнаваемая часть Плацидии — нога, свисающая с края, недогоревшая ниже колена с шикарной туфлей. — Неудачный выбор топлива. — Он ткнул сапогом в ногу, она отломилась, рассыпав искры.

— Пришлось импровизировать, — пробурчала Алекс, как делала это годами. Она встала, ища оружие или путь к бегству. Но герцог Михаил шагнул к аккуратно сложенным поленьям с уверенностью, не оставляющей шансов.

— Народ ищет спасение в Пламени Святой Наталии, — он подбросил дрова в угли. — Они ждут, что оно будет над ними неизменным, чистым, сияющим. Как и свою императрицу.

— Или… императора?

Герцог усмехнулся. — Учишься. — Он плеснул масла на дрова, огонь взметнулся, отражаясь в зеркалах. — Пламя возродится… как и Троя под моим руководством. — Он отряхнул руки, переступая через труп Клеофы. — Трудно найти хороших помощников. Я предупреждал этих идиоток Евдоксии ждать, пока твои демоны не скроются за горизонтом.

Алекс отступала, но путь заканчивался. — Видно, не выдержали меня ни секунды дольше.

— Они должны были ждать столько, сколько ждал я. День-другой не изменили бы ничего. — Он взглянул в пробоину, оставленную Атенаис, куда свалилась Зенонис. Туда же он гнал Алекс. — Иногда нужно потерять все… чтобы обрести все.

— Чтобы украсть все, точнее.

— Кто бы говорил. Ты воровка. Хотя сейчас этого не скажешь. Я ждал ту же угрюмую уличную крысу, что была в Святом Городе. Но из корабля вышла принцесса. Не ожидал, что в тебе есть достоинство. — Он приблизился, разглядывая ее. — Ты напоминаешь мать. У нее было такое же лицо, когда она поняла, что я отравил ее.

Алекс моргнула. — Когда ты… что?

— Затем я обвинил Евдоксию, и, конечно, все поверили, ведь эту уродливую ведьму и так ненавидели.

— Ты начал гражданскую войну… с самого начала… — Алекс не думала, что ее мнение о нем может упасть еще ниже, но этот ублюдок нашел способ.

Герцог Михаил скучно поморщился. — Неужели будем копаться в том, кто что сделал годы назад? Важно лишь… — Он самодовольно вдохнул. — Что я победил. Меч оставил в твоем дружке Якобе, но задушить тебя смогу запросто. С императрицами это традиция. Или вышибить мозги?

Алекс не рвалась ни в тот, ни в другой вариант. Она отступала, еще пара шагов, и пятки нависнут над пропастью.

— Или прыгни сама. — Герцог пожал плечами, будто это печальная необходимость. — Продлишь агонию на пару мгновений. Люди цепляются за любые секунды. Особенно… — Он усмехнулся с ленивым презрением. — Такие отбросы, как ты.

Бог знает, сколько раз она сама так говорила. Но чтобы он?

Этот самодовольный предатель, принц, рожденный в Императорской опочивальне, ноющий о своих мнимых страданиях.

Эта жалкая гниль, получившая все, что можно пожелать, убивший сестру, обвинивший другую и развязавший войну ради еще большей власти.

Всю жизнь кто-то пытался поставить ее на колени. Но этот кусок дерьма… Он был худшим.

Алекс всегда умела плакать по команде. Сейчас она сморщила лицо, выпустив слезы. Как учил Якоб.

— Серьезно? — фыркнул герцог.

— Пожалуйста… — всхлипнула она, съежившись. За спиной сжала дрожащий кулак. — Я не хочу умирать.

— Хоть немного достоинства, ты же коронованная императрица! — Он шагнул ближе.

Алекс прыгнула, вцепилась в его рубашку и врезала кулаком прямо в рот.

Удар получился лучшим в ее жизни. Неожиданным, откинувшим его голову. Но она худышка, он — крепыш. Он не упал, лишь отшатнулся. Алекс была императрицей часы, принцессой — месяцы, но уличной крысой — всю жизнь. Она вцепилась в него, как в трущобах Святого Города.

— Блядь! — завизжала она, обхватив руками его плечи, а ногами талию. — Ты… — Рыча, вгрызлась в его нос, сжав челюсти до хруста.

Он взвыл, рванул ее, пытаясь скинуть, и наконец всадил кулак ей в бок. Воздух вырвался из легких, хватка ослабла.

Он замахнулся, и она рухнула на парапет, в глазах звезды.

Вставай, Алекс. Вставай.

Лицо горело. Снова.

Она перекатилась, села. Тяжелая туника спуталась.

Ее могут повалить, но не удержать. Моргнула, застонала, пытаясь собраться. Встала на колено. Фарос плыл, как желе.

Герцог Михаил навис над ней, зажимая окровавленный нос. — Ты укусила меня! — прошипел он, не столько от боли, сколько от ярости.

Она проиграет. Умрет. Но черт с ним. — Ты кусок говна, — пробормотала она, заплетаясь, но он понял. Оскалилась в кровавой ухмылке. — Ты самый большой кусок говна в Европе.

— Сука! — Он схватил ее за горло и поднял.

Воздух перекрыт. Она дергалась, царапалась. Пальцы ног скользили по камням. Его оскал напоминал зверя. Как она могла радоваться этому мерзкому лицу?

Алекс не могла дышать. Она царапала его руки, рвала плечи. Но ее руки не доставали. Она всегда мечтала быть выше. Кровь сочилась из его разорванного носа, стекая в бороду.

Алекс не могла дышать. Горло хлюпало, лицо пульсировало. Легкие рвались. Несмотря на пламя, вершина Фароса погружалась во тьму.

Сквозь шум крови в ушах она услышала скрежет. Ступени.

Герцог Михаил дернулся. Взгляд метнулся в сторону. Хватка ослабла. Достаточно, чтобы Алекс уперлась ногой в пол. Достаточно, чтобы поднять колено и врезать ему в пах.

— Уфф… — он застонал, глаза вылезли из орбит. Хватка ослабела еще. Алекс рванулась ближе, вцепилась окровавленной рукой в его руку и вонзила сломанный ноготь в глаз.

— А-а-а! — Он отпустил ее, отступая к разбитому парапету, к черному провалу ночи. В этот момент из столпа Пламени Святой Наталии вырвалось пылающее видение.

Якоб из Торна, с окровавленным оскалом. Эфес меча торчал из живота, а эфес кинжала из бока.

Алекс отпрянула, хватая воздух хриплым вдохом, споткнулась и упала. Старый рыцарь нырнул сквозь пламя, как демон из ада, одежда, волосы, борода — все горело. Он шагнул, подкашиваясь, одна рука беспомощно болталась.

Герцог Михаил попытался развернуться, но Якоб врезался в него первым. Оба были могучи, но старик не щадил себя.

Они оторвались от земли, на мгновение застыв в огненном ореоле на фоне ночи.

И рухнули вниз.

Алекс уставилась в пролом. Рот открыт, хрипло дыша. Потом поползла к краю.

— Боже… — прошептала она.

Внизу, у подножия Колонны Трои, пылающая точка падала к морю, становясь все меньше.

И погасла.

— Черт побери, — прошипел Бальтазар, дергая рычаг. Он никогда не был силен в физическом труде, да еще и дрожал от изнеможения после магической дуэли с бывшей императрицей, сменившей тело. Только мысль о том, как будет тереть нос Батист своей славой, держала его на ногах.

— Черт побери. — Руки горели от усилий, ладони обожжены молнией, пот стекал со лба, пока решетка ворот Атенеума со скрипом поднималась мучительно медленно.

Он представлял ее лицо, когда напомнит о сегодняшних событиях, и будет делать это ежечасно. Помнишь, как я спас тебя от френомагически контролируемой оборотнихи? Затем схватился с одной из сильнейших чародеек Европы и сразил ее вничью? Нет, лучше — разгромил! Ведь кто теперь опровергнет? И наконец раскрыл, что она — переродившаяся Евдоксия!

— ЧеРТ ПОБЕРИ! — рявкнул он, яростно дергая рычаг. Вот он — триумф над главной мучительницей! Поражение, которое та, как ни вертись, вынуждена признать!

