Геннадий Турмов

Владивосток. Форпост России на Дальнем Востоке

Печатается в авторской редакции

Знак информационной продукции 12+

© Турмов Г.П., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Рождение и становление города-крепости

20 июня (2 июля) 1860 г. 28 солдат и два унтер-офицера 3-й роты 4-го линейного батальона, высадившиеся в первой половине дня на северный берег бухты Золотой Рог с винтового транспорта «Манджур» (командир капитан-лейтенант А.К. Шефнер), поставили на нем палатки и основали военный пост Владивосток. Расположение поста было выбрано с таким расчетом, чтобы всегда был виден вход из пролива Босфор Восточный в бухту Золотой Рог, которая еще с древних времен носила китайское название Хай-Шень-Вэй, что в переводе на русский означало «Бухта голубого трепанга».

В 50-е годы XIX века, когда на западе Российской империи полыхала так называемая Крымская война, на побережье современного Приморья появились корабли англо-французской эскадры. В 1854–1856 гг. здесь проводил исследования английский военный пароход «Барракуда». Английские и французские мореплаватели давали названия будущим российским землям. Первое официальное название Порт-Мэй получила и бухта Золотой Рог. Рисунок бухты выполнил в своих дневниках судовой медик с «Барракуды» Джон Тронсон.

«…Я вышел на берег вместе с капитаном Черкавским, начальником нашей сухопутной команды, для выбора места под разгрузку строительных материалов, – вспоминал позднее один из основателей Владивостока Б.К. Кукель. – Отлогий берег, заросший травой, постепенно поднимался в гору, сплошь заросшую деревьями: липой, кленом, черной березой, дубом, пробковым деревом и другими породами. Богатая растительность, прекрасный климат и удобная гавань делали эту местность очень привлекательной. Настораживало только первых жителей близкое соседство тигров. Напуганные этими рассказами, мы взяли с собой 12 унтер-офицеров, вооруженных револьверами; выйдя на берег, наша команда разбрелась в разные стороны. В высокой траве мы не могли видеть друг друга; вдруг слышу ужасный крик одного из солдат, затем треск тростника, направляющийся в мою сторону, я еще не успел сообразить, что предпринять, как увидел перед собой желтую шерсть зверя, который, как мне показалось, готовился сделать прыжок. Признаюсь, я со страха присел на землю, так как был уверен, что это тигр, но животное, сильно напугавшее не только меня, но и всю команду, оказалось дикой козой, которую мы вспугнули. Выбрав место, мы свезли на берег две пушки с боевыми снарядами, а также доски и бревна, заготовленные для постройки казармы на 100 человек…»

Особую роль в основании поста Владивосток сыграл капитан Иван Францевич Черкавский, на которого было возложено в первые годы управление постами в гавани Новогородская и Владивосток.

С 1854 г. он со своей ротой 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона осуществил строительство всех первых поселений по реке Амур.

В 1860 г. личный состав этой роты принимал участие в основании и строительстве поста Владивосток, капитан вел первые систематические метеорологические наблюдения в Приморье.

Именем Черкавского назван остров в заливе Посьет. До революции его имя носил полуостров, на котором находятся мысы Чуркина, Голдобина и др.

Командир «Манджура»

Алексей Карлович Шефнер родился в 1832 г. в Санкт-Петербурге в дворянской семье. В 1846 г. он поступил юнкером в 18-й флотский экипаж Балтийского флота, в 1849 г. был произведен в мичманы. В 1852–1853 гг. на транспорте «Двина» офицер побывал на Камчатке, в Петропавловском порту. В 1856 г. его перевели в Сибирскую флотилию с производством в капитан-лейтенанты. В том же году на пароходе «Шилка» Шефнер совершил плавание по рекам Амур и Кутанай, затем по распоряжению генерал-губернатора Н.Н. Муравьева был командирован в Шилкинский завод с командой Морского министерства.

В конце 1858 г. его назначили командиром винтового транспорта «Манджур», который совершал плавания между Николаевском-на-Амуре, Де-Кастри, Дуэ, Ольгой, Посьетом, Косунаем, Императорской гаванью. До ноября 1870 г. транспорт «Манджур» совершал рейсы в дальневосточных морях, затем Шефнер был назначен командиром Амурской эскадры (г. Николаевск). На этой должности пробыл недолго, менее двух лет. Уже летом 1870 г. его назначили исполняющим дела командира Владивостокского порта. Именно в это время началось перебазирование главного порта, кораблей, частей и учреждений Сибирской флотилии из Николаевска во Владивосток, и здесь он проявил себя умелым администратором. Много сил отдал Шефнер строительству во Владивостоке служебных зданий, казарм, магазинов, госпиталя.

«…Меня давно интересует биография деда, – рассказывал известный поэт Вадим Шефнер, – я постарался изучить все имеющиеся документы. Но их, к сожалению, сохранилось немного. Вот, смотрите, прислали справку: “Сообщаем, что фотография основателя Владивостокского порта Шефнера в фондах Центрального государственного архива Дальнего Востока не обнаружена”. Зато в старом “Морском сборнике” нашел отчет деда о плавании на “Манджуре”. Он отмечал, что машина постоянно выходила из строя. Есть еще один любопытный документ – о продаже им своего дома под Морское собрание, когда он уезжал из Владивостока. А похоронен дед в Петербурге на Новодевичьем кладбище. Надгробие там было уничтожено, и я поставил новый памятник».

Одним из основателей Владивостока стал Бронислав Казимирович Кукель. В 21 год он окончил инженерное училище и отправился служить в управление Восточной Сибири.

Зима 1860 г. выдалась на редкость холодной и вьюжной. Молодой офицер едва не погиб во время метели, когда на собачьей упряжке пробивался в Николаевск-на-Амуре. Чудом собаки вынесли его к какой-то избушке. Войдя в нее, Кукель не поверил своим глазам – за походным столом как ни в чем не бывало чаевничал военный губернатор Приморской области контр-адмирал П.В. Казакевич, к которому и спешил офицер.

Отставив стакан с чаем, Казакевич сломал на конверте печать и развернул письмо.

«…Предлагаю вашему превосходительству взять для десанта на суда вашей эскадры только одну комплектную роту линейного батальона с положенным числом стрелков и разместить поровну в укрепленных постах, которые вы имеете основать в гаванях Владивосток и Новгородской…»

Как только на Амуре начался ледоход, в Николаевске стали готовиться к предстоящей экспедиции. 2 июня 1860 г. Казакевич поднялся на борт транспорта «Манджур», чтобы попрощаться с Кукелем и пожелать ему удачи. По пути транспорт зашел на Сахалин в Дуэ и в бухту Ольга.

В конце августа 1889 г. Владивосток официально был объявлен крепостью, и на батареях Владивостока под гром пушек и разноцветье салюта взвился крепостной флаг. Прошли годы и десятилетия…

В январе 1959 г. Владивостокский городской Совет депутатов трудящихся учредил юбилейную комиссию по подготовке к празднованию столетней годовщины основания Владивостока. В план мероприятий празднования включили предложение Приморского филиала Географического общества СССР (ныне Общество изучения Амурского края) и бюро Приморской секции ветеранов Гражданской войны о сооружении монумента в память основания города.

Монумент имел трехчастную композицию, состоящую из ростральной колонны высотой 25 метров, увенчанной бронзовой моделью транспорта «Манджур», статуи моряка-тихоокеанца, жестом приглашающего во Владивосток. К юбилейным дням соорудили временную бетонную 15-метровую шестигранную колонну и установили статую моряка, опирающегося рукой на якорь. На постаменте высечены слова В.И. Ленина «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский». Открытие монумента состоялось 2 июля 1960 г. на 28-м км шоссе Владивосток – Хабаровск. В 1970 г. временную колонну заменили на 25-метровую из бетона с декоративным покрытием под камень. Статую переставили на другой пьедестал. В 2012 г. при подготовке Владивостока к саммиту АТЭС, колонна была развернута на 180 градусов в сторону построенной к этой же дате автомагистрали.

…Владивосток называют морскими воротами России на Тихом океане. Основанный как военный пост в 1860 г. Владивосток быстро завоевал признание энергичных людей и из самой России, и из-за рубежа как город, в котором можно заниматься успешной коммерческой деятельностью. Его геополитическое положение значимо во все времена. Люди, связывавшие свою судьбу с этим городом, тоже особенные. Среди военных немало путешественников и исследователей, среди гражданских – промышленников, экономистов, просветителей и ученых. Именно во Владивостоке, вслед за Томском, появилось в 1899 г. первое к востоку от Урала высшее учебное заведение – Восточный институт.

А в самый разгар Гражданской войны во Владивостоке стараниями профессора Восточного института В.М. Мендрина с товарищами было создано и первое высшее учебное заведение по подготовке инженеров – Владивостокский высший политехникум. Столетие инженерного образования на Дальнем Востоке отмечается в ноябре 2018 г.

Само слово «инженер» происходит из латинского языка и означает «врождённые способности; остроумная выдумка», да и самих инженеров иногда называли «остроумными изобретателями».

Первоначально инженерами называли лиц, которые управляли военными машинами. Понятие «гражданский инженер» появилось в XVI веке в Голландии применительно к строителям мостов и дорог, затем в Англии и других странах. В России инженерное образование началось с основания в 1701 г. в Москве Школы математических и навигационных наук.

Инженерное сословие в дореволюционной России было одним из самых уважаемых, и наши специалисты высоко ценились даже за рубежом. Профессия инженера и в советские времена была одной из самых почетных и востребованных. Но в определенное время престиж инженерной профессии был утрачен. Даже само слово «инженер» практически исчезает из нашего лексикона, заменяясь другими – специалисты, менеджеры… Исчезает слово – исчезает и статус, сама профессия.

Владивосток – город морских традиций, морских династий. В названиях островов, мысов, бухт, заливов и гаваней, окружающих город, в названиях его улиц навечно запечатлены имена первооткрывателей, первопроходцев. Трудно найти человека, судьба которого не была бы связана с городом. Крепость Владивосток, его форты строили известнейшие русские военные инженеры Алексей Шошин и Дмитрий Карбышев. По его улицам ходили великий российский летчик Петр Нестеров и знаменитые полярные исследователи Рауль Амудсен и Фритьоф Нансен, здесь служили лейтенант Петр Шмидт и адмирал Степан Макаров, работали и учились в политехническом институте полярные исследователи начала и середины XX века профессора Михаил Павлов, Иннокентий Толмачев и Михаил Сомов.

Владивосток стал портом для всех видов флотов: военно-морского, торгового, рыбопромыслового и научно-исследовательского. Здесь есть порты и причалы, дебаркадеры и рейды, склады и порталы, судовые мастерские и доки – вся та инфраструктура, которая так необходима морскому городу.

К концу XX века Владивосток стал одним из немногих в России и в мире городов – обладателей мемориальной флотилии. Символами трудовой и боевой славы застыли у военного причала и на пьедестале почета корабль «Красный вымпел», подводная лодка С-56, траулер, торпедный и буксирный (первое в СССР цельносварное судно) катера. Город породил целую плеяду моряков, исследователей, ученых, писателей и поэтов, инженеров и общественных деятелей, связанных с морем. Первая в мире женщина – капитан дальнего плавания Анна Щетинина, первое в Советском Союзе цельносварное судно – буксир «ЖС», построенный под руководством профессора Виктора Вологдина, первые в мире автономные подводные аппараты, созданные под руководством академика РАН Михаила Агеева… Первых много, потому что деятельность большинства горожан связана с морем.

Главный инженерный вуз Дальнего Востока всегда был в развитии, в нем появлялись новые специальности и направления, а новые имена инженеров вписывались в историю морского Владивостока.

Так, у истоков гидроакустики стояли крупные ученые-академики Виктор Ильичев и Михаил Агеев. Вуз возглавляли изобретатели и профессора, специалисты в области океанотехники Борис Титаев и гидротехник Николай Храпатый. Среди преподавателей, выпускников и учеников есть Герои Советского Союза и Социалистического Труда, лауреаты Государственных премий. Бороздят моря и океаны, названные в честь выпускников и преподавателей политехнического морские суда: «Профессор Виктор Вологдин», «Григорий Алексеев», «Виктор Дубровский», «Профессор Воеводин», «Профессор Барабанов».

Бывший студент судостроительного отделения ДВПИ, Герой Советского Союза М. Сомов возглавлял станцию «Северный полюс – 1». Проектировали и строили корабли и подводные лодки Герои Социалистического Труда А. Деев, Н. Пустынцев. Долгие годы руководили конструкторским бюро А. Гундобин, Дальзаводом – Ю. Удовиченко и С. Кучеренко, Ленинградским Адмиралтейским объединением – В. Дубровский. Первым секретарем Приморского крайкома партии работал выпускник кораблестроительного факультета Дмитрий Гагаров, министрами и заместителями министров были А. Гульченко, В. Кумановский, М. Лариошин и другие. И это только те, кто непосредственно связан с морским делом.

Владивостокская крепость была построена в конце XIX – начале XX века и стала последней и лучшей из всех морских крепостей мира.

Строительство крепости не было закончено по причине начавшейся Первой мировой войны (1914) и последовавшей за ней Октябрьской революцией (1917).

Крепостные сооружения строились с учетом последних достижений фортификационной науки в три этапа:

Закладка крепости (1889–1899).

Строительство второй линии обороны (1899–1905).

Проектирование и возведение главной линии обороны (1906–1918).

В 1918 г. были полностью прекращены строительные работы. В 1923 г. в связи с соглашением между японским командованием и командованием Народно-революционной армии Дальневосточной республики о демилитаризации Владивостока крепость была упразднена.

В 30-е годы прошлого столетия объекты крепости стали использоваться Тихоокеанским флотом под командные пункты, узлы связи, хранилища боеприпасов. Некоторые батареи были перестроены под новые орудия береговой обороны и зенитные орудия.

Весной 1931 г. правительством СССР было принято решение об усилении обороны Владивостока. Нарком обороны К.Е. Ворошилов прибыл во Владивосток и лично выбрал место для установки артиллерийской батареи на о. Русском. Башни с линкора «Полтава» были доставлены на Русский остров, и в 1934 г. монтаж батареи был закончен и ей было присвоено имя К. Ворошилова.

В наше время, в 1992 г., были проведены показательные стрельбы Ворошиловской батареи. Цель диаметром 2 м была поражена на расстоянии 11 км.

В настоящее время батарея снята с вооружения и превратилась в объект туризма, как и все 122 объекта Владивостокской крепости, среди которых оборонительные сооружения (форты, опорные пункты, редуты, пороховые погреба, противодесантные капониры), инфраструктурные сооружения (казармы, флигели, склады, хранилища и пр.).

Граф Муравьев-Амурский

– Товарищи, поздравляю вас! Не тщетно трудились мы: Амур сделался достоянием России! Да здравствует император Александр и да процветает под покровом его вновь приобретенная страна! Ура! – Голос генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Николаевича Муравьева слегка дрожал от волнения, когда 18 апреля 1858 г. он зачитывал свой приказ войскам в Усть-Зейском посту. Два дня назад был заключен Айгунский договор, возвестивший миру о присоединении к России дальневосточных земель.

Подробную информацию о заключении Айгунского договора поместили «Санкт-Петербургские ведомости». «Спешу сообщить вам известие, – писал 20 июня 1858 г. корреспондент газеты, – радостным образом взволновавшее наш город и которое с не меньшим удовольствием будет везде принято в Восточной Сибири. Курьер с Амура, из нашего Усть-Зейского поста, проездом в Петербург привез сюда известие, что генерал-губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьеву удалось заключить с китайскими уполномоченными новый трактат о разграничении России с Китаем…»

26 августа того же года император всероссийский Александр Николаевич издал указ, подводящий итог личным заслугам Муравьева: «Граф Николай Николаевич! Примерно ревностное и полезное служение ваше, неоднократно ознаменованное военными подвигами и особыми отличиями на поприще гражданского управления, обратили на себя внимание в Бозе почившего родителя моего. Справедливо оценяя ваши достоинства, он вверил начальствованию вашему обширный край в отдаленнейших пределах империи. Вы вполне оправдали доверие одиннадцатилетними неутомимыми трудами на пользу и благоустройство вверенной управлению вашему Восточной Сибири. В воздаяние за таковые заслуги ваши Я возвел вас указом, сего числа Правительствующему Сенату данным, в графское Российское империи достоинство, с присоединением к имени вашему названия Амурского, в память о том крае, которому в особенности посвящены были в последние годы настоятельные труды ваши и постоянная заботливость».

Тем же указом Муравьеву было присвоено звание генерала от инфантерии, а в историческом 1858 г. был подписан еще один указ, после чего и появилось на картах Приморье.

В заключении Айгунского договора вместе с Муравьевым-Амурским участвовали также обер-квартирмейстер подполковник Константин Фадеевич Будогоский, показывавший во время переговоров на картах все земли, отходившие к России, и Яков Парфельевич Шишмарев, переводчик с маньчжурского языка. Будогоский затем возглавил экспедицию, которую по горячим следам организовал Сибирский отдел Русского географического общества для исследования новых земель. Вместе с ним в самом начале 1859 г. на Уссури выехали два астронома – поручик А.Ф. Усольцев и капитан П.А. Гамов, топограф капитан А.И. Елец, художник академик А.А. Мейер, переводчик Я.П. Шишмарев, а также три отделения съемщиков. Цели и задачи экспедиции были предельно ясны: съемка демаркационной линии, а также побережья Японского моря и составление подробной карты Приморья.

Н.Н. Муравьев-Амурский встретил экспедицию Будогоского в Посьете, а затем отправился на «Америке» в Китай. 1 июля 1859 г. судно бросило якорь в гавани Вей-хайвей. Генерал-губернатор об этом историческом плавании писал: «Бухту Посьета мы отмежевываем себе и границу проводим до устьев Тюмень-Ула, которая составляет границу Кореи с Китаем. Не хотелось бы захватывать лишнего, но оказывается необходимо: в бухте Посьета есть такая прекрасная гавань, что англичане непременно бы ее захватили при первом разрыве с Китаем. Я уверен, что убеждение это подействует и в Пекине. При устье реки Суйфуна, немного северо-восточнее бухты Посьета, множество прекрасных заливов».

Тогда же Муравьев-Амурский отдал приказ описать южное Приморье. 15 января 1860 г. граф сообщил военному губернатору Приморской области контр-адмиралу П.В. Казакевичу: «…Все распоряжения мои относительно занятия правого берега р. Уссури и постройки на Уссури канонерских лодок остаются в прежней силе, равносильно как и распоряжения касательно раннего выхода нашей эскадры в море, крейсерования в течение всего лета вдоль залива Петра Великого, описи берегов и, наконец, занятия двух пунктов на берегу при заливе Петра Великого. Министерство иностранных дел, в отношении своем ко мне от 13 октября [1859], № 30, разрешает, правда, занятие гавани Новгородской (Посьета) только в случае крайности, но так как я ввиду политических обстоятельств будущего лета усматриваю совершенную крайность в том, чтобы Россия стала твердою ногою на всем прибрежье до границ Кореи, то долгом считаю подтвердить вам снова о занятии военными постами в нынешнем году гаваней Новгородской и Владивосток».

После отставки Муравьеву-Амурскому суждено было прожить чуть больше 20 лет. В метрической книге Свято-Троицкой Александро-Невской церкви, состоящей при Российско-императорском посольстве в Париже, начертано: «1881 г., ноября 18-го дня скончался от гангрены член Государственного Совета, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский, 72-х лет от роду. Перед смертью был исповедован и приобщен Святых Тайн протоиереем Василием Прилежаевым. Тело предано земле на Монмартровском кладбище в Париже».

На одном из «амурских обедов», куда по традиции собирались те, кто верой и правдой служил России на Дальнем Востоке, было принято решение увековечить память о Н.Н. Муравьеве-Амурском…

В феврале 1900 г. состоялся 37-й «амурский обед», на котором предложили перенести прах Муравьева-Амурского из Парижа в Хабаровск. Первая мировая война, а затем и революция отодвинули выполнение намеченного на долгие годы.

В 1991 г. прах Н.Н. Муравьева-Амурского был торжественно перезахоронен во Владивостоке, а через несколько лет на месте захоронения был воздвигнут памятник графу Н.Н. Муравьеву-Амурскому работы скульптора К. Зинича.

Граф изображен в парадном мундире со свитком в руке – Айгунским договором.

Владивостокское морское собрание

В эпоху расцвета парусного флота, когда зимой в замерзающих морях офицерам делать было практически нечего, многие из них увлекались дружескими пирушками с вином и картами. Такая праздность особенно на молодежь действовала губительно.

Чтобы уменьшить это зло, командир Кронштадтского морского порта С.К. Грейг предложил создать в 1786 г. морской клуб для приятных, полезных и благородных развлечений». Один из современников писал: «Простота нравов, взаимная любовь, дружеское обращение начальников с подчинёнными и безусловное уважение последних к первым явили полезные последствия: семейные между собой сблизились, а молодые офицеры, ознакомясь с лучшим обществом, сделались нравственнее». Кронштадтский морской клуб стал первым прообразом российских морских собраний.

В феврале 1802 г. состоялось открытие Кронштадтского благородного собрания, которое впоследствии стало именоваться Кронштадтским морским собранием.

По примеру Кронштадта подобные собрания стали создаваться в других военно-морских базах Российского флота.

История Владивостокского морского собрания неразрывно связана с историей Тихоокеанского флота и берет свое начало от Николаевского-на-Амуре благородного собрания.

19 (7) февраля 1872 г. командир Сибирской флотилии и портов Восточного океана контр-адмирал Крон на имя управляющего Морским министерством сообщал: «…амурский экипаж отправляется во Владивосток, где будут собраны на следующую зимовку и все суда флотилии. Считаю необходимым принять меры к обеспечению быта офицеров, которые по своим недостаточным средствам не могут заняться каждый отдельным хозяйством и будут совершенно лишены самых необходимых удобств жизни. Эти неудобства смогут быть устранены устройством во Владивостоке Морского собрания…»

4 июля (22 июня) 1876 г. контр-адмирал Г.Ф. Эрдман доложил управляющему Морским министерством об открытии во Владивостоке морского собрания. Первым председателем ВлМС был избран командир Владивостокского порта контр-адмирал Шефнер Алексей Карлович. Имя А.К. Шефнера неразрывно связано с Владивостоком. В 1861 г. он командовал транспортом «Манджур», высадившим во Владивостоке первый десант и основавший город. Владивостокское морское собрание прекратило свое существование осенью 1922 г. Воссоздано Владивостокское морское собрание решением Военного совета Тихоокеанского флота 16 декабря 2002 г.

Первоначально здание Морского собрания было построенов 1885 г.

Деревянное здание, украшенное красивой деревянной же резьбой, фасадом обращено к бухте Золотой Рог.

В разное время в библиотеке Морского собрания работал А.П. Чехов, выступал с докладами адмирал С.О. Макаров.

Во время событий 1905–1907 гг. здание сгорело вместе с библиотекой. В 1909 г. на этом месте было построено новое каменное здание.

Военные и Общество изучения Амурского края

Основанное в 1884 г. Общество изучения Амурского края (ОИАК), впоследствии ставшее филиалом Русского географического общества, начало систематическое научное изучение восточной окраины России.

Устав ОИАК утвердил военный губернатор Владивостока контр-адмирал А.Ф. Фельдгаузен. Членами Общества среди прочих стали известные военные С.О. Макаров, П.И. Надаров, Н.М. Пржевальский, В.К. Арсеньев и другие.

Учредители Общества своей целью в соответствии с уставом поставили: «…всестороннее изучение р. Амур, русского побережья Восточного океана и сопредельных местностей и ознакомление с ними посредством собрания коллекций и разных сведений по всем отраслям естествознания, географии, этнографии и археологии и научной разработки собранных материалов, равно посредством составления библиотеки из сочинений об указанном крае, не ограничиваясь какой-либо специальностью».

30 июня 1888 г. состоялась торжественная закладка здания музея Общества, а 30 сентября 1890 г. в присутствии приамурского генерал-губернатора барона А.Н. Корфа музей был торжественно открыт. В нем имелись археологический, этнографический, минералогический, ботанический и зоологический отделы. Вход в музей по вторникам, пятницам и воскресеньям был бесплатным. Во время празднования 25-летия музея его директор доктор А.К. Мольтрехт сказал: «Когда это детище достигнет зрелого возраста, созданные им коллекции должны будут представлять собой прочные и не подвергающиеся разрушению памятники, ясно освещающие минувшие столетия. Не только история земли и обитающих на ней туземных племен, но и растения и животные должны отражаться ясно и разборчиво в этом зеркале прошедших веков; давно вымершие виды животного мира и редкости нашей флоры должны воскреснуть благодаря искусной руке консерватора-художника для зрителя далеких будущих поколений, заглядывающего в 19-е столетие, в эпоху зарождения русского изучения северо-востока великой Азии».

К 1917 г., круто изменившему судьбу России, ОИАК представляло собой авторитетную научно-просветительскую организацию, обладающую богатейшим архивом и библиотекой.

Пережив почти без потерь трудные годы интервенции, Гражданской войны и восстановления разрушенной экономики, мрачные 30-е годы, ОИАК осталась верна своим традициям.

В настоящее время в структуру Общества входят различные клубы, которые подразделяются на секции.

Например, клуб истории морского флота объединяет военных моряков, ученых и знатоков истории флота России.

В состав клуба входят: секция подводного поиска, знаменитая исследовательскими работами по подъему затонувших в XIX в. фрегата «Паллада», крейсера «Изумруд» и парусно-винтовой шхуны «Восток» – одной из первых потерпевших бедствие в заливе Петра Великого в 1883 г.; секция кораблестроения и судоремонта.

Клуб «Владивостокская крепость» учрежден как военно-исторический клуб в 1989 г., в состав ОИАК вошел в 2000 г. Основное направление работы – научное исследование фортификационного наследия Дальнего Востока России как в экспедициях, так и в региональных и федеральных архивах и библиотеках.

Неизвестная Манзовская война

Среди множества вооруженных конфликтов на Дальнем Востоке, в которых участвовали российские армия и флот, Манзовская война[1] занимает особое место. Это были настоящие боевые действия против так называемых манз – выходцев из Китая, пытавшихся в 60-е годы XIX века хозяйничать в Уссурийском крае.

Среди множества больших и малых островов самого большого залива Японского моря у российских берегов особое место занимает остров Аскольд.

Остров Аскольд горист, его скалистые берега круто обрываются в море. Мирный островок, каких немало в наших водах. Сегодня мало что напоминает о его трагическом прошлом, но если подольше походить по острову, внимательно вглядываясь под ноги, то вам откроются многие тайны Аскольда, который вполне заслуживает сравнения с островом графа Монте-Кристо.

Золото. Во все времена оно становилось причиной вражды и раздора между людьми. Вот и здесь, на дальневосточном островке, оно положило начало так называемой Манзовской войне, о которой и пойдет сейчас речь.

Еще не так давно (что для истории значат какие-то семьдесят лет) владивостокские дачники где-нибудь на Седанке или Океанской с наступлением темноты наглухо закрывали ставни на окнах, похожих на бойницы, остерегаясь непрошеных гостей, а бабушки, отпуская внуков погулять, внушали: «Смотри не ходи далеко, а то хунхуз в тайгу утащит!»

Хунхузами в то время называли китайцев, промышлявших разбоем в Уссурийском крае. К сожалению, сегодня мы не найдем сведений, проливающих свет на это явление. Долгое время под запретом было само понятие «хунхузы», не говоря уже об их преступлениях, между тем таинственные «триады» из Китая имели свои мощные базы у нас в Приморье, черпая отсюда богатства. Торговля золотом, опиумом, вымогательство, азартные игры – вот были основные пути получения доходов.

В 1867 г. шхуна «Алеут» под командованием А.А. Этолина подошла к острову Аскольд. Высадившись на берег, А.А. Этолин объявил, что промывка золота на острове запрещена русским правительством. Он дал пришельцам двое суток на сборы и потребовал по истечении этого срока покинуть Аскольд. На третий день «Алеут» вернулся к острову, имея на борту 25 солдат под командованием поручика Каблукова и горное орудие. Понадобилась еще неделя, чтобы полностью освободить от хунхузов весь район. Для этого даже пришлось вызвать целый отряд подполковника Дьяченко, а в пролив Стрелок выставить пост.

Прошел год. 19 апреля 1868 г. шхуна «Алеут» вновь подошла к острову Аскольд. Но предоставим слово очевидцу. «Офицеры шли как на прогулку или веселый пикник, – писал в своей книге «На далеком Востоке» капитан 2-го ранга и первый приморский писатель А.Я. Максимов. – Не было сделано никаких распоряжений на случай нечаянного нападения, не принято было даже самых необходимых мер предосторожности. Всем казалось, что стоит сказать слово, и хищники беспрекословно оставят остров, выдадут промытое ими золото и изломают свои постройки и инструменты».

Отряд подошел к золотоискателям шагов на двадцать и остановился; от него отделился начальник десанта и приблизился для переговоров к выступившему вперед рябому китайцу.

– Ты старшина? – спросил он последнего.

– Моя, капитан, – проговорил угрюмо старшина. – А чего твоя надо здесь?

– Вам запрещено промывать на острове золото. Зачем вы работаете?

– Цин-дао (Зеленый остров – так китайцы называли Аскольд) – наш, капитан, мы и работаем. И золото наше. Мы не уйдем, хошь твоя и гнал нас. Мы твоя знать не хочу, – прохрипел старшина с энергичным жестом.

– Слушай, старшина, – проговорил твердо начальник десанта, – если не хочешь ссоры, уходи со своими товарищами сейчас же, а не уйдешь – я прогоню вас силой. Со мной здесь солдаты, а на судне еще есть.

– Врешь, собака, твоя не прогонит нас, – злобно заревел вдруг старшина и диким остервеневшим зверем бросился на начальника десанта.

Тот не ожидал такого внезапного нападения и поспешил вернуться к своему отряду. В это время со стороны хищников раздались первые выстрелы…»

В этом бою алеутцы потеряли трех матросов, а восемь матросов и поручик Петрович были тяжело ранены. С этой стычки на Аскольде и началась Манзовская война. Втянутым в нее мгновенно оказалось все Приморье. В ночь на 26-е апреля хунхузы уничтожили пост в заливе Стрелок и предприняли попытку захватить Находку, но гидрограф К.С. Старицкий, возглавивший немногочисленный гарнизон, с блеском сумел ее отразить. В первые же дни войны хунхузам удалось сжечь деревню Шкотово и уничтожить Никольское. Они вплотную подошли и к Владивостоку.

Генерал-губернатор Восточной Сибири объявил Уссурийский край на военном положении и назначил полковника М.П. Тихменева командующим всеми войсками. К Уссурийскому краю стали стягиваться и регулярные войска из Приамурья.

Во Владивостоке было очень неспокойно. Не раз дозоры, выставленные в пригороде, у Первой Речки, обнаруживали вооруженных хунхузов. К тому времени в городе, который только-только зарождался, проживали чуть больше пятисот человек, включая и военных. Частных домов было 35, казенных – 32. Население в основном обслуживало военные части и корабли, заходившие в порт.

До открытых боев дело не доходило, так как отряды хунхузов, почувствовав сильное сопротивление, предпочли направиться по реке Дауби-хе к русским станицам. Но их успел перехватить отряд подполковника Маркова. Около станицы Дубининской состоялось главное сражение этого конфликта, получившего к тому времени название Манзовской войны. Регулярные русские войска, одержали победу, и хунхузы, рассеявшись, небольшими группами пересекли русско-китайскую границу.

Наивысшую награду после победы получил командир поста Владивосток А.А. Этолин. За успешную оборону города его наградили орденом Святого Владимира, вручили именное золотое оружие и представили к внеочередному званию капитан-лейтенант.

Совмещая обязанности командира шхуны «Алеут» и начальника поста Владивосток, Этолин сумел так воодушевить экипаж шхуны своей любовью к городу, что весь он работал на его благо. Говорят, что команда «Алеута» дала жизнь одной из первых улиц во Владивостоке – Алеутской, прорубив просеку в дремучей тайге.

Хунхуз (от искаженного китайского хун хуцзы) в буквальном переводе означает «краснобородый». Первое определение понятия дал в 1880 г. Ф.Ф. Буссе. По его словам, «хунхуз… профессиональный разбойник, передающий свое ремесло своим детям, но название это дается также всякому китайцу, занимающемуся разбоем, даже вследствие случайных причин и временно».

На территории Приморья действовали как местные шайки, так и «гастролеры» из соседней Маньчжурии. Грабеж, вымогательство и похищение ради выкупа были их излюбленными занятиями. К числу других хунхузских «промыслов» принадлежали хищническая добыча золота, выращивание опийного мака и контрабанда. От «лесных братьев» не отставали «морские» и «речные» хунхузы, грабившие суда на Амуре, Уссури и в укромных бухтах Южного Приморья.

В 1868 г. хунхузы, возмущенные выдворением с золотых приисков о. Аскольд, смерчем прошли по югу Приморья – эти события остались в истории как «манзовская война». Разгром фермы шкипера Ф. Гека в 1879 г., убийство семьи купца К.А. Купера в 1882 г., серия дерзких ограблений китайских купцов в центре Владивостока осенью 1899 г. – вот самый короткий перечень их «подвигов».

Своего пика хунхузиада достигла в годы Гражданской войны. В узкой пограничной полосе возле станции Гродеково в 1920–1922 гг. постоянно находилось более 11 тысяч (!) «краснобородых». Лишь укрепление дальневосточных границ СССР и установление японского оккупационного режима в Маньчжурии нанесли хунхузничеству смертельный удар.

Памятник генерал-лейтенанту Н.М. Чичагову

Генерал-лейтенант Николай Михайлович Чичагов, в 1899–1903 гг. – военный генерал-губернатор Приморской области, наказной атаман Уссурийского казачьего войска, впоследствии – начальник Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи, был удостоен памятника ещё при жизни. Принимая личное участие в военных действиях в период Боксёрского восстания в 1901 г., он не позволял никаких грабежей и бесцельного уничтожения фанз и имущества китайских жителей. В благодарность за это в г. Нингута (ныне Муданьцзян) провинции Хейлуцзян ему был поставлен памятник. Памятник представлял собой каменную стелу с надписями на русском и китайском языках. Такой же памятник был отправлен жителями Нингуты во Владивосток, где Чичагов передал его музею Общества изучения Амурского края. К сожалению, русский текст на памятнике не сохранился, а текст китайской надписи был переведён на русский язык губернским секретарём Сахаровым в 1901 г. и недавно обнаружен в архивах приморским краеведом Н.Г. Мизь:

«Перевод надписи на памятнике-камне, поставленном в городе Нингуте в честь заслуг г. военного губернатора Приморской области генерал-лейтенанта Чичагова.

Именно теперь настало время прекратить кровопролитие, происходившее между сражающимися войсками, которые как можно скорее старались поражать друг друга, затем, чтобы потом, кто окажется могущественнее и сильнее, торжествовать победу и склонить побеждённого к покорности.

Только лишь теперь представилась возможность вернуть обратно народ к своему имуществу, по-прежнему поселиться в городе и его окрестностях и каждому спокойно заниматься своим делом.

Эта просьба народа услышана в Китае, поистине весьма немногими, а также и в других иностранных государствах, но таковая, сверх ожидания, ныне нашла отклик в лице господина военного губернатора великого Российского государства генерала Чичагова.

Генерал Чичагов – известный генерал, и на русской территории пользуется известностью и управляет Приморской областью.

Летом текущего года неожиданно появилась партия большого кулака, которая всячески старалась возмущать народ против соседней державы, беспрерывно выступая против неё, желая этим вовлечь её в войну.

Не было никакой возможности начать переговоры о восстановлении дружественных отношений. Генерал (Чичагов) состоял начальником войск, и он неожиданно вынужден был взяться за оружие, собрал доблестные войска и быстро, по железной дороге и на лошадях, передвинул таковые, так что они в первых числах 8-й луны (в августе) наступили на Нингуту.

В это время нужно было видеть: горы, степь и город были объяты огнём, старцы и матери с грудными детьми спешили укрыться, но в пути от сильного напора бежавшей толпы падали; всюду были слышны орудийные выстрелы, плач, стоны, и не было возможности отличить хороших людей от дурных, и без разбору все уничтожалось. Передать все то, что в то время происходило, нет возможности. Как маньчжуры, так и китайцы искали спокойствие, возможность прекратить кровопролитие и восстановить по-прежнему в городе спокойствие. В этом не только проявил искренность и чистосердечность генерал Чи, но и заботился умиротворить и восстановить спокойствие.

Он в самом начале, со свойственным воинственным видом, выказал свою силу и храбрость, подобно грому, а затем осыпал благодеяниями, подобно дождю или росе, увлажняющим землю.

Уничтожал разбойников, давая этим возможность жителям спокойно заниматься хозяйством. Дабы поднять благосостояние народа, им были открыты хлебозапасные магазины, из которых выдавался хлеб беднякам.

Многие жители были им облагодетельствованы.

Лица, страдающие болезнями, помещались в открытую им больницу, где они и пользовались бесплатно.

Помимо того, он дал возможность отправлять мальчиков для изучения грамоты. Всё, что ни встречается, напоминает о сделанных им благодеяниях, и народ, все до единого, за оказанные им благодеяния, пожелал запечатлеть все его заслуги на памятнике, считая за великое счастье пребывание в Нингуте столь великодушного генерала-старца, обладающего крепким телосложением и человеколюбием.

Памятник этот будет находиться на вершине горы Нингутайского района и будет напоминать о том, что в эти дни были прекращены военные действия и народ Поднебесной империи очнулся и в стране водружено спокойствие и мир. Питаем надежду, что после этого дружественные отношения будут более искренними и чистосердечными и сохранятся на долгое время, так что этим спокойствием и счастьем будут наслаждаться и наши потомки.

Перевёл губернский секретарь Сахаров.

1901 года, 3 февраля, г. Нингута».

В период культурной революции в Китае памятник Чичагову в Нингуте был варварски уничтожен.

Во Владивостоке дубликат памятника был по неизвестным причинам расколот, и в настоящее время две его половинки стоят по разные стороны входа одного из зданий краевого музея им. Б.К. Арсеньева.

Участник трех войн (Русско-турецкой 1877–1878 гг., поход в Китай 1900–1901 гг., Русско-японской 1904–1905 гг.).

П.М. Чичагов родился в 1852 г., окончил Пажеский корпус(1871) и Николаевскую академию генерального штаба (1878). В должности начальника Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи прослужил с 1903 г. до неожиданной кончины в 1910 г.

Помимо орденов и медалей за русско-японскую войну, был удостоен «высочайшей» благодарности от Николая II: «…за вполне успешную и энергичную деятельность по охранению Восточной железной дороги, благодаря чему могло успешно завершиться сосредоточение Маньчжурской армии».

Транссибирская магистраль

He проехав из столицы до Дальнего Востока, нельзя будет называться подлинным русским…

С.Ю. Витте, 14-й министр путей сообщения Российской империи (1891–1892)

Бурное освоение Дальнего Востока в конце ХIХ века, особенно его южных районов, развитие прибрежной торговли, строительство коммерческого торгового порта во Владивостоке предопределили судьбу строительства железной дороги. Строительство Великого Сибирского пути (историческое название) было начато в 1891 г. одновременно с востока и запада.

Технические условия на строительство Транссибирской железной дороги (Челябинск – Владивосток) были утверждены императором Александром III 13 мая 1893 г. В их основу закладывался принцип «хорошей и прочной постройки, с тем чтобы ожидаемое в будущем увеличение пропускной способности железных дорог было достигнуто достройкой линии, а не коренной её переделкой».

Строительство дороги в основном осуществлялось воинскими командами и ссыльными каторжанами при помощи кирки и лопаты. По быстроте сооружения, по протяжённости, преодолёнными во время строительства трудностям и объёмам выполненных работ Великая Сибирская железная дорога не имела равных во всём мире.

Транссибирская магистраль, или Великий Сибирский путь, – железная дорога через Европу и Азию, соединяющая российские западные, северные и южные порты, а также железнодорожные выходы в Европу (Санкт-Петербург, Мурманск, Новороссийск), с одной стороны, с тихоокеанскими портами и железнодорожными выходами в Азию (Владивосток, Находка, Ванино, Забайкальск) – с другой. Исторически Транссибом является лишь восточная часть магистрали: от Челябинска (Южный Урал) до Владивостока. Именно этот участок был построен с 1891 по 1916 г.

Восточный участок Транссиба – Уссурийская железная дорога – на начальном этапе строительства был отмечен знаменательным событием. По велению императора Александра III закладку строительства железнодорожной магистрали произвел цесаревич Николай Александрович во Владивостоке.

19 мая 1891 г. 23-летний цесаревич Николай Александрович, будущий царь Николай II, с помощью молотка, раствора цемента и лопаты замуровал в каменную нишу «на веки вечные» серебряную доску. Так был заложен вокзал – одно из красивейших зданий во Владивостоке, украшенное росписями, панно и изразцами.

Газеты писали о путешествии цесаревича Николая и его возвращении в Россию через Владивосток как об уникальных событиях для русской истории. Наследник престола заложил не только здание вокзала, но и открыл сухой док, действующий и сейчас, а также положил первый камень в фундамент памятника адмиралу Г.И. Невельскому.

К 1894 г. вокзал станции Владивосток был построен по проекту военного инженера-капитана П.Е. Базилевского.

После Русско-японской войны 1904–1905 гг., когда Россия потеряла доступ к южным портам (Порт-Артуру, Дальнему), встал вопрос о расширении и реконструкции железнодорожного вокзала Владивостока. С 1908 по 1912 г. шло строительство, а 5 февраля 1912 г. состоялось торжественное открытие нового вокзала.

Замечательное здание своими формами так называемого русского стиля перекликается с Ярославским вокзалом Москвы. Долгое время архитектором проекта называли Н.В. Коновалова. Однако выяснилось, что он еще в 1895 г. подал прошение об отставке и, получив в награду «серебряный сервиз с надписью от города», навсегда отошел от архитектурных проблем Владивостока.

Не так давно автором проекта был назван В.А. Плансон, однако точных сведений, что строительством вокзала реализовывался проект Плансона, никто пока не нашел. Сам В.А. Плансон прибыл во Владивосток в 1899 г. после окончания института гражданских инженеров. Здесь он проработал более 20 лет и через Харбин в 1923 г. эмигрировал в США, где жил в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско.

В третьем десятилетии ХХ века дипломаты из Японии просиживали дни и ночи напролет, ведя подсчет встречных воинских эшелонов. В связи с чем по дороге следовали замаскированные поездные составы, представляющие собой обыкновенные муляжи, а во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. японские шпионы, замаскированные под китайцев, следили за продвижением воинских эшелонов (особенно с подводными лодками) от Байкала до Владивостока[2].

…Во время Великой Отечественной войны железнодорожники работали по-фронтовому.

Командир Владивостокской 78-й стрелковой дивизии, будущий генерал армии А.П. Белобородов вспоминал: «Железнодорожники открыли нам зеленую улицу… В результате все 36 эшелонов дивизии пересекли страну с востока на запад со скоростью курьерских поездов. Последний эшелон вышел из Владивостока 17 октября, а 28 октября наши части уже выгружались в Подмосковье… Существует общее мнение, что Москву спасли сибиряки. Это взято из мемуаров маршала Рокоссовского. Сибиряки, конечно, тоже участвовали в боях под столицей, но при конкретном рассмотрении, какие дивизии, бригады и полки бились под Москвой, оказалось, что большинство их с Дальнего Востока, в том числе из Приморья и Владивостока. Маршал, очевидно, имел в виду, что все эшелоны шли через Сибирь».

На Бородинском поле героически сражалась 32-я Хасанская дивизия полковника Полосухина, прибывшая из села Раздольное из-под Владивостока. Прямо с эшелонов вступили в бой 71-я и 64-я бригады морской пехоты ТОФ. Им не успели заменить форму или выдать маскировочные халаты. На белом снегу выделялись черные бушлаты. Именно тогда под Москвой, а не под Севастополем или Одессой наша владивостокская морская пехота получила у немцев название «черная смерть». Большинство моряков полегло под Москвой; в деревнях Званово, Полуталово и еще во многих подмосковных деревнях стоят обелиски погибшим морякам-тихоокеанцам из Владивостока. У деревни Званово они совершили такой же подвиг, как и знаменитые панфиловцы, только некому было тогда о них написать. Эти факты стали известны недавно, так же как действия отдельного лыжного диверсионно-разведывательного отряда моряков-тихоокеанцев, погибших в Орловской области.

После получения информации от Рихарда Зорге, а связь с ним держала радиостанция во Владивостоке, о том, что Япония не будет вступать в войну с СССР, все новые и новые дивизии уходили из Приморья на фронт.

Начиная с середины 1920-х и до конца 1960-х годов на всем пути следования транссибирского экспресса составы вел паровоз «Су», делая 91 остановку.

Последние метры Великой Транссибирской магистрали буквально упираются в море, а рядом с вокзалом на перроне установлен паровоз в виде колонны, наверху которой распластался двуглавый орел, а внизу – табличка с надписью «Расстояние от Москвы 9288 километров».

Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД)

Идея постройки КВЖД возникла впервые после проведения изысканий трассы вдоль Амура, которые показали, что запроектированное продолжение Транссиба от Сретенска по долине Амура до Хабаровска сопряжено со значительными техническими трудностями. Соединение же Сибирского пути с Владивостоком прямым железнодорожным путем через Маньчжурию представлялось более выгодным.

22 мая 1896 г. состоялось подписание секретного договора между Российской империей и Китаем, согласно которому Россия получила в том числе право на строительство железнодорожной магистрали в Маньчжурии. Для организации строительства КВЖД было создано Общество Китайской Восточной железной дороги. Строительство линии велось самыми прогрессивными методами. На КВЖД работали почти 200 тыс. китайских рабочих. Правление Общества оказывало строителям бесплатную медицинскую помощь, выплачивало пособия по временной нетрудоспособности, а в случае гибели рабочих – пособия их семьям.

1 июля 1903 г. на КВЖД открылось регулярное пассажирское и товарное движение. Сооружение КВЖД в кратчайшие сроки делало честь мастерству и мужеству русских инженеров и китайских рабочих. После окончания строительства КВЖД основной грузопоток из Европы пошёл не морским путем, а по железной дороге, что сократило сроки доставки грузов в три раза. В первой трети XX в. КВЖД являлась главной транспортной артерией Дальнего Востока. Дорога ускорила заселение Приамурья и Приморья, экономический рост российского Дальнего Востока и Северной Маньчжурии.

КВЖД проходила по территории Маньчжурии (Северо-Восточный Китай) и соединяла Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Строилась как южная ветка Транссибирской магистрали. По плану сооружения Великой Сибирской магистрали, утвержденному в 1892 г., намечалось продление Забайкальской линии параллельно Амуру от Сретенска до Хабаровска. Но затем родилась новая идея – соединить Сибирскую дорогу с Уссурийской более коротким путем – через Маньчжурию. Китайско-Восточная железная дорога, как назвали этот участок, выпрямила Сибирскую магистраль, сократив ее длину на 514 верст.

Дорога была построена в 1897–1903 гг. как южная ветка Транссибирской магистрали, принадлежала России и обслуживалась её подданными. На её строительство царское правительство израсходовало свыше 375 млн рублей золотом. Согласно договору с Китаем Россия не имела права держать в полосе КВЖД регулярные части для охраны дороги и её строителей от китайских бандитов (хунхузов), наносящих своими нападениями ощутимый урон дороге. 10 мая 1897 г. на заседании правления Общества КВЖД было принято решение: «Учредить для КВЖД особую охранную стражу, укомплектовать её вольнонаёмными чинами запаса армии».

Охранная стража формировалась из отставных военных, чинов армии и пограничников, как бы вышедших в отставку и поступивших на службу в Общество Китайской Восточной железной дороги.

В начале 1920-х гг. китайские власти предприняли шаги по сокращению российского влияния на КВЖД. 22 октября 1928 г. из Китая были высланы все советские служащие КВЖД. В 1929 г. китайская сторона предприняла попытку национализировать КВЖД, являвшуюся совместным советско-китайским предприятием, что привело к разрыву дипломатических отношений и вооружённому конфликту на КВЖД (октябрь – декабрь 1929 г.) с участием Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Конфликт был урегулирован в ходе переговоров, закончившихся подписанием 22 декабря 1929 г. Хабаровского протокола, восстановившего права СССР в отношении дороги.

14 февраля 1950 г. в Москве между правительствами СССР и Китайской Народной Республики был подписан исторический договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Тогда же было заключено соглашение, по которому советское правительство передало Китаю безвозмездно все свои права по совместному управлению китайской Чаньчуньской железной дорогой (бывшей КВЖД) со всем принадлежащим ей имуществом.

А уже когда пошли русские названия, то стали узнаваемыми и Пограничная, и Гродеково (почему-то носившая тогда название Городеково), и Никольск-Уссурийск (ныне Уссурийск), и другие станции вплоть до Хабаровска, вокзал которого представлял собой деревянное одноэтажное здание с фасадом, украшенным незатейливой резьбой и неизвестной эмблемой, представляющей собой перекрещенные топор и якорь.

Очень интересны фотографии с видом владивостокского вокзала. Известно, что обнародование грандиозного проекта Транссибирской магистрали (Великой Сибирской магистрали) было приурочено к приезду во Владивосток цесаревича Николая в мае 1891 г. Во время его пребывания в городе заложили камень в основание вокзала станции Владивосток.

Альбом с фотографиями принес ко мне в кабинет пожилой человек, служивший долгое время на железной дороге. Он почему-то отказался назвать себя и сказал, что передает в дар музею самое дорогое, что у него есть. «Я знаю, – заявил он, – что вы не продадите и не отдадите эту книгу никому. А я вам её отдаю с условием, что книга будет в ближайшее время выставлена в экспозиции».

«Но мне нужно записать вашу фамилию, чтобы люди знали, кому принадлежит эта вещь», – попытался возразить я.

«Ничего этого не надо, – твердо ответил даритель. – Меня уже ничем не удивишь, я остался в этой жизни один и буду приходить в ваш музей и наблюдать, пока жив, за тем, как наша семейная книга служит людям». С этими словами покинул кабинет, оставив на столе больших размеров толстый альбом с иллюстрациями.

Удивительно, но об этом альбоме ничего не знают ни в Дальневосточном государственном университете путей сообщения Хабаровска, ни в Управлении железных дорог Владивостока.

Так как этот альбом о КВЖД был выпущен в 1905 г., то 10 % средств от его реализации шли на благотворительную помощь пострадавшим в Русско-японской войне солдатам и их семьям, о чем свидетельствовал штамп, проставленный на шмуцтитуле альбома (так называется страница, предшествующая титульной).

Перекладывая тяжеленные листы альбома, я отметил для себя, что на первом из них размещены фотографии строителей и начальников КВЖД, к сожалению, без указания фамилий. Далее следовали фотографии железнодорожных станций, мостов, отдельных участков пути…

Очень интересны коллективные фотографии, выполненные на фоне железнодорожных вокзалов того времени. Обслуживающий персонал назывался тогда агентами: движения, депо, телеграфов, материальных складов, отдельных участков службы пути и даже главной бухгалтерии. Многие агенты были в форме Министерства путей сообщения того времени.

Китайские рабочие и служащие, некоторые из них в форме, фуражках с кокардами и даже при саблях позировали в компании русских агентов, начиная с первой станции КВЖД – станции Маньчжурия.

Среди китайских названий железнодорожных станций встречались уже знакомые каждому приморцу: Яомынь, Муданьцзян, Цицикар, Харбин, а знаменитая ныне в народе станция Суйфыньхэ (известная в Приморье под названием Сунька) носила название Сяосуйфынь.

События Русско-японской войны во Владивостоке

К началу Русско-японской войны Владивостоку было 43 года. Несмотря на молодость, город был известен далеко за пределами России и как удобный морской порт, и как хорошо оснащённая крепость. Корреспондент «Нового времени» писал о городе в первых числах 1904 г.: «Владивосток очень красив и благоустроен достаточно. Все дома каменные, довольно элегантные, много зданий двух- и трехэтажных, попадаются даже четырехэтажные. Почти все улицы мощёные, в противоположность остальным городам Сибири и Амурского края; некоторые улицы выложены даже кубиками из гранита. Две-три гостиницы обставлены во всех отношениях безупречно; несколько гостиниц более скромных. Имеется большой ресторан петербургского пошиба.

До войны в городе было много японцев и в особенности японок. Часть японцев занималась прачечным делом, другая часть парикмахерским ремеслом, третья – сутенёрством… Японцы-парикмахеры – народ все сосредоточенный, молчаливый, в высокой степени надутый, берущий «на чай» с пренебрежением. Досужие фантазеры уверяли, что курс парикмахерского искусства они проходят в Токийской академии Генерального штаба.

Японцами-сутенёрами кишел весь Владивосток так же, как и все города, и посёлки русского Дальнего Востока…»

Война коренным образом изменила жизнь Владивостока: по количеству и составу населения, по работе государственных учреждений, по деятельности торгово-промышленных и фабрично-ремесленных предприятий, по общему укладу жизни. Из-за близости к театру военных действий во Владивостоке очень быстро появлялись сведения о происходящих событиях, и часто неофициальным путем. Об этом писали корреспонденты разных агентств, аккредитованные освещать события Русско-японской войны. В одной из корреспонденций отмечалось:

«…26 января разрешился очень важный для городских обывателей вопрос о войне с Японией. Еще 25 января, как сообщается в «Новом времени» по наблюдениям очевидца, уже многие знали об этом, ибо знаменательный факт отозвания посланников является предтечею неизбежных событий крупной государственной важности. О нем слыхали даже накануне, так как, несмотря на строгое хранение телеграфных и затем редакционных тайн, все текущие новости узнавались ранее, нежели появлялись ежедневные бюллетени о ходе дипломатических переговоров, а затем, впоследствии, и о течении военных событий. Для лиц, мало посвящённых в тайны русско-японских переговоров, объявление города на военном положении являлось грозным сюрпризом. У витрин, на которых рано утром 26 января были вывешены объявления, толпилось много простого народа, китайцев, корейцев, японцев. Многими отчётливо не сознавалось понятие «военное положение». Отсюда вытекало множество нелепых слухов, толков и разговоров, впоследствии обративших на себя строгое внимание исполняющего обязанности коменданта крепости генерал-майора Воронца.

С 26 января начался сбор запасных нижних чинов, ввиду чего все питейные заведения города были закрыты. Если же на практике и производилась тайная продажа спиртных напитков, то виновные в этом виноторговцы строго наказывались включительно до физического внушения в полицейских участках по порядкам военного времени. Благодаря этому призыв запасных воинских чинов обошёлся без печальных строгих дисциплинарных взысканий, которым неизбежно подверглись бы призываемые.

Масленица и совпавший с ней китайский Новый год по той же причине обошёлся без обычного шума и пьянства.

Известие о гибели «Варяга», который еще летом стоял на владивостокском рейде, и канонерской лодки «Кореец» в водах Чемульпо, а также агентурные сведения о бомбардировке Порт-Артура способствовали тому, что жители с первых же дней объявления военного положения поспешно бросали город, оставляя дома и продавая за бесценок имущество, так как, согласно приказу коменданта крепости, каждый обыватель при выезде мог брать с собой только самое необходимое и притом в таком количестве, которое можно было унести на руках. Ежедневно на вокзале в 11 часов утра, когда отходил единственный теперь суточный пассажирский поезд, происходила страшная давка, окончившаяся в одном случае тяжёлым увечьем подростка-гимназиста. В середине февраля количество отъезжавших равнялось 500–700 человекам ежедневно.

Что же касается японцев, то отъезд их состоялся еще ранее. Начиная с 1 января владивостокский рейд усиленно посещался японскими пассажирскими судами, так что из 5000 японского населения города на 26 января осталась едва ли половина, в числе которой было немало торговцев, не успевших ликвидировать своих дел. Еще раньше объявления военного положения японский коммерческий агент вышел с ходатайством перед комендантом о беспрепятственном выезде из крепости японских подданных, заявляя, что сам он уедет последним!

С этого момента картина городской жизни стала разнообразнее в смысле усиленного движения и сутолоки. Спеша уехать скорее, японцы вытаскивали на улицу свое имущество и тут же его распродавали. При этом замечалась, однако, тенденция передачи его преимущественно в руки китайцев или корейцев, часто с явным убытком против цен, назначаемых русскими. Такова сила патриотического возбуждения, искусно подогреваемого как японской печатью, так и особыми специалистами агентами, которые жили в городе под видом цирюльников, часовых дел мастеров и т. п.

Шум торговли, крик «каулей», предлагавших свои носилки, движение ломовых и легковых извозчиков, так как вместе с японцами уезжали в большом количестве и китайцы, все это в течение двух дней придавало городу особый пестрый колорит Дальнего Востока с его разнокалиберным населением, вспугнутым грозным призраком войны.

Таким образом, благодаря, с одной стороны, призыву запасных нижних воинских чинов, составляющих в немалой степени торгово-промышленный и служащий контингент города, а с другой – значительному отъезду городских жителей, почти все торговые фирмы и учреждения ликвидировали свои дела».

В 1905 г. (по состоянию на 1 января) в городе проживало 37 204 человека.

Публикации в справочниках и газетах, документы архивов – с разной степенью достоверности свидетельствуют о значительном уменьшении количества населения Владивостока во время войны. Отток населения из города стал особенно ощутимым после обстрела крепости японской эскадрой 22 февраля 1904 года. Этот единственный боевой эпизод в истории Владивостока за весь период войны по-разному освещался в японских и российских источниках. Абсолютно достоверные факты свидетельствуют о том, как происходило это событие. 22 февраля 1904 г. отряд адмирала Камимуры в составе пяти броненосных крейсеров – «Адзума», «Асама», «Ивате», «Идзумо», «Токива» и двух легких – «Иосино» и «Касаги» вошла в воды Уссурийского залива. Камимура оставляет легкие крейсера для прикрытия близ острова Аскольд и подходит к восточному побережью полуострова Муравьёва-Амурского на удалении от зоны досягаемости огня артиллерийских батарей с полуострова Назимова и мыса Новосильского.

В 1 час 25 минут по полудни начался обстрел. Огонь пяти крейсеров пришёлся на форты Суворова и Линевича, на город и рейд Золотого Рога, вдоль долины речки Объяснения. В городе снарядом 12-дюймового орудия был пробит деревянный домик на Вороновской улице (ныне улица Ковальчука) мастера Кондакова. Снаряд вошёл через крышу, убил беременную жену Кондакова, мать четверых детей, и вышел наружу через противоположную стену.

В Гнилом Углу снаряд пробил дом, в котором располагался штаб и квартира командира 30-го Восточносибирского полка. Снаряд разрушил печь, вещи, пробил противоположную стену квартиры и разорвался вблизи денежного ящика. Часовой при ящике, осыпанный осколками, обломками и огнем взрыва, не дрогнул, крикнул разводящему о спасении знамени, которое тотчас же было вынесено супругой командира полка полковника Жукова. Во дворе казармы Сибирского флотского экипажа разорвался снаряд, ранивший легко пять матросов. Посетивший с инспекторской проверкой в мае 1905 г. военно-медицинские учреждения крепости, лейб-хирург Е. Павлов вспоминает: «На одном из зданий в экипаже Сибирской флотилии видны следы от осколков бомбежки, а на месте воронки, образованной разорвавшимся 12-дюймовым снарядом, установили деревянную будку». Много неприятельских снарядов упало на улицах Матросской слободы, на бухту Золотой Рог. Обстрел продолжался до 14 часов 15 минут, после чего японская эскадра стала отходить к югу и в 17 часов 30 минут скрылась из виду. Утром 23 февраля японская эскадра вновь подходила к тому месту, где вела огонь, но ограничилась только осмотром местности и ушла в море.

События 22 февраля 1904 г. дали первых георгиевских кавалеров Владивостокской крепости.

Позднее, в августе 1904 г., награды получили офицеры, не за прямой героический подвиг, а за общее руководство и принимаемые меры в обороне. Среди награждённых был и поручик В.К. Арсеньев, знаменитый путешественник и писатель.

Несмотря на то что обстрел Владивостока японской эскадрой не дал противнику ощутимых результатов и не нанёс крепости серьёзного урона, стала очевидной опасность возможных военных действий, особенно для оставленных в крепости жен и детей нижних воинских чинов. Наместником края было сделано распоряжение об отправке их на родину с выдачей бесплатных проездных билетов и пособия.

Беспрепятственная бомбардировка крепости внесла существенные поправки в организацию ее обороны. В течение месяца после обстрела на побережье Уссурийского залива было построено шесть временных деревянно-земляных батарей, вооружённых 35 орудиями разных систем и калибров. Были спешно достроены батареи у бухты Соболь и на полуострове Басаргина. Рядом с фортом Линевича, на высоте 55, возвели еще одну батарею. Значительные работы были проведены на Русском острове, который имел большое стратегическое значение как естественная защита морских границ Владивостока.

Время, предшествовавшее Русско-японской войне 1904–1905 гг., было тревожным и для островного гарнизона. Спешно возводится земляной вал, или ограда, завозится строительный материал, вооружение и боезапас. Но даже подготовка к обороне от японского вторжения не могла запретить закупку крайне необходимых строительных материалов… в Японии.

Так, торговый агент цементного завода «Онода» господин Ю.Н. Хасимото, располагавшийся на Фонтанной улице в доме Купера, уже в 1898 г. предлагал к продаже не только цемент и изделия из него, но и кирпич. И хотя, по утверждению специалистов, цемент японского производства не применяли в строительстве военных объектов только из-за его недостаточно высокого качества, на всех остальных стройках он широко использовался. То есть опосредованно старейшая японская цементная фабрика в Симоносэки принимала участие в подготовке русской крепости к обороне. Ее марку, «свёрнутого дракона», отпечатанного на желтой бумаге, одинаково хорошо знали строители жилых домов, казарм, складских помещений и мастерских как во Владивостоке, так и на острове.

И если предположить какие именно сооружения были построены с применением цемента завода «Онода», то кирпич фирмы «Мицубиси», найденный в 1996 г. на форту Русских, лучшее доказательство успешной работы господина Ю.Н. Хасимото. Этот огнеупорный кирпич применили на военном объекте для довольно мирных целей – печного отопления огромной бетонной казармы.

В ходе войны во Владивостоке зародилась и получила свое дальнейшее развитие структура охраны водного района. От уже опробованных пассивных способов защиты акватории в виде постановки минных заграждений у морского ведомства с развитием технических средств ведения войны в море появляется возможность решать и более широкие задачи – держать под контролем водные пространства, прилежащие к театру военных действий. Важную роль в этом призваны были сыграть подводные лодки…

Русско-японская война положила начало истории российских военных воздушных сил в Дальневосточном регионе. В самом начале войны командир Владивостокского отряда крейсеров контр-адмирал К.П. Иессен проявил инициативу строительства воздушного шара во Владивостоке собственными силами, не дожидаясь присылки воздухоплавательных аппаратов из Европейской России. Специальный аэростат был необходим для осмотра и фотографирования неприятельских позиций, разведки местоположения японских кораблей в море, обнаружения с высоты японских и осмотра своих минных заграждений, корректировки огня береговых батарей.

Проектировщиком и строителем первого сферического аэростата во Владивостоке стал капитан-инженер Федор Алексеевич Постников. В мае – июне 1904 г. команда специально отобранных нижних чинов (15 портных и мастеровых военного порта) построила воздушный шар с помощью подручных средств. Работы проводились в обстановке секретности из-за опасений, что японская разведка, действующая в крепости, оперативно проинформирует командование японской армии об этих приготовлениях русских. В начале июля строительство воздушного аппарата было завершено, шар получил название «Эсперо» («Надежда»). Приказом командира Владивостокского порта Ф.А. Постников был назначен заведующим Морским воздухоплавательным парком.

24 июля 1904 г. было произведено наполнение газом аэростата из кислотных аппаратов в порту, и в тот же день состоялось первое поднятие первого летательного аппарата Владивостокского Морского воздухоплавательного парка. Эта дата стала днем рождения местного воздухоплавания. На следующий день был совершён первый свободный полет и спуск на поверхность моря с помощью миноносца. До ноября 1904 г. команда Постникова занималась тренировками, экспериментами по производству водорода, поиском затонувших мин, наблюдением за акваторией моря вблизи Владивостока в дневное и ночное время и установкой телефонной связи между кораблём и аэростатом, совершавшим полёты как бы на буксире. Опытные работы показали, что сферические воздушные шары из-за сильного ветра в окрестностях Владивостока не могут хорошо выполнять задачу по поиску затонувших объектов. Были выписаны из Германии аэростаты типа «Бумажный змей»; первое их испытание 24 ноября 1904 г. показало хорошую пригодность при поисках мин и кораблей противника.

К февралю 1905 г. в воздухоплавательном отряде было четыре офицера и 120 рядовых. За 1904 г. владивостокские воздухоплаватели совершили 49 подъёмов шаров и змейковых аэростатов, за 1905 г. (до 5 ноября) их было совершено 145. Кроме того, в 1905 г. было сделано семь свободных полётов, которые были необходимы для совершенствования управления летательным аппаратом. Максимальная дальность полетов составляла около 200–250 км.

Владивостокский Морской воздухоплавательный парк, к концу войны располагавший номерными змейковыми аэростатами и шарами «Эсперо», «Чайка», «Ястреб», не только успешно решал поставленные задачи по наблюдению за морем, осмотру своих и поиску японских минных заграждений, но еще выполнял метеорологические наблюдения, производил испытания в полете различных приборов и фотоаппаратов.

В августе 1905 г. командиру первого Морского воздухоплавательного парка капитану Ф.А. Постникову за успешное применение аэростатов в условиях войны и проявленные при этом мужество и храбрость, было присвоено звание подполковника. По высочайшему повелению он был награждён двумя боевыми орденами.

Федор Алексеевич Постников вошёл в историю не только как воздухоплаватель, но и как основатель и председатель первого на русском Дальнем Востоке Общества эсперантистов. Будучи председателем Владивостокского филиала Общества с 1901 по 1905 г., он способствовал распространению эсперанто в Японии.

Известный японский писатель Фтабатэй Симэй (Хасэгава), который брал у Постникова уроки международного языка, в 1906 г. выпустил первый учебник для японцев, где был помещен портрет А.Ф. Постникова с надписью: «Отец эсперанто-движения в Японии».

В 1906 г. Постников эмигрировал в США, где до конца жизни (умер в 1952 г.) организовывал общества эсперантистов, школы, курсы, издавал на этом языке газеты и проводил международные встречи. Он постоянно отдавал часть своих сбережений на развитие эсперанто-движения, видя в нем средство укрепления мира и дружбы на нашей планете.

Во Владивостоке сохранился дом, в котором до 1906 г. жил Ф.А. Постников со своей семьёй, а также – здание музея Общества изучения Амурского края, где неоднократно делал сообщения-лекции капитан Постников и где он на курсах обучал желающих языку эсперанто.

Ф.А. Постников был масоном, за ним было установлено негласное наблюдение полиции. Это и послужило причиной его эмиграции из России.

Все газеты, издававшиеся во Владивостоке и Приамурском крае, регулярно печатали не только корреспонденцию с фронтов, агентурные сообщения, официальные правительственные сообщения, но также приказы коменданта Владивостокской крепости и военного губернатора Приамурской области о правилах поведения жителей города в условиях военного времени. Так, 13 апреля 1904 г. владивостокцы были извещены о системе условных знаков на флагштоке Тигровой батареи (кайзер-флагами и красными фонарями) на случай появления эскадры противника в Уссурийском или Амурском заливах.

В январе 1905 г. от имени военного генерал-губернатора Приамурской области было опубликовано официальное распоряжение об охране почтовых голубей военного ведомства: «Для военных потребностей в г. Никольске-Уссурийском открыта военно-голубиная станция, и на этой станции содержатся казенные голуби. Для избежания случаев убивания казенных почтовых голубей безусловно воспрещается в Приморской области охота на каких бы то ни было голубей всеми способами, а также строжайше воспрещается поимка и задержка голубей всех пород, среди которых легко могут попадаться и казенные почтовые голуби.

Виновные в нарушении сего распоряжения будут привлекаться к самой строгой ответственности по законам военного времени. Всякий житель, которому по случаю придётся задержать военно-почтового голубя, имеющего отличительный знак из надетого на одну из ножек алюминиевого или резинового кольца, обязан непременно сохранить такового голубя и доставить в сохранности на голубиные станции в города Никольск-Уссурийский или Владивосток. Наблюдение за точным исполнением сего распоряжения возлагается на чинов земской и городской полиций, крестьянских начальников, должностных лиц, волостных и сельских общественных управлений».

До настоящего времени один из районов Владивостока носит неофициальное название Голубиная падь.

Во Владивостоке в военное время размещалось большое количество медицинских учреждений.

Морской госпиталь Владивостока, по свидетельству многих специалистов и очевидцев, был лучшим из всех стационарных и временных лечебных учреждений города. Профессор Е.В. Павлов, инспектировавший госпиталь в мае 1905 г., свидетельствовал: «Очень хорош во Владивостоке морской госпиталь, помещающийся в собственных каменных зданиях. При нужде в этом госпитале можно было поместить более 400 человек. 3 мая в нем находился 241 больной. Все помещения и обстановка очень чисты… Морской госпиталь имеет различные отделения, и притом не только для мужчин, но и для женщин… есть своя канализация. Здания отапливаются системой паропроводов… Внешняя сторона госпиталя также обставлена хорошо. Перед главным зданием разбит прекрасный цветник».

О начале работы госпиталя в военных условиях В. Лемкуль писал: «Около 3 часов дня 3 августа 1904 года по беспроволочному телеграфу было получено известие, что к Владивостоку подходят крейсера «Громобой» и «Россия», имеющие на борту много раненых. Позже стало известно, что всех раненых было 358.

После Цусимского сражения прорвавшиеся крейсер «Алмаз» и эсминцы «Грозный» и «Бравый» 16–17 мая 1905 года доставили в госпиталь 150 раненых моряков. Медицинский персонал госпиталя сумел принять и оказать квалифицированную помощь всем раненым».

Из-за опасности вражеских артиллерийских обстрелов руководство госпиталя приняло дополнительные меры защиты госпиталя. По настоянию главного врача А.Д. Рончевского был сооружён подземный госпиталь, прочно защищённый сверху каменной кладкой и землей.

О подземном госпитале Владивостока свидетельствовали в печатных изданиях многие. А.Н. Белоголовов писал: «…построенный подземный госпиталь во Владивостоке является первым в мире сооружением медицинского назначения, специально возведённым в твёрдом грунте. Строительство подземного госпиталя явилось большой победой творческой мысли русских инженеров и врачей».

Морской госпиталь Владивостока в годы Русско-японской войны, по отзывам отечественных и зарубежных специалистов, был хорошо оборудован и отлично справлялся с поставленными трудными задачами, являясь к тому же и центром медицинской мысли на Тихоокеанском побережье.

Американский морской врач Реймон Стер в своем докладе главному доктору флота США упоминал: «Из всех госпиталей Маньчжурии и Сибири лучшим оказался Морской госпиталь во Владивостоке. В этом госпитале хирургическая часть поставлена блестяще».

В период Русско-японской войны в стенах госпиталя лечились сотни раненых и больных, в том числе и герой обороны Порт-Артура генерал-майор В.Ф. Белый, а также раненые моряки-японцы.

Газета «Дальний Восток» 19 июня 1904 г. сообщила: «Из числа доставленных во Владивосток и находящихся на излечении в Морском госпитале раненых моряков-японцев большинство находится на пути к выздоровлению; уход за ними как со стороны больничной администрации, так и сестёр милосердия и сиделок вызывает в среде страждущих от ран воинов-японцев признательность, выражаемую в подарках, преподносимых ими на память в виде остатков из своей амуниции».

Некоторые из тяжелораненых японских моряков, несмотря на усилия медиков, не смогли выздороветь. Они были похоронены во Владивостоке.

Матрос японского флота Дяго May скончался в Морском госпитале 17 июня 1904 г. На следующий день «прах покойного воина, сопровождаемый взводом флотского экипажа и военным оркестром и встречаемый прохожими почтительным снятием шляп, при торжественно-печальной церемонии, под звуки похоронного марша, перевезен на катафалке из госпиталя на военное кладбище, где и предан земле с воинскими почестями». На гроб покойного был возложен роскошный венок от Сибирского флотского экипажа; могилу русские матросы осыпали живыми цветами. В похоронной церемонии принимал участие коммерческий агент США.

21 июня 1904 г. был похоронен умерший от ран матрос-японец Сака Фукумацу, спасенный из воды во время потопления транспорта «Идзумимару». Похоронную процессию на кладбище сопровождали: воинский наряд, музыкальный оркестр, американский консул г-н Гринер. Супруга командира Владивостокского порта возложила на гроб покойного красивый венок, русские матросы убрали гроб живыми цветами. Наблюдавшие такое внимание со стороны русских к своему скончавшемуся товарищу раненые японцы были очень растроганы. Гроб Сака Фукумацу, покрытый национальным японским военным флагом, был предан земле с воинскими почестями.

