Мюррей Ротбард

«Анатомия государства» и другие эссе

© Куряев А. В., перевод, 2025

* * *

Анатомия государства

Чем государство не является

Почти повсеместно государство считается институтом, который предоставляет общественные услуги. Некоторые теоретики благоговейно превозносят государство как апофеоз общества; другие считают его дружелюбной, хотя зачастую и неэффективной организацией для достижения общественных целей; но почти все считают его необходимым средством достижения целей человечества, средством, которое должно быть противопоставлено «частному сектору» и часто побеждать в этой конкуренции ресурсов.

С распространением демократии отождествление государства с обществом усилилось до такой степени, что часто можно услышать мнения, нарушающие практически все постулаты разума и здравого смысла, вроде «правительство – это мы». Полезный собирательный термин «мы» позволил набросить идеологический камуфляж на реальность политической жизни. Если «правительство – это мы», тогда все, что правительство ни делает с человеком, не только справедливо и нетиранично, но также «добровольно» со стороны соответствующего индивида. Если правительство взяло на себя огромный государственный долг, который надо выплатить, облагая налогами одну группу в пользу другой, реальность этого бремени вуалируется фразой «мы должны сами себе»; если правительство призывает человека в армию или бросает его в тюрьму за инакомыслие, то «он делает это сам с собой» и поэтому ничего предосудительного не произошло. Если следовать этой логике, тогда евреи, убитые нацистским правительством, не были убиты; вместо этого они, должно быть, «совершили самоубийство», так как они были правительством (которое было избрано демократическим путем) и поэтому все, что с ними сделало правительство, было добровольно с их стороны. Казалось бы, нет необходимости это обсуждать, однако подавляющее большинство людей подвержено этому заблуждению в большей или меньшей степени.

Поэтому нам следует подчеркнуть, что «мы» – не правительство, а правительство – не «мы». Правительство никоим точным образом не «представляет» большинство народа[1]. Но даже если бы оно и представляло, даже если 70 % народа решило бы убить остальные 30 %, все равно это было бы убийством, а не добровольным самоубийством со стороны истребленного меньшинства[2]. Никакой органической метафоре, никакой бессмысленной банальности вроде «мы все часть друг друга» не следует позволять затмевать этот базовый факт.

Если государство – не «мы», если оно – не «человеческая семья», собирающаяся вместе для решения общих проблем, если это не профсоюзное собрание или загородный клуб, то что это? Вкратце государство – это организация в обществе, которая пытается поддерживать монополию на применение силы и насилия на определенной территории; в частности, это единственная организация в обществе, которая получает свой доход не при помощи добровольных взносов или платежей за оказанные услуги, а при помощи принуждения. В то время как другие индивиды или институты получают доход посредством мирной и добровольной продажи товаров и услуг другим, государство получает доход, используя принуждение, то есть угрожая тюрьмой и штыком[3]. Использовав насилие  для получения дохода, государство обычно на этом не останавливается и регулирует и диктует остальные действия своих подданных. Можно подумать, что достаточным доказательством этих утверждений может служить простое наблюдение всех государств на протяжении истории по всему миру; однако миазмы мифов так долго окутывали деятельность государства, что существует необходимость в разъяснении.

Что такое государство

Человек приходит в этот мир нагим и нуждается в применении разума, чтобы научиться использовать ресурсы, данные ему природой, и трансформировать их (например, путем инвестирования в «капитал») в формы, состояния и места, где ресурсы могут быть использованы для удовлетворения его желаний и повышения его уровня жизни. Единственным способом этого добиться для человека является использование своего разума и энергии для трансформации ресурсов («производство») и для обмена получившихся продуктов на продукты, созданные другими. Человек обнаружил, что благодаря процессу добровольного, обоюдовыгодного обмена производительность и, следовательно, уровень жизни всех участников обмена могут чрезвычайно сильно повыситься. Поэтому единственным «природным» способом для человека выжить и достичь достатка является использование своего разума и энергии для участия в процессе производства и обмена. Для этого он сначала находит природные ресурсы, затем преобразует их (по выражению Локка, «смешивает с ними свой труд»), превращая их в свою личную собственность, а затем обменивает эту собственность на аналогично полученную собственность других людей. Таким образом, социальный путь, диктуемый требованиями природы человека, – это путь «прав собственности» и «свободного рынка» обмена или дарения этих прав. На этом пути люди научились избегать пещерных методов борьбы за редкие ресурсы так, что А может их получить только в ущерб Б, и, напротив, чрезвычайно преумножать эти ресурсы в мирном и гармоничном производстве и обмене.

Великий немецкий социолог Франц Оппенгеймер отметил, что существуют два взаимоисключающих способа приобретения богатства; один из них, упомянутый выше способ производства и обмена, он называл «экономическим средством». Другой способ проще и не требует производительности; это способ захвата товаров и услуг других людей при помощи силы и насилия. Это метод односторонней конфискации или кражи чужой собственности. Это метод, который Оппенгеймер назвал «политическим средством» приобретения богатства. Должно быть ясно, что мирное использование разума и энергии для производства – это «природный» путь для человека: средство его выживания и процветания на этой земле. Точно так же должно быть ясно, что принудительное, эксплуататорское средство противоречит природному закону; он паразитичен, поскольку вместо обеспечения прибавки к производству он из него вычитает. «Политическое средство» перекачивает производство в пользу паразитической и разрушительной личности или группы; и такое перекачивание не только уменьшает количество произведенного, но также снижает стимул производителя производить сверх минимально необходимых ему средств к существованию. В долгосрочной перспективе грабитель уничтожает собственные средства к существованию, истощая или уничтожая источники своего благополучия. Но это не всё, даже в краткосрочной перспективе хищник действует вопреки собственной человеческой природе.

Теперь мы можем более полно ответить на вопрос: что такое государство? Государство, по словам Оппенгеймера, это «организация политических средств»; это систематизация хищнического процесса на данной территории[4]. Ведь преступность спорадична и неопределенна; паразитизм эфемерен, и сопротивление жертв может в любой момент прервать образ жизни, основанный на принуждении и паразитизме. Государство предоставляет узаконенный, упорядоченный и систематический канал для расхищения частной собственности; оно предоставляет паразитической касте общества надежную, безопасную и сравнительно «мирную» жизненную траекторию[5]. Поскольку производство всегда предваряет расхищение, свободный рынок предшествует государству. Государство никогда не создавалось через «общественный договор»; оно всегда рождалось в результате завоевания и эксплуатации. Классическая парадигма состояла в том, что племя завоевателей прекращало свой проверенный временем метод грабежа и истребления завоеванного племени, сообразив, что можно грабить дольше, надежнее и в более приятной обстановке, если завоеванному племени позволить жить и производить, а при этом завоеватели поселятся среди них как правители, вымогая постоянную ежегодную дань[6]. Один из методов зарождения государства можно проиллюстрировать следующим образом: на холмах Южной Руритании группе бандитов удается установить физический контроль над территорией и в конце концов главарь банды объявляет себя «Королем суверенного и независимого правительства Южной Руритании»; и если он и его люди обладают силой для поддержания такого правления в течение некоторого времени – о чудо! – новое государство присоединяется к «семье народов», а прежние лидеры бандитов превращаются в законную знать королевства.

Как государство себя сохраняет

Как только государство образовалось, перед правящей группой или кастой возникает проблема – как поддерживать свое правление[7]. Хотя их modus operandi – насилие, в долгосрочной перспективе главная проблема – идеологическая. Для пребывания у власти любое правительство (а не только «демократическое») должно иметь поддержку большинства своих подданных. Следует отметить, что такая поддержка не обязательно должна выражаться в форме активного энтузиазма; вполне достаточно пассивного смирения, как перед неизбежным законом природы. Но поддержка в смысле определенного рода принятия необходима; в противном случае большинство общества в конце концов одолеет меньшинство правителей государства.

Так как хищничество должно поддерживаться избытком производства, по необходимости верно то, что класс, составляющий государство, – занятое полный рабочий день чиновничество (и знать) – должен составлять незначительное меньшинство в стране, хотя, конечно, они могут покупать союзников среди важных групп населения. Поэтому главной задачей правителей всегда является обеспечение активного или смиренного принятия со стороны большинства граждан[8][9].

Конечно, один из методов обеспечить поддержку – создание укорененных экономических групп. Поэтому король не может править сам; он должен иметь значительную группу последователей, располагающих предпосылками правления, например сотрудников государственного аппарата, таких как постоянное чиновничество и признанная знать[10]. Однако это обеспечивает только небольшое количество ярых сторонников, и даже жизненно важная покупка поддержки при помощи субсидий и предоставления других привилегий все же не позволяет получить согласия большинства. Для этого при помощи идеологии большинство следует убедить в том, что их правительство доброе, мудрое и по меньшей мере неизбежное, и уж точно лучше, чем любые мыслимые альтернативы. Распространение этой идеологии среди народа – важнейшая социальная задача «интеллектуалов». Ведь массы не создают собственных идей и не продумывают эти идеи независимо; они пассивно следуют идеям, которые приняты и распространяются корпусом интеллектуалов. Таким образом, интеллектуалы являются «скульпторами общественного мнения». А так как именно в формировании общественного мнения отчаянно нуждается государство, становится ясной основа векового альянса государства и интеллектуалов.

Очевидно, что государство нуждается в интеллектуалах; не так очевидно, почему интеллектуалы нуждаются в государстве. Проще говоря, можно утверждать, что на свободном рынке благополучие интеллектуала всегда непрочно; ведь интеллектуал вынужден зависеть от ценностей и вкусов массы своих сограждан, а для масс характерно именно общее равнодушие к интеллектуальным вопросам. С другой стороны, государство охотно предлагает интеллектуалам прочное и постоянное место в государственном аппарате, а тем самым надежный доход и престиж. Ведь интеллектуалы будут щедро вознаграждены за важную функцию, которую они выполняют для государственных правителей, к группе которых они теперь присоединяются[11].

Альянс между государством и интеллектуалами проявился в страстном желании профессоров Берлинского университета в XIX столетии сформировать группу «интеллектуальных телохранителей дома Гогенцоллернов». В наши дни следует обратить внимание на откровенное замечание влиятельного ученого-марксиста, касающееся критического исследования восточного деспотизма профессором Виттфогелем: «Цивилизация, подвергнутая профессором Виттфогелем столь резким нападкам, принадлежала к числу тех, которые сумели сделать поэтов и ученых чиновниками»[12]. Можно также отметить многочисленные примеры развития «науки» стратегии, состоящей на службе у вооруженных сил, основной ветви правительства, осуществляющей насилие[13].

Кроме того, почтенным институтом является занятие официального или «придворного» историка, посвященное распространению взглядов правителя на деяния его и его предшественников[14].

Аргументы, с помощью которых государство и его интеллектуалы склоняли подданных к поддержке своего правления, многочисленны и разнообразны. В целом аргументы можно свести к следующему:

(а) правители государства – великие и мудрые люди (они «правят по божественному праву», они – «аристократы» среди людей, они – «научные эксперты»), гораздо выше и мудрее своих хороших, но простоватых подданных, и

(б) власть правительства неизбежна, абсолютно необходима и намного лучше, чем неописуемое зло, которое воспоследует за его падением. Союз церкви и государства был одним из древнейших и наиболее успешных из этих идеологических приемов. Правитель был либо помазанником божьим, либо, как в случае многих восточных деспотий, сам являлся богом, так что любое сопротивление его правлению было богохульством. Государственные жрецы выполняли основную интеллектуальную функцию – обеспечение народной поддержки и даже поклонения правителям[15].

Другой успешный прием – внушить страх альтернативной системы правления или отсутствия правления. Поддерживалось мнение, что нынешние правители предоставляют гражданам жизненно необходимую услугу, за которую они должны быть чрезвычайно благодарны, – защиту от случайных грабителей и преступников. Государство, защищая собственную монополию на хищничество, действительно, заботилось о том, чтобы свести к минимуму частную и несистематическую преступность; государство всегда ревностно относилось к своему заповеднику. В последние столетия государство особенно преуспело в нагнетании страха перед правителями других государств. Поскольку поверхность земного шара была распределена между государствами, одной из основных доктрин государства было отождествление себя с территорией, которой оно управляло. Поскольку большинство людей склонны любить свою родную землю, отождествление этой земли и ее народа с государством стало средством заставить естественный патриотизм работать на пользу государству. Если «Руритания» подвергалась нападению «Валдавии», первой задачей государства и его интеллектуалов было убедить народ Руритании, что атака направлена именно на них, а не просто на правящую касту. Тем самым война между правителями была превращена в войну между народами, каждый народ защищал своих правителей, ошибочно полагая, что это правители защищают их. Этот прием «национализма» имел успех только в рамках западной цивилизации и лишь в последние столетия; еще не так давно основная масса подданных воспринимала войны как ничего не значащие сражения между различными группами знати.

Идеологическое оружие, применяемое государством в течение столетий, изощренно и многообразно. Одним из лучших является традиция. Чем дольше государству удавалось сохранять свое правление, тем мощнее становилось это оружие, так как теперь династию Х или государство У поддерживает кажущийся вес вековых традиций[16]. Поклонение предкам становится не слишком тонким средством поклонения древним владыкам. Самая большая опасность для государства – независимая интеллектуальная критика; нет лучшего способа подавить такую критику, чем объявить любой одинокий голос, любого высказывающего сомнения как осквернителя мудрости предков. Другая мощная идеологическая сила заключается в принижении индивидуальности и возвеличивании коллективности общества. Первоначально идеологическая опасность правлению может проистекать только от одной или нескольких независимо мыслящих личностей, поскольку всякое правление подразумевает согласие большинства. Новая идея, не говоря уже о новой критической идее, по необходимости зарождается как особое мнение меньшинства; поэтому государство должно подавить такие взгляды в зародыше, высмеивая любые взгляды, идущие вразрез с мнением масс. Максимы «слушай только своих братьев» и «подстраивайся к обществу» становятся идеологическим оружием для подавления индивидуального инакомыслия[17]. Благодаря таким мерам массы никогда не узнают, что король голый[18].

Государству также важно, чтобы его власть казалась неизбежной; даже если его правление и недолюбливают, с ним пассивно смирятся, как в известной связке про «смерть и налоги». Один из методов – внедрять историографический детерминизм, в противовес личной свободе воли. Если нами правит династия Х, то это оттого, что так распорядились Неумолимые законы истории (или Божественная воля, или Абсолют, или Материальные производительные силы), и никакие усилия ничтожного индивида не смогут изменить этот неумолимый декрет. Государству также важно прививать своим подданным отвращение ко всякого рода «конспирологическим теориям истории», так как поиск «заговоров» означает поиск мотивов и установление ответственности за исторические злодеяния.

Если же насаждаемая государством тирания, или продажность, или агрессивная война вызваны не государственными правителями, а таинственными и загадочными «общественными силами», или общим несовершенством мира, или если каким-то образом ответственность несут все («Мы все убийцы» – гласит один из лозунгов), тогда людям нет смысла возмущаться или восставать против таких злодеяний. Более того, нападки на «теории заговора» означают, что подданные станут легче верить в доводы «общего благосостояния», всегда выдвигаемые государством в оправдание любых своих деспотических действий. «Теория заговора» может пошатнуть систему, побуждая публику сомневаться в государственной пропаганде.

Еще один испытанный и верный метод подчинить подданных воле государства – вызвать чувство вины. Любой рост частного благосостояния можно подвергнуть критике как «бессовестную жадность», «материализм» или «чрезмерный достаток», извлечение прибыли можно обозвать «эксплуатацией» и «ростовщичеством», взаимовыгодный обмен осуждать как «эгоизм», и каким-то образом из этого всегда делается вывод, что больше ресурсов надо перекачать из частного сектора в «общественный». Вызываемое чувство вины делает общество более готовым к этому. Ведь в то время как частные лица склонны потакать «эгоистичной жадности», неучастие государственных правителей в обмене должно указывать на их приверженность более высоким и благородным целям – по-видимому, паразитическое хищничество морально и эстетически возвышеннее мирного производительного труда.

В нынешнюю более светскую эпоху божественное право государства дополняется заклинанием нового бога – Науки. Государственное правление теперь объявляется ультранаучным, как планирование, осуществляемое экспертами. И хотя к «разуму» взывают чаще, чем в предыдущие столетия, речь идет не о разуме человека или об осуществлении им своей свободы воли; это все те же старые коллективистские и детерминистские речи, все так же подразумевающие холистические агрегаты и принудительное манипулирование пассивными подданными со стороны правителей.

Все более широкое использование научного жаргона позволило государственным интеллектуалам сплести мракобесную апологию государственного правления, которая вызвала бы лишь насмешки у населения более простой эпохи. Грабитель, оправдывающий свою кражу тем, что он в действительности помог своим жертвам, поскольку его расходы дали толчок розничной торговле, нашел бы мало новообращенных; но когда эта теория облекается в кейнсианские уравнения и снабжается впечатляющими ссылками на «эффект мультипликатора», она, к сожалению, становится более убедительной. И так продолжается наступление на здравый смысл, причем каждая эпоха решает эту задачу по-своему.

Таким образом, поскольку идеологическая поддержка жизненно необходима государству, оно должно постоянно пытаться произвести впечатление на общество своей «легитимностью», чтобы отличить свою деятельность от деятельности простых разбойников. Неустанные нападки на здравый смысл не случайны, ибо, как ярко выразился Менкен: «Средний человек, каковы бы ни были его ошибки в других областях, по крайней мере ясно понимает, что государство – это нечто, лежащее вне него и вне общей массы его сограждан, что это отдельная, независимая и враждебная сила, лишь частично подвластная ему и способная нанести ему огромный вред. Разве не имеет значения тот факт, что ограбление государства повсеместно рассматривается как преступление меньшего масштаба, чем ограбление отдельного человека или даже корпорации? ‹…› Я полагаю, что за всем этим стоит глубокое чувство фундаментального антагонизма между правительством и людьми, которыми оно управляет.

Оно воспринимается не как комитет граждан, избранных для ведения общих дел всего населения, а как отдельная и автономная корпорация, занимающаяся главным образом эксплуатацией населения в интересах своих собственных членов. ‹…› Когда грабят частного гражданина, достойный человек лишается плодов своего прилежания и бережливости; когда грабят правительство, то, в худшем случае, у горстки жуликов и дармоедов будет меньше денег на их прихоти. Идея о том, что они заслужили эти деньги, не приходит никому в голову, большинству здравомыслящих людей она кажется нелепой»[19].

Как государство выходит за флажки

Как мудро заметил Бертран де Жувенель, за прошедшие столетия люди выработали концепции для сдерживания и ограничения государственного правления; в свою очередь, государство с помощью своих союзников интеллектуалов сумело преобразовать эти концепции, одну за другой, в интеллектуальные печати легитимности и добродетели для прикрепления к своим указам и действиям. Первоначально в Западной Европе концепция божественной власти предполагала, что короли могут править лишь в соответствии с божественным законом; короли вывернули эту концепцию наизнанку, превратив в печать божественного оправдания всех королевских действий. Концепция парламентской демократии начиналась как народный контроль над монархическим правлением; теперь же парламент стал неотъемлемой частью государства и каждый его акт полностью суверенен. Как заключает Жувенель: «Большинство авторов теорий суверенитета разработали какой-нибудь… ограничивающий механизм. Но среди этих теорий нет ни одной, которая бы в конце концов, рано или поздно отклонившись от своего первоначального замысла, не усилила бы Власть, дав ей мощную поддержку невидимого суверена, с которым та стремилась – и ей это удавалось – отождествляться»[20].

То же самое относится и к более узкоспециализированным доктринам: «естественные права» индивида, закрепленные Джоном Локком и Биллем о правах, превратились в этатистское «право на труд»; утилитаризм перешел от аргументов в защиту свободы к аргументам против сопротивления покушениям государства на свободу и т. д.

Разумеется, самой амбициозной попыткой наложить ограничения на государство стал Билль о правах, а также другие ограничивающие части американской Конституции, в которых записанные ограничения на правительство стали основным законом, предназначенным для интерпретации судебной властью, предположительно независимой от других ветвей власти. Все американцы знают, как в течение последнего столетия конструкция ограничений в Конституции неумолимо расширялась. Но мало кто обладал проницательностью профессора Чарльза Блэка, сумевшего понять, что в процессе этих изменений государство во многом превратило сам судебный контроль из ограничительного средства в еще один инструмент придания идеологической легитимности действиям правительства. Ведь если судебное решение о «неконституционности» является мощным инструментом сдерживания правительственной власти, то явный или неявный вердикт о «конституционности» является мощным оружием для поощрения общественного принятия все более широких правительственных полномочий.

Профессор Блэк начинает свой анализ с указания на то, что для существования любого правительства требуется «легитимность», которая означает согласие большинства с правительством и его действиями[21]. В таком государстве, как США, где «в теорию, на которую опирается правительство, встроены существенные ограничения», обретение легитимности становится особой проблемой. Необходим способ, добавляет Блэк, с помощью которого правительство может убедить публику в том, что расширение его полномочий в действительности «конституционно». А это, по его мнению, и было основной исторической функцией судебного надзора. Давайте позволим проиллюстрировать это Блэку: «Наивысший риск [для правительства] – это недовольство и чувство возмущения, широко распространяющееся среди населения, и потеря морального авторитета правительством как таковым, как бы долго он ни поддерживался силой, инерцией или отсутствием привлекательной и немедленно доступной альтернативы. Практически все, кто живет при правительстве с ограниченными полномочиями, рано или поздно подвергаются какому-нибудь правительственному действию, которое, по его личному мнению, выходит за рамки полномочий правительства или прямо ему запрещено. Мужчину призывают в армию, хотя в Конституции ничего не написано насчет призыва.

‹…› Фермеру говорят, сколько пшеницы он может вырастить, а он считает – и выясняет, что некоторые уважаемые юристы считают так же, – что у правительства не больше прав указывать ему, сколько пшеницы он может вырастить, чем указывать его дочери, за кого она может выйти замуж. Человек попадает в федеральную тюрьму за то, что он говорит что хочет, и расхаживает по камере, декламируя: «Конгресс не должен издавать ни одного закона… ограничивающего свободу слова». ‹…› Бизнесмену говорят, какую цену он может – и должен – назначать за обезжиренные сливки».

Есть достаточно реальная опасность, что каждый из этих людей (а кто не относится к их числу?) сравнит концепцию ограничения правительства с реальностью (как он ее видит) вопиющего превышения фактических ограничений и придет к очевидному выводу о статусе своего правительства с точки зрения легитимности[22].