Бальтазар Шам Ивам Дракси… — скажет она, выговаривая каждую букву, потом с гримасой отчаяния: — Я ошиблась в тебе. Ты не посмешище, а величайший маг всех времен. Твоя сила грандиозна, проницательность уникальна, а икры… весьма недурны! Она посмотрит ему в глаза: Ты вернулся за нами. За мной. Ты…

Он замер, уставившись в пустоту. — Хороший человек, — прошептал.

Бальтазар бросил рычаг, цепи загремели и ман порвал рубаху о шипы, пробираясь под решеткой.

— Не поверишь, что случилось! — хихикнул он, выскальзывая в ночь. — Севера оказалась...

Мало кто видел столько жути, но даже Бальтазар остолбенел перед кошмаром на лужайке Атенеума.

Словно гигантский мешок с зверями, людьми и кишками взорвался с высоты. Кровь забрызгала колонны, шкуры экзотов висели на сломанных деревьях, неопознанные органы усеяли слизкий газон.

Среди этой бойни стоял на коленях брат Диас. Рядом, на четвереньках, Вигга. Ее нагота, слой слизи и хриплые всхлипы говорили: трансформация закончилась. Это объясняло состояние места. Она все так же неисправима в производстве трупов.

Бальтазар сморщился, отшвырнул башмаком клочья мяса, пинком отправил в сторону искалеченную руку. Брат Диас, казалось, был в ступоре.

— Как я говорил… — Бальтазар осторожно обошел груду костей, рогов, зубов. — Ты не поверишь…

Он замолчал. Вигга завыла, переходя в булькающий хрип. Стало ясно: большая часть крови на ней — ее собственная. На спине зияла рваная рана, нога была вывернута, пальцы сломаны. Лоскут лица болтался — явно требовалась повязка.

— Где Батист? — огляделся Бальтазар. — Прячется, конечно, эта трусиха никогда не…

Брат Диас медленно покачал головой, лицо в крови и слезах. Между ним и оборотнем лежало нечто. Труп? Череп размозжен, ноги в ботфортах…

—...что ты наделала? — прошептал Бальтазар.

Вигга дернулась, ее вырвало кровавыми потрохами. Она выплюнула что-то длинное, застрявшее в зубах. Пучок черных кудрей.

— ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА? — заорал он.

Она взвыла, рухнув на руки, и снова блеванула — комки черного мяса шлепнулись в лужу. Там блеснуло что-то. Золотой зуб?

Вигга уставилась на него, всхлипывая, слезы капали в кровь.

Бальтазар наклонился к ней и взревел: — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?

Глава 69

Глубокие карманы

Двери тронного зала распахнулись, и вошла Жижка. На ней было строгое черное одеяние с алой кардинальской отделкой. За ней молча следовала делегация из дюжины священников, склонивших головы. Если ее и смущали ослепительный зал, величественный вид, или сама Алексия, восседающая среди змей в мрачном молчании, или даже лестница, которую ей пришлось преодолеть, то она не подала и виду.

— Ваше Сиятельство, — произнесла она, слегка склонив голову. Взгляд скользнул по синякам на лице и шее Алексии, которые та нарочно не припудрила, но Жижка даже бровью не повела. — Я передаю приветствия от Ее Святейшества Папы и сожалею, что как ее легат не могу преклонить колени.

— Наверняка бы ползала на них, — пробурчала Алекс вполголоса.

— И брат Диас… — Жижка повернулась к нему, стоявшему справа от трона. — Поздравляю с…

— Отец Диас, — поправил он.

Жижка, невозмутимая, окинула его взглядом: рясу вместо монашеского облачения, серебряное колесо вместо деревянного круга. — Значит, Ее Сиятельству угодно было принять вас в Церковь Востока.

— Как мой личный капеллан и исповедник, — сказала Алекс, с трудом сдерживая гнев. — Он доказал преданность. А на моем месте доверие — не товар.

Отец Диас, всегда улыбчивый, добавил: — Дворцовая часовня скромнее моей прежней обители, но здесь я могу применить свои скромные таланты в управлении. Передайте благодарность Ее Святейшеству, хотя Ваше Высокопреосвященство как-то заметила, что священники Часовни Святой Целесообразности… редко задерживаются на постах?

Кардинал Жижка не моргнула. — Небесный Дворец осиротел без богослова вашего уровня, но как-нибудь переживем. Итак, дар от Ее Святейшества… — Щелкнула пальцами. Священник подал украшенный ларец. — Реликвия Святой Наталии, возвращенная на родину. Знак радости Папы, видящей вас на законном троне, и моей, конечно…

Алексия не сдержала смешок, запрокинув голову: — Ха!

Священник замер, ларец дрожал в его руках. Жижка чуть приподняла бровь: — После моих усилий в вашу пользу, неужели вы сомневаетесь…

— Сомнений нет! — Алексия щелкнула пальцами. Отец Диас подал ей письмо к герцогу Михаилу.

Жижка взяла его, встряхнула, потребовала у другого священника лорнет. Поднесла к свету, изучила печать и подпись — неоспоримые доказательства предательства. Вернула лорнет, вздохнула:

— Вот зачем я велела ему сжечь письмо.

Алексия остолбенела. — И это все? Она ждала оправданий, мольб… но равнодушное пожимание плечами? — Вы сговорились с моим дядей… — Голос дрогнул, будто речь о детской игре. Ярость вскипела. — ЧТОБЫ МЕНЯ, БЛЯДЬ, УБИЛИ! — Ее крик эхом раскатился по залу, отдаваясь болью в ребрах, куда бил Михаил.

Отец Диас вздрогнул. Стражи зашевелились. Священники Жижки попятились. Тот, что держал ларец, прижал его к груди. Но сама кардинал оставалась невозмутимой, будто гнев и угрозы об нее разбивались.

— На меня постоянно покушаются, — сказала она. — Пока попытки проваливаются, я не принимаю это на личный счет.

Алексия уставилась. — Что?

— Я понимаю ваше раздражение…

— Ярость!

— …но передо мной стоял выбор. Я служила пяти Святым Матерям как глава Земной Курии. Такая роль требует жертв, компромиссов, необходимых…

— Злодейств? — резко прервала Алекс.

— То, что для одних зло, для других — целесообразность. Моя задача это ходить во тьме, чтобы Ее Святейшество пребывала в свете. Как императрица, вы тоже окажетесь во тьме. Вам придется идти на жертвы, делать то, что целесообразно. Таковы издержки трона. — Ее взгляд скользнул по Змеиному Трону. — А трон этот — величайший. Чего вы хотите?

— Начните с извинений! — прошипела Алекс, придерживая ребра.

— Приношу извинения. Что еще?

Алексия никогда не шла к Галь Златнице без четкого плана. — Я хочу дьяволов. Освободите их от папского связывания и передайте мне.

Теперь Жижка нахмурилась. — Невозможно.

— Вы не в положении…

— Я — ничто, но представляю Ее Святейшество, глас Бога на земле. — Ее слова прозвучали так, будто врезались в барабанные перепонки. — Как бы высоко вы ни воссели, Бог выше. Ваше желание похвально. Они защищали вас. Но не обманывайтесь: Вигга Улласдоттир была угрозой еще до оборотничества. Как вы усмирите ее теперь? Спросим Батист?

Неловкая тишина. Алекс заметила, что ковыряет бинты на руке, и остановилась.

Отец Диас кашлянул: — Допустим, Виггу лучше оставить в Небесном Дворце…

— Если вы считаете остальных менее опасными, то вы заблуждаетесь. Барон Рикард в дурном настроении опустошал Восточную Европу. А колдун-расхититель могил? — Она фыркнула. — Что подумают подданные об императрице с такими спутниками?

Алексия сглотнула. Жертвы и компромиссы. — Санни тогда…

— Уверены? Эльфийка, замученная нашим родом. Если ее сородичи найдут ее, чью сторону она примет? Эльфов здесь ненавидят. Хотите держать ее как питомца? Подданные сожгут вас обеих.

— Дьяволы… паства… они не зло…

— Злом их не назовешь. Зло предсказуемо. Они же — дети с силой чудовищ. Их место в Святом Городе, под контролем. Ради их же блага. Рано или поздно вам пришлось бы их укротить. Или погибнуть. Вы достаточно мудры, чтобы понимать это. — Алекс понимала. С Галь Златницей она никогда не получала желаемого, а Жижка была переговорщиком иного уровня. — Якоб из Торна — иной случай. Ждала увидеть его здесь…

— Он упал в море, — сказал Отец Диас.