Русско-японская война, принёсшая неисчислимые беды народам России и Японии, в то же время выявила не только замечательных героев и патриотов, но и показала примеры гуманизма и уважения к воинской доблести с обеих воинствующих сторон.

Очевидец тех событий Н.П. Матвеев писал: «В общих чертах самые тяжелые для Владивостока годы, 1904 и 1905-й, представляли такую картину. 1904 год был одним из тяжелых годов за все существование города. Он весь был наполнен войной и ее последствиями. Тотчас же по получении известия о нападении японцев на Порт-Артур и о гибели «Варяга» с «Корейцем» было объявлено военное положение.

Вместе с тем большинству учреждений было предложено эвакуироваться, а желающим выезжать жителям, семьям служащих и чиновников были выданы пособия. Начался выезд. Учреждения, в которых не было неизбежной надобности, переселялись в Хабаровск и Никольск-Уссурийский. Дома многих оставались брошенными и сданными остающимся за ничтожную плату или только за то, чтобы их охраняли. На батареях и судах закипела большая работа».

Общее настроение в городе было оптимистически-боевое, жители готовились в случае необходимости защитить свой город. Особый патриотический подъем охватил городское население после обстрела Владивостока японской эскадрой в феврале 1904 г.

Тогда было опубликовано обращение государя императора к владивостокцам с выражением уверенности, что они мужественно и стойко защитят свой город. Вслед последовало воззвание коменданта крепости, в котором он благодарил всех жителей города за «душевную твердость и спокойствие», проявленные во время обстрела крепости 22 февраля (6 марта по новому стилю). Слова благодарности и признательности в первую очередь были адресованы лицам, которые за свое героическое поведение впоследствии были отмечены наградами. Среди них – рядовой 30-го Восточносибирского стрелкового полка Евграф Шилов и ефрейтор этого же полка Сергей Детиненко. Они стали первыми владивостокскими кавалерами солдатского Георгиевского креста.

К сожалению, не была отмечена наградой жена командира 30-го Восточносибирского стрелкового полка Мария Константиновна Жукова, но она совершила такой отважный поступок, что его оценили даже во Франции. Это случилось во время обстрела Владивостока японской эскадрой. Один из снарядов попал в дом командира полка полковника П.А. Жукова. Пробив две стены дома, снаряд разорвался вблизи денежного ящика. Стрелок Евграф Шилов, стоя часовым у дома командира, был контужен взрывной волной, осыпан осколками кирпича, стекла и землей, но не дрогнул и поста своего не оставил, как и требовалось по уставу. Он позвал разводящего. Находившаяся рядом жена командира полка и посыльный ефрейтор Сергей Детиненко, несмотря на опасность, бросились в кабинет и вынесли полковое знамя. Этот эпизод был впоследствии воспроизведен на французской почтовой карточке с надписью: «Жукова спасает полковое знамя».

Надпись на карточке в переводе с французского гласит: «Бомбардировка Владивостока японцами 6 марта. Бомбардировка нанесла только небольшой ущерб, и, кроме пяти раненых солдат других жертв не было.

Артиллерийский снаряд, взорвавшись в доме полковника Жукова, ранил осколками часового, который крикнул, чтобы помогли жене полковника, спасавшей знамя полка». Этот эпизод достаточно подробно описан в романе В.С. Пикуля «Крейсера»:

«Оборона города не была оформлена до конца: форты Линевича и Суворова огрызнулись от соперника лишь редкими выстрелами из пушек и пулеметов. К полудню четко выявился враждебный кильватер, во главе которого – под флагом Камимуры – двигался «Идзумо», за флагманом равнялись шесть крейсеров: «Адзумо», «Иорино», «Асамо», «Иватэ», «Касаги», «Якумо». Огонь был открыт с двух бортов – японцы холостыми залпами сначала прогрели свои орудия…

…Камимура явился с эскадрой ради устрашения Владивостока, но горожане на все перелеты и недолеты отвечали смехом и шутками, тут же раскупая у мальчишек еще не остывшие осколки – в качестве сувениров. («Так же, как всегда, ходили пешеходы по улицам, ездили извозчики».) Только два японских снаряда оказались роковыми. При обстреле Гнилого Угла одна граната врезалась в здание Морского госпиталя, перебив пять больных матросов на кроватях. Другой снаряд с «Идзумо» рассек пополам беременную женщину Арину Кондакову. Всего же японцами было выпущено по Владивостоку двести снарядов».

После бомбардировки Владивостока японцами город был переведен на осадное положение. Несмотря на угрозу захвата города, гарнизон пополнение долгое время не получал. И только после падения Порт-Артура, когда Владивосток стал единственной русской крепостью на Дальнем Востоке, начались спешные фортификационные работы, стали прибывать войска из западных районов страны.

…27 января (8 февраля) 1904 г. крейсер «Варяг» (командир капитан 1-го ранга В.Ф. Руднев) и канонерская лодка «Кореец», стоявшие в корейском порту Чемульпо, подверглись внезапному нападению японской эскадры. Отвергнув предложение о сдаче в плен, крейсер и канонерская лодка вышли на внешний рейд и вступили в бой с 14 военными кораблями японской эскадры. Русские моряки потопили один японский миноносец и нанесли тяжелые повреждения трем крейсерам.

Получивший серьезные повреждения, подводные пробоины, крейсер «Варяг», канонерская лодка «Кореец» вернулись в бухту Чемульпо. Раненые и контуженые члены экипажа уничтожили оставшиеся орудия и, открыв кингстоны, затопили крейсер. Лодка «Кореец» была взорвана, остатки экипажа были подобраны иностранными судами.

Первые захоронения варяжцев состоялись почти сразу после гибели доблестного крейсера. «Shanghai Mercury, – писала газета «Дальний Восток», – сообщает подробности похорон двух русских моряков, всплывших на поверхности воды 12 марта (н. ст.) на месте взрыва в Чемульпо. Погребение имело место в 1 час дня на Европейском кладбище. Тела были уложены в двойные гробы и доставлены на берег на японском паровом катере. Впереди похоронной процессии шел японский морской стрелковый взвод, за ним следовал миссионер Британской миссии, а потом колесница с гробом, покрытым русским морским флагом, и пушкой, которую везли 12 японских моряков. На гробу лежало много венков и живых цветов, а перед колесницей два моряка держали в руках большие букеты и деревянную таблицу с японской надписью.

За гробом шел командир военного морского судна со своим штабом, отряд французских моряков в полной парадной форме, американцы с «Ваксбурга», отряд немцев из «Бустада» и итальянцы, также в парадной форме.

У могилы британский миссионер отслужил панихиду, которая была переведена тут же на японский язык морским офицером.

Японские офицеры подошли к гробу и поклонились, это сделали потом остальные офицеры, японский консул и все провожавшие погибших. Когда тела моряков были опущены в могилу, были произведены три залпа. Так закончилась церемония погребения двух моряков с «Варяга», убитых 9 февраля 1904 года».

В 1911 г. останки матросов «Варяга» из земли в Чемульпо отправили в Сеул. 15 декабря прах героев прибыл на железнодорожную станцию Чанчунь, где их встретил русский офицер с командой. Это был начальник Заамурского округа, а также приехавшие на встречу с однополчанами военные моряки из Владивостока. На гробы были возложены венки.

Для торжественной встречи героев командир Владивостокского порта контр-адмирал Колюпанов издал приказ: «С вокзала до Артиллерийской пристани тела проследуют на барже, причем все почести со стоящих на рейде судов будут отданы по распоряжению штаба командующего Сибирской флотилией. К 9 часам выслать от Сибирского флотского экипажа на Артиллерийскую пристань в Гнилом Углу взвод нижних чинов с ружьями при двух унтер-офицерах. К тому же времени выслать от экипажа 100 человек нижних чинов для переноски гробов с баржи на лафеты. Для наблюдения за порядком назначается капитан Фицковский».

В 8 утра 17 декабря 1911 г. прах моряков доставили во Владивосток. Захоронение решили устроить на кладбище Морского ведомства.

Протоиерей А. Богословский выступил с речью: «Кости ваши нашли временный покой на чужбине. Но вас там не забыла Родина, и вот теперь вы ляжете в родную землю, в своей семье моряков и под сенью Святого храма. Здесь осеняемые храмовой иконой «Всех скорбящих радость» уже покоятся безмятежно и мирно в своих преждевременных могилах ваши товарищи, пришедшие сюда на край государства Русского из родных уголков обширного Отечества, но коим Господь тоже не судил возвратиться в дома отцов. Тут же улягутся и другие, принявшие кончину в мирное или военное время, улягутся рядом, как воины-братья, и будут лежать под стройными рядами крестов рука об руку, как живые в строю. Вот на этом братском кладбище и ваша новая тихая пристань – у самого алтаря Божьего храма. А на стенах храма имена ваши будут начертаны на мраморных щитах «Да нас всех в их душе и вере и единомыслии утвердят» (из молебна в день Рождества Христова). Приходите сюда, воины христолюбивые, преклоните колена и помяните погибших братьев. Бессмертный же подвиг напишите в сердце своем, чтобы он служил вам примером, когда Державный вождь призовет вас, также стоящих здесь на передовом оплоте, на страже и на часах у Родины, призовет на защиту ее чести, славы и благоденствия».

В 1946 г. советскими военными моряками с крейсера «Киров» памятник был отреставрирован и вновь открыт 3 сентября этого же года. Этому событию был посвящен многочисленный митинг, собравший на Морском кладбище жителей Владивостока и воинов-тихоокеанцев.

Мало кому известно, что в 1964 г. в годовщину со дня подвига «Варяга» и «Корейца» все оставшиеся в живых моряки с этих кораблей были награждены медалями «За отвагу»…

В одной из центральных газет советского времени была опубликована маленькая заметка, озаглавленная «Голос “Варяга”».

«Одесса. 2 марта. (ТАСС). С борта теплохода «Лениногорск» радируют. Моряки советского теплохода «Лениногорск», бросившего якорь в порту Омана – Маскате, обнаружили на склоне горы надпись на русском языке, сделанную легендарными моряками крейсера «Варяг». Она гласит: «“Варяг”. 1901 г.» Черноморский теплоход «Лениногорск» – первое советское судно, посетившее Оман. При осмотре достопримечательностей Маскаты внимание наших моряков привлекли высокие скалистые горы и развалины сторожевых башен, воздвигнутых португальскими пиратами несколько веков назад. Со стороны моря склоны гор исписаны названиями различных кораблей, посетивших эту живописную бухту. После тщательного осмотра лениногорцам удалось обнаружить уже полуистертые буквы и цифры. Советские моряки сфотографировали надпись, а рядом написали название своего судна».

В 2004 г., через 100 лет со дня начала Русско-японской войны, на берегу бухты Чемульпо (ныне Инчон) был установлен памятник героям «Варяга» и «Корейца».

А 14 октября 2011 г. было заключено соглашение об установлении побратимских связей между городами Инчон и Владивосток.

Они служили в крепости

Морская крепость Владивосток как самая большая и хорошо укреплённая на российском Дальнем Востоке не могла не попасть в поле зрения японского командования, ставившего перед собой цель – лишить Россию влияния в регионе. Ее блокада и взятие входили в завершающую часть всей военной кампании, начатой 26 января 1904 г. Крепости-близнецы – Порт-Артур и Владивосток – российским командованием готовились к одной войне. Многие оборонительные объекты возводились по схожим типовым проектам, контроль при их строительстве осуществлялся общий. Характерный рельеф, практически сходные климатические условия. Что не менее важно, перед крепостями стояли те же проблемы: финансовые, материальные. Но их роднили между собой и человеческие судьбы, тесно связанные с общей задачей – обороной дальневосточных земель. Несомненно, что тысячи, а может быть и десятки тысяч солдат, матросов, офицеров и штатских лиц были связаны теснейшим образом как с Порт-Артуром, так и с Владивостоком. В жизни каждого из них обе крепости оставили свой след, но и люди не могли пройти бесследно через историю морских твердынь.

БОЙСМАН Василий Арсеньевич. Его имя знакомо многим дальневосточникам по названиям географических объектов: бухта Бойсмана, банка Бойсмана в заливе Петра Великого; по археологическому термину «бойсманская неолитическая культура» или как имя блистательного офицера, героя Русско-японской войны 1904–1905 гг., командира эскадренного броненосца «Пересвет».

15 января 1855 г. в семье лютеранина Арсения Вильгельмовича Бойсмана, штабс-капитана лейб-гвардии Волынского полка, родился первенец – Василий. Отец, кадровый военный, не навязывал сыну своей воли, а по совету супруги Агнии Васильевны определил его в гимназию, где тот получил хорошее среднее образование. В 16-летнем возрасте Василий поступил в Морское училище, где выделялся своей целеустремленностью и успехами в учебе, за что был удостоен премии им. П.С. Нахимова и произведён в гардемарины.

Первые 11 лет самостоятельной службы, с 1875 по 1886 г., были отданы Балтийскому флоту, на боевых кораблях которого он нес службу в Балтийском и Северном морях, в Атлантическом океане. Здесь, на Балтике, он получил первые офицерские звания: мичмана (1876) и лейтенанта (1886); окончил курсы в Минном офицерском классе (1880).

Минным офицером транспорта «Алеут» Василий Арсеньевич перешёл с Балтики на Тихий океан, где затем полтора года нес крейсерскую службу в Беринговом море. Первая самостоятельная командная должность командира миноносца «Сучена» (1889) раскрыла многие таланты молодого офицера. С лета 1893 по 1895 г. старший офицер клипера «Бобр», а затем командир транспорта «Алеут» Василий Арсеньевич принимал участие в гидрографических работах у побережья Кореи в составе Особой съемки Восточного океана. Тогда один из островов в ходе экспедиции был назван его именем (ныне остров Хандо), а в заливе Петра Великого появились названия вышеупомянутых бухты и банки.

В 1897–1899 гг. перед уходом из Сибирского флотского экипажа В. Бойсман командовал клипером «Бобр», затем минными крейсерами «Всадник» и «Гайдамак». Большой плавательный ценз, служба в различных должностях, как и длинный перечень судов, на которых довелось служить В.А. Бойсману, все это позволяло утверждать даже его современникам, что он в буквальном смысле «пропадал в морях». Это далеко не так. Был в биографии моряка продолжительный «сухопутный» период. И связан он большей частью с Владивостоком.

Так, в связи с проводимым переустройством порта во второй половине 80-х гг. в среде военных моряков поднимался вопрос о возможности зимовки судов отряда Тихого океана во Владивостоке. Для отработки возможного экстренного выхода боевых кораблей зимой сквозь льды Золотого Рога командир порта в январе 1888 г. назначил опытные партии (группы специалистов для проведения опытов). В задачу одной из них входила проверка возможности проводки судов по искусственному каналу, подготовленному во льдах с помощью серии взрывов. Помощь главному минеру порта капитану 2-го ранга П.М. Токаревскому в расчёте порядка подрыва, экономичности зарядов и потребности в подручных вспомогательных средствах оказывал минный офицер шхуны «Алеут» лейтенант В. Бойсман. Об эффективности проделанной работы говорит тот факт, что в годы Русско-японской войны именно этот способ проводки судов во льдах стал основным.

После успешного командования миноносцем «Сучена» с 1890 г. В. Бойсман был назначен последовательно заведующим минной лабораторией; исполняющим дела главного артиллериста и минёра Владивостокского порта; а с 1891 по 1892 г. еще и заведующим пристрелочной станцией по совместительству. Два года в биографии офицера были посвящены преподавательской деятельности, когда (1895–1897) он заведовал Школой минных машинистов. Выполнение такого широкого круга обязанностей по силам, бесспорно, человеку неординарному, талантливому и энергичному. Неслучайно с первых лет службы во Владивостоке его избрали в состав Морского офицерского собрания сначала кандидатом, а затем и членом. В собрании Бойсман выступал с обстоятельными докладами и короткими сообщениями. 8 января 1897 г. он был избран членом комитета Владивостокской морской библиотеки. Василий Арсеньевич был в числе известных на Дальнем Востоке и в России инженеров, учредивших Владивостокское отделение Императорского Российского технического общества. В число лучших «технарей» Владивостокского отделения входили: выпускник Николаевской инженерной академии, губернатор Приморской области П.Ф. Унтербергер; руководитель работ по строительству Уссурийской железной дороги О.П. Вяземский; горный инженер П.Н. Горлов; начальник инженеров Владивостокской крепости К.С. Чернокнижников; практически все инженеры Военного и Морского ведомств, служившие в ту пору во Владивостоке, – В.И. Жигалковский, И.И. Зеенштранд, С А. Иванов и многие другие.

Чуть более месяца длилась вахта шхуны «Алеут» на карантинном посту у мыса Голдобина летом 1888 г. Задача для экипажа несложная, скорее несвойственная. Однако угроза занесения холеры из Японии и Китая в ту пору была настолько реальной, что нельзя было допустить промахов. Действуя совместно с медиками, офицеры наладили своевременный приём и досмотр судов, прибывающих во Владивосток. Вместе со своим экипажем нес карантинную службу и минный офицер шхуны – лейтенант В.А. Бойсман.

Находясь на берегу, Василий Арсеньевич жил заботами Сибирского флотского экипажа, так или иначе участвовал в основных событиях жизни города. В 1891 г. он вошёл в состав комиссии по сооружению первого во Владивостоке памятника – погибшей в 1889 г. парусной шхуны «Крейсерок». Эта трагедия была памятна Бойсману. В 1887–1889 гг. с экипажем шхуны «Алеут» в Беринговом море он выполнял те же задачи по охране промыслового района от браконьеров, что и экипаж погибшей шхуны «Крейсерок» в Охотском море.

Бойсман был свидетелем торжеств, проходивших по случаю пребывания наследника престола цесаревича Николая во Владивостоке в мае 1891 г. Он был очевидцем таких важных для города событий, как закладка цесаревичем сухого дока, железнодорожного вокзала, Великой Сибирской железной дороги, памятника Г.И. Невельскому.

После производства в капитаны 1-го ранга в 1899 г. он был назначен на должность старшего помощника командира порта Артур, а вскоре заведующим миноносцами и их командами, находясь постоянно с подчинёнными в практическом плавании в морях Дальнего Востока. Командование эскадренным броненосцем «Пересвет» В. Бойсман принял в 1902 г., а в 1903 г. доставил на нем во Владивосток радиостанцию беспроволочного телеграфа. Это была первая отечественная станция в крепости, собранная кронштадтской мастерской А.С. Попова. По распоряжению руководства Морского ведомства она была установлена на горе Русских. Вместе с порт-артурской, после испытаний и принятия в строй, они стали первыми береговыми станциями для связи с кораблями.

Войну Василий Арсеньевич встретил командиром броненосца. На нем он прошёл через все тяготы и лишения, которые выпали на долю Порт-Артурской эскадры. Был награждён за первый бой 26–27 января 1904 г.; отбивал назойливые атаки вражеских миноносцев; вел огонь по кораблям противника; поддерживал корабельным огнем защитников Порт-Артурской крепости.

Но, как и для многих моряков эскадры, его звёздный час настал 28 июля 1904 г. В этот день была предпринята попытка прорыва во Владивосток. Эскадренный броненосец «Пересвет» шел под флагом командующего отрядом броненосцев контр-адмирала князя П.П. Ухтомского. В полдень состоялась встреча с кораблями противника. Эскадра пошла на прорыв. На броненосце вспыхнули пожары, из строя была выведена 10-дюймовая башня, повреждено несколько 6-дюймовых и большинство 75-миллиметровых орудий. Стали поступать доклады о новых раненых и убитых. Во время боя, длившегося более шести часов, капитан 1-го ранга В.А. Бойсман непрерывно командовал кораблём, был трижды ранен – в руку, живот и ногу, но мостик покинул только однажды – для перевязки ран. После гибели командующего эскадрой контр-адмирала В.К. Витгефта управление перешло к контр-адмиралу П.П. Ухтомскому, и «Пересвет» стал флагманом эскадры. Именно с его капитанского мостика (к этому времени все мачты на корабле были сбиты артиллерией противника) флагман передал сигнал «Следовать за мной!» для возвращения в Порт-Артур, фактически означавший поражение в бою. Всю ночь капитан 1-го ранга В.А. Бойсман вел израненный корабль, а за ним и оставшуюся часть эскадры к гавани Порт-Артура. Около полутора месяцев провёл затем на госпитальной койке, перенёс тяжелую операцию и вернулся на родной корабль, хотя большая часть команды обороняла уже сухопутные укрепления крепости, а командовал кораблём ученик Василия Арсеньевича – капитан 2-го ранга Александр Дмитриев.

После сдачи крепости В. Бойсман добровольно пошёл в плен, не желая покидать свой экипаж в трудные дни. (Согласно международным договоренностям, пленный офицер, принявший на себя письменное обязательство не воевать, освобождался от плена.) Почти девять месяцев он провёл в госпитале лагеря для военнопленных в городе Мацуяма на острове Сикоку. Его стойкость и воля, отзывчивость и доброжелательность вселяли уверенность на скорое возвращение домой в измученные души моряков. 8 сентября 1905 г. командир эскадренного броненосца «Пересвет» капитан 1-го ранга Василий Арсеньевич Бойсман умер от ран в госпитале лагеря Мацуяма.

История сохранила свидетельство очевидца похорон, капитана 2-го ранга Г.Г. Селецкого: «Незадолго до заключения мира скончался наш товарищ по плену… капитан 1-го ранга Бойсман. Похороны имели очень торжественный характер, и на них съехалось много японского православного духовенства. Гроб его был покрыт русским военным флагом и положительно завален венками, и не только от нас, но и от японских административных лиц… В провожании тела не только участвовали представители японской администрации в полной парадной форме и японские войска, но и разные депутации от жителей Мацуямы, причём каждая из них явилась с венком или цветами, которые клали на гроб». Удивительно, но тёплое, уважительное отношение к памяти русского морского офицера еще долго жило в сердцах японцев. В 1906 г. на средства местных жителей был построен памятник капитану 1-го ранга Бойсману.

Шло время, из самого отдалённого лагеря Японии был интернирован последний пленённый в Русско-японской войне, и все же 463 надгробья оставила Россия на земле недавнего своего противника. Еще какое-то время их посещали соотечественники, ими интересовались власти. Но вскоре страна была ввергнута в пучину Первой мировой войны и водоворот революций, приведших не только к смене власти, но и пересмотру отношений между двумя странами. Закрытость одних и враждебность других привели к тому, что память о погибших была предана забвению. Должен был пройти не один десяток лет, чтобы русский человек прибыл в Страну восходящего солнца не с пропагандистскими целями, а с единственным желанием – посетить могилы соотечественников.

Таким человеком стал писатель-маринист В.Г. Гузанов. Весной 1989 г. он побывал на русском военном кладбище в г. Мацуяма, где ознакомился с захоронениями, наладил добрые связи с японскими гражданами (Т. Сайгами, М. Судзукава), определил круг проблем, требующих решения. Когда материалы этой поездки были опубликованы, казалось, он заново открыл России глаза еще на одну сторону ее отношений с Японией. Благодаря его усилиям на могилах наших воинов в Мацуяме были восстановлены надписи, многие из которых были почти утрачены.

А в 1994 г. по инициативе В.Г. Гузанова, М. Судзукавы и Киогути (Япония) надгробье могилы Василия Арсеньевича Бойсмана было отреставрировано и установлен бронзовый бюст работы скульптора Б. Мухачёва. Присутствовавшие на церемонии открытия памятника японские школьники впервые исполнили песню, посвящённую Бойсману. Слова написала простая японская женщина М. Хиротани, а на музыку их положил композитор Т. Кавамото. Последний куплет этой песни в русском переводе звучит так:

Вот цветы – их принесли

взрослые и дети,

что не знают войны.

Прошло время, между Россией и Японией

воцарился мир.

И снова звучит панихида

по капитану Бойсману.

И новые поколения теперь будут

передавать рассказ

о благородной и гордой жизни

капитана Бойсмана.

Здесь необходимо сделать пояснение. Основу представленного материала составляют общеизвестные факты, взятые из различных биографических справочников, и задача заключалась в детальной, серьёзной проработке информации о малоизвестных страницах жизни В. Бойсмана во Владивостоке. Но когда в руки краеведов О.Б. Стратиевского и Н.Г. Мизь попал приказ исполняющего дела командира Владивостокского порта капитана 1-го ранга барона Ферзена № 696 от 15 апреля 1906 г., они испытали настоящее потрясение. Вот полный текст этого приказа:

«В среду 19-го сего Апреля имеют быть похороны скончавшегося в Японии от ран бывшего Командира броненосца «Пересвет» Капитана 1-го ранга Василия Арсеньевича Бойсмана.

Поручаю капитану 2-го ранга Трухачеву озаботиться перевезением тела покойного из Морского Госпиталя на Адмиральскую пристань, для чего в 9 часов утра, после литии в часовне, гроб с останками покойного должен быть перенесён на Госпитальную пристань, куда к этому времени прибыть барказу с Крейсера «Аскольд», на буксир с Крейсера «Жемчуг», при офицерах с означенных судов.

Гроб в сопровождении Священника с Крейсера «Аскольд» иеромонаха отца Рафаила и дежурства по назначению Командира с Крейсера будет перевезен на Адмиральскую пристань.

При проходе печальной процессии по рейду все стоящие на рейде военные суда приспускают кормовые флаги, которые остаются приспущенными до отхода процессии от Адмиральской пристани.

Крейсер «Аскольд» производит салют в 7 выстрелов с минутными промежутками.

Для приёма гроба на Адмиральской пристани назначается мичман Кушинников, которому озаботиться, чтобы шлюпки могли беспрепятственно пристать и гроб был без затруднения поднят и установлен на печальную колесницу. После этого процессией будет командовать назначенный Начальником 3-й дивизии».

Это означало одно – тело Василия Арсеньевича Бойсмана не осталось лежать в японской земле! Оно было перезахоронено на Покровском кладбище, о чем стало известно после целенаправленных поисков. Но следов его могилы на родной земле не осталось… Их впору искать в Мацуяме, где память русского офицера чтут как героя.

И все же остались без ответа многие вопросы. Что произошло? По чьей инициативе состоялся акт захоронения во Владивостоке? Почему о перезахоронении забыли в Мацуяме? На них еще предстоит найти ответ, а сейчас ясно одно – сровняв с землей Покровское кладбище, мы предали забвению целый пласт событий и сотни судеб в истории Владивостока.

ВЕЛИЧКО Константин Иванович, генерал-лейтенант, выдающийся инженер своего времени, глава самобытной русской фортификационной школы конца 19-го – начала 20-го столетия. В его судьбе глубокий след оставили четыре войны и три революции, его знания были востребованы и в царской, и в Советской России. Он неоднократно бывал во Владивостоке по служебным делам, а в крепости построены форты, проектную основу которых составляли его разработки.

Родился К.И. Величко 20 мая 1856 г. в с. Короче Курской губернии. Общеобразовательную подготовку получил во Второй Петербургской военной гимназии, по окончании которой в шестнадцатилетнем возрасте поступил в Николаевское инженерное училище. После трех лет обучения и производства в подпоручики был направлен для прохождения службы в 8-й саперный батальон. Человек всесторонне одарённый и талантливый, он решил продолжить обучение и в 1877 г. поступил в Николаевскую инженерную академию. Успешно сдал экзамены, был зачислен ее слушателем, но с началом Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. прервал учебу и перевелся в действующую армию. С фронта он вернулся поручиком и с усиленной энергией принялся за обучение. Помимо положенного курса, Константин Иванович самостоятельно изучал богатое наследие фортификаторов западных стран, следил за новинками, что невозможно было без прекрасного знания французского и немецкого языков. «Получив хорошее образование, он еще дополнял его обширной начитанностью по общим военным и специальным инженерным вопросам», – писал о нем М.Н. Богатский.

Академию штабс-капитан К.И. Величко окончил в 1881 г. по I разряду. Его имя было занесено на мраморную доску академии, а сам он был назначен младшим преподавателем в Инженерную академию и училище. В связи с предстоящей преподавательской работой в 1883 г. его командируют за границу: в Германию, Румынию, Францию, Бельгию, Италию. К.И. Величко изучает постановку военно-инженерного дела, анализирует современные тенденции и направления развития европейских школ фортификации, принимая участие в испытаниях с иностранными инженерами, в том числе и в Бухаресте. Неудивительно, что первой его наградой становится иностранная – румынский офицерский крест ордена Короны. Он прослушал курс лекций профессора Гельмгольца по экспериментальной физике в Берлинском университете, курсы лекций по многим другим предметам. Итогом поездки становятся: богатый аналитический материал, опубликованный в четырех его книгах; выработка оригинальной и целостной концепции развития полевой и долговременной фортификации в России. Возвратившись в 1886 г. в академию, штабс-капитан К.И. Величко начинает читать новый специальный курс «Броневые закрытия». С 1888 г. «Инженерный журнал» начал публикацию его первого капитального труда «Исследование новейших средств осады и обороны сухопутных крепостей», открывшего для многих специалистов уникальный талант молодого русского инженера. За эту работу автор был удостоен почётной Михайловской премии.

В 1889 г. ему присваивается звание подполковника, в 1893 г. – полковника. С 1895 г. Константин Иванович становится членом Инженерного комитета Главного инженерного управления, принимает участие в выработке решений по развитию и оснащению крепостей, в том числе и Владивостокской.

В июне 1899 г. полковник К.И. Величко был командирован на Дальний Восток для составления на месте проекта укрепления Квантунского полуострова, города и порта Порт-Артур. По его проекту оборонительный ансамбль крепости должен был состоять из 22 долговременных позиций для береговых и девяти сухопутных артиллерийских батарей, восьми фортов, 42 других инженерных сооружений, в том числе и шести с половиной километров непрерывного земляного вала вокруг ядра крепости.

По пути в Порт-Артур К.И. Величко некоторое время работал во Владивостоке. Обе эти крепости роднил не только театр военных действий, но и общая проблема достижения максимально возможной мощности при скудном финансировании и малой численности гарнизонов. Их объединил и общий руководитель проекта – ординарный профессор Николаевской инженерной академии полковник К.И. Величко. Выполняя директиву военного министра генерал-лейтенанта А.Н. Куропаткина, он значительно сократил линию обороны Владивостокской крепости и спроектировал ее в виде сплошной ограды. Итогом его работы во Владивостоке накануне Русско-японской войны становятся: три полудолговременных форта (форты Величко), три люнета, шесть опорных пунктов (форты Буйницкого). Помимо новых и реконструированных старых батарей, обустройства для их нужд новых дорог, строительства казарм для артиллеристов, морской фронт получил дополнительно пороховые погреба и целый пироксилиновый городок в бухте Диомид. «План обороны, который составили под руководством полковника К.И. Величко, не внес существенных корректив в проводимые работы по строительству береговых батарей, но после его утверждения в 1900 году работы на береговом фронте заметно ускорились».

В 1901 г. К.И. Величко было присвоено звание заслуженного ординарного профессора и воинское звание генерал-майора, а вскоре он был назначен помощником начальника Главного инженерного управления.

Через месяц после начала Русско-японской войны убыл на фронт в должности генерала для особых поручений при командующем Маньчжурской армией. Здесь он был назначен главным руководителем работ по укреплению Ляояна и уже через 3–4 дня произвёл детальную рекогносцировку местности и составил принципиальную схему его обороны. К началу боев за Ляоян – главной цели японской армии – вокруг города были возведены основные позиции, состоящие из трех линий обороны, в составе 12 полевых фортов, 11 редутов, десятков артиллерийских позиций; а в 7–8 километрах южнее, юго-восточнее и юго-западнее города были подготовлены передовые рубежи. Так за короткий срок в боевых условиях был создан мощный укреплённый район. Неоднократные ожесточённые атаки японских войск на главные ляоянские позиции были отбиты с большими потерями для Японии. Японская армия уже готовилась отойти на юг, но Куропаткин не использовал создавшееся положение для нанесения решительного удара. За отличие в боях под Ляояном Константин Иванович был награждён золотым оружием с надписью «За храбрость».

После отхода русской армии к Мукдену встал вопрос о подготовке надёжной обороны. И такая оборона была создана под руководством К.И. Величко. После 19 дней боев под Мукденом 17–25 февраля 1905 г. русская армия отступила к Телину, также не использовав всех возможностей сопротивления. Величко был откомандирован для подготовки обороны Харбина, но затем отозван в Санкт-Петербург в Главное инженерное управление.

За отличия в Русско-японской войне он был награждён двумя русскими боевыми орденами, французским орденом Почётного легиона и испанским орденом «За военные заслуги».

В феврале 1905 г. К.И. Величко, начальник инженеров действующей армии, прибывает во Владивосток для проверки готовности крепости к возможной осаде японскими войсками, которая становилась вполне реальной после сдачи Порт-Артура. Он оценил не только готовность долговременных бетонных сооружений крепости, но и подготовленную владивостокскими военными инженерами целую систему передовых полевых укреплений, дал свои рекомендации по переносу береговой артиллерии.

По окончании Русско-японской войны Величко продолжил службу в Инженерном управлении, активно участвовал в подготовке инженерной обороны страны. Фронты Первой мировой, автомобильная авария, госпиталь и вновь фронт. Его вклад в решение боевых задач русских армий уникален. После февральской (1917) революции он возглавил инженерный корпус действующей армии, а с победой Октября был назначен председателем коллегии по инженерной обороне страны. Последние годы жизни (1923–1927) он провёл в Ленинграде, возглавляя фортификационные кафедры и кафедры военных наук Военно-инженерной академии.

Величайшая широта взглядов, государственность и патриотизм Константина Ивановича сегодня, как никогда, перекликаются с чаяниями нынешних патриотов страны. Как и сто лет назад, актуальна его озабоченность необоснованным безразличием руководства страны к обороне Дальнего Востока: «… мы теряем ясность зрения, теряем, незаметно для себя, способность вникать в глубину исторических государственных задач, понимать, что таковые разрешаются не завтрашним днем, а десятками лет, подобно тому как наше поражение в войне с Японией имело причины не только в ошибках того или другого начальника, а в общем ложном направлении, какое приняла наша внутренняя и внешняя политика за последние десять лет».

ЗАБОРОВСКИЙ Иван Андреевич – уроженец Петербургской губернии, возводил Порт-Артурскую крепость и обустраивал Владивосток. В истории инженерного искусства он, совместно со Свирским, останется навсегда изобретателем и первым испытателем кессона – деревянного короба, приспособленного для ограждения пробоины в борту от доступа воды и поднятия затонувшей части корабля. Как у всякого талантливого строителя, осталось у Ивана Заборовского любимое детище, которым и сейчас гордится Владивосток – здание Морского штаба порта.

Родился И.А. Заборовский 4 января 1873 г. в семье генерал-майора. Иван отличался необычайным усердием и усидчивостью. Он успешно окончил Первый кадетский корпус в Санкт-Петербурге, поступил в Николаевское инженерное училище, и с 1894 г. молодой подпоручик был направлен для прохождения службы в Главное инженерное управление. Выполняя обязанности адъютанта и казначея роты, И.А. Заборовский готовился продолжить обучение. В 1896 г. он поступил в Николаевскую инженерную академию, которую окончил в 1899 г. по 1-му разряду. Всего год продолжалась его служба после академии в стенах Главного инженерного управления сначала младшим, а затем старшим производителем работ в чертежной мастерской, но стремление к живой, настоящей работе привело его на Дальний Восток. С 16 июня 1900 г. Заборовский – производитель работ в крепости Порт-Артур. Однако его инженерный опыт был востребован и в полевых условиях – Иван Андреевич принимал участие в подавлении «боксерского» восстания 1900–1901 гг. Большая война застигла его за работой по возведению порт-артурских укреплений. С 27 января и до 23 декабря 1904 г. капитан И.А. Заборовский находился в осаждённой крепости. Участвовал в переоборудовании позиций, укреплении и восстановлении разрушенных форт-сооружений. За подводку кессона для спасения броненосца «Ретвизан» во время минных атак японцев 11 февраля 1904 г. был награждён орденом Святой Анны III степени. За храбрость и боевые подвиги 28 ноября 1904 г. награждён орденом Святой Анны IV степени. После тяжелого ранения был госпитализирован – для него война закончилась. После сдачи крепости попал в плен. Затем возвращение домой, где ему предстояло длительное лечение, в том числе и за границей.

Послевоенная служба Ивана Андреевича связана с Владивостокским портом, где проходил службу под руководством главного строителя порта инженера Иванова еще его старший брат Сергей. Во второй половине 80-х гг. XIX столетия подпоручиком С.А. Заборовским (тогда принято было именовать Заборовский-1) была возведена большая часть специализированных, фабричных и складских помещений в районе мастерских порта.

В 1909 г. подполковник И.А. Заборовский (будем точны – Заборовский-3) занимался строительством офицерского флигеля на 8 квартир и флигеля для двух обер-офицеров при минных погребах на Русском острове, двухэтажной казармы в бухте Новик. Разрабатывал чертежи, готовил проект и смету на строительство библиотеки и Морского собрания во Владивостоке, станции подводного плавания и еще ряда сооружений. Главным его проектом во Владивостоке стал Морской штаб Владивостокского порта, построенный на углу Светланской и Прудовой (ныне Петра Великого), без преувеличения – одно из самых известных зданий города.

20 ноября 1909 г. была утверждена смета на проект здания, которое планировалось построить на участке Морского ведомства напротив дома командующего Морскими силами Тихого океана. Оно должно было располагаться рядом с памятником адмиралу Завойко с одной стороны и участком Торгового дома Чурин и Ко – с другой, близ спуска к Адмиральской пристани и Триумфальной арке. Такое соседство, да еще на лучшей части главной улицы города требовало соответствующего фасада, занимающего весь участок по Светланской улице. Несомненно, главным требованием к зданию оставалась его функциональная направленность: «Необходимость сигнализации на суда эскадры требует превышения расположения сигнальщиков над горизонтом земли не менее 11 саженей, чтобы с вышки здания была видна вся бухта Золотой Рог». Поэтому и решено было здание строить четырехэтажное, с высотой каждого этажа в 4 метра, лишь в зале судебных заседаний высота была увеличена до 5 метров.

С такими требованиями к проекту мог справиться не каждый архитектор. Во избежание крупных земляных работ по планировке участка он проектирует под наиболее низкой угловой частью здания цокольный этаж. Яркое же ночное освещение участка, занимаемого Т.Д. Чурин и Ко, потребовало расположить сигнальную вышку Морского штаба на углу здания, в удалении от торговой иллюминации.

Строительство началось в 1910 г. и было завершено к лету 1913 г.

Жерве Борис Борисович (1878–1934). О нем больше известно как о ведущем специалисте в вопросах морской политики и стратегического применения флота, прекрасном педагоге. В его биографии, кажется, уже известно все, однако вы нигде не найдете развёрнутого рассказа о дальневосточном периоде его жизни. А ведь именно с его именем связано становление службы связи во Владивостокской эскадре.

Родился Борис Жерве 1 августа 1878 г. в дворянской семье. В восемнадцать лет поступил в Морской кадетский корпус, навсегда связав свою судьбу с морем. По окончании корпуса прошёл подготовку в минных офицерских классах, а уже к 1904 г. стал минным офицером 1-го разряда. Большая часть его службы прошла на Балтике. Здесь он начинал офицерскую карьеру, командуя миноносками № 19 и № 60 до 1901 г. Здесь он продолжил службу флагманским минным офицером штаба командующего Практическим отрядом обороны побережья с 1906 г., после возвращения с Дальнего Востока. В 1907–1908 гг. Борис Борисович – флагманский минный офицер штаба командующего Минной дивизией. Для выслуги должностного ценза был направлен в 1910 г. на крейсер «Россия» старшим офицером. С этой должности поступил в Николаевскую морскую академию. В стенах академии началась его научная и публицистическая деятельность. Молодого офицера пригласили участвовать в составлении «Военной энциклопедии», выступить на страницах «Морского сборника». Отдельным изданием вышла его работа «Германия и ее морская сила». После успешного окончания академии в 1912 г. Борис Жерве поступил на дополнительный курс и окончил его с золотой медалью. В этом же году он был назначен на Черноморский флот командиром эсминца «Капитан-лейтенант Баранов», где и встретил начало Первой мировой войны. В 1915–1916 гг. командовал эсминцем «Поспешный», принимая участие в боевых действиях против германского и турецкого флотов.

По возвращении на Балтийский флот в 1916 г. капитан 2-го ранга Б.Б. Жерве назначен начальником строевого отдела штаба Приморского фронта морской крепости императора Петра I, а затем начальником оперативной части этого штаба. Прекрасные организаторские качества способствуют его назначению в марте 1917 г. начальником Приморского фронта крепости, с октября – начальником Береговой обороны Финского залива. В условиях революционного хаоса, развала флота Б. Жерве обеспечил в начале 1918 г. эвакуацию боевых средств, материальных запасов и личного состава в Петроград и увод кораблей в Хельсинки.

Осенью 1918 г. он был приглашён на должность преподавателя Морской академии, стал в ее стенах профессором. Он читал лекционный цикл на вечерних курсах комиссаров флота. В 1921 г. его назначают начальником училища командного состава флота, а в 1923 г. – начальником Военно-морской академии РККФ (Рабоче-крестьянского красного флота). На эти годы приходится пик его научной деятельности. Он возглавлял Морскую историческую комиссию по изучению опыта Первой мировой войны на море, одновременно руководил кафедрой стратегии, возглавлял редколлегию журнала «Морской сборник» и Военно-морское научное общество. Его перу принадлежат десятки научных работ в области военно-морского строительства, имеющих непреходящую практическую ценность. Под его непосредственным руководством в стенах академии разворачивались научные дискуссии по проблемам военно-морского строительства, поискам путей развития флота. Б.Б. Жерве был прекрасным педагогом, вырастившим целую плеяду блестящих ученых в области военно-морской тактики и стратегии.

В 1930 г. он был арестован по ложному обвинению, но вскоре освобожден. С 1931 по 1934 г. Борис Борисович Жерве возглавлял кафедры в Военно-политической и Военно-инженерной академиях по теории и истории военно-морского искусства. Скончался 27 октября 1934 г. Похоронен капитан 1-го ранга профессор Борис Борисович Жерве в Москве.

На Дальний Восток минный офицер мичман Б.Б. Жерве был направлен в составе экипажа эскадренного броненосца «Пересвет». Он стал одним из офицеров-минеров, которым предстояло произвести выгрузку, установку и наладку первых отечественных (системы Попова) станций беспроволочного телеграфа в Порт-Артуре и Владивостоке. Во Владивосток «Пересвет» пришел в начале 1903 г. под командованием капитана 1-го ранга В.А. Бойсмана. После выгрузки трех станций, предназначенных для Владивостока, одну из них направляют на остров Русский, на форт горы Русских. К 1904 г. эти станции Морского ведомства вступили в строй. Организация их работы, обучение личного состава, отработка связи с кораблями крейсерского отряда составляли дополнительные обязанности старшего минного офицера крейсера «Громобой» лейтенанта Б.Б. Жерве. Войну он встретил в составе Владивостокской эскадры. Принимал участие в набеговых операциях отряда крейсеров на противника.

Он доставил в порт Владивосток транспортное судно «Чентельхем», захваченное во 2-м Цусимском походе нашей эскадры под флагом вице-адмирала П.А. Безобразова.

Во время очередного боевого похода крейсер «Громобой» подорвался на мине, при этом Жерве получил контузию, что, собственно, не помешало командованию назначить его помощником представителя фирмы «Телефункен» доктора физики Вальтера Бурстина для наладки мощной радиостанции № 1 во Владивостоке.

С началом развертывания целой сети береговых станций беспроволочного телеграфа расширялся круг задач Б. Жерве – первого нештатного «начальника связи» во Владивостоке. Упреждая это, Б. Жерве 31 августа 1905 г. представил командиру порта «Записку о постановке дела беспроволочного телеграфирования во Владивостокском порту». В ней он предлагал ввести штатную должность заведующего беспроволочным телеграфом в целях обеспечения организации работы и осуществления надзора за станциями во всем Уссурийском крае и на Восточносибирском побережье; создать склад запасных частей, оборудования и ремонтную мастерскую.

Предложения Бориса Борисовича командир порта поддержал на уровне Главного морского штаба. В ноябре 1905 г. такая должность была введена, и Б.Б. Жерве был освобожден от своих нештатных обязанностей по болезни. Первым заведующим (можно назвать его первым официальным начальником связи Владивостокского порта) стал мичман Б.В. Пяткин. Но остается несомненным тот факт, что у истоков становления и развития связи, ее родоначальником во Владивостоке был молодой лейтенант, старший минный офицер крейсера «Громобой» Борис Борисович Жерве.

Гернет Евгений Сергеевич – великий труженик моря, штурман-исследователь, сумевший ошеломляюще просто решить задачи, к которым подступалось не одно поколение ученых. Он являл собой тот счастливый пример, когда о талантах человека современники говорят не иначе как об искре божьей. О самом Евгении Сергеевиче уже немало написано, но очень мало известно о владивостокском периоде в его жизни.

Родился Евгений Гернет 31 октября 1882 г. в Кронштадте, в семье ведущего электротехника флота Сергея Павловича Гернета – сподвижника Яблочкова. Гернеты издревле славились богатыми морскими традициями и вели свою родословную еще со времен зарождения русского регулярного флота. Их герб можно и сегодня увидеть на одном из домов в Таллине: на синем фоне серебряный якорь. Один из первых в России Гернетов, предки которого покинули Англию, во времена Петра I был бургомистром Ревеля.

По окончании Морского кадетского корпуса в 1902 г. Евгений Сергеевич Гернет в должности младшего штурмана на броненосце «Победа» был направлен на Дальний Восток. Позже был переведен штурманским офицером на канонерскую лодку «Отважный» и в этой должности встретил начало войны в составе 1-й Тихоокеанской эскадры. Участвовал в боевых действиях на миноносце «Лейтенант Бутаков»: в ночных разведках, лихих набегах на неприятельские крейсера, в непрерывной борьбе с японскими контрминоносцами. Неоднократно экипаж миноносца прорывал морскую блокаду Порт-Артура. Героизм и самоотверженность молодого офицера были по достоинству оценены: за отличие в боях с японцами он был награжден орденами Святой Анны IV степени с надписью «За храбрость» и Святого Станислава III степени с мечами и бантом. Опасная служба на миноносце была на виду у всей эскадры и не могла остаться незамеченной. Но, что не менее важно, эта служба позволяла прекрасно изучить район, что сыграло не последнюю роль в дальнейших событиях.

В июле 1904 г. командующий Порт-Артурской эскадрой контр-адмирал В.К. Витгефт отправил Е. Гернета с секретными пакетами и донесениями к наместнику его императорского величества генерал-адмиралу Е.И. Алексееву. Прорвавшись на джонке сквозь заслоны японских миноносок, мичман Е.С. Гернет добрался до Чифу и передал из блокированного Порт-Артура важные сведения по назначению (за что был удостоен ордена Святого Владимира IV степени с мечами и бантом, а затем произведен досрочно в лейтенанты). Почти три месяца длилась его служба при штабе наместника в Харбине в должности флаг-офицера. До того времени, когда командование приняло беспрецедентное решение отправить экспедицию с боевыми запасами Морского и Военного ведомств из Владивостока в осажденный Порт-Артур! Вот тогда выбор пал на отважного лейтенанта Е.С. Гернета как знающего «пути приближения к артурским берегам». Во второй половине сентября он был откомандирован во Владивосток в распоряжение командующего флотом в Тихом океане вице-адмирала Н.И. Скрыдлова. В телеграмме командующему флотом флаг-капитан эскадры указывал: «Наместник полагает возможным поручить этому офицеру совместно с капитаном или самостоятельно провести пароход по назначению. Причем Гернет должен быть снабжен документами, в коих его фамилия и связь с судовладельцами в качестве их агента должны быть установлены по прибытии его во Владивосток, где ему надлежит переодеться в штатское платье, прекратив по возможности всякие сношения с нашими офицерами, дабы не возбуждать никаких подозрений».

Больше месяца шла подготовка к необычному рейсу со всеми мерами предосторожности, исключающими малейшую утечку информации. Первоначально Е.С Гернет проживал в отеле «Версаль», затем в «Московском подворье». И наконец, 25 октября 1904 г. под именем Ивана Блюменталя, агента фирмы «Кунст и Альберс», на зафрахтованном старом английском угольщике «Карляйль» тайно покинул Владивосток с грузом для Порт-Артура. Неделей ранее из Владивостока с тем же заданием вышел транспорт № 5 (бывший датский пароход «Бинтаг») под командой лейтенанта Веселаго. На одиннадцатый день пути в десятибалльный шторм «англичанин» потерял все лопасти винта. 83 дня дрейфа, пять тысяч миль, проделанные по воле ветров и течений на неуправляемом судне, с реальной опасностью быть захваченными японскими крейсерами, выдержали отважные моряки. И все это время во Владивостоке с нетерпением ждали сообщений. И хотя ни лейтенанту Веселаго на «Бинтаге», ни лейтенанту Гернету на «Карляйле» не удалось доставить груз по назначению, они остались в истории войны отчаянными смельчаками, предпринявшими фантастическую попытку помочь осажденному гарнизону крепости Порт-Артур. Веселаго застрял в одном из китайских портов, Гернета прибило на судне к филиппинскому берегу. Ремонт судна, транспортировка и сдача груза на суда нашей эскадры, возвращение во Владивосток с донесением о выполнении задания, минуя район боевых действий, – на все это у Гернета ушло еще несколько месяцев – только к сентябрю 1905 г. Евгений Сергеевич возвратился во Владивосток.

Здесь он стал свидетелем первых революционных выступлений восставших матросов…

Затем последовала служба на Балтийском море. С 1906 г. он служил на броненосце «Цесаревич». Участвовал в составе экипажа броненосца «Цесаревич» в оказании помощи жителям итальянской Мессины во время катастрофического извержения вулкана Этна, за что удостоился специальной Золотой памятной медали. С 1910 г. по болезни он списывается с флота. Однако с началом Первой мировой войны возвращается в минную бригаду Черноморского флота. При взятии Трапезунда был тяжело ранен. После излечения в сентябре 1917 г. был назначен командиром новейшего эскадренного миноносца «Калиакрия», награжден орденом Святого Станислава II степени с мечами и произведен в капитаны 2-го ранга.

С победой Октябрьской революции Гернет переходит на сторону большевиков, возглавляет отряд кораблей Черноморского флота при уходе из Севастополя в Новороссийск от немцев, где 18 июля 1918 г. затопил все корабли по приказу В.И. Ленина. Позже возглавил формирующуюся Волжскую флотилию; с августа 1918 г. был назначен помощником начальника тактического отдела Морского Генерального штаба; с февраля 1919 г. – начальником дивизиона сторожевых кораблей Балтийского флота. Он возглавлял переход отряда судов с Балтики на Каспий.

В 1920 г. Е.С. Гернет последовательно занимал должности: командующего Западно-Двинской, затем Азовской военными флотилиями; командира портов Черного и Азовского морей; начальника Новороссийского и Грузинского укрепрайонов. До увольнения в запас в 1922 г. он возглавлял Южно-Черноморский сектор береговой обороны.

Много других, менее значимых событий произошло в его жизни до того, когда он опять вернулся во Владивосток в 1922 г., и с тех пор на долгие годы был неразрывно связан с этим городом.

Капитаном дальнего плавания Евгений Сергеевич работал на различных дальневосточных линиях, а в 1923 г. стал капитаном парохода Доброфлота «Симбирск» (переименованного в «Ленин»), а затем «Индигирки». Его отправили в китайские порты Шанхай и Кантон с ответственными заданиями – доставить специальные грузы для Кантонской республики Сунь Ятсена. В период гражданской войны в Китае, в 1924–1927 гг., он в качестве военного советника сопровождал В.К. Блюхера, разработавшего план так называемого Северного похода. С весны 1927 г. Гернета посылают в Японию, в Кобе, где он занимается фрахтом судов для внешнеторговых перевозок. И в Китае, и в Японии его сопровождала семья, чаще все же ожидавшая моряка во Владивостоке. По возвращении из командировки в 1931 г. он занимался проблемами Севера, работая в Главсевморпути сначала заместителем начальника (1933), а затем начальником Гидрографического управления. Но кабинетным чиновником он так и не стал. Так, в 1933 г. вместе с командой ледокола «Сибиряков» он открыл острова, получившие название островов Арктического института. В 1934 г. он дрейфовал в Карском море на шхуне «Садко», а в 1935 г. на берегу бухты Тикси готовил к плаванию шхуну «Полярная звезда». Участвуя в высокоширотных экспедициях, он редактировал лоции полярных морей. Именно на этом поприще Евгений Сергеевич сделал такие открытия, которые до сих пор поражают воображение своей гениальностью и простотой решения.

Понимая, что для освоения Арктики необходимо применение авиации и судоходства, он задумался над необходимостью совершенствования навигационных карт, которые в высоких широтах давали большие искажения. Результатом поиска стала предложенная им в 1933 г. поперечная равноугольная цилиндрическая проекция картографической сетки. В ней географический меридиан 0°—180° играл роль экватора (Гернет назвал его «замэкваторский» меридиан), а параллели и меридианы были нанесены в равноугольной проекции («замшироты» и «замдолготы»). Такие карты свободны от многих погрешностей, и до сих пор никто ничего лучшего предложить не смог.

Венцом же его научного творчества признана предложенная еще в 1930 г. новая теория образования и распространения ледников на планете, в которой он дал ответы на два важнейших вопроса: что является причиной ледниковых периодов в истории планеты и что первично – изменение климата или появление ледников.

По Гернету, нормальное состояние Земли – безледное, с равномерно теплым климатом. В период тектонической активности Земли, приведшей к поднятию земной коры, образовались обширные пространства, где снега выпадало больше, чем его могло растопить за лето солнце, так называемый избыточный слой. Нижняя граница этого слоя, где накопление снега равно его таянию и испарению, была названа Гернетом снегонулевой поверхностью. Снегоизбыточный слой находится в низких широтах выше, а в высоких – ниже. При поднятии суши в течение третичного периода ее отдельные участки оказались выше снегонулевой поверхности. В таких условиях в горных массивах стали формироваться вечные снега и ледники. Сползая огромными языками с гор, они понижали снегонулевую поверхность, что, в свою очередь, способствовало их дальнейшему распространению. То есть тектонические изменения вызвали к жизни ледниковые очаги, а дальше распространение льда стало причиной похолодания климата, а не следствием его.

Ранее всего этот процесс начался в Гренландии, ставшей своеобразным холодильником планеты. Льды покрыли не только его поверхность, но и стали огромными глыбами (айсбергами) сползать в океан, охлаждая моря и соседние участки суши. Позже возникли и разрослись ледники в Скандинавии. Дальнейшее охлаждение привело к интенсивному замерзанию Северного Ледовитого океана, начавшемуся от канадских берегов. Все это вместе взятое Е.С. Гернет назвал «великим гренландским лишаем». Сухость же климата из-за уменьшения испарения в высоких широтах ограничила его дальнейшее распространение, а затем привела к периодическому отступлению. Свою оригинальную теорию оледенения, распространяющегося подобно «ледяному лишаю», поражающему тело нашей планеты и влияющему на ее климат, Е.С. Гернет изложил в небольшой книжке, выпущенной в 1930 г. в Токио на свои деньги, тиражом всего 500 экземпляров, под названием «Ледяные лишаи» (новая ледниковая теория, общедоступно изложенная).

О гениальности его теории заговорят спустя 25 лет, даже не упоминая имени автора! Так уж случится, что только в 1956 г. работа американских ученых М. Юинга и В. Донна «Теория ледниковых периодов», по существу повторявшая теорию Е.С. Гернета, получит мировое признание.

Евгений Сергеевич уехал из Владивостока в 1930 г. Впереди его ждали аресты и тюрьмы (1932–1933 и 1938–1943 гг.), но страшнее оказалось забвение. Блестящий офицер, ученый, практик, более семи лет он проработал в Гидрографическом управлении Главсевморпути, около трех лет преподавал в Лениградском гидрографическом институте, внес уникальный вклад в развитие гидрографической науки (математическая основа карт Гернета для высокоширотных районов успешно применяется в навигации до сих пор). Но в вышедшем в 1997 г. к 300-летию создания Военно-морского флота России четырехтомнике «История гидрографической службы Российского флота» места для биографии Евгения Сергеевича Гернета не оказалось.

Костров Дмитрий Евстафьевич – артиллерист от бога, человек, при жизни ставший легендой, один из немногих артиллеристов, награждённых за Русско-японскую войну орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Владивосток может гордиться, что в его истории были такие необыкновенные люди.

В начале мая 1911 г. газеты Дальнего Востока сообщили скорбную весть: «30 апреля в железнодорожном вагоне скончался командир 4-го Владивостокского крепостного артиллерийского полка полковник Д.Е. Костров, который ехал в Санкт-Петербург советоваться со столичной медициной, а затем на Кавказ лечиться»…

Дмитрий Евстафьевич воспитывался в 1-м Московском императрицы Екатерины 11-м кадетском корпусе. Успешно окончил Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге. В 1892 г. был произведён в подпоручики и направлен в 24-ю артиллерийскую бригаду, и с этого времени его служба протекала на Дальнем Востоке.

Он прошёл путь тысяч офицеров-дальневосточников, кому выпала честь нести здесь государеву службу. Так, за участие в походах в Китай в 1900–1901 гг. штабс-капитан Д.Е. Костров был награждён орденом Святой Анны III степени с мечами и бантом. Русско-японская война застала его в чине штабс-капитана, командира 3-й батареи 6-й Восточносибирской стрелковой артиллерийской бригады. Он участвовал в боях при деревне Потетензи 17–18 апреля 1904 г., более известных как Тюренченский бой: на Янзелинском перевале. 18 июля 1904 г.; на Ляодянсинской позиции 11, 12 и 13 августа 1904 г.; на позициях в деревне Сялолиндзы 14 августа 1904 г.; на передовых позициях у города Ляояна.

17 августа 1904 г. у деревни Цофаншунь Д.Е. Костров был ранен в обе ноги. Был награждён орденом Святого Георгия Победоносца IV степени, а впоследствии и чином подполковника.

12—15 февраля 1905 г. на Кандолинской позиции у деревни Цогоу он был ранен в колено левой ноги с раздроблением костей. Эта рана повлекла за собой вскоре ампутацию ноги. За бои 12–15 февраля 1905 г. был награждён Золотым оружием с надписью: «За храбрость».

После госпиталей и длительного лечения с 1906 г. служил в Главном артиллерийском управлении. По личной просьбе был назначен во Владивостокскую крепостную артиллерию, в 4-й артиллерийский полк, в то время только что сформированный, на должность заведующего хозяйством. 26 ноября 1907 г. за отличие по службе Д.Е. Костров был произведён в полковники, а в сентябре 1908 г. назначен командиром этого же полка. В 1911 г. славный артиллерист был награждён орденом Святого Станислава II степени.

Высочайшим указом 17 июля 1910 г. Дмитрий Евстафьевич Костров ещё при жизни был навечно зачислен в списки 3-й батареи 6-й Восточносибирской стрелковой артиллерийской бригады.

…Потомственный дворянин, Василий Железников, окончив полный курс наук в Сибирском кадетском корпусе, свою судьбу связал со служением Родине. В 1894 г. он окончил 1-е Павловское училище по 1-му разряду и был направлен в артиллерийские части Казанского военного округа. В 1905 г. поручик Железников прибыл к новому месту службы – во Владивостокскую крепостную артиллерию, где был назначен командиром батареи «Безымянная» среднего отдела обороны.

Как складывался рабочий день российского офицера на далекой окраине? «Служебный день начинался в казармах в 8 часов утра и длился в непрестанной работе: занятия с солдатами, офицерские занятия, дела хозяйственные, канцелярия, разные комиссии, производства дознаний и т. д. – до 16–17 часов… Вечером бывали заседания всякого рода комиссий, тактические игры: в вечернее и ночное время офицеры приезжали для проверки порядка в казармах…» Свободное время было заполнено самообразованием или посещением офицерского собрания. И так каждый день. Сослуживцы уважали Василия Николаевича Железникова – в течение многих лет его избирали в суд чести общества офицеров и в комиссию по заведованию офицерским заемным капиталом.

В 1906 г. Василию Железникову присвоено звание штабс-капитана. А в 1907 г. «штабс-капитан 2-го крепостного артиллерийского полка Василий Николаевич Железников сочетался законным браком с дочерью потомственного дворянина Федора Федоровича Сомова девицей Марией Федоровной Сомовой». В семье офицера один за другим появились шесть сыновей и две дочери.

Офицерская служба продолжалась – Железников командовал ротой, батальоном.

Офицер был для солдат не просто командиром, он был отцом. Отслужив в армии положенный срок, солдат мог ехать домой, а мог и остаться в том месте, где проходила служба. Офицер помогал устроить гражданскую жизнь уже бывшего солдата.

6 декабря 1908 г. Кантакузов Иван решил связать свою дальнейшую судьбу с Владивостоком, и ему были нужны рекомендации для устройства на работу – «…могу рекомендовать его как человека честного и вполне надежного, могущего занять с полным успехом должности в казенных местах; в удостоверении чего и выдан ему, Кантакузову, настоящий аттестат, что подписями и приложением казенной печати удостоверяется». Бывший командир Кантакузова не только дал ему рекомендации, но и помог устроиться на хорошую гражданскую должность.

1917 год – революция, Гражданская война, интервенция… Владивостокская крепость в это непростое время была действующей – офицеры продолжали выполнять свой долг перед Отечеством. В 1921 г. в связи с реформированием Управления артиллерии Владивостокской крепости (приказ № 101 от 1 февраля 1921 г.) старший адъютант по артиллерийской части Управления артиллерии Владивостокской крепости Василий Николаевич Железников вынужден был, не по своей воле, покинуть воинскую службу и перейти к гражданской, жить и работать в новой незнакомой стране – Советской России.

Карбышев Дмитрий Михайлович – яркая, интересная, легендарная личность. Военный инженер, генерал, Герой Советского Союза. Как человеку, служившему и работавшему когда-то во Владивостоке, ему до сих пор приписывается строительство многих объектов крепости. Его именем названа улица в столице Приморского края, им гордятся жители Славянки, Владивостока, Уссурийска, но не все достаточно точно могут рассказать о том периоде в его жизни, который связан с проживанием, службой и работой в нашем крае.

Родился он 14 октября 1880 г. в Омске в многодетной семье. Осенью 2010 г. исполнилось 130 лет со дня его рождения. Одиннадцатилетним мальчиком его отдали в 1-й Сибирский императора Александра I кадетский корпус в родном городе, после окончания которого он продолжил учебу в Николаевском военно-инженерном училище в Петербурге. Впоследствии Д.М. Карбышев вспоминал, что юнкерские годы пролетели незаметно и так быстро, что он даже не успел как следует познакомиться с достопримечательностями города на Неве.

После окончания училища в чине подпоручика, в погонах с черными саперными просветами и перекрещенными топориками, его направили на Дальний Восток. Карбышев был назначен начальником кабельного отделения телеграфной роты в 1-м Восточносибирском саперном батальоне, дислоцированном в урочище Славянка. Вскоре кабельное отделение, отлично выполняя поставленные перед ним задачи, стало лучшим в батальоне. Увлекаемые молодым офицером, саперы поддерживали в хорошем состоянии связь, в трудных условиях местности прокладывали новые линии. Старания командира кабельщиков не остались незамеченными, в 1903 г. ему досрочно присвоено звание поручика.

30 декабря 1903 г. Д.М. Карбышев был командирован в г. Никольск-Уссурийский для формирования 4-й телеграфной роты. Закончив формирование, в составе роты он пересёк границу Маньчжурии и присоединился к батальону под Ляояном. С началом Русско-японской войны рота Карбышева была переброшена под Ташичао в распоряжение начальника штаба 1-го Сибирского армейского корпуса. Порой в самых невероятно трудных условиях она обеспечивала надежную связь между закреплёнными за ней штабами и воюющими частями. Бои под Фудчжоу, Кайдчжоу, Дачану, Ташичао, на реке Шахе, Ляоянское сражение – от первого и до последнего дня войны он со своими подчиненными на фронте. Потери у связистов всегда были велики, а стоящие на вооружении гелиографы того времени еще и демаскировали позиции телеграфистов. Поэтому пять боевых наград Д.M. Карбышева за Русско-японскую войну были лучшим доказательством честно выполненного им воинского долга. Среди них была и почетнейшая 1 офицерская награда – орден Святого Владимира IV степени с мечами и бантом с начертанным на нем девизом «Польза, Честь, Слава», которой Дмитрий Михайлович дорожил особо. А получена она была за подвиг, ставший известным во всей действующей армии и за ее пределами.

Имя героя-офицера попало в такое солидное издание, как девятитомник «Русско-японская война 1904–1905 гг.» (работа военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны, вышедшая в Петербурге в 1910 г.). Несколько томов этого издания экспонировались в Доме музеев ДВГТУ. Из текста явствует, что однажды находчивость Карбышева выручила из беды целый корпус, потерявший взаимодействие с остальными войсками русской армии.

Вот как описаны события тех дней в «Летописи Русско-японской войны»: «…стоя на сопке на крайнем правом фланге наших войск, Карбышев не заметил отступления. Полил дождь, стемнело, позицию затянуло пеленой водяных капель, и он заметил отсутствие наших только тогда, когда японцы уже сидели в окопах, очищенных стрелками. С командой шестьдесят человек сибирских казаков и конных охотников он затемно двинулся по горам и сопкам обходить японцев». В «Летописи Русско-японской войны» сохранился рассказ самого героя – едва ли не единственная известная прямая речь, опубликованная за всю его жизнь. «Куда ни сунусь, – рассказывал Карбышев, – везде огни японских биваков, чужой говор и выстрелы. В одном месте, идя по гребню сопки, мы увидели внизу японские обозы. Искушение было слишком сильно, мы слезли и дали по ним залп. Что там сделалось, вы себе представить не сможете. Все побросали лошадей, повозки и бросились бежать. Воспользовавшись замешательством, мы переехали дорогу и стали пробираться на север. Только под утро мы встретили своих». Вывод с боями из окружения своих подчиненных, солдат других частей, с техникой и оружием, хладнокровие и отвага – все это высоко ценилось в воюющей армии.

После войны батальон передислоцировали во Владивостокскую крепость, где он вскоре принял участие во вспыхнувших революционных восстаниях армейских частей гарнизона. Выступления фронтовиков были подавлены, в числе «опасных» частей, переводимых из крепости в другие пункты дислокации, 1-й Восточносибирский саперный батальон был переброшен в Никольск-Уссурийский. Начались аресты, суды и расстрелы. Поручик Д.М. Карбышев был обвинен в «укрывательстве бунтовщиков и побуждении к тому своих подчиненных». Обвинение было более чем серьезное. Только выдающиеся боевые заслуги спасли его от расправы.

Многие до сих пор считают, что Дмитрию Михайловичу в августе 1906 г. пришлось пережить суд Общества офицеров и что именно по решению суда он вынужден был оставить службу. Если бы все было именно так, то на его военной карьере был бы раз и навсегда поставлен жирный крест. Сам Д.М. Карбышев так вспоминает об этом: «Угроза предания суду по обвинению в агитации среди солдат вынудила меня в 1906 году уйти с военной службы».

Гражданским человеком он с трудом нашел работу в чертежной мастерской во Владивостоке. Недолго проработав частным чертежником, к осени 1907 г. он был призван на военную службу с присвоением воинского звания штабс-капитана. В это время для обслуживания города-крепости формировался саперный батальон, а комплектованием его занимались военные инженеры. Однако более чем «практикой» время службы командиром саперной роты во Владивостоке его фортификационную деятельность в крепости назвать нельзя, да и длилась она чуть более полугода, из которых помимо служебных забот масса времени уходила на подготовку к поступлению в академию.

Маршал Советского Союза Баграмян в одной из своих статей о Карбышеве привел его слова: «Полгода длилась моя фортификационная практика во Владивостоке», а свидетельства очевидцев говорят о том, что возвратившийся с «гражданки» офицер проявлял недюжинную инженерную хватку.

Произошло и другое событие в жизни Карбышева. Он женился на влюбившейся в него и вызвавшей глубокое ответное чувство Алисе Карловне Троянович.

Весной 1908 г. он был вызван в штаб Приамурского военного округа для сдачи промежуточных экзаменов, а осенью уже держал экзамен в Николаевскую инженерную академию, после чего уехал в столицу на учебу с молодой женой.

По окончании академии за дипломный проект по фортификации «Крепость Владивосток» экзаменационная комиссия присудила Д.М. Карбышеву премию имени героев Порт-Артура генерал-майора Р.И. Кондратенко и его сподвижников – офицеров инженерного корпуса.

Потом были Первая мировая война, которую Карбышев закончил в звании подполковника, Гражданская и, наконец, Великая Отечественная война.

Генерал Карбышев попал в плен в августе 1941 г., пробиваясь из окружения из Гродно. При переправе через Днепр Карбышев был контужен, находился в бессознательном состоянии, и, не будь он в генеральской форме, его бы добили, а тут в плен попал сам генерал, а это успех, ведущий к наградам.

Участник обороны Брестской крепости Герой Советского Союза Гаврилов передал слова Карбышева: «Как меня захватили в плен – не знаю. Если бы был в сознании, то живым не дался бы». Генерал Карбышев за три с половиной года плена прошёл все круги ада фашистских концентрационных лагерей в Бреслау, Замостье, Хаммельбурге, Регесбурге, Маутхаузене… Впервые стало широко известно о гибели Карбышева через год после ужасного фашистского акта вандализма.

13 февраля 1946 г. в английском военном госпитале под Лондоном по требованию умирающего майора канадской армии Седдона де Сент-Клера, священник и приглашенные сотрудники репатриационных служб, в том числе Советского комитета зафиксировали завещание: «Я прошу вас записать мои показания и переслать их в Россию. Я считаю своим священным долгом беспристрастно свидетельствовать то, что я знаю о генерале Карбышеве. Я исполняю свой долг обыкновенного человека перед памятью Великого человека. Мне осталось жить совсем недолго, и меня беспокоит мысль, чтобы вместе со мной не ушли в могилу известные мне факты героической жизни и трагической гибели советского генерала, благодарная память о котором должна жить среди людей.

В ночь с 17 на 18 февраля 1945 г. нас, большую партию, загнали в душевую, заставили раздеться догола, а потом пустили на нас сверху струи ледяной воды. Это продолжалось долго. Мы все посинели, многие падали на пол и тут же умирали – сердце не выдерживало. Потом нам разрешили надеть только свое нижнее белье и деревянные колодки на ноги и выгнали во двор. Мы понимали, что доживаем последние часы. Старый генерал, как всегда, был спокоен, его только бил сильный озноб, как и каждого из нас. Он что-то горячо и убедительно говорил окружившим его русским. Они его внимательно слушали. В его фразах я уловил несколько раз повторяющиеся и понятные мне слова «Советский Союз», «Сталин», затем, посмотрев в нашу сторону, он сказал нам по-французски: «Бодрее, товарищи, думайте о своей Родине, и мужество не покинет вас». В это время гестаповцы, стоявшие за нашими спинами с пожарными брандспойтами в руках, стали поливать нас потоками ледяной воды. Кто пытался уклониться от струи, тех били дубинками по голове. Сотни людей падали замерзшие или с размозжёнными черепами. Я видел, как упал и генерал Карбышев.

После этой экзекуции каким-то чудом остались в живых несколько человек, в том числе и я. Почему фашисты не прикончили нас, понять не могу – должно быть, устали и отложили до следующего раза. А следующий раз не наступил. Приближение союзных армий внесло панику среди лагерной администрации.

Память о генерале Карбышеве для меня свята. Я вспоминаю о нем как о самом большом патриоте, самом честном солдате и самом благодарном, мужественном человеке, которого я встречал в своей жизни».

Специальных исследований историков о трех с половиной годах борьбы Карбышева в фашистском плену, к сожалению, не проводилось. О судьбе Карбышева несколько лет в Москве не знали. В его личном деле в 1941 г. сделана официальная отметка: «Пропал без вести». Только после войны началась трудная для исследователей поисковая работа по сбору сведений о генерале, чья судьба интересовала командный состав Советской армии. Абсолютное большинство, особенно те, кто лично знал корифея русской военно-инженерной науки, не верили фашистским листовкам, где шла похвальба о согласии попавшего в плен генерала сотрудничать с немецким вермахтом.

К примеру, в одном из писем с фронта генерала Кирсанова жене есть такие горестные строки: «Мне до глубины души больно, я страшно переживаю, что у нас продолжают считать Карбышева добровольно сдавшимся в плен… Я считаю, что это очередная фашистская провокация, направленная на подрыв авторитета нашего генералитета».