Эта опасность предотвращается с помощью продвигаемой государством доктрины, согласно которой окончательное решение о конституционности должно приниматься одним органом и этот орган в конечном счете должен быть частью федерального правительства[23]. Ведь хотя кажущаяся независимость федеральной судебной власти и сыграла ключевую роль в том, что ее действия стали для большинства людей фактически Священным Писанием, не менее верно и то, что судебная власть является неотъемлемой частью правительственного аппарата и назначается исполнительной и законодательной ветвями власти. Блэк признает, что это означает, что государство само себя назначило судьей в своем собственном деле, нарушив базовый юридический принцип, направленный на обеспечение справедливости решений. Он бесцеремонно отрицает возможность какой-либо альтернативы[24].

Блэк добавляет: «Задача, таким образом, состоит в том, чтобы разработать такой способ выработки правительственных решений, который [как можно надеяться] уменьшит до терпимого минимума интенсивность возражений против того, что государство является судьей в своем собственном деле. Только сделав это, вы можете надеяться, что это возражение, хотя теоретически оно все еще остается обоснованным [курсив мой. – М. Р.], практически утратит свою силу настолько, чтобы легитимизирующая работа института, принимающего решения, получила признание»[25]. В конечном счете Блэк находит достижение справедливости и легитимности с помощью постоянного исполнения государством роли судьи в своем собственном деле «чем-то вроде чуда»[26].

Применяя свой тезис к знаменитому конфликту между Верховным судом и «Новым курсом», профессор Блэк в резких выражениях упрекает своих коллег, выступавших за «Новый курс», за их недальновидность в осуждении судебных препятствий: «Стандартная версия истории о „Новом курсе“ и Верховном суде, хоть и по-своему точная, неверно расставляет акценты. ‹…› Она концентрируется на трудностях; она почти забывает о том, к чему это привело. Конечным итогом этого дела было то [и именно это я хочу подчеркнуть], что после примерно двадцати четырех месяцев препирательств… Верховный суд, без единого изменения в законе о своем составе или, более того, в своем фактическом составе, поставил утвердительную печать легитимности на „Новый курс“ и на всю новую концепцию правления в Америке»[27].

Таким способом Верховному суду удалось утихомирить значительное число американцев, которые имели сильные конституционные возражения против «Нового курса»:

«Конечно, не все остались довольны. Красавчик Принц Чарли конституционно предписанного laissez faire по-прежнему волнует сердца нескольких фанатиков в горных районах холерической нереальности. Но больше нет никаких существенных или опасных общественных сомнений в том, что Конгресс имеет конституционные полномочия решать вопросы национальной экономики. ‹…›

Для придания легитимности „Новому курсу“ у нас не было других средств, кроме Верховного суда»[28].

Как признает Блэк, одним из крупнейших политических теоретиков, распознавших – и в значительной мере заблаговременно – зияющую лазейку в конституционном ограничении правительства, заключающуюся в передаче высшей интерпретирующей власти Верховному суду, был Джон Кэлхун. Он не довольствовался «чудом», а провел глубокий анализ конституционных проблем. В своем «Исследовании о правлении» Кэлхун продемонстрировал присущую государству тенденцию прорываться сквозь ограничения такой конституции: «Писаная Конституция, безусловно, обладает множеством значительных преимуществ, но будет огромной ошибкой полагать, что лишь одного включения положений, предписывающих ограничивать и сдерживать власть правительства, без наделения тех, для защиты кого эти положения предназначены, средствами принуждения к их соблюдению [курсив мой. – М. Р.], будет достаточно для предотвращения злоупотребления полномочиями со стороны сильной и доминирующей партии. Будучи партией, контролирующей правительство, они по своей человеческой природе, делающей правительство необходимым для защиты общества, будут выступать за полномочия, предоставленные конституцией, и противостоять ограничениям, призванных их сдерживать. ‹…› Меньшая или более слабая партия, напротив, пойдет в противоположном направлении и будет рассматривать их [ограничения] как необходимые для ее защиты против доминирующей партии. ‹…› Но если нет средств, которыми они могли бы принудить главенствующую партию соблюдать эти ограничения, единственным утешением для них будет строгое толкование Конституции. ‹…› На что главенствующая партия ответит более вольным толкованием.

‹…› Толкование против толкования – одно для сужения, а другое для расширения власти правительства до максимальных пределов. Но каковы шансы строгого толкования слабой партии против вольного толкования сильной партии, если у сильной партии есть вся сила правительства для претворения своего толкования в жизнь, а у слабой партии нет средств, чтобы добиться принятия своего толкования? Результат такого неравного соперничества не вызывает сомнений. Партия, выступающая в пользу ограничений, будет подавлена. ‹…› Итогом соперничества станет низложение Конституции. ‹…› Ограничения в конце концов будут отменены, а правительство получит неограниченные полномочия»[29].

Одним из немногих политологов, кто оценил результаты анализа Конституции Кэлхуном, был профессор Аллен Смит. Он заметил, что в Конституции были предусмотрены системы сдержек и противовесов для ограничения всех ветвей власти, но затем был создан Верховный суд, обладающий монополией на полномочия по окончательному толкованию Конституции. Если федеральное правительство было создано для того, чтобы сдерживать посягательства отдельных штатов на свободу личности, то кто должен сдерживать федеральную власть? Смит утверждал, что в идее сдержек и противовесов Конституции заложено сопутствующее воззрение, согласно которому ни одна ветвь власти не может быть наделена правом окончательного толкования: «Народ предполагал, что новому правительству не будет разрешено определять границы собственных полномочий, поскольку в этом случае главенствовать будет именно оно, а не Конституция»[30].

Решением, предложенным Кэлхуном (и поддержанное в нашем столетии такими авторами, как Смит), конечно, была знаменитая доктрина «согласованного большинства» («concurrent majority»). Если какое-либо существенное меньшинство в стране, к примеру правительство штата, считает, что федеральное правительство превышает свои полномочия и покушается на права этого меньшинства, то данное меньшинство имеет право наложить вето на применение этой власти, квалифицировав его как неконституционное. Применительно к правительствам штатов эта теория вводила право «аннулирования» федерального закона или постановления, находящегося в юрисдикции штата.

Теоретически вытекающая из этого конституционная система должна была бы гарантировать, что федеральное правительство будет препятствовать любому вторжению штатов в права личности, а штаты – чрезмерной федеральной власти над личностью. И тем не менее, хотя такие ограничения, без сомнений, были бы эффективней, чем существующие сейчас, с решением Кэлхуна связано много сложностей и проблем. Если и в самом деле группа более низкого уровня должна по праву иметь возможность наложить вето в касающихся ее вопросах, то зачем останавливаться на уровне штатов? Почему бы не ввести право вето в округах, городах, городских районах? Далее, групповые интересы могут быть не только местными, но и профессиональными, социальными и т. д. Как насчет пекарей, таксистов и представителей других профессий? Разве не следует предоставить им право вето в вопросах, касающихся их жизни? Это приводит нас к важному выводу, что в теории аннулирования сдержки ограничены только подразделениями самого правительства. Давайте не будем забывать, что федеральное правительство и правительства штатов вместе со всеми сопутствующими ветвями власти – это все еще государство, движимое собственными государственными интересами, а не интересами отдельных граждан. Что помешает применить систему Кэлхуна наоборот, когда правительства штатов осуществляли бы тиранию над своими гражданами и накладывали вето на федеральное правительство только тогда, когда оно пытается вмешаться, чтобы остановить тиранию штатов? Или как насчет попустительства правительств штатов федеральной тирании? Что помешает федеральному правительству и правительствам штатов заключить взаимовыгодные союзы для совместной эксплуатации граждан? И даже если частные профессиональные группы получат некое «функциональное» представительство в правительстве, что помешает им использовать государство для получения субсидий и других особых привилегий для себя или для навязывания принудительных картелей своим членам?

Короче говоря, Кэлхун не развил свою новаторскую теорию достаточно далеко: он не продумал ее вплоть до самого индивида. Если в конечном счете именно индивид является тем, чьи права должны быть защищены, то последовательная теория согласия дала бы право вето каждому индивиду; то есть некую форму «принципа единогласия». Когда Кэлхун писал, что «невозможно привести в действие или сохранить его [правительство] без одновременного согласия всех», он, возможно неосознанно, подразумевал именно такой вывод»[31]. Но такие рассуждения уводят нас далеко от нашей темы, поскольку на этом пути лежат политические системы, которые вряд ли вообще можно назвать «государствами»[32]. Просто для примера: как право аннулирования для правительства штата логичным образом предполагает право отделения [сецессии], так и право аннулирования у индивида предполагало бы право любого индивида «отделиться» от государства, в котором он живет[33].

Таким образом, государство неизменно демонстрирует поразительный талант к расширению своих полномочий за пределы любых ограничений, какие могут быть на него наложены. Поскольку государство неизбежно живет за счет принудительной конфискации частного капитала и поскольку его экспансия неизбежно влечет за собой все более серьезные посягательства на частных лиц и частное предпринимательство, мы должны утверждать, что государство является глубоко и по своей сути антикапиталистическим. В некотором смысле наша позиция обратна марксистской сентенции о том, что государство – это «исполнительный комитет» класса, правящего в данный момент, – предположительно капиталистов. Напротив, государство – организация политических средств – составляет и является источником этого «правящего класса» (скорее, правящей касты), находясь в постоянной оппозиции подлинно частному капиталу. Таким образом, мы можем повторить вслед за Жувенелем:

«Надо совсем уж ничего не знать, кроме своего времени, не иметь никакого понятия о тысячелетнем поведении Власти, чтобы видеть в подобных действиях (национализация, подоходный налог и проч. – М. Р.) только плод определенных доктрин. Это нормальные проявления Власти, по сути своей ничем не отличающиеся от конфискации монастырских имуществ Генрихом VIII.

У всех этих действий одна и та же первопричина: жажда владычества и острая потребность в средствах; у всех одни и те же характерные черты, в том числе быстрое возвышение наживающихся на изъятой собственности.

Социалистическая или нет, Власть с необходимостью должна бороться против капиталистической власти и отнимать накопленное капиталистами; тут она следует собственному закону»[34].

Чего государство боится

Конечно, больше всего государство боится любой фундаментальной угрозы его власти или существованию. Смерть государства может наступить по двум главным причинам: (а) в результате захвата другим государством; (б) в результате революционного переворота, осуществленного своими гражданами, – короче говоря, в результате войны или революции. Именно война и революция, эти две базовые угрозы, неизменно пробуждают в правителях государства максимум их усилий и максимум пропаганды среди граждан. Как уже говорилось, задействуются все средства для мобилизации людей на защиту государства в твердом убеждении, что они защищают сами себя. Ошибочность этой идеи проявляется явно в обращении с теми призывниками, которые отказываются «защищать» себя и поэтому силой принуждаются к присоединению к военной банде государства: не стоит даже упоминать, что полностью запрещена «защита» против таких действий со стороны «их собственного» государства.

Во время войны власть государства усиливается до предела; под лозунгами «защиты» и «чрезвычайного положения» может быть установлена такая тирания над обществом, какая в мирное время вызвала бы открытое сопротивление. Таким образом, война предоставляет государству множество выгод; и действительно, современные войны оставили враждовавшим народам нерушимое наследие в виде увеличения государственной нагрузки на общество. Более того, война предоставляет государству заманчивые возможности захвата территорий, на которых можно установить монополию на применение силы. Рэндолф Борн определенно был прав, когда писал, что «война – это здоровье государства», однако для конкретного отдельного взятого государства война может стать как здоровьем, так и тяжелым увечьем[35].

Гипотезу о том, что государство больше заинтересовано в защите себя, чем своих граждан, можно проверить, задав следующий вопрос: какие виды преступлений государство преследует и наказывает более сурово – те, которые направлены против граждан, или те, которые направлены против него самого? Самыми опасными преступлениями в лексиконе любого государства практически всегда являются не посягательства на права личности или частной собственности, а опасности его собственному благополучию, например государственная измена, дезертирство солдата к врагу, неявка по призывной повестке, захват власти или тайная организация, созданная с его целью, убийство правителей, а также экономические преступления против государства, такие как фальшивомонетчество или уклонение от уплаты подоходного налога. Или сравните степень рвения, с которым будут преследовать человека, напавшего на полицейского, с тем вниманием, какое государство уделяет нападению на обычного гражданина. И тем не менее парадоксальным образом открыто объявленный государством приоритет собственной защиты перед защитой граждан мало кем воспринимается как несоответствие с его предполагаемым смыслом существования[36].

Как государства относятся друг к другу

Поскольку поверхность суши поделена между различными государствами, межгосударственные отношения должны занимать немалое количество времени и энергии государства. Естественное стремление любого государства состоит в увеличении своего могущества; внешне такое расширение происходит путем завоевания какой-либо территории. За исключением тех случаев, когда эта территория необитаема или живущие на ней люди еще не организованы в государство, такое расширение предполагает неизбежный конфликт между правящими группами двух государств. На каждой отдельно взятой территории в конкретный период времени только одна группа правителей может иметь монополию на насилие, а стало быть, полная власть над территорией для государства Х может быть получена лишь путем изгнания государства Y. Государства всегда будут тяготеть к войне, хоть это и рискованная затея, прерывающаяся периодами мира и сменой государственных альянсов и коалиций.

Мы уже видели, что «внутренние», или «внутригосударственные», попытки ограничить государство на протяжении XVII–XIX столетий в конечном счете нашли свое наиболее яркое выражение в конституционализме. Их «внешним», или «внешнеполитическим», аналогом стало развитие «международного права», в особенности «законов войны» и «прав нейтральных стран»[37]. Некоторые положения международного права первоначально были исключительно частными и выросли из потребности торговцев и купцов во всем мире в защите их собственности и разрешении споров между ними. Примеры: морское право, торговое право. Но даже правила для государств появились добровольно и не были навязаны неким международным сверхгосударством. Целью «законов войны» было ограничение межгосударственного разрушения лишь самими органами государства, таким образом защищая невинное «гражданское» население от массовой резни и военного истребления. Цель выработки прав нейтральных стран состояла в том, чтобы защитить частную гражданскую международную торговлю, даже с «вражескими» странами, от захвата одной из воюющих сторон. Таким образом, главной целью было ограничение масштабов любой войны и, в частности, ограничение их разрушительного воздействия на частных граждан нейтральных и даже воюющих стран.

Правовед Фредерик Вил очаровательно описывает такой «цивилизованный способ ведения войны», который в течение короткого времени процветал в Италии XV века: «Зажиточные горожане и купцы средневековой Италии были слишком заняты зарабатыванием денег и получением удовольствий от жизни, чтобы самим нести тяготы и опасности участия в войнах. Поэтому у них стала популярна практика найма солдат удачи, чтобы те воевали за них; причем, будучи людьми бережливыми и деловыми, они увольняли наемников сразу, как только могли обойтись без их услуг. Таким образом, войны велись армиями, нанимаемыми для каждой военной кампании. ‹…› Впервые военное дело стало разумной и сравнительно безвредной профессией. Генералы того времени вели боевые маневры друг против друга, зачастую с непревзойденным мастерством, но когда один из них получал преимущество, его противник обычно либо отступал, либо капитулировал. Всеми признавалось правило, что город можно разграбить, только если он оказывает сопротивление: неприкосновенность всегда можно было купить, заплатив выкуп. ‹…› Вполне естественно, что ни один город никогда не оказывал сопротивления; поскольку было очевидно, что правительство слишком слабо для защиты своих граждан, оно не могло рассчитывать на их лояльность. Гражданскому населению нечего было бояться опасностей войны, которые были уделом только профессиональных солдат»[38].

Практически полное отделение частных гражданских лиц от государственных войн в Европе XVIII столетия подчеркивает Джон Нэф: «Даже почтовая связь в военное время недолго оставалась под запретом.

Письма ходили без цензуры, со свободой, поражающей воображение человека ХХ века. ‹…› Подданные двух воюющих стран при встрече разговаривали друг с другом, а когда не могли встретиться, писали друг другу письма, но не как враги, а как друзья. Вряд ли существовало современное представление о том, что… подданные любой враждебной страны несут частичную ответственность за воинственные действия их правителей. А у воюющих правителей не было твердых намерений прекратить связи с подданными противника. Старая инквизиторская практика шпионажа в связи с религиозными культами и верованиями уходила в прошлое, а о сопоставимой инквизиции в связи с политическими или экономическими связями даже не помышляли. Изначально паспорта были изобретены для безопасного перемещения во время войны. В течение большей части XVIII столетия редко бывало, чтобы европеец отказался от поездки в иностранную страну только потому, что она воюет с его собственной страной»[39].

С ростом признания торговли как полезной для обеих сторон военное дело XVIII века также уравновешивалось значительными объемами «торговли с врагом»[40].

Здесь не требуется тщательно разъяснять, насколько далеко государства вышли за рамки правил цивилизованного военного дела в этом столетии.

В современную эпоху тотальной войны в сочетании с технологией тотального уничтожения сама идея ограничения войны кругом государственных служащих выглядит даже более причудливой и устаревшей, чем первоначальная Конституция Соединенных Штатов.

Когда государства не находятся в состоянии войны, для сведения трений к минимуму зачастую требуется наличие соглашений. Одной из доктрин, завоевавших на удивление широкое признание, является провозглашаемая «святость международных договоров». Эту концепцию рассматривают как аналог «святости договора». Но международный договор не имеет ничего общего с настоящими договорами. По договору передаются в точном смысле права на частную собственность. Поскольку же правительство не «владеет» своей территорией ни в каком собственном смысле, никакие заключенные им соглашения не даруют прав на собственность. Если, например, господин Джоунз продает или передает свою землю господину Смиту, то наследник Джоунза не может законным образом явиться к наследнику Смита и заявить свои права на эту землю. Права собственности уже были переданы. Договор, заключенный старым Джоунзом, автоматически связывает и молодого Джоунза, потому что старый Джоунз уже передал собственность; таким образом, у молодого Джоунза нет права предъявлять претензии на собственность. Молодой Джоунз может претендовать лишь на то, что он унаследовал от старого Джоунза, а старый Джоунз может завещать лишь ту собственность, которой он еще владеет. Но если в какой-то день правительство, скажем, Руритании будет принуждено силой или даже соблазнено подкупом со стороны правительства Валдавии отдать часть своей территории, то абсурдно заявлять, что правительства и жители этих двух стран теперь навеки лишены права требовать воссоединения Руритании в соответствии с принципами святости международного договора.

Ни люди, ни земля Северо-Западной Руритании не принадлежат ни одному из правительств. Как следствие, путем международного договора одно правительство не может связать мертвой рукой из прошлого более позднее правительство. Революционное правительство, свергнувшее короля Руритании, также вряд ли может быть привлечено к ответственности за действия или долги того короля, поскольку такое правительство не является, подобно ребенку, истинным «наследником» собственности своего предшественника.

История как соревнование между властью государства и властью общества

Поскольку двумя основными и взаимоисключающими видами взаимоотношений между людьми являются мирное сотрудничество и принудительная эксплуатация, производство и хищничество, то историю человечества, особенно экономическую историю, можно рассматривать как соревнование между этими двумя принципами. С одной стороны, существует созидательная производительность, мирный обмен и сотрудничество; с другой стороны – принудительный диктат и хищничество над этими общественными отношениями. Альберт Джей Нок удачно назвал эти две соперничающие силы: «общественная власть» и «государственная власть»[41]. Общественная власть – это власть людей над природой, их сотрудничество в преобразовании ресурсов природы и понимании законов природы на пользу всех участвующих индивидов. Общественная власть – это власть над природой, уровень жизни, достигнутый людьми во взаимном обмене. Государственная власть, как мы видели, – это принудительный и паразитический захват этого производства – снятие сливок с общества на пользу непроизводительных (в действительности антипроизводительных) правителей. В то время как общественная власть – власть над природой, государственная власть – это власть над человеком.

На протяжении истории производящие и созидательные силы человека то и дело создавали новые способы преобразования природы в интересах человека. Это было во времена, когда общественной власти удавалось опередить государственную власть и степень государственного вмешательства в жизнь общества существенно снижалась. Но всегда, после большего или меньшего промежутка времени, государство внедрялось и в эти новые области, чтобы вновь покалечить и конфисковать общественную власть[42].

Если во многих странах Запада XVII–XIX века были временем ускоренного роста общественной власти и, как следствие, роста свободы, мира и материального благосостояния, то ХХ век стал в основном веком, когда власть государства вновь взяла верх – с соответствующим возвратом к рабству, войнам и разрушению[43].

В этом столетии род человеческий вновь столкнулся со злобным господством государства, которое теперь вооружено плодами созидательных способностей человека, конфискованными и извращенными для достижения собственных целей государства. Последние несколько столетий люди пытались установить конституционные и другие ограничения для государства, но обнаружили, что эти ограничения, как и все другие попытки, потерпели неудачу. Из всех многочисленных форм правления, испытанных в разные века, из всех концепций и институтов, которые были перепробованы, ничто не сумело удержать государство в узде. Проблема государства, очевидно, как никогда далека от решения. Возможно, для успешного и окончательного решения государственного вопроса необходимо искать новые пути[44].

Статьи

Франц Оппенгеймер «Государство»[45] (рецензия)

На протяжении веков государство и его интеллектуальные апологеты распространяли миф о том, что государство – это добровольный инструмент общества. Существенной частью этого мифа является идея о том, что государство возникло на добровольной или по крайней мере на естественной основе, органически вытекающей из потребностей общества. Ведь если государство возникло естественно или добровольно, то из этого, вероятно, следует, что оно выполняло и продолжает выполнять жизненно важную общественную функцию. Два основных варианта мифа о происхождении государства – это идея о том, что государство возникло в результате «общественного договора», заключенного всеми членами общества. Отбросив теории о том, как должно было возникнуть государство, ради реалистичного исторического исследования того, как оно возникло на самом деле, австрийский социолог конца XIX века Людвиг Гумплович указал, что на самом деле государства рождаются в результате завоевания и принуждения одной этнической или «расовой» группы другой.