— Неосторожно.

— С вершины башни! — рыкнула Алекс. — В огне! Спасая меня от вашего друга Михаила!

— Как типично… для Якоба, — Жижка не дрогнула. — Мрачный тип, но с драматическим чутьем. Может, выплывет. Если так, то пусть остается. Он не осужден. Но предупреждаю: он опасней всех. — Жижка шагнула вперед. Черная глыба откровенности среди дворцовой мишуры. — Позволите говорить прямо, Ваше Сиятельство?

— После попытки убийства, что может быть хуже?

— При первой встрече я увидела отчаявшегося ребенка, воришку, нищего, лишенного воспитания, образования, характера. Непригодного даже в служанки, не то что в императрицы. Я полагала, вы сбежите при первом шансе или предадите нас за корку хлеба.

Кардинал Жижка выдержала длинную паузу, словно приглашая Алексию возразить. Словно бросая вызов всем присутствующим. Никто не возразил.

Она сделала еще шаг вперед. — Герцог Михаил был змеей. Но я умею обращаться со змеями. Выбор в его пользу был… очевиден.

Алексия подняла подбородок, как учил барон Рикард. — А теперь что вы видите?

— Происхождение можно подделать. Образование — получить. Важен характер. И здесь… — Жижка внимательно окинула ее взглядом. — Возможно, я поторопилась с выводами. Я вижу женщину, которая, слушая мудрых советников и делая разумный выбор, может вырасти в свою роль.

— Не говоря уж о том, что остальные кандидаты… — Алексия пересчитала на пальцах. — Были растерзаны оборотнем, пронзены мечом на тонущем корабле, сброшены в чумную яму армией мертвецов, разморожены и разлетелись на куски… или рухнули в пламени с самой высокой башни Европы в море.

Пауза.

— Кажется, решение снова очевидно, — кардинал Жижка приблизилась еще на шаг. — Чем больше власти, тем чаще выбор делается сам. Нам остается лишь принять неизбежное, ради тех, кто зависит от нашей защиты.

— Значит, я должна отбросить чувства ради общего блага?

— Ваши слова. И хорошо подобранные. — Голос Жижки оставался ледяным. — Откровенно? Ваше положение шатко. У вас мало союзников и много врагов. И это до того, как эльфы явятся со своими безумными богами и ненасытностью. Даже храбрейшие трепещут перед ними. Лишь Ее Святейшество, объединив Европу под истинной Церковью, даст вам необходимую поддержку.

— То есть Земная Курия?

— Вы мудры не по годам.

Алексия взглянула на отца Диаса. Тот едва кивнул. Путь сюда не радовал, но альтернатив не было.

Воры и императрицы — все используют то, что дано.

Она откинулась на неудобном троне. — Мы готовы рассмотреть союз между Церквями Востока и Запада и положить конец великой схизме. — Взгляд Алексии вонзился в Жижку. — Но это вам дорого обойдется.

Молчание. Две женщины измеряли друг друга взглядами. Наконец Жижка едва улыбнулась:

— У Бога глубокие карманы.

Глава 70

Для другого яд

Якобу снилось падение.

Горение.

Погружение в пучину.

Ему снился конец всего и холод, что приходит после.

Но даже во сне его мучила ноющая боль. Он попытался пошевелиться и боль стала пульсирующей, расползаясь от груди к каждому мускулу.

— Смотри! Он двинулся!

— Да как, дурак? Он же утонул дни…

Якоб хрипло застонал, но воздух не шел. В панике он перевернулся, выкашляв поток соленой воды.

— Груди Спасительницы! Он и правда живой!

Он рухнул на спину. Каждый кашель вонзался в ребра, в бок, отдаваясь в кончиках пальцев ног.

Где-то кричали чайки. Волны шлепали о дерево.

Дневной свет резал глаза. Но все причиняло боль: свет, тьма, птицы, голоса.

Над ним склонились две фигуры. Ангелы на суде?

— Как он выжил? — прошептал один.

Не ангелы. Рыбаки. Молодой и старый, их бород хватило бы на набивку матраса.

— Это… — прохрипел Якоб, — долгая история…

Его снова вырвало водой. Он откинулся, ловя воздух со стоном. Перестать дышать. Вот предел мечтаний. Но и этого лишен.

Жив. Снова. С каждым осознанием — легкий укол разочарования.

Запах рыбы. Он лежал голый среди улова, выловленный сетью. Хохотать бы, если бы не боль.

— Кто правит Троей? — прошептал он.

Молодой моргнул: — Императрица Алексия.

— Хм. — Якоб запрокинул голову. Палуба скрипела. По небу плыли облака. — Хорошо.

Надеялся, что так.

Время покажет.

Якоб из Торна — некогда прославленный Великий магистр Золотого Ордена, несокрушимый Чемпион императора Бургундии, печально известный Главнокомандующий Ливонского крестового похода — сгорбившись, брел по Висячим садам в потрепанной рыбацкой одежде. Пот катился градом, зубы стиснуты, руки обхватили тело, стараясь дышать мелко, чтобы не тревожить едва зажившие раны.

Базилика Ангельского Посещения маячила сквозь слезы. Он остановился, прислонившись лбом к стволу дерева. Вся его долгая жизнь это череда возвращений на поля старых поражений, все более изломанным.

— Выглядишь, как я себя чувствую, — барон Рикард растянулся на скамье, греясь на солнце, как древняя ящерица. От юного бога, что парадировал по городу несколько дней назад, не осталось и следа. Иссиня-черная грива поседела, изумрудные глаза помутнели, кожа обвисла, как старая сбруя. Впрочем, Якоб с его лицом, облезшим от морской соли, выглядел не лучше.

— Герцог Михаил проткнул меня. Дважды. Затем сбросил статую.

— Чтоб он гнил в аду, — хрипло рассмеялся барон. — Где мы трое однажды встретимся.

— Чем муки проклятых… — Якоб попытался выпрямиться, но боль заставила согнуться вновь, — отличаются от моих будней… не представляю.

— Вилки, огонь, и, судя по картинам… — Барон попытался жестикулировать, но рука в бинтах лишь дернулась. — Невообразимые предметы в заднице.

— Что художников так манит к жопам демонов?

— Скорее, к своим собственным. Некоторые платят за такое немалые деньги.

— За картины демонов?

— За предметы в заднице.

— Что для одного мясо… — Якоб, стоня, опустился на скамью рядом с бароном, — для другого яд.

Тень усмешки скользнула по иссохшему лицу Рикарда:

— Мы были ужасами своей эпохи. А теперь?

— Время не победить. Оно валит империи, свергает тиранов.

Барон повернул к нему глаза, желтые, с красными прожилками. Улыбка исчезла:

— Слышал?

Якоб почувствовал знакомую тяжесть. Смерть никогда не удивляла. Она шла за ним по пятам, но так и не догнала. Он подумал о бегстве. О прыжке обратно в море. Но были клятвы. Стиснул зубы, будто ожидая удара плети.

— Кто? — спросил он.

— Батист.

Якоб поморщился. Больно, как от клинка. Он видел много смертей. Но Батист всегда казалась такой… живой.

— Как? — прошептал.

— По словам брата Диаса… — барон пожал плечами, — высунулась.

— Вечно она лезла напролом. — Якоб вздохнул, глядя в небо. — Думал, первым умру. Но так думаю обо всех. И всегда ошибаюсь. — Кивнул на трость у скамьи. — Одолжишь?

— Конечно. — Рикард закрыл глаза. — В следующий раз я планирую, чтобы меня несли.

За века Базилика почти не изменилась. Те же ряды скамей, лики святых, горьковатый запах ладана. Тишину резали скрип сандалий Якоба и стук трости.

Но у святыни Второго крестового похода было новое: одна из двух пустых гробниц теперь занята. Свежая мраморная плита ярко белела среди древних героев. Рядом стояла Алекс, ее диадема, кольца и жемчуга на платье сверкали в свете свечей. Услышав шаги, она обернулась и ахнула.

Якоб, опираясь на трость, перевел дух:

— Что, мертвых не видала?

— Ты жив!

— Всегда… — Он крякнул, когда она бросилась обнимать его. Боль пронзила ребра, едва не повалив на пол.