Понятно, как воспринял наш народ сообщение о героическом подвиге генерала. Но, к сожалению, не историки рассказали о нем, а журналисты, которые принесли нелепый домысел о ледяном столбе. Прочно утвердилось неверное представление, что фашистские палачи в Маутхаузене, чтобы отомстить несговорчивому генералу и запугать остальных военнопленных, устроили ему персональную казнь на глазах тысяч узников. Подобное, конечно, врезалось в память на всю жизнь, и у каждого человека образ генерала Карбышева ассоциировался с замороженной статуей человека-героя. Появились стихи, песни. Сотоварищ Дмитрия Михайловича по Хаммельбургскому лагерю художник Подорожный написал картину о Карбышеве. Писатель Познанский в историко-биографическом очерке о Дмитрии Михайловиче Карбышеве писал: «Мы честно заблуждались, и до нашего сознания не доходило, что подменяем подлинного человека-патриота манекеном из красивой, страшной легенды. Ужасное затмевало собой реальность. Жизнь-подвиг подменялась мученичеством необычной по своей жесткости казни. Не выручал афоризм Энгельса, взятый писателем Голубовым в качестве эпиграфа к книге “Когда крепости не сдаются…”».

Память о Карбышеве должна быть чем-то большим, нежели потрясающий воображение факт мученической гибели стойкого генерала-героя. Не плод чьей-то фантазии – ледяной столб, а вклад Карбышева в дело Великой победы – образец служения Родине.

Имя генерала Карбышева носит малая планета. Вот выдержка из известного документа: «Институт теоретической астрономии свидетельствует, что малая планета № 1959, открытая советскими астрономами, получила название в честь Дмитрия Михайловича Карбышева». Всемирный центр по малым планетам обсерватории в США официально сообщил об утверждении этого названия и занесении его в циркуляр малых планет 30 июня 1977 г.

О Карбышеве написаны многочисленные статьи и книги, его именем названы суда, поселки и улицы многих городов России, в том числе и во Владивостоке. До настоящего времени по Владивостоку ходят легенды о том, что с полуострова Шкота (Эгершельд) до полуострова Елены на Русском острове проложен секретный подземный ход, который был выполнен под руководством Карбышева. Так это или нет, до сих пор неизвестно.

Ходят легенды и о том, что под Владивостоком существует целый подземный город. В действительности в городе много подземных объектов.

Современные диггеры насчитывают их около 700. Ходят слухи о подземном Владивостоке с явно мистическим эзотерическим уклоном.

В одной из книг[3], в частности, описывается, что Владивостокскую крепость начали строить миллионы лет назад так называемые лемурийцы[4], четыре этажа соорудили славяне с привлечением бохайцев, и только три яруса возвели русские. Также из форта № 7 есть 12 подземных ходов, главный из которых ведет на Северный полюс, а по остальным можно попасть в Тибет, Индокитай, Мексику и в другие точки земли.

Пока подтверждения этим мифическим предположениям не нашли.

Токаревский маяк на Эгершельде – один из самых старых маяков на Дальнем Востоке. Основан в 1876 г. Здесь начинается Тихий океан.

В отлив по Токаревской кошке можно пройти к маяку, не замочив ноги. В прилив вода поднимается, и воды будет по щиколотку. Со стороны будет казаться, что идешь по воде, как Христос.

По легенде, где-то в этом районе – вход в подземный переход на остров Русский, вернее, на бывший полуостров Елена, который стал островом после того, как был прорыт в 1899 г. канал.

Вице-адмирал С.О. Макаров

В апреле 1865 г. Степан Осипович Макаров первым по списку окончил Морское училище в Николаевске-на-Амуре. В памятный день выпуска контр-адмирал Казакевич сообщил, что «за отличие в поведении, прилежании и выдающиеся успехи в науках не в пример прочим» кадет Макаров производится не в кондукторы флотских штурманов, а в гардемарины.

Где бы ни был С.О. Макаров, ему не была безразлична судьба Дальнего Востока и особенно Владивостока, города, с которым во многом были связаны годы становления его как моряка, как офицера.

Последний раз контр-адмирал Макаров приехал во Владивосток летом 1895 г., будучи младшим флагманом отряда кораблей Тихого океана. В это время имя его стало известно владивостокцам не только как имя выдающегося мореплавателя и ученого, но и как автора нескольких смелых проектов, касающихся Владивостока.

Занимался проблемами непотопляемости корабля, изобрел пластырь для заделки пробоин судов. Плавал флаг-офицером в эскадре в адм. Попова в Средиземном, Черном и Мраморном морях. В Русско-турецкой войне (1877–1878) впервые на русском флоте применил торпеды (мины Уайтхэда). Досрочно был произведен в капитаны 2-го ранга; в 1879 г. назначен флигель-адъютантом его императорского величества. Участвовал в Ахал-Текинской (1880–1881) экспедиции и взятии крепости Геок-Тепе в должности флаг-капитана при генерал-лейтенанте М.Д. Скобелеве.

Будучи с 1881 г. командиром т/х «Тамань», провел комплекс океанографических работ и удостоен премии Российской академии наук. В 1882 г. произведен в капитаны 1-го ранга и назначен командиром фрегата «Князь Пожарский». Командуя корветом «Витязь», в 1886–1889 гг. совершил кругосветное плавание и выполнил большой объем исследовательских работ, за что был удостоен премии Академии наук и золотой медали Русского географического общества.

Степан Осипович являлся разработчиком и создателем первого в мире ледокола «Ермак» (1896).

«Ермак» прослужил 65 лет. Водил караваны по Северному морскому пути в мирные и военные дни. Именно «Ермак» снимал с раскалывающейся льдины четверку папанинцев.

Адмирал Макаров участвовал в закладке музея Общества изучения Амурского края во Владивостоке, в первые годы часто работал в его архивах. До сих пор в музее Арсеньева хранится костюм древних японских племен – айнов, этнографические коллекции, привезённые адмиралом из-за границы. Сохранилась стенография его речи на открытии музея. В частности, там есть такие замечательные слова: «Редкое единодушие высказалось в сочувствии к постройке музея. Здесь вы видите сапёра рядом с чиновником, моряка рядом с купцом, инженера рядом с гражданином».

Еще при жизни адмирала С.О. Макарова современники называли его «победителем брони», «дедушкой минного флота», «отцом ледокольного флота», «великим учителем военных моряков».

9.02.1904 г. вице-адмирал С.О. Макаров был назначен командующим флотом на Тихом океане, уже 24.02 прибыл в Порт-Артур.

До его назначения на должность командующего Тихоокеанской эскадрой на флоте царило уныние. Адмирал переломил ситуацию: организовал непрерывные учения и стрельбы, приказал разыскать и начать испытания подводных лодок. Бывал на батареях, в порту, вселял в людей бодрость и веру в свои силы. Современник писал: «Никогда не приходилось наблюдать такого увлечения, такого подъёма духа». Эскадра преобразилась, начала выходить в море.

Погиб 31 марта 1904 г. на эскадренном броненосце «Петропавловск», при взрыве мины.

Вместе с Макаровым погиб художник Василий Верещагин, свыше 600 офицеров и матросов. От великого флотоводца осталась только шинель, тело не нашли. Он считал море своим домом и обрёл там покой.

С великим изумлением я прочитал в одном из словарей[5], где на с. 344 черным по белому написано: «…В июне 1913 после подъема броненосца останки Макарова похоронены в городе Дайрене (ныне Далянь, Китай) на кладбище погибших русских моряков». Кто придумал этот миф?

Именем Макарова названы 17 географических объектов на Тихом океане, в Арктике и Антарктике, корабли и суда, Тихоокеанское военно-морское училище во Владивостоке, Морская академия в Санкт-Петербурге, кораблестроительный институт в Николаеве. В Кронштадте, Николаеве (Украина) и Владивостоке ему установлены памятники.

Сначала памятник Макарову во Владивостоке установили(1967) в центре площади Луговой, как объясняли туристам экскурсоводы, «на перекрёстке морских и земных дорог».

Затем его перенесли (1999) на Набережную, откуда открывается превосходный вид на Амурский залив и выход к Японскому морю Тихого океана.

По отзывам из Интернета, памятник Макарову «один из самых удачных памятников, установленных во Владивостоке».

Проба пера, или первый писатель и первый поэт Владивостока на службе в крепости

Однажды мне позвонили из управления культуры то ли города, то ли края и попросили принять Наталью Александровну Максимову, художницу из Санкт-Петербурга, приехавшую со своими картинами на весеннюю выставку в столицу Приморья. Через некоторое время позвонила и она сама и сказала, что очень хочет посмотреть музей, так как много о нем слышала. Они договорились о встрече, и автор, почему-то вспомнив об альбомах, ещё пошутил, что есть, мол, у нас фотографии сестёр по фамилии Максимовы, может быть, они не только однофамильцы, но и родственники. Вот так ненароком сказанная шутка и оказалась правдой. Увидев фотографии, а особенно подписи к ним, Наталья Александровна разволновалась настолько, что её пришлось успокаивать. «Это же мой почерк!» – воскликнула она и повторила фразу несколько раз. Я удивился: «Этого не может быть. Ведь фотографии датированы 1896 годом!» Наталья Александровна пояснила, что её собственный почерк очень похож на почерк бабушки, которая, вероятнее всего, и сделала подписи к фотографиям в альбоме. Тут же в музее были изготовлены копии фотографий, так заинтересовавших нашу гостью.

Мне удалось разыскать несколько книг Александра Максимова, хранившихся в библиотеках Владивостока и Обществе изучения Амурского края.

К сожалению, их оказалось совсем мало. Наиболее интересной была книга под названием «Наши задачи на Тихом океане», изданная в Санкт-Петербурге в 1894 г., ровно за 10 лет до начала Русско-японской войны. В главе «Россия и Япония» Александр Максимов писал: «Наши отношения с Японией никогда не были систематичны и ясны в своих целях и стремлениях… При Петре Великом начали было подумывать о японцах, даже основали в Петербурге школу японского языка, но минутный жар охладел по неизвестной причине».

И далее заключает: «…Япония – это единственный верный наш союзник на берегах Великого океана; дружба её для нас одинаково дорога, как наша дружба дорога для Японии».

Прошло сто лет. В истории наших стран были и кровопролитные войны, и вооружённые конфликты. К сожалению, до настоящего времени Россия и Япония не имеют мирного договора. Но время идёт, дружественные связи развиваются, а на дорогах Владивостока прочно обосновались легковые автомобили самых известных фирм Японии, практически вытеснив из участников дорожного движения все остальные модели из стран Азии, Америки, Европы, в том числе отечественные.

Александр Максимов скончался в 1896 г. через несколько месяцев после захода во Владивосток крейсеров «Память Азова» и «Рюрик». Отпевали его в церкви флотского экипажа.

Старший брат Александра – Евгений Максимов – был армейским офицером, прославился во время Англо-бурской войны, где стал фехт-генералом Бурской республики. В 1904 г. с началом Русско-японской войны он отправился в Маньчжурию и погиб в первом же бою, командуя батальоном Орловского полка. Рассказывая об этом эпизоде из жизни своего деда, Наталья Александровна, утерев платочком повлажневшие глаза, пообещала прислать по почте книги и статьи о своём родственнике. Но так нередко бывает, что в круговерти повседневной жизни обещанное забывается или откладывается на потом…

Александр Максимов служил на Тихом океане не так уж и долго (с 1874 по 1879 г. и с 1895 по 1896 г.) и в звании капитана II ранга исполнял обязанности младшего помощника командира порта. По-другому его должность называлась помощник командира порта по строевой части. Местная пресса живо откликнулась на приезд А. Максимова во Владивосток, и в газете «Дальний восток» за 7 июля 1895 г. появилась небольшая заметка: «На днях прибыл на службу во Владивосток служивший здесь ранее (до 1879 г.) капитан II ранга А.Я. Максимов, автор известных беллетристических очерков и рассказов из местной жизни, печатавшихся в «Ниве».

Вторичное возвращение в край А.Я. Максимова, несомненно, даст ему новые богатые темы для его литературной работы.

За 16 лет многое должно было измениться в местной жизни, и эти перемены, особенно заметные свежему человеку, конечно, не останутся неотмеченными».

Сразу же после назначения на должность А. Максимов вошёл в состав комиссии по согласованию устава Владивостокского Морского собрания, главные положения которого легли в основу ныне действующего. Членом его имеет честь быть и автор.

В следующем, 1896 г. капитан II ранга Александр Максимов был назначен в состав комитета по сооружению памятника Г.И. Невельскому.

Интересна ещё одна запись в его личном деле: «В 1877 году вместо мичмана Максимова в должности экипажного адъютанта утверждён лейтенант Макаров».

Современники Максимова поговаривали о том, что ему по его способностям давно надо быть адмиралом, а по характеру – не выбьется он и в капитаны I ранга. Александр Яковлевич Максимов отличался независимыми суждениями и настойчивостью, что позволило ему из далекого Владивостока регулярно пробиваться на страницы «Кронштадтского вестника» в дни горячей полемики по поводу того, где быть главному российскому порту на Тихом океане. Известен в то время Максимов был и как беллетрист. Одна за другой вышли две книжки его рассказов, объединённые общим названием «На Дальнем Востоке». В пору массового заселения далёкой окраины они сыграли довольно притягательную роль… Ещё на флотской службе автор прочитал книгу владивостокского писателя Алексея Степанова «Сибирской флотилии лейтенант». В своей документальной повести он пишет о встрече мичмана Петра Петровича Шмидта и капитана II ранга Александра Максимова, к которому будущий руководитель Севастопольского вооружённого восстания прибыл для представления по службе. Флотские офицеры считали капитана II ранга Максимова крёстным отцом ледокольщиков. Он-то и предложил П. Шмидту должность гидрографа и вахтенного начальника на ледоколе «Силач», который строился как портовый буксир. Несмотря на неказистый внешний вид, «Силач» обладал прекрасными мореходными качествами и пришёл с Балтики своим ходом в компании двух миноносцев. Причём то одного, то другого вёл на буксире.

…Фамилия Максимов в России довольно распространённая, и только в конце XIX – начале XX века во Владивостоке служили на разных должностях семь военно-морских офицеров с этой фамилией, в том числе и сын капитана II ранга Александра Максимова – Евгений. И наверное, неслучайно на морских картах побережья Японского моря три мыса и один остров названы в честь Максимовых, а в Южном Приморье есть река Максимовка. И село Максимовка. А ещё об одном из Максимовых Иваном Жигаловым написана историческая повесть «Штормовой океан». Эту книгу показала автору Сакс Виктория Юрьевна, когда принесла материалы о своём родственнике профессоре политехнического института во Владивостоке В.И. Тюрикове. Я ещё раз подивился его величеству случаю и совсем некстати вспомнил, что девичья фамилия моей матери тоже Жигалова. Очень спокойная женщина долго и красочно рассказывала о своих родственниках, поголовно репрессированных в тридцатые годы. Она показывала фотографии и пожелтевшие от времени справки, а потом вытащила из объёмистой сумки книгу И. Жигалова «В море – дома». Открыв её на заранее заложенной странице, она подчеркнула эпиграф ко второй части повести и сказала: «А это тоже мой родственник». Автор быстро прочитал: «В 11 часов утра 4 марта в Гельсингфорсе на митинге матросов и солдат, где собралось около 60 000 человек, был единодушно выбран командующим Балтийским флотом вице-адмирал Максимов – адмирал революции. Газета «Правда» за 1917 год».

Позже, работая с архивными и литературными источниками, автор узнал, что Андрей Семёнович Максимов, потомственный моряк, впервые попал во Владивосток в 1889 г., когда крейсер «Адмирал Нахимов», на котором он служил мичманом, прибыл на Тихий океан для океанографических исследований.

Этот крейсер вошёл позднее в отряд российских кораблей, известный среди моряков под названием «весёлая эскадра», и сопровождал молодого Николая, будущего самодержца, в его кругосветном путешествии.

Эскадра побывала на островах Ява и Борнео, заходила в Сайгон, посетила китайские города Шанхай и Кантон и направилась в Японию.

Здесь, в священном городе Отсу, и получил от японского полицейского удар саблей по голове цесаревич Николай. Версий произошедшего было много, однако в этой запутанной истории до конца так никто и не разобрался.

В 1894 г. Максимов поступил в минный офицерский класс, по окончании которого был направлен служить на Дальний Восток – на минный крейсер «Гайдамак», а начало нового, XX столетия Андрей Семёнович встретил уже в Кронштадте.

Во время Русско-японской воины 1904–1905 гг. лейтенант А.А. Максимов командовал миноносцем «Бесшумный», входившим в состав Порт-Артурской эскадры. После неудачной попытки прорыва эскадры во Владивосток в августе 1904 г. «Бесшумный», как и несколько других миноносцев, оказался в китайском порту Киао-Чао (ныне Цзяо-Чжоу), где был интернирован до конца войны.

Новую империалистическую войну 1914 г. Андрей Максимов встретил в звании вице-адмирала командиром бригады линкоров «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск» и «Гангут», которые достраивались на петербургских судостроительных заводах.

Через год Максимова перевели на должность начальника минной обороны Балтийского флота. Она была организована им так, что на минных заграждениях подорвались десятки кораблей и вспомогательных судов противника. «Война на Балтийском море очень богата потерями, без соответствующих успехов», – признавался Вильгельм II.

Наступило время революций и Гражданской войны. Вице-адмирал А. Максимов избирается командующим Балтийским флотом, а после октября 1917 г. окончательно принимает сторону большевиков, занимая самые различные должности: от инспектора Реввоенсовета республики до командира посыльного судна «Воровский», подготовленного в 1924 г. к переходу из Архангельска во Владивосток.

«Воровский» был первым советским кораблём, совершившим дальнее плавание вокруг Европы и Азии. Во время перехода он посетил порты Плимут, Неаполь, Порт-Саид, Аден, Коломбо, Сингапур и Гонконг. На его борту находилась группа командиров-слушателей штурманских классов, в числе которых были будущие командующие Тихоокеанским флотом адмиралы И.С. Юмашев и Ю.А. Пантелеев.

«Воровский» вошёл в состав морских сил Дальнего Востока, которые состояли в то время из сторожевого корабля «Красный вымпел», переделанной из ледокола канонерской лодки «Красный Октябрь» и двух стареньких миноносцев «Лазо» и «Потапенко».

Андрея Семёновича Максимова, вице-адмирала Императорского флота России, адмирала революции, более полувека простоявшего на мостиках боевых кораблей, каким-то чудом не задела волна преследований и репрессий, и он ушёл из жизни в преклонном возрасте, совсем немного не дожив до девяноста лет.

Просматривая различные морские энциклопедии, я находил статьи только о вице-адмирале Андрее Семеновиче Максимове и ничего не отыскал о первом писателе Владивостока капитане II ранга Александре Максимове.

Гомзяков Павел Иванович, родился 13 июня 1867 г. в Благовещенске. Юрьевский университет в 1895 г. В службе с 1896 г., надворный советник, врач корабля «Память Азова». В белых войсках Северного фронта; к 27 ноября 1918 г. – старший врач лазарета Архангельского военного порта; в январе 1920 г. – в дирекции маяков и лоций Белого моря. Жена Вера Афанасьевна (Яржембская; р. 1872), дочь Наталья, р. 1889 – в Бийске.

Известность семьи Гомзяковых в г. Владивостоке, их вклад в общественную, духовную и культурную жизнь города не забыты и ныне. За Павлом Ивановичем прочно закрепилось «звание» первого поэта Владивостока. Но не была оценена по достоинству ещё одна грань его таланта – талант медика.

Родился он в семье священника. В гимназию пошёл во Владивостоке, куда был переведён отец на должность протоиерея. Получив образование в Императорском Юрьевском университете (Тарту), в 1896 г. он возвращается во Владивосток младшим врачом крепостного пехотного полка. Морскую службу начинает в должности младшего судового врача Сибирского флотского экипажа.

Весь 1904 г. надворный советник П.И. Гомзяков находился во Владивостоке, исполняя обязанности младшего врача Сибирского флотского экипажа. 9 ноября 1905 г. приказом командира Владивостокского порта он был назначен врачом Воздухоплавательного парка. Так как в штате парка находился транспорт «Колыма», то автоматически Гомзяков стал и судовым врачом.

В 1905 г. в штатное расписание отряда подводников впервые была введена должность медика. Им стал надворный советник Павел Иванович Гомзяков (фактически – первый врач подводного флота России!), по совместительству оставаясь доктором Воздухоплавательного парка.

В 1885–1916 гг. П. Гомзяков опубликовал небольшими тиражами несколько поэтических сборников «Два светоча», «Od astra», «Две свечи» и другие.

В 2012 г. доктор медицинских наук Б.Г. Андрюков (тоже небольшим тиражом) выступил составителем книги стихов П. Гомзякова «В душе моей ношу я мир…», издание которой было приурочено к 145-летию со дня рождения поэта и медика и 140-летию со дня основания Владивостокского военно-морского госпиталя.

В одном из своих стихотворений, посвященных Г.И. Невельскому, Павел Гомзяков писал:

…От Ермака, Пояркова и Хабарова

В цепи связующей Россию и Восток,

Блестят два имени: его и Муравьева.

Им низко бьет челом теперь Владивосток.

Здесь многие припомнить могут живо,

Как город вырастал среди глухой тайги,

Где орочан охотился пугливо,

Да тигров чудились зловещие шаги.

Профессора и студенты Восточного института на службе Отечеству

До октября 1899 г. на обширной азиатской части Российской империи высших учебных заведений практически не было, за исключением Томского университета, открытого в 188 г., и Томского технологического университета, основанного в 1896 г. Восточный институт стал первым дальневосточным вузом.

В докладной записке (1916) директора Восточного института профессора А. Рудакова говорится следующее: «Единственным высшим учебным заведением на всем обширном пространстве наших дальневосточных владений, входящих в состав Приамурского генерал-губернаторства, является учрежденный в 1899 году в г. Владивостоке Восточный институт, состоящий в качестве одного из высших технических учебных заведений, в ведении Министерства народного просвещения и в ближайшем заведовании Приамурского генерал-губернатора. Восточный институт имеет своей целью подготовлять учащихся в нем лиц к службе в административных и торгово-промышленных учреждениях Восточно-Азиатской России и прилегающих к ней государств».

К началу Русско-японской войны 1904–1905 гг. в Восточном институте на всех курсах обучалось 125 человек, в том числе: студентов 76, офицеров-слушателей – 34, вольнослушателей – 15 человек. Кроме студентов, согласно статье 33 «Положения о Восточном институте», в институте обучались слушатели (вольнослушатели или посторонние слушатели), которые допускались к изучению всех или некоторых предметов курса в пределах установленных программ, в случае если они занимали достаточное общественное положение или имели определенное занятие, а также удовлетворяли установленным требованиям в отношении образовательного ценза и получили не менее 3,5 балла по иностранному языку. Особую категорию слушателей института составляли офицеры, которые командировались в институт распоряжением военного начальства и наравне со студентами проходили полностью институтский курс обучения.

В отчете о состоянии и деятельности Восточного института за 1904 г. директор Д.М. Позднеев отмечал: «…наши слушатели шли на арену назначенной им деятельности в Маньчжурию, в ряды действующей армии и на суда действующего флота. Младшие вернулись обратно к началу занятий и почти все с засвидетельствованной в лучшем освещении деятельностью, старшие же останутся до конца на поле брани, и мы убеждены, что их работа будет свидетельствовать не только о них самих, но и о том учебном заведении, где они получили свою подготовку».

Некоторые студенты Восточного института были направлены на корабли тихоокеанских флотов, флотилий и эскадр.

Лебедев Евгений Федорович, сын учителя г. Ишимска Тобольской губернии, после окончания в 1893 г. Ишимского духовного училища поступил в Тобольскую духовную семинарию. В 1900 г. был принят на первый курс Восточного института (японо-китайское отделение). В 1903 г. с разрешения командира Владивостокского порта студент Лебедев в качестве переводчика принял участие в экспедиции на остров Дажелет на транспорте «Якут». Лейтенант Карцев, бывший в этой экспедиции в марте 1904 г., сообщил директору Восточного института, что «в значительной доле в успешности возложенного на него поручения он обязан бывшему с ним на этом острове переводчику – студенту Лебедеву». Командир Владивостокского порта ходатайствовал перед начальником Временного морского штаба наместника Е.И.В. на Дальнем Востоке о вознаграждении Лебедева за отличную работу. Ходатайство было удовлетворено. С началом войны, как и все студенты 4-го курса, Лебедев был командирован в феврале 1904 г. в Ляоян в распоряжение штаба командующего войсками армии, затем был направлен в Порт-Артур в распоряжение штаба командующего Порт-Артурской эскадрой; принимал участие в военных действиях на броненосце «Полтава». Когда в Порт-Артуре погиб броненосец «Петропавловск», среди погибших был ошибочно назван и Лебедев. Узнав об этом, он отправил в адрес Восточного института телеграмму: «Артуре благополучно, привет профессорам, студентам. Студент Лебедев». За доблестное участие в военных действиях Евгений Лебедев был награжден орденами Св. Анны и Св. Станислава III степени. В послевоенные годы он стажировался в Токио (1906), служил переводчиком в российском консульстве в Мукдене (1907), секретарем в российском консульстве в Дальнем (1907–1912) и вице-консулом в Xaкодате (1913–1925). Скончался в Японии.

Сивяков Петр Иванович – сын государственного крестьянина Владимирской губернии, после окончания Московской практической академии коммерческих наук служил в 73-м резервном пехотном батальоне в 157-м Имеретинском пехотном полку, вышел в отставку по прошению. В 1899 г. 35-летний прапорщик запаса Сивяков был принят в Восточный институт на китайско-маньчжурское отделение. С началом войны, по его личной просьбе, студент 4-го курса Сивяков в марте 1904 г. был командирован в распоряжение командующего флотом Тихого океана, где служил переводчиком китайского языка в штабе командующего эскадрой Тихого океана. Принимал участие в морских боях 30 и 31 марта, 10 и 28 июля 1904 г.; в октябре был направлен в качестве переводчика в штаб крепости Порт-Артур, где находился до eё капитуляции. Петр Сивяков выполнял специальные поручения по добыче секретных сведений о расположении противника, которые доставлял в течение всей осады в виде письменных донесений в штаб укрепрайона и в штаб крепости. Во время последнего штурма горы Высокой находился на первом перевязочном пункте, помогая перевязывать раненых. Геройское и самоотверженное участие Сивякова в военных действиях отмечено наградами: орденом Св. Станислава III степени с мечами и Св. Анны с мечами и бантом. В послевоенное время П.И. Сивяков служил драгоманом в Российском Императорском консульстве в Мукдене и Пекине.

Исключительную отвагу и героизм во время войны проявили и студенты-второкурсники Анатолий Занковский и Георгий Ящинский.

Занковский Анатолий Николаевич – сын надворного советника, дворянин Черниговской губернии, окончив Томскую духовную семинарию, поступил в 1902 г. в Восточный институт на японо-китайское отделение. Второкурсник Занковский принимал участие в военных действиях, будучи переводчиком японского языка, в отряде крейсеров Тихоокеанского флота. Его деятельность и заслуги были удостоверены документом от 10 июня 1905 г., подписанным командующим отрядом крейсеров контр-адмиралом К.П. Иессеном: «Дано сие студенту Восточного института Анатолию Николаевичу Занковскому в том, что он действительно приказом по Отдельному отряду крейсеров флота в Тихом океане от 25.03.1904 г. № 71 был зачислен переводчиком по японскому языку в штат начальника отряда, причем, состоя в должности этой до 8 октября того же года, удовлетворялся, согласно разрешению командующего флотом в Тихом океане вице-адмирала С.О. Макарова, содержанием по 75 рублей в месяц золотом.

По представлению начальника отдельного отряда крейсеров флота в Тихом океане Занковский приказом наместника его императорского величества на Дальнем Востоке от 18 августа № 636 за мужество и самопожертвование, выказанное при перевозке и уходе за ранеными под сильнейшим огнем в бою 1 августа крейсерского отряда с неприятельской эскадрой был награжден знаком отличия военного ордена IV степени». Еще одну награду – серебряную медаль с надписью «За усердие» для ношения на груди на Станиславской ленте Анатолий Занковский получил от командующего флотом в Тихом океане в декабре 1904 г.

После войны, окончив полный курс Восточного института, Анатолий Николаевич Занковский преподавал японский язык в учебной команде 11-го Восточносибирского стрелкового полка, участвовал в заседаниях военно-окружного суда в качестве переводчика, служил цензором по дальневосточным изданиям и секретарем Владивостокского китайского общества.

Ящинский Георгий Феофилович – сын надворного советника, окончил Волынскую духовную семинарию, несколько лет прослужил в Житомирской церковной учительской школе, в 1900 г. поступил в Восточный институт на китайско-корейское отделение. В 1904 г. стал участником военных действий на море, будучи переводчиком, прикомандированным к Владивостокскому отряду крейсеров. В ноябре 1904 г. студент Ящинский докладывал директору Восточного института: «Имею честь довести до сведения вашего превосходительства, что, будучи прикомандирован переводчиком корейского языка к Владивостокскому отряду крейсеров, я исполнял эту обязанность с 22 марта по 2 октября сего года. Все время проживал на крейсере «Россия», кают-компания которого приняла меня в свою среду очень радушно. Пребывание на крейсере с 22 марта по 8 октября принесло мне счастье участвовать в славных походах эскадры в нынешнюю кампанию:

1. С 10 по 14 апреля в Гензане – остановившись в 20 милях от Гензана, эскадра отделила миноносцы № 205 и 206, которые вошли в порт и взорвали 12 апреля небольшой пароход «Того-мару». По распоряжению адмирала Иессена я отправился на миноносце № 206 к «Того-мару».

2. С 30 мая по 7 июня в Корейском проливе к острову Окисима, где 2 июня поход ознаменовался встречей с японскими военными транспортами «Изуми-мару», «Хитачи-мару», «Садо-мару». Затем эскадра следовала к северу вдоль берегов Японии.

3. С 15 мая по 20 июня в Гензане и Корейском проливе встреча с эскадрой адмирала Камимуры, не входящая в планы нашего адмирала, принудила нашу эскадру вернуться во Владивосток.

4. С 4 по 19 июля – через Сангарский пролив к Йокагаме и параллели Нагойи и затем обратно к проливу Екатерины, но густой туман заставил эскадру у острова Шикотан повернуть обратно на юг к Сангарскому проливу. Этот поход ознаменовался рядом встреч с неприятельскими и иностранными пароходами. Так, 7 июля «Такишима-мару», «Самара», «Киодо-мару», «Кихо-мару», «Чоквай-мару»; 9 июля – «Арабия», 11 июля «Найт-Коммандор» и «Цинан», 12 июля «Tea» и «Калхас».

5. С 30 июля по 30 августа в Корейском проливе на соединение с Артурской эскадрой. Во время боя и потом мне посчастливилось быть полезным для содействия медицинскому персоналу, несшему чрезвычайную тяжесть ухода за массой раненых – до 300 человек.

Преисполненный радости, что мог принимать участие в защите Родины, я не чувствую себя в состоянии достаточно выразить свою благодарность институту, оказавшему мне высокое доверие к несению должности переводчика корейского языка».

За успешное выполнение возложенных на него обязанностей переводчика корейского и китайского языков Г.Ф. Ящинский был награжден серебряной медалью с надписью «За усердие» и знаком отличия Военного ордена IV степени за мужество, проявленное при уходе за ранеными в морском бою 1 августа 1904 г. После войны Георгий Ящинский, выдержав установленные испытания и получив аттестат об окончании полного курса института, в 1907 г. был направлен в Лондон «для ознакомления с английским языком и изучения постановки в Англии дела изучения стран Дальнего Востока». Эта работа была выполнена при содействии английских профессоров-ориенталистов при посредничестве российского посольства в Лондоне, консула в Ливерпуле и академика С.Ф. Ольденбурга. Итогом работы стал представленный в институт летом 1908 г. обстоятельный очерк по заданной теме. Следует добавить, что в разные годы Георгий Ящинский представлял в Восточный институт следующие работы:

– описание путешествия сухим путем из Сеула в Гензан, 1903 г.;

– разбор японского самоучителя корейского языка «Циосенго Докугаку», 1904 г. (данная работа стала учебным пособием в Восточном институте);

– корейско-японо-англо-русский словарь, 1906 г. (серебряная медаль от Восточного института);

– об изучении стран Дальнего Востока в Англии, 1908 г.

В 1908 г. Восточный институт рекомендовал своего выпускника Ящинского на службу в Министерство иностранных дел.

Многим читателям известна популярная книга В.К. Арсеньева «Дерсу Узала», но мало кто знает, что предисловие к первому изданию – под названием «Необходимое предуведомление» – написал П.В. Шкуркин.

Шкуркин Павел Васильевич после окончания 3-го Александровского военного училища, в 1889 г. по собственному желанию прибыл служить во Владивосток, в 5-й Восточносибирский линейный батальон.

После нескольких лет в звании поручика уволился со службы и был назначен приставом Ольгинского участка, где занимался уничтожением хунхузов, увлекся изучением жизни китайцев и научился сносно разговаривать по-китайски.

После открытия во Владивостоке Восточного института поступил в него вольнослушателем. В 1900 г., оказавшись в Порт-Артуре на практике, принял участие в подавлении боксерского восстания в Китае.

В 1903 г. П.В. Шкуркин окончил с отличием Восточный институт и стал помощником владивостокского полицмейстера, без отрыва от службы занимался научной деятельностью, написал несколько этнографических книг.

Русско-японскую войну Шкуркин встретил в действующей армии, был назначен командиром тайной разведки отряда генерал-лейтенанта Ранненкампфа. Он проникал в самые сложные места и, как отмечалось в его аттестации, неоднократно отличался в боях, свидетельством чему стали многочисленные награды с надписью «За храбрость».

За отличие в службе и участие в боях П.В. Шкуркин был награжден многими орденами, в том числе китайским орденом Двойного дракона.

В 1928 г. В.П. Шкуркин с семьей эмигрировал в Китай…

Мендрин Василий Мелетьевич – крупный российский японовед, доцент Восточного института, а в 1916–1920 гг. – экстраординарный профессор и ректор Высшего Владивостокского политехникума Василий Мелетьевич Мендрин родился в Забайкалье, в казачьей семье. Продолжая семейную традицию, дослужился до чина есаула Забайкальского казачьего войска. Окончил московское военное училище, где много читал о народах Востока.

Его военная служба проходила на Дальнем Востоке. По заданию штаба Забайкальской области он в 1896–1898 гг. проводил исследование Приаргунского Хэйлунцзяна и части Хингана, подготовив интересное топоэтнографическое описание этих земель Китая, затем он активно участвовал в кампании 1900–1901 гг., объехав с разведывательными целями Китай и Маньчжурию, от Тяньцзиня, Шанхая и Мукдена, изучая основательно китайские и японские войска, а также военные группировки европейских стран. В.М. Мендрин хорошо знал к этому времени французский, немецкий, английский и итальянский языки (эти знания были получены им в стенах филологического факультета Харьковского университета еще в 1886–1887 гг.).

В.М. Мендрина глубоко интересует Япония, и он поступает в Восточный институт, где сразу же начинает специализироваться в области средневековой истории и литературы Японии. На материале летних командировок в Китай, в Японию (летом 1903 г.) он подготовил: перевод сочинения В.Г. Астона «История японской литературы» (перевод этот был опубликован не только в «Известиях Восточного института», но и отдельной книгой), исследование по грамматике японского разговорного языка, а также переведенное им с японского языка фольклорное наследие японского народа – сказки о животных «Нихон-мукаси-банаси», за которые был удостоен золотой медали.

Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. В.М. Мендрин находился в действующей армии в чине есаула. Большую пользу русскому командованию В.М. Мендрин принес также тем, что в течение военных действий он состоял сначала в Мукденском, а затем в Гириньском военных комиссариатствах, где занимался главным образом ведением сношений с китайскими властями и населением, составлял расспросные карты, изготовлял многочисленные переводы с китайского языка и вел военную разведку с помощью китайцев. В.М. Мендрин был награжден орденом Св. Станислава с мечами и бантом и орденом Св. Анны III степени с мечами и бантом, медалями, в том числе «За Русско-японскую войну 1904–1905 гг.». При этом он настолько основательно овладел японским языком, что блестяще перевел шесть из 22 томов классического труда «Неофициальная история Японии» («Нихон гайси»), составленного историком Рай Санье в начале XVIII века. В.М. Мендрин написал введение, снабдил текст обширными историческими и лингвистическими комментариями.

На русском языке этот труд вышел во Владивостоке в 1910–1916 гг. под названием «Сиогун Сэйи Таисиогун Бакуфу Лингвистические и исторические очерки».

Профессор В.М. Мендрин является также автором известного учебника по письменному японскому стилю «Соробун. Анализ японского эпистолярного стиля» в 2 частях (Владивосток, 1910–1914), который вот уже много лет служит настольной книгой для молодых японоведов России.

С 1910 г. В.М. Мендрин состоял в числе штатных преподавателей Восточного института. Он ввел в широкий научный оборот термин «Сиогунат», ныне звучащий как «Сегунат».

В 1911 г. Мендрин поступил в аспирантуру «Дайгакуин» Токийского императорского университета. В деле его поступления большое участие принял российский посол в Токио Н.А. Малевский-Малевич. Сохранилось его письмо министру иностранных дел Японии графу Комуре:

«Мой дорогой граф! Русский ученый Мендрин, который посвятил себя изучению японского языка… обратился ко мне с просьбой получить для него разрешение посещать в Токийском Императорском университете занятия профессоров филологии и права. Зная Мендрина как человека, преданного науке, и безупречного характера, я прошу ваше превосходительство воспользоваться вашими заслугами перед своим коллегой из Министерства образования, чтобы Мендрин был принят в Императорский университет Токио для посещения вышеупомянутых занятий в течение нынешнего учебного года и также в следующем году».

Граф Комура ответил российскому послу: «Я постарался сразу же сообщить в Министерство содержание письма… которое ваше превосходительство направили мне по вопросу о желании Мендрина, русского ученого, быть допущенным посещать занятия в Токийском Императорском университете. Господин Комацубара только что сообщил мне, и я имею честь довести до вашего превосходительства, что было решено по его просьбе допустить Мендрина в Дайгакуан в качестве студента, изучающего литературу».

После выхода в отставку в чине войскового старшины (подполковника) Мендрин, помимо преподавания в Восточном институте, активно участвовал в общественной жизни Владивостока, избирался гласным (депутатом) Думы города.

Авторитет В.М. Мендрина был так высок, что когда в 1918 г. был организован Высший политехникум (впоследствии – Политехнический институт), его единодушно избрали первым ректором нового вуза.

Во Владивостоке наступили тяжелые времена, часто менялись власти. Приближался полный разгром белого движения на Дальнем Востоке. Сюда потянулись лучшие представители русской интеллигенции. В.М. Мендрин организовывает учебные курсы, создает при полном безденежье новые факультеты, но его здоровье не вынесло таких экстремальных нагрузок, сердце не выдержало, и он ушел из жизни 22 мая 1920 года, в возрасте всего лишь 45 лет…

Видимо, он не смог пережить своего отстранения от директорства в период объединения Высшего политехникума с Уральским горным институтом.

Скончался В.М. Мендрин во Владивостоке, похоронен на Покровском кладбище. Могила его не сохранилась. Его обширный научный архив утерян. В свое время в музее ДВГТУ, переданном в ДВФУ, сохранилось несколько книг, изданных еще при его жизни.

К сожалению, до сих пор удалось обнаружить не так много сведений об этом известном в свое время ученом-японоведе, безвременно ушедшем из жизни.

В советские годы имя его и труды замалчивали, а многие детали его биографии оставались неизвестными.

24 сентября 2005 г. на аллее Славы ДВГТУ установлен памятник В.М. Мендрину, который планируется перенести в кампус ДВФУ на о. Русский.

Скромное обаяние старой фотографии

В настоящее время старые фотографии стали объектом внимания коллекционеров и музеев всех уровней как бесценный исторический источник, сохраняющий неповторимый колорит давно ушедшего времени.

Старая фотография как бы завораживает, и созерцающий ее осознает, что у людей, запечатленных на этой фотографии, была совершенно другая жизнь, другие ценности и… другие фотографии.

Возвращаясь время от времени к старой фотографии, начинаешь погружаться в то, что было тогда, и вбираешь в себя частичку того времени, того вкуса и тех традиций, которые нельзя терять.

Старые фотографии обладают каким-то особенным притяжением. Иногда поражаешься, как такое могли сделать люди в те годы, когда не было цифровых камер, компьютеров, а делалось все вручную.

Фотография, едва зародившись, стала чуть ли не обязательным атрибутом каждого мало-мальски значимого события в жизни не только городского, но и сельского населения.

На пожелтевших от времени снимках запечатлены многочисленные лица франтов и франтих, бравых солдат, офицеров и генералов, важных персон… Снимки, вставленные в рамки, украшали стены домов или хранились за иконами вместе с ценными документами.

С.А. Лишелов на сайте «Философская Самара» пишет:

«Если исключить критерии оценки фотоснимка, связанные с качеством его технического исполнения, с его ценностью, как документального свидетельства и предмета эстетического созерцания, то на первый план в оценке бытовой (домашней) фотографии выйдет длительность ее существования. Фотография ценится тем выше, чем она старее, чем дальше она отстоит от нас во времени. Старую фотографию любят не только за то, что она редкость, не только за то, что благодаря ей мы знаем, как выглядели наши родные и близкие в прошлом. У старой фотографии есть свое обаяние, ее окружает особая атмосфера или, как сказал бы В. Беньямин, «аура».

Что привлекает в старой фотографии? Старый снимок ценится потому, что запечатленные им образы способствуют (больше, чем современные фотографии) появлению у созерцателя чувства дистанции по отношению к созерцаемому. Старые фотокарточки совсем не похожи на те снимки, которые фиксируют «день сегодняшний»…

Посмотрите на людей, запечатленных на старой фотографии: рассматривая эти снимки, вы, конечно, невольно обратите внимание на то, что отличает их от образов ваших современников (одежда, поза, жест, выражение лица и т. д.). Между изображением на фотографии и тем, что мы видим вокруг себя, есть видимый на глаз временной зазор: на старой фотографии все немного иначе, не так, как сегодня. И чем дальше во времени отстоит от нас мир, запечатленный на снимке, чем больше отличающая от него временная дистанция, тем, как правило, интереснее такой снимок рассматривать. Если перед нами фотографии из семейного архива, то мы не только видим другую жизнь, но и знаем, что люди, изображенные на ней, состарились (или умерли), что дом, смутно прорисованный светом на пожелтевшей бумаге, перестроен и выглядит совсем по-другому».

Глядя на старые фотографии, приходят на ум сами собой проникновенные строки знаменитого барда Булата Окуджавы:

Деньги тратятся и рвутся,

забываются слова,

приминается трава,

только лица остаются

и знакомые глаза…

плачут ли они, смеются —

не слышны их голоса.

Льются с этих фотографий

океаны биографий,

жизнь в которых вся, до дна

с нашей переплетена.

И не муки и не слезы

остаются на виду,

и не зависть и беду

выражают эти позы,

не случайный интерес

и не сожаленье снова…

Свет – и ничего другого,

век – и никаких чудес.

Мы живых их обнимаем,

любим их и пьем за них…

…только жаль, что понимаем

с опозданием на миг!

Жил-был фотограф один…

Групповая фотография офицеров с женами, приобретенная мной у московского антиквара-коллекционера, не содержала никаких поясняющих надписей, за исключением того, что ее автором является «придворный фотограф Ф.И. Подзоров». Узнать об этом фотографе первоначальную информацию нам помогла опубликованная в одном из номеров московского журнала «Филокартия» за 2010 г. статья харьковского коллекционера А.Е. Хильковского «Пропавший фотограф Подзоров».

Истоки биографии фотографа ведут в Харьковскую губернию, из государственных крестьян которой он и происходил. Где и когда он обучился фотографическому делу, неизвестно, чем-то особенным не выделялся, но фотографом-профессионалом он был хорошим, работал серьезно, добротно, как, впрочем, и большинство его харьковских коллег. Известно, что он был управляющим в фотографическом заведении фотографа Ромуальда Леонардовича Туккера, которое открылось в Харькове 4 июня 1892 г. по адресу Екатеринославская ул., 6. Через некоторое время Подзоров выкупил заведение у Туккера, но с условием, что оно будет работать под прежним названием «Фотография Р.Л. Туккера».

Поскольку Подзоров был человеком достаточно честолюбивым, то, поднакопив денежные средства, он решил обойти соглашение, формально его не нарушив. И вот 9 апреля 1897 г. буквально в соседнем доме № 8 на Екатеринославской улице открылось новое фотографическое заведение «Фотография Ф.И. Подзорова», и мастер получил возможность работать уже под собственным именем. Проработав чуть более года, не позднее августа 1898 г., Федор Иванович Подзоров внезапно продал все свои заведения и… пропал! Более поздних упоминаний о нем ни в харьковских газетах, ни в харьковских деловых справочниках не встречается.

А.Е. Хильковскому удалось найти следы пропавшего харьковского фотографа в… собственном альбоме с открытками обменного фонда, где он обнаружил серию открыток Ф.И. Подзорова с видами Порт-Артура. На великолепных, качественных пронумерованных открытках «Привет из Порт-Артура», отпечатанных в приятном голубовато-зеленом тоне, он с изумлением прочитал: «Издание фот. Ф.И. Подзорова, Порт-Артур». Адресная сторона открыток не разделенная, т. е. выпущены они были до 1904 г. с помощью коллеги из Москвы К.Г. Сокола, указавшего, что имеется такая же серия открыток Подзорова «Привет из Дальнего», удалось составить небольшой каталог. Каталог, к сожалению, пока не полный, т. к. открытки из этих серий довольно редки.

Исчезновение Ф.И. Подзорова из Харькова было не случайным. Достаточно давний интерес преуспевающего харьковского фотографа к дальневосточной окраине империи был связан с тем, что после начала строительства Великой Сибирской железнодорожной магистрали здесь постепенно разворачивалась бурная экономическая деятельность, связанная с ее освоением. После начала строительства в 1896 г. Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) и занятия в 1898 г. Порт-Артура центр политической, военной и экономической активности России на Дальнем Востоке переместился в Маньчжурию, причем центрами экономической активности стали Харбин, где разместилось правление КВЖД, и коммерческий порт Дальний, а военной – крепость и военно-морская база Порт-Артур.

Перемещение деятельности Ф.И. Подзорова на Дальний Восток попытался объяснить корреспондент газеты «Комсомольская правда. Владивосток» И. Голубев, обративший внимание на групповую фотографию владивостокских офицеров, которая была представлена на моей выставке, проходившей во Владивостоке в 2005 году. Голубев отмечает «великолепно сохранившуюся большую фотографию, на которой запечатлены офицеры Владивостокского гарнизона и члены их семей».

Быстро строящаяся Китайская Восточная железная дорога (КВЖД), бурно развивающийся Харбин были для россиян в конце XIX века мощным центром притяжения. Восточный Харбин был как «Дикий Запад» для американцев. Вот как об этом пишет известный историк «русской Маньчжурии» Н.Е. Аблова: «Бурный рост Харбина отмечался современниками как явление феноменальное. Функционирование дороги и быстро растущее население города требовали не только рабочих и служащих, но и различных ремесленников и мастеровых, торговцев, промышленников, учителей, врачей, адвокатов, священников и т. д. Действительно, Харбин стал привлекать внимание дельцов самого разного толка, кинувшихся «делать деньги» на девственных просторах Маньчжурии. Со всех концов Российской империи сюда хлынули коммерсанты, подрядчики, биржевики, спекулянты, а также и простой люд – рабочие, ремесленники, лавочники, прислуга и т. п. Архивные документы зафиксировали массовый приток на КВЖД населения из западных губерний России (особенно белорусских и украинских), представителей самых разных специальностей». Среди них, по-видимому, был и харьковский фотограф. И дела его пошли хорошо – очень скоро он приобрел собственный дом, о чем тут же сообщил своим клиентам. На его фотографических бланках появилась надпись: «Фотография Ф.И. Подзорова. Харбин. Собств. дом». А если судить по издательской надписи на открытках, можно предположить наличие фотомастерской Подзорова и в Порт-Артуре. Когда – точно неизвестно, возможно, с началом боевых действий, а возможно, и несколько позднее (но не позднее 1909 г.), фотограф Ф.И. Подзоров перебирается во Владивосток, где на Светланской улице в доме № 49 (впоследствии № 51) открывает новое фотографическое заведение, которое очень быстро завоевало большую популярность у горожан. В 1909 г. фотограф получил за свои работы Гран-при и Большую золотую медаль на Международной выставке в Милане, а в 1910 г. он был отмечен медалью выставки в Ростове-на-Дону. Неизвестно, чем угодил фотограф Подзоров наследнику сиамского (таиландского) престола, но на его фотографических бланках этого времени красуется надпись «Придворный фотограф его королевского величества наследного принца Сиамского». Впоследствии Подзоров оставил лишь более «скромную» версию этой надписи – «Придворный фотограф». Неясно, почему он решил в 1910 г. продать свое фотографическое заведение за 2000 рублей, о чем дал соответствующее объявление в фотографическом журнале. Скорей всего, продажа не состоялась, так как в справочниках за 1912 г. заведение Подзорова все еще фигурирует. Дальнейшая судьба фотографа Федора Ивановича Подзорова харьковскому исследователю неизвестна вовсе…

Тем не менее удалось обнаружить следы Ф.И. Подзорова в каталоге «Миг между прошлым и будущим» о фотографах Владивостока, выпущенном автором-составителем И.Н. Клименко. Каталог был подготовлен по материалам Приморского государственного музея им. В.К. Арсеньева, и некоторые сведения о Ф.И. Подзорове удалось оттуда почерпнуть. Эти материалы показали, что по популярности фотоателье Подзорова не уступало аналогичным фотографическим заведениям Владивостока. На паспарту своих работ Федор Иванович рекламировал себя как «придворного фотографа», а в некоторых случаях как «придворного фотографа его королевского высочества наследного принца Сиамского».

В фотоателье Ф.И. Подзорова заказывали свои автопортреты известные в городе люди: профессор Восточного института Н.В. Кюнер, первый журналист Владивостока Н.П. Матвеев, владивостокский предприниматель В.А. Жариков, крупный лесопромышленник Дальнего Востока А.Г. Свидерский, семьи известных предпринимателей М.И. Янковского и М.Г. Шевелева, редакторов и издателей Н.В. Сологуба и В.А. Панова, многие военные деятели, как, например, герой обороны Порт-Артура командир 2-й Владивостокской крепостной артиллерийской бригады И.А. Тохателов.

Популярность ателье Ф.И. Подзорова среди состоятельных владивостокцев очень ярко и образно характеризует цитата из повести израильского историка и писателя Феликса Канделя «Дикое поле»: «…Борух никуда не поехал, а мог бы. Да и как было уезжать – красавцу, баловню, удачливому до невозможного? Вот он выходит из лучшей гостиницы Владивостока: свежевыбритый, надушенный, только что от парикмахера; вот он шагает по Светланской улице и раскланивается со знакомыми: залетная пташка с манящих южных морей; вот он заглядывает на минутку к фотографу Ф.И. Подзорову, чтобы остаться для моего обозрения: строгое пальто с малыми отворотами, костюм-тройка, стоячий воротничок крахмальной сорочки, глаза – светлого, должно быть, малахита, брови вразлет, усы закручены, а на ногах лаковые полуботинки, на голове шляпа, в руке щегольская тросточка: куда ты уедешь от удачи?..»

Ателье Подзорова продолжило свою работу и в советское время, когда его владелец прославился как специалист по изготовлению групповых фотографий. С его визиткой были изготовлены групповые портреты сотрудников «Дальрыбы» (вместе с известным путешественником В.К. Арсеньевым), курсантов первого набора Техникума водных путей сообщения, преподавателей Государственного Дальневосточного университета (ГДУ), делегатов различных съездов, учащихся различных курсов и школ, а также многих других. Судя по тому, что последние снимки, изготовленные в этом фотоателье, датируются 1926 годом, фотоателье Ф.И. Подзорова работало во Владивостоке чуть меньше 20 лет.

При изучении коллекции фотографий Ф.И. Подзорова удалось также установить его преемника. На паспарту фотографии, где изображен коллектив бюро ВЛКСМ ГДУ, есть чернильный оттиск штампа с надписью: «Фот. М.А. Тамм быв. Подзорова». Фотография датирована 1927 годом.

…Фотография группы офицеров во главе с генералом и нарядных женщин, расположившихся в фотоателье Ф.И. Подзорова на фотосъемку по какому-то явно торжественному случаю, не могла не привлечь внимание. Благородные, открытые, умные лица людей, полных собственного достоинства и в то же время лишенных даже признаков высокомерия, невольно располагали к себе.

Изучая сборники приказов по Владивостокской крепости, выяснилось, что строительством фортификационных сооружений с 1911 по 1915 г. руководил военный инженер генерал-майор Шошин. В путеводителе по Военно-историческому музею артиллерии, инженерных войск и войск связи, расположенному в Петербурге, было сказано, что бывший генерал-майор стал в 1918 г. одним из организаторов инженерных войск Красной армии и что в фондах музея имеется коллекция его документов. В справке о деятельности Алексея Петровича Шошина прилагалась его фотография. Сам собой напрашивался вывод о том, что на большой фотографии запечатлена группа офицеров Временного управления строительства Владивостокской крепости и Владивостокского крепостного инженерного управления, поскольку А.П. Шошин возглавлял эти обе очень тесно связанные между собой организации.

Один из этих военных инженеров, сидящий в первом ряду, был опознан как полковник Эрнест Оскарович Маак – ветеран Владивостокской крепости, служивший здесь как до Шошина, так и после него, в том числе даже в советский период. Вернувшись на военную службу в 1932 г., он стал (в возрасте 72 лет!) начальником проектного отдела Управления начальника инженеров Морских сил Дальнего Востока. Сидящая рядом с ним дама – его супруга Анна Ивановна.

Удивлению автора не было предела, когда он обнаружил в архивах Приморского края фотографию преподавателей Восточного института с офицерами. Во-первых, многие офицеры были теми же самыми, что и на фотографии 1914 г. Кроме того, рядом с директором института профессором А.В. Рудаковым сидел начальник штаба Владивостокской крепости генерал-майор Генерального штаба барон Алексей Павлович Будберг – персона в русской военной истории весьма известная.

Генерал-лейтенант Алексей Павлович Будберг, возглавлявший штаб Владивостокской крепости более десяти лет, был одним из наиболее известных военных деятелей, служивших на Дальнем Востоке России. Генерал-квартирмейстер и начальник штаба армии, командир пехотной дивизии и армейского корпуса в годы Первой мировой войны, управляющий Военным министерством в правительстве адмирала А.В. Колчака, автор широко известных мемуаров «Дневник белогвардейца» А.П. Будберг был крупной исторической фигурой и оставил заметный след в русской военной истории. В Приамурской области он успел послужить в Никольске-Уссурийском, Хабаровске и Владивостоке. В августе 1918 г. Будберг писал в своем дневнике:

«Тяжело смотреть на родной мне Владивосток, совершенно потерявший свой русский щеголеватый вид. Чехословаки вычистили все вещевые магазины крепости… теперь они щеголяют в нашем обмундировании и сапогах; при встрече узнаю наше штиглицевское сукно и великолепные сапоги работы вятских кустарей – все это приводилось и заказывалось, когда я был членом крепостного распорядительного комитета».

После тяжелого приступа болезни печени Будберга успели вывезти из Омска в Харбин, откуда он после выздоровления перебрался в Сан-Франциско (США).

На критику в свой адрес по поводу книги «Дневник белогвардейца» Будберг отвечал: «На звание присяжного оптимиста я не согласен; я не пессимист, я только привык разглядывать жизнь, анализировать события и делать выводы; началось это еще в училище; развилось на почве увлечения высшей математикой, укрепилось жизнью и двадцатью годами ведения дневника, ежедневного подсчета виденного, слышанного и выведенного, я не могу скользить по жизни – слишком уж въелась привычка все положить под аналитический микроскоп… До Омска я надеялся на осуществление заветной мечты увидеть опять Россию сильной и здоровой, в новых и разумных формах управления честными и идейными людьми, подвижнически трудящимися на благо своей страны и своего народа… Омск эту надежду доконал, вытравил последние ее остатки каленым железом всего пережитого и испытанного, едкой кислотой проклятых, но неопровержимых выводов беспощадной действительности».

Есть еще одна интересная групповая фотография из архивов вуза, найденная автором. На ней – профессора, студенты, по-видимому, выпускного курса и офицеры-вольнослушатели, расположившиеся для съемки у одной из арок здания Восточного института. Благодаря этой фотографии и другим нашим находкам удалось разыскать, казалось бы, безвозвратно утерянные для истории фотографии людей, ходивших по улицам Владивостока всего каких-то сто с небольшим лет тому назад, но переживших или нет катаклизмы революции, Гражданской войны, перегибы советской власти.

А ведь в свое время эти люди были весьма заметны, и не только в «городе нашенском». На двух последних фотографиях позирующие в первых рядах люди сидят на пышных коврах, расстеленных прямо на земле. Я нашел то место внутреннего дворика, где была произведена съемка группы профессоров, студентов и вольнослушателей Восточного института.

А вот арка со стороны Пушкинской улицы давным-давно заложена кирпичами, и уровень так называемого «культурного слоя» дороги возвышается над входом в нее более чем на два метра. И очень бы не хотелось, чтобы под этим «культурным слоем» оказалась погребенной история нашего замечательного города.

Одна семья в двух войнах

Накануне открытия выставки «Две войны», вырвав из своего плотного распорядка дня минутку, я подъехал к нашему Дому музеев для окончательного решения вопросов по размещению экспонатов. Меня встретил директор Валерий Иванович и с загадочным видом представил круглолицую женщину, около которой вертелась девочка лет двенадцати, с рукой, закованной в гипс. «Это Татьяна Александровна, – торжественно объявил Валерий Иванович. – А это сюрприз для вас». И он театральным жестом указал на витрину, где были хаотично разложены фотографии, документы и медали. Я вопросительно посмотрел на Татьяну Александровну…

Немного смущаясь, она поведала о том, что часто ездит в командировки и однажды в поезде прочитала то ли в журнале «Владивосток – Москва – Владивосток», то ли в журнале «Восточный базар» мой рассказ, из которого узнала, «как вы мотались по китайским лавкам в поисках раритетов». А недавно она услышала по радио анонс об открытии нашей выставки и принесла семейные реликвии…

B коробочке из красного бархата покоились потемневшие от времени солдатский нагрудный крест «За Порт-Артур», учрежденный Николаем II в 1914 г. к десятилетию начала Русско-японской войны, Георгиевский крест III степени и серебряная французская медаль «Защитникам Порт-Артура», изготовленная на средства, собранные во Франции по призыву газеты Lecho de Paris. Эту медаль выдавали участникам обороны Порт-Артура «без права ношения».

…На старой фотографии, датированной 1909 годом, запечатлена супружеская пара: бравый усатый мужчина, кавалер трёх Георгиевских крестов и двух медалей, и миловидная женщина в длинной юбке, кофте с оборками и дамской сумочкой в руках. Фамилия их была очень известной и легко запоминаемой: Набоковы – Андрей Дмитриевич и Матрёна Ивановна. Кто знает, может быть, они и состояли в каком-нибудь родстве со знаменитым русским писателем Владимиром Владимировичем Набоковым, тоже выходцем из Сибири. Кстати, я забыл упомянуть, что все документы этой семьи были из Иркутска, а сам Андрей Дмитриевич был одет в униформу служащих, или, как тогда говорили, «агентов» железной дороги. В выписке из метрической книги Иркутской Вознесенской церкви значилось, что 12 января 1911 г. родилась, а 20 января того же года крещена «раба божия» Нина, бабушка моей собеседницы Татьяны Александровны. Выписка «разукрашена» многочисленными штампами и печатями дореволюционного и советского времени.

На потемневшей от времени любительской фотографии – портрет Нины Андреевны в военной форме. На петлицах гимнастёрки (а следовательно, это фотография изготовлена не позднее 1942 г.) – знаки отличия военфельдшера. И фамилия тоже довольно известная – Касьянова. К родственникам бывшего премьер-министра Михаила Касьянова, а ныне обвиняемого по делу незаконного приобретения подмосковных многомиллионной стоимости дач, она, наверное, никакого отношения не имеет, хотя кто знает?..

А вот фотография и самого Касьянова Павла Алексеевича – участника войны с Японией 1945 г., сержанта. Медали «За победу над Японией», грамоты верховного главнокомандующего, удостоверения к наградам…

Вот такая история одной семьи, пережившей две войны…

Из внуков и правнуков никто теперь и не знает, за что получал Георгиевские кресты Андрей Набоков. Да и то, что эти награды сохранились, – уже чудо. В семье остался только один Георгиевский крест, а два других (II и IV степени), по свидетельству Татьяны Александровны (со слов её бабушки), пошли в обмен на хлеб в тяжелые годы Великой Отечественной. Такая же участь постигла и две медали. Судя по колодкам на фотографии – это были медали «За храбрость» и «За Русско-японскую войну 1904–1905 гг.».

Вознесенская церковь в Иркутске была разрушена в 20-е гг. Дважды менял фамилию, опасаясь репрессий, Павел Касьянов. Его отца – Алексея Шубина, главу семьи, в которой было десять детей, раскулачили в лихую годину коллективизации. Поэтому и в документах военфельдшера стоят в скобках три фамилии – Набокова – Шубина – Касьянова.

А молитвенник, изданный в 1903 г., с которым Андрей Набоков прошёл всю Русско-японскую войну 1904–1905 гг., сохранился до сих пор…

Обширна и столетняя география проживания семьи Набоковых: Иркутск, Зея, Спасск-Дальний, Владивосток.

По женской линии Касьяновы были врачами. Сам Алексей – мастер на все руки – имел десятки специальностей. Его очень ценили на Спасском цементном заводе, где он работал после войны.

Правнучка Набокова – Настя, та самая девочка с рукой в гипсе, училась в одной гимназии с моим сыном, только в разных классах.

А сестра Татьяны Алексеевны Ивановой (фамилия, на которой «Россия держится…») Виктория, т. е. «победительница», окончила наш университет. Вот так. Жизнь-то продолжается.

Волшебный сундучок

Во время одной из служебных командировок в Москву я, как обычно, к исходу дня зашел в букинистический магазин недалеко от станции метро «Рижская». Помню, мне тогда приглянулось редкое дореволюционное издание «Руслана и Людмилы» А.С. Пушкина, прекрасно иллюстрированное и хорошо сохранившееся. Я приобрел его для библиотеки университета, и пока кассир оформлял покупку, спросил у продавца:

– У вас есть что-нибудь о Владивостоке?

Получив отрицательный ответ и уже направившись к выходу, услышал:

– Посмотрите, пожалуйста, вот это.

Из-за прилавка мне показали рассохшийся деревянный сундучок, обитый по углам металлом, в котором находились какая-то похожая на маску от акваланга штука и продолговатые квадратики картона с фотографиями, почему-то сдвоенными. Там были виды Пятигорска, снимки, сделанные в Китае и даже в Египте. Однако большая часть фотоснимков напоминала о чем-то очень знакомом, родном.

Словом, после некоторого раздумья я приобрел этот старинный сундучок и осторожно, чтобы он не развалился, доставил в гостиницу, где тщательно упаковал, приготовив приобретение для долгой транспортировки самолетом. И вот наконец мы с сундучком прибыли во Владивосток.

В сундучке оказались 50 снимков – виды Владивостока начала XX века, а штука, напоминающая маску акваланга, не что иное, как приспособление для просмотра стереофотографий (вот почему фотографии были сдвоенными). Я попросил знакомого профессора отреставрировать сундучок и приспособление для просмотра стереофотографий, у которого сохранилась только одна прямоугольная линза из двух. К тому времени в университете была открыта специальность по художественной обработке материалов, преподаватели которой прекрасно справились с этой непростой задачей. Сундучок, получивший вторую жизнь, занял почетное место в музее, а фотографии я хранил в кабинете и в свободную минуту перебирал их, узнавая те или иные места старого Владивостока, запечатленные на снимках.

Впоследствии удалось выяснить, что эти фотографии принадлежали капитану Мешкову, построившему по своему проекту несколько зданий во Владивостоке. Потомки его до настоящего времени проживают в городе.

Я не знаю, каким образом фотографии из Владивостока оказались в букинистическом магазине в Москве, да, наверное, узнать это сейчас невозможно, как невозможно узнать и имя фотографа – автора первых стереофотографий Владивостока. Но ясно одно: для нас эти снимки очень дороги и близки, так как дают возможность прикоснуться к прошлому столицы Приморского края, к истории нашего, такого неповторимого города.

Прошло некоторое время. Приближалась дата 100-летия начала Русско-японской войны 1904–1905 гг. С японским университетом Кокусикан из Токио мы заключили договор о сотрудничестве, и одним из пунктов этого договора было обязательство по освещению событий того сложного времени с позиций современности. Была сформирована группа исследователей, найдены материалы, новизна которых удивила даже самых дотошных краеведов. Мы выпустили два из десяти запланированных изданий, готовились к предстоящим конференциям (одна – во Владивостоке, другая – в Токио).

…В одной из командировок в Японию мне посчастливилось приобрести второе приспособление для просмотра стереофотографий под названием «стереоскоп» и несколько приложений к нему периода Русско-японской войны 1904–1905 гг. Стереофотографии были изготовлены в Японии, вероятно в первом десятилетии XX века, и служили одновременно почтовыми карточками. Интересно, что такой формы почтовые карточки мне никогда не попадались. Разыскал я их в Токио, когда, заблудившись в этом мегаполисе и проплутав до позднего вечера, зашел перекусить в одно из многочисленных небольших кафе. Разделавшись с миской японской лапши, я поднялся по крутой лестнице на второй этаж и обнаружил там книжный магазинчик, где и приобрел эти стереофотографии, а также несколько книг и открыток. После расчета с помощью жестов и неимоверной смеси русского, английского и японского попросил хозяина лавки помочь мне добраться до гостиницы и показал карточку с адресом. Он удивительно быстро вызвал такси и, проводив до автомобиля, склонился в поясном поклоне.

Еще одну стереофотографию я приобрел в Токио во время участия в конференции по проблемам судостроения. Добираться до места проведения конференции нужно было на метро, а я выехал с небольшим запасом времени и от нечего делать заглянул в небольшой книжный магазинчик. Девушка-продавец говорила по-английски, и, когда я спросил ее о старых почтовых открытках, она тут же провела меня к стеллажам, где и была обнаружена любопытная стереофотография из жизни Токио конца XIX века.

К концу командировки недалёко от гостиницы, в которой меня разместили, я обнаружил целую улицу небольших букинистических лавок-магазинчиков. В одной из них, расположенной на втором этаже, подниматься к которой нужно было по крутой, почти отвесной лестнице, я сразу же увидел хорошо сохранившийся стереоскоп. Но к тому времени денег у меня осталось только на обратную дорогу, и я с огромным сожалением и чувством неудовлетворенности возвратился в гостиницу.

Через год с небольшим мне снова довелось побывать в Токио по университетским делам. С трудом разыскав заветную лавку (хорошо, что память меня в этот раз не подвела), я нарисовал на листке бумаги стереоскоп и протянул хозяину рисунок. Японец долго думал, морщил лоб, а потом, сказав «хай» и сделав успокаивающий жест рукой, куда-то вышел. Минут через десять он притащил целых три стереоскопа. Один продавался вместе с набором стереофотографий, к Японии и России никакого отношения не имеющих. Все это размещалось в деревянном сундучке, стоило сотни тысяч иен и было мне явно не по карману. Второй стереоскоп за годы своего существования получил многочисленные дефекты, а вот третий, выкрашенный в серебристый цвет и очень хорошо сохранившийся, я и приобрел вместе с несколькими стереофотографиями о Русско-японской войне.

Позднее коллекция стереофотографий пополнилась еще десятком раритетов, найденных в букинистических магазинах Москвы и Красноярска.

А уже в середине 2008 г. коллекционер Николай Николаевич познакомил меня с двумя подборками стереофотографий из истории Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Таким образом я стал обладателем неплохой коллекции стереофотографий того периода времени. Некоторая часть стереофотографий была снабжена пояснительными статьями, напечатанными на оборотной стороне стереофотографий, как правило, на английском языке. Другая часть не содержала никаких надписей, а на обороте некоторых была размещена реклама или они служили, как уже отмечалось, почтовыми карточками.

Просматривая стереофотографии, я понял, что для нас открылся еще один неизвестный пласт истории… К тому же оказалось, что некоторые стереофотографии служили одновременно и почтовыми карточками. Эти редкие стереофотографии – «почтовые карточки» мне посчастливилось приобрести в Токио.

А что касается «хозяина» самодеятельных стереофотографий о Владивостоке, то им мог быть капитан И.А. Мешков, который после отставки стал городским архитектором. Предположительно, по его проектам построены здания гостиницы «Золотой Рог», Сибирского торгового банка, Пушкинской женской гимназии… Но эти сведения требуют дальнейшей проверки.

Неоднократно просматривая стереофотографии, я размышлял о том, что любое происходящее событие в нашем мире имеет несколько аспектов восприятия.

Стереофотографии, показывающие картинки объективной реальности времен Русско-японской войны 1904–1905 гг., снабжены комментариями американцев и англичан, наблюдающих войну со стороны японцев и явно им симпатизирующих. И как бы ни умилялись корреспонденты присланными для японских солдат бисквитами от императора, который выражал таким образом «нежную любовь» к им же посланным на страшную и неминуемую гибель подданным, наверное, они понимали, а вместе с ними и мы, как чудовищно это выглядит.

«Война – это ад!» – восклицает в ужасе очевидец этих страшных событий. Человек боится ада на Небе, поэтому устраивает его на земле? Думаю, мы не должны уподобляться маньчжурцам, которых, по мнению очевидца, не волнует, кто победит и чем закончится смертельный бой возле его дома (хотя, если честно, с трудом верится, что к войне у своего дома можно оставаться равнодушным или привыкнуть). Недаром великий русский флотоводец, герой Русско-японской войны 1904–1905 гг. С.О. Макаров завещал: «Помни войну!»

Эти слова начертаны на памятнике С.О. Макарову в Кронштадте и на стене ТОВМУ его имени во Владивостоке.

Фотография молодого казака и старая открытка

Референт Галина Ивановна сообщила, что со мной хочет поговорить по телефону девушка по имени Татьяна. Я взял трубку, поздоровался и услышал взволнованный голос: «Геннадий Петрович, вы меня, конечно, не знаете, но я хотела бы поговорить с вами о моём прадедушке». Она стала рассказывать о каких-то событиях Русско-японской войны 1904–1905 гг., о фотографиях, но так сумбурно, что я толком ничего и не понял, короче, она попросилась на прием, и мы договорились о времени встречи… И вот в назначенное время в кабинет заходят двое: Татьяна и её брат Антон.

Татьяна извинилась, что пришли вдвоём, но по одному вопросу. Они по очереди назвали свою фамилию – Пешковы. Я пошутил: «Наверное, каждый второй человек спрашивает вас, не родственники ли вы Максиму Горькому?» – «Да нет, – засмущались они, – вы первый спросили».

«Ну а теперь перейдём к делу, – предложил я, – рассказывайте, с чем пожаловали».

Наперебой, мешая друг другу, они рассказали, что у них есть двоюродный дед Маркел Ситников, участник Великой Отечественной войны, профессор, ему уже 83 года, и он составил генеалогическое дерево своего рода. Сам он является внуком Герасима Ситникова, вахмистра казачьих войск, погибшего в Русско-японскую войну 1904–1905 гг.

Татьяна и Антон передали мне фотографии Герасима, места, где он был похоронен, и текст надписи на могиле.

С фотографии смотрел бравый казак в лихо сдвинутой набок фуражке, из-под которой выбивался пышный чуб. Погоны вахмистра с широкой поперечной лычкой, узкая полоска усов под немного вздёрнутым носом и серьга в левом ухе придавали портрету особый колорит.

Я вспомнил, что где-то читал о значении серьги в казачьем ухе. Кажется, это самый младший в семье казак – «кормилец», которого призывали на военную службу в случае крайней необходимости и которого всячески оберегали от превратностей войны остальные казаки. Ну а в нашем случае – получается, не уберегли.

На второй фотографии, по-видимому неоднократно переснятой, просматривалась расплывчатая фигура человека в военной форме у густо заросшей травой могилы. Под фотографией текст, отпечатанный типографским способом с использованием дореволюционной грамматики. В приложении к фотографии я прочитал следующее содержание текста под фотографией могилы Ситникова Герасима-Сидоровича. Фотография была передана командиром полка вдове Ситниковой Устинье Ефремовне.

«Могила вахмистра… сотни 11-го Оренбургского казачьего полка Герасима Сидоровича Ситникова, Челябинской станицы, Шершневского посёлка, 3-го военного отдела Оренбургского казачьего войска, убитого в Маньчжурии в Русско-японскую войну при д. Конгаузы.

В знойный день 3-го июля 1905 года у деревни Конгаузы стоял пропускной казачий пост из 8 человек под руководством вахмистра Ситникова. Около полудня часовой этого поста заметил партию японцев – человек 15, пробирающихся пешими по оврагу, который подходит к деревне Конгаузы с юга. Получив от часового сведения о пробирающихся к посту японцах и имея основания предполагать, что японцы хотят срезать пост, вахмистр Ситников со свободными шестью казаками скрытно направился навстречу врагу. Движения казаков были так скрытны и осторожны, что японцы увидели их только перед собой. Не давая времени опомниться растерявшимся японцам, Ситников выстрелом из револьвера положил японского офицера на месте, а казаки, произведя залп из винтовок, бросились в шашки. Эта внезапная атака до того ошеломила японцев, что они, спасаясь бегством, побросали сапоги и одежду, оставив на месте пять человек.