Вдохновленный исследованиями Гумпловича, немецкий социолог Франц Оппенгеймер систематизировал работу своего наставника в краткой и прекрасно написанной книге «Государство» (1908). Оппенгеймер указал, что все государства возникали путем завоевания. Его парадигмальная история государства начинается с завоевания кочевыми племенами негосударственных крестьянских обществ. Сначала завоеватели обычно грабили и убивали своих жертв, после чего отправлялись на поиски других. Однако спустя столетия племена-завоеватели решили обосноваться среди своих жертв; вместо того чтобы убивать их, они упорядочили грабеж и сделали его постоянным, обосновавшись для правления своими жертвами на долгосрочной основе. Ежегодная дань превратилась в «налоги», а крестьянские земли были распределены между военачальниками, став предметом ежегодной феодальной ренты. Так из ранее безгосударственных обществ возникли государство и правящий класс. Таким образом, Оппенгеймер анализирует государство как «общественный институт, навязанный победившей группой людей побежденной группе с единственной целью – регулировать господство победившей группы над побежденными и обезопасить себя от восстания изнутри и нападения извне. Телеологически такое господство не имело иной цели, кроме экономической эксплуатации побежденных победителями». Затем Оппенгеймер показывает установки и идеологию правящего класса, возникшие в результате попытки завоевателей закрепить свое эксплуататорское правление своими подданными.

В отличие от Гумпловича, который цинично не видел ничего плохого в этом зубастокогтистом процессе, Оппенгеймер, будучи либертарианцем, перешел к блестящему анализу государства как паразитического и антиобщественного института. Книга «Государство» является непревзойденной в своем анализе государства как паразита и эксплуататора. Так, Оппенгеймер отмечает, что существует два и только два способа, с помощью которых люди могут приобретать доход и богатство: один заключается в производстве и добровольном обмене – то, что Оппенгеймер называет «экономическими средствами» приобретения богатства, средствами, согласующимися с человеческой природой и процветанием человечества, средствами, которые приносят пользу всем участникам рынка и процесса обмена. Другие средства – грабеж, принудительное разграбление и экспроприация чужой продукции. Это паразитические средства, которые не только оскверняют природу человека, но и ложатся непосильным бременем на жертвы, на производство и экономический рост. Этот путь к богатству Оппенгеймер назвал «политическими средствами». Затем Оппенгеймер, основываясь на своих исторических исследованиях, определяет государство как организацию, упорядочение политических средств. Именно этот анализ принципиально принудительной и эксплуататорской природы государства стал главным источником вдохновения для либертарианских теорий американца Альберта Джея Нока.

В отличие от марксистской теории правящего класса, включающей в себя капиталиста как «эксплуататора» и властителя нанятых им рабочих, правящий класс Оппенгеймера – это любая группа, которая сумела покорить других и тем самым создать аппарат принуждения государства или получить контроль над уже существующим. Таким образом, история и анализ Оппенгеймера становятся одной из самых разрушительных и основательных критических атак на государство из когда-либо написанных.

Важный для нас вопрос: по прошествии многих десятилетий сохраняет ли актуальность проведенный Оппенгеймером исторический анализ происхождения государства? Ответ: вполне. Анализ «политических» и «экономических» средств, конечно, неподвластен времени. Что касается истории происхождения государства, то новейшие антропологические исследования модифицировали, но не изменили суть теории завоевания. Сегодня нам известно гораздо больше о том, что ни одно государство никогда не возникало из семьи или на основе общественного договора. Последняя модификация заключается в том, что многие государства возникли, как правило, не столько в результате завоевания одним племенем совершенно другого племени, сколько в результате завоевания центральными деревнями соседних деревень того же племени по мере роста населения, спрессованного на ограниченном географическом пространстве, а затем установления постоянного правления над завоеванными деревнями и обложения их данью. Таким образом, мы видим, что многие государства возникли не просто в результате завоевания одного племени другим, а путем завоевания одними деревнями других в пределах одного племени. Но взгляд Оппенгеймера на государство как всегда возникающее в результате завоевания и насилия остается непоколебимым, чтобы избавиться от последних иллюзий относительно его якобы естественной «благотворности».

Консерватизм и свобода:

Либертарианский комментарий

Журнал «Modern Age» заслуживает теплых слов благодарности за статью «Консерватизм и свобода» в осеннем номере 1960 года. Безусловно, сегодня нет более важной интеллектуальной задачи, чем начать диалог, направленный на синтез двух важнейших интеллектуальных течений американских «правых»: консервативного и либертарианского. «Modern Age» может внести и уже начал вносить заметный вклад в этот диалог. Как либертарианец, я уже давно осознаю, что важно не только обратить авторитарных консерваторов на сторону свободы, но и убедить либертарианцев в огромной важности признания существования объективного морального порядка. Как отмечают господа Мейер и Эванс, не может быть подлинно морального выбора, если этот выбор не сделан в условиях свободы; точно так же не может быть действительно твердо обоснованной и последовательной защиты свободы, если эта защита не укоренена в моральных принципах. Концентрируя внимание на целях выбора, консерватор, пренебрегая условиями выбора, теряет ту самую мораль поведения, которая его так волнует. А либертарианец, концентрируясь только на средствах, или условиях, выбора и игнорируя цели, лишается важнейшей моральной защиты своей собственной позиции.

Особое впечатление на меня произвела восхитительная статья Фрэнка Мейера. Я с трудом преодолеваю искушение привести обширные цитаты из его эссе. Не думаю, что в «консервативном» лагере есть кто-то, кто так же хорошо понимает или симпатизирует либертарианской или «классическо-либеральной» традиции. В отличие от мистера [М. Стэнтона] Эванса, который, например, укоряет либертарианцев за их веру в то, что высшая моральная цель для человека – это свобода, Мейер считает, что лучшие либертарианцы вместе с лордом Актоном осознали, что свобода – это высшая политическая цель, то есть та высшая цель, которой должно достичь правительство, организованный орган принуждения. Я являюсь преданным приверженцем значительной части аристотелевско-томистской философской традиции; но одна часть этой традиции оказалась политически губительной для Запада: греческое представление о том, что государство почему-то является важнейшим этическим институтом в обществе и что поэтому то, что хорошо для людей, автоматически хорошо и для государства. В этом, как мне кажется, кроется критическая ошибка авторитарного консервативного кредо, старой традиции «естественного права» до ее надлежащего исправления в индивидуалистическом варианте этой традиции, основанном на естественных правах, который появился в XVII–XVIII веках.

Здесь, пожалуй, кроется самая серьезная ошибка статей Мейера и Эванса: обсуждая классический либерализм, они не проводят различие между версиями этого кредо XVIII и XIX веков. Их совершенно справедливая критика относится к версии XIX века, которая, по общему признанию, сегодня распространена гораздо шире, – бентамистской, утилитаристской и даже позитивистской. Особенно сильное признание эта версия получила среди экономистов-неоклассиков. Именно это крыло либерализма не признает объективных моральных ценностей. Однако более старая версия XVII–XVIII веков была совершенно иной: она твердо верила в объективный моральный порядок природных законов, открываемых человеческим разумом; и, как часть этого морального порядка, она открыла важность индивидуализма и естественных прав личности и собственности в качестве надлежащей политической цели. Таким образом, он работал, хотя часто и неосознанно, в рамках томистской естественно-правовой традиции Запада, добавляя к ней полноценное либертарианство. Независимо от того, были ли старые либертарианцы христианами богословски, они определенно были христианами философски. Поэтому ни Мейер, ни Эванс не воздают должной справедливости тем либертарианцам Просвещения, которые в некотором смысле уже предвосхитили наш диалог и наш синтез.

Помимо этой общей оговорки, у меня есть лишь несколько незначительных критических замечаний к статье г-на Мейера. Мейер признает примат разума и понимает, что просто опереться на традицию невозможно. Из-за бесконечного количества оставленных нам исторических традиций мы должны производить отбор и делать выбор, и наше единственное оружие в этом выборе – наш разум. И все же, несмотря на базовое признание примата разума, Мейер слишком сильно склоняется на «консервативную» сторону этого диалога, подчеркивая, что разум должен действовать «в рамках традиции», а не предаваться «идеологическому высокомерию… игнорируя накопленную человечеством мудрость». Когда г-н Мейер признает, что консерваторы должны использовать разум для выбора между истинными и ложными традициями, он ставит себя выше традиции, а не внутри нее, и это неизбежно. Человек не может быть внутри чего-то и при этом судить об этом по внешним стандартам. Здесь, как мне кажется, Мейер попался на то, что по сути является соломенным чучелом либертарианского, рационалистического кредо. Любой разумный рационалист признает огромную ценность изучения мыслителей прошлого и накопленных ими знаний: поскольку ни один человек не всеведущ, опора на лучшие труды прошлого – вместо того чтобы пытаться вывести все законы вселенной de novo, то есть действовать как дикарь, не имеющий унаследованных записей цивилизации, чтобы помочь человеку на его пути к знанию и мудрости, – обеспечивает огромную экономию времени и выигрыш в эффективности, знаниях и ясности. Хотя современные историцисты и релятивисты насмехаются над такой накопленной мудростью, конечно, ни один настоящий рационалист-либертарианец не будет так поступать. Но утверждение этого не означает отказа от верховенства разума – верно как раз обратное.

Единственное, в чем я еще не согласен с г-ном Мейером, это его любовь к термину «напряжение» («tension») для описания надлежащего баланса между свободой и ценностями; напряжение подразумевает шаткость и скрытое противоречие, которых, на мой взгляд, не существует. При правильном развитии отношения между свободой и этикой они представляют собой мирную и образующую единое целое гармонию, гармонию единого естественного закона, а не шаткое напряжение. В политической сфере эта гармония достигается благодаря ограничению общественного органа принуждения в пользу защиты индивидуальных прав собственности.

В свою очередь, с мистером Эвансом мои разногласия гораздо серьезнее. Я уже упоминал о том, что он путает политические цели с общими моральными целями. Он также возводит ложную дихотомию, полагая, что либертарианец хочет свободы, потому что верит, что человек от природы добр и поэтому должен быть свободен, а консерватор хочет свободы, потому что понимает, что люди могут быть плохими, и поэтому хочет ограничить потенциальные возможности или зло в обществе. Это тоже соломенное чучело. Руссо считал, что человек от природы добр, но испорчен своими институтами; но лишь немногие либертарианцы в прошлом верили в это, и я сам еще не встречал либертарианца, который придерживался бы столь грубой нелепости. Все известные мне либертарианцы считают, как и все здравомыслящие люди, что человек – это смесь добра и зла: что он способен на оба типа действий, учитывая его свободную волю выбирать. Либертарианец просто хочет создать в обществе такие институты, которые максимально расширят каналы, побуждающие к совершению хороших поступков, и сведут к минимуму возможности совершения плохих поступков. Мы хотим свободы от государства, потому что государство – это единственный легальный и, безусловно, самый мощный канал для совершения зла в обществе; а также потому, что, обладая свободой, человек может использовать свои возможности для совершения хороших поступков. Позитив и негатив, освобождение хороших людей и контроль над плохими – две стороны одной и той же либертарианской медали. То же самое, кстати, относится и к часто используемому «философско-анархистскому» варианту либертарианского кредо: ни один заслуживающий уважения философский анархист больше не верит в «естественную доброту» человека. Рассматривая государство как юридический двигатель преступности и зла, он хочет упразднить его, заменив другими формами защиты прав собственности индивида. Настоящий вопрос, который ставит анархист и на который никто до сих пор не попытался ответить, заключается в следующем: является ли государство единственным или наиболее эффективным инструментом защиты прав личности и собственности в обществе?

Теперь мы переходим к апофеозу Джеймса Мэдисона и Конституции, предложенному мистером Эвансом. Принадлежа, грубо говоря, к джефферсоновскому крылу внутренней дискуссии отцов-основателей, я считаю Мэдисона скорее слабым конъюнктурщиком и мутным соглашателем, нежели мудрым комбинатором. Без ненужных мэдисоновских уступок глубоко этатистским программам и концепциям Гамильтона Конституция была бы гораздо более либертарианским и гораздо более долговечным инструментом, чем она оказалась. Но дело не только в этом: ведь мистер Эванс, несмотря на черную летопись нынешнего века, упорно верит, что американская Конституция славно справилась со своей миссией. С любой либертарианской или даже консервативной точки зрения, она потерпела неудачу, причем ужасную; ибо давайте никогда не забывать, что каждое из деспотических посягательств на права человека в этом веке – до, во время и после «Нового курса» – получило официальную печать конституционного благословения. Конституция была растянута на очень долгий срок. Если мистер Эванс ответит, что эти тиранические акты в действительности были, причем в строгом смысле слова, неконституционными, я поспешу согласиться.

Но в этом-то и заключается моя мысль: инструменты, созданные Конституцией, – в частности, создание монопольного Верховного суда, наделенного окончательными полномочиями решать, что является конституционным, – представляют собой фатальный недостаток любой конституционной попытки ограничить государство. Короче говоря, когда вы предоставляете самому государству окончательное право толковать тот самый документ, который должен ограничивать государство, вы неизбежно обнаружите, что конституция растягивается и искажается, пока не становится просто средством придания неоправданного ореола престижа деспотическим действиям государства.

Один из величайших политических мыслителей в истории США [Джон] Кэлхун дошел до самой сути вопроса, когда подверг критике всеобщее упование на писаную конституцию в деле ограничения власти правительства: «…это большая ошибка – полагать, что простое включение положений, ограничивающих полномочия правительства, без наделения тех, для чьей защиты они введены, средствами принуждения к их соблюдению, будет достаточным для предотвращения злоупотребления властью со стороны основной и доминирующей партии. Будучи партией, владеющей правительством, они, исходя из той же конституции человека, которая делает правительство необходимым для защиты общества, будут выступать за полномочия, предоставленные конституцией, и против рамок, предназначенных для их ограничения….какую пользу может принести строгая конструкция миноритарной партии против либеральной интерпретации мажоритарной, когда одна из них будет иметь все полномочия правительства для приведения своей конструкции в действие, а другая будет лишена всех средств принуждения к ее исполнению»[46]. Короче говоря, Конституция была благородной попыткой решить проблему ограничения действий правительства свойственными ему функциями; но эта благородная попытка потерпела неудачу, и поэтому мы должны начать поиск более весомых и эффективных мер.

Два финальных замечания по поводу концепций консерватизма и классического либерализма. Прежде всего, мне, как и любому другому либертарианцу, не нравится термин «консерватор». Этот термин стоит на пути конструктивного синтеза, поскольку он не только подразумевает «естественный консерватизм», о котором говорил Фрэнк Мейер, – слепую рефлекторную защиту любого существующего статус-кво, но и, что гораздо серьезнее, несет в себе консервативную позицию XIX века, когда консерватизм зародился. Консерватизм XIX века не только не критиковал бентамистов с точки зрения старых естественных прав, а был, по сути, реакцией против всего, за что выступал либерализм: в частности, против индивидуальной свободы и экономической свободы, породившей капитализм и Промышленную революцию. Первая эффективная консервативная структура – Консервативная партия Пруссии была создана специально для защиты института крепостного права, которому угрожало растущее влияние свободы и свободного предпринимательства. Иррационалистические, органицистские и этатистские предубеждения консерватизма питали якобы анти-консервативных социалистов XIX века и оказывали на них влияние. Даже сегодня в понятии «консерватизм» присутствует атмосфера, напоминающая о троне и алтаре, которой нет места в любом желаемом синтезе, основанном на «правах». Говоря прямо и конкретно, я бы сказал консерваторам: мы, либертарианцы, откажемся от Бентама, если вы откажетесь от короны Святого Стефана. И наконец, указав на забытые сильные стороны традиции классического либерализма, я должен указать на некоторые слабости этой традиции, даже в ее чрезвычайно превосходной версии XVIII века. Главные недостатки либерализма эпохи Просвещения, на мой взгляд, таковы: неумеренная страсть к демократии и неумеренная ненависть к институционализированной религии, особенно к Римско-католической церкви. В оценке правительства истинный либерал должен ставить на первое место политику, которую это правительство проводит; кто управляет правительством, имеет второстепенное, чисто инструментальное значение.

Конечно, при прочих равных условиях было бы неплохо, если бы демократическое голосование ратифицировало либертарианскую политику, но это уже второстепенно. Демократия – это просто процесс, и если возвести ее в ранг самоцели, она становится потенциально могущественным двигателем массовой тирании и народного коллективизма. Кроме того, демократия, поощряя идею равного голосования для всех людей, предоставляет право голоса до того, как оно должным образом заработано, и, следовательно, способствует развитию чрезмерной и опасной эгалитарной тенденции в обществе.

Сильная ненависть Просвещения к Католической церкви имела трагические последствия, поскольку привела к обоюдному разрыву отношений между двумя традициями, которые на самом деле имели много общего, что породило почти постоянное противостояние этих двух могущественных сил. Эта ненависть толкнула либералов Просвещения на многочисленные и серьезные антилибертарианские меры по подавлению Церкви: конфискация церковного имущества, объявление вне закона монастырей и ордена иезуитов, национализация Церкви и, возможно, самая серьезная из всех, создание системы государственных школ. Ведь создание государственных школ – это великая уступка, признание того, что воспитанием молодежи, одной из важнейших функций общества, должно заниматься принудительное государство. А если школы, то почему не другие средства образования, почему не радио, телевидение, газеты и почему, собственно, не все остальные социальные блага и услуги? Само существование государственной школы – даже если группы американизма следят за тем, чтобы учебники не были запятнаны социализмом, – громко кричит своим маленьким подопечным о добродетели и святости государственной собственности и управления ею, а значит, и о социализме.

Либертарианец, опираясь на более древнюю классическую либеральную традицию, должен не только отказаться от утилитаризма и позитивизма: он должен отказаться и от той тенденции к поклонению демократии и необоснованной ненависти к католицизму, которая привела его, среди прочих недостатков, к возведению огромного инкубатора этатизма и тирании – государственной школы. И тем самым он сделает большой шаг вперед к тому самому синтезу правого Weltanschauung, который мы все признаем столь важным в современном мире.

О свободе и законе[47] (рецензия на книгу Бруно Леони «Свобода и закон»)

В то время как в Америке существует хотя бы капральская гвардия экономистов-либертарианцев, ситуация в других дисциплинах, изучающих человеческую деятельность, поистине удручающая. К примеру, большинство политологов заняты либо созданием ошибочных научных «моделей», либо торжественным фиксированием эмпирических тонкостей работы государственной бюрократии. Небольшое меньшинство политических философов (те, кто все еще бьется над такими базовыми вопросами, как природа и надлежащие функции государства) трубят о мнимой славе порядка, традиций, сообщества, «скачка в бытии» и хороших манер, но почему-то молчат о свободе личности. Эти всепроникающие миазмы делают еще более радостной публикацию примечательного цикла лекций профессора Бруно Леони, выдающегося юриста и политолога из Университета Павии (Италия). Ведь наконец-то появился политолог с сильными либертарианскими наклонностями.

Главный тезис профессора Леони заключается в том, что даже самые стойкие экономисты – приверженцы свободного рынка неразумно признают, что законы должны создаваться государственным законодательством; эта уступка, как показывает Леони, неизбежно открывает путь для тирании государства над личностью. Другой стороной медали растущего вмешательства государства в свободный рынок стало развитие законодательства с присущим ему принуждением большинством – или, чаще всего, олигархией псевдо-«представителей» большинства – остального населения. В этой связи Леони представляет блестящую критику недавних трудов Фридриха Хайека о «верховенстве права». В отличие от Хайека, который призывает к общим законодательным правилам в противовес причудам бюрократического произвола, или «административного права», Леони указывает, что реальной и главной угрозой свободе личности является не администратор, а законодательный акт, который делает возможным административное решение[48]. Недостаточно, как показывает Леони, иметь общие правила, применимые ко всем и заранее написанные; ведь сами эти правила могут препятствовать – и обычно препятствуют – свободе.

Большой вклад Леони заключается в том, что он указал даже самым стойким теоретикам laissez faire на альтернативу тирании законодательства. Вместо признания административного права, или законодательства, Леони призывает вернуться к древним традициям и принципам «закона, создаваемого судьей» как метода ограничения государства и обеспечения свободы. В римском частном праве, в континентальных гражданских кодексах, в англосаксонском общем праве «закон» не означал того, что мы думаем сегодня: бесконечных постановлений законодательной или исполнительной власти. «Право» не устанавливалось, а отыскивалось или открывалось; оно представляло собой свод правил обычая, которые, подобно языкам или модам, вырастали среди людей стихийно и исключительно добровольно. Эти стихийные правила составляли «закон», и дело знатоков закона – стариков племени, судей или адвокатов – определять, что такое закон и как он должен применяться к многочисленным постоянно возникавшим спорным случаям.

Если законодательство будет заменено таким судейским правом, говорит Леони, то на смену капризно меняющимся постановлениям статутного законодательства придут фиксированность и определенность (одно из основных требований «верховенства права»). Корпус законов, созданных судьями, меняется очень медленно; кроме того, поскольку судебные решения могут приниматься только тогда, когда стороны обращаются в суд, и поскольку решения надлежащим образом применяются только к конкретному делу, закон, созданный судьями, – в отличие от законодательства – позволяет огромному количеству добровольных, свободно принимаемых правил, сделок и арбитражей разрастаться по мере возникновения необходимости в обществе. Леони блестяще показывает аналогию между этими свободными правилами и сделками, которые действительно выражают «общую волю» всех участников, и добровольными сделками и обменами на свободном рынке[49]. Таким образом, близнецом свободной рыночной экономики является не демократический законодательный орган, постоянно вырабатывающий новые диктаты для общества, а рост числа добровольных правил, интерпретируемых и применяемых экспертами в области права.

Хотя Леони невнятно и неуверенно высказывается относительно структуры таких судов, он, по крайней мере, указывает на возможность частного соперничества судей и судов. На вопрос: кто будет назначать судей – Леони отвечает вопросом: кто сейчас «назначает» ведущих врачей или ученых в обществе? Они не назначаются, а получают всеобщее и добровольное признание благодаря своим заслугам. Аналогично, хотя в некоторых местах Леони принимает идею государственного верховного суда, который, по его признанию, сам становится квазизаконодательным органом[50], он призывает восстановить древнюю практику отделения государства от судебной функции. Даже в отсутствие других достоинств работа профессора Леони была бы чрезвычайно ценна тем, что в нашу эпоху, когда все помыслы вращаются вокруг государства, она поднимает вопрос о возможности работоспособного отделения судебной функции от государственного аппарата.