— Прости! — Алекс отпустила его, придерживая перевязанную руку. — Ой. — Синяки вокруг глаз и шеи, струп на переносице.

— Два старых боевых коня, — пробурчал Якоб, держась за бок.

— Второму еще хуже. Ты бровь потерял?

— Пожертвовал Пламени Святой Наталии. — Он потрогал ожог, съевший полброви и часть бороды.

Неловкая тишина повисла между ними. Оба смотрели на гробницу Второго крестового похода. На новую плиту.

— Ты слышал? — тихо спросила Алекс.

— Да, — ответил Якоб.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Алекс прокашлялась: — Думаю, заказать статую. Представь ее рядом с Уильямом Рыжим.

— Она бы одобрила. — Якоб стиснул зубы. — Добавит месту блеска.

— Жаль, ее нет — сама бы высекла.

— Она летом подрабатывала каменщицей. Запроси герцога Миланского.

— Зачем?

— У него есть ее портрет. Для образца.

— Почему у герцога Миланского портрет Батист?

Якоб слегка улыбнулся: — Долгая история. — Кивнул на двух девушек у аналоя. — Новые фрейлины? — Брюнетка разглядывала иконы с благоговением. Блондинка оценивала все взглядом барыжницы.

— Сироты из богадельни, — Алекс наклонилась, шепча.

— Им многому учиться.

— Меньше, чем мне в Святом Городе. — Она вздохнула. — Но хотя бы мы поймем друг друга. — Подозвала блондинку со свертком. — Это тебе. — Развернула старый боевой стяг. — Кто еще может сказать, что отдал за меня жизнь больше раза?

Якоб угадал форму, но даже он, видавший тысячи клинков, замер при виде меча.

Ножны отполированы временем до мягкого блеска, украшены серебром и камнями. Рукоять оплетена золотой проволокой, навершие — священное колесо из мерцающего минерала. Шедевр, древнее его самого.

— Говорят, сталь выкована на угле от колеса, на котором умер Спаситель, — прошептала Алекс.

— Святое дерьмо… — Якоб коснулся ножен. — Прекрасен. Насколько меч вообще может быть прекрасен.

— Принадлежал Джону Антиохийскому.

— Маршалу Трои. Он вел армии Льва Слепого против эльфов… в Первом крестовом походе… — Якоб хмыкнул, поняв намек.

— Ты уловил суть. — Алекс шагнула ближе. — Все твердят: эльфы вернутся голодными. Нужен генерал для нового похода. Кто лучше ветерана прошлых?

Алекс научилась убеждать. Далеко ушла от дрожащей девчонки из Небесного Дворца. Якоб закрыл глаза, затем резко открыл:

— Интересно, сколько мечей я носил. Первый выковал сам, мальчишкой. Кривой, но гордился. Думал, хватит на всю жизнь.

Он провел пальцем по золотой гарде:

— Император Бургундии Одо вручил мне клинок после турнира за Шароле. Шедевр: рукоять — золотой дракон, крылья как перекрестье, глаза — рубины. Когда надеваешь… чувствуешь себя королем.

Якоб оскалился, сжимая узловатыми пальцами рукоять меча. — Был у меня клинок папского палача — лезвие с выбитыми стихами из Писания. Тупой конец, дисбаланс, слишком длинный, тяжелый. Но когда обнажал его над осужденным… — Он извлек меч Джона Антиохийского, сталь заиграла в свете свечей, — То, чувствовал себя богом.

Алекс сглотнула. Он забыл, что она здесь, а сейчас в ее глазах читался страх. Он вложил клинок обратно, пряча красоту лезвия.

— Когда я впервые пришел в Трою, был оруженосцем твоих лет. Мечтал увидеть эльфов. Жаждал доказать себя великим воинам. — Он взглянул на статую Уильяма Рыжего. — Носить такой меч, вести армию для императрицы вроде тебя… тот мальчишка и мечтать не смел.

— Разве не поэтому ты должен согласиться?

— Поэтому я должен отказаться.

Алекс покачала головой: — Мы могли бы творить добро.

— Так всегда начинается. Правое дело. Добрая битва. Каждый раз думаю — будет иначе. Но добро стирается, а я становлюсь дьяволом. Потому и дал клятву Святейшеству. Должен ее хранить. — С горечью пьяницы, отставляющего рюмку, он отнял руку от рукояти. — Джон Антиохийский был великим героем.

— Так говорят.

— И кровожадным предателем.

— Что?

— После Первого крестового похода он предал императора, попытавшись захватить Змеиный Трон. Развязал гражданскую войну, едва ли не страшнее эльфов. Тысячи смертей. Проиграл. Ослеплен. Изгнан. Умер в нищете.

— Черт. Этого в легендах нет. — Алекс сморщилась, глядя на меч. — Ладно, ты бы все равно воткнул его в тролля. — Она передала клинок блондинке, та ухмыльнулась, разглядывая камни. — Проследи, чтобы вернули на место.

Девушка неловко присела в реверансе: — Благоразумно, Ваше Величество.

— Кто этот святой? — Алекс указала на икону.

Якоб взглянул на изображение размером с ладонь. — Святой Стефан. Покровитель воинов. Защитник отчаявшихся.

— Подходит.

— Тамплиеры крепили его образ на щиты. У меня был такой, но…

— Возьми. — Алекс сняла икону, протянула ему. — Не уйдешь с пустыми руками.

Якоб оглядел неф: — Уверена?

— Или герцогство. Никея свободна. — Она махнула рукой на стены, усыпанные ликами святых. — Думаю, хватит на всех.

Якоб подошел к гробнице Батист, коснулся плиты: — Мне следовало лежать здесь. После Второго крестового. Когда еще был достоин.

Алекс пожала плечами: — Кто бы тогда защитил меня в отчаянии?

Он взял икону: — Может, злодей еще способен на добро.

— А если сделает много — станет добрым?

— Возможно. Когда-нибудь. — Она верила. Он — нет.

— Вон пустая гробница. — Алекс кивнула на соседнюю плиту. — Придержу для тебя. На случай, если повезет.

Якоб рассмеялся. Обнял императрицу, стиснув сквозь боль: — Удачи, Алекс. — Отпустил ее и заковылял к выходу.

— Думаешь, понадобится? — крикнула она вдогонку.

Он не обернулся: — Всем нужна.

Глава 71

Все плохие вещи

— Я знала, что найду тебя здесь, — сказала Алекс.

— Здесь хорошо. — Санни откинула голову, глядя на просветы голубого неба сквозь шелестящую листву. — Солнце сквозь листья, ветер сквозь ветви.

— Эльф, который любит растения. — Алекс села рядом с ней, полосы солнечного света скользнули по ее синякам. — Какая банальность.

— Дело не в растениях, а в тенях. Иногда хочется просто… дышать.

Наступило молчание. Санни не знала, как его разорвать.

— Мы уезжаем, — наконец произнесла она.

— Знаю.

— Сегодня, скорее всего. Кардинал Жижка отвезет нас обратно в Святой Город.

— Мы с ней… немного не сошлись во мнениях.

— Знать кардинала Жижку, значит с ней спорить.

— Она пыталась меня убить.

— Значит, ты в очень достойной компании, если это утешение.

— Немного. — Алекс посмотрела на нее. — Кто захочет остаться в одиночестве?

Санни уставилась в землю, словно между ее сапогами было что-то невероятно интересное. — Удивительно, что ты ей противостояла. Императрица, видимо, не может бояться.

— Императрица боится всегда. Просто не может это показывать. Я пыталась… уговорить ее отпустить тебя, но…

— Она не согласилась. — Санни ненавидела этот разговор. Гораздо проще было ничего не чувствовать.

— Хотела бы, чтобы ты осталась, — сказала Алекс.

— Знаю. Но я не могу.

— Хотела бы поехать с тобой.

— Знаю. Но ты не можешь.

Очередная пауза. — Кто теперь будет меня спасать?

— Ну, если все сложится… может, тебе и не понадобится спасение?

Алекс бросила на нее выразительный взгляд.

Санни нервно улыбнулась, глядя в сторону деревьев. — Тогда отец Диас.

— Этот болван даже невидимым стать не может.

— Придется спасать себя самой.

— Боялась, что ты это скажешь.