С восторгом возвращались удальцы-казаки на пост. Но радость их была непродолжительна: роковая пуля одного из лежавших коварных врагов сразила удальца вахмистра. На чужбине лёг и уснул он вечным сном, выполняя свято свой долг.

Пройдут года. Рука китайца сгладит могильный холм, и место зарастёт чумизой, но светлая память о геройском подвиге вахмистра Ситникова будет жить вечно в родных станицах.

Мир праху твоему, славный доблестный герой!»

Я ещё раз всмотрелся в фотографию с текстом и заметил в правом углу надпись мелким шрифтом. С помощью лупы удалось прочитать: «Негатив – собственность генерал-майора Угличинина». Я подумал, что, наверное, это и есть тот человек, кто запечатлён на фотографии у могилы вахмистра Герасима Ситникова.

Татьяна и Антон попросили меня узнать, сохранилась ли могила их пращура на китайской земле.

В своё время мы собирали материалы о захоронениях русских воинов той трагической для России войны и даже собирались издать мартиролог, т. е. список погибших и места их захоронения.

Я ещё раз обратился к собранным материалам. Обзвонил краеведов, и вот что выяснилось. В архиве музея Тихоокеанского флота хранятся дневники о переносе прахов в Маньчжурии. В 1912 г. по указанию императора Николая II была создана специальная комиссия по перезахоронению останков русских воинов, павших в боях с японцами в 1904–1905 гг. Могилы их были разбросаны по всей Маньчжурии. Возглавил комиссию генерал Добронравов. Он же и вёл переговоры с китайскими и японскими властями. В его дневнике сообщалось о перезахоронении сотен братских и одиночных могил в Мукденском и Ляоянском районах.

К сожалению, до настоящего времени кладбища российских воинов не сохранились, о чём я и сообщил Татьяне Пешковой.

Пророческими оказались слова из текста под фотографией вахмистра Герасима Сидоровича Ситникова: «Пройдут года. Рука китайца сгладит могильный холм… но светлая память о подвиге Ситникова будет жить…»

Мне удалось также разыскать открытку, на которую я не могу не смотреть с щемящей грустью. На заросшей высокой травой сопке стоит одиноко простой деревянный крест с табличкой, рядом – проводник-китаец в шапочке и с длинной косой ниже пояса. Он держит в одной руке саквояж, опираясь другой на тросточку. По склону сопки устало поднимается молодая женщина в чёрном траурном платье и шляпе. Ветер развевает длинный шлейф чёрного шарфа. Придерживая маленькую шляпку и крепко вцепившись в руку матери, еле поспевает за ней девочка лет пяти. За ними бредут пожилой офицер в наглухо застёгнутой шинели, с траурным венком, и его жена, из-под чёрной шляпы которой выбиваются поседевшие волосы. Эта открытка была выпущена в двух вариантах. На одной из них не было никакой надписи, а на второй – лаконичное: «У родной могилы».

Старая фотография, старые книги и старая пишущая машинка

В самый канун нового, 2005 года, а точнее, в последнее воскресенье декабря я, по уже установившемуся расписанию воскресного утра, направился через Покровский парк на Комаровский рынок. В этом году во Владивостоке выпало неожиданно много снега, и город, как всегда в таких ситуациях, парализовало. Дороги, не говоря уже о тротуарах, никто не чистил, трамваи и троллейбусы не ходили. Транспортные многокилометровые пробки намертво закупоривали на продолжительное время городские магистрали, а теле-, радио- и газетные журналисты бодро рапортовали о героических усилиях дорожников, о титанической работе администрации, о том, что такого снегопада уже не было 80 лет, о том, что судебные приставы арестовали за долги мэрии всю дорожную технику…

В общем, все было как всегда. Хотя я видел в предыдущее утро (а окна моего дома выходят на Партизанский проспект), как шустро расчищали дорогу два идущих как бы в сцепке друг за другом трактора «Беларусь», а следом важно, в окружении охраны с мигалками проплывали автокаравеллы городского и краевого начальства.

Вчера поздно вечером я вернулся из китайской командировки. Мы, несколько ректоров из разных стран, были в г. Чанчуне (бывшей столице марионеточного государства Маньчжоу-Го), где обсуждали вопросы многостороннего сотрудничества. Снежный обвал накрыл и этот город. Мне было с чем сравнивать: как вычистили заваленные снежными сугробами улицы в трехмиллионном городе и скоростную трассу протяженностью 300 км от Чанчуня до Харбина, из которого нам предстояло вылетать во Владивосток, и как прозябали в снежном плену жители Владивостока – города с населением немногим более 600 тысяч человек.

Тем временем я пробивался сквозь полуметровую толщу снега к дальнему углу Покровского парка, где по субботам и воскресеньям собирались городские коллекционеры. Стоял легкий морозец, светило, но не грело слегка подмороженное солнце, первозданный снег отливал нетронутой белизной, кутались от холода под толстой корой многолетние деревья Покровского парка, до которых не добрались мэры-лесорубы. Почему-то именно во Владивостоке каждый мэр, приходя к власти, считает делом чести вырубить несколько аллей. Поистине, не тобой посажено…

Непогода не повлияла на фанатов-коллекционеров, и десятка два тепло одетых и изредка приплясывающих мужичков кучковались на традиционном пятачке.

Обменявшись со всеми обычными приветствиями и рукопожатиями, я направился к выходу. Неожиданно ко мне подскочил Александр, или Саша (так его все звали), парень неопределенного возраста и неопределенных занятий, и предложил приобрести у него несколько листков-приложений к газете «Далекая окраина» за 1915–1916 гг., демонстрируя при этом извлеченные из довольно презентабельной черной кожаной папки грязно-желтые листочки.

Узнав цену, я отмахнулся и стал говорить о том, что с ними можно ознакомиться в библиотеке Общества изучения Амурского края и при необходимости снять копии, которые будут выглядеть значительно лучше оригинала. Александр возразил, что его – подлинники – для музея лучше (все знали, что я собираю предметы старины для университетского музея). Ни до чего не договорившись, мы с Александром разошлись. Он подзывал то одного, то другого коллекционера, демонстрировал свои раритеты с явным желанием втридорога продать их кому-нибудь. Я же поспешил по хозяйственным делам.

Верите или нет, но все время, пока я делал покупки, сверяясь со списком, составленным женой, эти газетные листки не выходили у меня из головы. На обратном пути, несмотря на то что пришлось делать изрядный крюк, я забежал-таки на пятачок коллекционеров. Народ начал уже постепенно расходиться. Однако Александр, изрядно продрогший, но не потерявший оптимизма, явно не оставлял надежды выгодно сплавить свои газеты. Мы еще немного с ним поторговались, а так как он уже сбавил цену в пять раз по сравнению с первоначальной, пришлось с ним согласиться. Мы, как водится, ударили по рукам. Он еще поныл о том, как копался в грязи в старых домах, доставая эти самые газетные листки, и выторговал у меня еще стаканчик с кофе, благо киоск был рядом, и, честно сказать, мне стало немного жалко Александра, такого озябшего, неустроенного и обиженного. Александр блаженствовал, прихлебывая из разового стаканчика напиток, называемый кофе, а я помчался домой, прикупив у коллекционеров несколько знаков подводных лодок. На следующий день в нашем музее открывалась выставка, посвященная столетию подводных сил на Дальнем Востоке, и я, наскоро перекусив, поехал в музей проверить готовность и заодно передать директору музея экспонаты.

Выставка у нас получилась достойная, впоследствии о ней тепло отозвались в средствах массовой информации, на ее базе прошло юбилейное заседание клуба подводников Тихоокеанского флота.

В 2006 г. страна собралась отмечать столетие подводного флота России, а мы отмечали 100-летие подводников на год раньше, потому что первое соединение подводных лодок, под названием Особый отряд миноносцев, начало действовать в составе Владивостокской эскадры в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. И об этом убедительно рассказывали обнаруженные нами в архивах документы того времени.

Уже собравшись домой, я вспомнил о газетных листках, присел на диванчик в кабинете директора и стал их просматривать.

Перекладывая листки один за одним, увидел рубрику «Новые гласные», а чуть ниже четыре овальные фотографии. В глаза бросилась надпись под одним из них: «В.М. Мендрин».

Я подскочил от удивления. Валерий Иванович, директор музея, и находившийся рядом с ним студент-волонтер переглянулись и с недоумением и опаской уставились на меня, видимо усомнившись в моей вменяемости. Во взглядах читалось: «Что с ректором?» Я молча тыкал пальцем в газету, а подошедший поближе, обычно сдержанный Валерий Иванович тоже не удержался от эмоций: «Ура! Нашелся!»

Дело в том, что в течение последних двенадцати лет я разыскивал фотографию В.М. Мендрина. Василий Мелетьевич в чине есаула добился разрешения учиться в Восточном институте на отделении японского языка, окончил его, затем получил звание профессора.

В 1918 г. основал во Владивостоке высший политехникум, впоследствии ставший Политехническим институтом – первым высшим учебным заведением инженерного профиля на Дальнем Востоке. Ректором института он пробыл совсем немного.

Во Владивостоке наступили тяжелые времена, часто менялись власти. Приближался разгром Белого движения на Дальнем Востоке, куда бежали от неизвестности и безысходности лучшие представители русской интеллигенции. Составу профессоров Владивостока того времени могли позавидовать многие университеты центральной части России.

В.М. Мендрин организовал учебные курсы, создавал при полном безденежье новые факультеты, но его здоровье не вынесло таких экстремальных нагрузок, сердце не выдержало, и он ушел из жизни 22 мая 1920 г., в возрасте всего лишь 45 лет.

Несколько лет тому назад, когда мы с профессором, доктором исторических наук Н.В. Кочетковым готовили очерк о высшей школе на Дальнем Востоке, сведений о В.М. Мендрине не было вообще. Памятуя о том, что многие бывшие офицеры царской армии эмигрировали в начале двадцатых годов за границу, и зная о кончине В.М. Мендрина в эти годы, Кочетков предположил, что В.М. Мендрин тоже эмигрировал в Китай, где и умер. Совсем недавно по моей просьбе наша выпускница и историк-краевед от бога Н.Г. Мизь нашла запись в церковной книге о том, что В.М. Мендрин был похоронен во Владивостоке на Покровском кладбище.

В годы Русско-японской войны В.М. Мендрин служил в действующих войсках, был разведчиком. Заслужил несколько «орденов» с мечами и бантами, которые в царское время выдавались только за боевые заслуги.

На фотографии в «Далекой окраине» В.М. Мендрин запечатлен в военной форме в звании войскового старшины, что соответствовало в то время званию подполковника.

Как уже упоминалось, фотографию Мендрина я разыскивал двенадцать лет. Были просмотрены все местные архивы, архивы Москвы и Санкт-Петербурга, Харбина и Токио, но получали мы от них какие-то крохи. Несколько раз я сам во время командировок поработал в столичных архивах, но результат был один: сведения, хотя и скудные, есть, фотографий (изображений) нет. Наиболее полный ответ был получен из Военно-исторического архива Москвы, откуда был прислан послужной список Мендрина до 1914 г.

Теперь белых пятен и пустых мест в истории нашего вуза нет. Не хотелось бы опуститься до простого брюзжания, но иной раз так тяжело бывает в нашу эпоху безвременья и очернительства истории целого поколения народа, когда нас хотят убедить в том, что прожита впустую вся жизнь, что ну просто не было вас всех, а то, что вы делали, это не более чем «виртуальность». Я надеюсь, что время все расставит по своим местам. История – это не Фемида с закрытыми глазами, она все видит, но молчит…

Наша библиотека переезжала в новое здание, которое мы соорудили на базе недостроенного объекта – долгостроя еще советских времен. Здание это, вернее, его остов располагался в Голубиной Пади, где в свое время «тусовалась» известная всему Приморскому краю, а может быть, и всей России знаменитая «барахолка», собиравшая по воскресеньям толпы людей.

Кто пережил 90-е годы прошлого века, тот понимает, как надо было рисковать, чтобы начать реанимацию заброшенной стройки, да еще спроектированной под пищеблок. Но мы решились… На строительстве новой библиотеки работали студенты и сотрудники университета. Средства же собирали воистину «всем миром»: среди спонсоров – наших выпускников, только встающих или уже вставших на ноги и открывших собственные фирмы, среди предпринимателей и бизнесменов и даже среди иностранцев.

И вот библиотека построена. Открытие ее торжественно отметили. Как водится, получили подарки, в том числе десятитомник «Красное колесо» с дарственной надписью его автора Александра Солженицына, целые библиотеки от единоличных дарителей, организаций и иностранных консульств.

От имени ученого совета я вручил директору библиотеки чудом сохранившийся ключ от дверей библиотеки Восточного института, который нынче выставлен в одной из экспозиций нашего Дома музеев.

Через несколько дней после открытия нового здания ко мне подошла взволнованная директор библиотеки Вера Семеновна и сообщила о том, что они нашли тайник с книгами Восточного института. Это произошло тогда, когда стали перевозить книги и разбирать стеллажи. Тайник, представляющий собой угловой стык двух книжных стеллажей, хранил свои сокровища неизвестно с каких времен. Сто двадцать изданий профессоров Восточного института А.В. Рудакова, Н.В. Кюнера, Г.Т. Спальвина, А.В. Гребенщикова и других, датированные 1909–1912 гг. и аккуратно обернутые в бумагу, сохранились достаточно неплохо.

Посылка «из прошлого» по экономическим, политическим, культурным и даже военным вопросам Кореи, Китая, Японии и Маньчжурии того времени все-таки дошла до своего адресата. Кто спрятал книги и зачем? Остается только догадываться, ведь большая часть литературы по восточным странам была уничтожена в конце 30-х годов.

Я думаю, что тайник сделал доцент Зотик Матвеев при реорганизации вузов Владивостока в 1930 г. Он работал тогда директором библиотеки ДВПИ, а впоследствии был арестован органами НКВД и после непродолжительного следствия расстрелян.

Прошло время… Недавно мы реконструировали библиотеку и построили Дом музеев, в котором открылся зал редкой книги. Как магнит для металла, так и этот зал для редких и старых книг стал притягательной силой.

За короткое время зал пополнился настоящими раритетами, ставшими весомым добавлением к уже имевшимся в отделе редкой книги нашей библиотеки.

Однажды, находясь в командировке в Токио, я заметил на верхней полке букинистического магазина корешок красной книги с русскими буквами. Когда по моей просьбе книгу достали и показали, то радости не было предела. Это было прекрасное издание А.Ф. Девриена из Санкт-Петербурга с обложкой в коленкоровом переплете. Книга называлась «Нихон Мукаси Банаси», что в переводе означает «Сказания древней Японии». Написал ее известный японский писатель начала XX века Садзанами Садзин. Но самое главное, это был перевод с японского с примечаниями, выполненный В.М. Мендриным – военным казаком-есаулом, участником Русско-японской войны 1904–1905 гг., профессором Восточного института и первым ректором Высшего Владивостокского политехникума.

Книга отличалась оригинальными японскими рисунками, любовно и тонко раскрашенными вручную. Наверное, сделать это мог только сам автор перевода.

А через некоторое время, уже в Москве в магазине на Покровке, 50, мне предложили точно такую же книгу, но в бумажном переплете, оформленном в несколько ином стиле, чем приобретенная в Токио. Рисунки раскрашены не были, но зато в предисловии В. Мендрина указывалось место его написания – Токио. К сожалению, год издания этих книг не указан, и остается только гадать, когда они были выпущены в свет.

А эту книжечку в мягкой обложке я приобрел в Москве. Называется она «Смерть императора Николая II». Издана во Владивостоке в 1921 г. Её автор – Генерального штаба полковник Н.В. Колесников, действительный член Русского военно-исторического общества и Общества истории, археологии и этнографии при Казанском университете.

Книга снабжена правками по тексту, сделанными красными чернилами, вероятно, еще автором. Особенно поразила меня одна: через всю страницу размашистым твердым почерком начертано: «Постановка мною запрещена» – и зачеркнут целый абзац об условиях постановки пьесы. Есть еще приписка о том, что трагедия переведена на французский, японский и китайский языки.

Я прочитал трагедию от корки до корки. Впечатление конечно же тягостное. Пьеса написана в стихах, в ней 45 действующих лиц и множество статистов. В предисловии автор приводит слова Наполеона «Нельзя создавать республик из старых монархий» и заключает, что это более всего приложимо к России.

Еще одну раритетную книгу, изданную в Санкт-Петербурге в 1800 г., мне посчастливилось выклянчить у одного моего знакомого, который попросил не называть своего имени. Книга посвящена «путешествию в южной половине земного шара и вокруг него английскими королевскими судами «Резолюцией» и «Адвентюром» под командованием капитана Иакова Кука».

Она оказалась дорога вдвойне еще и тем, что принадлежала библиотеке Собрания приказчиков во Владивостоке, то есть Пушкинскому театру. Об этом свидетельствует табличка, приклеенная на обороте обложки. Для достоверности её текст я приведу полностью: «Автор Маков Кук, том 1, отдел – народный, время поступления – 26 мая 1910 г., инвентарный номер 31709/829, цена в переплете 85 руб.» Но самое интересное заключено в примечании: «К читателю! Обращайтесь с книгой бережно. Она служит многим, а не Вам одному. Ничего не пишите на книге и не подчеркивайте слова. Не загибайте углы у страниц. Не перелистывайте страниц грязными и мокрыми руками, так как это негигиенично».

И с этим я согласен полностью.

После короткой командировки в Красноярск, где я выступал с годовым отчетом о деятельности нашего Научно-образовательного центра перед Сибирским отделением Российской академии образования, я разбирал накопившуюся за это время корреспонденцию и обратил внимание на письмо, адресованное мне лично.

Вскрыв конверт без обратного адреса, а только с фамилией и инициалами адресата, я обнаружил в нем два листка из школьной тетради в клеточку, на которых твердым почерком с соблюдением полей, почти печатными буквами было изложено послание.

По всему было видно, что письмо писалось разными ручками и в несколько приемов.

Начиналось оно так: «19 февраля с.г. я по радио услышала лично ваше выступление о судьбе Вологдина. На меня произвел большое впечатление, как, полагаю, и на многих слушателей, ваш исторический рассказ. Находясь под впечатлением услышанного, я думаю (извините за наивность), что история о пишущей машинке, принадлежавшей господину Рудакову, тоже вас заинтересует».

Далее Лариса Петровна, автор письма, сообщала, что у них дома хранится пишущая машинка «Ундервуд», купленная в магазине «Кунст и Альберс» в 1909 г. В письме был указан и номер квартирного телефона.

Конечно, я тут же позвонил Ларисе Петровне, и мы договорились о встрече у нее дома.

В назначенное время я позвонил в квартиру одного из домов на Первой речке, где проживала Лариса Петровна. Меня провели в чистенькую комнату стандартной хрущевки, тесно заставленную мебелью, имеющей, как я понял позже, практическую направленность: Лариса Петровна передвигалась по комнате, используя мебель для опоры. В комнате меня встретил муж Ларисы Петровны, Георгий Алексеевич, немногословный худощавый человек с внимательным взглядом.

Лариса Петровна с легким смешком тут же сообщила, что им по 87 лет и 65 лет они состоят в браке. Собственно, беседу вела хозяйка дома. Несколько раз наш разговор прерывался телефонными звонками, потом принесли пенсию, затем соседка принесла продукты… В перерыве между этими житейскими заботами я узнал, что когда-то семья Ларисы Петровны соседствовала с семьей профессора Аполлинария Васильевича Рудакова, бывшего ректором Восточного института в 1907–1917 гг.

Аполлинарий Васильевич Рудаков был заметной фигурой в ориенталистике.

Пишущая машинка «Ундервуд», принадлежащая профессору А.В. Рудакову, была приобретена Ларисой Петровной у его жены Евгении Степановны в конце сороковых годов, о чем свидетельствовала справка из милиции. Ведь в то время соответствующие органы очень строго следили за множительной техникой, к которой относились и пишущие машинки.

Среди документов находились также «купчая» из магазина «Кунст и Альберс» от 1909 г. и даже байковая салфетка для протирки. «Ей тоже скоро 100 лет исполнится», – заметила хозяйка. Позже Лариса Петровна принесла из другой комнаты и самоучитель.

Пишущая машинка была довольно тяжелой. Вес ее я почувствовал, осторожно водружая машинку на большой круглый стол, стоящий посреди комнаты. Отщелкнув защелки и сняв черный металлический футляр с надписями на английском языке, я подивился сохранности и ухоженности.

Заметив удивление на моем лице, Лариса Петровна улыбнулась: «Хоть сейчас садись и печатай, а?» Я только развел руками.

Проходя по комнате, чтобы в очередной раз ответить на телефонный звонок, Лариса Петровна оперлась на спинку детского стула, дубового, крепко сработанного, и заметила: «А за этим стулом сидел Игореша Бельчук. Кстати, он окончил ваш вуз. А его отец был таким воспитанным, таким интеллигентным…»

«Игорь Бельчук – это тот, кто был вице-губернатором?» – спросил я.

«Ну да. Ну да, – закивала головой Лариса Петровна. – Он еще от еды отказывался, когда был маленьким. А вот сидя на этом стуле – ел».

Я вспомнил крепкую фигуру Игоря Львовича, его круглое розовощекое лицо и улыбнулся про себя.

Кстати, Бельчуки, отец и сын, окончили строительный факультет ДВПИ, стали профессорами, а Игорь Львович и сейчас читает лекции студентам-строителям.

«А вы Татьяну Аполлинарьевну – дочь Рудакова, знаете?» – поинтересовался я. «Ой, что вы, – всплеснула руками Лариса Павловна, – я ее еще в капоре помню».

Татьяна Аполлинарьевна, врач по профессии, работает в краевой больнице, мы с ней познакомились в канун 100-летия высшего образования на Дальнем Востоке.

Георгий Алексеевич, пока Лариса Петровна отвлекалась на телефонные звонки, рассказал мне о том, что во время Великой Отечественной войны он служил радистом на пароходе «Ванцетти».

Всего на этой машинке «Ундервуд» были напечатаны рукописи четырех книг Георгия Руднева о судьбах моряков торгового флота во время Великой Отечественной войны.

Вспомнился моим собеседникам и 1976 г., когда во Владивосток приезжала известная тележурналистка и телеведущая Валентина Леонтьева.

Передачу, в которой участвовали многие ветераны Дальневосточного морского пароходства, смотрела вся страна. Как автор одной из книг выступал на этой передаче и Георгий Алексеевич, пел капитан дальнего плавания и обладатель красивейшего голоса Соболевский, рассказывала о морских дорогах легендарная женщина-капитан Анна Щетинина.

К этой теме мы возвращались во время беседы несколько раз, как и неоднократно вспоминали и обнаруживали общих знакомых, коих, к удивлению, оказалось очень много.

Когда подошло время прощаться, Лариса Петровна немного всплакнула, расставаясь с дорогой ее сердцу реликвией, и еще раз напомнила о том, что А.В. Рудаков был глубоко верующим человеком. Она добавила также, что собирается после окончания строительства собора в Покровском парке подарить этому собору большой подсвечник в память о выдающемся ученом-ориенталисте Аполлинарии Васильевиче Рудакове.

Женщины крепости Владивосток в Русско-японской войне

Во Владивостоке не было активных военных действий, но весь период Русско-японской войны он жил по законам военного времени. В январе 1904 г. во Владивостоке было объявлено военное положение, а через месяц после обстрела города японской эскадрой – осадное. Трудности военного времени, реальная опасность нападения японцев делали жизнь в городе весьма напряженной. В последних числах января 1904 г., после обнародования специального распоряжения коменданта крепости, из Владивостока начался массовый отъезд жителей и эвакуация учреждений.

Комендант крепости генерал-майор Воронец объявил: «Сим оповещаю всех жителей г. Владивостока и его окрестностей в 25-верстном от него удалении, что вместе с сим крепость Владивосток, согласно высочайшему повелению, объявлена на военном положении…

Все силы и средства не только войск, но и всех жителей будут употреблены прежде всего на выполнение боевых задач крепости. Поэтому никто из жителей не должен рассчитывать на средства крепости для своего личного пропитания, но должен быть готов с объявлением крепости в осадном положении лишиться и собственных запасов, которые могут быть отобраны в случае нужды для крепости…

Нежелающим подвергнуть себя всем тягостям военного и, в особенности, осадного положения крепости предлагаю немедленно выселиться за пределы крепости. Предупреждаю, что оставшиеся в крепости по своему желанию жители при первой к тому необходимости могут быть выведены за пределы крепости без всякого дальнейшего обеспечения их безопасности.

Желающие воспользоваться для выезда из крепости услугами железной дороги должны обращаться к коменданту станции, которому разрешено все свободные места во всех отходящих из Владивостока поездах представлять выселяющимся жителям до станции Кетрицево.

Из собственного имущества каждый может взять с собой в вагон лишь столько, сколько может поднять на себе в один раз. Сверх этого брать с собой воспрещается.

Колесным путем может быть вывезено все имущество за исключением скота и съестных припасов, вывоз коих, безусловно, воспрещается».

Одними из первых покинули Владивосток жившие здесь японцы. Они уезжали в основном морем. Среди них были такие, которые, прожив несколько лет во Владивостоке, с большой неохотой покидали ставший для них родным город; это были прежде всего японцы из смешанных русско-японских семей. Некоторые из них, несмотря на строгое предписание покинуть город, оставались. В феврале 1904 г. среди населения города был распространен приказ владивостокского полицмейстера: «Ввиду того, что между Россией и Японией война уже открылась и во Владивостоке как крепости по закону воспрещается проживать японцам, то японцев постепенно всех отправили на родину. Однако существует слух, что не все японцы покинули Владивосток и переодетые в китайский костюм с поддельными косами тайно скрываются в китайских и корейских домах. Если подобный слух верен, то советую китайцам и корейцам немедленно же сообщить о скрывающихся в ближайшее полицейское управление, которое вышлет полицию для ареста японцев или же представит японцев полиции. И в том и в другом случае открывший японца получит хорошее денежное вознаграждение. В противном случае, если кто-либо скрывает японца и не сообщает и не представляет его полиции, а русские власти сами откроют, то наравне с японцем будет арестован и укрыватель и предан военному суду по всей строгости».

Вопреки предписанию во Владивостоке осталась семья, главой которой был православный японец Тешино (русское имя – Тимофей), он в течение 11 лет был женат на русской казачке из Приамурья, все время проживал во Владивостоке, занимаясь здесь торговлей вразнос. В семье было двое детей.

По законам военного времени Тешино, не покинувший крепость, был причислен к разряду пленных и отправлен этапом в назначенный для поселения поселок Чердынь. Его русская жена с детьми последовала за ним. Около четырех месяцев длилось вынужденное путешествие пленных из Владивостока и других российских городов Дальнего Востока от Владивостока до Цицикара на подводах, далее до Томска и Тюмени речным пароходом, от Тюмени до Чердыни – железной дорогой.

Тешино, как заботливый семьянин, был очень озабочен будущей жизнью в Чердыни, где летом часты продолжительные дожди, а зимой – суровые зимы. На вопрос корреспондента «Биржевых ведомостей» Г. Кагаевского: «Почему он не просил оставить его с семьей во Владивостоке?» – ответил, что остаться было разрешено только жене. Семья не сочла возможным расстаться и отправилась по этапу в числе пленных.

Не удалось установить личность жены японца Тешино, которая предпочла тяготы плена и неизвестность будущего ради сохранения семьи. По-видимому, это была не единственная владивостокская семья, пострадавшая от войны. Всем жителям Владивостока пришлось испытать сложности и трудности военного времени, многие из них принимали непосредственное участие в подготовке обороны крепости. Мужчины служили в добровольных конных и пеших дружинах, входили в состав отрядов при пожарных дружинах, звеньев охранителей домов, работали санитарами, рассыльными и на строительстве укреплений; жительницы Владивостока работали на разных должностях в госпиталях, вели активную благотворительную деятельность в пользу раненых воинов, семей погибших нижних чинов.

Общее настроение в городе было оптимистически-боевое, население готовилось в случае необходимости защитить свой город. Особый патриотический подъем охватил городское население после обстрела Владивостока японской эскадрой в феврале 1904 г., тогда было обнародовано обращение государя императора к владивостокцам с выражением уверенности, что они мужественно и стойко защитят свой город. Тогда же было опубликовано в местных газетах воззвание коменданта крепости к населению:

«Жители г. Владивостока!

Со времени поспешного бегства из нашего города японцев и объявления войны прошел уже почти месяц тяжелых волнений, переживаемых не только нами, но и всей Россией. Этот месяц принес для вас и ваших семей сильное расстройство обычного течения городской жизни и ваших дел. Все те, кто не считал себя достаточно обеспокоенными от возможных военных случайностей, поторопились выехать из города, а подчиняясь требованиям законов военного времени, удалились также почти все семьи военнослужащих.

Но большинство вас, горожан, а частью и ваших семей осталось, продолжая заниматься своими делами, с полным доверием относясь к силе и мощи крепости, к стойкости ее гарнизона. С объявлением мобилизации вам пришлось лишиться многих ваших сограждан, призванных в ряды армии, отдать своих лошадей по военно-конной повинности, подчиниться разным распоряжениям, отдаваемым в силу обстоятельств военного времени, от которых неизбежно следовали для вас материальные потери и убытки.

Вы не только безропотно и с полной готовностью исполняли все предъявленные вам законом требования, но в лице ваших жен, сестер и дочерей выделили свыше 150 добровольцев, усердно изучающих трудные, но высокоценные обязанности сестер милосердия. Многие из вас добровольно вступили в ряды пеших и конных дружин, формируемых городом. Многие стараются оказать нам посильное содействие материалами, мастерскими, наконец, личным трудом.

Когда же вражеская эскадра дерзнула открытой бомбардировкой попытаться разрушить верхи крепости и важные для порта сооружения, часть снарядов угрожала повреждением и городской окраине. Невзирая на такое боевое испытание, вы, русские граждане, проявили душевную твердость, полное спокойствие и трезвый взгляд, которые всегда были присущи нашим предкам в годины самых тяжелых испытаний.

Ныне, объявляя вам высокомилостивое царское слово, я, со своей стороны, приношу вам искреннюю признательность за полный порядок, спокойствие и готовность быть полезным общему русскому делу, а также честное исполнение налагаемых на вас военным временем тяжелых обязательств.

Твердо верю, что гарнизон крепости совместно с вами оправдает высокое доверие государя императора: сколько бы дерзкий враг ни покушался на наш город и крепость, он встретит в нас верных и стойких слуг нашего царя-батюшки.

На глазах всей России и даже мира мы всегда будем готовы честно отразить все попытки коварного врага и грудью отстоим доверенную нашей защите исконную русскую твердыню на берегах Великого океана».

В своем воззвании комендант благодарил всех жителей города за «душевную твердость и спокойствие», проявленные во время обстрела крепости 22 февраля (6 марта по нов. стилю). Слова благодарности и признательности в первую очередь были адресованы лицам, которые за свое героическое поведение впоследствии были отмечены наградами. Среди них – рядовой 30-го Восточносибирского стрелкового полка Евграф Шилов и ефрейтор этого же полка Сергей Детиненко. Они стали первыми владивостокскими кавалерами солдатского Георгиевского креста (приказ наместника его императорского величества на Дальнем Востоке № 24 от 3 марта (16.03 по нов. стилю) 1904 г.).

Не была отмечена наградой жена командира 30-го Восточносибирского стрелкового полка Мария Константиновна Жукова, но она совершила такой отважный поступок, что его оценили даже во Франции. Это случилось во время обстрела Владивостока японской эскадрой. Один из снарядов попал в дом командира полка полковника П.А. Жукова. Пробив две стены дома, снаряд разорвался вблизи денежного ящика. Стрелок Евграф Шилов, стоя часовым у дома командира, был контужен взрывной волной, осыпан осколками кирпича, стекол и земли, но не дрогнул и поста своего не оставил, как и требовалось по уставу. Он позвал разводящего. Находившаяся рядом жена командира полка и посыльный ефрейтор Сергей Детиненко, несмотря на опасность, бросились в кабинет и вынесли полковое знамя. Этот эпизод был впоследствии воспроизведен на французской открытке с надписью: «Жукова спасает полковое знамя».

Командир 30-го Восточносибирского стрелкового полка полковник Жуков в мае 1904 г. за отличие по службе высочайшим приказом был произведен в генерал-майоры и назначен на должность коменданта Николаевска-на-Амуре и укреплений города.

Владивосток с большим сожалением прощался с Павлом Александровичем и Марией Константиновной Жуковыми. Был издан специальный приказ (№ 334), в котором комендант Владивостокской крепости Воронец отмечал «выдающиеся административные и личные качества Павла Александровича Жукова», охарактеризовал его личный вклад в дело обороны Владивостока:

«…Назначенному сюда в 1900 г. полковнику Жукову пришлось вступить в командование вновь сформированным и еще не устроенным 2-м Владивостокским крепостным пехотным полком, через 3 года переименованным в 30-й Восточносибирский стрелковый, полк.

Всем в гарнизоне крепости известно блестящее состояние прежнего 2-го Владивостокского крепостного пехотного, нынешнее столь же блестящее состояние 30-го Восточносибирского стрелкового полка.

В 1902 г. 2-й Владивостокский крепостной пехотный полк справлял торжество по прибивке высочайше пожалованного знамени. Устроенное под тщательным руководством полковника Жукова великое полковое празднество до сих пор в памяти среди гарнизона и горожан – по своей торжественности и пышности.

В текущем году 30-й Восточносибирский стрелковый полк с принятием первого боевого крещения выделил из среды своих нижних чинов двух молодцов – георгиевских кавалеров.

Благодаря именно тем традициям, которые возникли в полку умелыми стараниями Павла Александровича и настойчиво им все время проводились, 30-й Восточносибирский стрелковый полк поставлен ныне на ту стезю, по которой, дай Бог, полку идти и далее…

Перед назначением на настоящую должность генерал-майор Жуков состоял на должности начальника обороны полуострова Муравьева-Амурского, исполняя эти обязанности в день бомбардировки крепости японским флотом – 22 февраля сего года…»

Не всем женщинам Владивостока довелось совершить героические поступки, подобно М.К. Жуковой, но все принимали посильное участие в делах обороны Владивостока, оказывали помощь раненым воинам и семьям погибших.

Одним из проявлений благотворительно-милосердной деятельности населения стало предоставление квартир для лечения раненых. Начало этому явлению положила семья Обольянинова – пристава 2-го городского участка, который в августе 1904 г. подал рапорт коменданту крепости с просьбой разрешить разместить в его квартире двух раненых офицеров. Он брал на себя обязательство: выделить для этой цели отдельное комфортабельно обставленное помещение и оплатить все затраты до полного выздоровления; уход за ранеными в качестве сестры милосердия принимала на себя его жена. Прошение Обольянинова было удовлетворено, как и подобные от других лиц.

Сразу же после начала войны во Владивостоке начали работать курсы по обучению добровольных сестер милосердия (волонтерок). Инициатором курсов выступил ст. врач городской больницы Павел Станиславович Тенчинский, он же выполнил всю подготовительную работу и 1 февраля 1904 г. в газете «Дальний Восток» объявил:

«Довожу до сведения лиц, записавшихся у меня на устраиваемые по моей инициативе курсы для обучения уходу за больными и ранеными воинами, что эти курсы приняли под покровительство Владивостокского местного управления Российского Красного Креста, попечителем курсов избран контр-адмирал Н.А. Гаупт, я избран заведующим этими курсами, которые откроются 1 февраля в 3½ часа в здании музея.

Курсы будут состоять из 2 отделов: теоретического и практического.

Теоретическое обучение будет производиться врачами-преподавателями ежедневно в музее с 3½ до 7 ч. пополудни, а в воскресенье от 3½ до 5¾ ч. пополудни. Промежуток между лекциями 15 минут. Преподавать изъявили желание г.г. врачи: А.А. Волкенштейн, П.И. Гомзяков, П.А. Козлов, В.Н. Панковский, П.С. Тенчинский, П.В. Шеболдаев.

Практическое обучение – ежедневное посещение трех лечебных заведений г. Владивостока в утренние часы докторской визитации, а именно: владивостокскую городскую больницу, Владивостокский военный лазарет на Эгершельде, Морской госпиталь.

В городской больнице для желающих учениц устроены ночные дежурства под руководством работающих там сестер милосердия.

Продолжительность курсов 4–6 недель».

По окончании курсов все слушательницы успешно выдержали экзамены, им было предоставлено право выбора места служения. Большинство сестер-волонтерок выразили настоятельное желание отправиться на «самый театр военных действий – в Порт-Артур или в действующую армию».

Сведений обо всех жительницах Владивостока, проявивших патриотическое стремление оказывать помощь страждущим в качестве сестер милосердия, обнаружить не удалось. Известно лишь, что в мае 1904 г. распоряжением главнокомандующего Красного Креста северо-восточного района действующей армии и приказом по Владивостокской крепости 24 сестры милосердия (из числа окончивших курсы 22 марта) были назначены в крепостные временные № 2 и 3 и в полевые запасные № 21 и 22 госпитали, при этом все сестры были зачислены на положенное от казны довольствие со дня явки на место служения.

Некоторые сестры милосердия совмещали службу в госпиталях с благотворительной деятельностью – сбором средств в пользу семей раненых и погибших воинов. Так, нередко в течение 1904 г. владивостокские газеты печатали объявления: «Хорошо известная публике артистка Н.Г. Террачиано устраивает концерт, часть сбора с которого поступит с благотворительной целью – в пользу местного комитета по снабжению госпиталей бельем».

В июне 1904 г. в Общедоступном театре сделала доклад сестра милосердия 26-го полевого подвижного госпиталя Надежда Александровна Лухманова «Русская женщина как гражданка, мать и сестра милосердия». Средства, полученные от доклада, были переданы в штаб крепости в пользу семейств нижних чинов армий и флота Владивостока. А сестра милосердия Н.А. Лухманова в январе 1905 г. была награждена серебряной медалью «За храбрость» на георгиевской ленте «За самоотверженную работу на перевязочном пункте под огнем противника».

Широкую и результативную благотворительную деятельность проводил Владивостокский дамский кружок, учрежденный в феврале 1904 г. по инициативе «интеллигентных дам» города, первоначальной задачей которого было снабжение бельем и перевязочными средствами местных лазаретов и госпиталей. Для этой цели дамы собирались в здании музея, где после окончания лекций на курсах сестер милосердия устраивались рабочие вечера для шитья белья; представители местного купечества безвозмездно снабжали кружок всеми необходимыми материалами.

Владивостокский дамский кружок через газетные сообщения приглашал «помочь благому делу, принимать участие в рабочих вечерах», устраиваемых в Морском офицерском собрании ежедневно, начиная с 10 марта. Через месяц в связи с увеличением числа желающих работать было установлено расписание, о чем известила 30 апреля 1904 г. газета «Дальний Восток»:

«Общее собрание Владивостокского дамского кружка по снабжению бельем местных госпиталей и лазаретов постановило: работы в Морском собрании производить по понедельникам, средам, пятницам с 5 до 8 ч. вечера, по вторникам четвергам, субботам с 10 до 14 ч. дня.

Работы не производятся по воскресеньям и в дни появления перед крепостью неприятельской эскадры. Пожертвования деньгами и материалами принимаются у председательницы кружка В.М. Стемман на Московском подворье».

Деятельность Дамского кружка и отдельных благотворителей в городе была весьма результативной, она оказала существенную поддержку городским властям в деле обеспечения лечебных учреждений и нуждающихся лиц. Об этом с глубокой благодарностью заявил в своем последнем приказе по Владивостокской крепости – 20 января 1905 г. – комендант крепости генерал-лейтенант Воронец, когда он, получив новое назначение, покидал город: «…Считаю своим долгом засвидетельствовать, что в достигнутом, как в деле облегчения участи нуждающихся горожан, так в сохранении должного спокойствия и порядку городской жизни, я во многом обязан тому сочувствию и содействию, которые были оказаны мне как всеми гражданскими учреждениями, так и самим обществом г. Владивостока. Сочувствие некоторых горожан к тяжелому положению неимущих обывателей выразилось в неоднократном устройстве благотворительных вечеров, концертов, спектаклей и дамской мастерской, давших мне средства настолько достаточные, что, удовлетворив всех находившихся в бедственном положении и обращающихся ко мне за денежной помощью, я еще имел возможность остаток этих благотворительных сумм передать кому следует для дальнейшей помощи нуждающимся…»

Владивосток в военное время был местом расположения большого количества медицинских учреждений, среди которых были местные стационарные госпитали, а также полевые запасные лазареты.

Пo обследованию лейб-хирурга Е. Павлова, на 4 мая 1905 г. во Владивостоке функционировали 11 лечебных учреждений на 1983 кровати, в них на излечении находилось 976 человек. Среди работающих госпиталей и лазаретов наилучшей оснащенностью оборудованием, лекарственными препаратами и персоналом отличались четыре медицинских учреждения.

Лазарет Красного Креста Варшавской Елизаветинской общины на 300 кроватей размещался в 4-этажном здании женской гимназии на Пушкинской ул. Этот лазарет с 18 мая 1904 г. по 10 марта 1905 г. работал в Никольске-Уссурийском, затем был переведен во Владивосток в ожидании бомбардировки крепости. В Никольске-Уссурийском в лазаретах прошли лечение 2016 человек, среди них раненых воинов было 513 человек.

Лазарет графини Е.Ф. Шуваловой располагался в здании Восточного института. Он был оснащен 300 кроватями для нижних чинов и 15 кроватями для офицеров. Лазарет открылся в с. Раздольном 12 октября 1904 г. на 210 кроватей и проработал там до 14 марта 1905 г. Во Владивостоке персонал лазарета состоял из 4 врачей, 1 завхоза, 15 сестер милосердия, 10 санитаров и 23 служителей. Благодаря энергии и хлопотам главного врача лазарет имел подсобные службы – столярную, слесарную и плотничью мастерские, склад медикаментов.

Учредительницей лазарета была вдова генерал-майора графиня Елизавета Владимировна Шувалова. Преимущественно на ее средства действовал лазарет, при котором она была неотлучно, принимая личное участие во всех делах: лечебных, хозяйственных, организационных.

Работа госпиталей во Владивостоке закончилась во второй половине 1905 г. с прекращением активных военных действий. Но благотворительно-милосердная деятельность женщин города продолжалась – она была направлена на оказание помощи бывшим военнопленным, возвращающимся из Японии в Россию. Приказом по крепости (№ 261) был образован Владивостокский комитет по оказанию помощи военнопленным, возвращающимся на Родину во главе с генерал-майором Пашкевичем, который начал действовать с 22 сентября. Комитет состоял из трех отделений – военно-сухопутного, военно-морского и городского. Главной целью комитета был сбор пожертвований деньгами и вещами, необходимыми для снаряжения и путевого довольствия бывших военнопленных.

Велика была роль женщин во всех сферах жизни города в сложный и трудный военный период. Достойной оценкой их заслуг стал исторический приказ по Владивостокской крепости № 654 от 16 сентября 1905 г., изданный по случаю отбытия из Владивостока учреждений Красного Креста: «…Оглядывая нынешний гигантский рост крепости, вспоминая о десятках тысяч рук и сердец, в унисон работавших в течение многих месяцев над укреплением и оздоровлением города, подсчитывая миллионные запасы всякого рода, сделанные в ожидании несбывшейся осады… крепость сберегла город от вражьих попыток – и не оправдалась ли на Владивостоке историческая поговорка: кто хочет мира, пусть будет готов к войне.

Теперь, не переходя границ скромности, можно смело сказать – мы были вполне готовы к упорной обороне.

В настойчивом, можно сказать – гигантском труде гарнизона у всех была своя доля участия, с той разницей, что одни работали по долгу службы, во имя присяги, тогда как другие руководились побуждениями другого порядка – чувствами патриотизма и христианской любви к ближним. Добровольно идя на театр войны, эти последние готовы были по словам Писания «положить душу за други своя».

Представители этой второй категории слуг родины были все служащие – в учреждениях Красного Креста, в чудной организации Тульского земства и, наконец, в высокоблаготворительном учреждении больницы графини Е.В. Шуваловой.

По долгу службы и от имени всего гарнизона Владивостока, начиная от рядовых и кончая старшими начальниками, низко кланяясь всем служащим и служившим во всех этих учреждениях Красного Креста, я убежденно заявляю, что трудам их мы во многом обязаны как сохранению жизни и здоровья многих тысяч честных воинов, так и тому редкому в истории войн факту, что ныне во много-десятков-тысячном гарнизоне Владивостокской крепости болезненность и смертность не выходит за пределы благополучного мирного времени.

Вместе со всеми товарищами шлю вам, труженикам Красного Креста, сердечную благодарность за понесенные труды и искреннее желание успеха в дальнейшей вашей святой деятельности».

На Дальнем Востоке лейб-хирург Е.В. Павлов привел такие строки из приказа по медицинской части:

ПРИКАЗ…

Начали учащаться недоразумения между комендантами поездов и сестрами милосердия, и в огромном большинстве коменданты правы. Очень не редко и, к сожалению, ни в одних поездах только сестры позволяют себе своевольничать, критиковать действия начальствующих, вводить свои порядки и костюмы, не соответствующие форме. Сознаюсь, совершенно не могу понять, как можно совмещать святой и высокий подвиг служения больным и раненым воинам с вычурными прическами, косметиками и кокетливыми деталями костюма и как люди не могут понять неуместность и даже оскорбительность всей этой мелочи для святости мест, где целая бездна несчастий, горя, стонов, слез и страданий. Не сестра милосердия та, в чьей душе оставлено много места для женщины.

Подлинный подписал:

начальник санитарно-эвакуационной

комиссии Генерального штаба генерал-майор Хлыновский

В свое время приморский писатель Ю. Филатов заметил:

«В центре Владивостока стоит памятник борцам за власть Советов. На центральном пилоне – трубач со знаменем, на боковых постаментах смело и уверенно глядят вперед шесть мужчин-победителей. А с четвертой стороны стоят фигуры двух женщин со скорбными лицами. Их взгляд обращен в прошлое. Наверное, только женщины знают подлинную цену любой победы».

«Тюренчен. В славной смерти вечная жизни»

Подходил к концу третий месяц Русско-японской войны. В район пограничной реки Ялу, разделяющей Корею и Китай, стягивались русские воинские части Восточного отряда под началом генерал-лейтенанта М.И. Засулича. К этому времени японское командование сосредоточило для прорыва в районе Чжу, Тюренчена и Чанденхекоу 1-ю армию генерал-лейтенанта Куроки. В задачу нашего авангарда входило только обнаружение противника и кратковременная его задержка на переправе через реку Ялу. Но русские полки приняли бой. Сражение развернулось 17–18 апреля 1904 года, когда японцы после мощного и продолжительного артиллерийского обстрела повели наступление. Прежде всего сказалось преимущество в артиллерии: японская сторона использовала осадные пушки крупного калибра, которые помимо страшной разрушительной силы имели большую, чем у наших полевых пушек, дальность стрельбы.

Генерал Куроки использовал и пятикратное превосходство своих войск, сосредоточив на направлении главного удара большие силы. В разгар боя 12-й полк сибирских стрелков выкатывал орудия и пулеметы на прямую наводку под градом пуль и снарядов противника. Урон в людях был огромный. После вступления в бой частей 12-й японской дивизии настал черед 11-го Восточносибирского полка. Он занял позицию с обстрелом на два фронта и принял удар на себя, давая возможность отступать своим товарищам, в частности 12-му полку, истекающему кровью. С гибелью артиллерийской батареи и пулеметной роты положение 11-го полка становится критическим. Почти вся японская армия обрушилась на него, охватывая с трех сторон и частью заходя в тыл.

Несколько раз под звуки полкового марша и гимна «Боже, царя храни» стрелки во главе с командиром бросались в штыковую атаку. Но японцы не принимали удара. Их передовые части откатывались назад и в упор расстреливали редеющие шеренги сибирских стрелков. Погибает командир полка – полковник Н.А. Лайминг, один командир батальона – подполковник И.А. Дометти убит, другой – подполковник А.К. Роевский тяжело ранен и взят в плен. Погибли командир артиллерийской батареи подполковник Моравский и полковой адъютант подпоручик Сорокин; ранен капельмейстер Лоос. Врач полка К.Г. Шевцов, делавший на поле сражения перевязки, был захвачен в плен. В этот момент полковой священник отец Стефан Щербаковский благословил солдат и, презрев смертельную опасность, сам пошел впереди боевого знамени с поднятым в руке крестом. Пробиваясь сквозь цепь японских солдат, неустрашимый пастырь был дважды ранен и вскоре упал без сознания. Полк потерял 26 офицеров из 56 вступивших в бой и 912 нижних чинов из 3116. Раненые после перевязок и оказанной первой медицинской помощи вновь становились в строй и сражались с боевыми товарищами.

Отчаянное положение 11-го полка спас подход 10-го Восточносибирского стрелкового полка. Выводил его раненый командир второго батальона подполковник В.А. Яблочкин. Немалые потери полк нес во время отступления – приходилось под перекрестным огнём отбиваться от превосходящих сил противника и одновременно выносить на руках раненых.

О доблести русских солдат вскоре узнала вся Россия, а подвиг отца Стефана Щербаковского вызвал всеобщее восхищение. Генерал-адъютант А.Н. Куропаткин лично посетил его на излечении в Харбине. Православный пастырь стал первым в этой войне и самым молодым в истории армии георгиевским кавалером-священником.

Мужество, проявленное сибирскими стрелками в бою под Тюренченом, вызвало общее удивление иностранцев. По словам одного английского писателя, которого никак нельзя заподозрить в пристрастии к России, «во всей Европе вряд ли найдутся другие шесть батальонов, которые так долго бы выдерживали напряженные усилия трех японских дивизий. Батальоны эти поддержали старинную славу русского оружия». Сам генерал-лейтенант Куроки доносил в ходе сражения об «отчаянном сопротивлении обороняющегося противника».

Полк прошел всю войну, впереди его ждали Ляоян и февральские бои 1905 г. Везде, где бы он ни дрался, под руководством уже полковника В.А. Яблочкина, он не уронил славы, добытой в первом бою.

За всю кампанию 1904–1905 гг. свыше 400 человек в составе полка были награждены орденами Святого Великомученика Георгия Победоносца и знаками отличия Военного ордена.

22 июля 1907 г. своим приказом император Николай II назначил вдовствующую императрицу Марию Федоровну шефом полка. Из Петербурга пришла телеграмма: «Владивосток. Командиру 11-го Восточносибирского стрелкового полка. Несказанно обрадована назначением меня шефом доблестного 11-го Восточносибирского стрелкового полка. Шлю мой привет славным сибирским стрелкам. Мария».

По высочайшему повелению императрицы Марии Федоровны в Петербург для встречи с августейшим шефом в январе 1908 г. была направлена депутация полка – полковник В.А. Яблочкин, капитан князь А.В. Барятинский, поручик М.Д. Сорокин и фельдфебель Е.В. Колесников.

В Гатчинском дворце, приняв с благодарностью поднесенный ей групповой портрет офицеров, список и марш полка, Мария Федоровна провела торжественную церемонию прибивки Георгиевского знамени полка. Как шеф полка императрица-мать вбила первый гвоздь. Затем в церемонии приняли участие члены императорской фамилии и представители полка. Прощаясь со своими стрелками, императрица пожаловала всем членам депутации свои фотографические карточки, а фельдфебелю Е.В. Колесникову – золотые часы на золотой цепочке.

На приеме в Александровском Царскосельском дворце император Николай II пожаловал полковнику В.А. Яблочкину орден Снятого Владимира III степени с мечами, поручику М.Д. Сорокину – орден Святого Владимира IV степени с мечами и бантом, фельдфебелю Е.В. Колесникову вручил серебряную медаль «За усердие», князя А.В. Барятинского поздравил с присвоением звания подполковника.

«Осыпанные милостями государя императора и обласканные бесконечно-милостивым вниманием своего августейшего шефа, возвратились стрелки полка ее величества во Владивосток», – писала газета «Дальний Восток».

Одновременно с переименованием в 1910 г. всех Восточносибирских в Сибирские полки происходила замена старых боевых знамен. Сдал свое полковое знамя на хранение в музей артиллерии в Санкт-Петербурге и прославленный 11-й Восточносибирский стрелковый полк. Шло время, менялись поколения стрелков. Полк принял новый командир – полковник И.З. Одишелидзе. Желая вернуть полковое знамя, командование обратилось к своему августейшему шефу с просьбой о помощи. И высочайшим повелением этот вопрос был решен.

Для сопровождения знамени во Владивосток был командирован генерал-майор В.А. Яблочкин.

По случаю возвращения реликвии в полковом храме было совершено благодарственное молебствие. В офицерском собрании генерал-майор В.А. Яблочкин передал полку дар императрицы Марии Федоровны – картину художника Ю.И. Репина «Тюренчен. В славной смерти вечная жизнь». Она была заказана сыну Ильи Репина, Юрию, к 15-й годовщине со дня создания полка. Главная задача художника заключалась в изображении Тюренченского боя в его наиболее критический момент, с детальной прорисовкой сюжета и портретным сходством главных действующих лиц сражения. Картина написана маслом на холсте размером 106×253 см и помещена в деревянную раму, обработанную черным лаком. В верхней части рамы, в центре, выделяется вензель императрицы Марии Федоровны в обрамлении лаврового венка. Над венком водружена царская корона, а в ее изголовье – символы царской власти: держава, скрещенные меч и скипетр. Внизу венок перетянут георгиевской лентой с крестом. Вензель покоится на волнообразно ниспадающих складках царской мантии, покрывающей дубовые ветки.

Симметрично в верхних углах рамы по горизонтали и вертикали выделяются участки стилизованной крепостной стены, объединенные на стыке углов круглыми башнями с бойницами.

Нижние углы рамы как бы скреплены егерскими жетонами, от которых по вертикальным сторонам рамы, на некотором расстоянии, отделяются сигнальные горны. Вся нижняя горизонталь покрыта фигурной медной лентой с нанесенными на ней фамилиями лиц, изображенных на картине. В центре лента объединена фигурной пластиной с надписью: «18 апреля. Тюренчен. В славной смерти вечная жизнь. 1904 г.» Пластина выполнена в виде волнисто уложенной ленты, покрывающей лавровую ветку. На оборотной стороне, на подрамнике, печатная этикетка: «Kuokkala. Pietari 0233». На картине запечатлен момент прорыва частей 11-го полка в ущелье Уиншанза. В центре ее автор расположил фигуру командира полка на белом коне. К нему приковано внимание находящихся справа: адъютанта 1-го батальона подпоручика Сорокина; стоящего с горном в руке старшего музыканта Левина и бегущего поодаль с шашкой командира 1-й роты полка капитана Липилина. За командиром следует полковой оркестр, увлекаемый капельмейстером Лоосом. На заднем плане старший унтер-офицер Минсгар – полковой знаменщик – с высоко поднятым знаменем полка, а у ног командира лежит поверженное японское знамя. В правой трети картины доминирует фигура идущего священника, с крестом в вытянутой вперед руке. В углах картины изображены фигуры офицеров и нижних чинов полка в различных положениях: бегущие с оружием в руках, сраженные пулями и снарядами, увлекающие за собой подчиненных. Текст на металлической пластине гласит: «18 апреля 1904 года в бою под Тюренченом в ущелье Уиншанза 6000 восточносибирских стрелков с 24 орудиями сражались с 30 000 японцев при 128 орудиях. На долю одиннадцатого Восточносибирского стрелкового полка выпала задача прикрыть отступление Восточного отряда. Три раза бросался полк в штыки и, наконец, отошел, потеряв всего убитыми и ранеными 26 офицеров и 912 стрелков».

После ухода 11-го Сибирского ее императорского величества государыни императрицы Марии Федоровны стрелкового полка в 1914 г. на Первую мировую войну, безвременья Гражданской войны судьба картины на долгие годы становится неизвестна. По всей видимости, со второй половины 20-х годов прошлого столетия она находилась в художественном отделе музея Общества изучения Амурского края. В 1996 г. картина была передана Приморской краевой картинной галерее. Но состояние ее вызывало тревогу. Началась осыпь краски, что привело к утрате некоторых фрагментов на полотне.

В 1979 г. была осуществлена первая реставрация, проведенная С.А. Плешивцевой – единственным на Дальнем Востоке реставратором живописи I категории. В правой половине полотна, между фигурами подпоручика Феофилова и капитана Крыжицкого, практически уже не было слоя краски. В результате, не имея никаких пояснений к сюжету, ничего не зная о составе действующих лиц, изображенных на картине, реставратор приводит утраченный участок в полное соответствие с соседствующим пейзажем. Поэтому на ней сейчас нет фигуры старшего унтер-офицера Зибарова.

После реставрации картина была выставлена в Приморском государственном объединенном музее имени В.К. Арсеньева.

За прошедшие годы ее видели сотни тысяч человек. Сотрудники музея располагали слишком скудной информацией, поэтому в экскурсиях речь велась лишь о сюжете картины. Ее предыстория была исследована и изучена краеведом, членом Общества изучения Амурского края, человеком, создавшим владивостокскую школу экскурсоводов, Н. Мизь. Так, накануне 100-летия исторических событий, которым она посвящена, вернулась картина, тесным образом связавшая российских воинов, императрицу Марию Федоровну, бой под Тюренченом, художника Юрия Репина, Владивосток. Помимо большой исторической и художественной значимости, картина с вензелем императрицы высоко чтима и в православии.

Возможно существование авторского повторения этой картины. Известно, что в 1913 г. частным коллекционером Витерфельдом на 42-й выставке художников-передвижников в Москве была приобретена картина с одноименным названием.

Награды России и Японии в Русско-японской войне 1904–1905 гг

К началу войны в России и в Японии сложилась достаточно развитая наградная система.

И хотя Россия потерпела в этой войне поражение, за мужество и героизм только орденами было награждено около 15 000 человек.

Орденов в то время в России было семь: орден Св. Андрея Первозванного, орден Св. Александра Невского, орден Белого Орла, орден Св. Владимира (четыре степени), орден Св. Анны (четыре степени), орден Св. Станислава (три степени). Седьмой орден – Св. Георгия (четыре степени) считался особой боевой наградой.

Первой наградой в Русско-японской войне 1904–1905 гг. была учрежденная 10 июля 1904 г. медаль «За бой «Варяга» и «Корейца» при Чемульпо», которой награждались члены экипажей обоих кораблей. Серебряная медаль диаметром 30 мм на специальной ленте. Лента представляла собой расположенный вертикально Андреевский флаг.

На лицевой стороне в центре изображен знак ордена Св. Георгия на ленте, вокруг ордена венок из двух лавровых ветвей. По окружности надпись: «За бой «Варяга» и «Корейца» 27 янв. 1904 г. – Чемульпо». На оборотной стороне изображен начальный период боя крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» с японской эскадрой контр-адмирала Уриу.

На переднем плане композиции – крейсер «Варяг» и ближе канонерская лодка «Кореец», идущие в бой навстречу японской эскадре, корабли которой видны справа; над линией горизонта, в облаках, помещен четырехконечный крест как символ христианской веры. Эту награду получили экипажи «Варяга» и «Корейца». Кроме того, матросы и старшины были награждены знаком отличия Военного ордена – солдатский Георгиевский крест, а офицерский состав – орденом Св. Георгия IV степени.

После окончания войны в связи с первой русской революцией и другими социально-экономическими и политическими событиями в России выпуск медали в память о Русско-японской войне был отложен.

И только «высочайшим указом от 21 января 1906 г. на имя военного министра (данным) государю императору благоугодно было установить особую медаль в ознаменование монаршей признательности войскам, участвовавшим в войне с Японией 1904–1905 гг., для ношения на груди на ленте, составленной из александровской и георгиевской».

На лицевой стороне медали изображено «Всевидящее око», окруженное сиянием; внизу вдоль бортика даты: «1904–1905 гг.». На оборотной стороне – пятистрочная надпись славянской вязью: «Да вознесеть васъ Господь въ свое время».

Медаль была отчеканена одного образца, но подразделялась на серебряную, светло-бронзовую и темно-бронзовую (медную).

Серебряная предназначалась только защитникам Квантунского полуострова. Ею были награждены все лица, участвовавшие при защите подступов к крепости на Цзиньчжоуском перешейке и в обороне Порт-Артура.

Такая же серебряная медаль была выдана высоким чинам различных ведомств, находившимся в осажденном Порт-Артуре, а также медицинским работникам, священникам, состоявшим на службе, и даже жителям Порт-Артура, участвовавшим в его защите.

Медаль из светлой бронзы получили все чины Военного и Морского ведомств, государственного ополчения и добровольцы, которые побывали хотя бы в одном сражении против японцев на суше или на море.

Медали из темной бронзы (меди) были вручены воинским чинам, «не принимавшим участия в боях, но состоявшим на службе в действующих армиях и в приданных им учреждениях… расположенных во время войны… по день ратификации мирного договора на Дальнем Востоке и вдоль Сибирской и Самаро-Златоустовской железных дорог, в местностях, объявленных на военном положении, а именно:

1. Всем вообще: военным, морским, пограничной стражи и ополчения.

2. Священникам, врачам и прочим медицинским чинам… лицам, не принадлежащим к военному званию, если эти лица находились по обязанностям службы при войсках и врачебных заведениях».

Далее указывается еще много пунктов о награждении этой медалью. Она жаловалась «вообще лицам всех сословий, оказавшим в течение войны с Японией какие-либо особые заслуги, по удостоверению этих лиц начальством тех войск и учреждений, при которых они в то время состояли».

А 1 марта 1906 г. вышло дополнительное «высочайшее повеление», в котором указывалось о представлении права «ношения банта при медалях в память войны с Японией 1904–1905 гг., из присвоенной этим медалям ленты, всем лицам, получившим ранения и контузии в сражении с японцами».

С этой медалью связан, с одной стороны, своеобразный и интересный, а с другой – курьезный случай. Это касается надписи на оборотной стороне медали.

Вот как вспоминал об этом генерал Алексей Алексеевич Игнатьев в своей книге «Пятьдесят лет в строю»:

«– А вот почему вы медали за японскую войну не носите? – спросило меня начальство.

Медаль представляла собой плохую копию медали за отечественную войну, бронзовую вместо серебряной: на обратной стороне ее красовалась надпись: «Да вознесет Вас Господь в свое время».

– В какое время? Когда? – попробовал я спросить своих коллег по Генеральному штабу.

– Ну что ты ко всему придираешься? – отвечал мне один. Другие, более осведомленные, советовали помалкивать, рассказав «по секрету», до чего могут довести услужливые не по разуму канцеляристы. Мир с японцами еще не был заключен, а главный штаб уже составил доклад на «высочайшее имя» о необходимости создать для участников маньчжурской войны особую медаль. Царь, видимо, колебался и против предложенной надписи: «Да вознесет Вас Господь» – написал карандашом на полях бумаги: «В свое время доложить».

Когда потребовалось передать надпись для чеканки, то слова «в свое время», случайно пришедшиеся как раз против строчки с текстом надписи, присоединили к ней».

Следует, отметить, что слова «Да вознесет Вас Господь в свое время» являются точной цитатой из Нового Завета.

Но пробная медаль из светлой бронзы с трехстрочной надписью «ДА ВОЗНЕСЕТЬ ВАСЪ ГОСПОДЬ» существует.

Наряду с официальной медалью за Русско-японскую войну была выпущена большая масса всевозможных разновидностей бронзовых и медных медалей. Они отличались от государственных и размерами треугольника «Всевидящего ока», и его положением на поле относительно центра, и формой лучезарного сияния, и шрифтом надписи с оборотной стороны, и даже количеством строк в ней.

Наиболее популярной среди таких медалей является медаль с полной четырехстрочной надписью: «Да вознесетъ Васъ Господь въ свое время».

Шрифт выполнен старославянской вязью. Вскоре была утверждена еще одна награда для участников войны – серебряная медаль Красного Креста, «высочайше утвержденное положение» о которой от 19 января 1906 г. было объявлено Министерством юстиции. В «Положении» сообщается, что «медаль Красного Креста… устанавливается для выдачи лицам обоего пола в воспоминание участия, которое они во время войны против японцев 1904–1905 гг. принимали в деятельности Российского общества Красного Креста, состоящего под высочайшим покровительством ее императорского величества государыни императрицы Марии Федоровны (вдова Александра III)».

Чаще встречается медаль диаметром 24 мм. Лицевая сторона: в центре плоский крест, залитый красной (рубиновой) эмалью. На оборотной стороне в центре даты: «1904–1905», полукругом в верхней части: «Русско-японская», а у нижнего обода: «война».

Медалями Красного Креста награждались все лица, принимавшие участие в деятельности Российского общества Красного Креста: члены всех управлений, комитетов и общин, «лица, служившие в их Канцеляриях, заведовавшие складами и трудившиеся в них; уполномоченные, агенты… врачи, фармацевты, сестры милосердия, студенты… фельдшеры, санитары, артельщики, лазаретная прислуга, так и на пунктах разного наименования – перевязочных, приемных, санитарных, питательных и ночлежных, а равно и служившие по эвакуации».

Этими же медалями награждались и «лица, сделавшие более или менее значительные существенные приношения деньгами и вещами, а также содействовавшие поступлению пожертвований».

Медаль носили «на александровской ленте на левой стороне… При орденах и иных знаках отличия медали эти (должны подвешиваться) левее таковых, непосредственно вслед за жалуемыми правительством медалями».

Чеканились они по «распоряжению Главного управления Российского общества Красного Креста», и при выдаче их с награждаемых удерживали в пользу Главного управления Красного Креста «заготовительную стоимость ее».

26 сентября 1906 г. были учреждены бронзовые кресты «Государственного ополчения Сибирского военного округа и дружин, сформированных по военным обстоятельствам на Дальнем Востоке…».

Эта награда представляет собой крест с уширенными концами, в розетке которого под короной изображен вензель императора Николая II. На концах его, вдоль окантовки по всему периметру, мелкие бусы и надписи: на левом – «ЗА», на верхнем – «ВЪРУ», на правом «ЦАРЯ» и на нижнем в две строки – «ОТЕЧЕСТВО».

На основании «Правил», утвержденных 26 сентября 1906 г., жаловался он «в знак памяти о службе в Государственном ополчении Сибирского военного округа, и равно в других дружинах, сформированных во время Русско-японской войны по военным обстоятельствам, представляется генералам, штаб- и обер-офицерам и работникам, состоявшим на службе в названных ополчениях и дружинах». На основании того же «высочайшего» административного циркуляра «право ношения ополченского знака распространяется также на тех ссыльнокаторжных, находившихся в составе дружин, сформированных на Дальнем Востоке, кои за время своей службы в дружинах были перечислены в крестьяне из ссыльных».

И в пункте 6 указывается, что «ополченский знак носится на левой стороне груди».

Во время Русско-японской войны было мобилизовано много судов частных морских компаний и отдельных предпринимателей.

Для экипажей этих кораблей был также учрежден специальный ополченский крест. По форме он идентичен кресту сухопутного ополчения, но в промежутки между концами креста были добавлены «оксидированные якоря».

Оба ополченческих креста имели с обратной стороны штифты для крепления к одежде.

В 1907 г. из Японии начали возвращаться русские военнопленные солдаты, матросы, офицеры, среди них и «цусимцы», участники Цусимского сражения, которые не могли претендовать на медаль «В память Русско-японской войны» и оставались без наград вообще.

Все понимали, что только сам 220-дневный переход 2-й Тихоокеанской эскадры через три океана в исключительно тяжелых условиях был подвигом. Но, к сожалению, мужество и героизм русских офицеров и матросов, отдельных кораблей эскадры в сражении не дали положительных результатов.

Цусимское сражение (14–15 мая 1905 г.) стало самым позорным эпизодом в истории Российского флота за три столетия его существования.

В нем погибли 18 русских кораблей: 7 эскадренных броненосцев, 4 крейсера 1-го ранга; 2 крейсера 2-го ранга, 5 миноносцев.

Позорно сдались японцам четыре эскадренных броненосца и миноносец «Бедовый» с вице-адмиралом З.П. Рожественским на борту. В том же 1905 г. все сдавшиеся корабли вошли в состав японского императорского флота. Три крейсера были интернированы в Маниле (Филиппины), миноносец «Бодрый» – в Шанхае. Во Владивосток прибыли только крейсер 2-го ранга «Алмаз», миноносцы «Бравый» и «Грозный». Личный состав 2-й Тихоокеанской эскадры до сражения составлял 16 170 человек. Из них были убиты либо утонули 5044 человека. Более 800 были ранены и контужены. Часть из них умерла в японском плену. Остались на интернированных кораблях 2110 человек. Прорвались во Владивосток 870 человек. Были отпущены из японского плена в Россию 540 человек. Причин поражения были десятки. Главная причина поражения – общая деградация системы управления государством и флотом, главный же виновник того и другого – император Николай II.

Однако, осознавая необходимость каким-то образом отметить участников Цусимского сражения, но не желая при этом упоминать роковое слово «Цусима», «государь император, в 19-й день февраля 1907 года высочайше соизволил повелеть установить, согласно прилагаемым при сем описанию и рисунку, медаль в память плавания вокруг Африки 2-й Тихоокеанской эскадры под командованием генерал-адъютанта Рожественского для ношения на груди офицерами и нижними чинами, находившимися на судах, совершивших этот переход».

В этом же документе дается ее описание: «Медаль из темной бронзы. Лицевая сторона медали – с изображением земного полушария и с обозначением пути следования эскадры. Оборотная сторона медали – с изображением якоря и цифр 1904–1905 гг.

Лента медали согласно прилагаемому при сем рисунку (бело-желто-черная)».

И, заканчивая рассказ о нагрудных медалях, отметим еще одну медаль, относящуюся к Русско-японской войне. Вот как об этой медали пишут в своей книге «Нагрудная медаль» А.А. Кузнецов и Н.И. Чепурнов:

«И последняя, покрытая тайной любопытная медаль периода Русско-японской войны, отдельные экземпляры которой хранят коллекционеры, – «ЗА ПОХОДЪ ВЪ ЯПОНИЮ». Имеются три ее разновидности – из серебра, светлой бронзы и белого металла.

Медаль эта не утвержденная, она, скорее всего, была выполнена по типу медали «ЗА ПОХОДЪ ВЪ КИТАЙ 1900–1901 гг.» и отличается от нее только надписью и мелкими деталями. На лицевой стороне ее, под императорской короной, крупное изображение витиеватого вензеля Николая II. На обороте, вдоль канта бортика медали, круговая надпись: «ЗА ПОХОДЪ ВЪ ЯПОНИЮ», внутри которой указаны даты: «1904–1905», а под ними на фоне вертикально стоящего якоря помещены скрещенная винтовка со штыком и шашка.

Некоторые знатоки считают, что несколько экземпляров этой медали являются пробными (проектными) образцами, отчеканенными в то время, когда правительство, ослепленное былой славой русского оружия, предполагало сбросить японскую армию в море, высадить десант на берегах Японии и, сокрушив врага, подписать мир не иначе как в японской столице. Об этом гласит и сама надпись на медали. Естественно, что лента для нее не была определена.

Русско-японская война породила еще одну интересную медаль – иностранную.

Французский народ, восхищенный стойкостью и мужеством русских солдат и офицеров – защитников Порт-Артура, по призыву газеты Lecho de Paris собрал деньги, и на эти средства частным образом были изготовлены специальные медали для награждения защитников Порт-Артура: серебряные с позолотой для офицеров, серебряные – для остальных защитников Порт-Артура.

Вместо традиционного ушка вверху гурта этих медалей сделана специальная подвеска в виде двух дельфинов со скобкой для ленты французских национальных цветов.

На лицевой стороне этой медали изображено: на переднем плане два русских солдата на фоне разбитых крепостных укреплений и поверженных орудий. Один из них – во весь рост с винтовкой, другой – с саблей в правой руке и опирающийся левой на щит с российским гербом; за ними – справа видна перспектива рейда со стоящими на нем русскими боевыми кораблями. Над фигурами солдат – аллегорическое изображение Франции в виде витающей женщины с лавровыми венками в обеих руках и у самого бортика круговая надпись: «Defense de Port-Arthur 1904».

На оборотной стороне ниже середины изображен щит с подвешенным на нем лавровым венком и надписью: «От Франции генералу Стесселю и его храбрым солдатам»; по бокам – орлы в профиль с развернутыми при взлете крыльями; над щитом – изображение гордо стоящего льва, «положившего свою правую лапу на корону и знамя».

Медали эти в количестве 30 тыс. штук были присланы в Россию и долгое время находились в Морском министерстве, где не могли решить, как с ними поступить. Ведь там упоминалось имя генерала-предателя Стесселя.

27 ноября 1907 г. в Санкт-Петербурге открыл свои заседания Верховный военно-уголовный суд, образованный по решению императора. Он должен был найти и наказать виновников «неслыханного в русской армии позора» – сдачи японским войскам крепости Порт-Артур.