Большим недостатком тезиса Леони является отсутствие какого-либо критерия для содержания закона, созданного судьей. То, что огромная часть частного и общего права является либертарианской, что эти отрасли права вырабатывают средства защиты личности и собственности от «вторжения», является счастливой исторической случайностью. Но значительная часть старого права была антилибертарианской, и, конечно, не всегда можно полагаться на то, что обычай совместим со свободой. Ведь древний обычай может быть крайне хрупким бастионом; если обычаи угнетают свободу, должны ли они по-прежнему служить правовой основой постоянно или хотя бы в течение столетий? Предположим, древний обычай предписывает приносить девственниц в жертву богам при свете полной луны или истреблять рыжеволосых как демонов. Что тогда? Разве обычай не может быть подвергнут более высокому испытанию – разумом? Общее право содержит такие антилибертарианские элементы, как закон о «заговоре» и закон о «подстрекательстве к клевете» (который ставил вне закона критику правительства), в значительной степени привнесенные в закон королями и их приспешниками. И, пожалуй, самый слабый аспект этой книги – преклонение Леони перед римским правом; если римское право обеспечивало рай свободы, то как объяснить разорительное налогообложение, периодическую инфляцию и порчу денег, репрессивную сеть регулирования [экономики] и мер «благосостояния», неограниченную императорскую власть Римской империи?

Леони предлагает несколько критериев содержания закона, но ни один из них нельзя признать удачным. Один из них – единогласие. Однако, несмотря на внешнее правдоподобие, даже явное единодушие не обязательно является либертарианским: предположим, в стране нет мусульман и все единодушно решают – и это переходит в обычай, – что все мусульмане должны быть преданы смерти. А что если позже в стране появится несколько мусульман? Кроме того, как признает Леони, существует проблема преступника; конечно, он не согласится со своим наказанием. Здесь Леони опирается на вымученную конструкцию подразумеваемого единогласия, то есть на то, что в таком деле, как убийство или кража, преступник согласился бы с наказанием, если бы на его месте был кто-то другой, так что в действительности он согласен с правосудием закона. Но предположим, что этот преступник или другие члены сообщества имеют философское убеждение, что определенные группы людей (будь то рыжие, мусульмане, помещики, капиталисты, генералы и т. д.) заслуживают того, чтобы быть убитыми. Если жертва принадлежит к одной из этих ненавистных групп, то ни преступник, ни другие люди, придерживающиеся такого убеждения, не согласятся ни со справедливостью общего закона против убийства, ни с наказанием данного конкретного убийцы. Только на этом основании теория подразумеваемого единогласия должна рухнуть.

Вторым предлагаемым критерием содержания закона является негативное «золотое правило»: «Не делай другим того, чего не хотел бы, чтобы делали тебе». Но и этот критерий неудовлетворителен. Во-первых, некоторые действия, обычно считающиеся преступными, все равно пройдут проверку на соответствие негативному «золотому правилу»: так, садомазохист может пытать другого человека, но, поскольку тому приятно, чтобы его пытали, его поступок, согласно негативному «золотому правилу», не может считаться преступным. С другой стороны, «золотое правило» – слишком широкий критерий; преступными могут быть признаны многие действия, которые, конечно же, не должны быть таковыми. Так, согласно этому правилу, люди не должны лгать друг другу (человек не хочет, чтобы ему лгали), но мало кто призывает объявить всю ложь вне закона. Также «золотое правило» гласит, что ни один человек не должен поворачиваться спиной к нищему, потому что никто не хотел бы, чтобы нищий повернулся к нему спиной, если бы они поменялись местами, и все же вряд ли можно считать либертарианством запрет на отказ в милостыне нищему[51].

Леони намекает на гораздо более перспективный критерий: свобода должна определяться как отсутствие ограничений или принуждения – за исключением тех, кто накладывает ограничения. В этом случае инициирование принуждения объявляется вне закона, а «правительственная» функция строго ограничивается принуждением принуждающих. Но, к сожалению, Леони попадает в ту же самую ловушку, в которую попался Хайек в своей «Конституции свободы»: понятия «принуждение» и «ограничение» остались без надлежащего или убедительного определения[52]. Сначала Леони подает надежды на правильное понимание принуждения, когда говорит, что нельзя сказать, что человек «ограничивает» другого, когда отказывается покупать его товары или услуги или когда отказывается спасать утопающего. Но затем, в злополучной главе 8, Леони признает, что принуждение может иметь место, когда религиозно набожный человек чувствует себя «ограниченным» из-за того, что другой человек не соблюдает его религиозные обычаи. И это чувство стеснения может показаться оправданием таких посягательств на свободу, как «голубые законы» о запрете работать по воскресеньям. И здесь Леони снова ошибается, ставя критерий ограничения или принуждения не на объективные действия ответчика, а на субъективные чувства истца. Безусловно, это чрезвычайно широкая дорога для тирании!

Кроме того, Леони, видимо, не понимает, что налогообложение – это яркий пример принуждения и оно вряд ли совместимо с его собственной картиной свободного общества. Ведь если принуждение должно распространяться только на принуждающих, то, несомненно, налогообложение – это несправедливое принудительное изъятие собственности у огромного числа граждан, не занимающихся принуждением. Как же тогда его оправдать? Леони, опять же в главе 8, также допускает существование в его идеальном обществе некоторого законодательства, включая, mirabile dictum, некоторые национализированные отрасли промышленности[53]. Одна из конкретных национализаций, за которую выступает Леони, – это маяки. Его аргумент заключается в том, что маяк не может взимать плату с индивидуальных потребителей за свои услуги и поэтому они должны предоставляться государством. Основных ответов на этот аргумент три: (1) налогообложение для обеспечения работы маяков налагает принуждение и, следовательно, является вторжением в свободу; (2) даже если маяк не может взимать плату с частных лиц, что мешает судоходным линиям построить или субсидировать свои собственные маяки? Обычно на это отвечают, что тогда различные «зайцы» будут пользоваться услугами, не платя за них. Но это универсальная истина в любом обществе. Если я делаю себя лучше или лучше ухаживаю за своим садом, я увеличиваю количество благ, которыми пользуются другие люди. Так имею ли я право взимать с них дань за этот счастливый факт? (3) В действительности маяки могли бы легко взимать плату с судов за свои услуги, если бы им было разрешено владеть теми поверхностями моря, которые они преобразуют своим освещением. Человек, который берет бесхозную землю и преобразует ее для продуктивного использования, с легкостью получает право собственности на эту землю, которая отныне может использоваться экономически выгодно; почему же то же самое правило не должно применяться к другому природному ресурсу – морю? Если бы владелец маяка получил право собственности на освещаемую им морскую поверхность, он мог бы взимать плату с каждого судна, проходящего через него. Недостаток здесь заключается не в свободном рынке, а в том, что правительство и общество не предоставляют право собственности законному владельцу ресурса.

Говоря о необходимости взимания налогов за государственные маяки и другие услуги, Леони добавляет поразительный комментарий, что «в этих случаях принцип свободного выбора в экономической деятельности не отменяется и даже не ставится под сомнение» (p. 171 [c. 192]). Почему? Потому что «признается», что люди в любом случае были бы готовы платить за эти услуги, если бы они были доступны на рынке. Но кто это признает и в какой степени? И какие люди будут платить?

Однако наша задача может быть решена: существует убедительный критерий содержания либертарианского права. Этот критерий определяет принуждение или ограничение просто как инициирование насилия или угрозу его применения в отношении другого человека. Тогда становится ясно, что использование принуждения (насилия) должно быть ограничено принуждением инициаторов насилия к окружающим. Одна из причин ограничить наше внимание насилием заключается в том, что уникальным оружием, используемым правительством (или любым другим правоохранительным органом против преступности), является именно угроза применения насилия. Объявить какое-либо действие «вне закона» – значит пригрозить применением насилия любому, кто его совершит. Почему бы тогда не использовать насилие только для подавления тех, кто инициирует насилие, а не против любого другого действия или бездействия, которое кто-то может определить как «принуждение» или «ограничение»? И все же трагическая загадка заключается в том, что так много квазилибертарианских мыслителей на протяжении многих лет не приняли это определение ограничения или не ограничили насилие противодействием насилию, а вместо этого открыли дверь этатизму, используя такие расплывчатые, путаные понятия, как «вред», «вмешательство», «ощущение ограничения» и т. д. Постановите, что никакое насилие не может быть применено к другому человеку, и все лазейки для тирании, которые даже такие люди, как Леони, признают: «голубые законы», государственные маяки, налогообложение и т. д., будут сметены.

Короче говоря, в обществе существует другая альтернатива праву, альтернатива не только административным постановлениям или статутному законодательству, но даже и праву, создаваемому судьями. Эта альтернатива – либертарианское право, основанное на критерии, согласно которому насилие может применяться только против тех, кто его инициирует, и, следовательно, на неприкосновенности личности и собственности каждого человека от «вторжения» насилия. На практике это означает, что нужно взять в значительной степени либертарианское общее право и скорректировать его с помощью человеческого разума, прежде чем закрепить в виде постоянно действующего либертарианского кодекса или конституции. И это означает постоянное толкование и применение этого либертарианского кодекса законов экспертами и судьями в частных состязательных судах. Профессор Леони завершает свою очень интересную и важную книгу словами о том, что «законотворчество – это в большей степени теоретический процесс, чем акт волеизъявления» (p. 189 [c. 211]). Но, безусловно, «теоретический процесс» подразумевает использование разума человека для создания кодекса законов, который станет неприступной и непоколебимой крепостью для человеческой свободы.

Война, мир и государство

Уильям Бакли-младший упрекает либертарианское движение за неспособность использовать свой «стратегический интеллект» для решения важнейших проблем нашего времени. Следует признать, мы слишком часто склонны «проводить свои занятные семинарчики о том, следует ли демуниципализировать сборщиков мусора» (как презрительно написал Бакли), игнорируя и не применяя либертарианскую теорию к самой насущной проблеме нашего времени: войне и миру. Либертарианцы склонны отрывать представляемую ими идеальную систему от реалий мира, в котором они живут, и в каком-то смысле действительно их мышление ориентировано скорее утопически, нежели стратегически. Короче говоря, слишком многие из нас оторвали теорию от практики и довольствуются тем, что держат чистое либертарианское общество как абстрактный идеал для какого-то отдаленного будущего, в то время как сегодня мы бездумно следуем ортодоксальной «консервативной» линии. Чтобы жить свободой, чтобы начать трудную, но необходимую стратегическую борьбу за изменение сегодняшнего неудовлетворительного мира в направлении наших идеалов, мы должны осознать и продемонстрировать всему миру, что либертарианская теория может быть поставлена ребром перед всеми важнейшими мировыми проблемами. Разобравшись с этими проблемами, мы сможем продемонстрировать, что либертарианство – это не просто прекрасный идеал где-то на седьмом небе, а жесткий свод истин, который позволяет нам занимать свою позицию и предлагать решения для широкого круга проблем современности.

Давайте же максимально задействуем наш стратегический интеллект. Хотя, увидев результат, мистер Бакли вполне может пожелать, чтобы мы остались в сфере уборки мусора. Давайте построим либертарианскую теорию войны и мира.

Фундаментальная аксиома либертарианской теории заключается в том, что никто не может угрожать или совершать насилие («агрессию») против личности или собственности другого человека. Насилие может применяться только против того, кто его совершает; то есть только для защиты от агрессивного насилия другого[54]. Короче говоря, нельзя применять насилие против того, кто не является агрессором. Вот фундаментальное правило, из которого можно вывести весь корпус либертарианской теории[55].

Давайте на время оставим в стороне более сложную проблему государства и рассмотрим просто отношения между «частными» лицами. Джонс обнаруживает, что он или его собственность подвергаются вторжению, агрессии со стороны Смита. Как мы уже видели, Джонс вправе отразить это вторжение собственным оборонительным насилием. Но теперь мы подходим к более запутанному вопросу: имеет ли право Джонс совершать насилие в отношении невинных третьих лиц в качестве дополнения к своей законной защите от Смита? Для либертарианца ответ должен быть однозначным – нет. Напомним, что правило, запрещающее насилие против личности или собственности невинных людей, является абсолютным: оно действует независимо от субъективных мотивов агрессии. Неправильно и преступно посягать на собственность или личность другого человека, даже если агрессор Робин Гуд или страдает от голода, или делает это для спасения своих родственников, или защищается от нападения третьих лиц. Во многих из этих случаев и экстремальных ситуаций мы можем понимать мотивы и сочувствовать им. Впоследствии мы можем смягчить вину, если преступник предстанет перед судом для наказания, но мы не можем уйти от решения, что эта агрессия все равно является преступным деянием и жертва имеет полное право дать отпор, если потребуется, с применением насилия. Короче говоря, А совершает агрессию против Б, потому что С угрожает агрессией или совершает агрессию против А. Можно понять «более высокую» виновность С во всей этой процедуре; но все равно необходимо обозначить эту агрессию как преступный акт, который Б имеет право отразить насилием.

Конкретнее: если Джонс обнаружит, что Смит совершает кражу его собственности, он имеет право дать ему отпор и попытаться поймать его; но он не имеет права давать ему отпор, взрывая здание и убивая невинных людей, или ловить его, поливая пулеметным огнем ни в чем не повинную толпу. Если он это делает, он является таким же (или даже бóльшим) преступником-агрессором, как и Смит.

Применение к проблемам войны и мира уже становится очевидным. Ведь если в узком смысле война – это конфликт между государствами, то в более широком смысле мы можем определить ее как вспышку открытого насилия между людьми или группами людей. Если Смит и группа его приспешников нападают на Джонса, а Джонс и его телохранители преследуют банду Смита до их логова, мы можем поддержать Джонса в его стремлении; и мы, и другие члены общества, заинтересованные в отражении агрессии, можем внести финансовый или личный вклад в дело Джонса. Но Джонс не имеет права, как и Смит, совершать агрессию против кого-либо еще в ходе своей «справедливой войны»: красть чужую собственность, чтобы финансировать свое преследование, принудительно рекрутировать других в свой отряд с помощью насилия или убивать других в ходе своей борьбы за захват шайки Смита. Если Джонс совершит любой из этих поступков, он станет преступником в той же мере, что и Смит, и к нему тоже будут применены любые санкции, направленные против преступности. На самом деле, если преступлением Смита была кража, а Джонс использовал принудительный призыв, чтобы поймать его, или убивал других в погоне за ним, Джонс становится большим преступником, чем Смит, поскольку такие преступления против другого человека, как обращение в рабство и убийство, несомненно, гораздо хуже кражи. (Ведь если кража наносит ущерб продолжению личности другого человека, то порабощение наносит ущерб самой личности, а убийство ее уничтожает.)

Предположим, что Джонс в ходе своей «справедливой войны» против Смита убьет несколько невинных людей, и предположим, что в защиту этого убийства он заявит, что просто действовал под лозунгом: «Дайте мне свободу или дайте мне смерть». Абсурдность такой «защиты» должна быть очевидна сразу, ведь вопрос не в том, готов ли был Джонс лично рисковать жизнью в своей оборонительной борьбе со Смитом; вопрос в том, готов ли он был убивать других людей, преследуя свою законную цель. Ведь на самом деле Джонс действовал под совершенно необоснованным лозунгом: «Дайте мне свободу или дайте им смерть», несомненно, гораздо менее благородным боевым кличем[56].

Основное отношение либертарианца к войне должно быть таким: законно применять насилие против преступников, защищая свои права на личность и собственность; совершенно недопустимо нарушать права других невинных людей. Таким образом, война уместна только тогда, когда применение насилия строго ограничено отдельными преступниками. Давайте прикинем, сколько войн или конфликтов в истории соответствовали этому критерию.

Часто утверждается, особенно консерваторами, что развитие ужасающего современного оружия массового убийства (ядерное оружие, ракеты, бактериологическая война и т. д.) – это лишь разница в степени, а не в роде по сравнению с более простым оружием более ранней эпохи. Конечно, один из ответов на этот вопрос заключается в том, что если степень – это количество человеческих жизней, то разница очень велика[57]. Но другой ответ, который либертарианец может дать с особой готовностью, заключается в том, что если при желании лук и стрелы и даже винтовка могут быть направлены против реальных преступников, то современное ядерное оружие – нет. Здесь кроется решающее различие. Конечно, лук и стрелы могут быть использованы в агрессивных целях, но они также могут быть направлены только против агрессоров. Ядерное оружие, даже «обычные» авиабомбы, не могут так применяться. Это оружие ipso facto является орудием неизбирательного массового уничтожения. (Единственным исключением может быть крайне редкий случай, когда масса людей, которые все являются преступниками, населяет обширную географическую территорию.) Поэтому мы должны сделать вывод, что применение ядерного или аналогичного оружия или угроза его применения – это грех и преступление против человечности, которому не может быть оправдания.

Именно поэтому старое клише о том, что в вопросах войны и мира важно не оружие, а воля к его применению, больше не работает. Ведь именно в том и состоит особенность современного оружия, что его нельзя применять избирательно, нельзя использовать по-либертариански. Поэтому само его существование должно быть осуждено, а ядерное разоружение становится благом, к которому следует стремиться ради него самого. И если мы действительно воспользуемся нашим стратегическим интеллектом, то увидим, что такое разоружение – не только благо, но и высшее политическое благо, к которому мы можем стремиться в современном мире. Ибо так же как убийство является более гнусным преступлением против другого человека, чем воровство, массовое убийство – действительно, убийство настолько масштабное, что угрожает человеческой цивилизации и самому выживанию человечества, – является самым страшным преступлением, какое только может совершить человек. И это преступление сейчас неизбежно. Предотвращение массового уничтожения, безусловно, гораздо важнее, чем демуниципализация вывоза мусора, несмотря на все ее достоинства. Или же либертарианцы будут возмущаться регулированием цен или подоходным налогом, но при этом пожимать плечами или даже отстаивать такое предельное преступление, как массовое убийство?

Если ядерная война абсолютно незаконна даже для отдельных людей, защищающихся от преступного нападения, то насколько же более незаконна ядерная или даже «конвенциональная» война между государствами!

Настало время включить в нашу дискуссию государство. Государство – это группа людей, которым удалось приобрести фактическую монополию на применение насилия на определенной территории. В частности, оно приобрело монополию на агрессивное насилие, поскольку государства, как правило, признают право индивидов применять насилие в целях самообороны (но, конечно, не против государств)[58]. Государство использует эту монополию для того, чтобы осуществлять власть над жителями данной территории и пользоваться материальными плодами этой власти. Таким образом, государство – единственная организация в обществе, которая регулярно и открыто получает свои денежные доходы с помощью агрессивного насилия; все остальные индивиды и организации (за исключением тех, кому государство делегировало это право) могут получать богатство только путем мирного производства и добровольного обмена своей продукцией. Применение насилия для получения доходов (называемое «налогообложением») является краеугольным камнем государственной власти. На этом фундаменте государство возводит дальнейшую структуру власти над индивидами на своей территории, регулируя их, наказывая критиков, субсидируя фаворитов и т. д. Государство также заботится о том, чтобы присвоить себе принудительную монополию на различные критически важные услуги, необходимые обществу, тем самым удерживая людей в зависимости от государства в отношении ключевых услуг, сохраняя контроль над жизненно важными командными пунктами в обществе, а также укрепляя среди населения миф о том, что только государство может предоставить эти товары и услуги. Таким образом, государство старается монополизировать полицейскую и судебную службу, владение дорогами и улицами, предложение денег и почтовую службу, а также фактически монополизировать или контролировать образование, коммунальные услуги, транспорт, радио и телевидение.

Поскольку государство присваивает себе монополию на насилие на определенной территории, пока его грабежи и поборы остаются безнаказанными, считается, что на этой территории царит «мир», поскольку единственное насилие – одностороннее, направленное государством вниз против народа. Открытый конфликт на этой территории возникает только в случае «революций», когда люди сопротивляются использованию государственной власти против них. И тихий случай, когда государству не сопротивляются, и случай открытой революции можно назвать «вертикальным насилием»: насилием государства над своим населением или наоборот.

В современном мире каждая территория управляется государственной организацией, но по всей земле разбросано множество государств, каждое из которых обладает монополией на насилие на своей территории. Не существует супергосударства, обладающего монополией на насилие над всем миром; поэтому между несколькими государствами существует состояние «анархии». (Автора всегда удивляло, что те же консерваторы, которые осуждают как безумные любое предложение устранить монополию на насилие на определенной территории и тем самым оставить частных лиц без повелителя, столь же настойчиво требуют оставить государства без повелителя для разрешения споров между ними. Первое всегда осуждается как «безумный анархизм»; второе приветствуется как сохранение независимости и «национального суверенитета» от «мирового правительства».) Таким образом, за исключением революций, которые происходят лишь спорадически, открытое насилие и двусторонние конфликты в мире происходят между двумя или более государствами, то есть в том, что называется «международной войной» (или «горизонтальным насилием»).

Между межгосударственными войнами, с одной стороны, и революциями против государства или конфликтами между частными лицами – с другой, есть принципиальные и жизненно важные различия. Одним из важнейших отличий является изменение географии. В революции конфликт происходит в пределах одной географической зоны: и приспешники государства, и революционеры живут на одной территории. Межгосударственная война, напротив, происходит между двумя группами, каждая из которых имеет монополию на свою географическую территорию; то есть она происходит между жителями разных территорий. Из этого различия вытекает несколько важных следствий: (1) в межгосударственной войне возможности для применения современных средств уничтожения гораздо шире. Ведь если «эскалация» вооружений во внутритерриториальном конфликте станет слишком большой, каждая сторона взорвет себя оружием, направленным против другой.

Например, ни революционная группа, ни государство, борющееся с революцией, не могут применить ядерное оружие против другой стороны. Но, с другой стороны, когда воюющие стороны населяют разные территориальные области, возможности современного оружия становятся огромными, и в ход может пойти весь арсенал массового разрушения. Второе следствие заключается в том, что (2) если революционеры могут точно определить свои цели и ограничить их своими государственными врагами и тем самым избежать агрессии против невинных людей, то в межгосударственной войне точно определить местонахождение цели гораздо труднее[59]. Это верно даже при использовании старого оружия; и, конечно, при использовании современного оружия никакого точного определения быть не может. Более того, (3) поскольку каждое государство может мобилизовать всех людей и ресурсы на своей территории, другое государство начинает рассматривать всех граждан противостоящей страны как по крайней мере временных врагов и обращаться с ними соответствующим образом, распространяя на них войну. Таким образом, все последствия межтерриториальной войны делают практически неизбежной межгосударственную агрессию каждой из сторон против невинных гражданских лиц – частных лиц другой стороны. Эта неизбежность становится абсолютной при наличии современного оружия массового уничтожения.

Если одним из отличительных признаков межгосударственной войны является межтерриториальность, то другой уникальный признак вытекает из того факта, что каждое государство живет за счет налогообложения своих подданных. Поэтому любая война против другого государства подразумевает увеличение и расширение налоговой агрессии по отношению к собственному народу[60]. Конфликты между частными лицами могут вестись и обычно ведутся добровольно и финансируются заинтересованными сторонами.