Подул ветер, зашелестел листвой, промчался между ними. Промежуток был узким, но преодолеть его оказалось невозможно.

— А если… — Алекс облизнула губы, понизив голос до шепота. — Они узнают… что я ненастоящая…

— Теперь ты настоящая. Откуда бы ты ни пришла.

— Но я сделала… я не…

— Не твои поступки делают тебя хорошей или плохой. Важно, что ты сделаешь дальше.

Алекс фыркнула. — Эльф, читающий императрице лекции о добродетели?

— Кому-то надо, ведь твой священник трахался с оборотнем.

Алекс снова фыркнула, на этот раз со смехом, и Санни обрадовалась, что смогла ее развеселить. Но вскоре улыбка Алекса погасла. — Могу я… что-то дать тебе? Ты заслуживаешь…

Санни задумалась. Могла попросить последний поцелуй. Чувствовала, Алекс этого хочет. Но поцелуй — это начало. Дверь в нечто новое. Весь смысл в обещании того, что за ней. Поцелуй, за которым ничего не последует… чего он стоит? Просто напоминание о том, чего у тебя нет. Первая строка истории, которую никогда не расскажут.

Санни отвела взгляд. — Мне ничего не нужно.

— Может, еще увидимся, — прошептала Алекс. Санни не хотела на нее смотреть. По голосу поняла, та плачет, и видеть этого не желала.

— Может. — Якоб всегда говорил: «Люди редко хотят всей правды». Видимо, сейчас тот самый случай. Она встала, отряхнув штаны. — Может.

— Это нечестно, — вдруг резко сказала Алекс, голос дрожал от ярости. — Ты рисковала всем ради меня, снова и снова! А я не могу сделать того же для тебя.

— Сделай для кого-то другого. — Санни нравилась эта мысль. Что она сделает доброе дело, а тот человек — для другого, и так по кругу, пока все не вернется. Еще не случалось, но можно надеяться. — Сделай для всех остальных.

— Для народа, да?

— Почему нет? Мне нравятся люди. — Санни глубоко вздохнула. — Жаль, я не одна из них.

Алекс уставилась на нее. — Ты лучший человек из всех, кого я встречала.

Это было приятно слышать. Возможно, самое доброе, что ей говорили. Не то чтобы это много значило, но все же.

— Смотри-ка, — Алекс улыбалась сквозь слезы. — Ты все-таки умеешь улыбаться.

Санни дотронулась до щек. Их форма действительно казалась необычной.

— Хм, — пробормотала она. — Кто бы мог подумать?

Вигга лежала в клетке.

Ее не тащили туда силой. Она заползла сама. Зарылась в солому, больше похожая на крысу, чем на волка, и лежала в темноте, не двигаясь, не говоря, не думая — просто кусок мяса, да еще и тухлого.

Ее тело было изрезано, искусано, изодрано. Рваные раны от огромных зубов, грубо зашитые каким-то идиотом. Она срывала бинты, сковыривала струпья, снова открывала раны, потом другой идиот зашивал их, а кардинал Жижка надела на нее железный ошейник и пригрозила содрать татуированную шкуру плетьми, если та тронет повязки. Вигга оставила их в покое.

Ее уже пороли раньше, и это было ужасно.

Нога была разъебана. Может, заживет. А может, и нет. Сейчас она не могла стоять, да и не хотела. Она была животным и не заслуживала того, чтобы стоять. Животное, заслуживающее ошейника, ползающее на брюхе в грязи. Она мочилась прямо в солому, где лежала, даже не отползая в сторону.

Батист была ее другом, но волк убил ее. Волк убил, но кровь Батист до сих пор сохнет под когтями Вигги. Во рту Вигги все еще ощущался привкус ее плоти. Она скребла язык до крови, плевала, рыдала и рвала, набивала рот соломой и выплевывала ее, но этот вкус не исчезал. И никогда не исчезнет.

Она видела чудовище. Жалкое и ужасное, выползающих из-под библиотеки, но сама была страшнее и жалче ее, потому что притворялась человеком. Иногда даже ненадолго обманывала себя.

Но она же ебаный идиот, и ее легко провести.

Она не была чистой. Не была безопасной. Нечистой и опасной, как все, что боги, или что там наверху, позволяют жить. Если там вообще что-то есть.

Она начала в этом сомневаться.

В темноте раздались голоса:

— Она должна быть в клетке?

— Конечно, брат Диас. Вы же видели, что она такое.

— Волк… это не она, ваше преосвященство. Волк это проклятие!

Презрительный смешок.

— Не обманывайте себя мыслью, что это можно исцелить. Даже до укуса она была чудовищем. Викинг, сеющий страх по побережьям Европы, жгущий церкви и убивающий монахов ради забавы.

— Она заслуживает нашей жалости, а не ненависти…

— Она не заслуживает ни того, ни другого. Не больше, чем собаки, охраняющие Небесный Дворец. Из нее можно сделать оружие и поражать нечестивых, вселять праведный ужас во врагов Церкви. Поэтому ей позволено жить. Только поэтому.

Язычники сажали ее в клетку, морили голодом, дразнили и использовали для убийств. И теперь Вигга поняла: язычники и Спасенные ненавидят друг друга не из-за различий, а из-за того, как они похожи.

— Ты спасла нас, — сказал Диас. Она услышала, как он приблизился, заговорил тише. — Ты спасла меня. — Его пальцы сжали прутья клетки. Еще тише, почти шепот: — Во многих смыслах.

— Рада, — хрипло бросила она в солому. — Но себя спасти не могу. — Она не повернулась. Не хотела его видеть. Жижка была права. Ей нельзя помочь, и она не заслуживает ни жалости, ни ненависти. Внутри скулил волк, требуя свободы. Не спал. Не унимался. Скулил, скулил, скулил.

— Я не безопасна, — прошептала она. — Я не чиста. — Вигга глубже зарылась в солому, пряча лицо. — И никогда не буду.

Бальтазар, осторожно ступая по сходням, морщился в ожидании язвительной насмешки. Неуклюже спрыгнув на палубу, он поднял взгляд, ожидая увидеть ту раздражающую усмешку, блеск золотого зуба в прорези шрамов…

Но ничего этого, конечно, не было. И уже не будет. Сколько раз он желал, чтобы ее не стало? Теперь, когда ее не было, ее отсутствие казалось опустошающим. Он ловил себя на мыслях о том, что должен был сказать. Репетировал возможные действия. Выстраивал все более невероятные сценарии. Он всегда представлял, как одержит над ней сокрушительную победу. Или что они, возможно, поймут, станут уважать, восхищаться друг другом. Или… кто знает? Что-то. Любой исход. А теперь остался лишь дразнящий пролог, оборванный на полуслове, брошенный на полях рукописи, который никогда не завершится.

Бальтазар вытер глаз, делая вид, что его раздражает ветер. Нужно было вырваться из этих самобичующих, сентиментальных блужданий. Он же один из величайших некромантов Европы, черт возьми, мастер тайн могил! Почему одна смерть так сбила его с толку?

Он сжал кулаки, вдохнул полной грудью соленый воздух. Раньше он презирал море. Презирал все запахи природы, кроме манящего смрада кладбищ. Но его взгляды, как и многое другое, радикально изменились за последние месяцы.

Он — перерожденный человек, движимый новой целью! Теперь он понял, что за долгие годы учебы сделал себя мелким. Загнал свой потенциал в узкие рамки зависти и жалких амбиций. Но служба Папе, по иронии, достойной античного философа, освободила его из этой самозваной тюрьмы. Теперь он готов расти! Мир полон возможностей, и он намерен схватить их!

Он направился к Якобу из Торна, прислонившемуся к перилам с вечно страдальческим выражением лица.

— Когда Святейшая назначит нам новую миссию?

— Когда понадобятся наши таланты, — буркнул древний рыцарь. — Обратный путь в Святой Город займет минимум две недели. Может, три.

— Но не тревожьтесь! — Кардинал Жижка последовала за Бальтазаром на палубу, двое крепких слуг тащили ее багаж. — Вы путешествуете с комфортом.

— Неужели, ваше преосвященство? — оживился Бальтазар.

— Для вас подготовлена лучшая каюта.