Суд установил, что генерал А.М. Стессель самовольно, без ведома Военного Совета, не поставив в известность никого из руководства по обороне крепости, 19 декабря 1904 г. выслал к японцам парламентера с предложением о сдаче. Японское командование с удовольствием приняло это предложение. 20 февраля 1905 г. капитуляция Порт-Артура была подписана. Так трагически и бездарно закончилась героическая оборона крепости. Но высшее командование наступающих войск Японии ощущало горечь победы, т. к. крепость не была взята в бою, а сдана. Вот что писал об этом генерал Ноги в письме генералу Тераучи после сдачи крепости: «…Единственное чувство, которое я в настоящее время испытываю, – это и стыд, и страдание, что мне пришлось потратить так много человеческих жизней, боевых припасов и времени на недоконченное предприятие».

Фактически генерал Стессель совершил гнусную сделку. Он приказал войскам сдать все в полной исправности (вооружение, боеприпасы, продовольствие), японская сторона заверила, что офицеры, генералы под честное слово не воевать с Японией отправляются домой. В своем дневнике от 17 февраля Николай II записал: «Приехал Стессель – герой Порт-Артура и завтракал с нами. Много говорили с ним про осаду…» Судебные следователи подсчитали, что к моменту капитуляции в составе гарнизона было 32 400 человек (из них 5809 раненых и больных), 2994 лошади, 610 исправных орудий (из них 287 морских), 9 пулеметов, 207 855 снарядов различных калибров (не хватало только крупнокалиберных) и 8 миллионов патронов. Японцы, по их данным, захватили в крепости годных 357 орудий и 133 799 снарядов.

Остальные орудия русские артиллеристы испортили перед сдачей крепости. Чтобы не оставлять снаряды японцам, их сбрасывали в море, закапывали в землю, бросали в расщелины гор либо подрывали.

Инженерные средства обороны не были исчерпаны полностью – в хорошем состоянии были 2-я и 3-я оборонительные линии, а санитарная обстановка в крепости вообще была благоприятной – тиф и дизентерия с наступлением зимы ушли, солдат донимала только цинга.

Объем продовольствия позволял продолжать борьбу: сухарей и сахара – на 40 дней, сухих овощей – на три месяца. Для забоя содержалось 2,5 тысячи лошадей, а соли и чаю – еще на полгода.

Вывод предварительного следствия: необходимости в сдаче крепости противнику не было. Слушание судебного разбирательства по делу о сдаче Порт-Артура закончилось 7 февраля 1908 г. Вердикт был довольно странным. Суд приговорил генерала Стесселя… виновного в том, что, самолично вступив в командование, сдал крепость японцам, не употребив всех средств к дальнейшей обороне, и в бездействии, «к смертной казни через расстреляние». Генералу Фоку был объявлен выговор, а генералы Смирнов и Рейс от ответственности были освобождены «по недоказанности».

Но сам суд, только что утвердивший смертный приговор Стесселю, в зале суда объявил, что будет ходатайствовать перед императором о замене смертной казни Стесселю на 10 лет содержания в крепости. И добрый царь Николай II это ходатайство утвердил. А в следующем, 1909 г. он вообще помиловал Стесселя, который сразу же выехал за границу и больше в России не появлялся до самой своей смерти в 1915 г.

За позор капитуляции Порт-Артура, да и за Цусимскую трагедию в Русско-японской войне 1904–1905 гг. так тогда никто и не ответил в России.

Как сообщала в 1910 г. пресса: «…Министерство согласно было выдать французские медали кружку защитников Порт-Артура при том условии, что на средства кружка будут удалены с медалей надпись: «Генералу Стесселю», и ушки, чтобы их нельзя было носить как ордена».

В этом случае награды теряли свое значение и превращались в обычные памятные жетоны. Естественно, ветераны обороны Порт-Артура на это не пошли. Но и возвращать медали обратно во Францию было неразумно. Ушки с них были все-таки отломлены и, как сообщал журнал «Старая монета», их выдавали участникам обороны «без права ношения».

После окончания Русско-японской войны был выработан статут о специальном Знаке отличия для награждения участников обороны крепости. Не прошло и десяти лет, т. е. к юбилейной дате – десятой годовщине обороны крепости – 19 января 1914 г., за шесть месяцев до начала Первой мировой войны специальный крест «За Порт-Артур» украсил грудь уцелевших защитников крепости.

Имелось две разновидности этого знака: серебряный – для награждения офицерского состава и светло-бронзовый для нижних чинов. Крест (42×42 мм) выполнен в виде знака отличия Военного ордена (солдатский Георгиевский крест), но со скрещенными в центре мечами, в розетке, стилизованной под шестибастионный многоугольник крепости, на белой эмали изображен черный силуэт эскадренного броненосца с хорошо различимыми бортовыми орудиями. На двух горизонтальных концах креста помещены крупные выпуклые надписи: на левом «ПОРТЪ», на правом – «АРТУРЪ», на обороте знака имеется штифт для крепления его на одежду.

Этим знаком завершается серия российских наград, относящихся к периоду Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Японская наградная система сложилась в конце XIX века и к началу войны с Россией представляла собой отлаженную систему поощрений.

В годы войны военнослужащие японской армии и флота могли награждаться следующими орденами: Восходящего солнца, Священного сокровища, Золотого коршуна.

О последнем ордене несколько подробнее. Орден Золотого коршуна был учрежден императорским рескриптом от 12 февраля 1890 г. Рескрипт гласил: «Императорская династия, основанная Дзимму Тэнно, продолжается и в наше время, пройдя через многие поколения. Сейчас идет 2550 год эры, которая началась восшествием Дзимму на престол империи. В память о событиях периода военной кампании императора Дзимму по покорению Японии мы решили учредить орден Золотого коршуна, имея в виду награждать им за исключительные военные заслуги, с тем, чтобы славная память об императоре была еще более почитаема во веки веков, и с тем, чтобы поощрять верность и доблесть».

Орденом Золотого коршуна первой степени за Русско-японскую войну было награждено 17 военнослужащих.

Первые ордена Золотого коршуна получили командующие армиями генералы Ямагата и Ояма за действия во время Японо-китайской войны 1894–1895 гг. (Оба ордена второй степени.) Они же, уже в званиях маршалов, были в числе первых награжденных орденами Золотого коршуна первой степени – за войну 1904–1905 гг. Вместе с ними в группу первых кавалеров ордена первой степени вошли известные японские военачальники: генерал Ноги и адмирал Того.

Победа Японии в войне была отмечена и наградной медалью для участников боевых действий. Она была учреждена императорским эдиктом № 51 от 31 марта 1906 г. Медаль имеет диаметр 30 мм, изготовлена из светлой позолоченой бронзы. На аверсе – скрещенные флаги Армии и ВМС Японии, над ними императорский герб-хризантема, под флагами в нижней части медали гербовый знак – павлония. На оборотной стороне изображен традиционный стилизованный японский щит, на котором иероглифами вертикально сделана надпись «Военная кампания 37–38 годов Мэйдзи (1904–1905)» («Мэйдзи 37–38 нэн сэнъэки»).

Японский щит обрамлен ветвями: слева – пальмовой, справа – лавровой.

Подвеска обычного шарнирного типа с прикрепленной планкой, на которой имеется надпись «Военная медаль». Лента имеет ширину 37 мм, из муарового шелка. Ее расцветка включает: зеленую полосу с 3 мм белыми краями, с добавлением 9 мм голубой полосы по центру, символизирующей военные победы на море.

Вскоре после окончания войны 1904–1905 гг. Общество японского Красного Креста выпустило памятную медаль (без санкции императора). Медаль имеет 30 мм в диаметре, изготовлена из бронзы. На лицевой стороне официальная эмблема: композиция, состоящая из изображения павлонии, бамбука, а также мифологической птицы Хоо в сочетании с Женевским красным крестом, а на обороте – иероглифы, означающие: «Война 37–38 годов Мэйдзи (1904–1905), помощь, памятная медаль, Общество японского Красного Креста». Лента шириной 37 мм изготовлена из муарового шелка красного цвета. По обеим ее сторонам расположены парные продольные полосы фиолетового цвета по 2 мм шириной каждая, отстоящие друг от друга на 2 мм и от края ленты – на 3 мм.

В своей книге «Беседы о фалеристике» («Из истории наградных систем») Игорь Всеволодович Всеволодов рассказывает еще об одной японской награде войны 1904–1905 гг. Он пишет:

«…В Японии была отчеканена еще одна медаль, имеющая прямое отношение к событиям войны. Она чрезвычайно редка. Одна из них была обнаружена в 1945 году при занятии нашими войсками Порт-Артура. Она хранилась там, в музее побед Японии в Русско-японской войне. Еще одна медаль находится в частной коллекции.

На лицевой стороне этой серебряной медали два скрещенных японских знамени с кистями и надпись, свидетельствующая, что это – награда. На оборотной стороне – пятиконечная звезда и две надписи японскими иероглифами и по-русски, читающиеся одинаково: «Нарасино». В том японском городе находился лагерь русских военнопленных. Медаль предназначалась для награждения «батьков» – старост бараков для военнопленных. Никаких сведений о дозволении носить ее в России не сохранилось».

Песни Русско-японской войны 1904–1905 гг

Покажите мне народ, у которого бы было больше песен. Земля наша звенит песнями. По Волге, от верховьев до моря, по всей веренице влекущихся барок заливаются бурлацкие песни. Под песни рубятся из сосновых бревен избы по всей Руси. Под песни мечутся из рук в руки кирпичи, и как грибы вырастают города. Под песни баб пеленается, женится и хоронится русский человек.

Н.В. Гоголь

Во все времена военная песня и музыка занимали особое положение по эмоциональному воздействию как в мирное, так и в военное время. В силу своей искренности, простоты и доступности такие песни способны поднять боевой дух солдат, воскресить прошлое, убедительно рассказать о том или ином военном событии: гибели героя, памятном сражении, подвиге во славу Родины.

Фольклорная традиционность русской военной песни порой дает своеобразное преломление исторических фактов – народное сознание часто придает этическую масштабность явлениям, носящим частный характер с точки зрения официальной истории.

У военной песни, как правило, долгая жизнь. Она органично входит в народную культуру. Помимо эмоциональности ей присуща информационность. О многих военных исторических событиях потомки могут узнать из таких песен, причем сюжеты их входят в сознание людей глубоко и надолго.

Наиболее популярные произведения, рожденные в период Русско-японской войны, опираясь на давние традиции солдатской песенности, впоследствии неоднократно переделывались применительно к событиям Первой мировой, Гражданской и даже Великой Отечественной войн.

Военные конфликты, требующие защиты Родины, всегда способствовали подъему патриотических чувств, что находило отражение в песенно-музыкальном творчестве.

Русско-японская война 1904–1905 гг., трагическая по своим последствиям для российской армии и флота, привела к появлению произведений художественного, музыкального, литературного, народно-фольклорного творчества. Некоторые из этих произведений получили широкую известность не только в России, но и за рубежом.

Особое место среди них занимают солдатские и матросские песни, военные марши и вальсы, получившие поистине всенародное признание.

Русские песни, сложившиеся в глубокой древности, разнообразны по содержанию, жанрам, формам и средствам выразительности: трудовые и обрядовые песни, лирика и эпос, былины и частушки, шуточные и плясовые, исторические песни, религиозно-государственные гимны.

Исторические русские песни создавались под влиянием множества факторов, но в них всегда отражался особый склад русской души, расположенный к тихому, созерцательно-вдумчивому восприятию природы и жизни. «Кочевники вторгались и уходили, племена смешивались или оставались обособленными соседями, Русь пытались монголизировать, онеметчивать, а песня оставалась все той же, как и тысячу лет назад – тихой, раздольной, за душу берущей».

Военная песня занимала особое место в русском народном творчестве, отличаясь от традиционных протяжных русских мелодий мажорно-строевым ритмом. «Отличительной чертой солдатских песен является их строго определенный ритм. Объясняется это, конечно, тем, что солдаты поют свои песни большей частью маршируя… и хотя они их не поют строго «в ногу», тем не менее постоянная маршировка, ровный строй, дисциплина не могли не отразиться и на солдатских песнях, которые этим однообразно ровным делением резко отличаются от наших чисто народных песен, с ритмом широким и свободным».

Многие военные песни имеют ритм и характер маршей (франц. marche, букв. – шествие). Обладая большой организующей силой эмоционального воздействия, марши поднимали боевой дух, способствовали созданию единого настроения.

Одна из самых популярных песен времен Русско-японской войны – «Варяг» – была создана в двух вариантах: традиционном народно-напевном и военно-маршевом.

Весть о подвиге экипажей крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец», принявших 9 февраля 1904 г. у порта Чемульпо неравный бой с японской эскадрой, и, не желая сдаваться врагу, потопивших свои корабли, быстро достигла России. Вскоре появилось несколько песен: «“Варяг” идет свершить свой подвиг славный» выдающегося русского композитора Цезаря Кюи, марш «Варяг» А. Рейдермана, «Геройский подвиг» А. Таскина. Но подлинно народное признание получили две другие песни. Датой появления первой из них, по-видимому, следует считать 17 февраля 1904 г. (н. ст.), когда петербургская газета «Русь» опубликовала стихотворение «Варяг» («Плещут холодные волны…») Я.Н. Репнинского. Через несколько дней, перепечатанное «Рижским вестником», это стихотворение попалось на глаза студенту Юрьевского (Тартуского) университета, музыканту-любителю Ф.Н. Богородицкому. Взволнованный событиями 9 февраля 1904 г., музыкант решил подобрать на гитаре мелодию на эти стихи. Через некоторое время полюбившаяся песня облетела всю страну. Эта первая песня о «Варяге» исполняется сегодня чаще всего в хоровой обработке А.В. Свешникова и А.В. Александрова. Один из последних вариантов обработки мелодии песни принадлежит В.Н. Мантулину:

ГИБЕЛЬ «ВАРЯГА»

(«Плещут холодные волны»)

Муз. Ф. Богородицкого

Сл. Я. Репнинского

Плещут холодные волны,

Бьются о берег морской,

Носятся чайки над морем,

Крики их полны тоской.

Мечутся белые чайки,

Что-то встревожило их.

Чу! Загремели раскаты

Взрывов далеких, глухих.

Пенится бурное море,

Волны сердито шумят;

С вражьих судов-великанов

Выстрелы чаще гремят.

Реже с «Варяга» несется

Ворогу грозный ответ…

Чайки, несите Отчизне

Русских героев привет.

Миру всему передайте,

Чайки, печальную весть:

В битве врагу не сдалися,

Пали за русскую честь.

Там, среди Желтого моря,

Вьется Андреевский стяг —

Бьется с неравною силой

Гордый красавец «Варяг».

Сбита высокая мачта,

Броня пробита на нем.

Борется стойко команда

С морем, врагом и огнем.

Мы пред врагом не спустили

Славный Андреевский стяг:

Сами взорвали «Корейца»,

Нами потоплен «Варяг».

Видели белые чайки:

Скрылся в волнах богатырь…

Смолкли орудий раскаты,

Стихла далекая ширь.

Плещут холодные волны,

Бьются о берег морской…

Чайки к России несутся,

Крики их полны тоской.

Интересна дальнейшая судьба песни. Она, только уже с измененным текстом, призывно звучала в годы Гражданской войны и в период освобождения Дальнего Востока от интервентов и белогвардейцев. По свидетельству бывшего красного партизана-дальневосточника Н. Матвеева-Бодрого, новый текст на мелодию песни «Гибель “Варяга”» написал партизанский поэт Константин Рослый:

Дуют холодные ветры,

С сопок сметая листы,

Носится коршун над сопкой,

Крик его полон тоски.

Там, у Сучанской долины,

Где скалы угрюмо глядят,

Стройно выходит к равнине

Наш партизанский отряд.

По свидетельству Н. Моисеева, эта песня была посвящена руководителю партизанского отряда Сергею Лазо.

Вторая по времени появления песня о «Варяге» получила наибольшую известность. 25 февраля 1904 г. немецкий журнал «Югенд» опубликовал стихотворение «Памяти “Варяга”», известного немецкого поэта и драматурга Рудольфа Грейнца. В России стихотворение было перепечатано журналом «Море и жизнь». Большой успех пришел к песне после появления в «Новом журнале иностранной литературы, искусства и науки» (№ 4, 1904) русского перевода, сделанного Еленой Михайловной Студенской. В несколько измененном виде этот перевод стал песней, получившей одновременно названия «Варяг» или «Гибель “Варяга”». Именно эта песня начинается словами: «Наверх, о, товарищи, все по местам! Последний парад наступает…»

Существует предположение, что авторство мелодии песни принадлежит музыканту 12-го гренадерского Астраханского полка А.С. Турищеву, принимавшему участие в торжественной встрече героев «Варяга» и «Корейца» в Москве.

Одна из первых публикаций песни «Варяг» была осуществлена Н.И. Красовским в сборнике «“Варяг”. Военные боевые песни Русско-японской войны», изданном в Москве типографией П.К. Прянишникова в 1906 г.

Популярность этой песни превзошла все ожидания. Со временем появились варианты песни. На восставшем «Потемкине» песня о «Варяге» звучала с новой направленностью и смыслом. Второе рождение она обрела в годы Великой Отечественной войны. Ее пели солдаты, партизаны, моряки-краснофлотцы. Пели в первоначальной редакции и в других, текст которых был максимально приближен к происходящим событиям.

На Балтийском флоте известностью пользовался вариант поэта-песенника В.И. Лебедева-Кумача:

…Балтийцы, вперед – на заклятых врагов!

Вперед, боевые ребята,

Покажем, что значит удар моряков.

Покажем, что мы из Кронштадта…

Был свой текст на эту же музыку «Варяга» и у партизан.

В 80-е советские годы матросы и офицеры гвардейского ракетного крейсера «Варяг» пели:

…В суровое море уходит «Варяг»,

Чье имя в легендах воспето,

Гвардейский на гафеле плещется флаг,

Застыли на старте ракеты…

Один из вариантов знаменитой песни-марша принадлежит Валентину Мантулину.

«ВАРЯГ»

Обработка В.Н. Мантулина

Вымпелы вьются, и цепи гремят,

Наверх якоря поднимают.

Готовьтеся к бою! Орудия в ряд

На солнце зловеще сверкают.

И с пристани верной мы в битву пойдем

Навстречу грядущей нам смерти,

За Родину в море открытом умрем,

Где нет ни защиты, ни тверди.

Свистит и гремит, и грохочет кругом,

Гром пушек, шипенье снарядов.

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду.

В предсмертных мученьях трепещут тела…

Гром пушек, и дым, и стенанья…

И судно охвачено морем огня.

Настала минута прощанья.

Прощайте, товарищи! С Богом, ура!

Кипящее море под нами.

Не думали с вами еще мы вчера,

Что нынче умрем под волнами.

Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага.

Лишь волны морские прославят в века

Геройскую гибель «Варяга».

В обработке и аранжировке В. Мантулина была опубликована песня «Гибель “Стерегущего”».

ГИБЕЛЬ «СТЕРЕГУЩЕГО»

Волны взрывая, летит «Стерегущий»

В туче снарядов навстречу врагам

И перед смертью с волною бегущей

Шлет он прощанье родным берегам.

Но берега те родные далеко,

Им не дождаться коварной волны.

Желтое море темно и глубоко,

Солнце зловеще палит с высоты.

Круг замыкает японская стая,

Пушки все реже бросают ответ.

Вот и последняя бомбой подбита.

Бой угасает. Защитников нет.

Лезут японцы. Их жадные взоры

Ищут не тронутый пулей мундир.

Возле орудий лежат комендоры,

В рубке убитый лежит командир.

Но, чу! В миноносце послышались стоны —

Грозные стоны железных болтов.

Это матросы открыли кингстоны,

Вьются воронки с обоих бортов.

Вздрогнуло судно, и, плавно качаясь,

Медленно сел «Стерегущий» ко дну.

Гордо Андреевский стяг, развеваясь,

Отдал салют за родную страну.

Кто это были матросы-герои,

Знает об этом один только Бог.

Но знают наверное, что было их двое.

Дух им воинственный в этом помог.

О, Бог наш Всесильный,

наш Бог Всемогущий,

Милость великую нам окажи!

Кто для России спасли «Стерегущий»,

Спасли от позора для Русской земли?

ГИБЕЛЬ «СТЕРЕГУЩЕГО»

Аранжировка В. Мантулина

Командир прокричал: «Ну, ребята!

Для вас не взойдет уж заря.

Героями Русь ведь богата:

Умремте ж и мы за царя!»

И в миг отворили кингстоны,

И в бездну морскую ушли

Без ропота, даже без стона,

Вдали от родимой земли.

И чайки туда прилетели,

Кружатся с предсмертной тоской,

И вечную память пропели

Героям в пучине морской.

В том сила России грядущей:

Герои бессмертны у ней.

Так миноносец живет «Стерегущий»

В сердцах всех российских людей.

13 февраля 1904 г.

Еще один корабль русского флота – крейсер «Новик», погибший в неравном бою 7 августа 1904 г., увековечен песней.

После боя в Желтом море 28 июля 1904 г. (ст. стиль) крейсер «Новик» прорвался в китайский порт Циндао. Исправив повреждение и приняв запасы угля, крейсер пошел во Владивосток, обходя японские острова по Тихому океану. При прохождении Сангарского пролива, у берегов Сахалина, он был атакован японскими крейсерами «Цусима» и «Титосэ» и принял бой. Получив в ходе сражения повреждения вооружения и механизмов и не имея возможности продолжать бой, крейсер «Новик» был затоплен своим экипажем.

Песня о «Новике», написанная Я.Н. Репнинским, была опубликована в «Летописи войны с Японией» в 1904 г.

В сборнике «“Варяг”. Военные песни Русско-японской войны» (составитель Н.И. Красовский), изданном в 1906 г., было опубликовано несколько произведений о «Варяге» и «Корейце», Порт-Артуре, русской силе, Тихом океане.

Большое моральное воздействие оказывала военная музыка в боевой обстановке. Так было и в Порт-Артуре. Систематические выступления военных оркестров в осажденной и постоянно подвергавшейся артиллерийскому обстрелу крепости способствовали поднятию боевого духа у его защитников. Как настоящее торжественно-музыкальное действо описал А.Н. Степанов в романе «Порт-Артур» проводы 1-й Тихоокеанской эскадры на прорыв японской блокады: «Вскоре с корабля раздался стройный тысячный хор матросов, певших утренние молитвы. На «Цесаревиче» оркестр заиграл гимн. Его подхватили на других кораблях. У Адмиральской пристани в порту выстроенный на набережной батальон Квантунского флотского экипажа с оркестром вторил эскадре».

Под звуки корабельного оркестра выходил на неравный бой крейсер «Варяг», что отражено записями в вахтенном журнале. По свидетельству одного из очевидцев этого события, «на иностранных судах, стоявших в то утро в порту Чемульпо, музыка играла русский гимн, на что на русских судах отвечали тем же величественным и воинственным гимном».

Чаще всего военные оркестры исполняли встречные марши (при встрече знамени и командира) и официальный гимн России «Боже, царя храни» в торжественных ритуалах (подъем и спуск флага «с церемонией», встреча императора и императрицы, встреча с иностранными кораблями, выставление почетного караула, вручение знамен и наград, нанесение визитов).

Наряду с гимнами и маршами в «вечерней заре» и разводе караулов исполнялась специально написанная для этих ритуалов музыка: «Заря полка», «Вечерняя заря», «Большой сбор».

Значительная роль в музыкальном оформлении воинских ритуалов отводилась сигнальным инструментам. На кораблях и в частях, где отсутствовали оркестры, все музыкальные номера ритуалов исполнялись на барабанах и горнах. Применение сигнальных инструментов в армии и на флоте было широким и важно-значимым, что засвидетельствовано в «Военно-энциклопедическом лексиконе»: «Барабанный бой есть пешего воина, так сказать, условный разговорный язык, заменяющий командные слова и подающий войскам знак во всех случаях их службы и обычного быта. Многоразличные звуки этого языка способствуют скорому, точному и единовременному исполнению повелений начальства. Сопутствуя солдату от его поприща, бой барабана служит для сохранения порядка и стройности в военных упражнениях, для одушевления войск в бою, для отдания чести начальнику и для прощания с товарищем, сопровождаемым до могилы. Слово начальника и бой барабана имеют привычные солдатскому уху значения, по которым целые тысячи идут в огонь и в воду».

Дирижеры военных оркестров – капельмейстеры – были первыми композиторами на Дальнем Востоке. А некоторые из них стали авторами всемирно известных произведений. Капельмейстерами созданы вальсы: «На сопках Маньчжурии», «Амурские волны», «Березка»…

Автор популярного вальса «Березка» Е.М. Дрейзин начинал службу на Дальнем Востоке дирижером военного оркестра на крейсере «Аскольд», входившим в составе Тихоокеанской эскадры, и был участником обороны Порт-Артура.

Вальс «На сопках Маньчжурии» был написан капельмейстером И.А. Шатровым в 1906 г. и первоначально назывался «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии».

С началом Русско-японской войны батальон, где подпоручик И.А. Шатров возглавил музыкантскую команду, был развернут в боевой полк и направлен в Маньчжурию. В феврале 1905 г. Мокшанский полк принимал участие в сражении под Мукденом, где проявил замечательную храбрость и стойкость. «Воины стояли насмерть, не пропускали через свои позиции врага. Когда кончились патроны, а японцы обошли мокшанцев с фланга, командир полка скомандовал: «Знамя и оркестр – вперед!» – и под грозное «Ур-р-ра!» повел солдат в штыковую атаку. Впереди играющего оркестра шел капельмейстер Шатров. Один за другим падали сраженные вражескими пулями оркестранты, но не умолкал боевой марш».

За этот бой многие музыканты полкового оркестра были награждены знаком Военного ордена (Георгиевским крестом), а И.А. Шатров – орденом Св. Станислава III степени с мечами.

Уже после войны, в 1906 г., в Екатеринбург И.А. Шатров создал вальс «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии», посвятив его памяти погибших соратников по оружию. Сразу же вальс стал чрезвычайно популярен, многократно переиздавался. На музыку вальса написаны многочисленные варианты слов.

После революции Илья Алексеевич служил в Красной армии, возглавляя военные духовые оркестры в разных гарнизонах. Он участвовал в Великой Отечественной войне, был награжден орденом Красной Звезды и несколькими медалями. В последние годы своей жизни Шатров возглавлял оркестр Суворовского училища. На его могиле установлена беломраморная плита с текстом:

Шатров Илья Алексеевич (1885–1952)

Творец вальса «На сопках Маньчжурии»

НА СОПКАХ МАНЬЧЖУРИИ

Муз. И.А. Шатрова

Обработка для четырехголосного хора

В.Н. Мантулина

Слова С.Г. Петрова (Скитальца)

Тихо вокруг,

Сопки покрыты мглой,

Вот из-за туч блеснула луна.

Могилы хранят покой.

Белеют кресты —

Это герои спят.

Прошлого тени кружатся вновь,

О жертвах в боях твердят.

Тихо вокруг,

Ветер туман унес.

На сопках Маньчжурии воины спят,

И русских не слышно слез.

Пусть каолян

Вам навевает сны,

Спите, герои Русской земли,

Отчизны родной сыны.

Унесемся думами в край родной:

Собрались на праздник всей семьей.

И парни, и девки ведут хоровод

Под звуки тальянки шальной.

Пролетели праздники чередой,

Проводили рекрутов всех гурьбой;

И машет платочком невеста младая,

Прощаясь навек с женихом.

НА СОПКАХ МАНЬЧЖУРИИ

Текст сочинил в 1945 г. во время победоносных боев с японской Квантунской армией русский солдат Павел Шубин

Меркнет костер, сопки покрыл туман.

Нежные звуки старого вальса нежно

ведет баян.

С музыкой в лад, припомнил герой-солдат

Росы, березы, русые косы, девичий

милый взгляд.

Там, где ждут сегодня нас,

На лугу в вечерний час,

С самой строгою недотрогою

Танцевали мы этот вальс.

Вечера свиданий робких

Давно прошли и скрылись во тьму…

Спят под луною маньчжурские сопки

В пороховом дыму.

Мы сберегли славу родной земли.

В битвах жестоких здесь, на Востоке,

сотни дорог прошли.

Но и в бою, в дальнем чужом краю,

Припоминали в светлой печали

Родину-мать свою.

Далека она, далека

От солдатского огонька.

В ночи хмурые из Маньчжурии

Уплывают к ней облака.

В темный простор,

Мимо ночных озер,

Выше, чем птицы, дальше границы,

Выше сибирских гор.

Покидая край угрюмый,

Летят за ними в радости пусть

Все наши самые светлые думы,

Наша любовь и грусть.

Там, за лентою голубой,

Знамя Родины над тобой.

Спи, товарищ мой! Смолкли выстрелы,

Отгремел твой последний бой…

Вальс Залива «Амурские волны»

…Вальс «Амурские волны» (первоначальное название «Залива Амурского волны») был написан капельмейстером (дирижером) 11-го Восточносибирского стрелкового полка Максом Авельевичем Кюссом с посвящением его Вере Яковлевне Кирилленко, о чем сообщалось на обложке нот, изданных во Владивостоке в 1907 г.

В.Я. Кирилленко – жена подполковника Александра Алексеевича Кирилленко, командира 1-го батальона 11-го Восточносибирского стрелкового полка, вместе с мужем и двумя дочерьми весь период осады Порт-Артура была в крепости.

Один из участников обороны Порт-Артура военный инженер М.Н. Лилье в своем дневнике 7 августа 1904 г. записал: «В 6 ч. вечера японцы перешли в решительное наступление на Водопроводный редут. Благодаря своевременно подоспевшему резерву в 2 роты все отчаянные атаки японцев были отбиты с большим для них уроном. Трупы их наполняли весь ров редута и покрывали всю ближайшую окрестность.

Особенную храбрость и решительность при отбитии штурма проявил капитан Кирилленко, который на бруствере редута лично рубился с атаковавшими его японцами».

Жена А.А. Кирилленко – Вера Яковлевна – была высокообразованным, обаятельным человеком; она принимала активное участие в общественной жизни Владивостока. Ей был посвящен вальс для фортепиано «Залива Амурского волны», который сразу же стал весьма популярным.

Макс Кюсс (неудачно женатый отец двух детей, расставшийся с семьей после призыва в армию) влюбился в Веру Яковлевну с первого взгляда. Но полковничья жена никогда бы не ушла от мужа.

Большинство жителей России убеждены, что «Амурский вальс» воспевает могучие волны величавой реки Амур, но это далеко не так. Задумчивая мелодия этого вальса донесла до нас историю прекрасной и трагичной любви, родившейся во Владивостоке на берегу Амурского залива на мысе Бурном.

Именно там талантливый композитор и капельмейстер Макс Кюсс открыл свои чувства Вере Яковлевне Кирилленко, молодой жене подполковника Восточносибирского стрелкового полка. А залогом искренности его признания стал вальс, который Макс Кюсс посвятил своей избраннице. В этот же вечер в доме подполковника Кирилленко впервые прозвучал этот вальс в исполнении самого автора. Успех был ошеломляющим. Вера Яковлевна не только сама предложила название вальсу – «Залива Амурские волны», но и приняла активное участие в его издании. Она организовала и финансировала изготовление нотной матрицы на оркестровое исполнение. На титульный лист первого издания «Амурских волн» была помещена фотография в профиль той, которая вдохновила композитора на бессмертное произведение. Этот вальс принес колоссальную популярность автору, но не сделал его счастливым.

Теперь уже полковник Кирилленко посчитал такое посвящение оскорбительным для себя, и Макс Кюсс вынужден был покинуть Владивосток. Всю жизнь он переезжал из одного города в другой. Даты и факты по биографии путаны и противоречивы. Тем не менее он создал более 300 музыкальных произведений. Но самым известным произведением Макса Кюсса стал вальс «Амурские волны».

В Первую мировую войну М. Кюсс служил капельмейстером в Донской казачьей дивизии, а после Октябрьской революции продолжал службу капельмейстером в Красной армии в стрелковом полку, а потом командиром музыкального взвода Кремлевского почетного караула.

Уйдя в отставку в 1927 г., он поселился в Одессе.

В начале Великой Отечественной войны он не успел эвакуироваться из захваченной немцами Одессы, попал в еврейское гетто. Последний раз его видели живым зимой 1941/42 г., когда его вел по улице немецкий конвой.

Старые одесситы рассказывают, что конвой доставил М. Кюсса к одному из высших офицеров СС, который слышал об известном композиторе, и потребовал, чтобы М. Кюсс сыграл нацистский партийный гимн «Хорст Вессель». Композитор его сыграл, но так, что эсесовский «меломан» приказал сжечь М. Кюсса в Одесских каменоломнях.

По другой версии, его расстреляли в селе Даник под Одессой в конце зимы 1942 г.

В 1944 г. ноты вальса «Амурские волны» попали к руководителю ансамбля песни и пляски Дальневосточного фронта В.А. Румянцеву, который попросил написать слова солисту С.А. Попову.

Уже в 50-х годах о вальсе узнали на Балтике, где художественный руководитель ансамбля песни и пляски Краснознаменного Балтийского флота Г.А. Колышкин предложил солисту К. Васильеву сочинить новый текст. Он сочинил, но взял половину строк из текста С. Попова. Именно этот текст в 1952 г. впервые прозвучал на радио.

Так волны Амурского залива стали волнами реки Амур:

Плавно Амур свои волны несет,

Ветер сибирский им песни поет.

Тихо шумит над Амуром тайга,

Ходит пенная волна,

Пенная волна плещет,

Величава и вольна…

Кстати, выпускник горного факультета Политехнического института во Владивостоке, член Союза писателей России Владимир Лупач издал о композиторе М. Кюссе в 1996 г. повесть «Прерванный вальс», а выпускник того же института бард и поэт Сергей Чернышев написал песню «Молодой капельмейстер», посвященную памяти Макса Кюсса:

…Не печальтесь, маэстро,

Что душа не на месте.

Эту душу встревожил

Беспокойный мотив.

И парит над оркестром

Молодой капельмейстер,

Он влюблен безнадежно

И безумно красив.

…Под флейты и трубы

Сплетаются судьбы,

Свиданья, разлуки,

Прилив и отлив.

Пусть годы мелькают,

Но не умолкают

Волшебные звуки —

«Амурский залив…»

Крейсерские истории

С точки зрения истории – и близкой, и далекой, вряд ли эту дату можно назвать юбилейной. Хотя в 2015 г. исполнилось ровно 105 лет со дня окончания Русско-японской войны 1904–1905 гг., скорее, это дата величайшей трагедии, разыгравшейся в отношениях государств-соседей, и их народов.

Новое время приносит новое осмысление произошедших тогда событий. И негоже, думается, нынешнему поколению обвинять в поражении командиров русских кораблей, которые не смогли прорвать кольцо японской эскадры, несравненно лучше вооруженной и насчитывавшей в своем составе гораздо большее количество кораблей. Также как нельзя считать бездарными и обвинять в отступлении и огромных потерях русских офицеров, которые и сражались вместе со своими солдатами, и стойко переносили тяготы японского плена.

Особую страницу в историю Русско-японской войны вписали корабли Владивостокского отряда крейсеров. К началу войны в состав отряда входили пять крейсеров, 11 миноносцев и 13 подводных лодок. В серии русских океанских крейсеров первым был «Рюрик». Он вступил в строй в 1895 г. и к тому времени считался одним из сильнейших крейсеров мира, отличался хорошей мореходностью и большой автономностью. Этот крейсер был известен в Японии еще задолго до начала военных действий. Дело в том, что в 1896–1897 гг. крейсер «Рюрик», а также крейсер «Память Азова» совершили переход из Балтики на Дальний Восток и длительное время провели в Японии, в порту Нагасаки. А в 1901 г. в Метрической книге Успенского кафедрального собора во Владивостоке появилась запись № 64: «24 марта крещен Владимир, китайский мальчик неизвестного имени и неизвестных родителей, 8 лет, взятый во время военных действий десантным отрядом крейсера 1-го ранга “Рюрик” в деревне Тзинь-Чхоу (близ Тяньзиня) с наречением именем Владимир и присвоением фамилии Рюриков в честь крейсера “Рюрик”…»

С января по август 1904 г. Владивостокский отряд крейсеров совершил шесть походов, вызвав панику в деловых кругах Японии, США и Англии, вследствие чего значительно сократилось торговое судоходство у берегов Японии.

…Рано утром 14 августа 1904 г. Владивостокская эскадра из трех крейсеров подошла к месту предполагаемой встречи с Порт-Артурской эскадрой в Корейском проливе. Но вместо русских кораблей их встретила в полном составе (7 крейсеров) эскадра японского адмирала Камимуры. Завязался жестокий бой. Шедший концевым, «Рюрик» получил попадания в кормовую часть, было выведено из строя рулевое управление, и крейсер потерял ход. В бою погиб командир корабля, капитан 1-го ранга Евгений Александрович Трусов. Два других крейсера в течение нескольких часов пытались помочь «Рюрику», отвлекая огонь противника на себя, а затем стали прорываться на север. «Рюрику» удалось восстановить ход, и его скорость достигла 8 узлов, но все орудия оставались выведенными из строя. Это давало надежду японцам на быстрый и легкий захват корабля. Они прекратили огонь и приблизились, готовясь взять «Рюрик» на буксир. Лейтенант К. Иванов, принявший командование корабля на себя, направил «Рюрик» на ближайший крейсер врага, пытаясь его таранить. В это время кондуктор Коротков выпустил торпеду из уцелевшего минного аппарата. Японцы отошли и вновь открыли ураганный огонь по «Рюрику», превратившемуся в дымящуюся груду металлолома. Продолжать бой русский корабль уже не мог.

Не желая сдаваться врагу, лейтенант К. Иванов приказал открыть кингстоны. Оставшиеся в живых моряки убрали погибших с палубы, плотно задраили двери и покинули корабль. «Рюрик» накренился на левый борт, потерял остойчивость и затонул. Погибли 204 человека, ранено было 305 моряков.

А через девять с половиной месяцев рядом с «Рюриком» легли на дно Корейского пролива корабли 2-й Тихоокеанской эскадры, погибшие в Цусимском бою.

Точные координаты места, где был затоплен крейсер «Рюрик», остались неизвестными.

В книге Н.А. Кузнецова «Русский флот на чужбине», вышедшей в издательстве «Вече» в 2009 г. сообщается:

«В 1944 г. немцами был расстрелян Константин Иванов-Тринадцатый, бывший кадет Морского корпуса, внук скончавшегося во Франции в 1933 г. контр-адмирала Константина Петровича Иванова-Тринадцатого.

Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. лейтенант К.П. Иванов, служивший на броненосном крейсере «Рюрик», 1 августа (по старому стилю) 1904 г. вступил в бой с японскими кораблями эскадры адмирала Камимуры. В ходе ожесточенного боя корабль получил ряд тяжелых повреждений. Иванов проявил настоящий героизм и, как положено командиру, последним покинул погибающий крейсер. За проявленную доблесть Константин Петрович удостоился ордена Святого Георгия IV степени. Кроме того, высочайшим повелением ему было дано право носить приписку «Тринадцатый» к фамилии. Здесь необходимо отметить, что все офицеры-однофамильцы в Русском флоте в официальных документах имели обозначавшиеся цифрами после фамилии номера. В зависимости от увеличения или уменьшения количества офицеров с одинаковыми фамилиями менялись и номера, что отмечалось в специальных приказах.

Нельзя сказать, что почетная приставка к фамилии принесла счастье ее обладателю. В 1916 г. Иванов командовал крейсером (бывшим броненосцем) «Пересвет» с момента выкупа у Японии вплоть до его гибели у Порт-Саида 22 декабря 1916 г. (корабль погиб либо подорвавшись на поставленной германской подводной лодкой мине, либо в результате диверсии). Затем участвовал в Гражданской войне на юге России, уехал в эмиграцию, жил во французской глубинке и умер на чужбине. О службе его внука во французской армии, к сожалению, кроме факта гибели, ничего не известно».

При подготовке к 100-летней годовщине Русско-японской войны (кстати, программа выполняется совместно с Японским университетом Кокусикан из Токио) Дальневосточный государственный технический университет решил направить на место гибели «Рюрика» экспедицию. Эту идею выдвинул капитан мореходной яхты «Искра» Владимир Карташев. Яхта «Искра» является морской лабораторией ДВГТУ и недавно благодаря выигранному гранту была снабжена уникальным навигационным и акустическим оборудованием. Идею экспедиции поддержало командование Тихоокеанского флота.

Яхта «Искра» вышла в море именно с того самого места, с которого в свой последний поход ушел крейсер «Рюрик».

Начальник экспедиции Николай Москалев, в прошлом военный моряк, подключившись к организации экспедиции, провел большую работу по поиску исторических, архивных материалов, которые могли бы с максимальной точностью помочь определить тот район, где погиб «Рюрик». Много материалов предоставили музей и библиотека ДВГТУ. На просьбу о взаимодействии активно откликнулись Морской архив в Санкт-Петербурге и японская сторона.

Было обследовано три отдельных квадрата морского дна размерами соответственно сорок восемь, двадцать три и около десяти квадратных миль. В общей сложности поиски продолжались 10 дней. И, как выяснилось, наиболее точными оказались данные японской стороны, а именно данные адмирала Камимуры.

В итоге специалисты яхты получили акустическое изображение лежащих на глубине 132 метра по ходу течения останков корабля, которые с очень высокой долей вероятности являются «Рюриком».

Экспедиция завершилась 27 июля 2004 года. В местной прессе сообщили, что начальник экспедиции и капитан яхты доложили командующему Тихоокеанским флотом и ректору ДВГТУ об успешном выполнении задачи.

В советское время главком ВМФ адмирал В. Чернавин приказом № 310 от 19 декабря 1986 г. включил в число «памятных мест славных побед и героической гибели кораблей русского и советского флота» место гибели крейсера: с этого времени на предполагаемом месте гибели крейсера «Рюрик» все корабли советского ВМФ отдают ему воинские почести, предусмотренные корабельным уставом.

Теперь известны точные координаты места, где покоится крейсер «Рюрик» – корабль, гибель которого лишь одна из страниц событий более чем 100-летней давности. Да, эта война не принесла славы России, но не пристало нам забывать, что и она была полна героизма и отваги, преданности Отечеству и патриотизма русских солдат и офицеров.

Корабли подобны людям. Так же, как и люди, они рождаются, учатся ходить, т. е. плавать, взрослеют и… уходят в мир иной. Кораблю, как и человеку, жизнь дает женщина. Спуск корабля на воду отмечается очень торжественно. Начало этой традиции лежит в далекой древности. Перед спуском корабля выбирали «крестную мать», которой поручалось дать имя «новорожденному». Она подходила к кораблю и произносила: «Даю тебе имя (такое-то), плавай счастливо». Вслед за тем раздавалась команда «руби концы», и корабль начинал движение к воде.

Со временем вместо произнесения «крестной матерью» имени корабля был установлен порядок, сохранившийся в большинстве стран до наших дней: о форштевень разбивают бутылку шампанского. И делает это уже не «крестная мать», а одна из гостей, присутствующих на спуске. Зачастую она и не подозревает, почему именно женщине поручается разбить бутылку шампанского.

Многие флотские термины в русском языке имеют голландские корни. Так, например, и слово «крейсер» происходит от голландского kruizer, которое, в свою очередь, берет начало от голландского же kruisen – «плавать морем». Как тут не вспомнить ставшее интернациональным слово «круиз».

Крейсера появились в 60-х гг. XIX века. И утвердились во всех крупных флотах уже в 70-е гг. того же столетия. В русском флоте с 1892 г. крейсера подразделялись на крейсера 1-го ранга (броненосные и бронепалубные) и крейсера 2-го ранга. Кроме того, до появления эсминцев (а это 1907 г.) существовали еще и минные крейсера.

Весьма интересна история Владивостокского отряда крейсеров. К началу Русско-японской войны в состав Владивостокского отряда входили броненосные крейсера «Россия» (флагманский), «Громобой» и «Рюрик», бронепалубный крейсер «Богатырь», вспомогательный крейсер «Лена».

В ходе войны Владивостокский отряд крейсеров совершил несколько походов, приведших к серьезному сокращению торгового судоходства у берегов Японии. Всего с января по август 1904 г. было совершено шесть походов. Несмотря на то что ни одного военного корабля потоплено не было, крейсерство Владивостокского отряда имело значительный международный резонанс, вызвав панику в деловых кругах Японии, США и Англии. Так, например, ввоз хлопка в Японию сократился на 80 %, а наиболее ощутимой потерей стал японский артиллерийский осадный парк из 11-дюймовых гаубиц, перехваченный в море русскими крейсерами.

В Европе неуловимый для японцев Владивостокский отряд крейсеров получил название «эскадра-невидимка».

После боя в августе 1904 г., в котором погиб крейсер «Рюрик», Владивостокский отряд практически прекратил активные действия. Только весной 1905 г. крейсеры «Россия» и «Громобой» в сопровождении миноносцев совершили последний поход, уничтожив четыре японские шхуны.

Крейсер «Рюрик» был первым в серии русских океанских крейсеров-рейдеров, т. е. истребителей торговли. В момент вступления в строй (1895) считался одним из сильнейших крейсеров мира, отличался хорошей мореходностью и большой автономностью.

На крейсере «Рюрик» в конце XIX века служил лейтенантом будущий исследователь Арктики и верховный правитель России адмирал А.В. Колчак.

Крейсер погиб в августе 1904 г. в неравном бою с японскими кораблями адмирала Камимуры. Точное место его гибели не было установлено, и только в 2004 г. экипаж яхты ДВГТУ «Искра» под командованием В.А. Карташева определил, где покоятся останки героического корабля.

Крейсер «Россия» вступил в строй в 1897 г. и был первым русским безрангоутным крейсером 1-го ранга повышенной автономности. Строился он для Балтийского флота под руководством корабельного инженера А.П. Титова, у которого проходил практику известный русский кораблестроитель и ученый А.Н. Крылов. Стипендия его имени учреждена для студентов-отличников факультета военного обучения ДВГТУ.

После Русско-японской войны крейсер 1906 г. вернулся на Балтику, неоднократно модернизировался, а в 1922 г. корабль списали и продали на слом немецкой фирме, но при буксировке шторм выбросил его на банку Давельсей (недалеко от Таллина). Позже был снят специальной спасательной экспедицией и отведен в Германию.

Крейсер «Громобой» строился тоже для Балтийского флота и вступил в строй в 1900 г. На нем служил будущий профессор ДВПИ капитан 1-го ранга царского флота Дмитрий Мацкевич, позднее служивший и у А. Колчака. Он был репрессирован органами НКВД в расстрельном 1937 г., а реабилитирован только через 50 лет в 1987 г. После Русско-японской войны «Громобой», как и крейсер «Россия», вернулся на Балтику.

В 1919 г. был разоружен и в 1922 г. продан на слом немецкой фирме, но при буксировке шторм выбросил корабль на ограждение аванпорта Либавы (ныне Лиепая). Прибой вдребезги разбил корпус, который впоследствии пришлось поднимать по частям.

Крейсер «Богатырь» строился в серии пяти кораблей для Черноморского флота: «Богатырь», «Витязь», «Кагул», «Очаков» и «Орел». Эта серия была самой трагичной для русского флота.

Еще на стапеле прекратил свое существование крейсер «Витязь» – его корпус уничтожил мощный пожар.

Крейсер «Очаков» ассоциируется у многих россиян с именем лейтенанта Шмидта, который, кстати, служил во Владивостоке до начала Русско-японской войны.

«Богатырь» и «Олег», вступившие в строй в 1902 и в 1904 гг. соответственно, прошли Русско-японскую войну. «Олег» после Цусимского сражения был интернирован американцами в Маниле, а «Богатырь» в мае 1904 г. из-за навигационной ошибки выскочил на камни у побережья Владивостока и до конца войны был небоеспособен. В 1906 г. оба корабля вернулись на Балтику.

«Олег» пережил Первую мировую войну, но не революцию. В 1919 г. он участвовал в необъявленной войне Великобритании против России. Во время выхода для обстрела восставших фортов «Красная горка» и «Серая лошадь» его атаковал английский торпедный катер. «Олег» затонул в течение 12 минут.

В 1938 г. он был поднят и сдан на слом. «Богатырь» был продан на металл в Германию еще в 1922 г.

Вспомогательный крейсер «Лена» был построен англичанами и до 1903 г. эксплуатировался как грузопассажирский пароход Добровольного флота под названием «Херсон», затем был закуплен Морским ведомством и зачислен в состав Сибирской флотилии. Участвовал в Русско-японской войне. После единственного рейда, не давшего никаких результатов, был интернирован в Сан-Франциско. Известен в специальной литературе под названием «пропавший крейсер». В 1906 г. возвращен Добровольному флоту. А уже в 1916 г. вновь мобилизован и вошел в состав Черноморского флота в качестве транспорта «Херсон». В 1920 г. ушел в Константинополь в составе «Русской эскадры» Врангеля, затем перешел с ней в Бизерту. После 1926 г. продан французами на слом.

Очень занимательна история еще двух крейсеров, которые не были в составе Владивостокского отряда, но зато неоднократно заходили во Владивосток и до, и после Русско-японской войны. Интересно, что их названия начинаются с буквы «А».

Крейсер «Алмаз», вступивший в строй в 1903 г., имеет любопытную историю постройки.

Вначале планировалось построить полноценный крейсер 2-го ранга (по чертежам крейсера «Новик» или по проекту адмирала С.О. Макарова).

Однако выяснилось, что заказчик – Морской технический комитет – «не располагает нужной документацией». Между тем Балтийский завод уже начал подготовку к строительству, поэтому решили вместо боевого корабля заложить «посыльное судно для Тихого океана», а фактически яхту для наместника на Дальнем Востоке адмирала Е.И. Алексеева. В итоге построили небоеспособный гибрид, который, не долго думая, причислили к классу крейсеров, чтобы не искажать отчетность.

В 1905 г. «Алмаз» стал единственным кораблем 2-й Тихоокеанской эскадры, сумевшим прорваться во Владивосток.

В 1906 г. «Алмаз» перешел на Балтику, а в 1911 г. был переведен на Черноморский флот, где его переоборудовали в «гидрокрейсер». В 1915 г. он нес на борту уже 4 гидроплана. В 1918 г. был захвачен в Севастополе немцами. В 1919 г. ушел в Стамбул и вошел в состав Белогвардейских Морских сил юга России. В ноябре 1920 г. был угнан в Бизерту, где в 1924 г. был сдан французским властям и впоследствии продан ими на слом.

Крейсер «Аскольд», вступил в строй в 1901 г. и отмечался уникальной архитектурой. Он имел гладкопарусный корпус с пятью длинными и узкими дымовыми трубами. Из-за них-то крейсер и получил прозвище «Портсигар».

Участник Русско-японской войны, «Аскольд» стал одним из немногих кораблей, прорвавшихся из осажденного Порт-Артура.

В 1916 г. «Аскольд» числился в составе флотилии Северного Ледовитого океана, в 1918 г. был захвачен высадившимися в Мурманске английскими войсками и в следующем году уведен в Великобританию, где был зачислен в состав британского флота. В 1922 г. был возвращен РСФСР, но в таком техническом состоянии, что был сразу же продан на слом в Германию.

Еще один крейсер с «самоцветным» названием «Изумруд» вступил в строй в 1904 г., участвовал в составе 2-й Тихоокеанской эскадры в Цусимском сражении. В момент сдачи эскадры контр-адмирала Небогатова крейсер развил полный ход и, оторвавшись от противника, направился во Владивосток.

Однако в результате навигационной ошибки ночью выскочил на камни в бухте Св. Владимира и на следующее утро был взорван по решению старших офицеров крейсера, ошибочно опасавшихся его захвата японским десантом.

Экипаж по суше перешел к железнодорожной станции Океанская, а оттуда прибыл во Владивосток.

Порт-Артур и Цусима – непроходящая печаль и вечная боль России и особенно российских моряков. Меня нередко спрашивают: «А зачем об этом вспоминать? Ведь и Порт-Артур, и Цусима, и Русско-японская война 1904–1905 гг. в целом – это наши позор, слабость, поражения…»

О Русско-японской войне 1904–1905 гг. написано немало, и наше поражение в ней многие списывают на техническую отсталость вооружения и кораблей, на некомпетентность командования. В то же время отмечается храбрость и самоотверженность русских офицеров, солдат и матросов.

Мы помним подвиги «Варяга» и «Корейца», «Стерегущего» и «Рюрика». И стыдливо умалчиваем о том, что практически вся 3-я Тихоокеанская эскадра адмирала Небогатова сдалась в плен, подняв на реях белые флаги. Да и многие затопленные русские корабли были подняты японцами и служили долгие годы, но уже в военно-морском флоте Японии. Вот о них и пойдет речь.

Начнем с легендарного крейсера «Варяг», который вступил в строй в 1901 г. Строился он в Филадельфии (США). Из-за некачественных заводских работ крейсер не мог развивать высокую скорость и ввиду малой боевой ценности был направлен в январе 1904 г. в Чемульпо в качестве стационера (так назывались корабли, постоянно находившиеся на стоянке в иностранном порту для обеспечения деятельности дипломатического корпуса).

Вблизи этого нейтрального порта Чемульпо на западном побережье Корейского полуострова русский крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» 27 января (9 февраля) 1904 г. приняли неравный бой с японской эскадрой адмирала Уриу (1 броненосный и 5 легких крейсеров, 8 миноносцев).

Японский ультиматум предписывал русским кораблям покинуть Чемульпо до 12 часов дня 27 января, в противном случае Уриу угрожал вопреки нормам международного права атаковать «Варяг» на месте якорной стоянки. Представители Англии, Франции и Италии в связи с действиями японцев ограничились выражением протеста, командир американской лодки «Виксбург», ссылаясь на отсутствие полномочий, отказался подписать протест.

Командир «Варяга» В.Ф. Руднев принял решение идти на прорыв строя японской эскадры, перекрывавшей единственный узкий фарватер.

В ходе 50-минутного сражения на «Варяге» было выведено из строя рулевое управление и три четверти орудий. Серьезные повреждения заставили «Варяга» и «Корейца» вернуться на рейд Чемульпо.

В ходе боя на «Варяге» погибло 34 человека, 88 получили серьёзные ранения. «Кореец» повреждений и потерь в личном составе не имел. Некоторые источники указывают на значительные потери японцев – 30 убитых и около 200 раненых, а также поврежденные корабли японской эскадры.

Угроза захвата русских кораблей и отсутствие возможности продолжать бой вынудили командиров «Варяга» и «Корейца» принять решение об уничтожении кораблей. «Кореец» был взорван экипажем. Намерение В.Ф. Руднева взорвать «Варяг» встретило возражение командиров кораблей иностранных держав, выражавших опасение, что взрыв «Варяга» может нанести повреждения их кораблям.

Капитан 1-го ранга В.Ф. Руднев был вынужден отказаться от взрыва «Варяга» и затопил крейсер на мелководье. В память о подвиге русских моряков была учреждена медаль «За бой «Варяга» и «Корейца» при Чемульпо». Экипажи этих кораблей были морем переправлены в Россию и с триумфом встречались во многих ее городах.

В июле 1905 г. «Варяг» был поднят японскими спасателями и после восстановительного ремонта под наименованием «Сойя» в качестве учебного крейсера включен в состав ВМС Японии. Выкуплен в 1916 г. правительством России, прибыл во Владивосток под прежним наименованием в качестве крейсера и зачислен в состав гвардейского экипажа Балтийского флота. «Варяг» убыл из Владивостока, прорвав зону боевых действий, через Суэцкий канал и Гибралтарский пролив пришел в г. Полярный, где был причислен к флотилии Северного Ледовитого океана. В начале 1917 г. ушел из Кольского залива в Англию (Ливерпуль) для прохождения капитального ремонта. В декабре 1917 г. был незаконно реквизирован британским правительством. В 1918 г. был разоружен и в качестве плавказармы включен в состав ВМС Великобритании. В конце 1919 г. погиб во время сильного шторма в Ирландском море при буксировке в Германию для разделки на металлолом. В 1924–1925 гг. поднят по частям английскими и немецкими частными судовладельческими фирмами и сдан на слом.

Подвиг «Варяга» нашел широкое отражение в произведениях литературы и искусства, а погиб он вот таким нелепым образом.

На одной из французских почтовых карточек, приобретенных мной во время научной командировки в Париже, изображена сцена похорон русских моряков с крейсера «Варяг», погибших в неравном бою с Японской эскадрой в Чемульпо. Останки матросов в гробах, покрытых Андреевскими флагами, и установленных на лафетах артиллерийских орудий, сопровождает эскорт японских солдат с винтовками на плечах. Немногочисленные корейцы жмутся к стенам своих домов…

Но лучше всего говорит об этом событии надпись на открытке, которая в переводе с французского гласит: «Похороны русских матросов крейсера «Варяг», останки которых были найдены водолазами в Чемульпо».

«Похороны были устроены японцами с полагающейся торжественностью. Возглавляли шествие двадцать японских моряков, которые несли японский флаг с траурной лентой, затем шли два матроса с цветами. Гробы были покрыты русским флагом и установлены на орудийных лафетах, которые вручную передвигали японские моряки. Завершали шествие французские и американские матросы. Японцы дали над могилами русских моряков три винтовочных залпа». Открытка эта была издана в Париже в 1904 г.

В конце 1911 г. останки четырнадцати русских моряков с крейсера «Варяг» были перевезены во Владивосток и захоронены на Морском кладбище. На могиле был установлен памятник.

По свидетельству старожилов Владивостока в 1918 г. японские интервенты пытались уничтожить мемориал, но им это не удалось.

В 1946 г. советскими военными моряками с крейсера «Киров» памятник был отреставрирован и вновь был открыт 3 сентября этого же года. Этому событию был посвящен многочисленный митинг, собравший на Морском кладбище жителей Владивостока и воинов-тихоокеанцев.

Бывая на Морском кладбище, я обязательно прохожу к гранитному обелиску, увенчанному каменным крестом, напоминающим Георгиевский, и вчитываюсь в фамилии командоров, матросов и кочегаров, среди которых есть и фамилия моего земляка из Воронежской губернии Д. Фирсова.

Мало кому известно, что в 1954 г. в годовщину со дня подвига «Варяга» и «Корейца» все оставшиеся в живых моряки с этих кораблей были награждены медалями «За отвагу».

В заключение хочу заметить, что однажды, перебирая свои архивы, я обнаружил маленькую заметку, вырезанную из одной центральной газеты. Привожу ее полностью. Заметка была озаглавлена: «Голос “Варяга”».

«Одесса, 2 марта (ТАСС). С борта теплохода “Лениногорск” радируют: моряки советского теплохода “Лениногорск”, бросившего якорь в порту Омана – Маскате, обнаружили на склоне горы надпись на русском языке, сделанную моряками легендарного крейсера “Варяг”. Она гласит: “Варяг” 1901 г.” Черноморский теплоход “Лениногорск” – первое советское судно, посетившее Оман. При осмотре достопримечательностей Маскаты внимание наших моряков привлекли высокие скалистые горы и развалины сторожевых башен, воздвигнутых португальскими пиратами несколько веков назад. Со стороны моря склоны гор исписаны названиями различных кораблей, посетивших эту живописную бухту. После тщательного осмотра лениногорцам удалось обнаружить уже полуистертые буквы и цифры. Советские моряки сфотографировали надпись, а рядом написали название своего судна».

Попали в плен и корабли из Порт-Артура. Эскадренные броненосцы «Ретвизан», «Пересвет», «Победа» и «Полтава» в ноябре 1904 г. затонули в гавани Порт-Артура в результате артиллерийского обстрела противника, а накануне капитуляции крепости дополнительно подорваны экипажами. По окончании войны были подняты японскими спасателями и после восстановительного ремонта под другими именами и флагами в качестве броненосцев береговой обороны включены в состав ВМС Японии.

Эскадренные броненосцы «Пересвет» и «Полтава» были выкуплены Россией у Японии в 1916 г. «Пересвет» через Владивосток, Тихий и Индийский океаны направлялся на север, но при выходе из Порт-Саида с английским конвоем подорвался в Средиземном море на мине заграждения, выставленной немецкой подводной лодкой, от детонации боезапаса взорвался, перевернулся и затонул.

Броненосец «Полтава» участвовал в Первой мировой и Гражданской войнах, использовался Всеобучем в качестве учебной базы. В 1924 г. разоружен и сдан для разделки на металл.

Броненосцы «Ретвизан» и «Победа» служили Японии до конца своей «жизни», и в начале двадцатых годов «Ретвизан» с японским именем «Хидсен» как мишень был потоплен при артиллерийских стрельбах, а «Победа» с японским именем «Суво» разделана на металл в Вашингтонском порту.

«Ретвизан» в 1918–1922 гг. использовался в качестве стационера во Владивостоке в период интервенции, и из окна моего ректорского кабинета было видно то место, где он стоял. Иногда, раздвинув шторы и давая себе короткую передышку от работы, я думал о том, как русский броненосец под иностранным флагом охранял покой японских интервентов, хозяйничавших в моем родном городе.

Крейсера «Баян», «Паллада», вспомогательный крейсер «Ангара» и минный крейсер «Гайдамак» затонули в Порт-Артуре после обстрела тяжелой японской артиллерией и дополнительного подрыва собственными экипажами. Еще до окончания войны были подняты японцами, отремонтированы и зачислены в состав ВМС Японии, получив японские имена. Крейсер «Баян» – японский «Асо» прослужил до 1932 г., после чего был затоплен в качестве радиоуправляемой мишени; вспомогательный крейсер «Ангара» в 1912 г. возвратился в Россию и являлся госпитальным судном русского Красного Креста на Дальнем Востоке. В 1922 г. был выведен из строя белогвардейцами при уходе из Владивостока и сдан на слом в конце 20-х гг. XX века.

Иная судьба у красавца и гордости русского флота крейсера «Новик», который после боя с кораблями японского флота летом 1904 г. прорвался к посту Корсаков на Сахалине, вступил в бой с японским крейсером, носящем пророческое название «Цусима», получил серьезные повреждения и ввиду невозможности следования во Владивосток был затоплен экипажем, а через год поднят и под названием «Суцуя» долго служил в ВМС Японии.

Миноносцы «Решительный» и «Расторопный» также прорвали блокаду Порт-Артура, но ввиду угрозы захвата противником были затоплены экипажами в г. Яньтае (Китай).

Миноносцы же были подняты водолазами, получили, как водится, имена и долго еще служили во славу японского флота.

Миноносец «Сильный», затопленный экипажем в Порт-Артуре накануне капитуляции, был поднят японцами, назван «Фумидзуки» и до 1913 г. входил в состав японских ВМС.

А вот как пленили корабли из эскадр З.П. Рожественского и Н.И. Небогатова во время и после Цусимского боя.

Из эскадры З.П. Рожественского сдались в плен броненосец «Орел» и миноносец «Бедовый».

Эскадренный броненосец «Орел» получил название «Ивами». Четыре года (с 1918 по 1922 г.) он стоял в бухте Золотой Рог во Владивостоке в качестве стационера, поддерживая своей мощью войска интервентов. После возвращения в Японию в 1923 г. был разделан на металл.

Миноносец «Бедовый» в ходе Цусимского морского сражения сдался противнику по приказанию офицеров штаба эскадры. На нем находился тяжелораненый командующий 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирал З.П. Рожественский вместе с «чинами своего штаба». Впоследствии под наименованием «Сутзуки» (по другим данным, «Саза-ками») входил в боевой состав ВМС Японии, затем использовался как мишень, а в 1922 г. был демонтирован и продан на слом.

По приказу адмирала Н.И. Небогатова выкинули белые флаги и сдались японцам три из четырех броненосцев, входящих в его эскадру.

Не подчинившийся приказу броненосец «Адмирал Ушаков» самостоятельно пошёл на север, но был обнаружен японскими кораблями. После того как был израсходован весь боезапас, броненосец затопили. Командир корабля капитан 1-го ранга В.Н. Миклуха, родной брат всемирно известного путешественника Миклухо-Маклая, и вместе с ним два офицера отказались покинуть погибающий корабль.

Броненосцы «Император Николай I», «Адмирал Сенявин» и «Генерал-адмирал Апраксин» получили японские имена и служили в составе ВМС Японии до конца 20-х гг. XX века.

Еще в начале Цусимского боя вопреки положению международного права японцами были захвачены госпитальные суда «Орел» и «Кострома». Японцы пленили также и транспорты, переоборудовав их во вспомогательные крейсера: «Екатеринослав» стал «Карасаки-мару», «Манчжурия» была переименована в «Маншю-мару», а «Сунгари» в «Мацуё-мару».

Трофейные корабли (более 20 вымпелов) не только восполнили, но и перекрыли все потери японского флота.

Русский же флот переместился с третьего места в мире на восьмое (после Великобритании, Германии, Франции, США, Японии, Италии, Австро-Венгрии).

После войны генерал А.М. Стессель, адмиралы Н.И. Небогатов и З.П. Рожественский предстали перед судом. Адмирал З.П. Рожественский, получивший во время Цусимского сражения тяжелые ранения, был оправдан. Стессель и Небогатов приговорены к смертной казни, замененной Николаем II десятилетним заключением в крепости. Отсидели они всего несколько месяцев, а затем были полностью помилованы монаршей милостью.

«Эскадра-невидимка» – неофициальное наименование в Европе Владивостокского отряда крейсеров, успешно действовавшего на морских коммуникациях Японии и отвлекавшего на себя крупные силы флота противника. Урон, нанесенный эскадрой контрабандной торговле, вызвал панику в финансовых кругах Японии, США и Англии. В Токио разъяренная толпа сожгла дом вице-адмирала Камимуры, в течение нескольких месяцев не сумевшего отыскать и уничтожить внезапно появляющиеся и исчезающие русские крейсера.

В отряд входили броненосные крейсера «Россия» (флагманский), «Громобой» и «Рюрик», бронепалубный крейсер «Богатырь», вспомогательный «Лена», а также 11 миноносцев и 13 подводных лодок.

Владивостокский отряд крейсеров совершил шесть, точнее, даже семь походов на морские коммуникации противника.

Первый поход 27 января – 1 февраля 1904 г. крейсера «Россия», «Громобой», «Рюрик» и «Богатырь» совершили под флагом контр-адмирала Н.И. Скрыдлова. В качестве главной задачи определялось нападение на Гензан – порт на восточном побережье Корейского полуострова, использовавшийся японцами для переброски сухопутных войск. Сложные погодные условия заставили отряд отказаться от намеченной цели. Не пройдя и трети пути, корабли вернулись во Владивосток. В ходе крейсерства был потоплен небольшой японский пароход.

Во втором походе 11 февраля – 17 февраля владивостокские крейсера провели безуспешный поиск японских транспортов к северу от Гензана. Тем не менее обеспокоенное действиями Владивостокского отряда японское командование было вынуждено перебросить в Японское море эскадру вице-адмирала Камимуры, ослабляя свой флот у Порт-Артура.

Весной 1904 г., в апреле, состоялся третий поход. Четыре крейсера в сопровождении двух миноносцев под командованием контр-адмирала К.П. Иессена нанесли удар по японским коммуникациям вблизи Гензана. В ходе крейсерства были уничтожены два парохода и транспорт «Кинсю-мару» с ротой солдат на борту. Вероятность столкновения с превосходящими силами противника заставила русский отряд отказаться от бомбардировки Хакодате и возвратиться на базу. Результаты крейсерства вынудили эскадру Камимуры более не покидать акватории Японского моря.

В четвертом походе с 31 мая по 7 июня – крейсера «Россия», «Громобой» и «Рюрик» («Богатырь» 5 мая сел на камни и фактически до конца войны вышел из строя) нанесли удар по японским коммуникациям у острова Окиносима. Были потоплены три войсковых транспорта. Только на одном «Хитачи-мару» находилось свыше 1000 японских солдат резервного гвардейского корпуса и 18 крупнокалиберных гаубиц для осады Порт-Артура.

3 июня был взят как приз английский пароход «Аллатон». Отдельно от крейсеров в этот период действовали три миноносца, захватившие одну и уничтожившие другую японские шхуны.

В свой следующий поход в июне 1904 г. под командованием вице-адмирала К.П. Безобразова крейсера «Россия», «Громобой» и «Рюрик» провели операцию у входа в Корейский пролив и малоуспешный набег на Гензан. Были потоплены каботажный пароход «Коун-мару» и шхуна «Сейхо-мару», подвергнув при этом обстрелу казарму японских войск. В этом походе был потерян повредивший руль миноносец, который взорвали после неудачной буксировки. 18 июня вблизи острова Цусима произошло столкновение с эскадрой вице-адмирала Камимуры. Владивостокскому отряду удалось оторваться от преследования, отбив атаку восьми японских миноносцев, два из которых по наблюдениям с русских кораблей были потоплены. На следующий день русские крейсера задержали английский пароход «Четельхем», захваченный как приз.

В предпоследний, шестой поход в июле 1904 г. владивостокский отряд под командованием контр-адмирала Иессена совершил рейд вдоль восточного побережья Японии, уничтожая суда с контрабандой. После боя 1 августа 1904 г. у Фузана, в котором погиб крейсер «Рюрик», владивостокский отряд практически прекратил активные действия. Только в конце апреля 1905 г. крейсера в сопровождении миноносцев совершили трехдневный поход, уничтожив четыре японские шхуны. В целом действия владивостокских крейсеров не имели решающего значения в ходе боевых действий, тем не менее нанесли противнику определенный урон и отвлекли на себя значительно превосходящие силы японского флота.

У Валентина Пикуля есть интересная книга «Крейсера». Когда-то я залпом, в один присест, буквально «проглотил» ее, неоднократно перечитывая и переживая за судьбы выдуманных и невыдуманных героев, за моряков с крейсеров Владивостокской эскадры и жителей Владивостока того времени. Если вы не читали этот роман, то многое потеряли. Надеюсь, эта история об «эскадре-невидимке» восполнит этот пробел и станет еще одной страницей в Книге памяти о владивостокских кораблях, героизме и мужестве дальневосточников.

В российской печати того времени отмечалось, что из Японии поступают тревожные сообщения о бунтах и беспорядках. «Голодные вследствие полной безработицы японские чернорабочие ещё в апреле высказывали стремление потребовать от администрации источники, откуда им кормиться, а также уплачивать взыскиваемый с них военный налог. Но восстание это замедлилось до того дня, когда разразилась страшная весть о гибели военных транспортов, потопленных Владивостокской крейсерской эскадрой. Оно началось с кровопролитной драки в деревне Инаса между русофобами и русофилами. Затем переросло в погромы купцов, имевших деловые отношения с русскими, в городах Нагасаки, Кобе и Токио. Всё это потребовало вмешательства полиции.

В столице бунтовщики напали на дом адмирала X. Камимуры, обвиняя его в подкупе со стороны русских, почему будто бы он ещё ни разу не настиг русскую эскадру».

Подводные лодки из Владивостока

Владивосток издавна был базой подводного флота, а первые подводные лодки появились здесь еще во время Русско-японской войны. Подводные лодки, построенные на отечественных или иностранных судостроительных заводах в 1904–1905 гг., было решено перевезти во Владивосток для укрепления мощи этой военно-морской базы. На Путиловском заводе построили специальные платформы, и разобранные лодки перевезли во Владивосток, где они после сборки на Дальзаводе вошли в состав Сибирской флотилии.

Все первые подводные лодки носили имена рыб или морских животных. Первой отправили во Владивосток «Форель», построенную на судоверфи Круппа в Германии в 1904 г. Во Владивосток «Форель» прибыла в сентябре 1904 г. После наступления морозов лодку подняли на берег и установили в здании Новокотельной мастерской порта, где она простояла до весны следующего года.

Самой знаменитой отечественной подводной лодкой был «Дельфин». Проект лодки был разработан в 1901 г. кораблестроителем И.Г. Бубновым, инженером-механиком И.С. Горюновым, М.Н. Беклемешевым, который руководил строительством «Дельфина» на Балтийском заводе и стал ее первым командиром. Затем лодку отправили по Транссибу во Владивосток. Во время Первой мировой войны «Дельфин» совершил второе путешествие по железной дороге – в Архангельск, где подводная лодка находилась в строю до августа 1917 г.

«Форель» находилась в эксплуатации всего пять лет. Следуя из бухты Новик во Владивосток на буксире подводной лодки «Бычок», она неожиданно затонула 17 мая 1910 г. в бухте Золотой Рог. Глубина была всего около 15 саженей, и лодку подняли на следующий день. К сожалению, были причинены большие повреждения корпусу и механизмам, и лодку отвели в судоремонтный завод, где она простояла целый год. 30 мая 1911 г. она была исключена из списков судов флота.

Подводную лодку «Осетр» купили у американской фирмы Protector в год ее строительства в 1904 г. Она также по железной дороге попала во Владивосток. Прослужив обычный срок, она в августе 1913 г. была списана.