Революции могут финансироваться и часто финансируются за счет добровольных пожертвований населения. Но государственные войны могут вестись только путем агрессии против налогоплательщика.

Поэтому все государственные войны предполагают повышенную агрессию против собственных налогоплательщиков, а почти все государственные войны (все – в современной войне) предполагают максимальную агрессию (убийство) против невинных гражданских лиц, которыми управляет вражеское государство. С другой стороны, революции обычно финансируются добровольно и могут направлять свое насилие на государственных правителей, а частные конфликты могут ограничивать свое насилие реальными преступниками. Поэтому либертарианец должен сделать вывод, что, хотя некоторые революции и некоторые частные конфликты могут быть оправданными, государственные войны всегда подлежат осуждению.

Многие либертарианцы возражают следующим образом: «Хотя мы тоже осуждаем использование налогов для ведения войны и монополию государства на оборонные услуги, мы должны признать, что эти условия существуют, и пока они существуют, мы должны поддерживать государство в справедливых оборонительных войнах». На это можно ответить следующим образом: «Да, как вы говорите, к сожалению, государства существуют, и каждое из них обладает монополией на насилие на своей территории». Каково же тогда должно быть отношение либертарианца к конфликтам между этими государствами? Либертарианец должен, по сути, сказать государству: «Хорошо, ты существуешь, но, пока ты существуешь, по крайней мере, ограничивай свою деятельность той территорией, которую ты монополизируешь». Короче говоря, либертарианец заинтересован в том, чтобы как можно больше сократить область агрессии государства против всех частных лиц. Единственный способ добиться этого в международных делах – сделать так, чтобы население каждой страны оказывало давление на свое государство, чтобы оно ограничило свою деятельность той территорией, которую монополизирует, и не совершало агрессии против других государств-монополистов. Короче говоря, цель либертарианца – ограничить любое существующее государство настолько малой степенью вторжения в личную жизнь и собственность, насколько это возможно. А это означает полное избегание войны. Людям, живущим в каждом государстве, следует заставить «свои» государства не нападать друг на друга, а если конфликт все же разразится, то договориться о мире или объявить о прекращении огня так быстро, как это физически возможно.

Предположим далее, что мы имеем дело с тем редким, не вызывающим никаких сомнений случаем, когда государство действительно пытается защитить собственность одного из своих граждан. Гражданин страны А путешествует или инвестирует в страну Б, а затем государство Б совершает агрессию против его личности или конфискует его собственность. Конечно, возразит наш либертарианский критик, это явный случай, когда государство А должно угрожать или начать войну против государства Б, чтобы защитить собственность «своего» гражданина. Поскольку, рассуждает критик, государство взяло на себя монополию на защиту своих граждан, оно обязано вступить в войну от имени любого гражданина, а либертарианцы обязаны поддержать эту войну как справедливую.

Но дело опять-таки в том, что каждое государство обладает монополией на насилие и, следовательно, на оборону только на своей территории. У него нет такой монополии – на самом деле у него вообще нет власти – над любой другой географической областью. Поэтому, если житель страны А переезжает в страну Б или инвестирует в нее, либертарианец должен утверждать, что тем самым он рискует вступить в противоборство со страной Б, а для государства А было бы аморально и преступно облагать налогом жителей страны А и убивать множество невинных людей в стране Б, чтобы защитить собственность путешественника или инвестора[61].

Следует также отметить, что нет никакой защиты от ядерного оружия (единственная существующая «защита» – это угроза взаимного уничтожения), и, следовательно, пока существует это оружие, государство не способно выполнять какую-либо функцию обороны.

Таким образом, либертарианская цель должна заключаться в том, чтобы, независимо от конкретных причин конфликта, заставить государства не начинать войны против других государств, а в случае начала войны – заставить их просить мира и договориться о прекращении огня и заключении мирного договора так быстро, как это физически возможно. Эта цель, кстати, закреплена в международном праве XVIII и XIX веков, то есть в идеале, согласно которому ни одно государство не может совершать агрессию против территории другого – короче говоря, в идее «мирного сосуществования» государств[62].

Предположим, однако, что, несмотря на либертарианское противодействие, война началась и воюющие государства не ведут переговоров о мире. Какова же должна быть позиция либертарианцев? Очевидно, что необходимо максимально сократить масштабы нападения на невинных гражданских лиц. В старомодном международном праве для этого есть два отличных механизма: «законы войны» и «законы нейтралитета», или «права нейтралов». Законы нейтралитета призваны удержать любую начавшуюся войну в пределах самих воюющих государств, не допуская агрессии против государств и особенно народов других стран. Отсюда важность таких древних и ныне забытых американских принципов, как «свобода морей» или жесткое ограничение прав воюющих государств на блокаду нейтральной торговли с вражеской страной. Короче говоря, либертарианец пытается побудить нейтральные государства сохранять нейтралитет в любом межгосударственном конфликте и побудить воюющие государства полностью соблюдать права нейтральных граждан. «Законы войны» были разработаны для того, чтобы максимально ограничить вторжение воюющих государств в права гражданского населения соответствующих воюющих стран. Как выразился британский юрист Ф. Дж. П. Вил:

«Основополагающим принципом этого кодекса было то, что военные действия между цивилизованными народами должны ограничиваться реально задействованными вооруженными силами. ‹…› Он проводил различие между комбатантами и некомбатантами, утверждая, что единственным делом комбатантов является борьба друг с другом, и, следовательно, некомбатанты должны быть исключены из сферы военных действий»[63].

В измененной форме запрета бомбардировок всех городов, не находящихся на линии фронта, это правило действовало в западноевропейских войнах последних столетий, пока Великобритания не начала стратегические бомбардировки мирного населения во Второй мировой войне. Конечно, сейчас об этой концепции почти не вспоминают, поскольку сама природа ядерной войны основана на уничтожении мирного населения.

Осуждая все войны независимо от мотивов, либертарианец понимает, что государства могут быть в разной степени виновны в любой конкретной войне. Но главным для либертарианца является осуждение любого участия государства в войне. Поэтому его политика заключается в оказании давления на все государства, чтобы они не начинали войну, прекращали начатую и сокращали масштабы любой продолжающейся войны в причинении вреда гражданскому населению как одной, так и другой стороны.

Игнорируемым следствием либертарианской политики мирного сосуществования государств является строгий отказ от любой иностранной помощи; то есть политика невмешательства между государствами (= «изоляционизм» = «нейтрализм»). Ибо любая помощь государства А государству Б (1) усиливает налоговую агрессию против народа страны А и (2) усугубляет подавление государством Б своего собственного народа. Если в стране Б есть революционные группы, то иностранная помощь еще больше усиливает это подавление. Даже иностранная помощь революционной группе в стране Б – более оправданная, поскольку направлена на добровольную группу, противостоящую государству, а не на государство, угнетающее народ, – должна быть осуждена как (по крайней мере) усугубляющая налоговую агрессию внутри страны.

Давайте посмотрим, как либертарианская теория применима к проблеме империализма, который можно определить как агрессию государства А против народа страны Б и последующее поддержание этого иностранного правления. Революция народа Б против имперского правления А, безусловно, оправданна при условии, что революционный огонь будет направлен только против правителей. Часто утверждается – даже либертарианцами – что западный империализм в неразвитых странах следует поддерживать как более заботящийся о правах собственности, чем любое сменяющее его местное правительство. Первый ответ заключается в том, что судить о том, что последует за статус-кво, можно только чисто умозрительно, в то время как существующее империалистическое правление слишком реально и преступно. Более того, либертарианец начинает фокусировать свое внимание не на том, на чем следует, – на предполагаемых преимуществах империализма для туземцев. Напротив, он должен сосредоточиться прежде всего на западном налогоплательщике, которого обременяют оплатой завоевательных войн, а затем и содержанием имперской бюрократии. Уже на этом основании либертарианец должен осудить империализм[64].

Во-вторых, еще один миф гласит, что «дипломатия канонерок» рубежа [XIX—ХХ] веков была героической либертарианской акцией в защиту прав собственности западных инвесторов в отсталых странах. Если не принимать во внимание наши упомянутые выше ограничения выхода за пределы монополизированной территории любого государства, то можно упустить из виду, что основная часть канонерок была направлена не на защиту частных инвестиций, а на защиту западных держателей государственных облигаций. Западные державы принуждали небольшие правительства к усилению налоговой агрессии против собственного народа, чтобы расплатиться с иностранными держателями облигаций. Ни в коем случае это не было действиями во имя частной собственности – верно совершенно обратное.

Означает ли неприятие любой войны, что либертарианец никогда не сможет смириться с переменами – что он обрекает мир на постоянное замораживание несправедливых режимов? Конечно же, нет. Предположим, например, что гипотетическое государство «Вальдавия» напало на «Руританию» и аннексировало западную часть страны. Теперь западные руританцы жаждут воссоединиться со своими руританскими собратьями. Как этого добиться? Конечно, есть путь мирных переговоров между двумя державами, но предположим, что вальдавские империалисты окажутся непреклонны. Или же либертарианцы-вальдавийцы могут оказать давление на свое правительство, чтобы оно отказалось от завоеваний во имя справедливости. Но предположим, что и это не сработает. Что тогда? По-прежнему следует поддерживать незаконность развязывания Руританией войны против Вальдавии. Законными путями являются (1) революционные восстания угнетенного западного руританского народа и (2) помощь частных руританских групп (или, если на то пошло, друзей руританского дела в других странах) западным повстанцам – либо в виде оборудования, либо в виде добровольцев[65].

На протяжении всего нашего обсуждения было видно, что в любой современной либертарианской программе мира решающее значение имеет ликвидация современных методов массового уничтожения. Это оружие, против которого не может быть защиты, обеспечивает максимальную агрессию против гражданского населения в любом конфликте с явной перспективой уничтожения цивилизации и даже самого рода человеческого. Поэтому высшим приоритетом любой либертарианской повестки дня должно быть давление на все государства, чтобы они согласились на всеобщее и полное разоружение вплоть до полицейского уровня, с особым акцентом на ядерное разоружение. Короче говоря, если использовать стратегический разум, необходимо прийти к выводу, что ликвидация величайшей угрозы, когда-либо стоявшей на пути жизни и свободы рода человеческого, действительно гораздо важнее, чем демуниципализация службы уборки мусора.

Нельзя оставить эту тему, не сказав хотя бы пару слов о внутренней тирании, которая является неизбежным сопровождением войны. Великий Рэндольф Борн понимал, что «война – это здоровье государства»[66]. Именно во время войны государство по-настоящему показывает свою суть: набирает силу,  численность, гордыню, абсолютное господство над экономикой и обществом. Общество превращается в стадо, стремящееся убивать своих предполагаемых врагов, выкорчевывать и подавлять любое несогласие с официальными военными действиями, с радостью предавать правду ради предполагаемых общественных интересов. Общество превращается в вооруженный лагерь с ценностями и моралью, как однажды выразился Альберт Джей Нок, «армии на марше».

Коренной миф, позволяющий государству наживаться на войне, – это утверждение, что война – это защита государством своих подданных. Факты, разумеется, говорят об обратном. Ведь если война – это здоровье государства, то она же является и его величайшей опасностью. Государство может «умереть» только в результате поражения в войне или революции. Поэтому во время войны государство неистово мобилизует народ на борьбу с другим государством под предлогом, что оно борется за него. Но все это не должно удивлять: мы видим это и в других сферах жизни. За какие категории преступлений государство преследует и наказывает наиболее интенсивно – за преступления против частных лиц или против самого себя? Самые тяжкие преступления в лексиконе государства – это почти всегда не посягательства на личность и собственность, а угрозы его собственному благополучию: например, государственная измена, дезертирство солдата на сторону врага, неявка на призывной пункт, заговор с целью свержения правительства. Убийство преследуется небрежно, если только его жертвой не является полицейский или, Gott zoll hüten [не дай бог], глава государства; неуплата частного долга почти поощряется, но уклонение от уплаты подоходного налога карается со всей строгостью; подделка государственных денег преследуется гораздо более неумолимо, чем подделка частных чеков, и т. д. Все это свидетельствует о том, что государство гораздо больше заинтересовано в сохранении собственной власти, чем в защите прав частных граждан.

И последнее слово о воинской повинности: из всех способов, которыми война возвеличивает государство, этот, пожалуй, самый вопиющий и самый деспотичный. Но самый поразительный факт о воинской повинности – это абсурдность аргументов, выдвигаемых в ее защиту. Человек должен быть призван в армию, чтобы защитить свою (или чужую?) свободу от злобного государства за пределами страны. Защищать свою свободу? Каким образом? Принуждением к службе в армии, смысл существования которой заключается в уничтожении свободы, попрании всех свобод личности, расчетливой и жестокой дегуманизации солдата и превращении его в эффективную машину для убийств по прихоти «командира»?[67] Может ли какое-либо мыслимое иностранное государство сделать с ним что-то худшее, чем то, что сейчас делает «его» армия для его предполагаемого блага? Кто, Господи, защитит его от его «защитников»?

Смысл слова «Революция»

В своей крайне важной статье по этому вопросу[68] Карл Хесс правильно называет подлинное либертарианское движение «революционным». В связи с этим возникает вопрос о том, что очень немногие американцы понимают истинное значение слова «революция».

Большинство людей, когда слышат слово «революция», сразу же думают только о прямых актах физического противостояния с государством: возведение баррикад на улицах, драка с полицейским, штурм Бастилии или других правительственных зданий. Но это лишь малая часть революции. Революция – это могучий, сложный, длительный процесс, сложное движение со многими жизненно важными частями и функциями. Это и памфлетист, пишущий в своем кабинете, и журналист, и политический клуб, и агитатор, и организатор, и активист студенческого городка, и теоретик, и филантроп. Все это и многое другое. Каждый человек и каждая группа играют свою роль в этом великом сложном движении.

К примеру, возьмем главную модель для либертарианцев нашего времени: великий классический период либерального, или, лучше сказать, «радикального», революционного движения XVII, XVIII и XIX веков. Наши предшественники создали обширное, раскидистое и блестящее революционное движение не только в Соединенных Штатах, но и во всем западном мире, которое продолжалось несколько столетий. Именно это движение в значительной степени способно радикально изменить историю, практически уничтожить ее в том виде, в каком она была известна человеку ранее. Ведь до этих столетий история человека, за одним-двумя яркими исключениями, была мрачной и кровавой летописью тирании и деспотизма; летописью различных абсолютных государств и монархов, подавлявших и эксплуатировавших свое подавляемое население, в основном крестьян, которые жили короткой и жестокой жизнью на физиологический минимум, лишенные надежд и перспектив. Именно классический либерализм и радикализм принесли в массы людей эту надежду и перспективу и запустили великий процесс их реализации. Все, чего человек достиг сегодня – прогресс, надежды, уровень жизни, – мы можем приписать этому революционному движению, этой «революции». Эта великая революция принадлежала нашим отцам; теперь наша задача – завершить ее незаконченное обетование.

Это классическое революционное движение состояло из многих частей. Теоретики и идеологи либертарианства, люди, которые создали и сплели нити либертарианской теории и принципов: Ла Боэси, левеллеры в Англии XVII века, радикалы XVIII века, философы, физиократы, английские радикалы, Патрики Генри и Томасы Пейны Американской революции; Джеймсы Милли и Кобдены в Англии XIX века, джексонианцы, аболиционисты и Торо в Америке, Бастиа и Молинари во Франции. Например, исследования Кэролайн Роббинс и Бернарда Бейлина продемонстрировали преемственность либертарианских радикальных идей и движений классического периода, начиная с английских революционеров XVII века и заканчивая Американской революцией полтора столетия спустя.

Теории слились в движения активистов, в движения, призывающие к индивидуальной свободе, свободной рыночной экономике, к свержению феодализма и меркантилистского этатизма, к прекращению теократии и войн и замене их свободой и международным миром. Время от времени эти движения выливались в насильственные «революции», которые делали гигантские шаги в направлении свободы: Гражданская война в Англии, Американская революция, Французская революция[69]. Результатом стали огромные шаги в сторону свободы и процветание, вызванное последовавшей за этим Промышленной революцией. При всей их важности баррикады были лишь небольшой частью этого великого процесса.

Социализм не является ни подлинно радикальным, ни истинно революционным. Социализм – это реакционное попятное движение, противоречивая попытка достичь радикальных целей классического периода: свободы, прогресса, отмирания или упразднения государства, используя старомодные этатистские и торийские средства: коллективизм и государственный контроль. Социализм – это новый торизм, обреченный на быстрый провал при любой попытке, что было продемонстрировано крахом централизованного планирования в коммунистических странах Восточной Европы. По-настоящему радикальным является только либертарианство. Только мы можем завершить незаконченную революцию наших великих предшественников, выведя мир из царства деспотизма в царство свободы. Только мы можем заменить правительство над лицами на распоряжение вещами.

Анархо-коммунизм

Теперь, когда новые левые отказались от своей прежней вольнолюбивой, гибкой, неидеологической позиции, в качестве руководящих теоретических позиций ими были приняты две идеологии – марксизм-сталинизм и анархо-коммунизм. Марксизм-сталинизм, к сожалению, завоевал SDS [Студенты за демократическое общество], но многих левых, ищущих выход из присущей сталинизму бюрократическо-этатистской тирании, привлекли идеи анархо-коммунизма. Также многих либертарианцев, ищущих формы действий и союзников в этих действиях, привлекло анархистское кредо, которое, казалось бы, превозносит добровольный путь и призывает к упразднению принудительного государства. Однако в поисках союзников в конкретных тактических действиях смертельно опасно отказываться от своих принципов и терять их из виду. Анархо-коммунизм, как в его первоначальной бакунинско-кропоткинской форме, так и в его нынешнем иррационалистическом изводе и в концепциях «постредкости», не имеет ничего общего с подлинным либертарианским принципом.

Если и есть что-то, что анархо-коммунизм ненавидит и поносит больше, чем государство, так это право частной собственности. Собственно говоря, главная причина, по которой анархо-коммунисты выступают против государства, заключается в том, что они ошибочно полагают, будто оно является создателем и защитником частной собственности и, следовательно, единственный путь к отмене собственности – это уничтожение государственного аппарата. Они совершенно не понимают, что государство всегда было главным врагом прав частной собственности, постоянно на них покушающимся. Более того, презирая и ненавидя свободный рынок, экономику прибыли и убытков, частную собственность и материальный достаток – все эти понятия являются следствиями друг друга, – анархо-коммунисты ошибочно отождествляют анархизм с общинной жизнью, племенной дележкой благ и другими аспектами нашей зарождающейся наркоманско-рóковой «молодежной культуры».

Единственное, что можно сказать хорошего об анархо-коммунизме, это то, что в отличие от сталинизма его форма коммунизма предположительно будет добровольной. Предположительно никого не будут заставлять вступать в коммуны, а те, кто будет продолжать жить индивидуально и заниматься рыночной деятельностью, будут оставлены в покое. Так ли это? Относительно очертаний предлагаемого ими анархического общества будущего анархо-коммунисты всегда высказываются крайне расплывчато и туманно. Многие из них проповедуют глубоко антилибертарианскую доктрину, согласно которой анархо-коммунистическая революция должна будет конфисковать и упразднить всю частную собственность, чтобы отучить каждого от психологической привязанности к принадлежащей ему собственности. Кроме того, трудно забыть тот факт, что, когда испанские анархисты (анархо-коммунисты бакунинско-кропоткинского толка) захватили значительную часть Испании во время Гражданской войны 1930-х годов, они конфисковали и уничтожили все деньги в своих районах и незамедлительно ввели смертную казнь за использование денег. Все это не вселяет уверенности в благие намерения и добровольность анархо-коммунизма.

По всем остальным параметрам анархо-коммунизм варьируется от озорства до абсурда. В философском плане это кредо – тотальная атака на индивидуальность и разум. Стремление человека к частной собственности, стремление к самосовершенствованию, специализации, накоплению прибыли и дохода отвергаются всеми ветвями коммунизма. Вместо этого все должны жить в коммунах, деля все свое скудное имущество с собратьями и стараясь не обгонять братьев по коммуне. В основе всех форм коммунизма, принудительного или добровольного, лежит глубокая ненависть к индивидуальному мастерству, отрицание природного или интеллектуального превосходства одних людей над другими и желание низвести каждого человека до уровня общинного муравейника. Во имя фальшивого «гуманизма» иррациональный и глубоко антигуманный эгалитаризм означает лишение каждого человека его особой и драгоценной человечности.

Более того, анархо-коммунизм презирает разум и его следствия: долгосрочные цели, продуманность, упорный труд и индивидуальные достижения; вместо этого он превозносит иррациональные чувства, прихоти и капризы – и все это во имя «свободы». «Свобода» анархо-коммуниста не имеет ничего общего с подлинно либертарианским отсутствием межличностных вторжений или посягательств; вместо этого «свобода» означает порабощение неразумием, необдуманной прихотью и детским капризом.

В социальном и философском плане анархо-коммунизм – это беда.

С экономической точки зрения анархо-коммунизм – это абсурд. Анархо-коммунист стремится упразднить деньги, цены и занятость и предлагает вести современную экономику исключительно за счет автоматического учета «потребностей» в некоей центральной базе данных. Ни один человек, имеющий хоть малейшее представление об экономической теории, не может ни на секунду останавливаться на этой теории. Пятьдесят лет назад Людвиг фон Мизес показал полную неработоспособность сколь-нибудь сложной плановой безденежной экономики. Он показал, что для рационального размещения всех наших редких ресурсов – труда, земли и капитальных благ – в тех сферах и областях, где они наиболее востребованы потребителями и где они могут работать с наибольшей эффективностью, необходимы денежные цены. Социалисты признали правоту Мизеса и тщетно пытались найти способ создать рациональную систему рыночных цен в контексте социалистической плановой экономики.

Русские, опробовав подход к коммунистической, безденежной экономике в своем «военном коммунизме» вскоре после большевистской революции, с ужасом увидели, что российская экономика движется к катастрофе. Даже Сталин не пытался ее возродить, а после Второй мировой войны в странах Восточной Европы произошел полный отказ от этого коммунистического идеала и стремительное движение к свободным рынкам, системе свободных цен, проверке через прибыли и убытки и поощрению потребительского изобилия. Не случайно именно экономисты в коммунистических странах возглавили движение от коммунизма, социализма и централизованного планирования к свободным рынкам. Быть невеждой в экономической теории – не преступление; в конце концов, это специализированная дисциплина, которую большинство людей считают «мрачной наукой». Но совершенно безответственно иметь громкое и яростное мнение по экономическим вопросам, оставаясь в этом состоянии невежества. Тем не менее подобное агрессивное невежество присуще учениям анархо-коммунизма.