— Серьезно? — Он не смел надеяться, что другие, особенно глава Земной Курии, так легко примут его «перерождение». — В духе сотрудничества, я готов поделиться важной информацией! Извиняюсь, что из-за событий… с Батист… — В горле запершило. Он стукнул себя в грудь и продолжил: — Раньше момент был неподходящим, но это касается леди Северы…

— А, та, что сбежала, — сказала Жижка.

— Именно, но удивительное дело…

— Та, которую ты отпустил, — поправила Жижка.

Бальтазар сдавленно откашлялся.

— Думаю, вы захотите услышать…

— Тогда тебе стоит одеться подобающе, прежде чем рассказывать.

Лицо Бальтазара исказилось, когда старший из слуг (теперь он понял, что это скорее тюремщики) достал массивные железные кандалы с грубо выбитыми рунами на браслетах. Руны сдерживания и контроля. Оковы, лишающие магов силы. Или магистров, естественно.

— Руки, — буркнул тюремщик.

Бальтазар попытался изобразить жидкую улыбку.

— Это совершенно излишне.

— Но целесообразно, — парировала Жижка.

— Ваше преосвященство, умоляю! Позвольте мне сказать пару слов?

— Ты можешь быть краток?

Бальтазар фальшиво хихикнул. Даже после недавних триумфов нервы брали свое.

— Я пережил прозрение, ваше преосвященство. Эпифанию, если угодно! Признаюсь: по пути из Святого Города я трижды пытался разорвать узы Святейшей. В последний раз, у камней близ Никшича…

Якоб резко вдохнул, и Бальтазар понял, судя по сузившимся глазам Жижки, что упоминание о герцоге Преисподней вряд ли обрадует высокопоставленную клирика.

— Ну, э-э… Не будем углубляться… в детали доказательств, но я убежден: Папа Бенедикта и есть Второе Пришествие Самого Спасителя!

Его признание не вызвало ожидаемого восторга. Жижка медленно вдохнула через нос и подняла бровь в сторону Якоба.

— Наш некромант обрел веру?

— Вера здесь ни при чем, ваше преосвященство! Я человек разума, и разум привел меня к этому выводу! Мне больше не нужно принуждение, чтобы служить Святейшей!

— Потому что ты трижды пытался разорвать ее узы и трижды провалился.

— Именно!

Якоб снова резко втянул воздух.

— Ну, не совсем… не поэтому. — Взгляд Жижки, холодный как у василиска, сбивал Бальтазара с мысли. Даже клинки пугали его меньше. — Я буду служить добровольно! Всю жизнь искал цель. Миссию. Дело для своих талантов! — Он улыбнулся. Жижка — нет. Сомнительно, что она вообще умела. — Какая цель выше, чем служить самой дочери Бога?

Глаза Жижки не дрогнули.

— Наконец-то, — сказала она, — мы нашли общий язык.

— Я так и знал! — Бальтазар расплылся в улыбке.

— Молодец, конечно. — Она махнула тюремщикам. — Теперь в клетку.

Бальтазар застыл с открытым ртом. Старший тюремщик протянул массивные кандалы.

— Руки, — буркнул он.

— Ваше преосвященство, умоляю! Клетка совершенно лишняя…

— Лишняя, целесообразная, удобная. — Жижка отмахнулась, словно он недостоин даже этого. — Суть не в этом. Твое место — в клетке.

Старый тюремщик щелкнул браслетом на запястье Бальтазара, скрежет механизма прозвучал как приговор. Младший молча проверил защелку. Бальтазар уже чувствовал эффект. Будто погрузил голову под воду, магическое восприятие притупилось.

— Ты еретик, Бальтазар Шам Ивам Дракси, — произнесла Жижка. — Осужденный Небесным Судом за призывы демонов и возню с мертвецами.

— Протестую против «возни»…

— За преступления против самого Бога нет искупления, кроме смерти и праведного ада.

Второй браслет захлопнулся, подавление усилилось.

— Думал, Спасительница радуется раскаянию грешника… — пробормотал Бальтазар.

— Может, и радуется, — Жижка отвернулась. — Но поводок держит не она.

Бальтазар едва не застонал от отчаяния, когда его швырнули на солому с ненужной жестокостью. Решетка захлопнулась с оглушительным лязгом, ключи щелкнули в замках, а люк захлопнулся, погрузив трюм в почти полную тьму.

Не просто клетка, а тесная, грязная конура в кромешной темноте.

— Да пошли вы! — зарычал он, ударив кулаком по полу, и тут же пожалел. Шорох в углу заставил его вздрогнуть. — Кто здесь?

— Только я, — послышался хриплый шепот барона Рикарда. Глаза Бальтазара постепенно привыкали к темноте, и он разглядел тусклый блеск старческих зрачков.

— И я. — Бледные пальцы обхватили прутья напротив. В щели света мелькнуло исцарапанное лицо с синяками вокруг огромного глаза. Санни кивнула в сторону. — И Вигга.

— Э-э, — хрипло простонала та, больше похоже на стон.

Бальтазар не винил ее за смерть Батиста. Она была рабом своей природы. Все зло — в прогнившей Церкви, кардиналах-лицемерах и инфантильной Папе! Им он отомстит!

— С нами обращаются как со скотом! — зашипел он, посасывая содранные костяшки. — Хуже скота! После всех жертв! Заперли во тьме! В клетках!

— Куда мне еще идти? — тихо спросила Санни. Пальцы соскользнули с прутьев, и она растворилась в тенях.

— Мне место в клетке, — пробормотала Вигга. — Так лучше для всех.

— ебанные нытики! Бальтазар Шам Ивам Дракси не смирится с клеткой!

Из темноты донесся усталый смешок барона:

— Можешь не смиряться. Но принять тебе ее придется. Я обещаю.

— Нет… — прошептал Бальтазар. Какой маг не хранит свои тайны? Истинная личность леди Северы оставалась известной лишь ему.

— Нет… — Уголки его губ поползли вверх. Узы действовали на душу, а кто знал о душах больше, чем та, что переселила свою в чужое тело?

— Я вырвусь… — Если передать ей весть, объединить силы… ее магия, его знания… — Я разорву оковы.

Даже если придется разрушить сами устои мироздания. Он сглотнул горькую отрыжку, сжал прутья так, что костяшки побелели.

— Клянусь!

Якоб сжал кулаки на потертых перилах так сильно, что костяшки заболели. Порой казалось: если наступал миг без боли, он сам себе ее причинял. Он мрачно уставился на город, где Пламя Святой Наталии мерцало в сумерках, бросая слабый отсвет на их путь.

— Неужели мы должны держать их в темноте? — прорычал он.

— Конечно. Ты забыл, что они собой представляют, Якоб. — Жижка бросила на него взгляд. — Кажется, тебе пора напомнить многое.

— Могло быть хуже. — Не про каждое дело за эти годы он мог сказать такое. — Троя была мощным щитом против эльфов. Я видел. С правильным лидером станет снова.

— О, я полностью согласна. — Губа Жижки дрогнула. — Поэтому хотела поставить надежного правителя. Предсказуемого. Того, кто прекратит раскол и объединит Церкви Востока и Запада. Император Михаил идеально подошел бы.

— Таких условий в узах Святейшей не было, — буркнул Якоб.

Жижка презрительно фыркнула:

— Для человека, давшего обет честности, ты стал излишне многословен. А для давшего обет бедности — удивительно высокомерен. Не будь обета воздержания, можно было бы подумать, что ты пьян. — Кардинал плюнула за борт. — Святейшая, которой, напомню, проклятые десять лет, велела тебе короновать Алексию. За это хвалю. А все остальное — твой личный проект, похоронивший годы планов. Знаешь свою проблему, Якоб из Торна?

— Меня прокляла ведьма, чтобы я не мог умереть?

— Уточним: прокляла твоя любовница, чтобы ты не мог умереть. — Жижка шагнула ближе, впиваясь взглядом. — И в этом суть! Несмотря на шрамы, горечь и цинизм, тебе не хватает тринадцатой добродетели. Ты безнадежный романтик.

Соблазн швырнуть главу Земной Курии за борт в кипящие волны был велик. Молодой Якоб так бы и поступил, нахуй последствия. Но за долгие годы он научился сдерживаться. Кулаки остались на перилах.

— Как всегда, прагматикам придется расхлебывать последствия ваших идеалов. — Жижка презрительно отвернулась к Трое, уже таявшей вдали. — Тебе не нужен я как враг, Якоб из Торна.