«Кефаль» построили в 1904 г. в Либаве. 5 августа следующего года ее спустили на воду во Владивостоке, но только через два месяца она произвела первое погружение. В марте 1916 г. «Кефаль» была сдана в порт как «не представляющая почти никакой боевой ценности». Личный состав был переведен на Балтийский флот.

Подводную лодку «Кета» построили на добровольные пожертвования. Она была заложена в 1905 г. в Петербурге на судостроительном заводе Лесснера. 16 июня 1908 г. ее исключили из списков флота как «совершенно непригодную к дальнейшей боевой службе».

«Бычок», «Палтус» и «Плотва» были построены в Либаве и вступили в строй в 1905 г., а через восемь лет их списали как «пришедшие в ветхость и непригодные к дальнейшей службе».

Несмотря на короткий срок службы первого подводного флота на Тихом океане, эти лодки сыграли огромную роль в защите тихоокеанских рубежей России. Во время Русско-японской войны именно благодаря подводным лодкам японцы побоялись захватить Владивосток.

Русско-японская война стала первым в мире крупным боевым столкновением военно-морских сил с участием подводных лодок. Подводные силы Российского флота находились тогда в зачаточном состоянии. (Япония, вообще не имевшая подводных лодок, заказала пять единиц фирме Холланда, но они вступили в строй уже после заключения мира.)

Все лодки, прибывшие на Дальний Восток, организованно входили в отдельный отряд миноносцев, сформированный приказом от 1 января 1905 г., который, в свою очередь, подчинялся начальнику Владивостокского отряда крейсеров контр-адмиралу К.П. Иессену. Непосредственное руководство действиями отдельного отряда возложили на командира «Касатки» лейтенанта А.В. Плотто. Для обеспечения боевой деятельности подводных лодок выделялись транспорты «Эрика», «Шилка», «Ксения».

29 января 1905 г. на крейсере «Громобой» состоялось первое в мире совещание по вопросу боевого использования подводных лодок. Председательствовал начальник отряда крейсеров контр-адмирал Карл Петрович Иессен. Лейтенант А.В. Плотто доложил, что полностью готова к походам лодка «Сом», почти готов «Дельфин», остальные войдут в строй к марту.

Командующий флотом вице-адмирал Н.И. Скрыдлов не скрывал, что является противником использования подводных лодок. Тех же взглядов придерживался сменивший его вице-адмирал А.А. Бирилев. Скрыдлов, посетив одну из лодок, на сообщение, что работы еще не закончены, отчеканил: «Предлагаю вам завтра же выйти в море, а больше никаких объяснений от вас принимать не желаю». 9 февраля 1905 г. японский отряд в составе крейсера и большого числа миноносцев показался в районе Владивостока. Комендант крепости приказал всем лодкам немедленно выйти в море и атаковать неприятеля. В этом еще раз сказалось непонимание возможностей подводных лодок того времени, которые к тому же были без торпед. Все приходилось делать впервые, даже придумывать команды для управления лодкой. В основном их разработали командир «Ската» лейтенант М.М. Тьедер и командир «Щуки» лейтенант И.И. Ризнич. Многие из них сохранились до настоящего времени. Подводники сами создавали себе запасы горючего на островах до залива Посьета, принимая на борт дополнительные канистры с бензином. Жили они на транспорте «Шилка» в тяжелых условиях. В отчете о действиях лодок об этом говорилось так: «Команды лодок были помещены отвратительно скверно… Люди, уставшие на лодке, не имели угла, где бы отдохнуть, постоянно перемещались с одного корабля на другой, часто не получая горячей пищи». Зато на подводников щедро изливался адмиральский гнев, чаще всего без повода. Адмирал Бирилев, посетив лодку «Скат», только что вернувшуюся с моря, дотронулся до смазанного маслом двигателя рукой, обтянутой белоснежной перчаткой, и испачкал ее. Через два часа появился приказ следующего содержания: «Сего числа, посетив отряд миноносцев, нашел его в отвратительном состоянии.

Всюду грязь и мерзость. Считая во всем ответственным механика в злом попустительстве и преступном небрежении, предлагаю ему в трехдневный срок оставить крепость, так как в крепости на осадном положении преступникам не место». Представление адмирала о подводном плавании прекрасно характеризует следующий случай: на требование начальника отряда подводных лодок о выделении 24 французских свечей зажигания к двигателю недрогнувшая адмиральская рука начертала: «Достаточно двух фунтов казенных стеариновых».

Но даже в таких труднейших условиях отряд подводных лодок выполнял свои задачи. 14 февраля «Дельфин» вышел в море на испытания вместе с «Сомом». 21 февраля выполнен боевой выход на поиски неприятеля. 13–16 марта «Дельфин» выходил к острову Аскольд. 9 апреля «Касатка» совершила семидневный поход к берегам Кореи. В конце апреля русское командование получило агентурные сведения о готовящемся походе японских крейсеров к бухте Преображения. 29 апреля туда срочно направились лодки «Дельфин», «Касатка» и «Сом». Две первые шли вместе, а третья немного отстала и двигалась самостоятельно. В 70 милях от Владивостока, у мыса Поворотного, сигнальщик с «Сома» заметил сначала один, а затем и второй японский миноносец. Князь Трубецкой приказал погружаться, на что требовалось около пяти минут. Миноносцы обнаружили лодку и, открыв огонь, пошли на сближение. Лодка ушла на глубину 12 метров. Трубецкой начал маневрировать для выхода в атаку, видя в перископ, что миноносцы начинают отходить к югу. Подвсплыв в позиционное положение и приготовив торпеды, «Сом» продолжал атаку. Внезапно на море опустился туман, а когда он рассеялся, миноносцы были уже далеко, уходя из опасного района. Так была сорвана одна из японских операций. Это боевое столкновение хотя и не принесло победы, однако сыграло свою роль: японцы убедились, что русские подводные лодки выходят далеко в море.

Событие, произошедшее южнее острова Русского, заслуживает особого внимания и оценки. В этот день подводная лодка русского флота первый раз имела столкновение с реальным противником. Впервые русский офицер-подводник – командир «Сома» лейтенант князь В.В. Трубецкой видел в перископ не учебный щит-цель, а корабли врага. Впервые в истории России встретились новые противники – надводные корабли и подводная лодка, начав в тот далекий день противостояние, не оконченное и по настоящее время.

Плотто Александр Владимирович, командир подводной лодки «Касатка», доставленной во Владивосток по железной дороге в ноябре 1904 г., позднее – командир отдельного отряда миноносцев, сформированного 1 января 1905 г., в состав которого вошли 13 подводных лодок различного типа.

После окончания Морского училища (1888) Александр Владимирович служил на парусных кораблях Балтийского и Черноморского флотов, участвовал в дальних походах. По окончании минно-торпедных курсов служил на миноносцах и крейсерах. После знакомства с капитаном 2-го ранга М.Н. Беклемишевым, известным конструктором и практиком подводного кораблестроения, «заболел» подводными лодками, а уже в июне 1904 г. лейтенант Плотто назначается командиром подводной лодки «Касатка».

После Русско-японской войны А.В. Плотто был переведен на Балтику, служил на Черном море, с 1913 г. – в торговом флоте. Контр-адмирал (1919). После Гражданской войны эмигрировал за границу. Жил в Турции.

Награжден орденами Св. Станислава III степени, Св. Анны III степени, Св. Владимира IV степени с мечами и бантом, Св. Станислава II степени, Св. Анны II степени, Св. Владимира III степени, медалями, в том числе «В память Русско-японской войны».

Уже упоминавшийся лейб-хирург Е.В. Павлов, написавший книгу «На Дальнем Востоке в 1905 г.», писал:

«Во время поездки в 1-й крепостной госпиталь мне пришлось увидеть во Владивостокской бухте две подводные лодки, возвращавшиеся во Владивосток из экскурсии. Вечером того же дня, во время доклада командира подводной флотилии коменданту крепости о результатах последнего плавания, я узнал, что в экскурсии были три подводные лодки для наблюдения за японскими судами, крейсировавшими вблизи Владивостока. Лодки уходили в море без сопровождения матки за 300 миль и отсутствовали в течение 6 дней. Им приходилось опускаться на несколько часов в воду ввиду плававших японских миноносцев.

Жизнь во Владивостоке, несмотря на ожидавшееся обложение города неприятелем, шла обычным порядком. В местном театре давались ежедневно спектакли; другие увеселения шли своим чередом. Частных жителей в городе осталось очень мало, многие дома пустовали и даже были заколочены.

В бухте Золотой Рог на воде стояли два крейсера – «Россия» и «Громобой», а «Богатырь», получивший большие пробоины, должен был еще чиниться довольно долгое время. В городе продолжалась постройка грандиозного двойного дока, но работы для него оставалось много. И здесь, как во всем прочем, сказывалась наша неподготовленность. В разговоре со мной комендант высказывал мнение, что дисциплина в войсках не стояла на должной высоте и поддержание ее требовало больших усилий. Общее настроение не было уверенным в благоприятную для нас сторону. Учебные занятия и работы на фортах и батареях, если мало-мальски позволяла погода, заполняли дни в жизни гарнизона до утомления, способствуя при сыром климате Владивостока увеличению числа заболеваний цингой и куриной слепотой.

Лейб-хирург и профессор Санкт-Петербургской военно-медицинской академии Евгений Васильевич Павлов был командирован «по высочайшему повелению» на театр военных действий Русско-японской войны в марте 1905 г., и его инспекционная поездка длилась четыре месяца.

В 2017 г. кампания «Корпус», под руководством Б.П. Левашко, моего хорошего знакомого и выпускника Тихоокеанского высшего военно-морского училища им. С.О.Макарова, где в свое время я был заместителем начальника по учебной и научной работе, организовала переиздание книги Е.В. Павлова, которая была издана в Санкт-Петербурге в 2007 г. и с той поры никогда не переиздавалась. Таким образом, было отмечено 100-летие этой удивительной, честной и умной книги.

…19 марта 1906 г. последовал указ императора Николая I об отнесении подводных лодок к отдельному классу боевых кораблей. Этот день и считают днем создания подводных сил России.

К столетию этой знаменательной даты во Владивостоке на территории факультета военно-морского обучения Дальневосточного государственного технического университета (ДВГТУ) был сооружен мемориальный комплекс «В память подводников всех поколений», состоящий из ограждения боевой рубки с выдвижными устройствами атомной подводной лодки, части носовой надстройки, а также макетов боевого оружия (ракет, торпед, мин).

…Многие выпускники кораблестроительного факультета (ДВГТУ) проходили службу в Военно-морском флоте, становились старшими офицерами и адмиралами, были конструкторами подводных лодок и оружия для них и даже возглавляли ЦКБ, как Герой Социалистического труда П.П. Пустынцев.

Комплекс построен, как сейчас принято говорить, на средства, внесенные добровольно организациями различных форм собственности и физическими лицами. Названия более 50 организаций, фамилии около 150 человек занесены на специальные памятные доски, размещенные по контуру мемориала.

В честь этого события выпущен памятный знак «В память подводников всех поколений», которым были награждены моряки-подводники, ученые, конструкторы, судостроители.

4 ноября 2008 г. во Владивостоке на Корабельной набережной недалеко от мемориала подводной лодки С-56, открыт еще один памятник в честь первых подводников России, в верхней части которого есть стилизованное изображение нагрудного знака подводников начала ХХ века.

На мемориальной доске указана и фамилия командира подводной лодки «Касатка» лейтенанта А.В. Плотто.

Лодки типа «С» («Сталинец» или «Средняя») были признаны лучшими подводными лодками в Великой Отечественной войне.

Построенная в 1936 г. в Ленинграде подводная лодка С-56 секциями по железной дороге была доставлена во Владивосток на Дальзавод, где после окончательной сборки была спущена на воду и вступила в строй в октябре 1941 г.

В 1942 г. из Владивостока лодка С-56 в составе группы тихоокеанских лодок была переброшена на усиление Северного флота. Преодолев три океана и десять морей, лодка в марте 1943 г. прибыла на главную базу Северного флота.

За годы войны С-56 совершила 8 боевых выходов, одержала 14 побед, уничтожив при этом 10 и повредив 4 корабля. Она оказалась самой результативной по количеству потопленных целей. Лодка была объявлена гвардейской и награждена орденом Красного Знамени, а ее командир капитан-лейтенант Т.И. Щедрин был удостоен звания Героя Советского Союза.

В 1954 г. С-56 вернулась на Дальний Восток Северным морским путем, совершив, таким образом, «кругосветное путешествие».

В 1975 г. С-56 установили на Корабельной набережной Владивосток в качестве мемориала.

К началу войны с Японией Л—19 находилась в составе 2-го дивизиона 2-й бригады подводных лодок в б. Улисс. 19 августа 1945 г. подводная лодка под командованием капитана 3-го ранга А.С. Кононенко вышла в боевой поход для ведения боевых действий в северо-восточной части Японского моря у порта Румои для действий по срыву эвакуации японских войск с о. Сахалин.

Получив приказ форсировать пролив Лаперуза и перейти в район Отомари (ныне г. Корсаков), Л—19 подтвердила получение приказа и сообщила о потоплении одного транспорта противника и повреждении другого. Больше подводная лодка Л—19 на связь не выходила. Вероятно, она погибла, подорвавшись на японской мине при форсировании пролива Лаперуза или столкнувшись в тумане с проходящим судном.

Л—19 была последней подводной лодкой ВМФ СССР, погибшей во Второй мировой войне.

Памятник экипажу подводной лодки Л—19 установлен во Владивостоке в б. Малый Улисс в виде ограждения боевой рубки, на которой установлены мемориальные доски с именами членов погибшего экипажа и с надписью:

«Вечная слава героям-подводникам, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины».

…Подводная лодка Тихоокеанского флота С-178 с экипажем из 32 моряков погибла в Японском море 21 октября 1981 г. Останки моряков похоронены в братской могиле. Справа и слева 16 индивидуальных надгробий, на которых начертаны имена погибших. В глубине площадки сооружен памятник в виде рубки подводной лодки, стоящей на бетонном подиуме. На левом борту рубки укреплена бронзовая мемориальная доска с фамилиями погибших моряков.

Морские пастыри. Память православная

Массовый героизм и храбрость русских воинов, их стойкость и мужество, отвага и готовность к самопожертвованию были нравственным стержнем армии и флота. Но заставить солдата любить Родину или добровольно сложить голову «за други своя» или подняться в атаку под губительным огнём противника одним приказом командира просто невозможно. Человек должен быть подготовлен самой жизнью, подобающим образом воспитан и обучен.

Задачу нравственного и духовного воспитания российского общества со времён Владимира Святого играло православие как религия, философия и культура. В военной среде влияние православия было доминирующим. Так, должности полковых и корабельных священников, бывшие первой степенью и самым многочисленным отрядом военного духовенства, были представлены только православными пастырями. Католики, лютеряне и мусульмане окормлялись дивизионными благочинными, представленными в единственном лице от каждой конфессии только при штабах округов.

«Священник принимал на себя особенную чрезвычайную миссию во время сражения русского воинства с неприятелем. Он должен был запастись самоотвержением, чтобы, стоя в пылу битвы, быть способным поддерживать в армии надежду на помощь Божию и свои собственные силы, вдохнуть в неё патриотический героизм к царю и Отечеству», – читаем мы в «Историческом очерке управления духовенством военного ведомства в России», вышедшем в 1875 г.

Примеры блистательного исполнения своего долга полковые и корабельные священники в русской армии и на флоте являли во все времена. Вспомним тех из них, кто прошёл горнило Русско-японской войны 1904–1905 гг., чей подвиг долгие годы оставался в забвении. Отряд духовенства в составе воюющей армии был относительно невелик – немногим более 500 человек, но до сих пор мы не имеем полных сведений о каждом из них, точнее, мы только приступили к изучению этой темы.

Среди ужасов продолжительной и жестокой Русско-японской войны некоторые военные священники нашли вечный покой. Погибли на войне: крейсера 1-го ранга «Светлана» отец Фёдор Хантелеев, эскадренного броненосца «Александра III» отец Александр Недригайло. Пропали без вести иеромонахи: Алексий с броненосца «Петропавловск», Анастасий с крейсера «Аврора», Варнава с броненосца «Бородино».

Отец Виктор – иеромонах с броненосца «Осляба» Тихоокеанской эскадры благословил спасающихся с погибающего корабля матросов, а сам, не умея плавать, сошёл вниз и упокоился в морской пучине вместе с кораблём.

Генерал-майор В.А. Романов, участник Русско-японской войны, так вспоминал о священниках той поры: «Просто святые люди, люди не от мира сего!»

Михаил Руднев – священник крейсера «Варяг», иеромонах, в самом начале войны проявил себя мужественным, самоотверженным героем. Ежеминутно рискуя жизнью, он бесстрашно ходил по палубе корабля, залитой кровью, заваленной ранеными и искалеченными трупами убитых, напутствуя умиравших, утешая страждущих и воодушевляя сражавшихся.

Самым деятельным образом помогал он и в уходе за ранеными. Отец Михаил за бой у Чемульпо 27 января 1904 г. пожалован был золотым наперсным крестом на георгиевской ленте, став первым священником, награждённым в этой войне. По возвращении на родину о. Михаил, прослуживший последние шесть лет во флоте и пользовавшийся огромным авторитетом, был прикомандирован к морской Богоявленской церкви. Ему, как самому опытному священнику, было поручено ведение духовно-нравственных бесед и поучений с морскими чинами учебно-артиллерийского отряда. Умер он 43 лет 11 января 1906 г. в морском госпитале Кронштадта.

Многим хорошо известен подвиг экипажа броненосного крейсера «Рюрик», погибшего в неравном бою с крейсерами адмирала Камимуры. Менее знаком широкому читателю духовный подвиг его священника иеромонаха отца Алексия. Это о нем, бывшем якутском монахе, писал в свое время епископ Якутский и Вилюйский Никанор: «К сонму духовных лиц – героев настоящей небывалой войны России с полным правом может быть причислен и наш Алексий».

С момента начала боя он приступил к исполнению своих обязанностей согласно штатному расписанию – в лазаретном отделении. Через каких-нибудь полчаса на корабле уже была масса раненых. Первым погиб офицер К.Ф. Штакельберг, находившийся в носовом отделении около пушек, вскоре был ранен Н.Н. Хлодовский, спускавшийся с переднего мостика в кормовое отделение, где в то время случился пожар. Спустя ещё немного времени в лазаретах уже не представлялось возможным делать перевязки: все проходы были полны ранеными, и два доктора не успевали оказывать помощь. Отец Алексий начал было исповедовать раненых, но причащать их уже было невозможно, всюду было тесно. Скоро пришлось отложить и исповедование. Из 800 членов экипажа более половины были убиты и ранены. Вот как он сам вспоминал затем произошедшее:

«Не спустив флага и не сдавшись врагу, крейсер затонул. Этот подвиг близ параллели Фузана был сродни подвигу крейсера “Варяг”, перед которым склонили голову даже враги. А духовный подвиг священника даже сейчас вызывает восхищение. Кроме того, отец Алексий, будучи отпущен из плена, привез с собой первое донесение К.П. Иванова о бое “Рюрика”».

Отец Рафаил с первого дня войны находился со своим экипажем. В 1902 г. он, иеромонах Великоустюжского Михаило-Архангельского монастыря, был направлен на эскадренный броненосец «Цесаревич». Проходил с ним первую боевую службу в Средиземном море. 19 ноября 1903 г. прибыл на Дальний Восток в Порт-Артур. Показал образцы спокойствия и благочестия в период отражения первых атак японцев 27 января 1904 г., в первой попытке прорыва блокады 10 июня, в решающем бою 28 июля 1904 г. Вместе с экипажем попал в плен после сдачи крепости Порт-Артур, но как священник был отпущен.

По собственной просьбе был направлен в Сибирский флотский экипаж, где какое-то время его служение проходило на крейсере «Аскольд». Отец Рафаил участвовал в апреле 1906 г. в перезахоронении тела командира эскадренного броненосца «Пересвет» капитана 1-го ранга В.А. Бойсмана во Владивостоке.

Он являл собой пример доблестного выполнения долга пастыря и как самый авторитетный и опытный священнослужитель действующего флота в Тихом океане после войны единогласно был избран благочинным судовых церквей. Отец Рафаил прослужил во Владивостоке до 1911 г. В начале лета из-за серьёзного расстройства здоровья он был отозван в Санкт-Петербург в распоряжение протопресвитера военного и морского духовенства.

Память православная

С историей Русско-японской войны связаны две дальневосточные иконы, которые назывались особо чтимыми.

В истории порт-артурской иконы Божией Матери есть неизвестные страницы, поскольку почти 90 лет она, унесенная бурей войн и революций, пребывала в неизвестности. Обнаруженная паломниками из Владивостока в Иерусалиме, в 1998 г. она была возвращена на родину и в настоящее время является одной из святынь Владивостокской епархии.

Сведения, опубликованные в разные годы в разных изданиях («Кормчий» за 1904 год, «Свет» № 248 и 258 за 1904 год и № 139 и 170 за 1905 год, «Владивостокские епархиальные ведомости» № 16–17 за 1904 год, № 2–6 за 1905 год, «Журнал Московской патриархии» № 10 за 1998 год и др.), дают возможность восстановить историю создания и обретения иконы.

«Ровно за два месяца до начала Русско-японской войны, 11 декабря 1903 года, в Киево-Печерскую лавру, в Дальние пещеры, пришел поговеть из Бессарабской губернии старик-матрос, участник обороны Севастополя, Л.Е. Катанский. Он усердно молился о русском флоте в Порт-Артуре. Однажды во сне ему было видение – стоящая спиной к заливу моря Пресвятая Богородица, держащая в руках продолговатый плат с сиреневой каемкой, на котором изображен лик Спасителя. Хитон Божией Матери был синим, а верхнее одеяние – коричневым. Обе стопы Ее попирали обнаженные и отточенные обоюдоострые мечи. С правой стороны над пречистым ликом Богородицы находился Архистратиг Михаил, с левой Архангел Гавриил. Над Нею Ангелы держали в облаках царскую корону, увенчанную перекрещивающимися радугами с крестом наверху. Еще выше Бесплотные Силы поддерживали облака, на которых восседал Господь Саваоф; над ним была надпись по сиянию: «Да будет едино стадо и един пастырь».

Пресвятая Богородица успокоила пораженного страхом матроса и поведала ему, что вскоре начнется война, в которой Россию ждут тяжелые потери и испытания. Владычица Небесная приказала изготовить образ, точно отображающий видение, и отправить икону в порт-артурскую церковь, обещая помощь, покровительство и победу русскому воинству тотчас по прибытии образа на указанное место».

Будучи человеком бедным, матрос поручил бедному же киевскому художнику П.Ф. Штронде написать икону. В середине Великого поста 1904 г., когда уже шла война с Японией, икона была готова и освящена Духовным собором Киево-Печерской лавры.

Изготовление иконы и резной рамы для нее из орехового и красного дерева было произведено на средства, собранные киевскими обителями и простыми людьми. «Десять тысяч богомольцев по пятачку (более от одного лица не принимали) собрали сумму, необходимую на материалы для иконы. За работу мастера ничего не взяли».

Размеры иконы без рамы были 77×24 см. На иконе по периметру эмалированной вязью было написано «Торжество Пресвятой Богородицы. В Благословение и знамение торжества христолюбивому воинству Дальней России от святых обителей Киевских и 10 000 богомольцев и друзей».

Из Киева икона была направлена вице-адмиралу Владимиру Павловичу Верховскому с письмом и просьбой оказать содействие в скорейшей отправке образа в Порт-артурский собор.

Адмирал Верховский доложил об этом императрице Марии Федоровне, которая поручила означенный образ доставить на место отправлявшемуся тогда на Дальний Восток командующему флотом на Тихом океане Николаю Илларионовичу Скрыдлову. Он не смог исполнить волю государыни императрицы из-за прекращения сообщения с Порт-Артуром; по прибытии во Владивосток испросил у императрицы разрешения поставить икону временно во Владивостокский кафедральный собор». Согласие было получено телеграммой 2 августа 1904 г. 4 августа святой образ был принят епископом Владивостокским и Приморским и водворен в кафедральном соборе, где и находился более двух месяцев.

Многие верующие выражали недоумение и недовольство тем, что порт-артурская икона не доставляется к месту назначения. Однако задержка с отправкой была обусловлена отсутствием свободных кораблей, способных безопасно доставить икону, и активными военными действиями в осажденном Порт-Артуре.

С иконы «Торжество Пресвятой Богородицы» было снято несколько копий. Вначале было сделано несколько копий фотографическим способом. С фотокопии один владивостокский живописец снял еще одну копию (писана на дереве масляными красками в уменьшенном размере). Предполагалось, что несколько фотокопий иконы будут посланы сухим путем по почте в Чифу на имя русского консула с просьбой при первом удобном случае переправить их в Порт-Артур.

Копию иконы на дереве было решено отослать в Порт-Артур первым же транспортом. Доставить живописную копию иконы в Порт-Артур взялся доброволец-матрос Пленков, это было в октябре 1904 г. Но транспорт попал в сильный шторм и вернулся во Владивосток. Вторично на этом же транспорте икона была отправлена 16 ноября. Результаты этой поездки остались неизвестными.

Наконец доставить подлинную икону в Порт-Артур взялся Николай Николаевич Федоров – 50-летний отставной ротмистр лейб-гвардии Уланского ее величества полка, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., в 1904 г. – делопроизводитель императорской охоты. Он из газет узнал о судьбе порт-артурской иконы и решил взять на себя трудный и опасный подвиг – доставить означенную икону в Артур. Его духовник отец Иоанн Кронштадтский дал ему на это свое благословение. В первых числах октября Н.Н. Федоров выехал из Петербурга во Владивосток, куда прибыл 7 ноября 1904 г. 21 ноября (4 декабря), в день праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы, после литургии в кафедральном соборе при большом стечении народа в последний раз перед иконой «Торжество Пресвятой Богородицы» было совершено торжественное молебствие. После молебна икона была заключена в специально приготовленный для нее футляр и отправлена на норвежский пароход, который увез икону из Владивостока.

«Великая тревога была, – писал начальник Корейской миссии архимандрит Павел, – когда узнали владивостокцы, что суждено им расстаться со святыней. Плач всеобщий стоял в городе. Но, повинуясь воле Вседержавной, владивостокцы оставили у себя копию, а Образ проводили с честию и со слезами в далекий и опасный путь».

Первое сообщение от Н.Н. Федорова было получено 7 января 1905 г., это была телеграмма, поданная им 4 января со станции «Первая застава» на реке Ляохе. В этой телеграмме Федоров просил выслать его вещи в Харбин до востребования. Об иконе Н. Федоров сообщил в письме, которое пришло 11 января. Стало известно, что икона «Торжество Пресвятой Богородицы» в Порт-Артур доставлена не была. Город к тому времени уже был сдан. Испросив разрешения в Петербурге, Федоров отправил ее в действующую армию к генералу Куропаткину.

Дальнейшая судьба порт-артурской иконы беспокоила многих владивостокцев, которые неоднократно обращались с запросами к владыке Евсевию. Выражая общее беспокойство, владыка обратился к главному священнику армии протоиерею Сергию Голубеву, который телеграммой от 28 апреля 1905 г. ответил: «Икона «Торжество Богородицы» после неудавшейся попытки чиновника Федорова препроводить ее в Порт-Артур была доставлена в ставку главнокомандующего и с этого времени находится в походной церкви главнокомандующего».

О дальнейших событиях, связанных с иконой, нет точных данных. Известно письмо Иоанна Кронштадтского: «Вождь нашего воинства А.Н. Куропаткин оставил все поднесенные ему иконы у японцев-язычников, между тем как мирские вещи все захватил. Каково отношение к вере и святыне церковной! За это Господь не благословляет оружия нашего, и враги побеждают нас. Зато мы стали в посмеяние и попрание всем врагам нашим».

Долгие годы об иконе не было никаких известий. В 1994 г. журнал «Морской сборник» № 2, рассказывая об истории порт-артурской иконы, сообщил, что «ныне она хранится в Московской патриархии». Как выяснилось, в Церковно-археологическом музее Московской духовной академии и семинарии хранилась небольшая копия иконы. Чудесное обретение иконы произошло в 1998 г. В феврале этого года паломники из Владивостока (архимандрит Иннокентий, иеромонах Сергий, монахиня Варвара, схимонахиня Геласия, послушница Елена) обнаружили икону в одном из антикварных магазинов Иерусалима.

Преодолев все трудности, связанные с немалой стоимостью выкупа иконы и оформлением юридических документов на провоз ее через границу, паломники доставили икону в Россию. При проводах образа из Израиля был отслужен молебен Божией Матери и по всему Иерусалиму звонили колокола.

6 мая 1998 г. порт-артурская икона Божией Матери возвратилась во Владивосток, она была привнесена в Свято-Никольский кафедральный собор. Годы скитаний не прошли для иконы бесследно: деревянная основа была трачена жучком, повреждена нижняя часть образа, стерты фрагменты надписей. Поэтому икона была отправлена в Троице-Сергиеву лавру для реставрации.

Возвратившаяся во Владивосток после реставрации порт-артурская икона в 2002 г. обрела новый киот высокохудожественной работы. Он был подарен администрацией Хабаровского края, его жителями и народным художником России Геннадием Дмитриевичем Павлишиным жителям Приморского края «во славу русского воинства, укрепления и процветания России» – так сказано в дарственной грамоте.

Киот высотой 3,18 м и шириной 2,0 м выполнен резьбой по ореховому дереву, украшен полудрагоценными камнями и серебром. В нижней его части встроено мозаичное панно из природных минералов разного цвета, где изображен вид на бухту Золотой Рог со стоящими на рейде кораблями Тихоокеанского флота различных исторических эпох.

Икона Святого Великомученика Георгия Победоносца появилась во Владивостоке в феврале 1911 г. Это был безвозмездный дар иноков Пантелеймонова монастыря, что на Святом Афоне, войскам Владивостокского гарнизона во спасение от эпидемии чумы, которая свирепствовала в соседнем Китае и уносила ежедневно тысячи жизней. Икона имела посвятительную надпись:

«Сия Святая икона Святого Великомученика Георгия Победоносца, подобие чудотворной и самоизобразившейся Афонской – со многой благодатной внутри ее сокровенно вложенной и навсегда заделанной святыней – писана и освящена на Афоне и посылается в безвозмездный от всего сердца дар от некоторых беднейших русских святогорских иноков-патриотов его императорскому величеству благочестивейшему государю императору Николаю Александровичу самодержцу всероссийскому и богом дарованному ему первородному сыну и наследнику его благоверному государю, цесаревичу и великому князю Алексию Николаевичу и его превосходительству господину коменданту крепости Владивосток и его превосходительству господину начальнику гарнизона в городе Владивостоке, для сей крепости и в ней военного храма, во благословение от Святыя Горы Афонския – земного удела Царицы Небесныя храму, крепости, граду и всем тамо морским и сухопутным силам и русским войскам и православным жителям по всей Приморской области, в благодатную всем им помощь от всяких бед, зол и напастей от всех и на всех видимых и невидимых, явных и тайных, внешних внутренних врагов России, православия и христианства и возмутителей мира и любви между державами и народами в память ИМПЕРАТОРОВ: АЛЕКСАНДРА ВТОРОГО «ОСВОБОДИТЕЛЯ», АЛЕКСАНДРА ТРЕТЬЯГО «МИРОТВОРЦА», полководцев: А.В. Суворова, М.И. Кутузова, Багратиона, ум. 1812, Паскевича-Эриванского, А.П. Ермолова, ум. 1861, М.Д. Скобелева, И.В. Гурко, М.Г. Черняева,Ф.Ф. Радецкаго, Р.И. Кондратенко, адмиралов: А.Г. Орлова-Чесменского, П.С. Нахимова, В.А. Корнилова, Г.И. Невельского, С.О. Макарова, генерала Линевича, графа Н.П. Игнатьева, унтер-офицера Фомы Данилова в Маргелане, ум. 1874, бомбардира Агафона Никитина, замученного в 1880 году, рядового Василия Рябова и всех православных вождей и воинов, за Веру, за Царя, за Россию живот свой положивших и в сии мрачные годины великой смуты от рук крамольников павших и всех православных при исполнении своих обязанностей по долгу службы и присяги живот свой положивших и афонских старцев-патриотов: духовника иеромонаха Иеронима, ум. 1885, архимандрита Макария, ум. 1889, иеромонаха Евгения (участника в чине офицера войны под Севастополем), схимонаха Мелетия Котельницкого (участника в чине майора войны 1877–1878 гг.). Великий страстотерпец Христов и ПОБЕДОНОСЕЦ ГЕОРГИЙ да примет крепость и город Владивосток и тамо русския войска и сухопутныя и морския силы по всему Русскому побережью и на Тихом океане под свое небесное покровительство и да будет им во дни мира стражем неусыпным, а во дни брани со врагами внешними и внутренними вождем противу их и многомощным ходатаем пред Господом Богом Вседержителем о даровании времен мирных, земли и плодородия, воздуху благорастворения. ИМПЕРАТОРУ победы на всех врагов и супостатов и всем и каждому всего к жизни временной и спасению вечному благопотребного, мирной христианской кончины в покаянии и приобщении Святых Тайн Христовых, доброго ответа на Страшном суде Христове и наследия жизни вечныя со Святыми.

Святая Афонская Гора – Земной Удел Царицы Небесной 1910 года июля 22 дня».

Икона была доставлена во Владивосток 3 февраля 1911 г. на пароходе Добровольного флота «Екатеринослав» и первоначально помещена в церкви штаба Владивостокской крепости. 11 февраля состоялось торжественное перенесение ее на постоянное место, в церковь 11-го Сибирского стрелкового ее величества государыни императрицы Марии Федоровны полка. Полковая церковь Благовещения Богородицы находилась на Эгершельде (район ул. Ялтинской). Церемония началась в 11 часов дня. Перед зданием штаба выстроились воинские части Сибирского флотского экипажа, Сибирской дивизии. Икону принял полковник Войцеховский и во главе идущих в 24 ряда матросов и солдат со знаменами и хором пронес ее по улицам Алеутской, 1-й Морской и Посьетской до полковой церкви. Офицеры и нижние чины были в парадной форме. Крестный ход возглавлял архиепископ Владивостокский и Камчатский Евсевий.

Эпидемия чумы в 1911 г. Владивосток миновала. Но в 30-е гг. эпидемия разрушения храмов и искоренения православной веры захватила Владивосток полностью. Благовещенская церковь 11-го Сибирского стрелкового полка перестала существовать. Вся церковная утварь и иконы были переданы в местные органы власти, а затем в музей. Так были утеряны следы иконы Святого Великомученика Георгия Победоносца. По некоторым данным, она находилась в частной коллекции.

С утратой иконы Владивосток лишился одного из исторических свидетельств памяти о героях Русско-японской войны.

Православные храмы

В Южно-Уссурийском крае как самой близкой к театру военных действий российской территории было немало памятных мест: храмы-памятники, одиночные и братские захоронения, монументальные памятники и особо чтимые иконы.

Первый храм-памятник в Южно-Уссурийском крае был построен благодаря инициативе начальника Русской духовной миссии в Корее архимандрита Павла (Николая Ивановича Ивановского), который, «посетив театр военных действий, предложил, дабы увековечить память о русских воинах, живот свой на поле брани положивших, выстроить во Владивостоке храм-памятник, который бы соединил в себе церковь и школу».

Предложение архимандрита Павла горячо поддержал и главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами России на Дальнем Востоке генерал от инфантерии Линевич, а газета «Вестник войск Дальнего Востока», издававшаяся в Маньчжурии при штабе армии, регулярно печатала обращение архимандрита Павла: «Хоть по одной копейке – пожертвуйте, христолюбивые воины, и дайте возможность соорудить на Дальнем Востоке церковь-школу в вечную молитвенную память всех убиенных русских воинов 1904–1905 гг. Церковь-школа создаётся на окраинах г. Владивостока, в слободках, где проживают семьи запасных нижних чинов в скудности материальной и скудности духовной, – прежде всего в отношении школ и церквей. Пожертвуйте же во имя братской любви!»

Всего было собрано 25 тысяч рублей, городские власти Владивостока безвозмездно отвели под строительство небольшой участок земли в конце Маньчжурской улицы (ныне Махалина) – у подножия сопки. В разработке плана и в руководстве постройкой, начатой весной 1907 г., приняли участие инженеры Багинов, Иванов и генерал Ставицкий. Здание получилось спереди двухэтажным, с колокольней над парадным подъездом, довольно большое и красивое; сзади – одноэтажное. Сама церковь-школа состояла в ведении Корейской православной миссии, при ней имелось особое помещение для ремесленного класса, а также комната для обучающихся в Восточном институте студентов из вдового и монашествующего духовенства. Освятили храм в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих радость». В торжествах приняли участие представители городского, сельского и даже маньчжурского духовенства, а по окончании богослужения в верхнем помещении церкви-школы архимандритом Павлом была предложена трапеза почетным гостям, духовенству и другим приглашенным лицам. Он вкратце рассказал историю постройки церкви-школы и между другими тостами провозгласил здравицу за всех рассеянных по лицу России жертвователей.

В 1913 г. городская начальная школа № 6 «Памяти убиенных русских воинов» была переведена в другое помещение, а в здании церкви-школы начала действовать школа Корейской духовной миссии и упрощенное катехизическое училище с одногодичным курсом. При церкви-школе была библиотека, которой в 1915 г. постановлением Священного синода было присвоено наименование: «имени Н.Л. Гондатти». После установления советской власти вначале были закрыты школа и библиотека, а затем и церковь (1927). В разные годы в помещениях церкви-школы размещались: детский дом, фабрика игрушек, жилые помещения. В 1976 г. измененное многочисленными перестройками здание было возвращено в лоно церкви, и 8 мая того же года епископ Иркутский и Читинский Серапион освятил храм во имя Святителя Николая Мирликийского Чудотворца; в настоящее время это Свято-Никольский кафедральный собор Владивостокско-Приморской епархии Русской православной церкви Московского патриархата. На фасаде Свято-Никольского храма укреплена мемориальная плита, повествующая об истории создания этого храма-памятника.

Еще одна церковь в память о Русско-японской войне была построена во Владивостоке на Морском кладбище вскоре после окончания военных действий.

Морское кладбище Владивостока историей возникновения связано с Русско-японской войной (оно было третьим во Владивостоке). В сентябре 1903 г. на побережье Уссурийского залива в районе бухты Улисс была отведена площадь в размере одной десятины под кладбище Военного ведомства. Первоначально оно было разделено на два участка по обе стороны вдоль крепостной дороги от бухты Улисс к Уссурийской батарее. Нижнее предназначалось для военно-морского ведомства, верхнее – для армейских частей.

Первые захоронения на новом кладбище появились во время Русско-японской войны. Это были братские могилы моряков крейсеров «Россия», «Аскольд» и солдат 4-го Восточно-сибирского стрелкового полка.

Морское ведомство на новом Морском кладбище построило церковь, рассчитанную на 125–150 человек, которая была освящена 15 июля 1908 г. в честь иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость». Это было кирпичное, окрашенное серой масляной краской здание, производившее «наружным и внутренним видом прекрасное впечатление». Иконостас церкви был изготовлен в рабочем доме; утварь, ризница и иконы частично выписаны из Москвы и Свято-Троицкого монастыря, частично получены из порта. Главная храмовая икона Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» была исполнена местным художником Россолимо. Колокола и кресты были изготовлены в мастерских порта. Строителем храма был инженер-полковник Андрей Иванович Исаков.

В день освящения храма священник Сибирского флотского экипажа произнёс речь о подвиге русских воинов в Цусимском сражении: «Воины христолюбивые! Многое может сказать сердцу каждого из нас этот маленький храм, сейчас освященный святительским благословением, грустный кладбищенский храм, храм-памятник. Здесь под сенью его будут покоиться безмятежно и мирно в своих преждевременных могилах наши воины, пришедшие сюда, на край русского государства, из разных уголков обширной родины, но которым Господь не судил уже возвратиться в дома отцов. Здесь будет их общая братская тихая пристань; здесь они, принявшие кончину в мирное и военное время, улягутся рядом, как воины-братья, и будут лежать под стройными рядами крестов, рука об руку, как живые в строю…

…Это братское кладбище средь морей и гор – лишь часть огромного дальневосточного воинского кладбища, где не осталось и нет ни одного храма. Говорю «не осталось», ибо там были лишь походные храмы, сооруженные руками наших воинов. Любили они эти храмы и горячо молились в них, милости Божией и помощи требуя, молились иногда при такой обстановке, когда вместо колокола раздавались звуки орудийных выстрелов, вместо стен храма были склоны гор, а куполом – свод небесный… В дни поминовения воинов в этом кладбищенском храме будут помянуты наши страстотерпцы, на бранных полях Дальнего Востока живот свой положившие.

И дыхание океана, бурное и туманное, напоенное кровью и пороховым дымом, напомнит нам о воинах – мучениках моря, похороненных тоже, как в братской могиле, в пучинах дальневосточных морей. Из глубин морских, что видны из окон, в нашем сознании встают как тени, как призраки души их, с верою и честью положивших жизнь свою в неравных боях, особливо в страшном последнем бою. Они стремились сюда на израненных судах к отеческим берегам, где и стоит этот храм. У них, истомленных 9-месячным переходом, океаническими буднями, жарами тропическими, ожиданием смертного боя, со зловещими и тяжелыми, как крышка свинцового гроба, предчувствиями, у всех них было желание пробиться сюда, во Владивосток. Иные, быть может, и здесь плывут вблизи берегов и ждут погребения и просят молитвы. «Кто может – молитесь, чтобы Бог перестал нас казнить за наши грехи», – как писал один из сих страстотерпцев. Молитву в сем храме услышат они. Здесь будут благоговейно погребены имена их; у нас же составляются списки имен, которые и будут начертаны с хронологическими датами, с указанием судов на мраморных щитах, что будут на церковных стенах. Ибо имена эти, их подвиги должны быть бессмертны: в вечную память о них и в назидание будущим бойцам.

Храм этот впишет на стенах своих «Александра III», с коим отдали душу Богу и тело морю все офицеры и вся команда до единого человека, и напомнит, как на киле этого опрокинувшегося гиганта в последние минуты стояли офицеры и матросы и кричали русское приветствие «Ура!» идущим на гибель другим кораблям. Океан разверзся и в своей бездонной могиле похоронил такое же великое, как он, непобедимое чувство долга.

Впишет и напомнит «Ослябя», который погиб первым, буквально засыпанный снарядами, тонул несколько минут, спаслось около ста человек.

«Бородино», «Суворов», «Наварин» – все море вокруг их от минных и ядерных взрывов превратилось в лес фонтанов. Тонувшим были посланы три миноносца, но не успеет миноносец подойти к кругу, за который ухватилось 30–40 утопающих, вдруг снаряд – и из всего круга образуется красный фонтан. На священных щитах будут написаны жертвы этого страшного человеческого жертвоприношения, совершенного в пучинах морских.

Напишутся герои «Адмирала Ушакова». Выдерживая день и ночь жестокий огонь, видя, как сгорают и тонут боевые товарищи, броненосец «Ушаков» сам получил две тяжелые пробоины и погрузился носом; стало трудно стрелять и управляться, однако решили биться до конца. На небольшое и израненное судно напали два огромных японских крейсера; с последних был дан сигнал: «Советую вам сдать ваш корабль», затем шло еще какое-то продолжение сигнала. «Продолжение и разбирать нечего, – сказал командир «Ушакова». – Открыть огонь!» Даже и эти немногие наши выстрелы не долетали до неприятеля; японцы же издали засыпали «Ушакова» ядрами. У нас приступили к обряду умирания, и броненосец пошел на дно.

«Суворов» не осрамил своего исторического имени; он принял не одну, а три смерти: был расстрелян, сожжен и потоплен, но не сдался. По японским источникам, «Суворову» два раза предлагали сдаться, на что оставшаяся кучка героев отвечала залпами из винтовок, так как уже ни одной целой пушки не осталось.

Последний залп раздался, когда «Суворов» наполовину уже скрылся под водой вместе с теми, имена коих на щитах храма будут написаны.

Будут записаны герои «Наварина», который, заметив отчаянное положение «Суворова», горевшего, как костер, прикрыл его собой от сыпавшихся японских бомб. Разбитый, взорванный минами и бомбами, с перебитой командой и смертельно раненным командиром, броненосец все еще держался. «Верные принятому решению умереть, но не сдаться, – пишет один участник боя, – офицеры перед самой гибелью судна простились с выстроенной командой и, готовясь к смерти, братски перецеловались друг с другом. Английский пароход успел спасти трех матросов, которые и рассказали об ужасах этой ночи, в течение которой все другие умерли на воде от истощения или были расстреляны».

Будут имена 160 нижних чинов «Светланы» с храбрым командиром и офицерами. Геройский крейсер, на другой день боя уже полуразбитый, был атакован двумя японскими крейсерами и миноносцем. Снарядов почти уже не было, но на военном совете было решено: «Вступить в бой и, когда будут израсходованы снаряды, затопить крейсер». Взорваться было нельзя, так как минный погреб был залит еще накануне. Как решили, так и сделали: пробившись несколько часов, открыли кингстоны, крейсер лег на левый борт, безжалостно расстреливаемый врагом, и пошел на дно с поднятым Андреевским флагом.

Будут имена доблестных моряков «Владимира Мономаха», подвергшегося девяти минным атакам, расстрелянного и потонувшего тоже с поднятым флагом; «Рюрика», погибшего ранее в отчаянном бою; «Изумруда», тоже израненного и погибшего на пороге родных берегов. Я поминаю далеко не всех, ибо синодик велик. В него не вошли имена тех моряков, что погибли на порт-артурских твердынях. Выйдя из родной стихии на сушу, они грудью встали на форты, с винтовками в руках своей отчаянной храбростью удивляя даже геройских стрелков, и своей горячей кровью обильно оросили развалины Артура.

Но придет время, и не останутся без продолжения эти поучительные строки, ибо, как видите, ведома русскому воину великая заповедь Спасителя: «Больше сея любви никто не имать, да кто душу свою положит за други своя» – за Святую Русь и древнее Андреевское знамя. Здесь будет почерпать в трудные дни мужество семья моряков Дальнего Востока, здесь будет находить утешение русское сердце, читая имена героев, замученных и убитых за великое имя матери-Родины. Ибо ничто так не поддерживает бодрости духа, как пример и имена героев. Пусть разбито тело флота, но осталась непобедимой душа его, пока в нем не перевелись эти мученики долга, память о коих будет благоговейно хранить этот храм. Приходя в него, христолюбивый воин, преклони колено и поклонись памяти погибших братьев твоих».

У алтаря церкви иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» в 1911 г. были перезахоронены останки варяжцев, перевезенные из корейского порта Чемульпо. На торжественных похоронах перед многочисленными участниками церемонии на Морском кладбище проникновенную речь сказал протоиерей Сибирского флотского экипажа П. Богословский:

«Приветствуем возвращение ваше на родную землю… Вас в лице товарищей по оружию, моряков встречает сама Родина-мать, дорогих сынов своих, погибших героев «Варяга» и «Корейца». Корабли ваши, стоя на часах и на страже Родины, за честь Родины и флота приняли вызов на смертный бой, не считая врагов… Господь не судия победы, вы и корабли ваши погибли смертью храбрых. Кости ваши нашли временный покой на чужбине. Но вас там не забыла Родина, и вот теперь вы ляжете в родную землю в своей семье моряков и под сенью сего святого храма. Здесь, осеняемые храмовой иконой «Всех Скорбящих Радость», уже покоятся безмятежно и мирно в своих преждевременных могилах ваши товарищи, пришедшие сюда, на край государства русского, из разных уголков обширного Отечества… Вот на этом братском кладбище и ваша новая тихая пристань, у самого алтаря Божьего храма. Опустим же в недра земли дорогие останки героев. Да будет легка им родная земля! И да будет им вечная память!»

Через год, в 1912 г., над братской могилой варяжцев был сооружен гранитный памятник в виде стилизованной часовни с Георгиевским крестом наверху. На гранях памятника были высечены имена и воинские звания 15 моряков, а также общее посвящение: «Нижним чинам крейсера «Варяг», погибшим в бою с японской эскадрой при Чемульпо 27 января 1904 года».

Храм-памятник на Морском кладбище был разрушен в годы воинствующего атеизма, но сохранившееся захоронение варяжцев стало центром сформировавшейся мемориальной зоны кладбища, где в разные годы были похоронены участники Русско-японской войны, в том числе три георгиевских кавалера – жителя Владивостока: Василевский Федор Григорьевич – гальванер броненосца «Ослябя» (участник Цусимского боя, умер в 1953 г.); Псалом Сила Васильевич – комендор крейсера «Варяг» (участник боя в Чемульпо, умер в 1954 г.); Ключегорский Александр Васильевич – комендор миноносца «Блестящий» (участник Цусимского боя, умер в 1955 г.).

В октябре 1990 г. во Владивосток на теплоходе «Русь» из Нагасаки были доставлены останки двух русских моряков – участников Цусимского боя: С.М. Коновалова – машиниста транспорта «Иртыш», В.М. Малашенко – матроса 1-й статьи броненосца «Император Николай I». Они были торжественно захоронены в мемориальной зоне Морского кладбища рядом с захоронениями варяжцев.

Нельзя не упомянуть и о том, что образованный после войны всероссийский Комитет по сооружению храма в память моряков, погибших в войне с Японией, возглавляемый сенатором П. Огарёвым, занимался сбором средств и во Владивостоке. 22 октября 1909 г. в праздник Казанской иконы Божией Матери Священный синод разрешил комитету произвести сбор средств по всем церквам империи, о чем и был разослан циркуляр Владивостокской духовной консистории всем благочинным и настоятелям церквей и монастырей епархии.

С Владивостоком связана и ещё одна страница истории храмового строительства в память погибших во время Русско-японской войны – с 1906 г. в городе шло обсуждение строительства нового кафедрального собора, который планировалось поставить на перекрёстке улиц Суйфунской и Нагорной (ныне Уборевича и Суханова), так называемой Суйфунской площади. При этом план постройки нового кафедрального собора был разработан не сразу – всё зависело от суммы собранных средств, кстати, одним из способов их сбора была сдача Суйфунской площади в аренду мелкими участками под дровяные и лесные склады, что ежегодно приносило до нескольких тысяч рублей. Кроме чисто архитектурных решений весьма активно обсуждался вопрос о его предназначении. Разнообразие мнений на этот счёт сохранили для нас подшивки старых газет. Так, священник В. Давыдов во «Владивостокских епархиальных ведомостях» в мае 1910 г. описывал новый кафедральный собор как «просторный и величественный. По всему видно, что собор должен быть не просто храмом – большим и красивым, подобно многим другим, имеющимся по городам Российской империи. Нет, он должен представлять собой и нечто особое… Владивостокский собор должен воплотить сбывшуюся мечту, которая лежала в основании храма Василия Блаженного; вместе с тем, он должен быть знамением начала новой эры для православия на Востоке, для будущего «торжества православия» здесь. Если верно, что Великий океан есть не что иное, как Средиземное море будущего; если верно и то, что Владивосток по своему географическому положению не напрасно и неслучайно носит многозначительное имя «Владыки Востока», то, без сомнения, именно здесь, во Владивостоке, место будущему центру православия – новому Риму Востока. И этот храм, как и «Василий Блаженный», должен по своей архитектуре представлять сочетание всех восточных стилей, возглавляемых большим русско-византийским куполом, он по своему наружному и внутреннему виду и устройству должен быть понятен и не чужд для каждого язычника, который должен с восхищением и с удивлением взирать на него, любоваться им… Храм этот по своим размерам должен быть рассчитан, конечно, не на одну и не на две тысячи молящихся, с тем, чтобы все могли и видеть, и слышать богослужение. Воистину, это будет «собор Востока», воистину, будет «Восток – имя ему».

Но предлагалось соорудить собор и как храм-памятник. В конце 1909 г. архиепископ Евсевий предложил воздвигнуть храм-памятник погибшим в войну с Японией воинам именно во Владивостоке как на театре или почти театре бывших военных действий, и чтобы этот храм и был кафедральным собором. «Во Владивостоке, как крепости, необходим крепостной собор… Давно говорят также о постройке во Владивостоке Морского собора, поскольку Владивосток, будучи крепостью, вместе с тем является и главным военным портом на Дальнем Востоке и стоянкой настоящих и будущих морских сил на Тихом океане».

Окончательное решение о том, каким будет новый кафедральный собор во Владивостоке, было принято на заседании комиссии под председательством архиепископа Евсевия 23 апреля 1912 г. После обсуждения доклада об имеющихся в наличии средств на постройку храма (около 137 тысяч рублей) и процентов на капитал (до 6 тысяч рублей в год) комиссия приняла принципиально важное решение, что «собор необходимо сделать общим: городским, военным и крепостным; возбудить ходатайство о сооружении собора в память воинов, погибших в войну с Японией, с передачей на его постройку капитала, имеющегося на этот предмет в особом комитете в Петербурге». Также постановили обратиться к августейшему художнику великому князю Петру Николаевичу с просьбой о разработке плана собора, рассчитанного минимум на 3000 человек. Кроме этого, была послана телеграмма её императорскому величеству государыне императрице Александре Фёдоровне с просьбой принять под своё покровительство дело создания храма во Владивостоке во имя Святителя Николая Мирликийского Чудотворца.

В ответной телеграмме от 23 мая 1912 г. на имя архиепископа Владивостокского и Камчатского Евсевия говорилось: «Сердечно благодарю вас, Владыко, и членов комитета по постройке собора в городе Владивостоке во имя Святителя Николая за молитвенные благопожелания к прошедшему дню моего ангела. Душевно рада принять под своё покровительство святое дело сооружения нового храма на нашей Далёкой Окраине. Александра».

Своё согласие на выполнение проекта кафедрального собора изъявил и великий князь Пётр Николаевич Романов, но, к сожалению, кафедральный собор в память погибших во время Русско-японской войны не был построен из-за последовавшей за ней революции и смены государственных приоритетов.

Память в морских топонимах

У многих народов мира существует удивительная по красоте традиция – давать имена лучших своих сыновей и дочерей городам, улицам, кораблям, географическим объектам, звёздам… Герои издавна становились примером для подражания, их подвиги вызывали гордость за страну и свою принадлежность к ней. В России эта традиция носит ещё и ярко выраженный патриотический характер. «…Дабы память вечно жила, напоминая, как надлежит исполнять долг свой перед Родиной», – говорили наши предки. Особым всегда было отношение к коллективному подвигу: после побед русского оружия под Полтавой, Бородином появлялись одноимённые деревни и сёла: Полтавки, Бородино; улицы, носящие эти гордые имена. В годы советской власти целые города награждались орденами, знамёнами, удостаивались звания городов-героев. Да и в современной России все чаще появляются города воинской славы. Традиция прославлять лучших имеет глубокие корни. Она не утрачена и поныне.

Подтверждением тому могут служить события Русско-японской войны 1904–1905 гг., богатые примерами мужества, героизма и самоотверженности русского солдата. Столетие, минувшее с тех пор, показывает, что ни сама война, ни её герои не забыты. Это нашло своё отражение в памятниках, открытках, монетах, марках и т. д.

Уже в первые годы после Русско-японской войны во Владивостоке появляется ряд улиц (Аскольдовская, Рюриковская, Макаровская, Линевича) и переулок Тюренченский, в названиях которых хранилась память о войне. Это относилось прежде всего к личностям, сыгравшим заметную роль в известных событиях.

Улицы Владивостока

Улица Макаровская названа в честь адмирала Степана Осиповича Макарова (1848–1904). С 9 февраля 1904 г. он вступил в командование флотом на Тихом океане. Высочайший личный авторитет и большой опыт флотоводца, его глубокие знания военного искусства вселили надежду русских войск в успех на морском театре военных действий. Но этим надеждам не суждено было сбыться, Степан Осипович погиб спустя месяц при подрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» на неприятельской мине на внешнем рейде Порт-Артура. В 1905 г. в честь выдающегося флотоводца в районе Корейской слободки Владивостока небольшая улица получила первое название Макаровская. В 1939 г. она была переименована в улицу Пожарского (первоначально Комиссара Пожарского) в честь Героя Советского Союза, участника боёв с японскими войсками у озера Хасан в 1938 г., батальонного комиссара Ивана Алексеевича Пожарского. И лишь в годовщину столетия со дня рождения С.О. Макарова новая улица на полуострове Черкавского (район Чуркина) была названа его именем – улица Адмирала Макарова. Кроме того, его имя носят 17 географических объектов на Тихом океане, в Арктике и Антарктике, корабли и суда различных классов, Тихоокеанское высшее военно-морское училище во Владивостоке, Морская академия в г. Санкт-Петербурге, Кораблестроительный институт в Николаеве (Украина). В городах Кронштадте, Николаеве (Украина), Макарове (Сахалинской области), Саки (Крым, Украина) и Владивостоке ему установлены памятники.

Переулок Алексеевский назван в честь адмирала Евгения Ивановича Алексеева – наместника его императорского величества на Дальнем Востоке задолго до известных военных событий. С началом Русско-японской войны Е.И. Алексеев являлся главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами Дальнего Востока. По его личной просьбе 12 октября 1904 г. был освобождён от должности, позже назначен членом Государственного Совета. В районе Жариковского оврага небольшой переулок, берущий начало от сухого дока (ныне остановка транспорта «Цирк»), был назван Алексеевским. В советское время он стал сначала Поликлиническим, а затем и улицей Баневура – в честь героя Гражданской войны в Приморье 1918–1922 гг.

Массовый героизм русских воинов, их верность своему долгу отразились в названиях улиц, данных в честь экипажей боевых кораблей. Так, рядом с Макаровской улицей в Корейской слободке появляются улицы Аскольдовская и Рюриковская. Улица Аскольдовская получила название в честь крейсера «Аскольд», входившего в состав Порт-Артурской эскадры. 28 июля 1904 г., во время прорыва из Порт-Артура, эскадра в составе 10 крейсеров и 6 броненосцев и миноносцев была встречена кораблями противника (до 30 единиц). Осыпаемый десятками снарядов, крейсер «Аскольд» на полном ходу направился на неприятельские корабли. Мужество и героизм экипажа заставили корабли противника расступиться перед русскими моряками и пропустить крейсер сквозь свои ряды в открытое море. К сожалению, ныне нет Аскольдовской улицы, после Великой Отечественной войны её переименовали в Авроровскую – в честь легендарного крейсера «Аврора», артиллерийский выстрел с которого на реке Неве в Петрограде 25 октября 1917 г. известил о начале пролетарской революции в России.

Улица Рюриковская названа в честь броненосного крейсера «Рюрик» Владивостокского отряда крейсеров, погибшего в неравном бою с крейсерами адмирала Камимуры. Совместно с крейсерами «Россия» и «Громобой» 30 июля 1904 г. он вышел из Владивостока к Корейскому проливу на помощь Порт-Артурской эскадре, еще не зная о том, что два дня назад она уже была разбита. На месте предполагаемой встречи владивостокские крейсера столкнулись с эскадрой противника, имевшей численное превосходство, преимущество в артиллерии и скорости. Отряд принял бой и вёл его около пяти часов. Уже через час «Рюрик» потерял управление, командир крейсера и старший офицер были смертельно ранены; повреждённые «Россия» и «Громобой» старались принять огонь на себя. «Рюрик» был окружён шестью крейсерами адмирала Камимуры. В критические минуты сражения командующий отрядом контр-адмирал К.П. Иессен дал команду отходить во Владивосток для спасения оставшихся кораблей. Из 800 членов экипажа броненосного крейсера «Рюрик» более половины были убиты и ранены. Лейтенант К.И. Иванов, взяв на себя командование, приказал открыть кингстоны. Не спуская флага и не сдавшись врагу, крейсер был затоплен. Этот подвиг был сродни подвигу крейсера «Варяг», перед которым склонили голову даже враги.

Соблюдая характерный для Владивостока декретный локально-тематический принцип наименования улиц, власти предполагали в 1908 г. в районе Корейской слободки дать названия улицам Петропавловская (в честь корабля) и Порт-Артурская. Однако решение не было утверждено, и улицы стали носить названия Суворовская и Черепановская, в конце 20-х гг. XX столетия они были переименованы в Партизанскую и Союзную.

Стремление отразить в топонимике улиц историю героической обороны крепости Порт-Артур было присуще и новым поколениям горожан. По всей видимости, в 50-ю годовщину обороны Порт-Артура на 2-й Речке в частном секторе появляются улицы Порт-Артурская и Памяти «Варяга». Но начавшееся в 60-х гг. XX столетия широкомасштабное строительство по программе «Большой Владивосток» кардинально изменило облик этого района, и небольшая улочка, носившая название крепости, исчезла с карты города. В мае 1990 г. члены Владивостокского городского Совета народных депутатов приняли решение о наименовании площади на пересечении улиц Олега Кошевого, Окатовой и Героев-тихоокеанцев в площадь Порт-Артурскую, но выполнить это решение не смогли. И всё же у Владивостока есть своя Пopт-Артурская улица. Он её «приобрёл», когда в состав города вошёл пос. Трудовое. Тогда, в мае 1997 г., во избежание повторения названий бывшая улица Восточная в посёлке и была переименована в Порт-Артурскую. Название же уцелевшей улицы Памяти «Варяга» на 2-й Речке сейчас звучит несколько иначе: улица Героев «Варяга».

Героическая восьмимесячная оборона Порт-Артура эхом отозвалась во всей России. Вслед за падением дальневосточной крепости для увековечения самоотверженности её защитников на карте страны появляются посвящённые ей топонимы. Посёлок Порт-Артур в Челябинской области, геологическое образование «Порт-Артур» в среднем течении реки Большой Узень (Северный Прикаспий) и озеро Порт-Артур на Кольском полуострове.

В списке имен героев Русско-японской войны, увековеченных в названиях улиц, есть имя художника-баталиста В.В. Верещагина. Верещагин Василий Васильевич (1842–1904) – выдающийся русский художник, писатель, общественный деятель, воин и путешественник, главной темой своего творчества избрал обличение ужасов войны. Он писал: «Передо мною как перед художником – война, и я бью её, сколько у меня есть сил». Он принимал участие в войне России против Бухарского эмирата в 1868 г. и в Русско-турецкой войне 1877 г. Много путешествовал, исколесил всю Европу и США, подолгу жил в Париже, Лондоне и Мюнхене, 40 из 60 его персональных выставок прошли вне России.

Его имя тесно связано с Владивостоком. В августе 1903 г., направляясь в Японию, художник посетил город и пробыл здесь около двух недель. На многочисленных встречах он рассказывал о своих картинах, о поездках в Среднюю Азию и на Кавказ, в Крым и на Балканы, в Палестину и Индию, на Кубу и Филиппины. Возвращаясь из Японии в ноябре 1903 г., Верещагин снова побывал во Владивостоке. В Приморской картинной галерее находятся 8 его этюдов из туркестанского цикла, четыре из них – в постоянной экспозиции.

Художник погиб 31 марта 1904 г. на мостике броненосца «Петропавловск» рядом с адмиралом С.О. Макаровым, делая наброски панорамы сражения. Во многих городах России есть улицы, названные именем художника. В 1901 г. был описан и нанесён на карту мыс Верещагина на Новой Земле.

Населенные пункты

Документы, найденные в Государственном архиве Приморского края и Российском государственном историческом архиве Дальнего Востока, свидетельствуют о том, что по крайней мере пять населённых пунктов на Дальнем Востоке своими именами обязаны событиям войны 1904–1905 гг.

На побережье Южно-Уссурийского уезда в Сучанской волости (ныне Партизанский район) моряки коммерческого флота и бывшие военные моряки, участники войны, основали селение Рюриково в память о геройски погибшем крейсере Владивостокской эскадры. К 1909 г. жители посёлка для увековечения памяти погибших моряков «Рюрика» возвели церковь-часовню на средства, собранные в том числе и чинами Сибирской флотилии и Владивостокского порта. А бывший Приамурский генерал-губернатор передал в дар церкви три серебряные иконы и денежный взнос.

В 1907 г. крестьяне села Отрадного Тетюхинского общества (участка Нижней Тетюхи), что около посёлка Святой Ольги, возбудили ходатайство перед администрацией о переименовании своего села во Владимиро-Мономахское в память о погибшем в бою крейсере «Владимир Мономах». Необычность просьбы объяснима: большинство жителей этого села составляли моряки – участники Русско-японской войны. Ходатайство было удовлетворено, и на карте Приморской области появилось красивое и гордое имя легендарного корабля. Однако в советское время, в 30-е годы, Владимиро-Мономахский сельсовет был ликвидирован.

В том же 1907 г. немного севернее Владимиро-Мономахского, в районе бухты Пластун, было основано селение Стерегущий, названное в честь миноносца «Стерегущего». О стойкости его экипажа, вступившего 26 февраля 1904 г. в неравный бой с четырьмя миноносцами, узнали во многих странах. Первыми миру поведали о подвиге экипажа русского миноносца журналисты газеты «Таймс».

После выполнения приказа командующего флотом Тихого океана вице-адмирала С.О. Макарова по проведению глубокой ночной разведки и выявления пунктов базирования японских кораблей миноносцы «Решительный» и «Стерегущий» 26 февраля 1904 г. возвращались на базу в Порт-Артур. Ранним утром разведчики столкнулись с четырьмя японскими истребителями миноносцев. «Решительному» удалось уйти от преследователей, в то время как весь удар пришёлся на «Стерегущего». В неравном бою погиб почти весь экипаж, и, только когда на корабле замолчали все орудия и он потерял ход, японские моряки решились на его буксировку. Старший мичман Ямазаки с истребителя «Сазанами» так писал об увиденном на «Стерегущем»: «В палубу попало три снаряда. Один снаряд попал в правый якорь. С бортов снаружи следы попаданий десятков больших и малых снарядов, в том числе пробоины близ ватерлинии, через которые при качке в миноносец попадала вода… Вся передняя половина судна в полном разрушении с разбросанными осколками предметов. В пространстве до передней трубы валялось около 20 трупов обезображенных, частью туловища без конечностей, частью оторванные ноги и руки… положение миноносца было настолько ужасное, что не поддаётся описанию». Со «Стерегущего» японцы сняли двоих раненых и ещё двоих выброшенных взрывом вытащили из воды. После 18–20 минут буксировки лопнул трос, а через какое-то время миноносец «Стерегущий» затонул.

Геройскому подвигу экипажа миноносца «Стерегущий» была посвящена картина художника-баталиста Н.С. Самокиша. Позже она легла в основу памятника по проекту скульптора К.В. Изенберга, открытого 26 апреля 1911 г. на Каменноостровском проспекте в Петербурге.

18 мая 1948 г. на Крымском полуострове бывшее село Верхний Бакал было переименовано в село Стерегущий в честь подвига экипажа миноносца «Стерегущий». С начала 60-х гг. прошлого века это село именуется как Стерегущее. В селе расположен портовый пункт Стерегущее, приписанный к морскому порту Евпатория.

В 1962 г. в море Лаптевых близ Северной Земли в проливе Красной Армии небольшой островок получил название Стерегущий в честь геройски погибшего миноносца.

Со дня гибели миноносца его имя носит уже четвёртый корабль в составе Военно-морского флота. В память «Стерегущего» именами командира Сергеева Александра Семёновича и старшего инженера-механика Анастасова Владимира Спиридоновича были названы два миноносца Сибирской флотилии: «Лейтенант Сергеев» и «Инженер-механик Анастасов».

В 1910 г. на востоке Приморья появился небольшой поселок, основанный Фёдором Дмитриевичем Пополитовым – участником Русско-японской войны, георгиевским кавалером. Отсюда и название поселка – Кавалерово.

На побережье Охотского моря в заливе Анива расположен рабочий посёлок Новиково, получивший своё название в честь крейсера «Новик», храбро сражавшегося в период обороны Порт-Артура. После попытки прорыва Порт-Артурской эскадры и боя в Жёлтом море 28 июля 1904 г. крейсер ушел в Тихий океан. Он обошёл Японские острова с востока и вышел к Корсаковскому посту на Сахалине. Здесь произошёл бой с японским крейсером, в результате которого «Новик» получил повреждения, не позволявшие ему вести бой со вновь подошедшими кораблями противника. 20 августа 1904 г. крейсер был затоплен командой.

Именем корабля и в честь его экипажа были названы гора Новик и мыс Новик на Сахалине.

18 мая 1962 г. Диксонским районным исполнительным комитетом Совета депутатов трудящихся в память о русском крейсере «Новик», героически сражавшемся с японскими кораблями, ранее безымянный островок в проливе Красной Армии (Северная Земля, море Лаптевых) был назван Новик.

В 1972 г. ещё три имени, связанные с Русско-японской войной, появились на карте Приморья. Так, бывшие посёлок и бухта с одинаковыми названиями Тинкан были переименованы в посёлок Руднево и бухту Руднева в честь командира легендарного крейсера «Варяг» Всеволода Фёдоровича Руднева (1855–1913). С начала января 1904 г. «Варяг» находился в Чемульпо в распоряжении российского посланника в Сеуле. 26 января 1904 г. крейсер был блокирован японской эскадрой контр-адмирала Урио. В ответ на ультиматум «Варяг», а с ним и канонерская лодка «Кореец» приняли бой. Получив значительные повреждения и не сумев прорваться, нанеся повреждения двум японским крейсерам и потопив миноносец, «Варяг» вернулся в порт, где был затоплен экипажем. Имя командира и самого корабля стали легендой. На родине в Туле В.Ф. Рудневу установлен памятник, а имя корабля из поколения в поколение присваивается одному из кораблей Тихоокеанского флота России.

Русское оружие не снискало славы в той далекой войне. Кроме гибели флота, падения и сдачи крепости Порт-Артур, утраты Ляодунского полуострова и южной ветки КВЖД, выплаты контрибуции, была и наиболее существенная и болезненная потеря – Южный Сахалин. Он был захвачен японскими войсками уже под занавес Русско-японской войны в 1905 г. и незаконно удерживался до августа 1945 г., когда советские войска провели успешные операции по освобождению Сахалина. Вслед за освобождением острова происходило переименование его населенных пунктов, появлялись новые села и города. В 1946 г. появился молодой районный центр – город Макаров и одноименная железнодорожная станция, названные так в честь героя Русско-японской войны, командующего морскими силами Тихого океана вице-адмирала С.О. Макарова. И станция, и город расположены на берегу залива Терпения Охотского моря, в 235 км от города Южно-Сахалинска. Степан Осипович Макаров до войны неоднократно бывал на Сахалине, обследовал воды заливов Анива и Терпения, осуществил промер глубин в проливе Лаперуза, изучал течения в районе Курильской гряды, исследовал остров Тюлений. Появление города, носящего имя героя Русско-японской войны, на некогда оккупированной японцами территории, было символично – как знак несомненной победы русского оружия. В 1969 г. в городе Макарове был установлен памятник прославленному ученому и флотоводцу.

Географические объекты

Несомненно, выделяется в этом ряду наименований единственный топоним, появившийся в годы, когда ещё не смолкли раскаты орудий, когда исход войны был просто непредсказуем, когда, казалось бы, не время заниматься географией.

В 1904–1905 гг. южный входной мыс бухты Цезывай, расположенной на восточном побережье Уссурийского залива, был назван именем старшего флаг-офицера штаба командующего флотом в Тихом океане лейтенанта Веселкина Михаила Михайловича. Он участвовал в рейдах Владивостокской эскадры на крейсере «Россия», принимал участие в бою 1 августа 1904 г. Он стал контр-адмиралом, имея за плечами богатейший морской опыт, и сошел на берег только в 1915–1917 гг. для исполнения должности коменданта Севастопольской крепости. В 1916 г. его избрали почётным жителем г. Рении Бессарабской губернии. А в 1972 г. бывшую бухту Цезывай переименовали в бухту Веселкина.

Топонимы, появившиеся в послевоенный период в честь героев, всегда казались осмысленными, взвешенными. Их появление подчеркивало значимость заслуг человека, проверенных временем.

В 1912 г. в ходе геологических работ на полуострове Муравьёва-Амурского и архипелаге Императрицы Евгении П.В. Виттенбургом были даны ещё три названия в честь офицеров – участников войны. Так, в честь М.Е. Жданко были названы бухта на Русском острове и мыс на полуострове Сапёрном. Михаил Егорович Жданко (1855–1921), будучи полковником Корпуса флотских штурманов и возглавляя с 1898 г. Гидрографическую экспедицию Восточного океана, во время войны заведовал наблюдательными постами в крепости Владивосток. К тому времени он уже был широко известен как исследователь морей Северного Ледовитого океана и Тихоокеанского побережья России. Военный опыт на востоке страны пригодился, когда он возглавил общее руководство навигационно-гидрографическим обеспечением Балтийского и Черноморского флотов в годы Первой мировой войны. Михаил Ефимович – один из немногих гидрографов стал полным генералом.