То же самое можно сказать и о широко распространенном убеждении, которого придерживаются многие новые левые и все анархо-коммунисты, что больше нет необходимости беспокоиться об экономике и производстве, потому что мы якобы живем в мире «после редкости», где такие проблемы не возникают. Но хотя наше состояние редкости явно превосходит состояние пещерного человека, мы все еще живем в мире повсеместной экономической редкости. Как узнать, когда мир достигнет «постредкости»? Когда все товары и услуги, которые можно пожелать, станут настолько сверхизбыточными, что цены на них упадут до нуля; короче говоря, когда будет возможно приобретать все товары и услуги, как в Эдемском саду, без усилий, без работы, без использования каких-либо редких ресурсов.

Антирациональный дух анархо-коммунизма выразил один из гуру новой «контркультуры» Норман Браун:

«Великий экономист Людвиг фон Мизес пытался опровергнуть социализм, доказывая, что, отменив обмен, социализм сделал невозможным экономический расчет, а значит, и экономическую рациональность. ‹…› Но если Мизес прав, то то, что он обнаружил, является не опровержением, а психоаналитическим оправданием социализма. ‹…› Одна из печальных ироний современной интеллектуальной жизни заключается в том, что ответом социалистических экономистов на аргументы Мизеса была попытка показать, что социализм совместим с „рациональным экономическим расчетом“, то есть что он может сохранять бесчеловечный принцип экономии»[70].

То, что отказ от рациональности и экономической теории в пользу «свободы» и прихоти приведет к слому современного производства и цивилизации и вернет нас к варварству, не смущает анархо-коммунистов и других представителей новой «контркультуры». Похоже, они не понимают, что результатом такого возвращения к примитивизму станет голод и смерть почти всего человечества и прозябание оставшихся. Если они добьются своего, то обнаружат, что, умирая от голода, очень трудно быть веселым и «нестреноженным».

Все это возвращает нас к мудрости великого испанского философа Ортеги-и-Гассета:

«В дни голодных бунтов народные толпы обычно требуют хлеба, а в поддержку требований, как правило, громят пекарни. Чем не символ того, как современные массы поступают… с той цивилизацией, что их питает. ‹…› Цивилизация не данность, она не держится сама собой. Она искусственна… Если вам по вкусу ее блага, но лень заботиться о ней… плохи ваши дела. Не успеете моргнуть, как окажетесь без цивилизации. Малейший недосмотр – и все вокруг улетучится в два счета! Словно спадут покровы с нагой Природы и вновь, как изначально, предстанут первобытные дебри. Дебри всегда первобытны, и наоборот.

Все первобытное – это дебри»[71].

Доктрина Спунера—Таккера: Взгляд экономиста

Прежде всего, я должен подтвердить свою убежденность в том, что Лисандр Спунер и Бенджамен Такер были непревзойденными политическими философами и что сегодня нет ничего более необходимого, чем возрождение и развитие в значительной степени забытого наследия, которое они оставили политической философии. К середине XIX века либертарианско-индивидуалистическая доктрина достигла той точки, когда наиболее продвинутые мыслители (Торо, Ходжскин, ранний Фихте, ранний Спенсер) начали понимать, что государство несовместимо со свободой или моралью. Но они зашли лишь настолько далеко, чтобы утвердить право одинокого индивида на выход из сети государственной власти и налогового принуждения. В таком незавершенном виде их доктрины не представляли реальной угрозы государственному аппарату, поскольку мало кому придет в голову отказаться от огромных благ общественной жизни, чтобы вырваться из-под власти государства.

На долю Спунера и Такера осталось объяснить, каким образом все люди могут отказаться от государства и сотрудничать для своей огромной взаимной выгоде в обществе свободных и добровольных обменов и взаимоотношений. Тем самым Спунер и Такер превратили либертарианский индивидуализм из протеста против существующих зол в указание пути к идеальному обществу, к которому мы можем двигаться; и более того, они правильно определили место этого идеала в свободном рынке, который уже частично существовал и обеспечивал огромные экономические и социальные выгоды. Таким образом, Спунер, Такер и их движение не только указали цель, к которой нужно двигаться, но и значительно превзошли предыдущих «утопистов», поместив эту цель в уже существующие институты, а не в принудительное или невозможное видение преображенного человечества. Их достижение было поистине выдающимся, и мы еще не поднялись до уровня их проницательности.

Я не могу завершить свою дань уважения политической философии Спунера и Такера, не процитировав особенно великолепный отрывок из книги Спунера «Не измена» № VI, который очень много значил для моего собственного идеологического развития:

«Действительно, теоретически наша Конституция предполагает, что все налоги уплачиваются добровольно и что наше правительство – общество взаимного страхования, в которое люди вступают совместно и добровольно… ‹…›

Но такая теория нашего правительства целиком разнится с тем, как дело обстоит на практике. На практике правительство, как разбойник, говорит человеку: „Кошелек или жизнь“. И многие, если не большинство, платят налоги исходя из этой угрозы.

Правительство, конечно, не подстерегает человека в уединенном месте, не выпрыгивает на него с обочины и не шарит по его карманам, приставив пистолет к его виску. Но грабеж от того грабежом быть не перестает; наоборот, он от того только подлее и позорнее.

Разбойник принимает на себя одного ответственность, риск и вину за свой поступок. Он не притворяется, что твои деньги принадлежат ему по праву или что он использует их для твоего же блага. Он не притворяется никем иным, кроме как грабителем. Ему недостает наглости представляться обыкновенным „защитником“ и говорить, что он отнимает деньги у людей исключительно с целью „защитить“ этих безрассудных путников, которые полагают, что сами прекрасно могут себя защитить, или не разделяют его специфического подхода к защите. Грабитель слишком разумен, чтобы такое заявлять. Более того, как только он забирает твои деньги, он уходит, чего ты и хочешь. Он не следует за тобой по дороге против твоей воли; не притворяется, что он по праву твой „суверен“ из-за той „защиты“, которую тебе оказывает. Он не продолжает свою «защиту» приказами кланяться и служить ему, требуя одного и запрещая другое; он не ворует у тебя еще больше, как только ему вздумается или захочется; не клеймит тебя бунтовщиком, изменником, врагом родины и не расстреливает тебя без всякого сожаления, стоит тебе только оспорить его власть или воспротивиться его требованиям. Разбойник слишком галантен, чтобы самозванствовать, оскорблять и злодействовать вот так. Одним словом, он не пытается, уже ограбив, еще и одурачить или поработить тебя.

Поступки же этих воров и убийц, которые зовутся „правительством“, прямо противоположны поступкам одинокого разбойника»[72].

Кто, прочитав этот великолепный отрывок, сможет снова быть обманутым государством?

Поэтому я испытываю сильное искушение назвать себя «индивидуалистическим анархистом», за исключением того факта, что Спунер и Такер в некотором смысле присвоили это название своей доктрине и что с этой доктриной у меня есть определенные различия. С политической точки зрения эти различия небольшие, и поэтому система, которую я отстаиваю, очень близка к их системе; но с экономической точки зрения различия существенны, и это означает, что мой взгляд на последствия применения нашей более или менее общей системы на практике очень далек от их взгляда.

В политическом плане мои разногласия с индивидуалистическим анархизмом Спунера—Такера сводятся к двум пунктам. Во-первых, это роль закона и судебной системы в обществе, построенном на принципах индивидуалистического анархизма. Спунер—Такер верили в полную свободу принятия судебных решений для каждого суда и, конкретнее, коллегии присяжных на свободном рынке. Не будет никакого рационального или объективного свода законов, с которым присяжные в каком-либо смысле – даже моральном – были бы обязаны советоваться, ни даже судебных прецедентов, поскольку каждый присяжный будет иметь право принимать решения как по фактам, так и по закону в каждом случае строго ad hoc. Не имея никаких ориентиров или стандартов, которым можно было бы следовать, даже самые добросовестные присяжные не могли бы прийти к справедливым или даже либертарианским решениям.

С моей точки зрения, право – это ценное благо, которое требует государства для своего производства не больше, чем почтовая или охранная служба; государство можно отделить от законотворчества так же, как от религиозной или экономической сферы жизни. В частности, для либертарианских юристов и правоведов не составит большого труда разработать рациональный и объективный кодекс либертарианских правовых принципов и процедур, основанный на аксиоме защиты личности и собственности и, следовательно, неприменения принуждения против любого, кто не является признанным и осужденным преступником против личности и собственности. Этому кодексу будут следовать и применять его к конкретным делам частные конкурентные суды и судьи, работающие на свободном рынке, которые обязуются соблюдать этот кодекс и будут наниматься пропорционально тому, насколько качество их услуг удовлетворяет потребителей их продукции. В нынешнем обществе присяжные обладают неоценимым достоинством – они являются защитниками частного гражданина от государства; они – незаменимое «ядро» людей вне государственного аппарата, которые могут быть использованы для защиты измученного подсудимого в государственных судах.

Но в либертарианском обществе эта особая добродетель исчезнет[73].

Однако в отношении проблемы справедливости примирение возможно: В конце концов, в одном месте Такер говорит, что «анархизм означает именно соблюдение и исполнение естественного закона свободы», и это именно то, к чему призываю я[74].

Второе мое политическое расхождение со Спунером—Такером касается земельного вопроса, а именно вопроса о правах собственности на землю. Однако я считаю, что здесь позиция Такера превосходит позицию нынешних экономистов laissez faire, которые либо не занимают никакой позиции по земельному вопросу, либо легкомысленно полагают, что все права на землю должны быть защищены только потому, что какое-то правительство объявило их «частной собственностью», а также превосходит позицию джорджистов, признающих существование земельной проблемы, но отрицающих справедливость любой частной собственности на землю. Тезис индивидуалистических анархистов, разработанный Джошуа Ингаллсом, заключался в том, что частная собственность на землю должна признаваться только за теми, кто сам использует конкретные участки земли. Такая теория собственности автоматически отменила бы все арендные платежи за землю, поскольку только непосредственный пользователь участка земли признавался бы его владельцем.

Хотя я категорически не согласен с этой доктриной, она является полезным уроком для тех либертарианцев и экономистов laissez faire, которые отказываются рассматривать проблему земельной монополии при произвольном предоставлении государством прав собственности на землю своим фаворитам и поэтому совершенно не решают проблему, которая в слаборазвитых странах сегодня, вероятно, является проблемой номер один. Недостаточно просто призывать к защите «прав частной собственности»; необходима адекватная теория справедливости в отношении прав собственности, иначе любая собственность, которую государство когда-то объявило «частной», должна теперь защищаться либертарианцами, независимо от того, насколько несправедлива процедура или насколько вредны ее последствия.

На мой взгляд, правильную теорию справедливости в отношении земельной собственности можно найти у Джона Локка: сначала она должна стать частной собственностью по критерию использования. Это исключает продажу государством неиспользуемого и бесхозного «общественного достояния» земельным спекулянтам до начала его использования как передачу любого действительного права собственности. В этом я во многом согласен с Ингаллсом и анархистами. Но как только использование и заселение передают надлежащее право собственности, мне кажется полным нарушением «закона равной свободы» Спунера—Таккера мешать законному владельцу продать свою землю кому-то другому.

Короче говоря, как только участок земли справедливо переходит в собственность г-на А, нельзя сказать, что он действительно владеет этой землей, пока он не сможет передать или продать право собственности г-ну Б; и препятствовать г-ну Б в осуществлении его права собственности только потому, что он решил не использовать ее сам, а добровольно сдает ее в аренду г-ну В, является посягательством на свободу договора В и его право на справедливо приобретенную частную собственность. Наоборот, я не вижу никаких рациональных оснований для принципа, согласно которому ни один человек никогда не может уйти с или сдать в аренду свою справедливо приобретенную собственность. Обычно энергичная и умная защита свободного рынка и частной собственности Такера, здесь, к сожалению, отсутствует. Кроме того, такое препятствование оптимальному использованию земельной собственности и обработки земли, а также произвольное неправильное распределение земли наносит ущерб всему обществу.

Но моя главная претензия к доктрине Спунера– Такера – не политическая, а экономическая, не форма нашей идеальной системы, а последствия, которые возникнут после принятия такой системы. В этом смысле спор не моральный или этический, а научный. Я первый признаю, что большинство экономистов тщеславно считают свою науку паролем «Сезам, откройся» для этических и политических суждений; но там, где обсуждаются экономические вопросы, мы обязаны принимать во внимание выводы экономической науки.

На самом деле в отличие от коллективистских анархистов и многих других типов радикалов Спунер и Такер пытались использовать экономическую теорию, а не презирать ее как чрезмерно рациональную. Некоторые из их заблуждений (например, «закон издержек», трудовая теория ценности) были заложены во многом в теориях классической школы; и именно принятие трудовой теории ценности убедило их в том, что рента, процент и прибыль – это платежи, которые эксплуататоры извлекают из рабочего. Однако в отличие от марксистов Спунер и Такер, понимая многие достоинства свободного рынка, не хотели упразднять этот благородный институт; напротив, они считали, что полная свобода приведет, благодаря действию экономических законов, к мирному исчезновению этих трех категорий дохода. Механизм этого мирного исчезновения Спунер и Такер нашли – и к сожалению, здесь они проигнорировали учение классической школы, заменив его своими собственными заблуждениями, – в сфере денег.

Два основных взаимосвязанных заблуждения теории Спунера (и теории авторов всех школ, которых экономисты недоброжелательно называют «денежными чудаками») – это непонимание природы денег и процента[75]. Денежное чудачество предполагает (1), что рынку требуется все больше и больше денег; (2) что чем ниже процентная ставка, тем лучше; и (3) что ставка процента определяется количеством денег, причем первая обратно пропорциональна второй. Учитывая этот набор совершенно ошибочных предположений, вывод следующий: продолжайте увеличивать количество денег и снижать ставку процента (т. е. прибыли).

На этом этапе денежное чудачество разделяется на две школы: «ортодоксов», которые призывают государство печатать достаточное количество бумажных денег (например, Эзра Паунд, движение социального кредита); и анархистов или мутуалистов, которые хотят, чтобы эту работу выполняли частные лица или банки (например, Прудон, Спунер, Грин, Мейлен). На самом деле в этих узких пределах этатисты гораздо лучшие экономисты, чем анархисты; ведь в то время как государство может творить хаос, развязывая безудержную инфляцию и временно снижая ставку процента, анархическое общество, вопреки анархистским представлениям, привело бы к гораздо более «твердым» деньгам, чем те, что мы имеем сейчас.

Из первого заблуждения следует сделать вывод, что денежные чудаки просто доводят до логического конца заблуждение, широко принятое доклассическими и нынешними кейнсианскими авторами. Решающим моментом является то, что увеличение предложения денег не приносит обществу никакой выгоды. Напротив, оно является средством эксплуатации основной массы общества государством, управляемыми государством банками и их фаворитами. Причина в том, что в отличие от картофеля или стали увеличение предложения которых означает, что больше товаров может быть потреблено и больше людей выиграет, деньги выполняют свою роль в полном объеме независимо от их количества на рынке. Большее количество денег только уменьшает покупательную способность, ценность каждого доллара в обмене; меньшее количество денег увеличивает ценность каждого доллара.

Один из величайших экономистов всех времен Давид Юм дошел до сути этой проблемы, задавшись вопросом, что произойдет, если каждый человек волшебным образом проснется однажды утром с удвоенным, утроенным или любым другим количеством денег в его распоряжении. Должно быть ясно, что субъективное ощущение изобилия у всех быстро исчезнет, поскольку новые доллары поднимут цены на товары и услуги, пока эти цены не удвоятся или утроятся и общество не станет жить лучше, чем раньше. То же самое произойдет, если денежные активы каждого человека внезапно сократятся вдвое. Или мы можем предположить внезапную смену названия с «цента» на «доллар», при этом все номиналы будут пропорционально увеличиваться. Станут ли все люди жить в сто раз лучше? Нет; на самом деле популярность инфляции на протяжении веков объясняется именно тем, что каждый человек не получает удвоенную или увеличенную в четыре раза денежную массу сразу. Она обусловлена тем, что инфляция денежной массы происходит пошагово и что первые бенефициары, люди, которые первыми получают новые деньги, выигрывают за счет тех, кому не повезло оказаться последними в очереди.

Несколько лет назад в «New Yorker» была опубликована блестящая карикатура, которая обличила и весь инфляционный процесс, и изощренные рационализации грабежа и эксплуатации, используемые для его оправдания: группа фальшивомонетчиков радостно созерцает свою работу, и один из них говорит: «Розничные расходы в этом районе скоро получат необходимую новую дозу». Да, люди, которые первыми получают новые денежные вливания (независимо от того, легальна или нелегальна фальшивомонетническая деятельность), действительно выигрывают (то есть фальшивомонетчики и те, на кого они тратят деньги или, как банки, ссужают их), но они делают это за счет тех, кто получает деньги последним и обнаруживает, что цены на вещи, которые им приходится покупать, резко растут, прежде чем новые вливания доходят до них. Вливание новых денег имеет эффект «мультипликатора», но это эффект, который эксплуатирует одних людей в интересах других, и, будучи эксплуатацией, он также затрудняет и обременяет подлинное производство на свободном рынке.

Что касается ставки процента, то это не просто цена денег, и, следовательно, она не обратно пропорциональна их количеству. Например, в ситуации Давида Юма четырехкратное увеличение количества денег приведет к четырехкратному росту различных цен, активов и т. д., но нет никаких причин для того, чтобы этот рост повлиял на ставку процента. Если раньше 1000 долларов приносили 50 долларов процентов в год, то теперь 4000 долларов будут приносить 200 долларов; сумма процентов вырастет в четыре раза, как и все остальное, но нет никаких причин для изменения ставки. Лисандр Спунер считал, что если предложение денег будет в достаточной степени увеличено (как это якобы произойдет на чисто свободном рынке), то ставка процента упадет до нуля; на самом деле для ее изменения нет никаких причин.

В процессе инфляции, как это происходит в реальном мире, новые деньги обычно сначала попадают на рынок займов; когда это происходит, ставка процента на ссудном рынке падает; но это падение исключительно временно, и рынок вскоре восстанавливает ставку до ее надлежащего уровня. Более того, на поздних стадиях инфляции ставка процента резко возрастает. Этот процесс инфляционного искажения ставки процента с последующим восстановлением на свободном рынке, по сути, и есть истинный смысл знакомого <всем> «делового цикла», который мучает капитализм с момента возникновения кредитной инфляции[76].

Что касается ставки процента, то она не является функцией количества денег. Она является функцией «временнóго предпочтения» – коэффициента, по которому люди предпочитают удовлетворение в настоящем такому же удовлетворению в будущем. Короче говоря, любой человек предпочтет иметь 100 долларов сейчас, чем 100 долларов через десять лет (не принимая во внимание возможные изменения ценности денег за это время или риск не получить деньги позже), потому что ему будет лучше, если он сможет потратить или просто хранить деньги прямо сейчас.

Должно быть ясно, что этот феномен временнóго предпочтения глубоко укоренен в человеческой природе; он ни в малейшей степени не является монетарным феноменом, а был бы столь же верен в мире бартера. А на свободном рынке процент – это не только феномен кредитования, он (в форме «долгосрочной» прибыли) был бы в полной мере присущ миру, в котором каждый инвестировал бы свои собственные деньги и никто не давал бы в долг и не брал бы взаймы. Короче говоря, капиталисты выплачивают рабочим и землевладельцам 100 долларов в этом году, а затем продают продукт и получают, скажем, 110 долларов в следующем году, но не из-за эксплуатации, а потому, что все стороны предпочитают любую данную сумму денег в этом году, а не в следующем. Следовательно, капиталисты согласятся выплачивать зарплату и ренту авансом, а затем ждать продажи только в том случае, если это компенсируется «процентом» (прибылью); в то время как по той же причине рабочие и землевладельцы готовы дать эту 10-процентную скидку на свой продукт, чтобы получить свои деньги сейчас и не ждать продажи потребителю.

Радикалы должны помнить, что при желании все рабочие могли бы отказаться работать за зарплату, а вместо этого создать собственные производственные кооперативы и годами ждать зарплаты, пока продукция не будет продана потребителям; тот факт, что они этого не делают, показывает огромное преимущество системы капиталовложений и наемного труда как средства, позволяющего рабочим зарабатывать деньги намного раньше, чем будет продана произведенная ими продукция. Отнюдь не являясь эксплуатацией рабочих, капиталовложения и система процента-прибыли представляют собой огромное благо для них и для всего общества.

Таким образом, ставка процента или прибыли на свободном рынке является отражением временных предпочтений людей, которые, в свою очередь, определяют степень добровольного распределения их активов между сбережениями и потреблением. Снижение ставки процента на свободном рынке – хороший знак, поскольку оно отражает снижение временных предпочтений, а значит, рост сбережений и капиталовложений. Однако любая попытка принудительно установить более низкую ставку процента, чем та, которая отражает такие добровольные сбережения, причиняет неисчислимый ущерб и приводит к депрессиям в рамках делового цикла. Пытаться снизить ставку процента и ожидать хороших результатов – все равно что пытаться повысить температуру в комнате, подкручивая термометр.

Наконец, важно показать истинные экономические последствия применения системы Спунера—Такера на практике. Без государства, создающего условия для продолжительной инфляции, на свободном рынке попытки развязать инфляцию и кредитную экспансию не могут увенчаться успехом. Предположим, например, что я решил напечатать бумажные купюры под названием «два Ротбарда», «десять Ротбардов» и т. д., а затем попытался использовать эти билеты в качестве денег. В либертарианском обществе я имел бы на это полное право и свободу. Но вопрос в том, кто бы принял эти билеты за «деньги»? Деньги зависят от всеобщего признания, а всеобщее признание средства обмена может начаться только с товаров, таких как золото и серебро. «Доллар», «франк» и другие денежные единицы возникли не как названия сами по себе, а как названия определенного веса золота или серебра на свободном рынке.

Именно это и произошло бы, если бы свободный рынок был поставлен во главу угла. В качестве денег в основном использовалось бы золото и серебро, а различные пустые попытки создать новые денежные единицы из воздуха… растворились бы в воздухе. Банки, которые обманным путем печатали бумажные билеты под названием «доллары», подразумевая тем самым, что они эквивалентны золоту и серебру и, следовательно, обеспечены ими, могли бы еще немного продержаться. Но даже они, без государства с его законами об узаконенном средстве платежа, центральными банками и «страхованием вкладов», которые их поддерживают, либо исчезнут в результате «набега вкладчиков», либо будут ограничены очень узкими рамками. Ведь если банк выпустит новые бумажные билеты и предоставит их своим клиентам, то, как только клиенты попытаются купить товары и услуги у неклиентов этого банка, они будут уничтожены, поскольку неклиенты не примут банкноты или депозиты банка А в качестве денег, как никто не примет мои «десять Ротбардов»[77].