— Конечно нет, ваше преосвященство. — Якоб смиренно склонил голову, моргнув от боли в шее. Затем встретил ее взгляд. Прямо. Чтобы не осталось сомнений. — Но вы будете не первой.

— Прости, что отвлекаю.

Брат Диас обернулся и увидел Алекс в дверях. Или отец Диас увидел императрицу Алексию. Видимо, к этому еще придется привыкнуть.

— Ничего. — Он махнул рукой к витражному окну. — Просто… разговаривал со Спасительницей.

— Много рассказываешь?

— Не больше обычного. Но она отличный слушатель.

— У вас это общее. — Она задержалась на пороге. — Можно войти?

— Конечно! — Отец Диас встал, окинув взглядом часовню. Он провел здесь больше времени, чем в своей прежней резиденции в Небесном Дворце, и это место нравилось ему куда больше. Скромное, но шансы быть поджаренным огненным шаром, высосанным вампиром или утонувшим в костнице здесь были куда ниже.

Шансы переспать с оборотнем, кстати, тоже стремились к нулю. Он сдавленно откашлялся, приглашая Алекса войти:

— Это же ваша часовня.

— Все твердят это. «Мои покои», «Мой дворец», «Мой город». Когда растешь с ничем, сложно считать что-то своим. Тем более целую Империю.

— Придет. Вы всегда быстро учитесь.

— У меня были хорошие учителя. — Она провела пальцем по подлокотнику резного кресла и одобрительно кивнула. — Вы прибрались.

— Чистая часовня — чистая душа, как говорил мой аббат. Сам он, правда, не мыл. Судя по всему, ваша предшественница тоже не часто молилась.

— Евдоксия? Нет. Но, наверное, чаще меня. Я выросла в Святом Городе. Местные в церковь ходят только ради пожертвований.

— Что благороднее: передать деньги через посредников или сразу нуждающимся?

— Так я всегда и говорила. — Алекс улыбнулась, но быстро стала серьезной. — Значит… они уплыли?

— Видел их корабль из вашего окна. — Еще одна белая полоска на темном море. — Уговорил Якоба передать письмо.

— Наконец-то отправил!

— Коротко матери. Рассказал, где я. Чем все закончилось.

— Что она подумает, узнав, что ты капеллан императрицы?

Отец Диас задумался, затем поднял брови:

— Знаешь… Мне все равно.

Алекс смотрела на витраж.

— Жаль… что мы не смогли помочь им больше.

— Можем молиться об их искуплении. — Он понизил голос. — И о своем.

— Значит, они еще не потеряны?

— Не верю. Даже если они верят. Кто без греха?

— Уж я-то точно нет. — Алекс нахмурилась, затем схватилась за голову. — Что я, блять, знаю об управлении Империей?

Брат Диас осудил бы грубость, но отец Диас берег осуждение для важных моментов.

— Императрице не нужно управлять. Ее дело — выбирать тех, кто будет управлять. По-моему, Ваше Сияние уже сделало отличный выбор. — Он потрогал флакон под рясой. — Буду молиться Святой Беатрикс, чтобы она направляла вашу руку.

— Удивлена, что все еще молишься ей. После всего.

— Теперь больше! Она же помогла. Сколько раз мы были на краю? И вот мы здесь, сильнее после испытаний, на месте, где можем делать добро. Разве не видишь в этом руку божественную…

— Божественную? — Алекс скептически подняла бровь. — Святая Беатрикс не спасла нас в таверне. Спас оборотень. Помнишь?

Отец Диас сглотнул, сердце болезненно екнуло.

— Трудно забыть.

— В монастыре нас спас некромант, а не она.

Он вспомнил яму с чумными, холодный пот по спине.

— Еще один яркий момент.

— Святая Беатрикс не прыгнула в Пламя Святой Наталии. Это сделал проклятый рыцарь.

— Признаю…

— На корабле, в пустошах, в секретных ходах дворца — это она рисковала за меня? Нет. — Голос дрогнул. — Враг Бога... якобы.

Отец Диас обдумал сказанное.

— В теологии я не силен. Больше числами занимался. Но… может, оборотень, некромант, проклятый рыцарь и другие враги Бога — лишь инструменты Святой Беатрикс?

— Святая послала демонов, чтобы сделать из воровки императрицу?

— Если кратко… — Он отпустил флакон и пожал плечами. — Похоже, так оно и есть.

Глава 72

День Святой Табиты

Четвертого числа месяца Щедрости мать Беккерт прибыла на аудиенцию к Ее Святейшеству Папе раньше срока.

— Да смилуется Бог над их душами, — пробормотала она, осеняя себя кругом, когда карету потрясла процессия рыдающих флагеллантов. Их спины были иссечены кнутами, лица залиты экстатическими слезами, а над головами развевалось знамя с единственным словом: «Кайтесь». Уточнять, в чем именно, не требовалось.

Разве не все мы грешны?

Дверца кареты распахнулась, и внутрь ворвался гам молитв, торговых криков, мольб о милостыне... и смрад ладана, переполненных стоков и ближнего рыбного рынка. Вслед за этим внутрь вскарабкался молодой человек: высокий, стройный, одетый с вызывающей роскошью и… невероятно красивый.

Мать Беккерт не доверяла красавцам. Они слишком привыкли выходить сухими из воды.

— Прошу прощения, — его акцент выдавал богача, но, как ей показалось, приобретенный, а не врожденный. — Не ожидал, что карета общая.

— Знаете Церковь, — ответила мать Беккерт. — Вечно экономит.

Он сел напротив, вытирая пот со лба, и карета поползла вперед со скоростью улитки — быстрее в Святом Городе было не проехать.

— Вы тоже во Дворец Небесный?

— Говорят, все туда едут, — пожала плечами мать Беккерт, — осознают они это или нет.

— Надеюсь, не опоздаем. Улицы кишат!

— Толпы в честь Дня Святой Тавифы. С амвонов зачитывают список ее официально признанных чудес. — Она махнула рукой. — Но это Святой Город. Здесь каждый день это день какого-нибудь святого, а опоздания учтены в расписании.

— Вы знаете здешние порядки?

— Знавала. — Она поморщилась, будто уловила дурной запах. В Святом Городе он был всегда, особенно в летний зной. — Разонравилось.

— А теперь снова понравилось?

— Категорически нет. — Она смотрела в окно на изнывающую от жары толпу. — Кардиналы… эти так называемые Спасенные. Превратили город в самое нечестивое место под Богом.

Колокола к полуденной молитве загудели над городом: сначала ленивые звоны у придорожных часовен, затем дисгармоничный гвалт. Каждая церковь и собор яростно били в набат, соревнуясь за паломников. Словно гигантская машина для выжимания денег из верующих.

Красавец расстегнул ворот рубахи, нервно нарушая тишину:

— Даже для этого сезона жарко.

Мать Беккерт провела жизнь в тишине и крайностях температур. Несла слово Спасительницы в глухие уголки мира: в джунгли Африки, в вечные снега Норвегии, даже в Новгород, где купалась в ледяной реке к изумлению местных, требуя еще льда. Жара очищала тело, холод оттачивал разум. Чем больше невзгод — тем чище вера.

— Я привыкла к суровому климату, — сказала она.

— О? Откуда вы прибыли?

— Из Англии.

— Сочувствую.

— Не вините их, они не ведают, что творят. А вы?

— Из Александрии.

— Не похожи на александрийца.

Он улыбнулся, сверкнув серебряным зубом.

— Я помесь. Ни у кого из прадедов не было общей родины. Я отовсюду и ниоткуда.

— И чем занимается человек отовсюду и ниоткуда?

— Понемногу всем. — Он протянул руку с аккуратно подпиленными ногтями. — Меня зовут Карузо.

Она посмотрела на его руку, потом на улыбку. Наверняка он считал себя уникальным. Как и все. Но она видела его суть. Люди одинаковы, если снять внешние слои.

— Полагаю, у вас есть и другие имена?

Улыбка стала шире.

— Когда требуется.

Она крепко сжала его руку.

— Для всех я — мать Беккерт.

— Немка?

— Если вывернуть мои кишки, на них будет штамп «Сделано в Швабии».

— Как лучшие доспехи.

— Но из материала покрепче.