Бухта Рончевского находится в северной части бухты Новик о. Русский. Названа в 1912 г. П.В. Виттенбургом по фамилии Алексея Даниловича Рончевского. В годы Русско-японской войны Алексей Данилович являлся главным доктором Владивостокского морского госпиталя. Проявил высокие организаторские и профессиональные качества, оборудовал первый в мире подземный госпиталь на 200 мест. При госпитале создал научное общество по изучению Южно-Уссурийского края. Являясь членом Общества изучения Амурского края (ОИАК), активно участвовал в его работе, передал в его музей этнографические коллекции и заметки об орочах, материалы по антропологии малайских племён. С 1904 по 1908 г. являлся председателем ОИАК.

На полуострове Заря в Карском море в период проведения полярной экспедиции Академии наук 1900–1903 гг. под руководством Э.В. Толля один из мысов был назван в честь капитана 1-го ранга Леонида Фёдоровича Добротворского (1856–1915). В 1893 г. в чине лейтенанта он был назначен начальником морской экспедиции по проводке судов из Англии в устье Енисея для строившейся Сибирской железной дороги.

С 19 апреля 1904 г. Леонид Фёдорович вступил в командование крейсером 1-го ранга «Олег» и отдельным отрядом судов. В составе 2-й Тихоокеанской эскадры вышел на Дальний Восток, участвовал в Цусимском сражении. В дневное время прикрывал транспорты от атак японских крейсеров. В ночь на 15 мая 1905 г. ушёл в Манилу и был интернирован.

С 1933 г. бывший мыс Добротворского был переименован в мыс Добротворского-Северный, а находящийся южнее – впервые был назван мысом Добротворского-Южный.

В 1955 г. один из мысов острова Винер-Нейштадт архипелага Земля Франца Иосифа в Баренцевом море был назван советскими картографами именем Михаила Петровича Васильева (1857–1904) – сподвижника адмирала С.О. Макарова. Морской офицер, прекрасный практик не раз бывал на Дальнем Востоке. В 1899–1901 гг. командовал первым ледоколом «Ермак» в двух его экспериментальных плаваниях в район архипелагов Шпицбергена, Новая Земля и Земля Франца Иосифа. К началу войны был командиром эскадренного броненосца «Полтава». 9 марта 1904 г. был назначен флаг-капитаном штаба командующего флотом в Тихом океане. 28 марта назначен командиром эскадренного броненосца «Цесаревич». Погиб при взрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» при выходе в море с Порт-Артурского рейда вместе с С.О. Макаровым.

Но есть особая категория названий. Десятки имён русских военных моряков, участников Русско-японской войны, живущих в топонимах Приморского края и страны, были даны задолго до войны. И это неудивительно, так как многие моряки осваивали далёкие окраинные земли России, будучи людьми молодыми. У части из них служба на Тихом океане длилась многие годы. И когда-то безусые мичманы, открывавшие и исследовавшие эти земли, встали на их защиту зрелыми и убелёнными сединами людьми. Но рассказ о них необходимо начать с тех, кто сложил свои головы в кровавой войне.

• Два мыса Азарьева. Находятся на северо-восточном и восточном берегах полуострова Гамова. Названия даны в 1892–1894 гг. в честь лейтенанта Николая Николаевича Азарьева (1868–1904) – производителя работ Отдельной съёмки Восточного океана. В период Русско-японской войны отличился при отражении минной атаки противника 26 января и в бою 27 января 1904 г. С 27 февраля исполнял обязанности старшего флаг-офицера при штабе вице-адмирала С.О. Макарова. Участвовал в разоружении взрывных устройств на японских брандерах, прорвавшихся к входу во внутренний рейд Порт-Артура. Командовал миноносцем «Бурный», после чего был назначен флаг-штурманом Морского походного штаба наместника его императорского величества на Дальнем Востоке. Погиб 28 июля 1904 г. на броненосце «Цесаревич» во время боя в Жёлтом море с японскими кораблями при попытке прорыва во Владивосток Порт-Артурской эскадры.

• Бухта Бойсмана. Вдаётся в западный берег залива Петра Великого.

• Банка Бойсмана. Находится в 1,1 мили к югу от о. Стенина в группе островов Римского-Корсакова залива Петра Великого. Банка и бухта названы в 1895 г. в честь капитана 2-го ранга Василия Арсеньевича Бойсмана, командира транспорта «Алеут». Ранее у берегов Корейского полуострова один из небольших островов носил имя Бойсмана, ныне – Хандо. В.А. Бойсман перед Русско-японской войной принял под командование броненосец «Пересвет». 28 июля 1904 г. броненосец «Пересвет» под флагом контр-адмирала П.П. Ухтомского в составе Порт-Артурской эскадры предпринял попытку прорыва во Владивосток. В полдень состоялась встреча с кораблями противника. В самый разгар артиллерийского поединка с японскими крейсерами капитан I ранга В.А. Бойсман был трижды тяжело ранен, но до возвращения на базу оставался на мостике корабля. После падения Порт-Артура В.А. Бойсман добровольно отправился с нижними чинами в плен в г. Мацуяма (о. Сикоку), где 8 сентября 1905 г. умер от ран и был похоронен. 19 апреля 1906 г. тело прославленного героя при огромном стечении народа и салюте корабельных орудий было перезахоронено во Владивостоке на городском кладбище.

В 1987 г. его именем была названа неолитическая культура (в бухте Бойсмана). В 1994 г. по инициативе В.Г. Гузанова (Москва), М. Судзукавы (Осака) и Киогути (Мацуяма) было отреставрировано надгробье и установлен бюст В.А. Бойсмана (скульптор В. Мухачев) в г. Мацуяма.

• Мыс Коробицына. Находится на южном берегу Анадырского залива в Беринговом море. Обследован в 1886 г. офицерами клипера «Крейсер» и назван именем штурмана корабля подпоручика Александра Александровича Коробицына (1862–1904). С 1897 г. он служил флагманским штурманом штаба командующего Тихоокеанской эскадрой. 9 марта 1904 г. был назначен флагманским штурманским офицером штаба командующего флотом в Тихом океане. Погиб 31 марта 1904 г. при взрыве эскадренного броненосца «Петропавловск» при выходе в море с порт-артурского рейда вместе с адмиралом С.О. Макаровым.

• Мыс Макарова расположен на западном побережье о. Путятина. Назван в 1891 г. экипажем клипера «Джигит» в честь мичмана Дмитрия Сергеевича Макарова – члена экипажа, участника гидрографических работ в заливе Стрелок. В годы Русско-японской войны капитан II ранга Д.С. Макаров исполнял должность старшего офицера эскадренного броненосца «Бородино» 2-й Тихоокеанской эскадры. Геройски погиб в Цусимском сражении. После выхода из строя флагманского броненосца «Князь Суворов», броненосца «Император Александр III» и тяжёлого ранения командира «Бородино» вступил в командование кораблём и повёл за собой оставшуюся часть эскадры во Владивосток, по пути броненосец «Бородино» погиб.

• Мыс Мусатова – юго-западный входной мыс в бухте Мусатова залива Находка. Обследован и назван в 1890 г. экипажем клипера «Бобр».

В 1972 г. бывшая бухта Читуай на юго-западном побережье залива Находка была переименована в бухту Мусатова. Александр Александрович Мусатов более десяти лет служил в Сибирском флотском экипаже. С 1889 по 1899 г. служил на кораблях, выполняя гидрографические работы в Японском и Охотском морях. Затем судьба забросила моряка на Балтику и Средиземноморье. В 1904–1905 гг. в составе 2-й Тихоокеанской эскадры он перешёл с Балтики на Дальний Восток. Старший офицер броненосца «Адмирал Ушаков» капитан II ранга А.А. Мусатов погиб 15 мая 1905 г. в Цусимском сражении вместе с кораблём.

• Мыс Фелькерзам расположен в южной оконечности бухты Назимова. Назван в 1891 г. в честь командира клипера «Джигит» капитана II ранга Дмитрия Густавовича Фелькерзама (1846–1905), выполнявшего в то время гидрографические работы в заливе Петра Великого. В октябре 1904 г. в должности младшего флагмана 2-й Тихоокеанской эскадры вышел из Либавы на Дальний Восток, но уже на подходах, в Камрани, перенёс инсульт и за четыре дня до Цусимского сражения скончался.

• Мыс Чайковского находится на восточном побережье залива Петра Великого. Назван в 1896 г. в честь вахтенного начальника крейсера «Адмирал Нахимов» мичмана Бориса Илларионовича Чайковского. Старший штурманский офицер эскадренного броненосца «Бородино» лейтенант Б.И. Чайковский погиб 14 мая 1905 г. в Цусимском сражении.

• Мыс Шульца – северный входной мыс гавани Силач на западном побережье залива Петра Великого. Назван в 1888 г. экипажем корвета «Витязь» в честь мичмана Константина Фёдоровича Шульца – члена экипажа. С началом Русско-японской войны капитан II ранга К.Ф. Шульц был назначен флагманским минным офицером штаба командующего флотом в Тихом океане. Вместе с вице-адмиралом С.О. Макаровым прибыл в Порт-Артур, вместе с ним погиб 31 марта 1904 г. при подрыве на мине эскадренного броненосца «Петропавловск».

Бухта Алексеева находится на юго-западном побережье полуострова Гамова. Открыта в 1863 г. экспедицией В.М. Бабкина. Названа в 1897 г. экипажем крейсера «Дмитрий Донской» в честь Евгения Ивановича Алексеева. На начальном этапе Русско-японской войны Е.И. Алексеев был главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами Дальнего Востока. По его личной просьбе 12 октября 1904 г. был освобождён от должности, позже назначен членом Государственного Совета.

Камень Бахирева находится близ бухты Новицкого в заливе Находка. Название дано в 1890 г. в честь мичмана Михаила Коронатовича Бахирева (1868–1919) – вахтенного начальника канонерской лодки «Бобр», участника гидрографических работ в заливе Америка. В годы Русско-японской войны командовал эскадренным миноносцем «Смелый». Нёс сторожевую службу, охраняя вход в Порт-Артур, вёл обстрел вражеских позиций. В ночь с 30 на 31 марта 1904 г. вёл бой с отрядом миноносцев противника.

Мыс Виноградского расположен на восточном побережье Уссурийского залива. Название получил в 1888 г. в честь Ильи Александровича Виноградского (1867–1910), который на Дальнем Востоке бывал неоднократно, принимал участие в военных действиях в Китае 1900–1901 гг. 29 февраля 1904 г. лейтенант Виноградский прибыл с Балтики во Владивосток и был назначен командиром миноносца № 203 с разобранным двигателем, котлами и вскрытой палубой. Через месяц миноносец уже вступил в кампанию, став самым быстроходным в отряде миноносцев, за что командир был удостоен ордена и звания капитана 2-го ранга. Командовал отделением миноносцев Сибирской флотилии. Отличился в июне 1904 г. в набеговых операциях на порт Хакодате и при рекогносцировке порта Гензан, после чего был назначен старшим офицером крейсера «Громобой» Владивостокского отряда крейсеров. Участвовал в походе эскадры к Корейскому проливу на помощь Порт-Артурской эскадре. Отличился в бою с японскими крейсерами 1 августа 1904 г. В ноябре 1904 г. кавалер ордена Георгия Победоносца И.А. Виноградский был назначен членом временной Кавалерской думы ордена Святого Георгия во Владивостоке, работавшей до июня 1905 г.

Бухта Гинтера находится на западном побережье залива Стрелок.

Мыс Гинтера – южный входной мыс бухты Гинтера. И бухта, и мыс названы в 1891 г. в честь командира караула на о. Тюлений, члена экипажа канонерской лодки «Кореец» Анатолия Августовича Гинтера (1857—?). В годы Русско-японской войны капитан II ранга А.А. Гинтер был назначен командиром 2-го отряда эскадренных миноносцев Тихоокеанской эскадры в Порт-Артуре. В марте 1904 г. переведён во Владивосток заведующим транспортами Сибирского флотского экипажа.

Мыс Игнатьева расположен в Кольском заливе.

Банка Игнатьева находится у Новой Земли. Мыс и банка названы в 1894 г. в честь участника гидрографических работ, проводившихся в этом районе, младшего штурманского офицера крейсера «Вестник» Михаила Николаевича Игнатьева (1871—?). С 1896 г. и почти десять лет он прослужил на Дальнем Востоке. В годы Русско-японской войны командовал миноносцем № 201, охраняя владивостокский рейд от неприятеля.

Мыс Ислямова расположен на юго-западном побережье бухты Новик на Русском острове. Назван в 1887 г. по имени кондуктора Корпуса флотских штурманов Искака Ибрагимовича Ислямова (1865—?) – члена экипажа клипера «Разбойник», участника гидрографических работ в заливе Петра Великого. В Порт-Артур был назначен на наблюдательные посты с началом войны. Затем переведён старшим штурманским офицером на эскадренный броненосец «Севастополь» Тихоокеанской эскадры, где проявил мужество и распорядительность при взрыве неприятельской мины. Участвовал в морских боях, позже отличился при обороне крепости Порт-Артур.

Остров Колчака находится в Карском море. Назван в 1901 г. гидрографической экспедицией Э.В. Толля именем Александра Васильевича Колчака. Будущий верховный правитель России (1919–1920), будучи лейтенантом, по собственной просьбе был направлен в Порт-Артур сразу после экспедиции. Лично адмиралом С.О. Макаровым был назначен на крейсер «Аскольд». К апрелю сам добился назначения на минный заградитель «Амур», потопил 4 транспорта противника с грузом и войсками. Будучи командиром миноносца «Сердитый», произвёл великолепную постановку мин, в результате чего в ночь на 30 ноября 1904 г. японский крейсер «Тагасаго» подорвался и затонул со всем экипажем. Позже был назначен командиром артиллерийской батареи крепости.

И в море, и на суше он выделялся среди боевых товарищей как храбрый и распорядительный офицер. С 1937 г. остров Колчака переименован в честь С.И. Расторгуева – матроса яхты «Заря», принимавшего участие в экспедиции Э.В. Толля 1900–1903 гг.

Мыс Лидерса выступает от западного берега залива Находка. Нанесён на карту в 1860 г. экипажем шхуны «Восток». Назван в 1890 г. экипажем клипера «Бобр» в честь инженера-механика клипера Эммануила Александровича Лидерса. В 1890 г. он участвовал в гидрографических работах в заливе Америка. В годы войны исполнял обязанности главного инженера Владивостокского порта. Считается участником Русско-японской войны.

Мыс Лукина – западный входной мыс бухты Алеут в заливе Китовом. Название получил в 1888 г. в честь гидрографа Виктора Захаровича Лукина (1864—?), производителя работ Особой съёмки Восточного океана, позже – начальника морского телеграфа Владивостокского порта. В годы Русско-японской войны ходил старшим штурманским офицером на транспорте «Якут».

Мыс Михельсона. Существует два географических объекта с таким названием. Один расположен в восточной части бухты Алеут. Название получил в конце 80-х – начале 90-х гг. XIX века. Другой – на северном побережье полуострова Новгородского. Назван в 1890 г.

Островок Михельсона расположен вблизи северного берега залива Китовый. Назван не позже 1894 г. Все эти топонимы названы в честь Петра Андреевича Михельсона, одиннадцать лет служившего на Дальнем Востоке. В 1889–1897 гг. он был начальником партии Особой съёмки Восточного океана (ОСВО). Осуществлял непосредственное руководство топографической съёмкой, геодезическими работами, ледовыми и судовыми промерами практически всей акватории залива Петра Великого. В годы войны исполнял обязанности штурманского офицера парохода «Надёжный» порта Владивосток.

Мыс Небольсина расположен в западной части бухты Троица. Назван в 1888 г. экипажем корвета «Витязь» в честь мичмана Аркадия Константиновича Небольсина, члена экипажа, участника гидрографических работ в Тихом океане. В годы Русско-японской войны капитан II ранга А.К. Небольсин исполнял обязанности старшего офицера на крейсере «Аврора» 2-й Тихоокеанской эскадры. В Цусимском сражении после гибели командира корабля принял командование на себя, привел крейсер в Манилу, несмотря на значительные повреждения.

Мыс Осипова расположен на западном берегу залива Стрелок. В 1891 г. назван экипажем клипера «Джигит» в честь старшего штурманского офицера клипера, поручика корпуса флотских штурманов Алексея Ивановича Осипова. Подполковник А.И. Осипов принимал участие в Цусимском сражении флагманским штурманским офицером 2-й Тихоокеанской эскадры.

Бухта Подъяпольского. Находится на восточном берегу Уссурийского залива. Обследована и названа в 1891–1894 гг. Особой съёмкой Восточного океана.

Село Подъяпольское располагается на берегу внутренней части одноименной бухты. Основано в 1899–1900 гг. эстонскими переселенцами с Моонзундского архипелага. Яков Иванович Подъяпольский дважды побывал на Дальнем Востоке. В начале 1880-х гг. он прибыл во Владивосток с первыми миноносками для налаживания службы на этой новой технике, а затем, в начале 90-х, служил командиром различных судов – участников гидрографических работ. В годы Русско-японской войны капитан I ранга Я.И. Подъяпольский был командиром Сибирского экипажа.

Бухта Старка находится в Татарском проливе Японскoгo моря, рейд Сюркум. Названа в 1874–1876 гг. в честь лейтенанта Оскара Викторовича Старка, командира шхуны «Восток», участника экспедиции по исследованию морей Дальнего Востока.

Пролив Старка в заливе Петра Великого разделяет острова Русский и Попова. Переименован в 1898 г. (первое название – пролив Манджур) в честь младшего флагмана Тихоокеанской эскадры контр-адмирала О.В. Старка. В 1872 г. впервые перешел на Дальний Восток на клипере «Абрек». В 1874–1878 гг. командовал шхуной «Восток», исследовал моря дальневосточного и российского побережья. С 1878 по 1889 г. командовал клиперами «Горностай» и «Сивуч». В 1890–1891 гг. был старшим помощником командира Владивостокского порта. После назначения командиром крейсера «Владимир Мономах» в 1891 г. ушел на Балтику и только спустя семь лет возвратился на Дальний Восток в чине контр-адмирала и в должности младшего флагмана Тихоокеанской эскадры, а затем и командира Порт-Артура.

В 1902 г. ему был присвоен чин вице-адмирала, вслед за этим последовало назначение начальником Тихоокеанской эскадры. Войну встретил исполняющим дела командующего флотом в Тихом океане. После тяжёлого поражения в первые дни Русско-японской войны сдал дела вице-адмиралу С.О. Макарову и был отозван в Санкт-Петербург.

Бухта Филипповского находится на западном побережье о. Русский. Названа в 1881 г. именем начальника партии Особой съёмки Восточного океана, работавшей на северных островах архипелага Императрицы Евгении, прапорщика Владимира Ивановича Филипповского (1853—?). В должности флагманского штурмана походного штаба 2-й Тихоокеанской эскадры полковник В.И. Филипповский участвовал в Цусимском сражении 14 мая 1905 г.

Мыс Чихачёва – южный входной мыс бухты Песчаной в Амурском заливе. Назван в 1890–1900 гг. именем штабс-капитана Сергея Степановича Чихачёва (1858—?), проходившего службу в дальневосточных морях на различных судах свыше полутора десятков лет. Участник Русско-японской войны. Во время обстрела Владивостока японской эскадрой 22 февраля 1904 г. подполковник С.С. Чихачёв явил самоотверженность и распорядительность.

Имена кораблей на карте

Наверное, нет необходимости разделять топонимы, данные в честь непосредственных участников боев на театрах военных действий Русско-японской войны, и тех, кто с 1904 по 1905 г. служил во Владивостоке, считавшемся тоже театром боевых действий. Но топонимы, данные в честь кораблей и судов флота, не получивших такой громкой боевой славы, как «Варяг», «Рюрик» и др., и являвшихся участниками войны, следует назвать отдельно.

Банка Нахимова, расположенная в 350 м к северо-востоку от островка Уши (близ Русского острова) в Амурском заливе, была названа именем крейсера «Адмирал Нахимов», севшего на неё в 1889 г. Крейсер I ранга «Адмирал Нахимов» был построен в 1885 г. После модернизации входил поочерёдно в состав Балтийского флота и Тихоокеанской эскадры. В 1904–1905 гг. под командованием капитана I ранга А.А. Родионова в составе 2-й Тихоокеанской эскадры перешёл с Балтики на Дальний Восток. 14 мая 1905 г. крейсер участвовал в Цусимском сражении, уничтожив три японских миноносца. Вследствие больших повреждений на рассвете 15 мая затоплен экипажем.

Бухта Новый Джигит расположена на южном побережье о. Русский между полуостровом Тобизина и островом Шкота. Нанесена на карту в 1862 г. При выполнении гидрографических работ в 1883 г. экипаж клипера «Джигит» назвал бухту в честь своего корабля. Так как парусно-винтовой клипер являлся преемником исключённого из списков флота клипера «Джигит», ходившего в этих морях в 1860-х гг., к названию бухты было добавлено определение «новый». Клипер построен в 1877 г., в 1892 г. после модернизации и перевооружения был переведён в класс крейсеров II ранга. Службу проходил на Тихом океане и Балтике. Участвовал в крейсерстве, гидрографических и топографических работах на Дальнем Востоке и в Белом море. Перед войной перешёл в Порт-Артур и был включён в состав Тихоокеанской эскадры. Затоплен экипажем в крепости накануне сдачи её японцам.

Банка Сивуч находится на входе в бухту Круглая на западном берегу о. Русский. Была обследована и названа в 1886 г. экипажем клипера «Сивуч» в честь своего корабля. Клипер построен в 1885 г. в Швеции. Вся служба корабля проходила в водах Тихого океана: гидрографические работы, дипломатические миссии. Русско-японская война застала его в порту Инкоу. После высадки японских войск на Ляодунском полуострове, в непосредственной близости от порта, клипер был переведён вверх по реке Ляохэ в район Санчахэ. Во избежание захвата противником 3 июля 1904 г. взорван своим экипажем.

Мыс и гавань Силач получили свои названия в 1894 г. в честь труженика моря – портового буксирного спасательного парохода ледокольного типа «Силач». Мыс расположен на полуострове Краббе на северном берегу бухты Миноносок, а одноимённая гавань – на западном берегу бухты Троица. Судно было построено в 1890 г. в Швеции. Более 10 лет служило во Владивостокском порту: поддерживало проводку судов в зимнее время, привлекалось к гидрографическим работам. Перед войной судно перевели в Порт-Артур для обеспечения Тихоокеанской эскадры. Использовалось как посыльное судно. Накануне сдачи крепости было взорвано экипажем.

Бухта Тунгус вдаётся в южный берег полуострова, разделяющего заливы Восток и Находка. Она была названа в 1870—1880-х гг. в честь шхуны «Тунгуз». В 1972 г. находящаяся в двухстах метрах от мыса Пассека банка Кудуча была переименована в банку Тунгус. Парусно-винтовая шхуна «Тунгуз» была построена в 1870 г. в Санкт-Петербурге. Занималась лоцмейстерскими работами в Амурском лимане и Владивостокском порту, перевозкой материалов и грузов на посты побережья, обеспечивала гидрографические работы и несла брандвахтенную службу. В июне 1904 г. была зачислена в состав отряда морской обороны крепости Николаевска.

Места поклонения

И всё же мы не погрешим против истины, если отдельной строкой отметим особый вид топонимов, память о которых с великим трепетом и безграничным уважением чтут российские моряки. Они не вписываются в определение слова «топоним» в привычном понимании, но так уж устроен русский человек, что он не подстраивается под определения. Именно поэтому на всех картах и лоциях русских военных моряков обозначены «Памятные места славных побед и героической гибели кораблей русского флота», находящиеся в различных морях и океанах. В каждом из этих мест экипажи кораблей Военно-морского флота России отдают воинские почести. Согласно «Корабельному уставу Военно-морского флота» Российской Федерации, в статье 705 определён порядок отдания воинских почестей: «Корабли Военно-морского флота отдают воинские почести в местах славных побед и героической гибели кораблей отечественного флота. Места отдания воинских почестей определяются приказами командующих флотами.

При приближении корабля к месту отдания воинских почестей на 5 кабельтовых играется сигнал «Большой сбор». Личный состав, свободный от вахт (кроме экипажей подводных лодок), выстраивается на верхней палубе в установленных местах.

На расстоянии 1 кабельтова играется сигнал «Захождение», военно-морской флаг приспускается до половины, и на воду опускаются венки.

При удалении корабля от места отдания воинских почестей на 2 кабельтова играется сигнал «Исполнительный», военно-морской флаг поднимается до места, и строй личного состава расходится…» Есть такие особо чтимые места и на Тихом океане, а среди них и те, что посвящены подвигу русских моряков в годы Русско-японской войны:

• в память о бое крейсера «Новик» с японским крейсером «Цусима» 7 (20) августа 1904 г. воинские почести отдаются при подходе на 50 кабельтовых (около 9 км) к порту Корсаков;

• в честь подвига русских моряков крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» 27 января 9 (февраля) 1904 г. – при подходе на 5 миль (9 км) к бухте Инчхон (Чемульпо);

• в память о героической гибели крейсера «Рюрик» в бою с японской эскадрой 1 (14) августа 1904 г. – 35° 11′ на северной широте и 130° 08′ восточной долготе;

• в память о русских моряках, проявивших героизм и мужество в Цусимском сражении 14–15 (27–28) мая 1905 г. – на траверзе о. Куросива (Цусима) в Корейском проливе, Восточном проходе (Крузенштерна).

Я во время службы в Военно-морском флоте неоднократно принимал участие в этих церемониях.

Торговый дом «Кунст и Альберс»

В одном из номеров журнала «Филателия» за 2011 г. опубликована статья В. Левандовского «Рекламные наклейки на почтовых отправлениях России», среди прочих приведены некоторые сведения о торговом доме «Кунст и Альберс» из Владивостока. В качестве иллюстраций показаны конверт, почтовая открытка с видом здания торгового дома «Кунст и Альберс» и фотография Густава Альберса.

На конверте заказного письма с рекламой «ТОРГОВЫЙ ДОМЪ КУНСТЬ и АЛЬБЕРС / Владивостокъ» – оригинальный автограф основателя и совладельца компании Густава Альберса, теми же чернилами написан адрес на русском и немецком языках. Письмо с парой 10 коп. марок, отправленное 10 апреля 1904 г. – через три месяца после начала Русско-японской войны – из Владивостока в Гамбург, запечатано чёрно-белой наклейкой со столбцами китайских иероглифов, которые в переводе на русский содержат рекламу торгового дома «Кунст и Альберс», предлагавшего широкий ассортимент различных товаров непосредственно от производителей по невысоким ценам и рекомендовавшего покупателям обращать внимание на наличие сертификатов на товары с оригинальными печатями фирм-производителей.

Коммерсант, меценат, общественный деятель, один из пионеров коммерческого освоения Дальнего Востока, выходец из Гамбурга, Густав Альберс прибыл во Владивосток в 1864 г. Вместе со своим компаньоном Г. Кунстом он вскоре основал небольшой магазин, выросший впоследствии в крупную торговую фирму «Кунст и Альберс». Она имела 33 филиала во многих губернских городах Российской империи и соседних азиатских странах на Дальнем Востоке, в том числе в Хабаровске, Благовещенске и Николаевске-на-Амуре, а также в Порт-Артуре, Нагасаки и Шанхае. Фирма «Кунст и Альберс» первой построила во Владивостоке электростанцию и бассейн, субсидировала многие проекты по развитию города. Здание главного офиса «Кунст и Альберс» было построено на Светланской улице в 1907 г. Компания являлась эксклюзивным поставщиком многих видов товаров в регионе, начиная от парфюмерии и шампанского и заканчивая сталью и горюче-смазочными материалами. Для обеспечения собственных нужд существовали отдел торговых перевозок с зафрахтованными или приобретёнными пароходами и отдел страхования. Управлял компанией талантливый и известный далеко за пределами края Адольф Даттан, который, кроме всего прочего, сначала удостоился чести стать немецким торговым агентом во Владивостоке, а потом и немецким консулом, что было признаком высочайшего доверия к его персоне со стороны департамента иностранных дел.

Для полноты картины необходимо отметить, что фирма «Кунст и Альберс» была одной из крупнейших шпионских организаций, захватившей в свои руки почти всю торговлю на русском Дальнем Востоке. Совладельцы этой фирмы Даттан и Альберс были, по мнению автора статьи, агентами германской разведки. Наряду с экономическим шпионажем фирма Кунст и Альберс осуществляла и военную разведку. Служащие фирмы в большинстве были офицерами запаса германской армии. Многие из них, приняв русское подданство, после начала мировой империалистической войны остались во Владивостоке. В целях более удобного проникновения в войсковые части Даттан и Альберс во время Первой мировой войны стали подрядчиками в гарнизонах крепости Владивосток и Николаевска-на-Амуре.

Прочитав статью В. Левандовского, я подумал, что, может быть, читателям будут интересны более подробные сведения о судьбе Адольфа Васильевича Даттана, которому довелось познать во Владивостоке многое: трудности становления торговой фирмы, радости счастливой семейной жизни, удовлетворение от хорошо работающего предприятия, множество почетных наград и титулов за благотворительные деяния, отчаяние от ареста и обвинений в измене.

Адольф Трауготт Артур Даттан родился в небольшом городке Рудерсдорфе, что неподалеку от немецкого города Веймара. Он был одним из десяти детей в семье лютеранского священника, с ранней юности работал в лавке. В 1874 г. двадцатилетний Адольф Даттан поселился в Гамбурге. Здесь произошло его знакомство с Густавом Альберсом, возвратившимся из Владивостока по делам торговой фирмы, которая была основана им совместно с Густавом Кунстом. Даттан был принят на скромную должность в небольшую торгово-закупочную фирму «Кунст и Альберс», которая впоследствии во многом благодаря ему стала известным во всем мире процветающим торговым предприятием. Адольф Даттан был талантливым коммерсантом и обладал удивительной способностью улавливать конъюнктуру и принимать верные, порой самые неожиданные для конкурентов решения. Он принял в 1866 г. российское подданство, стал совладельцем фирмы, почетным попечителем мужской гимназии, Восточного института и коммерческого училища, почетным консулом Германии и Италии во Владивостоке (1907), действительным статским советником (1911), потомственным русским дворянином (1914). Дальневосточная пресса в начале XX века называла его «великим гражданином», «знаменитым попечителем дальневосточной науки», «выдающимся деятелем приамурской торговли».

Адольф Васильевич Даттан был главой большой дружной семьи. Его жена – Мария, родом из небогатой семьи школьного учителя, попеременно жила то во Владивостоке, то в Германии. Здесь во Владивостоке родилось четверо детей, а всего в семье их было семеро. Во время пребывания во Владивостоке семья жила на верхнем этаже дома на Светланской, напротив торгового дома «Кунст и Альберс», известного ныне, как ГУМ. Дети изучали русский язык с помощью домашних учителей, учились во владивостокских гимназиях.

Первая мировая война стала трагедией для семьи Даттан и многих немцев, живших во Владивостоке. Трое сыновей коммерсанта попали на фронт, двое сражались на стороне России, один – за Германию. В прессе сообщали, что в боях 20 августа 1915 г. пал смертью храбрых корнет гусарского полка Александр Адольфович Даттан, который был награжден шестью боевыми орденами, он родился во Владивостоке, учился в местной мужской гимназии. В октябре 1914 г. Адольф Васильевич отметил свое шестидесятилетие. А через два дня после юбилея его арестовали.

В один из пасмурных весенних дней автор приобрел на «развале» книгу воспоминаний полковника Е.А. Никольского, озаглавленную «Записки о прошлом». Евгений Александрович в конце XIX – начале XX века служил на Дальнем Востоке. И в частности, он пишет следующее: «В июне месяце 1899 г. во Владивосток прибыла небольшая германская эскадра из двух крейсеров, «Дайчланд» и «Гефион», под флагом генерал-адмирала принца Генриха Прусского, брата императора Вильгельма II.

…Принц Генрих прежде всего, как ни странно, сделал визит к доверенному немецкой торговой фирмы – Даттену. После него он поехал к генерал-губернатору Приморской области Н.И. Гродекову, дом которого находился наискосок от дома Даттена – на главной Светланской улице». Вероятно, Даттен и Даттан – это одно и то же лицо.

Впоследствии Е.А. Никольский был переведен по службе в Генеральный штаб, где ему еще раз пришлось столкнуться если не впрямую с Даттаном, то косвенно, с фирмой «Кунст и Альберс». Это было в период между войнами 1905 и 1914 годов.

Вот что он пишет в своих воспоминаниях:

«…Штаб Приамурского военного округа прислал нам довольно объемистый конверт, который они сами не решались вскрыть. Письмо было помещено в несколько конвертов, очень аккуратно запечатано пятью печатями, один в другом, и адресовано одному банковскому дому в Берлине.

Я отвез это письмо в Главный почтамт, попросил начальника перлюстрационного отдела вскрыть это письмо совершенно незаметно и вынуть из него содержимое для ознакомления с ним. Начальник этого отделения показал письмо лучшему специалисту. Тот заявил, что для вскрытия этого письма потребуется не менее двух дней, и назначил мне время, когда я должен за ним прийти.

Когда я пришел, то письмо было разложено в порядке на столе. Из прочтения самого письма было видно, что агент сообщал германскому Генеральному штабу подробности о воздвигающихся укреплениях города Николаевска-на-Амуре. Я снял точные копии как с самого письма, так и с прилагающихся планов и попросил чиновника восстановить конверт в прежнем его состоянии. Чиновник мне показал, что письмо было заключено в три полотняных конверта. Каждый конверт был запечатан особыми металлическими печатями, скреплявшими своими зубцами каждый конверт. На наружном конверте эти металлические скрепки находились под сургучными печатями и были совершенно незаметны. На запечатывание этих конвертов он попросил опять два дня. После чего письмо мы отправили в Хабаровск с объяснением, что в нем нашли.

Наше подозрение падало на большую торговую фирму «Кунст и Альберс», которая раскинула сеть торговых предприятий по всему Дальнему Востоку. Но прямых доказательств, что эта фирма занималась негласной разведкой военного характера, ни у нас, ни у штаба Приамурского военного округа не было. Для установления наблюдения за ее деятельностью необходим был отпуск особых денежных средств, которые, несмотря на наши ходатайства, не отпускались».

Видимо, этот эпизод и послужил одним из оснований для обвинения А.В. Даттана в шпионаже в пользу Германии.

Даттан отбывал сибирскую ссылку несколько лет. В 1919 г. главный начальник края Н.Л. Гондатти разрешил ему возвратиться во Владивосток. В 1920-м Даттан навсегда покинул Дальний Восток, где прошло более тридцати лет его жизни. Он поселился на родине в городе Наумбурге, где и закончился его земной путь.

В свое время, когда автор был ректором технического университета, ему довелось познакомиться с немецким журналистом Лотаром Деегом, написавшем книгу «Кунст и Альберс. Владивосток», изданную на немецком и русском языках.

Фирма «Кунст и Альберс» известна еще и тем, что выпускала массовыми тиражами почтовые открытки с тематикой Владивостока. Отличительной особенностью многих открыток являлось то, что они оформлялись в красочных виньетках, а на лицевой стороне некоторых открыток были нанесены контуры рисунка, который раскрашивался отправителем. И, конечно же, главной темой открыток служило здание торговой фирмы во Владивостоке, сохранившееся почти в первозданном виде до настоящего времени. В нем в советское время располагался Владивостокский ГУМ.

Написав «в первозданном виде», я несколько погрешил против истины, потому что, когда в 1880 г. во Владивостоке началось каменное строительство, пионером стал торговый дом «Кунст и Альберс», выстроивший на углу улиц Светланской и Суйфунской двухэтажный магазин. Затем в 1893 г. построили еще одно здание – трехэтажное. В 1906–1907 гг. на фундаменте первого каменного здания был построен новый универсальный магазин, который связали двухэтажной вставкой со зданием, построенным в 1897 г. Автором этого проекта считается немецкий архитектор Г.Р. Юнгхендель, «выписанный» главой фирмы Густавом Кунстом из Гамбурга.

В наше время о торговом доме «Кунст и Альберс» рассказывают мистические легенды, дошедшие еще с царских времен.

Многие старожилы Владивостока знают предание о призраке с тростью в руках, одетого в старинный фрак и котелок. Если верить рассказам, в 90-е годы он бродил по ночам между прилавками и пугал ночных сторожей. Один из работников универмага разглядел в призрачном силуэте первого владельца ГУМа Густава Кунста, занимавшегося при жизни оккультными науками.

Совсем недавно привидение увидел и простой прохожий. По его словам, в одном из окон здания горел свет, а по лестнице поднималась размытая мужская фигура, не касаясь ступенек ногами.

«Иртышская» история лейтенанта Шмидта

Телефонный звонок прервал мой и без того не очень крепкий сон. Звонили из Парижа. Человек с мягко грассирующим выговором попросил к телефону господина Турмова. Я сразу узнал в нём Александра Владимировича Плотто, историка русского флота, внука командира соединения подводных лодок во Владивостоке во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. Мы уже несколько лет поддерживаем с ним переписку и изредка созваниваемся.

Александр Владимирович сообщил мне, что получил очередной номер журнала «Восточный базар» и прочитал мою историю о гибели транспорта «Иртыш» и пленении его экипажа. Кстати, этот рассказ звучал также и по Приморскому радио.

Коротко напомню, что речь в нём шла о выставке префектуры Симанэ из Японии в нашем Пушкинском театре. Помимо других экспонатов, на выставке были представлены материалы из музея Дома культуры Ваки г. Гоцу. Фотографию экипажа «Иртыша» из буклета этой выставки я и поместил в рассказе, опубликованном в журнале «Восточный базар».

Между тем Александр Владимирович продолжал: «Я внимательно рассмотрел фотографию, которая высоким качеством, к сожалению, не отличается. Поэтому пришлось пользоваться лупой с большой степенью увеличения. К сожалению, капитана 2-го ранга Ергомышева (а это командир «Иртыша») я на фотографии не обнаружил. Зато в центре находится лейтенант Пётр Шмидт». И он немного помолчал. Я даже сразу не нашёлся, что ответить. В телефонной трубке снова послышался голос Александра Владимировича: «В общем-то личность и жизнь Шмидта богата всякими событиями. Но при проходе второй Тихоокеанской эскадры через Суэцкий канал, кажется в Порт-Саиде, Шмидт был списан с “Иртыша”».

Мы ещё, наверное, с полчаса говорили о событиях Русско-японской войны, обсуждали другие вопросы. И под конец беседы Александр Владимирович вдруг спросил: «А вы книгу Гаральда Графа “Моряки” читали?» Я ответил: «Нет. Да и издавалась она за рубежом, наверное». – «Да, да, – подтвердил Александр Владимирович, – впервые она была издана в 1930 году в Париже. А переиздана в Санкт-Петербурге уже в 1997 году». Он пообещал прислать мне копию этой книги, тем более что там есть рассказы о походе «Иртыша» в составе эскадры Рожественского. Распрощались мы с ним, как всегда, тепло и любезно.

Спать уже не хотелось, и я полез к стеллажам с книгами, где нашёл сборник «Морские рассказы писателей русского зарубежья», изданной в Москве в прошлом году. Книгу эту я приобрёл в специализированном магазине «Русское зарубежье» недалеко от станции метро «Таганская».

Просмотрев содержание, я обнаружил рассказ Гаральда Графа «Яшка» и с удовольствием прочитал о проделках обезьянки-макаки, купленной на Мадагаскаре и сопровождавшей экипаж «Иртыша» в том тяжелейшем походе.

На следующий день я разыскал в своей коллекции открытки с изображением лейтенанта П. Шмидта, а также книги и вырезки из газет о жизнеописании мятежного офицера.

Пётр Петрович Шмидт, потомственный морской офицер в третьем поколении, после окончания в 1886 г. морского училища в Петербурге служил сначала на Балтике, а затем на Тихом океане во Владивостоке. В 1898 г. в звании лейтенанта ушёл в запас, уехал в европейскую часть России и плавал на торговых судах. В 1904 г. был мобилизован в действующий флот и назначен на транспорт «Иртыш» в составе эскадры Рожественского, но дошёл только до Порт-Саида, где был списан по болезни, впоследствии был назначен командиром миноносца на Черноморском флоте, где попал в водоворот революции 1905 г.

В ноябре 1905 г. он возглавил Севастопольское восстание на крейсере «Очаков» и объявил себя командующим Черноморским флотом. Интересно, что история знает и другой случай, когда командующим, но уже Тихоокеанским флотом в начале 90-х годов прошлого столетия объявил себя капитан 1-го ранга, депутат Приморского краевого совета, будущий градоначальник Владивостока.

Севастопольское вооружённое восстание было жестоко подавлено. И по приговору суда лейтенант Пётр Шмидт вместе с другими руководителями восстания был расстрелян на острове Березань (близ г. Очакова).

Странным образом о. Березань связан с Владивостоком: в 1912 г. на нём проводились испытания новых решений по оборонительному строительству. Результаты испытаний были учтены при строительстве крепости Владивосток.

Мало кому известно, что Пётр Петрович Шмидт увлекался живописью. Во всяком случае, известно о двух его картинах. Одна из них называлась «Владивосток при лунном свете» и была удостоена золотой медали на выставке в Хабаровске. Об этом писала газета «Приморские ведомости» в 1914 г., а газета «Владивосток» назвала другую картину П. Шмидта «Мыс Хингана» одной из лучших на выставке в Обществе изучения Амурского края.

В наше время образ лейтенанта Шмидта стал как бы расплываться.

С одной стороны, его знают как человека интеллигентного, тонкого, не нашедшего теплоты семейного счастья. Отсюда и возник «Роман в письмах» со случайной попутчицей в купе железнодорожного вагона.

С другой – это любящий отец, недаром крылатое выражение «сын лейтенанта Шмидта» Ильфа и Петрова из «Золотого телёнка» пошло гулять по всей России.

А ещё это пламенный революционер, возглавивший вооружённое восстание черноморцев на крейсере «Очаков».

Фотография лейтенанта Шмидта была опубликована в сорок девятом номере журнала «Нива» за 1905 г., один экземпляр которого хранится в Доме музеев ДВГТУ, переданного в ДВФУ.

И, наконец, в последнее время лейтенанта П. Шмидта вполне серьёзно объявляют сумасшедшим, которого якобы из всех жизненных передряг выручает мифический дядя – сенатор. Достаточно заглянуть во Владивостокскую газету «Новости» за 2004 г., где под рубрикой «Несекретные материалы» опубликована такая мешанина из фактов и выдумок о лейтенанте Шмидте, что остаётся только руками развести.

В одну из командировок в Японию, в город Тоттори, мне удалось выкроить день для поездки в префектуру Симанэ в г. Гоцу, где располагался Дом культуры Ваки, в котором хранились вещи моряков и предметы с транспорта «Иртыш». Дорога туда и обратно должна была занять более восьми часов. Время моей командировки совпало с сезоном дождей в Японии. Дождь сопровождал меня, не переставая, все эти дни, и под его надоедливый аккомпанемент я выехал на экспрессе из двух вагонов к месту назначения.

На вокзале в городе Гоцу меня встретил представитель префектуры Симанэ и знакомый по японскому консульству во Владивостоке, немного изъяснявшийся по-русски.

Мы подъехали к небольшому двухэтажному домику, сняли обувь и прошли в просторную комнату на первом этаже, где в трёх больших стеклянных шкафах были выставлены экспонаты. Мне представили госпожу Тамако Морисаки, которая вместе с мужем создала этот небольшой музей. В доме были зал для концертов, большая кухня, компьютерный класс. Здесь собирались жители окрестных домов для совместного досуга.

Меня, собственно, интересовала та самая фотография офицеров транспорта «Иртыш», о которой мы говорили с Александром Владимировичем Плотто, историком из Парижа, и я предполагал, что в музее находится её оригинал. Но, к большому моему разочарованию, увидел только копию. Как она попала в Японию, тоже осталось загадкой.

Я подарил госпоже Морисаки свои книги о Русско-японской войне и попросил сделать копии с некоторых экспонатов музея. Интересно, что они были расположены по какой-то особой системе: среди предметов, принадлежащих «Иртышу», находились и другие, уже современные. Так, например, была выставлена переписка с центральным военно-морским музеем из Санкт-Петербурга, с Российским морским собранием, а к артиллерийским гильзам прислонилась картонка с подписями музыкантов из известного владивостокского трио: С. Арбуза, А. Капитана и Н. Ляхова.

Госпожа Морисаки сообщила, что лет двадцать назад, рассчитывая найти золото на борту затонувшего «Иртыша», была организована экспедиция по его подъёму, которая окончилась неудачей. Но членами экспедиции был поставлен памятник на месте высадки русских моряков, а жителями посёлка Ваки насажена роща. Ежегодно, начиная с 1965 г., здесь проходит церемония поминовения погибших.

Я поклонился памятнику и недолго постоял на песчаном берегу, на который накатывали волны Японского моря, как и сто лет тому назад.

В 1906 г. экипаж «Иртыша» почти в полном составе вернулся на родину, через Владивосток. По странному стечению обстоятельств перевозил его пароход Доброфлота «Тамбов», на котором в своё время служил Петр Петрович Шмидт.

Корабли сибирской флотилиив Первой мировой войне

В этом году исполнилось 100 лет со дня начала Первой мировой войны. Театр военных действий войны 1914–1918 гг. развернулся не только в Европе, но и на просторах Мирового океана. Немецкие рейдеры и подводные лодки рыскали в Атлантическом и Тихом океанах, захватывая или уничтожая торговые суда стран Антанты.

Командование Англии и Франции запросило Россию о выделении в распоряжение их военно-морских сил на Тихом океане нескольких крейсеров.

Уже в августе 1914 г. для этих целей решено было направить крейсера Сибирской флотилии «Аскольд» и «Жемчуг», которые вошли в состав англо-французской Восточно-Азиатской эскадры под командованием английского вице-адмирала Т. Джерама.

Оба крейсера участвовали в Русско-японской войне 1904–1905 гг.

Прорвавшись с боем сквозь строй кораблей японской эскадры («Аскольд» в августе 1904 г., а «Жемчуг» в мае 1905 г. в ходе Цусимского сражения), они были интернированы в иностранных портах до конца войны.

После войны 1904–1905 гг. и заключения Портсмутского мира оба крейсера были приписаны к Сибирской флотилии, причем «Аскольд» стал ее флагманом. Имея характерный пятитрубный силуэт, единственный в Российском флоте, крейсер «Аскольд» был прозван «папиросницей».

Крейсер «Жемчуг» – единственный из серии трех бронепалубных крейсеров 2-го ранга («Жемчуг», «Изумруд», «Новик»), уцелевший во время Русско-японской войны.

Осенью 1914 г. «Аскольд» и «Жемчуг» осуществляли крейсерские операции против германских рейдеров на Тихоокеанских коммуникациях, а также использовались в качестве конвоев для транспортов, перевозивших английские и французские войска.

В октябре 1914 г. «Жемчуг» находился на рейде порта Пенанг (британская Малайя), куда он пришел для ремонта котлов. В ночь на 15 (28) октября «Жемчуг» был атакован и потоплен прокравшимся в порт германским крейсером «Эмден».

Экипаж «Эмдена» установил на корабле фальшивую четвертую дымовую трубу, чтобы замаскировать его под английские крейсера. Русский корабль стоял с погашенными котлами, командир с вечера сошел на берег (к нему приехала молодая жена). «Эмден» выпустил по «Жемчугу» торпеду и открыл по нему артиллерийский огонь. Орудия «Жемчуга» не были заряжены, вахтенная служба была настолько ошеломлена случившимся, что в ответ не последовало ни одного выстрела. Обогнув крейсер, немцы выпустили вторую торпеду. От взрыва носового погреба боеприпасов крейсер разломился пополам и затонул на глубине 30 метров через 15 мин. после начала боя.

Из находившихся на борту 335 человек экипажа погибли 81 человек, 129 были ранены.

Спустя много лет в Пенанге (ныне Джорджтаун) на месте захоронения погибших моряков был установлен памятник.

По поводу гибели крейсера «Жемчуг» была создана следственная комиссия, которая всю вину возложила на командира корабля барона И. Черкасова и старшего офицера Н.В. Кулибина.

Военно-морской суд, состоявшийся в августе 1915 г. во Владивостоке, признал виновными в гибели крейсера «Жемчуг» и экипажа командира капитана 2-го ранга Ивана Черкасова и старшего офицера старшего лейтенанта Николая Кулибина. Они были лишены «чинов и орденов и других знаков отличия», исключены из военно-морской службы и «по лишении дворянства и всех особых прав и преимуществ» отдавались в «исправительные арестантские отделения гражданского ведомства»: Черкасов – на 3,5 года, а Кулибин – на 1,5 года. По высочайшей конфирмации приговора Владивостокского военно-морского суда оба они были разжалованы в матросы и отправлены на фронт.

Матрос 2-й статьи барон Иван Черкасов воевал на Кавказском фронте в Урмийско-Ванской озерной флотилии, был награжден солдатским Георгиевским крестом и в апреле 1917 г. восстановлен в чине капитана 2-го ранга. Известно, что И.А. Черкасов умер во Франции в марте 1942 г. и похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. Матрос Николай Кулибин воевал на Западном фронте в морской бригаде, получил два Георгиевских креста и в сентябре 1916 г. был восстановлен в чине. Вскоре произведен в капитаны 2-го ранга. Умер в госпитале в августе 1918 г. от раны, полученной еще в февральские дни 1917 г., когда командовал миноносцем «Подвижный».

В ноябре 1914 г. крейсер «Аскольд» был направлен в Средиземное море, где принимал участие в боевых действиях против Турции и Австро-Венгрии, в том числе в Дарданелльской операции.

Так закончилось участие кораблей Сибирской флотилии в обороне Тихоокеанских рубежей Антанты.

Гражданская война, в которой не было победителей

1917 год начинался тревожно. Газета «Дальний Восток» в № 1 от 1 января писала: «От самого дня Нового года всегда ожидают чего-то особенного, исключительного, в корне изменяющего все будущее. Но между тем ход событий сплошь да рядом не только не оправдывает наших надежд на новое, но даже возвращает нас от настоящего к далекому прошлому… “Темные силы” опять вылезли на свет Божий и заразили атмосферу своим злокачественным дыханием. Праздник Нового года опять не приносит стране давно ожидаемого солнца. Оно снова, как и в прошлом году, как и в длинной веренице минувших лет, закрыто тяжелой завесой реакционного тумана, ежеминутно уплотняющего свою массу. Вместо обычного поздравления “с Новым годом” с полной искренностью приходится сказать совсем другое: “Трудно дышать!”»

23 февраля 1917 г. прошли забастовки против войны и голода. Затем разгорелись стачки на предприятиях, стычки с полицией. 25 февраля Николай II ввиду «чрезвычайных обстоятельств» приостановил заседания Госсовета и Госдумы. 26 февраля в столицу стали прибывать войска, срочно снятые с фронтов Первой мировой войны; 27 февраля они отказались стрелять в народ и начали переходить на его сторону. 23 февраля в Петрограде был создан Совет рабочих и солдатских депутатов; Государственная дума в тот же день образовала Временный комитет. 2 марта 1917 г. Николай II отрекся от престола в пользу брата Михаила. Тот, в свою очередь, такую обузу на себя не принял, передав власть Временному комитету до проведения всенародного голосования…

В конце февраля 1917 г. во Владивостоке неожиданно замолк телеграф. Впрочем, перерывы в его работе были обычным делом: то забастовка, то неисправности на линии. В Петрограде уже фактически свершилась революция, а в местных газетах 1 марта только появился царский указ от 25 февраля, повелевающий прервать заседания Госсовета и Госдумы до апреля. В тот же день в «Дальнем Востоке» напечатали статью под названием «Молчать не следует». В ней говорилось: «Каждый приезжающий из Москвы и Петрограда старается поделиться своими новостями, и эти новости, как запрещенные, схватываются на веру без каких-либо доказательств… Если прислушиваться ко всем гуляющим по городу слухам, то у нас давно уже нет Петрограда, в опасности Москва – мы накануне краха! Масса верит газете, знает, что газета всегда старается осветить случившийся факт. Но если газета молчит, то у читателя создается впечатление, что произошедшее настолько серьезно, что даже газетам запрещено писать: “Дабы не вызвать паники!”»

Наконец заработал телеграф, принесший ошеломляющие вести из столицы. Местные власти отреагировали моментально. 3 марта 1917 г. состоялось торжественное (именно так!) заседание Владивостокской городской думы, на котором городской голова И.А. Юшенков доложил о свершившемся и объявил состав нового правительства России. Тут же был избран особый комитет для охранения порядка во Владивостоке.

Следует заметить, что даже формального сожаления о столь внезапно ушедшем в прошлое самодержавии никто не высказал. Приветственные телеграммы новой власти послали городская дума, студенты Восточного института, учащиеся старших классов Владивостокской мужской гимназии, служащие переселенческого управления и таможни.

4 марта 1917 г. во Владивостоке был избран первый Совет рабочих и солдатских депутатов, а 18 апреля 1917 г. вышел в свет первый номер газеты «Красное знамя».

А уже в октябре 1917 г. все тот же «Дальний Восток» писал уже так: «Где-то испортился телеграф. И Владивосток оказался отрезанным от «всего мира». Петрограда больше нет. Вместо него – громадная черная дыра. В эту дыру в неописуемом ужасе пытается заглянуть обыватель: что-то там делается?! О, наш обыватель прекрасно помнит перерыв телеграфного сообщения в конце февраля. Он помнит, как после долгого молчания телеграф ударил его по голове ошеломляющей новостью: «Переворот!» И теперь в томительной тоске он ждет такого же известия: переворот. Но теперь обыватель не ликует, а испуганно спрашивает: «А кто вступил на престол: Ленин или Николай Романов?» Эти дни проходят во Владивостоке под знаком паники».

Действительно, никто не мог предугадать, какие события ждут Poссию, а тем более Владивосток.

1918 год

2 января. Городская дума Владивостока вручила японскому консулу ноту протеста в связи с прибытием в бухту Золотой Рог японского военного корабля. Постановление городской думы также переслано английскому, американскому, французскому, бельгийскому, норвежскому и шведскому консулам.

4—5 апреля. Во Владивостоке совершено провокационное убийство двух японских купцов. Под предлогом защиты иностранцев от «беспорядка» в городе высадился японский и английский десант.

25 апреля. Во Владивосток прибыли первые эшелоны чехословацких войск. К концу июня здесь уже скопилось до 15 тысяч чехословацких солдат и офицеров.

Чехословаки и белогвардейцы с помощью меньшевиков и правых эсеров совершили во Владивостоке переворот. Власть Советов была свергнута, члены исполкома и его председатель К.А. Суханов арестованы. Образовалось контрреволюционное правительство автономной Сибири во главе с правым эсером Дербером.

18 ноября. Белогвардейцы и белочехи зверски убили председателя Владивостокского совета К.А. Суханова и начальника городской милиции Д. Мельникова.

1920 год

31 января. Во Владивостоке свергнуто правительство колчаковского ставленника Розанова. В город вошли часть революционных войск и партизаны во главе с С.Г. Лазо.

Власть перешла в руки Временного правительства Приморской земской управы.

4 апреля. Японцы совершили нападение на революционные силы. Во время этой операции во Владивостоке, Хабаровске и других населенных пунктах было убито до 5000 бойцов, командиров и мирных жителей Приморья и Приамурья. Были арестованы и убиты С. Лазо, В. Сибирцев, А. Луцкий.

1921 год

26 мая. Во Владивостоке белогвардейцы организовали вооруженное выступление. С помощью японцев, разоруживших дивизион народной охраны, белогвардейцам удалось ликвидировать очаги сопротивления в городе. Дольше всех оказывали сопротивление комсомольцы Дальзавода и слушатели партшколы. Более суток они вели бои против белых в районе Мальцевского базара и только по приказу обкома РКП(б) организованно отступили к Уссурийскому заливу, а затем в сопки.

«Этот скромный окраинный город был тогда похож на какую-нибудь балканскую столицу по напряженности жизни, на военный лагерь по обилию мундиров. Кафе, притоны, дома христианских мальчиков, бесчисленные, как клопы в скверном доме, спекулянты, торгующие деньгами обоих полушарий и товарами всех наименований. Морфий и кокаин; проституция и шантаж; внезапные обогащения и нищета. Напряженное ожидание то одного, то другого перехода. Белогвардейцы и партизаны, монархический клуб рядом с митингом левых. Взаимное напряженное недоверие. Шпики. Взлетающие на воздух поезда в окрестностях и неизвестно куда пропадающие люди. Отдайте одну улицу белым, а другую – красным, прибавьте по полку солдат разных наций от голоколенных шотландцев до аннамитов и каких-то неведомых чернокожих; и над всем этим – интервентский кулак…»

1922 год

25 октября. Войска Народно-революционной армии вошли во Владивосток.

26 октября. Решением Дальневосточного бюро ЦК РКП(б) во Владивостоке было создано Временное Приморское бюро РКП(б) в составе председатель – К. Пшеницын, члены – И. Уборевич, Смирнов.

Через много лет при ремонте трамвайной линии на привокзальной площади во Владивостоке обнаружили медную доску со стертой надписью. Под действием химических растворов на уникальной находке проявился текст, характерный для эпохи, породившей его. Он гласил:

«Это здание, Чехословацкий дом, мы закладываем 29 июня 1919 года в городе Владивостоке в память о героизме братских чехословацких войск, проявленном при его освобождении от большевиков. Совершено при Временном Всероссийском правительстве во главе с адмиралом А.В. Колчаком, при президенте Чехословакии Т.Г. Масарике, премьер-министре К. Крамарже, главнокомандующем на Дальнем Востоке ген. Д.Л. Хорвате, главнокомандующем чехословацкими войсками на Дальнем Востоке ген. Чечке, коменданте города подполк. Вухтерле и чехосл. архитекторах и рабочих. 29 июня 1919 г.»

Во время Первой мировой войны Чехословакия входила в состав Австро-Венгрии, и чехословацкие рекруты вынуждены были воевать против России, однако многие из них сдавались в плен. В 1916 г. из чехословацких военнопленных начали формировать военные части, намереваясь использовать их на фронте.

Наступившая революция 1917 г. расстроила эти планы и советское правительство решило отправить чехословацких военнопленных на родину через Сибирь и Владивосток.

В 1918 г. вспыхивает чехословацкий мятеж, охвативший Россию от Поволжья и Урала до Сибири и Дальнего Востока.

Осенью 1918 г. весь Дальневосточный край был наводнен иностранными и белогвардейскими войсками.

В ноябре 1919 г. бывший командующий 1-й Сибирской армии Колчака чешский генерал Гайда поднял во Владивостоке восстание.

В районе железнодорожного вокзала завязались ожесточенные бои. Восстание было подавлено.

В декабре 1919 г. из Владивостока стали уходить первые суда с чешскими легионерами на борту, последний покинул пределы России осенью 1920 г.

Всего на 42 транспортах в Европу было переправлено более 50 тысяч чешских солдат и офицеров.

Чехословаки оставили после себя не только братскую могилу и памятник на Морском кладбище, но и шаржи в открытках на интервентов, выполненные чешским офицером и художником Хедлом Кароли.

Награжденный боевыми орденами Михаил Васильевич Щербаков был по образованию физиком, но в начале Первой мировой войны он окончил летное училище и воевал во Франции. Гражданскую войну провел на Дальнем Востоке, находясь в это время во Владивостоке, работал журналистом. Уехав в Шанхай, Михаил Щербаков стал публиковать свои очерки во всех местных газетах.

Из Китая М.В. Щербаков уехал в Сайгон, затем его эвакуировали во Францию. 3 января 1956 г. поэт покончил с собой. Вот его воспоминания, относящиеся к октябрьским дням 1922 г. Это отрывок из произведения М.В. Щербакова «Кадет Сева. К десятилетию эвакуации Владивостока», увидевшего свет на страницах шанхайской газеты «Слово».

«Вы бывали во Владивостоке? Помните, как он замкнут в горном кольце, этот странный нерусский город? Слева полого вытянулся Чуркин мыс с детскими кирпичиками домиков и дубняком по плешистым скалам; справа мыс Басаргин запустил в океан свою голую, обглоданную солеными ветрами лапу; выплыл далеко в море белосахарный маячок на тонкой изогнутой нитке Токаревской кошки: ветер с берега, вот его и отнесло.

А в самом замке кольца лежит мшистым зеленым пирогом Русский остров. Владивосток желт и сер, а остров совсем зеленый. Внутри же всего круга глубокая бухта – Золотой Рог. Там уж все цвета радуги скользят, играют, плещутся и затухают на воде.

И в этот городок, прилипший ласточкиными гнездами к обрывам сопок, которые выперли то пасхами, то куличами, то просто шишками какими-то, – сколько людей, сколько пламенных надежд лилось в него в двадцатых годах из агонизировавшей России, из ощетинившейся зелено-хвойной Сибири, из благодатного Крыма, с Кавказа, из Туркестана, через выжженные монгольские степи и даже окружным путем – по морщинистым лазурным зеркалам тропических морей!

Лилось, оставалось, бродило на старых опарах, пучилось, пухло – и вдруг: ух! – сразу осело. Чего-чего там только не было: и парламенты с фракциями, и армия, и журналы, и университеты, и съезды, и даже – о, архаизм! – Земский собор. Точно вся прежняя Россия, найдя себе отсрочку на три года, микроскопически съежилась в этом каменном котле, чтобы снова расползтись оттуда по всем побережьям Тихого океана, пугая кудластыми вихрами и выгоревшими гимнастерками цвета колониальных мисс и шоколадных филиппинок…

Странная жизнь текла тогда во Владивостоке: тревожно острая, несуразная, переворотная и все-таки какая-то по-русски вальяжная и нетрудная. И каких только людей туда не выносило: вот какой-нибудь бородатый до самых глаз дядя в торбазах и кухлянке продает «ходе»-китайцу мешочек золотого песка, намытого под Охотском. А рядом меняет свои лиры оливковый поджарый итальянчик, и мерно работает челюстями, точно топором, рубленый янки-матрос.

И повсюду – неусыпное око – шныркие коротконогие японцы, кишевшие во всех концах города и расползшиеся по всем окрестным пороховым складам и фортам могучей прежде крепости. Точно муравьи на холодеющей лапе недобитого зверя…

Завершилось великое затмение России. Тень неумолимо заволакивала ее всю целиком. Только один узкий светящийся серпик оставался на Дальнем Востоке. Я был там, когда и он потух. С щемящей горечью и болью я вспоминаю последние дни Владивостока. Наступили тревожные дни, и красный пресс все сильнее давил на Приморье, выжимая остатки белых армий к морю. Японцы, которых большевики боялись и ненавидели, окончательно объявили о своем уходе. Правда, город не особенно верил их заявлениям, но слухи о всеобщей мобилизации носились в воздухе, и папаши побогаче срочно прятали своих сынков в спокойный и безопасный Харбин».

От Русско-японской войны до «Советского Союза»

В город Лоян я летел по приглашению мэра на «Праздник пионов» и на подписание документов по созданию совместного российско-китайского предприятия. Это была наша третья попытка такого рода.

Первые две с треском провалились. Одна – так и не преодолев стадию оформления документов, а вторая – после непродолжительного времени так называемой «совместной работы».

«Праздник пионов», по рассказам очевидцев, довольно красочное зрелище, но его название, произнесенное по-китайски, звучит довольно неблагозвучно для русского восприятия.

Совершив две пересадки в аэропортах Китая и переезд на автомобиле продолжительностью часа в три, я к ночи добрался до гостиницы, где меня ждал наш преподаватель Виктор Александрович, который и был автором и организатором идеи создания совместного предприятия. Он и его тезка профессор Виктор Владимирович изобрели прибор для розжига угля в котлах тепловых электростанций. Не вдаваясь в технические подробности, замечу, что использование этого прибора позволяет сэкономить вполне ощутимое количество топочного мазута. У нас в крае от его внедрения отказались, так как руководители ТЭЦ предпочитали «наварить» прибыль, как сейчас выражаются бизнесмены, на разнице в ценах на жидкое топливо. Китайцы же ухватились за это изобретение обеими руками.

Сразу оговорюсь, что и это совместное предприятие не состоялось. Виктор Александрович, проработав пару месяцев в Китае и поняв, что его хотят использовать как дешевый генератор идей, с приключениями и с нашей помощью выбрался все-таки на родину. За прошедшее после фиаско с совместным предприятием время он защитил диссертацию, стал профессором и заведующим кафедрой.

А совсем недавно он вечером заглянул ко мне в кабинет, с загадочным видом протянул пакет с документами и заявил, что услышал по радио мой рассказ о поисках фотографии ректора Владивостокского политехникума Василия Мендрина и тоже решил, как он выразился, «совершить подвиг» для истории.

В пакете оказалось несколько старых фотографий, диплом об окончании ДВПИ, выписанный на имя Александра Федоровича Василевского, датированный 1935 годом, и коротенькая биографическая справка о семье Василевских из Владивостока. Из нее и пояснений профессора я узнал, что отцом Александра Василевского был Федор Григорьевич, участник Цусимского сражения, гальванер-минер броненосца «Ослябя».

Броненосец «Ослябя» был назван в честь Родиона Осляби – героя Куликовской битвы, бывшего боярина, ставшего монахом Троице-Сергиевского монастыря.

В Цусимском сражении «Ослябя» являлся флагманским броненосцем, на котором держал флаг контр-адмирал Д.Г. Фелькерзам.

Другим флагманским броненосцем был «Александр Суворов» под флагом контр-адмирала З.П. Рожественского.

Судьба этих двух русских флагманов была решена в первые сорок минут Цусимского боя, так как огонь объединенной японской эскадры под командованием адмирала Х. Того был сосредоточен именно на флагманах.

«Ослябя» получил большие пробоины в районе ватерлинии в носовой части, перевернулся и затонул. Погибло 515 человек. Часть экипажа «подобрали» миноносцы «Буйный» (поднял из воды 204 человека), «Бравый» (179 человек) и «Быстрый» (10 человек). Среди спасенных был и гальванер-минер Федор Василевский, который во время битвы спас кормовой флаг корабля и стал георгиевским кавалером.

Дальнейшая судьба спасенных сложилась следующим образом: спасенные «Буйным» моряки с «Осляби» были затем переданы на крейсер «Дмитрий Донской», на котором в ходе последующего боя погибли 22 из них. Остальные попали в плен.

Десять человек, подобранные миноносцем «Быстрый», вместе с экипажем корабля, после того как он был взорван, ушли в корейские леса, где в конце концов были взяты в плен.

Из поднятых на борт «Бравого» погибло еще пять человек, когда в миноносец при отходе его от места гибели «Осляби» попал японский снаряд.

Наверное, Федор Василевский был одним из тех, кого подобрал миноносец «Бравый», который все-таки прорвался во Владивосток.

Здесь Федор женился, работал мастером в механических мастерских на Дальзаводе, затем главным энергетиком курорта «Сад-город». С фотографии 20-х годов на нас смотрит глава семьи в костюме и при галстуке, с лихо закрученными усами и кудрявым чубом на правый висок, задумчивая женщина с опущенными на колени натруженными руками и три крепких парня – их сыновья.

Старший, Александр, окончит в 1935 г. ДВПИ по электросварочной специальности и будет учиться в группе Виктора Петровича Вологдина.

На другой, хорошо сохранившейся фотографии, датированной 1932 г., он и запечатлен в составе группы вместе с Виктором Петровичем Вологдиным. На обороте фотографии выцветшими от времени чернилами записаны их имена, отчества, фамилии и даже клички. Так оказалось, что у профессора Виктора Петровича Вологдина была кличка Папаша, а у студента Александра Василевского – кличка Черный.

На этой же фотографии крайним справа стоит щуплый и невысокий юноша по кличке Рыкальянц, а на самом деле Николай Николаевич Рыкалин – будущее светило советской науки в области металлургии и сварки, академик АН СССР, лауреат Государственной премии, кавалер многих орденов и медалей, оставивший после себя многочисленные научные труды и сотни учеников из ДВПИ и МВТУ им. Баумана, где он преподавал.

Александр Федорович Василевский после вуза служил, как и в свое время генсек Леонид Брежнев, в Рабоче-крестьянской Красной армии. Но если Брежнев служил в танковых частях, то Александр Василевский на бронепоезде в Даурии. На фотографии того времени он предстает в образе бравого военного в шишкастой буденовке с красной звездой. Затем он работал на судоремонтном заводе во Владивостоке и в системе Дальшахтоуправления, участвовал в реконструкции и восстановлении угольных шахт на Сахалине.

А если возвратиться к его отцу, участнику Цусимского сражения Василевскому Александру Федоровичу, прах которого покоится на Морском кладбище недалеко от памятника морякам с крейсера «Варяг», то необходимо заметить, что мы еще так мало знаем о жителях своего города, участниках событий, значимых не только для Владивостока, для России, да и в целом для всего мира. Ведь историю создают люди, какие бы должности и посты при жизни они ни занимали.

В заключение я хочу отметить, что, по рассказам членов семьи Василевских, к нему в гости во Владивосток приезжал известный советский писатель-маринист Новиков-Прибой, автор знаменитой «Цусимы», удостоенный в 1941 г. Сталинской премии.

Экземпляр этой книги с дарственной надписью Новикова-Прибоя семья Василевских передала в музей им. Арсеньева.

А два правнука героя «Цусимы» Федора Василевского окончили ДВГТУ и неоднократно посещали наш Дом музеев, где их семье посвящена целая экспозиция.

…Закончилась отчетно-выборная конференция Приморского отделения Союза пенсионеров России, и я был переизбран председателем этой общественной организации на очередной срок. Я спустился со сцены в зал и хотел было незаметно улизнуть, но меня остановила пожилая женщина, у которой в руках была толстенная папка. Она попросила выслушать её, и мы отошли в сторону, чтобы не мешать выходящим из зала.

– К сожалению, я завтра убываю в командировку, – огорчил я её и пообещал, – но по приезде обязательно с вами свяжусь.

Она продиктовала номер своего домашнего телефона, и на этом мы распрощались.

После возвращения из командировки я буквально был завален текущими делами, иногда вспоминал о данном обещании, разыскивал номер телефона, но так и не удосуживался позвонить, откладывая обещания на потом.

А однажды, выходя из кабинета, увидел: сидит милейшая Алла Михайловна и спокойненько меня ждет. Я внутренне ещё раз упрекнул самого себя за необязательность и извинился перед посетительницей за то, что не сумел вовремя позвонить. Алла Михайловна замахала на меня руками: «Ой, да что вы, на самом деле…» А когда я предложил ей пройти в кабинет, она посетовала на то, что не прихватила с собой документы.

Мы договорились о времени встречи, и вот сидим за столом и рассматриваем многочисленные фотографии, справки, вырезки из газет…

Беседа трудно давалась, потому что временной отрезок событий был очень велик – от Русско-японской войны 1904–1905 гг. до сегодняшнего дня.

Действительно, ее отец – Михаил Андреевич Невежкин – служил на крейсере «Аскольд», но уже после Русско-японской войны 1904–1905 гг., так как призван был во флот в 1906 г. Но события войны были ещё свежи в памяти команды, которая принимала участие в боях.

Я с особым вниманием рассматривал изображения крейсера «Аскольд», этого пятитрубного красавца, вступившего в строй Балтийского флота в 1901 г. Он участвовал в обороне Порт-Артура в Русско-японской войне 1904–1905 гг. и после боя с японским флотом в Желтом море в июле 1904 г. ушел в Шанхай, где был разоружен и интернирован правительством Китая до конца войны. С 1906 г. входил в состав Сибирской флотилии.

Среди документов, показанных Аллой Михайловной, есть архивная справка из Центрального государственного архива Военно-морского флота от 24 октября 1957 г., в которой говорится о том, что Невежкин Михаил с 1906 г. значился матросом крейсера «Аскольд», а с 1911 г. – унтер-офицером сверхсрочной службы того же крейсера. В справке указывается также, что команда крейсера «Аскольд» принимала участие во Владивостокском вооруженном восстании 17 октября 1907 г.

Крейсер «Аскольд» участвовал и в Первой мировой войне, совершил несколько рейдов в Средиземноморье, затем был причислен к флотилии Северного Ледовитого океана.

В 1918 г. он был захвачен в Кольском заливе английскими интервентами и вошел в состав Военно-морских сил Великобритании. Возвратили его России только в 1922 г., но в таком состоянии, что в том же году крейсер «Аскольд» был продан на лом.

Своё имя крейсер получил в честь древнего русско-варяжского князя, правившего в Киеве вместе с Даром. Имя «Аскольд» в русском флоте носили три корабля, которые участвовали в изучении морей и побережья Тихоокеанского бассейна, поэтому это имя неоднократно встречается в географических названиях.

Михаил Невежкин служил на «Аскольде» до демобилизации 1916 г., вернулся во Владивосток, а уже в 1917 г. вступил в Красную гвардию. Он избирался в первый городской Совет рабочих и солдатских депутатов, работал с К. Сухановым, В. Сибирцевым, Б. Слуцким, выполнял отдельные поручения Сергея Лазо. Арестовывался, сидел в тюрьме.

После освобождения Приморья от интервентов он активно участвует в восстановлении флота и уже в 1926 г. награждается серебряным часами с надписью на крышке «Герою труда Невежкину».