Таким образом, система свободной банковской деятельности, как ее представляют себе Спунер и Такер, отнюдь не обеспечит неограниченное увеличение предложения денег и исчезновение процента, а приведет к гораздо более «жесткому» и ограниченному предложению денег. И в той мере, в какой не было бы управляемой государством кредитной экспансии, была бы более высокая ставка процента. Очень хорошо однажды это выразил французский экономист XIX века Анри [Энрико] Чернуски:

«Я считаю, что так называемая свобода банков во Франции приведет к отмене банкнот (а также банковских депозитов)….я хочу, чтобы все могли выпускать банкноты, чтобы никто больше не принимал банкнот»[78].

Похоже, это крайне неудачная черта либертарианских и квазилибертарианских групп – тратить значительную часть своего времени и энергии на подчеркивание своих самых ошибочных или нелибертарианских положений. Так, многие джорджисты были бы прекрасными либертарианцами, если бы отказались от джорджистских взглядов на землю, но, разумеется, земельный вопрос является для них главной точкой сборки. Аналогично мне, как горячему поклоннику Спунера и Такера, было особенно неприятно обнаружить, что их последователи подчеркивают и концентрируются на их совершенно ошибочных монетарных взглядах почти до полного исключения всего остального и даже выдвигают их в качестве панацеи от всех экономических и социальных бед.

В своде идей, известном как «австрийская экономическая школа», есть научное объяснение работы свободного рынка (и последствий вмешательства государства в этот рынок), которое индивидуалистические анархисты могли бы легко включить в свой политический и социальный Weltanschauung [мировоззрение]. Но для этого они должны отбросить бесполезный лишний груз денежного чудачества и пересмотреть природу и обоснование таких экономических категорий, как процент, рента и прибыль.

В период расцвета анархизма в США экономические заблуждения индивидуалистических анархистов подвергались критике по крайней мере дважды, но, к сожалению, несмотря на слабость ответов Такера, урок не был усвоен. В августовском номере «Radical review» Такера за 1877 год опубликована статья Спунера «Закон цен: демонстрация необходимости неограниченного увеличения денег». В ноябрьском номере за тот же год экономист Эдвард Стэнвуд опубликовал прекрасную критическую статью – «Островное сообщество мистера Спунера». Кроме того, во «Вместо книги» Такера есть ряд обменов мнениями, в которых Дж. Гривз-Фишер, английский последователь квазианархиста Оберона Герберта, критикует денежные доктрины Такера с точки зрения здравой экономической теории.

Зачем быть либертарианцем?

Зачем вообще быть либертарианцем? Мы имеем в виду: в чем смысл всего этого? Зачем принимать на себя глубокую и пожизненную приверженность принципу и цели индивидуальной свободы? Ведь такая приверженность в нашем во многом несвободном мире неизбежно означает радикальное несогласие со статус-кво и отчуждение от него, отчуждение, которое столь же неизбежно требует многих жертв, выраженных в деньгах и престиже. Когда жизнь коротка, а момент победы далеко в будущем, зачем проходить через все это?

Невероятно, но среди растущего числа либертарианцев в США нашлось немало людей, которые пришли к либертарианству с той или иной крайне узкой и личной точки зрения. Многих непреодолимо влечет свобода как интеллектуальная система или как эстетическая цель; но свобода остается для них чисто интеллектуальной игрой, полностью оторванной от того, что они считают «реальной» деятельностью в своей повседневной жизни. Другие мотивированы оставаться либертарианцами исключительно из предвкушения личной финансовой выгоды. Понимая, что свободный рынок предоставит способным, независимым людям гораздо больше возможностей для получения предпринимательской прибыли, они становятся и остаются либертарианцами только для того, чтобы найти больше возможностей для получения прибыли в бизнесе. Хотя верно, что на свободном рынке и в свободном обществе возможностей для получения прибыли будет гораздо больше и распространены они будут гораздо шире, делать основной акцент на этой мотивации, чтобы быть либертарианцем, можно считать лишь нелепостью. Ведь на зачастую мучительном, трудном и изнурительном пути, который необходимо пройти, прежде чем будет достигнута свобода, возможности для личной прибыли либертарианца чаще будут отрицательными, нежели изобильными.

Следствием узкого и близорукого ви́дения как азартного игрока, так и охотника за прибылью является то, что ни одна из этих групп не проявляет ни малейшего интереса к работе по созданию либертарианского движения. А ведь только через создание такого движения можно в конечном итоге достичь свободы. Идеи, особенно радикальные, не продвигаются в мире сами по себе, как в вакууме; их могут продвигать только люди, и поэтому развитие и продвижение таких людей, а значит, и «движения» становится первостепенной задачей для либертарианца, который действительно серьезно относится к продвижению своих целей.

Оттолкнувшись от этих людей с узким кругозором, мы должны увидеть, что утилитаризм – общая основа экономистов свободного рынка – неудовлетворителен для развития процветающего либертарианского движения. Хотя знание о том, что свободный рынок принесет всем, и богатым, и бедным, гораздо большее изобилие и более здоровую экономику, верно и ценно, критическая проблема заключается в том, достаточно ли этого знания, чтобы привести многих людей к пожизненной приверженности свободе. Короче говоря, сколько людей пойдут на баррикады и пойдут на многочисленные жертвы, которые влечет за собой последовательная преданность свободе, только для того, чтобы сколько-то процентов людей имели лучшие ванны? Не лучше ли им настроиться на легкую жизнь и забыть эти ванны? В конечном счете утилитаристская экономическая теория, хотя она и необходима в развитой структуре либертарианской мысли и действий, является почти такой же неудовлетворительной базовой основой движения, как и те оппортунисты, которые просто стремятся к краткосрочной прибыли.

Мы считаем, что процветающее либертарианское движение, преданное свободе на протяжении всей жизни, может быть основано только на страсти к справедливости. Именно это должно быть главной движущей силой, броней, которая поддержит нас во всех грядущих бурях, а не поиск быстрой наживы, игра в интеллектуальные игры или холодный подсчет общих экономических выгод. А чтобы страстно желать справедливости, необходимо иметь теорию того, что такое справедливость и несправедливость, – короче говоря, набор этических принципов справедливости и несправедливости, которые не могут быть обеспечены утилитаристской экономической теорией. Именно зрелище мира, кишащего несправедливостями, нагроможденными одна на другую до самых небес, побуждает нас делать все возможное, чтобы добиться мира, в котором эти и другие несправедливости будут искоренены. Другие традиционные радикальные цели – такие, как «ликвидация бедности», – в отличие от этой являются поистине утопическими, поскольку человек просто усилием воли не может ликвидировать бедность. Бедность может быть ликвидирована только благодаря работе определенных экономических факторов, которые могут действовать только путем преобразования природы в течение длительного периода времени, в частности за счет инвестирования сбережений в капитал. Короче говоря, воля человека здесь жестко ограничена действием – если воспользоваться старомодным, но все еще актуальным термином – естественного закона. Но несправедливости – это поступки, совершаемые одной группой людей по отношению к другой; это именно поступки людей, и, следовательно, они и их устранение зависят от мгновенной воли человека.

Приведем пример: многовековая оккупация и жестокое угнетение Англией ирландского народа. Если бы в 1900 году мы взглянули на положение дел в Ирландии и рассмотрели вопрос о бедности ирландского народа, мы должны были бы сказать: бедность можно улучшить, если англичане уйдут и отменят свои земельные монополии, но окончательное устранение бедности в Ирландии при самых благоприятных условиях потребует времени и будет зависеть от действия экономических законов. Но цель – положить конец английскому угнетению – могла бы быть достигнута мгновенным действием по воле людей: англичане просто могли бы решить уйти из страны. Дело не в том, что такие решения, разумеется, не принимаются мгновенно; дело в том, что сама проблема – это несправедливость, которую организовало и навязало английское правительство – виновник несправедливости. В области справедливости воля человека – это всё; человек может сдвинуть горы, если только он так решит. Страсть к мгновенной справедливости – короче говоря, радикальная страсть – поэтому не является утопией в отличие от желания мгновенно покончить с бедностью или мгновенно превратить всех в концертирующих пианистов. Ведь мгновенная справедливость достижима, если этого захочет достаточное число людей.

Истинная страсть к справедливости должна быть радикальной – короче говоря, она должна по крайней мере желать достичь своих целей радикально и мгновенно. Президент-основатель Фонда экономического образования Леонард Рид очень метко выразил этот радикальный дух, когда написал памфлет «Я бы нажал на кнопку». Проблема заключалась в том, что делать с сетью регулирования цен и заработной платы, которую в то время навязывало экономике Управление по администрированию цен. Большинство экономических либералов робко или «реалистично» выступали за ту или иную форму постепенного или поэтапного дерегулирования; в тот момент мистер Рид занял однозначную и радикальную принципиальную позицию: «Если бы на этой трибуне была кнопка, – начал он свое обращение, – нажатие которой мгновенно отменило бы все механизмы контроля над заработной платой и ценами, я бы положил на нее палец и нажал!»[79] Итак, истинный тест на радикальность духа – это тест на нажатие кнопки: если бы мы могли нажать кнопку для мгновенной отмены несправедливых посягательств на свободу, мы бы это сделали? Если бы мы этого не сделали, мы вряд ли могли бы называть себя либертарианцами, и большинство из нас сделало бы это только в том случае, если бы в первую очередь руководствовалось страстью к справедливости.

Таким образом, настоящий либертарианец является во всех смыслах этого слова «аболиционистом»; он, если бы мог, мгновенно отменил бы все посягательства на свободу, будь то, в оригинальном понимании этого термина, рабство или другие многочисленные случаи государственного угнетения. Он бы, по словам другого либертарианца в аналогичной связи, «натер мозоль на большом пальце, нажимая на эту кнопку!». Либертарианец поневоле должен быть «кнопкодавом» и «аболиционистом». Им движет справедливость, и он не может поддаться аморально-утилитаристским мольбам о том, чтобы справедливость не наступала до тех пор, пока преступники не получат «компенсацию». Поэтому, когда в начале XIX века возникло великое движение аболиционистов, сразу же раздались голоса умеренных, утверждавших, что отмена рабства будет справедливой только в том случае, если рабовладельцам будет выплачена финансовая компенсация за их потери. Короче говоря, после столетий угнетения и эксплуатации рабовладельцы должны были быть еще больше вознаграждены солидной суммой, выбитой силой из массы невинных налогоплательщиков! Наиболее метко это предложение прокомментировал английский философский радикал Бенджамин Пирсон, заметивший, что, по его мнению, именно рабы должны были получить компенсацию; очевидно, что было бы справедливо, чтобы эта компенсация выплачивалась только самими рабовладельцами[80].

Антилибертарианцы и вообще антирадикалы характерно заявляют, что такой «аболиционизм» «нереалистичен»; выдвигая такое обвинение, они безнадежно путают желаемую цель со стратегической оценкой вероятного результата. В принципе, крайне важно не смешивать стратегические оценки с выработкой желаемых целей. Сначала необходимо сформулировать цели, которые в данном случае будут заключаться в немедленной отмене рабства или любого другого государственного угнетения, которое мы рассматриваем. И сначала мы должны сформулировать эти цели без учета вероятности их достижения. Либертарианские цели «реалистичны» в том смысле, что они могут быть достигнуты, если достаточное количество людей согласится с их желательностью, и что, будучи достигнутыми, они приведут к гораздо лучшему миру. «Реалистичность» цели может быть оспорена только критикой самой цели, а не проблемой того, как ее достичь. Затем, после того как мы определились с целью, перед нами встает совершенно отдельный стратегический вопрос о том, как достичь этой цели как можно быстрее, как создать движение для ее достижения и т. д. Таким образом, Уильям Ллойд Гаррисон не был «нереалистичен», когда в 1830-х годах поднял славный штандарт немедленной эмансипации рабов. Его цель была правильной, а его стратегический реализм заключался в том, что он не ожидал быстрого достижения своей цели. Или как сам Гаррисон провел это различение:

«Сколько бы мы ни призывали к немедленной отмене рабства, в конечном итоге, увы, это будет постепенная отмена. Мы никогда не говорили, что рабство будет уничтожено одним махом, но мы всегда будем настаивать, что оно должно быть уничтожено одним махом»[81].

На самом деле, в стратегическом плане, поднятие знамени чистого и радикального принципа – это самый быстрый путь к достижению радикальных целей. Ведь если чистая цель никогда не выдвигается на первый план, то и импульс для движения к ней никогда не возникнет. Если бы аболиционисты не подняли шум и крик тридцатью годами ранее, рабство так и не было бы отменено; и, как выяснилось, отмена произошла практически одним махом, а не постепенно или с компенсацией[82]. Но превыше требований стратегии стоят веления справедливости. В своей знаменитой редакционной статье, открывшей журнал «The Liberator» в начале 1831 года, Уильям Ллойд Гаррисон раскаялся в том, что ранее принял доктрину постепенного упразднения рабства:

«Я пользуюсь этой возможностью, чтобы полностью и безоговорочно отречься от своих слов и тем самым публично попросить прощения у моего Бога, моей страны и моих братьев, бедных рабов, за то, что я высказал мнение, столь полное робости, несправедливости и абсурда».

Когда Гаррисона упрекнули в привычной суровости и горячности его языка, он ответил: «Я должен быть весь в огне, потому что вокруг меня горы льда, которые нужно растопить». Именно этот дух должен отличать человека, по-настоящему преданного делу свободы[83].

Notes

1

Мы не можем в этой главе обсуждать множество проблем и заблуждений «демократии». Достаточно сказать, что истинный агент или «представитель» [индивида] всегда должен подчиняться приказам этого индивида, может быть уволен в любое время и не может действовать вопреки интересам и желаниям своего принципала. Ясно, что при демократии «представитель» никак не может выполнять таких агентских функций, единственно совместимых с либертарианским обществом.

2

Социал-демократы часто отвечают, что демократия – избрание правителей большинством – логически подразумевает, что большинство должно предоставлять определенные свободы меньшинству, так как однажды меньшинство может стать большинством. Помимо прочих недостатков, этот аргумент не верен в тех случаях, когда меньшинство не может стать большинством, например когда меньшинство принадлежит к другой расовой или этнической группе.

3

«Трения или антагонизм между частной и общественной сферами получили первоначальный толчок еще в тот период, когда… государство стало жить на доход, создававшийся в частной сфере и предназначавшийся для частных целей. Посредством политической силы его надо было изъять из частного использования. Существование теории, проводящей аналогию между налогами и членскими взносами в клуб или, скажем, оплатой услуг врача, свидетельствует лишь о том, насколько далека эта область обществоведения от научного подхода» (Joseph A. Schumpeter. Capitalism, Socialism, and Democracy. New York: Harper and Bros., 1942. P. 198. [Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия // Шумпетер Й. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: Эксмо, 2007. С. 587–588]). Также см.: Murray N. Rothbard. The Fallacy of the «Public Sector» // New Individualist Review. 1961. Summer. P. 3ff.

4

«Существуют два принципиально противоположных средства, с помощью которых человек, нуждающийся в средствах к существованию, склонен получать необходимые ему средства для удовлетворения своих желаний. Это работа и разбой, собственный труд и насильственное присвоение труда других людей. ‹…›…при описании собственного труда человека и процесса эквивалентного обмена результатов своего труда на результаты труда других людей я предлагаю использовать определение „экономические средства“, в то время как для описания изъятия [результатов] чужого труда без компенсации я предлагаю использовать определение „политические средства“. ‹…› Государство представляет собой организацию политических средств. Поэтому ни одно государство не может возникнуть, пока при помощи экономических средств не будет создано определенное число объектов, которые можно отнять или присвоить при помощи воинственного грабежа» (Franz Oppenheimer. The State. New York: Vanguard Press, 1926. P. 24–27 [Ср.: Оппенгеймер Ф. Государство: переосмысление. М.: RUSTATE.ORG, 2020. С. 76–77, 78]).

5

Альберт Джей Нок ярко написал: «Государство заявляет право и реализует монополию на преступление. ‹…› Оно запрещает частные убийства, но само организовывает убийства в колоссальных масштабах. Оно карает частные кражи, но само без разбору накладывает руку на все, что пожелает, будь то собственность гражданина или иностранца» (Nock. On Doing the Right Thing, and Other Essays. New York: Harper and Bros., 1929. P. 143; цит. по: Jack Schwartzman. Albert Jay Nock – A Superfl uous Man // Faith and Freedom. 1953. December. P. 11).

6

«Что же тогда государство как социологическая концепция? Государство полностью по своему происхождению… является социальным институтом, насильственно навязанным группой победителей группе побежденных с единственной целью обеспечить господство победившей группы над побежденными и обезопасить себя от бунта внутри и атаки извне. Телеологически, это доминирование не имело никаких других целей, кроме экономической эксплуатации покоренных победителями» (Oppenheimer. The State. P. 15 [ср.: Оппенгеймер. Государство. С. 70]). А Жувенель написал: «…„государство“ возникает, в сущности, благодаря успехам „разбойничьей шайки“, которая ставит себя выше отдельных маленьких обществ…» (Bertrand de Jouvenel. On Power. New York: Viking Press, 1949. P. 100–101 [Жувенель Б. де. Власть: естественная история ее возрастания. М.: ИРИСЭН, 2024. С. 154]).

7

О ключевом различии между «кастой», группой с привилегиями или тяготами, насильно предоставленными или наложенными государством, и марксистской концепцией «классов» в обществе см.: Ludwig von Mises. Theory and History. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1957. P. 112ff. [Мизес Л. фон. Теория и история. М.; Челябинск: Социум, 2024. С. 100 и сл.]

8

Такая поддержка, конечно, не означает, что государство стало «добровольным»; так как, даже если большинство поддерживает активно и охотно, эта поддержка не является единогласной.

9

То, что любое правительство, независимо от степени его «диктаторства» по отношению к человеку, должно заручиться такой поддержкой, было продемонстрировано такими политическими теоретиками, как Этьен де ла Боэси, Давид Юм и Людвиг фон Мизес. Например, ср.: David Hume. Of the First Principles of Government // Hume D. Essays, Literary, Moral and Political. London: Ward, Locke, and Taylor, n.d. P. 23 [Юм Д. О первоначальных принципах правления // Юм Д. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1996. С. 504]; Etienne de la Boetie. Anti-Dictator. New York: Columbia University Press, 1942. P. 8–9 [Ла Боэси Э. Рассуждение о добровольном рабстве. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 9—10]; Ludwig von Mises. Human Action. Auburn, Ala.: Mises Institute, 1998. P. 188ff. [Мизес Л. фон. Человеческая деятельность. М.; Челябинск: Социум, 2024. С. 179 и сл.] Подробнее о вкладе в анализ государства Ла Боэси см.: Oscar Jaszi and John D. Lewis. Against the Tyrant. Glencoe, Ill.: The Free Press, 1957. P. 55–57.

10

«…К государю, как только он превращается в тирана, устремляются… те отмеченные пламенем честолюбия и непомерной алчностью, которые собираются вокруг него и поддерживают его, чтобы обеспечить себе долю в добыче и быть самим маленькими тиранчиками при большом тиране» (La Boetie. Anti-Dictator. P. 43–44 [Ла Боэси. Рассуждение о добровольном рабстве. С. 35]).

11

Это ни в коем случае не означает, что все интеллектуалы заключили союз с государством. О сотрудничестве интеллектуалов и государства см.: Bertrand de Jouvenel. The Attitude of the Intellectuals to the Market Society // The Owl. 1951. January. P. 19–27; Idem. The Treatment of Capitalism by Continental Intellectuals // F. A. Hayek, ed. Capitalism and the Historians. Chicago: University of Chicago Press, 1954. P. 93—123; перепечатано в: George B. de Huszar, ed. The Intellectuals. Glencoe, Ill.: The Free Press, 1960. P. 385–399 [Жувенель Б. де. Интерпретация капитализма европейскими интеллектуалами // Хайек Ф. Капитализм и историки. М.; Челябинск: Социум, 2023. С. 82—107]; а также: Schumpeter. Imperialism and Social Classes. New York: Meridian Books, 1975. P. 143–155.

12

Joseph Needham. Review of Karl A. Wittfogel, Oriental Despotism // Science and Society. 1958. Нидхэм также пишет, что «во все века династиям [китайских] императоров служила великая компания глубоко гуманных и бескорыстных ученых. Виттфогель отмечает конфуцианскую доктрину, согласно которой слава правящего класса опирается на благородных ученых – бюрократов и чиновников, призванных быть профессиональными правителями, диктующими народным массам. См.: Karl A. Wittfogel. Oriental Despotism. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1957. P. 320–321. Противоположная точка зрения представлена в: John Lukacs. Intellectual Class or Intellectual Profession? // de Huszar. The Intellectuals. P. 521–522.

13

Jeanne Ribs. The War Plotters // Liberation. 1961. August. P. 13: «…стратеги настаивают, что их профессия заслуживает „уважения как академический аналог военной профессии“», см. также: Marcus Raskin. The Megadeath Intellectuals // New York Review of Books. 1963. November 14. P. 6–7.

14

Например, историк Коньерс Рид в своем обращении к президенту выступал за замалчивание исторических фактов с целью служения «демократии» и национальным ценностям. Рид провозгласил, что «всеобщая война, неважно, холодная или горячая, ставит под ружье всех и призывает всех выполнять свою функцию. Историк не более свободен от этого долга, чем физик» (Read. The Social Responsibilities of the Historian // American Historical Review. 1951. P. 283ff.). Критику Рида и других аспектов придворной истории см. в: Howard K. Beale. The Professional Historian: His Theory and Practice // The Pacific Historical Review. 1953. August. P. 227–255. Также см.: Herbert  Butterfield. Offi cial History: Its Pitfalls and Criteria // Herbert Butterfield. History and Human Relations. New York: Macmillan, 1952. P. 182–224; также см.: Harry Elmer Barnes. The Court Historians Versus Revisionism. n.d. P. 2ff.

15

Ср.: Wittfogel. Oriental Despotism. P. 87—100. О противоречивой роли религии в отношении государства в Древнем Китае и средневековой Японии см.: Norman Jacobs. The Origin of Modern Capitalism and Eastern Asia. Hong Kong: Hong Kong University Press, 1958. P. 161–194.