— Надеюсь, ваши внутренности не выставят на показ!

Мать Беккерт фыркнула и отвернулась к окну.

— Посмотрим.

Карета проползла через узкую площадь, жаркую как печь, шумную как бойня и вонючую как сортир. С одной стороны — крашеный загон с лицензированными нищими и платформа для наказаний, где дети жгли соломенные чучела эльфов под одобрительные крики толпы. С другой — толпились проститутки, подставляя накрашенные губы и обгоревшие на солнце тела полуденному зною.

— Не думала, что возможно, — пробормотала она, — но проституток здесь стало еще больше.

— Вы осуждаете их? — спросил он с легкой усмешкой.

Возможно, он просто ошибся. А может, издевался. Мать Беккерт давно отбросила тщеславие, но насмешка над священником это насмешка над Верой, а над Верой это насмешка над Богом. Это требовалось пресечь. Она уставилась ему в глаза, не моргая.

Так же, как когда-то смотрела на обвиняемых, будто уже видя правду внутри.

— Моя мать была проституткой, — сказала она. — Очень хорошей, по слухам. И очень хорошей матерью. Глупо судить человека лишь по профессии. Как оспа на больном чумой, проститутки лишь симптом, а не болезнь. Они лишь отвечают спросу. Меня пугает масштаб этого спроса, этой болезни. Особенно здесь, в Святом Городе, среди руин Карфагена, под сенью тысяч церквей, под звон их колоколов, где все взоры должны быть обращены к небесам. — Она наклонилась к нему, не отводя взгляда. — Скажите, маэстро Карузо… Какой грех Спаситель не может простить?

Он заерзал, что говорило о его стойкости. Большинство бы уже извинились и замолчали.

— Признаю, я не теолог…

— Человек, который занимается всем понемногу, должен быть и теологом, не так ли? Спаситель прощает любой искренне раскаянный грех. Значит, непростительно лишь одно — ложь. — Она оскалилась. — Лицемерие, маэстро Карузо. Притворство, что ты лучше, благороднее, святее, чем есть… Это худшая ложь. Вот что я осуждаю.

Она выдержала паузу, давая понять: насмешкам места нет.

— Теперь скажите. Что привело человека отовсюду и ниоткуда в Святой Город? — Хотя догадки у нее уже были.

— О, ну… — Он достал письмо с алой печатью, оттиснутой скрещенными ключами Папства. — Меня вызвала Ее Святейшество.

— Ваша встреча назначена с Ее Святейшеством, — сказала мать Беккерт, — но примет вас кардинал Жижка.

— Глава Земной Курии? — Он заморгал, смесь страха и азарта в глазах. Страха больше, чем если бы встречался с самой Папой, что говорило о многом и ничего хорошего. — В письме сказано, что я кого-то заменяю, но… не указано кого.

— Жижка обожает загадки.

— Вы знакомы с ее преосвященством?

— С детства. В семинарии жили в одной келье.

— Значит, вы подруги?

Мать Беккерт хрипло рассмеялась.

— Мы ненавидели друг друга с первой встречи. И восхищались. Потому что каждая — противоположность другой. Но знали: Церкви нужны обе. Жижка как море. Ненасытная, вечно меняющаяся, коварная, как приливы. Если принципы мешают, она создаст новые.

Карузо сглотнул. Его шокировала такая беспечная критика самой влиятельной женщины Европы.

— Она политик, полагаю…

— Ее благословение и проклятие.

— А вы другая?

Она впилась в него взглядом, как когда-то в осужденных, объявляя приговор.

— Я — скала, о которую разбиваются волны. В этом мое благословение. — Она глубоко вдохнула. — И проклятие.

— Но море со временем точит скалу.

— О, я знаю. Жижка вызвала и меня. — Она достала свое письмо. — Как замену.

— Кого? — В голосе Карузо прорвался грубоватый немецкий акцент.

— Она не сказала. Но догадываюсь. Она хочет вернуть мне старый приход. Часовню в Небесном Дворце.

Карузо нахмурился.

— Сомневаюсь, что часовне нужны мои таланты.

— Возможно, вы удивитесь. — Мать Беккерт замедлилась, словно имя делало неизбежным то, чего она боялась. — Это Тринадцатая Часовня.

— Но в Небесном Дворце двенадцать часовен, по числу Добродетелей!

Мать Беккерт усмехнулась, от того, что он попал в точку.

— Вы, маэстро Карузо, кое-что знаете. Но о добродетелях… — Она посмотрела на толпу за окном: паломников, проституток. — Вам еще многому предстоит научиться.

Примечания

1

Аналой — Это подставка для богослужебных книг или икон, используемая в христианских храмах. Представляет собой наклонный столик (часто с резными украшениями), на который кладут Евангелие, молитвословы или иконы во время службы. В христианстве аналой может стоять в центре храма для чтения Евангелия, а также использоваться для икон на праздничных богослужениях. П. П.

2

Вотивная свеча — Это свеча, которую верующие ставят в храме по обету (votum — лат. "обет") в благодарность или с просьбой к Богу/святым. Традиция восходит к древности: люди жертвовали предметы (свечи, фигурки) как символ молитвы. Вотивные свечи часто толще и выше обычных, иногда их украшают узорами или ставят в специальные подсвечники.

3

В оригинале Леди Севера звучит как Lady Severa, так что Север это не направление, а имя собственное — Севера. Ударение на второй слог.

Content

Джо Аберкромби
Дьяволы

Примечания переводчика

Часть 1 Худшая принцесса на свете

Глава 1 День Святого Эльфрика

Глава 2 Как всегда

Глава 3 Тринадцатая добродетель

Глава 4 Такое везение

Глава 5 Стадо черных овец

Глава 6 Рожденная в пламени

Глава 7 Начало плохой шутки

Глава 8 Держись покрепче

Глава 9 Нет свободных номеров

Глава 10 Гнев

Глава 11 Хорошее место

Глава 12 Императрица или смерть

Часть 2 Лучшие Монстры

Глава 13 Наименее худший выбор

Глава 14 Блаженная растяжка

Глава 15 К святой земле

Глава 16 То, что можно пожертвовать

Глава 17 Словно праздник

Глава 18 Чистота нечистоты

Глава 19 Еще о тех пельменях

Глава 20 Без улыбок в монастыре

Глава 21 Каждый дом — остров

Глава 22 Магия осанки

Глава 23 Говорящие головы

Глава 24 По кругу

Глава 25 Ничего, кроме правды

Глава 26 Слишком много хлопот

Глава 27 Жадность

Глава 28 Огонь на воде

Глава 29 Что ты наделал

Глава 30 Достаточно ничьи

Часть 3 Сложный путь, легкий путь

Глава 31 Странные попутчики

Глава 32 Не впервые

Глава 33 Склонность к хаосу

Глава 34 Укушенный монахом

Глава 35 Текущий набор врагов

Глава 36 Наше Небесное Призвание

Глава 37 Неправильный путь

Глава 38 Перемены

Глава 39 Знаменитый голубь мира

Глава 40 Лазейка

Глава 41 Что Нельзя Изменить

Глава 42 Великолепное Мероприятие

Глава 43 Моя жадность — голод

Глава 44 Конец света

Глава 45 Щедрые дарители

Глава 46 Повозка в трясине

Глава 47 Обеты

Глава 48 Гордыня

Глава 49 Наш новый последний рубеж

Глава 50 Ангел Трои

Глава 51 Чудодейственное лекарство

Часть 4 Пламя Святой Наталии

Глава 52 Конец дороги

Глава 53 Сразиться с великанами

Глава 54 Реки в небе

Глава 55 Прежде чем спросить

Глава 56 Призраки завтрашнего дня

Глава 57 Близко к небесам

Глава 58 Чистая внутри

Глава 59 Прекрасный компромисс

Глава 60 Не пустое место

Глава 61 Меч и Книга

Глава 62 Столько, чтобы соответствовать

Глава 63 Злодейские друзья

Глава 64 Язык насилия

Глава 65 Правая сторона и неправая

Глава 66 Освободить остатки

Глава 67 Война в миниатюре

Глава 68 Неприемлемое поведение

Глава 69 Глубокие карманы

Глава 70 Для другого яд

Глава 71 Все плохие вещи

Глава 72 День Святой Табиты

Примечания