16

«В сущности, подчиняются потому, что такова привычка рода человеческого. ‹…› Для нас Власть – природная данность. На нашей коллективной памяти Власть всегда руководила человеческими жизнями. ‹…›…власти, которым общества подчинялись когда-то, исчезли, завещав свой авторитет своим преемникам и оставив в душах отпечатки, накладывающиеся друг на друга. Следующие на протяжении веков одно за другим правительства одного и того же общества можно рассматривать как одно-единственное правительство, которое всегда существует и постоянно развивается» (Jouvenel. On Power. P. 22 [Жувенель. Власть. С. 48–49]).

17

О таких способах использования религии в Китае см.: Норман Якобс, в разных местах вышеуказанной книги.

18

«Все, что [правительство] видит в оригинальной идее, – это потенциальные перемены и соответственно, покушение на свои прерогативы. Наиболее опасным человеком для любого правительства является человек, способный решать сам за себя, не обращая внимания на господствующие суеверия и табу. Почти неизбежно он приходит к выводу, что его правительство бесчестно, безумно и невыносимо, и тогда, если он романтик, он пытается это изменить. И даже если он сам не романтик, он отлично распространяет недовольство среди романтиков» (H. L. Mencken. A Mencken Chrestomathy. New York: Knopf, 1949. P. 145).

19

Ibid. P. 146–147.

20

Jouvenel. On Power. P. 27ff. [Ср.: Жувенель. Власть. С. 55. Первое предложение в цитируемом автором английском переводе немного отличается от французского оригинала, с которого сделан русский перевод.]

21

Charles L. Black, Jr. The People and the Court. New York: Macmillan, 1960. P. 35ff.

22

Ibid. P. 42–43.

23

«Основная и самая нужная функция [Верховного] cуда – это легализация, а не лишение законной силы. Правительству с ограниченными полномочиями в самом начале и всегда необходимо какое-то средство убедить народ в том, что оно предприняло все возможные шаги для того, чтобы остаться в рамках своих полномочий. Это условие его легитимности, а легитимность, в долгосрочной перспективе, – условие его жизни. И [Верховный] суд на протяжении всей своей истории обеспечивал легитимацию правительства» (Ibid. P. 52).

24

С точки зрения Блэка, это «решение» хоть и парадоксально, но жизнерадостно самоочевидно: «Предел власти Государства… должен наступить там, где его установит закон. А кто установит этот предел и кто будет принуждать к прекращению действия самую могущественную силу? Ну как же, само Государство, конечно, с помощью судей и законов. Кто контролирует умеренных? Кто обучает мудрых?» (Ibid. P. 32–33). А также: «Когда вопросы касаются правительственной власти суверенной страны, невозможно найти третейского судью, который находился бы вне правительства. Каждое национальное правительство, до тех пор пока оно является правительством, должно иметь право последнего слова по поводу собственной власти» (Ibid. P. 48–49).

25

Ibid. P. 49.

26

Приписывание правительству чудотворности напоминает оправдание правительства Джеймсом Бернхэмом с помощью мистицизма и иррациональности: «В древние времена, до того, как иллюзии науки затемнили традиционную мудрость, основателями городов считались боги или полубоги. ‹…› Ни источник, ни обоснование власти невозможно полностью изложить в рациональных терминах. ‹…› Почему я должен принимать наследственный, демократический или любой другой признак легитимности? Почему какой-то принцип должен оправдывать правление данного человека надо мной? ‹…› Я принимаю этот принцип, ну… потому, что так есть и так было» (James Burnham. Congress and the American Tradition. Chicago: Regnery, 1959. P. 3–8). Но что, если кто-то не принимает этот принцип? Как «будет» в этом случае?

27

Black. The People and the Court. P. 64.

28

Ibid. P. 65.

29

John C. Calhoun. A Disquisition on Government. New York: Liberal Arts Press, 1953. P. 25–27. Также ср.: Murray N. Rothbard. Conservatism and Freedom: A Libertarian Comment // Modern Age. 1961. Spring. P. 219 [см. наст. изд., с. 59–68].

30

J. Allen Smith. The Growth and Decadence of Constitutional Government. New York: Henry Holt, 1930. P. 88. Смит добавляет: «Очевидно, что если положение Конституции призвано ограничить полномочия какого-либо государственного органа, то оно может быть фактически сведено на нет, если его толкование и проведение в жизнь оставлено на усмотрение тех властей, которые оно призвано сдерживать. Очевидно, что здравый смысл требовал, чтобы ни один орган правительства не мог определять свои собственные полномочия. Определенно, здравый смысл и „чудеса“ диктуют совершенно разные взгляды на правительство» (с. 87).

31

Calhoun. A Disquisition on Government. P. 20–21.

32

В последние годы принцип единогласия пережил возрождение в очень сильно ослабленном виде, особенно в сочинениях профессора Джеймса Бьюкенена. Однако введение принципа единогласия в нынешнюю ситуацию и применение его только к изменениям статус-кво, а не к существующим законам может привести лишь к очередному превращению ограничивающей концепции, к тому, что концепция ограничения вновь превратится в утверждающую печать государства. Если принцип единогласия применять лишь к изменениям в законах и указах, то все определяется природой исходной «точки отсчета». См.: James Buchanan and Gordon Tullock. The Calculus of Consent. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1962. Passim [Бьюкенен Дж., Таллок Г. Расчет согласия // Бьюкенен Дж. Сочинения. М.: Таурус Альфа. 1997. Т.1. В разных частях книги].

33

Herbert Spencer. The Right to Ignore the State // Herbert Spencer. Social Statics. New York: D. Appleton, 1890. P. 229–239 [Спенсер Г. Социальная статика. М.; Челябинск: Социум, 2014. Гл. XIX: «Право игнорировать государство». С. 213–224].

34

Jouvenel. On Power. P. 171 [Жувенель. Власть. С. 234].

35

Мы уже увидели, что для государства важна поддержка со стороны интеллектуалов, в том числе поддержка против двух острых угроз. По поводу роли американских интеллектуалов во вступлении Америки в Первую мировую войну см.: Randolph Bourne. The War and the Intellectuals // Randolph Bourne. The History of a Literary Radical and Other Papers. New York: S.A. Russell, 1956. P. 205–222. Как утверждает Борн, обычным приемом интеллектуалов в завоевании поддержки действий государства является направление любой дискуссии в рамки основной государственной политики и недопущение любой фундаментальной или тотальной критики этих основных рамок.

36

Как говорит Менкен в своей неподражаемой манере: «Эта банда („эксплуататоры, составляющие правительство“) практически не подвержена наказанию. Ее самые жестокие поборы, даже если они совершаются ради частной выгоды, по нашим законам не влекут за собой никаких определенных наказаний. С первых дней существования Республики менее нескольких десятков ее членов были подвергнуты импичменту и лишь несколько никому неизвестных мелких сошек попали в тюрьму. Число людей, сидящих в Атланте и Ливенворте за бунт против поборов правительства, всегда в десять раз больше, чем число правительственных чиновников, осужденных за угнетение налогоплательщиков в своих корыстных интересах» (Mencken. A Mencken Chrestomathy. P. 147–148). Яркое и занимательное описание отсутствие защиты индивида от покушений на его свободу со стороны его «защитников» см. в: H. L. Mencken. The Nature of Liberty // H. L. Mencken. Prejudices: A Selection. New York: Vintage Books, 1958. P. 138–143.

37

Это следует отличать от современного международного права, делающего акцент на максимизации масштабов войны с помощью таких концепций, как «коллективная безопасность».

38

F. J. P. Veale. Advance to Barbarism. Appleton, Wis.: C. C. Nelson, 1953. P. 63. Подобным образом профессор Нэф пишет о войне Дона Карлоса, которую вели в Италии Франция, Испания и Сардиния против Австрии в XVIII столетии: «При осаде Милана союзниками и несколько недель спустя в Парме… армии противников встретились в ожесточенной битве за пределами города. Ни в одном из этих мест симпатии жителей не склонялись в значительной мере в чью-либо сторону. Люди лишь боялись, что войска любой из армий могут пройти через ворота и начать грабить. Страх оказался беспочвенным. В Парме граждане сбежались к городским стенам, чтобы наблюдать за сражением на открытой местности за городом» (John U. Nef. War and Human Progress. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1950. P. 158). Также см.: Hoff man Nickerson. Can We Limit War? New York: Frederick A. Stoke, 1934.

39

Nef. War and Human Progress. P. 162.

40

Ibid. P. 161. Об отстаивании торговли с врагом лидерами Американской революции см. в: Joseph Dorfman. The Economic Mind in American Civilization. New York: Viking Press, 1946. Vol. 1. P. 210–211.

41

Рассмотрение концепций государственной власти и общественной власти см. в: Albert J. Nock. Our Enemy the State. Caldwell, Idaho: Caxton Printers, 1946. Также см.: Nock. Memoirs of a Superfl uous Man. New York: Harpers, 1943; Frank Chodorov. The Rise and Fall of Society. New York: Devin-Adair, 1959.

42

В потоке экспансии или сжатия государство всегда заботится о захвате и удержании некоторых важнейших «командных пунктов» в экономике и обществе. В их числе монополия на насилие, монополия на высшую судебную власть, каналы связи и транспорта (почта, дороги, реки, воздушные пути), системы орошения в восточных деспотиях и образование, чтобы формировать мнение своих будущих граждан. В современной экономике важнейшим командным пунктом являются деньги.

43

Этот паразитический процесс «захвата» был почти открыто провозглашен Карлом Марксом, считавшим, что социализм должен быть установлен путем конфискации капитала, прежде накопленного при капитализме.

44

Безусловно, одним из обязательных компонентов такого решения должно стать разрушение союза интеллектуалов и государства путем создания центров интеллектуального поиска и образования, которые будут независимы от государственной власти. Кристофер Доусон отмечает, что великие интеллектуальные течения Возрождения и Просвещения стали возможны благодаря работе вне укоренившихся университетов, а часто и вопреки им. Эти научные сообщества по выработке новых идей установились благодаря независимым покровителям. См.: Christopher Dawson. The Crisis of Western Education. New York: Sheed and Ward, 1961.

45

Murray N. Rothbard. «The State» by Franz Oppenheimer // The Libertarian Review. 1975. September. P. 1. [См.: Оппенгеймер Ф. Государство: переосмысление. М.: проект RUSTATE.ORG, 2020.]

46

John C. Calhoun. A Disquisition On Government. The Liberal Arts Press, 1953. P. 25 ff.

47

Murray N. Rothbard. On Freedom and the Law // New Individualist Review. 1962. Winter. P. 37–40. [См.: Леони Б. Свобода и закон. М.: ИРИСЭН, 2025.]

48

Леони также дает эффективную критику защиты Хайеком специальных «административных судов». Если для бюрократов должен быть один закон, а для обычных граждан – другой, то равенства перед законом для всех не существует, а значит, не существует и подлинного «верховенства закона». Здесь, как и в других местах, Леони реабилитирует строгое верховенство права, отстаиваемое великим английским юристом XIX века А. В. Дайси, в отличие от более слабых современных версий Хайека и К. К. Аллена.

49

Это контрастирует с насмешливым утверждением «демократических» законодательных органов, которые принудительно навязывают свои правила несогласным, что они являются выражением «общей воли». Чтобы быть «общей», указывает Леони, общая воля должна быть единодушной.

50

В одном месте Леони, кажется, считает, что требование единогласия в Верховном суде для любого изменения предыдущих решений примерно утвердит «модель Леони» на американской сцене. Но здесь все зависит от «нулевой точки», в которой вводится требование единогласия. В нынешнем мире, где царит государственная власть, требование единогласия для внесения изменений будет иметь тенденцию к тому, чтобы навсегда обременить общество нашим этатистским регулированием.

51

Критической ошибкой в этом и других местах является тенденция Леони делать критерием преступности субъективные чувства участников, а не их объективные действия.

52

Прекрасную критику концепции принуждения Хайека см. в статье Ronald Hamowy. Hayek’s Concept of Freedom: A Critique // New Individualist Review. 1961. April. P. 28–31 [см.: https://oll.libertyfund.org/pages/hamowy-s-critique-of-hayek-s-concept-of-freedom. Ответ Ф. Хайека: https://oll.liberty-fund.org/pages/hayek-s-response-to-hamowy-s-critique].

53

Таким образом, Леони утверждает, что в тех нечетких случаях, когда преступность или ограничение не могут быть объективно определены, существует возможность для принудительного законодательства по этому вопросу. Но, несомненно, правильным – и либертарианским – правилом является то, что нечеткие случаи должны решаться в пользу «laissez faire» – позволения деятельности продолжаться.

54

Некоторые либертарианцы пошли бы еще дальше и заявили, что никто не должен применять насилие даже для самозащиты от насилия. Однако даже такие толстовцы, или «абсолютные пацифисты», признают право защищающегося на применение оборонительного насилия и лишь призывают его не пользоваться этим правом. Поэтому они не возражают против нашего предложения. Точно так же либертарианский сторонник умеренности не будет оспаривать право человека пить спиртное, вопросы возникнут только к его мудрости при осуществлении этого права.

55

Здесь мы не будем пытаться обосновать эту аксиому. Большинство либертарианцев и даже консерваторов знакомы с этим правилом и даже защищают его; проблема заключается не столько в том, чтобы прийти к правилу, сколько в том, чтобы бесстрашно и последовательно рассмотреть вытекающие из него многочисленные и часто поразительные следствия.

56

Или, если воспользоваться другим известным антипацифистским лозунгом, вопрос не в том, «готовы ли мы применить силу, чтобы предотвратить изнасилование нашей сестры», а в том, готовы ли мы, чтобы предотвратить это изнасилование, убить невинных людей и, возможно, даже саму сестру.

57

Уильям Бакли и другие консерваторы выдвинули любопытную моральную доктрину, согласно которой убивать миллионы людей не хуже, чем убивать одного человека. Человек, который делает и то и другое, конечно, убийца; но, несомненно, есть огромная разница в том, сколько людей он убивает. Мы можем понять это, сформулировав проблему следующим образом: если человек уже убил одного человека, есть ли разница в том, прекратит ли он убивать сейчас или продолжит бесчинствовать и убьет еще не один десяток людей? Очевидно, что есть.

58

Профессор Роберт Л. Каннингем определил государство как институт, обладающий «монополией на открытое физическое принуждение». Или, как более едко выразился Альберт Джей Нок, «государство претендует на монополию на преступления и осуществляет ее. ‹…› Оно запрещает частные убийства, но само организует убийства в колоссальных масштабах. Оно наказывает частное воровство, но само накладывает беспринципные руки на все, что захочет».

59

Выдающимся примером точечного нападения революционеров является неизменная практика Ирландской республиканской армии в поздние годы ее существования, когда нападениям подвергались только британские войска и имущество британского правительства, и ни одно невинное ирландское гражданское лицо не пострадало. Разумеется, партизанская революция, не поддерживаемая основной массой народа, с гораздо большей вероятностью будет направлена против мирных жителей.

60

Если возразить, что война теоретически может финансироваться исключительно за счет снижения государством невоенных расходов, то ответ все равно будет заключаться в том, что налогообложение остается больше, чем могло бы быть без эффекта войны. Более того, смысл данной статьи заключается в том, что либертарианцы должны выступать против государственных расходов, в какой бы сфере они ни осуществлялись – военной или невоенной.

61

Еще одно соображение, которое относится скорее к «внутренней» обороне на территории государства: чем меньше государство может успешно защищать жителей своей территории от нападения преступников, тем больше эти жители могут узнать о неэффективности государственных операций и тем больше они будут обращаться к негосударственным методам защиты. Таким образом, неудача государства в защите имеет воспитательное значение для общества.

62

Международное право, упомянутое в этой статье, – это старомодное либертарианское право, добровольно возникшее в предыдущие века, и оно не имеет ничего общего с современной этатистским наростом «коллективной безопасности». Коллективная безопасность приводит к максимальной эскалации каждой локальной войны в мировую, что является точной противоположностью либертарианской цели сокращения масштабов любой войны, насколько это возможно.

63

F. J. P. Veale. Advance to Barbarism. Appleton, Wis.: C. C. Nelson, 1953. P. 58.

64

Два других момента о западном империализме: во-первых, его правление не так уж либерально и благожелательно, как хотят верить многие либертарианцы. Уважают только права собственности, которые принадлежат европейцам; у туземцев империалисты крадут их лучшие земли, а их работников принуждают насилием к труду на огромных земельных наделах, полученных в результате этой кражи.

65

Толстовское крыло либертарианского движения могло бы призвать западных руританцев к ненасильственной революции, например к налоговым забастовкам, бойкотам, массовому отказу подчиняться приказам правительства или всеобщей забастовке – особенно на оружейных заводах. Ср. работу революционера-толстовца: Bartelemy De Ligt. The Conquest of Violence: An Essay On War and Revolution. New York: Dutton, 1938.

66

См.: Randolph Bourne. Unfinished Fragment on the State // Randolph Bourne. Untimely Papers. New York: B. W. Huebsch, 1919.

67

В ответ на старую колкость милитаристов в адрес пацифистов: «Применил бы ты силу, чтобы предотвратить изнасилование своей сестры?» – следует ответить следующее: «А вы бы изнасиловали свою сестру, если бы вам приказал ваш командир?»

68

См.: Karl Hess. What the Movement Needs // The Libertarian Forum. 1969. 1 July.

69

Баррингтон Мур-младший показал тесную связь между этими насильственными революциями и свободами, которые западный мир смог отнять у государства.

70

Norman O. Brown. Life Against Death. New York: Random House, 1959. P. 238–239.

71

José Ortega y Gasset. The Revolt of the Masses. New York: W.W. Norton, 1932. P. 97 [Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М.: АСТ, 2002. С. 58–59, 83–84].

72

Lysander Spooner. No Treason. Boston, 1870. («The Constitution of No Authority, No. VI».) P. 12–13. Спунер Л. Не измена. Неверленд: Эгалитé, 2023. («Номер шестой – Конституция безвластия».) С. 66–68.

73

Профессор Бруно Леони из Университета Павии, хотя он далек от анархизма, недавно написал захватывающую работу в защиту превосходства производства закона частными конкурирующими судьями над произвольными и меняющимися указами законодательной власти государства. Однако и ему не удалось осознать необходимость в рациональном и либертарианском кодексе для обеспечения стандарта. См.: Bruno Leoni. Freedom and the Law. Princeton, N. J.: D. Van Nostrand, 1961 [Леони Б. Свобода и закон. М.: ИРИСЭН, 2025]; Murray N. Rothbard. On Freedom and the Law // New Individualist Review. 1962. Winter. P. 37–40 [см. наст. изд., с. 69–81].

74

Benjamin R. Tucker. Instead of a Book. New York, 1893. P. 37.

75

Для простоты мы будем продолжать, как классические экономисты, смешивать «процент» и «прибыль». На самом деле в долгосрочной перспективе норма прибыли на рынке имеет тенденцию сравняться с нормой процента. Краткосрочные прибыли (и убытки) продолжали бы существовать на рынке, даже если бы Спунер добился своего и норма процента (и долгосрочной прибыли) упала до нуля. Истинная природа различия между процентом и прибылью выявлена только Фрэнком Найтом: Frank H. Knight. Risk, Uncertainty, and Profit. Boston, Mass.: Houghton Mifflin, 1921 [Найт Ф. Риск, неопределенность и прибыль. М.: Дело, 2003].

76

Великая депрессия 1929 г. была повсеместно возложена на капитализм свободного рынка. Объяснение этой депрессии, основанное на вышеизложенной теории кредитной инфляции, см. в: Murray N. Rothbard. America’s Great Depression. Auburn, Ala.: Mises Institute, 2000 [Ротбард М. Великая депрессия в Америке. М.; Социум, 2019].

77

Более полное описание принципов функционирования денег и банковского дела на свободном рынке и при вмешательстве государства см. в: Murray N. Rothbard. What Has Government Done to Our Money? Auburn, Ala.: Mises Institute, 1990 [Ротбард М. Государство и деньги: как государство завладело денежной системой общества // Ротбард М. Государство, деньги и Центральный банк. М.; Челябинск: Социум, 2022].

78

Henri Cernuschi. Conte Le Billet de Banque. Paris, 1866. P. 55. Цит. по: Ludwig von Mises. Human Action. Auburn, Ala.: Mises Institute, 1998. P. 443 [Ср.: Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории. М.; Челябинск: Социум, 2024. С. 423. Перевод цитаты дан с французского оригинала. Слова в скобках добавлены Ротбардом: ни во французском оригинале, ни у Мизеса их нет. – Изд.].

79

Leonard E. Read. I’d Push the Button. New York: Joseph D. McGuire, 1946. P. 3.

80

William D. Grampp. The Manchester School of Economics. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1960. P. 59.

81

Цит. по: William H. and Jane H. Pease, eds. The Antislavery Argument. Indianapolis: Robbs-Merrill, 1965. P. xxxv.

82

В завершение блестящей философской критики обвинения в «нереализме» и смешивания хорошего и вероятного профессор Филбрук заявляет: «Экономист или кто-либо другой может серьезно защищать какую-либо меру только в одном случае: он должен утверждать, что эта мера хороша. Истинный „реализм“ – это то же самое, что люди всегда подразумевали под мудростью: решать сиюминутное в свете предельного» (Clarence Philbrook. «Realism» in Policy Espousal // American Economic Review. 1953. December. P. 859).

83

Цитаты Гаррисона см. в: Louis Ruchames, ed. The Abolitionists. New York: Capricorn Books, 1964. P. 31; Fawn M. Brodie. Who Defends the Abolitionist? // Martin Duberman, ed. The Antislavery Vanguard. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1965. P. 67. Работа Дубермана – кладезь ценного материала, в том числе опровержения распространенных попыток приверженцев статус-кво психологически очернить радикалов в целом и аболиционистов в частности. См. в особенности: Martin Duberman. The Northern Response to Slavery // Ibid. P. 406–413.

Content

Мюррей Ротбард
«Анатомия государства» и другие эссе

Анатомия государства

Чем государство не является

Что такое государство

Как государство себя сохраняет

Как государство выходит за флажки

Чего государство боится

Как государства относятся друг к другу

История как соревнование между властью государства и властью общества

Статьи

Франц Оппенгеймер «Государство» (рецензия)

Консерватизм и свобода: Либертарианский комментарий

О свободе и законе (рецензия на книгу Бруно Леони «Свобода и закон»)

Война, мир и государство

Смысл слова «Революция»

Анархо-коммунизм

Доктрина Спунера—Таккера: Взгляд экономиста

Зачем быть либертарианцем?

Notes