Один из сыновей Михаила Андреевича – Анатолий – тоже связал свою судьбу с морем: окончил мореходное училище, во время войны служил на корабле «Красный вымпел», награжден орденом Красной Звезды. До войны ему посчастливилось ходить в море под командованием знаменитой женщины-капитана дальнего плавания Анны Щетининой.

…После реконструкции Пушкинского театра в 1999 г. мы столкнулись с проблемой: где достать музыкальные инструменты? Именно – достать: на приобретение, покупку новых инструментов средств у нас не было: зарплату бы вовремя выдать.

Как часто в таких ситуациях происходит, на помощь пришел его величество Случай.

Пушкинский театр с первых дней своего рождения стал как магнит притягивать к себе людей творческих, ищущих, талантливых. Среди этих почитателей искусства были (и есть) не только музыканты, литераторы, художники, артисты, но и люди, чей талант – просто поклоняться любому виду искусства – заслуживает высшей похвалы. Как правило, это – бессребреники с чистой душой и помыслами. К ним можно отнести и Ольгу Анисимову, долгое время работавшую в Доме культуры моряков (так назывался одно время Пушкинский театр). Она-то и предложила заново рожденному театру комнатный рояль, который спасла от уничтожения два десятка лет тому назад.

Естественно, реставрация этого древнего инструмента стоила значительных денег и времени. Но помогли, как всегда, наши выпускники, не потерявшие и в перестроечные времена чувства благодарности к родному вузу.

И вот белый рояль занял свое место в театре, в зале литературно-исторического музея имени А.С. Пушкина. Но стоит он там не только как экспонат. В его сопровождении проходили и проходят многие поэтические вечера и творческие встречи.

Рояль этот был изготовлен на паровой фабрике пианино в г. Санкт-Петербурге еще в XIX веке. Каким образом он попал во Владивосток и кому первоначально принадлежал, узнать, вероятно, не удастся.

И все-таки попробуем.

А в проводники пригласим книгу Валентина Пикуля «Крейсера». Как и все исторические романы, написанные В.С. Пикулем, эта книга не только документальна, но и почти не имеет вымышленных героев: подавляющее большинство их – реально существовавшие люди. Поэтому высказывания В.С. Пикуля о Восточном институте, рассказ о мичмане Сергее Панафидине с крейсера «Богатырь», который носился со своей виолончелью по всему Владивостоку, не зная, куда ее пристроить, зарисовки о культурной жизни Владивостока в период Русско-японской войны 1904–1905 гг. – все в романе реально и подтверждено документами. Например, крейсер «Богатырь» сел на камни вблизи Владивостока во время одного из боевых выходов легендарного отряда владивостокских крейсеров. А в качестве прототипа мичмана Панафидина мог служить Борис Хрущов, тоже мичман, изучавший японский язык в Восточном институте, о чем свидетельствуют документы нашего музея. Это совпадение убеждает меня и в том, что мы с большой долей вероятности можем утверждать, что этот белый рояль, стоял в 1904–1905 гг. в одном из домов на улице Алеутской, а конкретно – в доме доктора Парчевского, одного из героев романа «Крейсера».

И то обстоятельство, что он украшает сейчас зал и является реальным свидетелем событий, случившихся в первые годы ХХ века во Владивостоке, не вызывает у меня никаких сомнений.

Второй рояль, установленный на главной сцене Пушкинского театра, не связан с событиями Русско-японской войны 1904–1905 гг. Да и возраст его не позволяет даже намекать на какую-либо связь с историей начала ХХ века: рояль изготовлен в Германии в 1934 г. фирмой «Блютнер».

И тем не менее этот музыкальный инструмент напрямую связан с событиями другой войны – Второй мировой, которая закончилась, как известно, атомной трагедией Хиросимы и Нагасаки и поражением Японии.

В свое время рояль стоял в фешенебельном салоне «Ганзы» – крупнейшего пассажирского парохода гитлеровского рейха. По слухам, на этом пароходе часто бывал Адольф Гитлер и – то ли сам играл (во что с трудом верится), то ли наслаждался игрой лучших пианистов Германии на этом рояле.

В 1943 г. пароход «Ганза» был торпедирован и потоплен, а вскоре после войны поднят и передан в качестве трофея Советскому Союзу. В нашей стране пароход отремонтировали, модернизировали, заменили паровую силовую установку на дизельную, удлинили корпус на 20 метров и назвали преображенный теплоход «Советским Союзом». Отправили его на Дальний Восток, где это грузопассажирское судно вошло в реестр судов Дальневосточного морского пароходства. Долгие десятилетия «Советский Союз» стоял на линии Владивосток – Петропавловск-Камчатский, перевозя не только гражданских пассажиров, но и тысячи призванных на военную службу и уволенных в запас военнослужащих срочной службы. В 80-х годах ХХ века, когда из-за резкого падения рентабельности морских пассажирских перевозок перед руководством Дальневосточного пароходства во весь рост встала необходимость решительного сокращения плановых убытков предприятия, судьба теплохода «Советский Союз» была решена. Сыграл в этом свою роль и возрастной фактор. Белоснежный океанский лайнер был переименован в «Тобольск» и продан на металлолом в Японию.

А любимый Гитлером рояль оказался в пригороде Владивостока, на задворках Дома отдыха моряков. Там инструмент и был обнаружен первым директором Пушкинского театра Б.Г. Косяковым. Он-то и предложил нам в 1999 г. приобрести эти «музыкальные дрова».

Приобрели. Отреставрировали. Восстановили. Настроили. И когда на своем первом концерте в Пушкинском театре зазвучал этот музыкальный инструмент, я вспомнил…

В начале шестидесятых годов ХХ века, когда по воле первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева тысячам первокурсников пришлось делить свой день между работой на предприятиях и вечерней учебой в институтских аудиториях, я работал судосборщиком (по профилю избранного факультета) на Дальзаводе. И вот как-то поставили в док на ремонт белокорпусный «Советский Союз». Бригадир прихватил меня, и мы взошли на борт красавца теплохода для выполнения каких-то корпусных работ в одном из залов-салонов этого лайнера.

Войдя в помещение, я обомлел, увидев роскошь и объемность громадного пространства холла: высокие и широкие трапы, укрытые не менее широкими ковровыми дорожками, изящные столики и стулья, великолепные картины на переборках, и где-то в далекой дали этой роскоши на небольшом возвышении стоял элегантный темно-вишневый рояль.

Тот самый рояль, который через сорок лет будет найден на пригородных задворках Дома отдыха моряков и, изумительно отреставрированный, украсит сцену Пушкинского театра ДВГТУ…

Наш университет часто посещают иностранные гости. Бывают они не только в учебных аудиториях, но и на концертах в Пушкинском театре.

Узнав историю вишневого рояля, многие из них предлагают за этот инструмент немалые деньги, желая приобрести уникальную реликвию в собственность.

Сейчас рояль уже не удовлетворяет современным требованиям. Ко мне обращаются устроители концертов с просьбой раздобыть новый рояль. Но, во-первых, для этого надо где-то раздобыть средства, а во-вторых, мне почему-то жалко расставаться с легендой. Поэтому и сегодня рояль настраивают лучшие специалисты, и он продолжает звучать свежо и чисто, аккомпанируя даже звездам из Большого театра.

Далее речь пойдет не об истории великого государства, распавшегося на наших глазах, а о пароходе, вернее, паротурбоходе, белоснежном лайнере-красавце, ставшим флагманом Дальневосточного морского пароходства в конце 50-х годов прошлого столетия.

В дни моей юности, да и значительно позднее об этом судне ходили легенды. Кто говорил, что раньше он назывался «Великой Германией», кто «Адольфом Гитлером», но то, что он был из Германии, это знали все.

С «Советским Союзом» у меня связаны особые воспоминания. Дело в том, что я поступил учиться на кораблестроительный факультет ДВПИ в годы хрущевской реформы высшего образования. Несмотря на то что мы поступили на дневное отделение, нам необходимо было два года работать по специальности, а учиться вечерами. Так я стал учеником судосборщика на Дальзаводе. Впоследствии вместе с оценками в зачетной книжке получал рабочие разряды и набирался «жизненного» опыта.

Как-то перед Новым, то ли 1960, то ли 1961 годом к нам в док встал на ремонт «Советский Союз».

Люди старшего возраста помнят, что в те времена в канун Нового года во Владивосток завозили мандарины и яблоки, которые люди брали не килограммами, а ящиками. До сих пор запах мандаринов ассоциируется у меня, да, наверное, и не только у меня, с приближением Нового года, с ожиданием каких-то перемен, чудес и надеждой на исполнение желаний.

А тогда, после постановки «Советского Союза» в док, мы строили леса, а маляры с помощью насаженных на длинные палки остро заточенных металлических пластин очищали днище от налипших ракушек, полипов-прилипал и других морских микроорганизмов. Разлагаясь, все они издавали зловоние такой густоты, что от него не спасали ни респираторы, ни тем более марлевые повязки. Перед самым обедом пронесся слух, что на «Советском Союзе» «выбросили» мандарины, а это в переводе на обычный язык означало, что их продают на судне. Узнав приблизительное место распродажи, мы потащились на верхнюю доковую площадку. Именно потащились, потому что выглядели неуклюже, передвигаясь как пингвины в своих застывших на морозе брезентовых робах, под которыми были надеты ватные телогрейки и прочие теплые вещи. Предъявив заводские пропуска скучающему вахтенному матросу, мы по узенькому и хлипкому трапу поднялись один за одним на борт судна и отыскали судовую лавку. Узенький коридор был заполнен стоящими в длинную очередь рабочими, одетыми в такие же, как у нас, робы, причем преобладали женщины-маляры. Было довольно тихо, продавцы работали споро, в «одни руки», как тогда говорили, давали по одному ящику мандаринов, и мы довольно быстро отоварились. Я подумал, что завтра возьму еще один ящик, но надежде не суждено было сбыться. Ночью заводские «умельцы» вырезали обшивку в районе лавки и вынесли не только мандарины, но и все товары, которые там были.

Милиция так и не нашла «расхитителей социалистической собственности», а мы продолжали выполнять работы по ремонту лайнера. В одном из его помещений, куда бригадир Володя взял меня как подручного, я и увидел впервые рояль, который через десятки лет будет установлен в Пушкинском театре ДВГТУ.

Некоторые данные об истории самого «Советского Союза» я узнал из небольшой статьи А.И. Самарина. В ней рассказывалось о том, что в фондах Сахалинского областного музея хранится массивная бронзовая рама потолочного светильника, причудливо украшенная растительным орнаментом, с теплохода «Советский Союз», который за свою почти полувековую жизнь сменил несколько хозяев и имен.

В декабре 1922 г. в Гамбурге было заложено судно для трансатлантических рейсов из Германии в Америку, получившее название «Альберт Баллин» в честь крупнейшего судовладельца компании «Гамбург-Америкалайн».

В середине 1923 г. «Альберт Баллин» отправился в первый пробный рейс на Нью-Йорк. Он мог перевозить более 1800 человек в каютах первого, второго и третьего класса.

В 1934 г., выходя из Гамбурга, «Альберт Баллин» протаранил буксир «Меркур», который сразу же пошел ко дну, унеся с собой пять членов экипажа. Пострадавшую носовую часть судна полностью заменили, и она приняла наклонные очертания вместо прежних прямых. Спустя много лет, уже работая на Камчатской линии, лайнер вторично таранил, но уже… кита. Судно испытало сильную вибрацию корпуса, но последовало далее, не сбавляя скорости. Позже стало известно, что погибший кит был выброшен морем на западный берег Камчатки.

В 1935 г. «Альберт Баллин» был переименован в «Ганзу». Гитлеровцы не хотели видеть на борту судна имя человека еврейской национальности.

В годы Второй мировой войны «Ганза» вошла в состав военно-морского флота Германии и перевозила военные грузы и войска.

В конце января 1945 г. «Ганза» должна была участвовать в конвое по перевозке немецких войск вместе с другим лайнером, «Вильгельмом Густавом». Однако через четыре часа после выхода из Данцига на «Ганзе» произошла поломка главной машины. Конвой остановился для перегрузки и распределения контингента по другим судам. Капитан «Вильгельма Густава», узнав, что ему придется принять на борт еще 2000 человек, решил идти дальше самостоятельно без кораблей охранения. Этим и воспользовался командир подлодки «С-13» капитан 3-го ранга Александр Маринеско, произведя «атаку века» в надводном положении.

В марте 1945 г. пришла очередь и «Ганзы». Во время эвакуации гитлеровцев из Восточной Пруссии «Ганза» подорвалась на мине и затонула на 20-метровой глубине в 9 милях от берега.

В соответствии с решениями Потсдамской конференции руководителей трех союзных держав (СССР, США и Великобритании) военно-морской флот и торговый флоты Германии были разделены поровну между странами-победителями в счет репараций. В число судов, предназначенных для передачи СССР, попала и «Ганза». В декабре 1949 г. судно было поднято и после ремонта и модернизации в Голландии, ГДР и Севастополе под названием «Советский Союз» вступило в состав морского флота СССР. В ходе восстановительных работ внешний облик лайнера значительно изменился – из двух дымовых труб осталась одна, от четырех мачт с грузовыми стрелами остались только две.

В марте 1957 г. «Советский Союз» прибыл во Владивосток и стал работать на Камчатской экспрессной линии. За период с 1957 по 1980 г. лайнер перевез почти 60 000 пассажиров.

В 1980 г. «Советский Союз» был списан и продан на металлолом в Гонконг под названием «Тобольск».

В своей книге «Спасите нас на суше» капитан дальнего плавания Петр Осичанский сообщает следующее:

«…Первым капитаном судна был назначен Серафим Порьфирьевич Мышевский, который проработал на «Советском Союзе» до 1962 года. В разные годы судном командовали капитаны: с 1965 по 1977 год – Герой Социалистического Труда Борис Андреевич Гришин, Петр Иванович Полещук. Евгений Валерьянович Введенский… В составе флота Дальневосточного морского пароходства лайнер работал до 1981 года. В период летних навигаций весной и осенью судно принимало на борт до 2500 пассажиров – студентов и военнослужащих – с заходом на Курилы. Экипаж – 270–330 человек, включая по 30–40 человек курсантов. Каждый год пароход проходил поддерживающий ремонт и периодические докования на Дальзаводе.

Приказом министра морского флота СССР от 5 декабря 1980 года «Советский Союз» был списан с баланса транспортного флота, переименован в «Тобольск» и простоял на 16-м причале в порту Владивосток до самой своей отправки в Гонконг. Автору этих строк (П.О.) довелось работать на этом прекрасном лайнере в течение четырех лет – с 1977 по 1981 год. Всю первую половину 1981 года с судна снимали мебель, посуду, светильники, картины, и все это отправлялось на склады Дальневосточного пароходства. Куда потом все это делось – неизвестно. Была предпринята попытка демонтировать хорошо сохранившуюся фанеру, но при демонтаже она ломалась, и от этой идеи отказались. На судне оставалось что-то около 30 человек экипажа, часть из которых летом была направлена в Польшу на приемку теплохода «Константин Симонов». 5 марта 1982 года «Тобольск» самостоятельно вышел в последний рейс на разделку с экипажем 60 человек под командованием капитана Геннадия Александровича Кобцева, а 17 марта того же года судно было официально передано для разделки на металл одной из компаний в порту Гонконг. Ходили слухи, что кто-то когда-то видел наш лайнер то ли в качестве плавучей гостиницы, то ли казино, но так ли это на самом деле – кто знает?»

В заключение стоит отметить, что гордое имя «Советский Союз» носил недостроенный линейный корабль, который был заложен в 1938 г. на судостроительном заводе в Ленинграде. В 1941 г. строительство линкора «Советский Союз» было приостановлено, и он был законсервирован. В 1948 г. «Советский Союз» окончательно снимается со строительства, исключается из списков кораблей ВМФ и вскоре разделывается на металлолом на стапеле.

Записки военно-морского спасателя

В канун нового, 2011 года я получил по электронной почте письмо:

«Уважаемый Геннадий Петрович, добрый день! К вам обращается Кормилицына Ирина Григорьевна из Санкт-Петербурга.

Я прочитала в Интернете ваши статьи о транспорте «Иртыш»[6], за которые вам безмерно благодарна. Они меня и обрадовали и очень взволновали, потому что там служили два моих дорогих предка. На известном вам снимке офицеров «Иртыша» крайний справа стоит прадед Алексей Петрович Порадовский, а рядом с Г. Графом, наклонив голову, стоит дед Борис Дмитриевич Коссаковский.

После Цусимы и японского плена они были очень дружны, несмотря на разницу в возрасте. Борис Дмитриевич в 1910 г. женился на моей бабушке Валерии Алексеевне, которая была дочкой Алексея Петровича.

Фотокарточка офицеров долго хранилась у бабушки, но потерялась (война, эвакуация и пр.).

Информация, полученная из ваших публикаций, особенно ценна для меня ещё и тем, что были долгие годы, когда нельзя было даже упоминать о предках дворянах и офицерах (а дед был даже графского рода), поэтому я очень мало о них знала. Теперь же, собирая понемногу сведения из Интернета, книг, Военно-морского архива, я понимаю, что они были прекрасными благородными людьми.

В 1917 г. Борис Дмитриевич был капитаном второго ранга и старшим офицером на крейсере «Баян». В начале 1918 г. он взял отпуск и поехал к семье, которая жила в Севастополе, но в поезде был арестован какими-то вооружёнными людьми и уведён навсегда.

Алексей Петрович был капитаном первого ранга и старшим механиком на крейсере «Диана». После революции работал на Морском заводе в Севастополе. В 1938 г. арестован и сослан в Красноярский край, где и умер.

Очень трогательно, что где-то в Японии хранят память о наших моряках. Если можно, прошу вас сообщить координаты музея и людей, там работающих, чтобы послать им благодарственное письмо и некоторые фотографии.

Еще раз благодарю вас за доставленную мне радость, желаю вам здоровья и благополучия в жизни.

С уважением, Кормилицына Ирина Григорьевна».

После моего ответа последовало уточнение: «Не имею ничего против, если вы используете их в ваших публикациях. Прошу учесть на всякий случай, что фото Алексея Петровича Порадовского сделано в Иокогаме в 1895 г., а фото Бориса Дмитриевича Коссаковского в Либаве, где-то в 1910 г.».

Все имеющиеся у меня публикации по транспорту «Иртыш» я отправил Ирине Григорьевне по почте и получил от нее по электронке письмо:

«Здравствуйте, Геннадий Петрович!

В благодарность за присланные вами материалы по транспорту «Иртыш» посылаю вам воспоминания моего отца Рывкина Григория Ильича, служившего во время Отечественной войны на Дальнем Востоке в системе Аварийно-спасательной службы ВМФ».

А вот еще одно письмо:

«Здравствуйте, Геннадий Петрович!

Во-первых, я конечно же, не возражаю, чтобы вы использовали воспоминания, как сочтете возможным. Это даже интересно.

Хотелось бы узнать фамилию капитана парохода «Циолковский». Во-вторых, поздравляю вас с Днем Военно-морского флота, желаю вам доброго здоровья и успехов во всех делах».

Несколько слов об авторе этих воспоминаний. Инженер – капитан 1-го ранга Григорий Ильич Рыбкин прослужил в ВМФ 29 лет. Участник Великой Отечественной войны. Служил на ТОФ. В 1939 г. окончил Одесский институт инженеров водного транспорта, в 1942 г. – Военно-морскую академию им. К.Е. Ворошилова.

Участник спасения п/х «Тымлат», п/х «Волков», п/х «Херсон» у японских берегов, в районе Камчатки, в бухте Провидение. Участник подъема лайнеров «Ганза» и «Гамбург» в Балтийском море, плавдоков и судов на акваториях Одессы, Херсона, Николаева, Очакова. Награжден орденами Красная звезда (дважды) и десятью медалями. Лауреат Государственной премии 1950 г.

Выполняя просьбу Ирины Григорьевны Кормилицыной, я попытался разыскать сведения о капитане п/х «Циолковский», который, по свидетельству автора воспоминаний, первым, несмотря на запрет начальства, пришел на помощь терпящему бедствие «Херсону».

Совсем неожиданно я узнал о трагедии другого теплохода «Циолковский», ходившего в годы войны под флагом Мурманского морского пароходства.

Привожу эти документы.

Донесение руководства Мурманского государственного морского пароходства первому секретарю областного комитета ВКП (б) М.И. Старостину об обстоятельствах гибели теплохода «Циолковский»

10 июня 1942 г. Секретно

По докладу ст. помощника капитана теплохода «Циолковский» тов. Остроумова и 3-го механика тов. Курта о гибели теплохода «Циолковский» доношу:

Теплоход «Циолковский» 28 апреля вышел из Мурманска в составе конвоя, следовавшего в Исландию. Теплоход имел груз леса. Переход продолжался благополучно до 1 мая. В районе острова Медвежий 1 мая в 5 часов 35 минут появились четыре вражеских самолета, на судне была сыграна боевая тревога, люди заняли свои места согласно боевому расписанию. Самолеты, сбросив бомбы, улетели, остался один вражеский самолет, видимо, разведчик, который наводил свои надводные и подводные силы.

В 13 часов 35 минут, т. е. через 8 часов, появились надводные и подводные силы противника (миноносцы и подлодки).

Команда теплохода «Циолковский» находилась на своих местах по боевой тревоге. Вблизи каравана завязался бой между английскими и немецкими миноносцами, вблизи рвались снаряды противника. Капитан судна тов. Левицкий приказал поставить дымовую завесу для прикрытия каравана.

В 14 часов 25 минут с левого борта судна раздался сильный взрыв, торпеда попала в машинную переборку. Судно получило дифферент на корму и стало тонуть. Команда судна спокойно начала спускать шлюпки на воду и спасаться. Спустя некоторое время на судне раздался второй взрыв, установить принадлежность взрыва невозможно, но по силе взрыва и действия можно предполагать, что в судно попала вторая торпеда. Вторым взрывом все находящееся на верхней палубе было выброшено за борт, а из трюмов выбросило доски.

Часть людей была выброшена толчком, некоторые выбрасывались за борт сами, имея спасательные пояса. Очутившись в воде, люди спасались на выброшенных из трюма досках и перевернутых шлюпках.

К месту катастрофы подошел английский тральщик и на малом ходу выбросил сетки и концы, за которые хватались люди, и их подбирали на борт тральщика, которых оказалось 14 человек.

В стороне шел бой между английскими и немецкими миноносцами. Тральщик получил приказание прекратить подбирать людей и идти на присоединение, что им было и выполнено. Не подобранные члены экипажа, по всей видимости, погибли, некоторые члены экипажа, в том числе и капитан Левицкий, потонули с судном, так как на воде их никто из спасшихся не видел.

Судно затонуло в течение 2–3 минут. Действие личного состава было исключительно героическое. Без паники люди спускались в ледяную воду, находясь в последней свыше часа.

Смертью храбрых погиб капитан судна тов. Левицкий, не покинувший судна, желая снять секретные документы, для чего направился в каюту и не успел уже выброситься за борт. В заключение считаем необходимым возбудить ходатайство о пенсии семьям погибших в бою с фашистами при выполнении боевого задания правительства.

Приложение:

1. Список погибших товарищей.

2. Рейсовое донесение ст. помощника капитана теплохода «Циолковский» тов. Остроумова.

3. Объяснение 3-го механика тов. Курта исполняющего обязанности начальника Мурманского государственного морского пароходства Улицкий.

Начальник политотдела Мурманского государственного морского пароходства Зубов.

Зам. начальника Мурманского государственного морского пароходства по военной части капитан 1-го ранга Дианов.

Резолюция: т. Смирнову. Совместно с политотделом пароходства некоторых из погибших товарищей представить к правительственной награде, а что касается пенсий, то на этот счет, видимо, есть определенный порядок. 15 июня 1942 г. и подпись Федоров.

Продолжая поиски, я обратился к своему знакомому капитану дальнего плавания Юрию Александровичу Пудовкину. «Я попытаюсь что-нибудь сделать, но не гарантирую», – выслушав меня, ответил он.

Буквально через неделю Юрий Александрович позвонил мне на работу и сообщил, что знает человека, который может мне помочь. Оказалось, что этого человека зовут Алексей Александрович Михайлов и мы с ним знакомы по клубу коллекционеров. Я сразу же позвонил. Несмотря на то что Алексей Александрович только что прилетел из Санкт-Петербурга и даже по его голосу чувствовалась некая усталость, он тут же продиктовал мне выписку из приказа начальника ДВМП от 9.09.43 г.

«14.07.1943 г. п/х «Херсон» (Либерти) в своем первом рейсе потерпел навигационную аварию у берегов Камчатки, разломился на 2 части. Руководство ведения спасательных работ было возложено на моего заместителя Малюкова В.Д., который совместно с капитаном ряда судов и партией ЭПРОН ТОФ добился положительных результатов в спасении судна и груза.

Премировать Малюкова В.Д. (начальника порта Петропавловск-Камчатский), а также капитанов судов:

п/х «Сахалин» (капитан Кулагин)

п/х «Циолковский» (капитан Москалев Ф.П.)

п/х «Волхов» (капитан Балолиов И.П.)

п/х «Коккинаки» (капитан Глинский)

п/х «Ладога» (капитан Стеценко), а также капитанов траулеров «Гага» и «Палтус».

Итак, капитана п/х «Циолковский» звали Федор Петрович Москалев, о чем я и сообщил Ирине Григорьевне по электронной почте.

Пароход «Тымлат», май 1943 г.

В мае 1943 г. морской грузовой пароход «Тымлат», водоизмещением порядка 6000 тонн, вышел после восстановительного ремонта из одного из портов Тихоокеанского побережья США во Владивосток. Носовой трюм его был насыпью загружен бобами. В остальных трюмах под некоторым количеством продовольствия размещалось спрятанное техническое оборудование, предназначенное для укрепления обороноспособности СССР. Кроме того, лазарет судна был заполнен самым ценным грузом – пенициллином, который в СССР не производился, но в нём испытывали острейшую нужду медики всех фронтов. Экипаж судна был укомплектован командой из почти бездействующего тогда Черноморского пароходства, в основном одесситами. Никто из состава этой команды не имел опыта плавания на Тихом океане и Дальнем Востоке. Обстоятельства требовали ускорить выход судна в первый рейс в СССР, хотя комплектация его снаряжения отдельными видами обеспечения, в том числе картами, была не полной.

Первая половина пути из США во Владивосток проходила в благоприятных метеорологических условиях. Затем погода стала ухудшаться, и где-то в 50–70 милях от выхода из Тихого океана в пролив Лаперуза начался жестокий шторм. Судно приближалось к проливу в ночное время. В этих сложных условиях на вахту встал сам капитан. Вместе с ним в ходовой рубке остался военный помощник капитана – командир четырёх зенитных пулемётных гнёзд, которыми в последнее время оснащались транспортные суда морского флота. Ожидая приближения берегов Южного Сахалина, у входа в пролив капитан часто выходил с биноклем из ходовой рубки на крылья мостика. В один из таких моментов, отброшенный от борта волной, капитан ухватился рукой за косяк двери ходовой рубки, и резко захлопнувшаяся при качке дверь перебила палец на его руке. Пока тут же в ходовой рубке капитану оказывалась помощь, его временно подменил военный помощник. Капитан не успел ему сказать, что из-за отсутствия на судне одной из морских карт на той промежуточной карте, которой он пользовался на вахте, проложен не истинный курс судна, а курс, параллельный истинному. Не зная этого, военный помощник, считая, что судно входит в пролив Лаперуза, привёл его в точку в нескольких милях севернее входа в пролив – на камни у мыса Анива. Судно село на камни носом и получило пробоины в носовой части корпуса. Носовой трюм и форпик затопило. Работой собственных машин задним ходом судно не смогло сойти с каменистой прибрежной гряды.

Все эти обстоятельства я узнал позже, когда прибыл на место аварии.

А до того после суточного дежурства я отдыхал на своей койке в офицерском общежитии, когда рассыльный передал мне приказ начальника службы – немедленно прибыть на борт ледокола «Добрыня Никитич». На палубе ледокола начальник службы вручил мне коротенькое предписание следующего содержания:

«С получением настоящего предписания вам надлежит отбыть на ледоколе «Добрыня Никитич» в качестве командира спасательной группы в район мыса Анива Тихоокеанского побережья Южного Сахалина для спасения парохода «Тымлат». В состав подчинённой вам спасательной группы включены: мичман Свистунов, водолаз главстаршина Задорожный, старший краснофлотец водолаз Стрельников, краснофлотец водолаз Щукин, краснофлотец такелажник Серебрянников, краснофлотец моторист Иванов и др. Вам выделяется аварийно-спасательное имущество по прилагаемому списку. По окончании работ спасательной группе в полном составе вернуться к месту службы во Владивостоке».

Дополнительно мне были даны устно следующие три пояснения. Во-первых, чертежей и технической документации судна «Тымлат» у Дальневосточного пароходства нет.

Во-вторых, в штабе флота получена правительственная телеграмма Микояна А.И. командующему флотом с поручением Тихоокеанскому флоту при содействии Дальневосточного пароходства спасти судно и груз.

В-третьих, в соответствии с приказом комфлота ледокол «Добрыня Никитич» не позже чем через два часа должен выйти к месту аварии. При этом из Совгавани на небольшой моторной шхуне «Двина» к месту аварии уже направлена водолазная станция, командир которой мичман Рабодзей имеет приказание произвести водолазное обследование повреждений и, с прибытием спасательной группы, поступить в моё подчинение.

Вместе с ранее мне незнакомым, атлетически сложенным мичманом Свистуновым А.Д., мотористами и такелажниками я принял доставленное на ледокол спасательное имущество. Главстаршине водолазу Задорожному было поручено, помимо размещения имущества водолазной станции, принять продовольственные пайки на всю спасательную партию. Ледокол отошёл от причала в назначенный срок и вышел из бухты Золотой Рог в бушующее море. Держась мористее, он взял курс на север. Командование ледокола выделило мне место в одной из офицерских кают. Мичмана Свистунова А.Д разместили в старшинском кубрике. А водолазу Задорожному с остальным личным составом спасательной партии, за неимением свободных мест в кубриках, пришлось разместиться на переходе в пустом трюме ледокола.

Как известно, особенности формы корпуса ледокола таковы, что качка на судах этого типа трудно переносится даже очень бывалыми моряками. Волны захлёстывали его палубу. Заниматься подготовкой к действию спасательных средств на переходе по условиям погоды было совершенно невозможно. В ходовой рубке мне делать было нечего. Заглянув в кают-компанию, куда меня из морской вежливости пригласили попить чаю, я никого там не увидел. Кто не был на вахте, отлёживался по каютам. Да и меня изрядно мутило, хотя, конечно, я пытался это скрыть. Чай пить я не стал, а пошёл в старшинский кубрик, чтобы поближе познакомиться с мичманом Свистуновым. Он крепко спал, и я будить его не стал. С трудом перебрался я по палубе к входу в трюм и спустился к своей команде. В трюме пахло какой-то тухлой рыбой, и меня стало мутить ещё больше. Я заметил, что и главстаршина Задорожный, уже немолодой полноватый, видимо, призванный по военному времени из запаса, типичный украинский селянин, и высокий, худощавый, с небольшими усиками на скуластом лице, водолаз Щукин, и совсем ещё юноша с круглым детским лицом, моторист Иванов тоже чувствовали себя неважно. Но большого роста, плотно сбитый, смуглый, с гладкими чёрными волосами и слегка раскосыми глазами сибирского аборигена Плотников и светло-русый, с тонкими черными усиками Юсовских, чувствовали себя как ни в чём не бывало. Хотелось ближе познакомиться с командой. Я узнал, что у Задорожного на западе осталась семья, а у Серебрянникова молодая жена во Владивостоке, остальные холостяки. Родители Стрельникова А.Т., Щукина В.И. и Иванова П.А. на западе, а у Плотникова и Юсовских М.А. в Сибири. Поделился с ними тем, что и у меня на западе родители и молодая жена с ребёнком, которого я ещё не видел. Я почувствовал, что у меня с командой сложилось доброе взаимопонимание.

Когда я вернулся в каюту, рассыльный передал мне, что меня ожидает командир ледокола. Командир ознакомил меня с полученными радиограммами. В первой сообщалось, что на борт парохода «Тымлат» прибыли японские власти, произвели поверхностный досмотр судна и трюмов, выставили на берегу около судна сторожевой пост, идут опечатывать радиорубку, и поэтому радист «Тымлата» связь прекращает. Во второй сообщалось, что японцы отказали в допуске ледокола «Добрыня Никитич» к аварийному судну, поскольку ледокол плавает под военно-морским флагом. Поэтому командование ТОФ по согласованию с Дальневосточным пароходством предлагает ледоколу, высадив спасательную группу в бухте Валентина, вернуться в главную базу, а личному составу спасательной группы дождаться в бухте Валентина торгового судна, следующего через пролив Лаперуза в США, которое попутно доставит их на «Тымлат».

Нас высадили в бухте Валентина поздно вечером. К следующему утру море успокоилось. В течение первой половины дня мы недалеко от причала производили проверку и подготовку к действию мотонасосов и другой техники. Во второй половине дня в бухту зашёл свежеокрашенный чистенький лесовоз «Белоруссия». Капитан лесовоза встретил меня доброжелательно, подтвердил, что имеет указание принять на борт спасательную группу и доставить её в район аварии, но предупредил, что заходить в трёхмильную береговую зону Японии не будет. На это, заявил он, требуется соглашение по дипломатическим каналам, а идти внутрь японских вод без официального разрешения японских властей – значит подвергнуть лесовоз «Белоруссия» риску. Особенно он взволновался, увидев, что мы все одеты в военно-морскую форму. Он предупредил меня, что, так как у состава спасательной партии нет никаких документов, разрешающих наше появление на «Тымлате», уткнувшемся в японский берег, и все мы военнослужащие, то японцы могут нас интернировать с последующим дипломатическим скандалом и арестовать «Белоруссию». Но я обязан был выполнить приказ о спасении «Тымлата» и поэтому принял решение без захода «Белоруссии» в японские воды скрытно в ночное время высадиться на «Тымлат», используя шхуну «Двина». Об этом я послал шифровку начальнику АСС ТОФ. Начальство предпочло отмолчаться, и я решил выполнить приказ на свой риск. О рискованности принятого решения каким-то образом, по-видимому через команду «Белоруссии», стало известно личному составу спасательной группы. Конечно, в случае ареста на японской территории нас судили бы за нарушение границ и попытку шпионажа. В процессе погрузки имущества на борт «Белоруссии» я заметил некоторую взволнованность Задорожного, неодобрительные взгляды Свистунова А.Д и слышал адресованные Задорожному слова Свистунова о том, что мальчишество может плохо кончиться, но сделал вид, что этих слов не слышал.

Японское море на этот раз встретило нас штилем. Это позволило нам на переходе ещё раз проверить готовность наших средств. В проливе Лаперуза японский патрульный катер прошёл справа по борту, но «Белоруссия» не остановилась. Судно без груза японцев не заинтересовало. В точку на траверзе парохода «Тымлат» «Белоруссия» подошла засветло. Ответа на радиограмму из Владивостока так и не было. В бинокль можно было разглядеть уткнувшийся носом в берег «Тымлат» и стоящую в районе его кормы шхуну «Двина». Совершая галсы на траверзе парохода «Тымлат», «Белоруссия» установила с ним связь ратьером (лампой дневной сигнализации) и передала просьбу шхуне «Двина» ночью без лишнего шума подойти к «Белоруссии». Весь состав спасательной группы переоделся в рабочую робу портовых моряков, увязав свою одежду и документы в общий тюк. Когда с наступлением темноты шхуна «Двина», незаметно отойдя от «Тымлата», подошла к «Белоруссии», вся спасательная группа с имуществом перешла на неё. Затем на самом малом ходу «Двина» вновь пришвартовалась к «Тымлату».

Капитан «Тымлата» Москаленко Марк Сергеевич, молодой, худощавый, неунывающий одессит, не потерявший чувство юмора и рассудительность в этих тяжёлых для него условиях, своей внешностью поначалу казался больше похожим на одесского студента, чем на морского волка.

На совещание к капитану я пригласил мичманов Свистунова А.Д и Рабодзея. На этом совещании, длившемся менее часа, после информации капитана об общем состоянии судна и сообщения мичмана Рабодзея о результатах обследования водолазами повреждений был принят согласованный план действий, который сводился к следующему:

– команда судна примет меры к быстрой разгрузке носового трюма от бобов, выбрасывая их за борт;

– спасательная группа изготовит и установит на пробоины по бортам в носовом трюме пластыри, укрепит переборку и установит при необходимости цементные ящики;

– после заделки пробоин мотонасосы и судовые средства произведут откачку воды из трюма и форпика и будут поддерживать в нём уровень оставшейся воды;

– судовая команда выполнит ремонт системы подвода пара к брашпилю и корпуса, повреждённого из-за разбухания бобов;

– мичман Рабодзей, Юсовских и Плотников с участием боцманской команды судна завезут на шлюпке в океан доставленные спасательной группой адмиралтейские якоря и разобьют гини (большие тали) на палубе судна;

– после окончания этих подготовительных работ будет осуществлено снятие судна с камней совместной работой паровых машин на задний ход и подтягиванием судна к заведённым якорям брашпилем через гини.

Весь личный состав судна и спасательной группы был предупреждён о том, что работы следует производить без шума и суматохи, не создавать впечатления аврала, чтобы не вызывать каких-либо подозрений у японского постового. Работы были начаты немедленно. Когда рассеялся утренний туман, можно было увидеть в ста метрах от «Тымлата» будку японского постового, караулившего судно. Вид у японского солдата был нестроевой. По всей вероятности, это был резервный из мобилизованных в военное время крестьян. Часам к 11 на берегу появилось много бедно одетых крестьян из ближайшей деревни, которые стали подбирать прокисшие бобы, выброшенные с судна на каменистый берег.

Работа всего личного состава спасательной группы вызывала восхищение, и особенно энергия и умелость мичмана Свистунова А.Д. Если до прибытия на аварийное судно он казался мне флегматичным, то теперь всё горело у него в руках. Он был неутомим в работе сам и не терпел никакой медлительности подчинённых. Он сам спускался под воду, сам замерял конфигурации и размеры пробоин, сам изготовлял сложные пластыри и делал это исключительно ловко, быстро и продуманно. Его действия в ходе этих работ напоминали работу знаменитых хирургов, показываемую в кинофильмах. Отличную выучку и подготовленность к подобным работам проявили также Рабодзей, Юсовских и Плотников. Остальные военнослужащие спасательной группы, хотя и были менее опытны, работали так же самоотверженно.

Когда прошло 10 часов непрерывных работ, начатых накануне в 11 часов вечера, все изнемогали от усталости. Я вспомнил о таблетках фенамина, которые мне были даны перед выходом в море на этот случай флагманским врачом службы. Я выдал всем по такой таблетке и принял сам. Это позволило нам до полуночи закончить все работы.

После пятичасового отдыха на рассвете следующего дня, не поднимая шума, мы приступили к окончательному этапу работ. Дополнительно, насколько это было возможно, откачали воду из повреждённого трюма и форпика. Вручную выбрали брашпилем через гини трос от адмиралтейских якорей, создавая этим и работой паровой машины на задний ход стягивающие усилия. Как и было рассчитано, этих усилий оказалось достаточно. Судно стало сползать с каменистого берега на глубокую воду и через полчаса было уже на плаву, имея дифферент на нос. Только в этот момент часовой забеспокоился и стал куда-то звонить по телефону. Было видно, что он долго не мог дозвониться до своего командования. «Тымлат», освободившись от завезённых в море адмиралтейских якорей, повернул носом на юг и вскоре, обогнув мыс Анива, вошёл в пролив Лаперуза. Недалеко от выхода из пролива судно догнал японский патрульный катер. На этот раз японцы приказали капитану «Тымлата» застопорить ход, но на борт для досмотра подниматься не стали, ограничившись лишь вопросами о том, почему судно имеет дифферент на нос. Видимо, патрульный катер ещё не имел сведений о том, что пароход был на японской территории и задерживался. Получив ответ, что судно терпело аварию, но в помощи не нуждается, патрульный катер ушёл в порт, а «Тымлат» с дифферентом на нос продолжил свой путь в Японское море и благополучно дошёл до Владивостока.

Приказом командующего Тихоокеанским флотом Юмашева все участники этих спасательных работ были награждены двойным денежным содержанием. Это был максимум, чем мог наградить командующий не участвующего в военных действиях флота. Награждать орденами и медалями он не имел права. Приказом комфлота я был повышен в должности и назначен старшим корабельным инженером Аварийно-спасательной службы ТОФ. Но главным для всех нас было, конечно, чувство удовлетворённости нашей скромной помощью Родине в это тяжёлое для неё время.

Как я уже упоминал, команда «Тымлата» состояла в основном из одесситов. Я слышал от них, что они не хотят служить на этом пароходе и постараются списаться на другое судно, т. к. на этом нет крыс. Я воспринимал это как одесскую шутку, но вспомнил об этом, когда узнал, что, к сожалению, пароход «Тымлат» вскоре после ремонта в Совгавани пошёл в США с грузом руды и трагически погиб во время урагана в районе мыса Кроноцкого у тихоокеанского побережья Камчатки. Погибли 35 человек команды вместе с капитаном.

Подробно об этом рассказывает К.С. Бадигин в своей книге «На морских дорогах»:

«Этой ночью радист Лукьянчиков неожиданно вручил телеграмму: «SOS. Широта 53–12, долгота 160—45. Окажите помощь, судно погружается в воду. Пароход «Тымлат» КМОР. Москаленко». И сразу же еще одну телеграмму: радистка «Тымлата» прощалась со своей дочкой. Телеграммы потрясли меня. Только в Портленде мы узнали, что произошло в те дни у берегов Камчатки.

7 января «Тымлат» прошел Первый Курильский пролив. В Тихом океане на большой волне от северо-востока судно стало испытывать сильные удары, появилась течь, а груз руды увеличивал стремительность качки. Как и следовало ожидать, течь появилась на местах электросварки.

9 января волны стали еще больше, стремительная качка продолжалась. Трюм быстро заполнялся водой, и судно получило большой дифферент на нос. Около полуночи 11 января 1944 года шторм достиг силы урагана. В 4 часа утра волной сорвало брезент и вскрыло люк номер один. Это привело к полному затоплению трюма. Завывала пурга, видимости почти не было, ветер сбивал с ног людей. Вода, попадавшая на палубу, тут же замерзала. На аварийный сигнал откликнулись пароходы «Киев» (капитан Г. Макаров) и «Выборг» (капитан Б. Гришин). Приступили к спасательным работам. Делались попытки буксировать «Тымлат», но буксиры лопались. Якорные клюзы тонувшего парохода были почти в воде, ступица винта оголилась. Ветер ревел с оглушительной силой, от ветра непрерывно гудел свисток парохода «Выборг». В воздухе летали щепки от деревянных креплений палубного груза. С подветренного борта был спущен спасательный плот, на него сошли девять человек. Плот быстро отнесло от парохода. В это время капитан Москаленко дал SOS»…

Пароход «Херсон», июль 1943 г.

Ночью 8 июля 1943 г. посыльный разбудил меня и вручил предписание:

С получением сего предлагаем вам отбыть в бухту Мутная на Камчатке для оказания помощи пароходу «Херсон» в качестве командира спасательной партии.

Вместе с вами следует рабочая группа:

1. Мичман Хитров С.М.

2. Ст. краснофлотец водолаз Скориков Е.М.

3. Ст. краснофлотец водолаз Стрельников А. Т.

4. Краснофлотец водолаз Щукин В.И.

5. Ст. краснофлотец марсовый Юсовских М.А.

6. Ст. моторист Серебряников В.А.

7. Краснофлотец моторист Иванов П.А.

По окончании работ возвратиться к постоянному месту службы – г. Владивосток.

(Видимо, из соображений секретности под бухтой Мутная подразумевалась бухта Авача, расположенная южнее Петропавловска.)

Когда я прибежал в порт, выделенное пароходством судно готовилось отчаливать, а моя группа уже принимала на борт необходимое имущество. Переход от Владивостока к месту аварии занял несколько суток. Погода была благоприятной, так что за это время нам удалось тщательно проверить и отладить работу всех технических средств (компрессора, мотопомп, сварочного и осветительного агрегатов, водолазного снаряжения и пр.).

Кроме того, удалось получить радиограммы о причинах и характере аварии, а также о самом пароходе «Херсон». Это судно было одним из первых судов массовой постройки типа «Либерти», которые строились в США для выполнения поставок в СССР по ленд-лизу. Конструкция и технология строительства этих судов были очень рациональны, что позволяло строить их очень быстро. В порядке рекламы одно из них в присутствии Франклина Рузвельта было построено за 4 дня от закладки до спуска на воду. Эти полностью сварные суда водоизмещением 10 000 тонн имели по 5 трюмов (3 – в носовой части и 2 – в корме) и 2 диптанка для жидких грузов, одновинтовую паровую силовую установку мощностью 2500 л. с., мощные погрузо-разгрузочные устройства, все необходимые навигационные средства. Они имели скорость 15 узлов и большую дальность плавания. По военному времени вооружались четырьмя крупнокалиберными пулемётами типа «Эрликон». Но надо заметить, что строились суда «Либерти» для эксплуатации на период военных лет. Поэтому в целях уменьшения затрат на строительство и эксплуатацию запас прочности их корпусов в продольном направлении был слабоват. В процессе эксплуатации этих судов было много случаев появления разрывов палубного настила и верхних бортовых поясов перед средней надстройкой. Тем не менее свою задачу они выполняли, и некоторые из них ещё долго служили после войны[7].

Авария «Херсона» произошла при следующих обстоятельствах.

Судно с грузом полного комплекта нефтеперегонного завода, выйдя из порта США, следовало в Петропавловск-на-Камчатке. В связи с военным временем подходы к Петропавловску были заминированы. Поэтому всем судам полагалось предварительно зайти в бухту Ахомтен и взять там лоцмана для прохождения по безопасному фарватеру. Ни капитан судна, ни его помощник, оба моряки-черноморцы, не имели опыта плавания у дальневосточных берегов и подробных карт берегов Камчатки не имели. Капитан и его помощник приняли бухту Авача, куда обычно суда не заходили и дно которой не было хорошо обследовано, за бухту Ахомтен, и «Херсон» зашёл в неё. Поняв свою ошибку, капитан начал разворачиваться на выход из бухты и в процессе циркуляции посадил судно на необозначенный на карте скалистый пик. Попытки команды судна самостоятельно сняться с подводной скалы оказались безуспешными. Бухта Авача была открыта для всех ветров и волн океана, и судно, сидящее своей миделевой (средней) частью на скале, несмотря на штиль, всё время подвергалось воздействию длинных приливных океанских волн и непрерывно раскачивалось. Произошли повреждения днища, что привело к затоплению среднего трюма. Днище судна постепенно разламывалось на скале. Создалась угроза перелома судна в средней части и затопления каждой половины вместе с грузом в трюмах. Команда вынуждена была покинуть судно из боязни, что после переламывания оно затонет.

В связи с большой ценностью груза на «Херсоне» и важностью его для обороны страны командующий Тихоокеанским флотом и начальник Дальневосточного пароходства получили срочную радиограмму от Государственного комитета обороны СССР, подписанную Микояном А.И., с требованием использовать все возможности для спасения судна.

Начальником Дальневосточного морского пароходства (ДВМП) было дано указание всем судам, находящимся вблизи места аварии, принять участие в спасении груза. Для руководства спасением судна в бухту Авача был командирован заместитель начальника ДВМП.

Аварийно-спасательной службой ТОФ дополнительно направлена на «Херсон» ещё одна спасательная партия, командиром которой был мой друг со студенческих времён Ямпольский A.M.

Спасательные группы прибыли к месту аварии почти одновременно. Нас поразило, что на рейде стояло более десятка судов Морфлота, но ни одно из них, несмотря на полный штиль, не подходило к «Херсону» и никаких работ на нём не велось. Мы вместе с опытным водолазным специалистом мичманом Рабодзеем из группы Ямпольского на боте, присланном из Петропавловска командиром военно-морской базы, сразу направились на «Херсон». Первое, что я увидел на борту «Херсона»: капитан Орлов А.А. сидел на носовом кнехте в состоянии полной безнадёжности. Его можно было понять. В те времена ему за аварию по его вине вполне мог грозить расстрел. Я с трудом уговорил его сойти с судна и сесть в шлюпку. В таком состоянии он ничем нам помочь не мог.

На подходе к «Херсону» было видно, что борт его в средней части разорван от фальшборта до ватерлинии и трещина уходит под воду. Скрежет и треск рвущегося металла свидетельствовал о том, что процесс разлома судна продолжается.

Спасатели обеих групп высадились на «Херсон». Наша группа на кормовую часть, группа Ямпольского – на носовую. Переход между частями был невозможен. Все были одеты в спасательные жилеты. С собой взяли лишь водолазное оборудование. Немедленно приступили к обследованию судна.

Было установлено:

– промеры глубин, сделанные по бортам в нескольких точках, показали, что глубина под форштевнем и под ахтерштевнем составляет 80 метров и примерно такая же глубина в середине судна на расстоянии 1 метра от каждого борта. Глубины под носовой и кормовой оконечностями 50–70 метров. Скала, на которой застрял «Херсон», по-видимому, представляет собой острый скалистый пик, вошедший в машинное отделение. При соблюдении определённых мер предосторожности суда могут подходить для разгрузки;

– пик скалы врезался в судно в районе среднего трюма вблизи от машинного отделения. Несмотря на разрыв верхней палубы и наружной обшивки с обоих бортов до 4–5 метров под воду, судно ещё не окончательно переломилось на две части, а нижние бортовые листы наружной обшивки ещё не окончательно разорвались. Также сохранили прочность те днищевые связи, которые не были повреждены скалой. Но, хотя в океане стоит штилевая погода, длинные океанские волны, накатываясь на судно, то увеличивают, то уменьшают плавучесть носа и кормы, которые, изменяя своё положение относительно плотно сидящей на скале средней части, продолжают разламывать судно, создавая оглушительный шум и треск. Всё же до окончательного разлома судна может пройти ещё несколько суток;

– средний трюм вместе с находившимся там грузом и машинное отделение в результате возникшей в днище трещины затоплены. Трубы оборудования нефтеперегонного завода в трюме сместились из-за дифферента в сторону носа и при увеличении разрыва могут начать вываливаться на грунт;

– в другие трюмы с грузом пока вода не поступает. Состояние диптанков с растительным маслом требует уточнения, но выходов масла за борт не обнаружено.

Между тем судно постепенно разрушалось. Стало совершенно ясно, если срочно не разгрузить трюмы, «Херсон» утратит плавучесть и затонет. Если же судно сначала переломится, то каждая из половин судна затонет вместе со своим грузом. Мы установили водоотливные насосы и дали указание откачивать поступающую в средний трюм воду. Мичману Хитрову было дано указание спуститься в трюм и в машинное отделение и установить герметичность переборки между ними. Эти работы чуть не закончились для меня неприятностью. Мичман Хитров полностью задание не выполнил, и я решил спуститься в водолазном снаряжении сам. На мой рост была только одна водолазная рубаха. Когда я начал в ней спускаться, я понял, что она негерметична. Вода начала заполнять её и дошла уже до груди. По моему сигналу меня подняли. Правила водолазной службы предусматривают, что водолазный специалист, проводящий спуски, должен отвечать за состояние водолазных рубах, а за несчастный случай из-за спуска водолаза в непроверенной рубахе отдаётся под суд. Мичман был перепуган случившимся, впредь к делу относился серьёзно.

После окончания обследования Ямпольский и я направились на суда, стоявшие на якоре в нескольких кабельтовых от «Херсона». На каждом из судов капитаны понимали наши доводы, соглашались с необходимостью срочной разгрузки, но ссылались на приказ заместителя начальника ДВМП, запрещающий подходить к «Херсону» и разгружать его, потому что он вот-вот начнёт тонуть и потому что каждое судно, подходя к «Херсону», может наскочить на неизвестный камень. Мы им разъяснили, что водолазное обследование исключает такую вероятность. Они соглашались с нашими доводами, но боялись нарушить приказ и просили нас добиться его отмены. Мы на шлюпке направились на судно, где находился зам. начальника пароходства. Навстречу нам вышел солидный, высокого роста человек с характерным сытым лицом министерского чиновника. Он стоял перед нами в пальто и хорошем костюме, вальяжно покуривал трубку и равнодушно слушал наши доводы. Ещё совсем молодые офицеры, одетые поверх форменных кителей в уже перепачканные видавшие виды канадские куртки, не производили на него впечатления. Мы доложили ему, что непринятие мер к разгрузке трюмов судна приведёт к гибели всего комплекта ценного для страны оборудования. Если не принять срочные меры, «Херсон» может под влиянием воздействия океанской волны разломиться на две части, каждая из которых не будет обладать плавучестью и затонет вместе с грузом на глубине 80 метров. Подъём этих половин без предварительной разгрузки займёт не менее двух навигаций, но, разгрузив хотя бы наполовину трюмы, можно обеспечить плавучесть обеих половин «Херсона». Элементарными расчётами мы показали ему, что, если сейчас разгрузить судно на 50 %, то оно ещё будет обладать плавучестью, но, если не начать разгрузку, плавучесть с каждым часом будет уменьшаться. Мы заявили ему, что глубины вокруг «Херсона» и в непосредственной близости от него составляют 80 метров, а при подходе к нему надо, как это принято в морской практике, идти малым ходом с постоянным измерением глубин вперёдсмотрящим. Выслушав наши доводы и предложения, он категорически отказался дать приказ какому-нибудь из судов швартоваться к «Херсону» и начать разгрузку, пока не прибудет какое-нибудь гидрографическое судно и не выполнит промеры глубин не только у бортов «Херсона», но и на подходах к нему. И пусть ему будут представлены доказательства, что при затоплении одной из частей «Херсона» она не потащит за собой разгружающее судно. Все эти возражения носили надуманный характер. Было ясно, что он просто не хочет рисковать своим положением. Мы, ни до чего с ним не договорившись, с возмущением были вынуждены уйти и вернуться на «Херсон». Группа Ямпольского находилась в носовой части, а моя группа на корме продолжающего разламываться «Херсона». До наступления темноты мы продолжали подводное и надводное обследование. Хотя пребывание на судне было небезопасно, решили ночевать на судне, надев спасательные жилеты и установив вахтенное дежурство на каждой из частей судна на случай внезапного затопления. Эта ночь на «Херсоне» была кошмарной. Грохот и скрежет рвущегося железа раздавался всю ночь. Рано утром мы встали усталые и разбитые. Дав задания мичманам на продолжение уточняющих обследований, мы вновь пытались убедить зам. начальника пароходства в необходимости немедленно начать разгрузку, но ничего не добились. Встретились с капитанами судов, стоявших на рейде. Все они были согласны с нами, что срочная разгрузка необходима, пока стоит штилевая погода. К тому же всех их беспокоил длительный простой, когда страна нуждается в срочных поставках грузов по ленд-лизу.

Но в это утро подошло и встало на рейд в бухте грузовое судно «Циолковский»[8]. Оно остановилось в соответствии с переданным пароходством приказом всем идущим мимо судам оказывать помощь в спасении груза «Херсона».

Мы с Ямпольским решили опередить зам. начальника пароходства. Поднявшись на борт «Циолковского», мы познакомились с капитаном. Это был бывший командир тральщика на Северном ВМФ, уже пожилой, из поморов, уволенный из ВМФ по возрасту, но по военному времени призванный из запаса. К сожалению, я не запомнил его фамилию. Мы доложили ему, что судно «Херсон», гружённое полным комплектом нефтеперегонного завода, разламывается на глазах бюрократа зам. начальника пароходства, запрещающего судам подходить к «Херсону» якобы из-за опасности. Мы подробно доложили о результатах обследования судна, о том, что мы ночуем на палубе «Херсона» и уверены в том, что оно не затонет, если срочно разгрузить его трюмы. Капитан очень внимательно нас выслушал и согласился с нашими расчётами и доводами. Он принял твёрдое решение подойти к «Херсону», отшвартоваться у его борта, выгрузить на борт «Циолковского» оборудование, сколько сможет, и тем показать пример остальным капитанам. На мостик был вызван старпом и второй помощник (женщина-грузинка), и капитан разъяснил им задачу. Они его поддержали. Капитан приказал принести на мостик флакон с коньяком и пять стопок. Все выпили. Капитан, сказав «с богом», приказал команде прогревать машину и готовиться к снятию с якорей. Старпом пошёл готовить грузовые и швартовые средства, второй помощник – руководить замером глубин. «Циолковский» начал медленно двигаться к «Херсону».

По мегафону последовал запрос зам. начальника пароходства: «Капитан «Циолковского», доложите, куда собираетесь следовать без моего разрешения».

Капитан «Циолковского» ответил: «Как моряк не могу бездействовать при угрозе гибели судна и груза. Следую к «Херсону» для его разгрузки».

В ответ по мегафону прозвучало: «Подход к “Херсону” опасен и мною запрещён. Снимаю с себя ответственность за безрассудный риск “Циолковского”».

Капитан «Циолковского» лично ответил по мегафону: «Если бы я был заместителем начальника пароходства, возможно, тоже болел бы за свою ж… Но я пока ещё моряк и действую, как мне приказывают долг и совесть»[9].

В книге Гаврилова С.В. «Камчатское наследие» приведён интересный факт. В 1951 г. во время шторма переломилось судно типа «Либерти» «Валерий Чкалов». Его спасённую кормовую часть привели в Петропавловск, где соединили с носовой частью «Херсона». Таким образом «Валерий Чкалов» обрёл новую жизнь и плавал до 1967 г.

Это было слышно на всех судах, стоящих на рейде. «Циолковский» благополучно отшвартовался у борта «Херсона» и приступил к перегрузке грузов с борта «Херсона» на свой борт. Всенародно посрамлённый большой начальник вынужден был дать указание двум другим незагруженным судам готовиться к приёму груза с борта «Херсона». Лишние суда были отпущены следовать своим курсом.

После окончания загрузки «Циолковского» по его приглашению подошли другие грузовые суда, отшвартовались у борта «Херсона» и продолжили разгрузку. В трюмах груза не осталось. Разгрузили по возможности и затопленный трюм, но в образовавшуюся в днище дыру на грунт вывалилась часть труб, которые потом поднимали уже водолазы Петропавловского отряда АСС.

Потом «Циолковский» закрепил буксирный трос на корме «Херсона», завёз якоря и, маневрируя не более часа скоростью и направлением движения, сорвал кормовую часть «Херсона» со скалы. Затем эту же операцию повторил с носовой частью и передал буксир на другое судно, участвовавшее в разгрузке. На скале остался только фундамент паровой машины и часть вывалившихся труб. Буксировка обеих частей «Херсона» велась уже ночью. Я и Ямпольский со своими командами были на кормовой части, которую буксировал «Циолковский». Буксировать её пришлось кормой вперёд. За ней, создавая дополнительное сопротивление и сильно снижая скорость, волочились длинные хвосты оборванных конструкций. Носовую часть, полностью разгруженную и не волокущую за собой обрывки днищевых конструкций, буксировать было легче.

Японские разведывательные самолёты обнаружили эту «эскадру» и всю ночь до рассвета, используя осветительные ракеты, сопровождали нас, пытаясь выяснить, что это за происшествие и не грозит ли оно Японии. Возможно, они подозревали, что русские хотят высадить десант на Курильские острова. Для входа в Авачинскую бухту, где расположен Петропавловск, водолазам пришлось под водой обрезать эти «хвосты». После этого обе половины судна поставили к причалам порта и было решено после полной разгрузки вести их в док Петропавловского судоремонтного завода. Носовая часть судна ещё долго использовалась под общежитие для рабочих порта.

На судне до аварии было много корабельного имущества и две встроенные цистерны (танки), как выяснилось уже в Петропавловске, заполненные кукурузным маслом. Его там было несколько сотен тонн. Неизвестно, было ли это решение Москвы или завод сам распорядился масло предоставить работникам завода и населению города. Можно было наблюдать, как население Петропавловска цепочкой идёт по берегу с пустыми канистрами из города на завод и с полными канистрами обратно. Но не обошлось и без несчастного случая. Танки были расположены у переборки и по высоте шли от второй палубы до второго дна и таким образом имели глубину около 6 метров. Внутри их для зачистки были скоб-трапы, по которым и спускались люди, чтобы зачерпнуть масло. Спускаясь вниз, какой-то пожилой горожанин упал и утонул в масле. Чем это всё закончилось, мы не знали, т. к. получили новое задание.

Об окончании работы на «Херсоне» мы телеграфировали начальнику Технического управления инженер-капитану второго ранга Кролю, одновременно сообщая, что из-за отсутствия судов, идущих из Петропавловска во Владивосток и Совгавань, задерживаемся и ждём оказии. В ответ мы получили телеграмму от Кроля, в которой сообщалось:

«В районе Чукотки близ бухты Провидения в штормовых условиях потерпел аварию пароход “Войков” типа “Либерти”, вашим группам надлежит принять меры для спасения судна. В бухту Провидения вас доставит судно Морфлота».

Пароход «Войков», август 1943 г.

Пришло судно Морфлота и забрало две наши спасательные команды (мою и Ямпольского A.M.) с техникой и грузом, чтобы доставить нас в бухту Провидения. На четвёртые сутки 12.08.43 г. мы прибыли на место.

На месте выяснили, что грузовой пароход «Войков» типа «Либерти» (капитан Иван Александрович Ман) с грузом «северного завоза» около 10 тысяч тонн шёл из США в бухту Провидения и в сложных штормовых условиях сел на гряду прибрежных скал поблизости от этой бухты. Штормовым ветром его выбрасывало всё дальше и дальше в направлении скалистого берега, а в корпус били волны. Синоптики обещали ухудшение погоды. Продольная прочность у судов типа «Либерти» была недостаточной, поэтому уже на следующий день в настиле верхней палубы в районе средней надстройки появилась трещина, которая в последующие дни, расширяясь и удлиняясь, привела к полному разрыву верхней палубы от борта до борта. Затем разрыв пошёл от верхних поясов бортовой обшивки по каждому из бортов вниз, и создалась угроза полного перелома судна в районе между машинно-котельным отделением и третьим трюмом. Кроме того, на месте аварии был сломан и потерян руль.

Но опытный смелый и энергичный капитан И.А. Ман не пал духом, хотя понимал, что ему грозят большие неприятности. По его указанию команда судна протянула между фок-мачтой и грот-мачтой на высоте 9 метров над верхней палубой струну из двойного стального 5-дюймового троса. Затем выбрали слабину этой струны лебёдками судна через 50-тонные гини (большие тали). Кроме того, носовую и кормовую части судна связали по каждому борту в районе намечающегося перелома через смежные швартовые клюзы в фальшборте пятью стальными шпагатами. Всё это позволило на некоторое время сдержать разлом судна.

Большую помощь в спасении судна оказал начальник Главсевморпути Иван Дмитриевич Папанин, который в те годы имел на Дальнем Востоке широкие полномочия от Государственного комитета обороны СССР. Он лично прибыл к месту аварии на свободном от груза пароходе «Революционер». Ознакомившись с обстановкой, он вызвал из бухты Провидения пароход «Аркос». Оба парохода с двух сторон пришвартовались к «Войкову» и освободили его от значительной части груза. «Войков» поднялся высоко над водой. Дождавшись прилива, буксир по сигналу снял судно с камней и отбуксировал его в бухту Провидения. Для разгрузки судна по указанию И.Д. Папанина были использованы все наличные плавсредства, местное население, работники порта и команды воинских частей с побережья Чукотки. Все эти события происходили накануне нашего прибытия.

Перед нами ставилась задача выполнить в минимально возможное время аварийный ремонт корпуса и судовых устройств «Войкова» так, чтобы, несмотря на наступающие осенне-зимние шторма, он мог добраться своим ходом до Портленда на Тихоокеанском побережье США, где есть большой судоремонтный завод и возможность сделать настоящий ремонт судна в доке. Ямпольский и я, вдохновлённые энтузиазмом капитана, принялись за разработку проекта такого ремонта. Возможность перехода до Портленда казалась рискованной, но решение было принято, т. к. другого выхода не было.

В результате проработки выяснилась потребность в большом количестве крупноразмерных стальных листов, пневматических молотков, свёрл и заклёпок больших диаметров, некоторого количества стальных труб, длинных брёвен большого диаметра. Всё остальное, что было необходимо, имелось в имуществе наших аварийно-спасательных групп. Обобрав все береговые судоремонтные мастерские и все стоявшие в бухте суда, И.А. Манн достал почти всё необходимое. Работать пневматическим инструментом обучили команду «Войкова», водолазов и такелажников.

Обследовав после окончательной разгрузки пароход, Ямпольский и я определили объём работы. Наши группы совместно с экипажем судна должны были:

1. Восстановить продольную прочность судна с использованием накладных толстых стальных листов.

2. Осушить затопленный трюм, обеспечив водонепроницаемость бортов и палуб судна заделкой всех повреждений и откачав всю воду в трюме. Довести водотечность в трюме до состояния, позволяющего поддерживать отсутствие в нём воды судовыми насосами.

3. Учитывая невозможность в бухте Провидения, где не было дока, ремонта днища судна, подкрепить настил второго дна так, чтобы судно могло совершить переход до Портленда, рассчитывая на прочность и плотность второго дна.

4. Ликвидировать водотечность в тоннеле гребного винта, заделав все повреждения.

5. Восстановить водонепроницаемость всех переборок.

6. Разработать конструкцию нового руля судна взамен утерянного и балер руля взамен сломанного, а также способ управления новым рулём тягами, выведенными на борт судна. Проверить работу всего этого комплекса пробным выходом «Войкова» в море.

Для обеспечения продольной прочности судна после такого необычного ремонта нами были выполнены необходимые расчёты.

При всём этом надо было закончить работы в срок не более двух недель, чтобы успеть «Войкову» выйти в море до наступления осенне-зимних штормов.

Продольные прочностные связи было решено скреплять клёпкой толстых накладных стальных листов, т. к. опытных электросварщиков было мало. В некоторых местах стальные листы накладывали, заходя под надстройку, и её приходилось подрезать. Пришлось также частично разрушить изоляцию рефрижераторных камер, расположенных по борту. В качестве балера руля мы решили использовать закреплённую на кормовой мачте часть стрелы грузоподъёмника весом 15 тонн, длиной 6,5 метра и диаметром 325 мм. Надели этот обрезок на остаток старого балера и закрепили соединение сваркой. К этому обрезку стрелы приварили в качестве руля стальной лист толщиной 12 мм и шириной 1200 мм, а в качестве балансирного руля – другой лист толщиной 12 мм и шириной 610 мм. Для жёсткости этих пластин руля на балере установили 4 пары рёбер на основном пере руля и 6 пар рёбер на балансирном пере. Обшили рулевые пластины и рёбра тонкой сталью и приварили. Нижней опорой балера руля сделали пять тросовых оттяжек из стального трехдюймового троса. Из этих оттяжек две носовые оттяжки и одну кормовую оттяжку закрепили на палубе «Войкова». Эти оттяжки могли быть использованы для управления рулём. Для крепления ещё двух оттяжек водолаз под водой приварил на нижнем конце балера и на нижней части ахтерштевня с каждого борта по рыму. Затем путём пробного проворачивания руля была установлена и зафиксирована необходимая для поворота руля длина оттяжек. После полной разгрузки судна стали чётко видны деформации настила второго дна, представляющие собой гофры, особенно в среднем трюме в районе разрыва верхней палубы. Стрелки прогиба здесь достигали 150 мм. Для компенсации прочности настила к нему приварили швеллерные балки. (Подробно все работы по спасению судна были описаны в Сборнике аварийно-спасательной службы ВМФ № 7–8, 1944 г.)

Когда все перечисленные работы были окончены, пароход «Войков» вышел из бухты Провидения в Анадырский залив и три часа маневрировал при свежей погоде, особенно проверяя надёжность и управляемость рулевого устройства. После этого «Войков» на буксире парохода «Владивосток» вышел из бухты Провидения и взял курс на Портленд.

Позже стало известно, что американская печать с восторгом отзывалась о спасении парохода «Войков». Когда он прибыл в Портленд, на завод приходило много экскурсий, чтобы посмотреть, как это русские, не имея заводских возможностей, смогли отремонтировать судно, чтобы оно в таком состоянии смогло дойти через Тихий океан.

В апреле 1944 г. «Войков» пришёл в СССР после ремонта в Портленде с полным грузом 10 000 тонн[10].

А Иван Александрович Ман был отправлен во Владивосток, где его ждал суд военного трибунала. По решению суда он был направлен на Черное море, где в 1943 г. шли ожесточенные боевые действия.

Заслуженный капитан снова начал свою судоводительскую карьеру с должности четвертого помощника капитана. Участвовал в обеспечении высадки десантов, прорывался под вражескими бомбами, уклонялся от торпедных атак, проходил через минные поля. Через год он уже командовал танкером, затем первым вошел на пароходе в освобожденную Одессу, доставлял военные грузы в занятый Красной армией румынский порт Констанца.

После войны И.А. Ман стал прославленным арктическим и антарктическим капитаном.

Командировка на Дальний Восток

В 1941–1943 гг. я служил в системе АСС ТОФ. После перевода в Москву в центральный аппарат АСС ВМФ мне ещё не один раз приходилось бывать на Дальнем Востоке.

Так, в 1944 г. для выполнения приказа Государственного комитета обороны из Москвы срочно вылетела группа специалистов в составе адмирала Фролова, гидротехника Карпова и меня.

Как известно, остров Сахалин отделен от материка Татарским проливом, глубоко промерзающим в зимнее время. Но в конце зимы лёд ломается, и пролив забивается льдом Охотского моря. Ещё в 1915 г. было предложено построить дамбу между материком и Сахалином в самой узкой части пролива у мыса Тогиби. Но эта идея была отвергнута, т. к. дамба была бы разрушена весенним ледоходом. Во время войны по приказу Сталина в 1943 г. по дну Татарского пролива был проложен нефтепровод временного характера для передачи нефти, необходимой фронту и Дальнему Востоку, с Сахалина на материк, однако зимой 194¾4 г. он был полностью разрушен льдом. Приказом ГКО ставилась задача восстановления стратегически важной подачи нефти с Сахалина. Нашей группой совместно с усилиями местного командования на мысе Тогиби были сосредоточены рабочая сила, техника, стальные трубы. Трубы сваривались на берегу в длинные нитки. Эти нитки тянулись через пролив у мыса Тогиби и, наращиваемые со стороны Сахалина, усилиями тракторов вытягивались на материк. Работа была сложная, приходилось спускать водолазов, когда происходили заедания или повреждения нитки трубопровода. Стояли морозы, холодные ветра дули с Охотского моря. И Фролов, и Карпов, и я в своих флотских шинелях и ботинках мёрзли, отогреваясь у костров. Спали в вырытых землянках. Об этой работе был написан большой роман, я его читал, но, к сожалению, не помню название. Вернуться мы смогли только после полного окончания работ, пробыв там около месяца. Конечно, следующей весной в 1945 г. эти работы после ледохода пришлось продолжить, устраняя повреждения нефтепровода.

В другой раз командировка на Дальний Восток была в 1951 г. во время войны в Корее, которая становилась всё более ожесточённой. Главный штаб ВМФ принял решение провести под руководством заместителя главкома ВМФ широкомасштабную инспекцию готовности Тихоокеанского флота. Все центральные службы ВМФ должны были выделить в состав инспекции своих представителей, старших офицеров служб. От АСС назначили меня, и я присоединился к основному составу инспекции Главного морского штаба, размещённому на корабле штаба ТОФ. На этом корабле мы прибыли в Южно-Сахалинск. Этот городок, освобождённый от японцев, был небольшим и достаточно грязным, не имевшим канализации. Дома были мало приспособлены для жизни в зимнее время. Из окон торчали трубы печек.

На второй день работы меня срочно вызвали к адмиралу, который приказал мне немедленно выехать на его машине на аэродром, где меня ждал самолёт морской авиации типа «Каталина», чтобы доставить в Совгавань. С какой целью, адмирал не знал. Это был приказ из Москвы. Самолёт уже ждал меня на взлётной полосе. Лётчик выразил недовольство моим поздним прибытием, потому что садиться на своём самолёте он может только в светлое время суток. Меня впихнули в самолёт, и мы полетели. Я был единственным пассажиром на единственном сиденье – месте стрелка. Зачем меня доставляют в Совгавань, лётчик тоже не знал. Погода была ясная. Подо мной сначала был виден весь Сахалин от Тихого океана до Татарского пролива, густо покрытый лесами, затем водные просторы широкого здесь Татарского пролива. Самолёт сел на военном аэродроме Совгавани, когда уже начинало темнеть. Я выяснил у лётчика, где находятся штаб и казарма, и, не зная, что мне делать дальше, пошёл к казарме, рассчитывая отдохнуть. Нашёл свободный лежак, но уснуть не смог. В Южно-Сахалинске поесть я не успел и теперь был очень голоден. В полутьме добрался до штаба части, нашёл дежурного, дозвонился от него до дежурного по штабу военно-морской базы. Представился, доложил, что доставлен в Совгавань по какому-то указанию из Москвы и не знаю, что мне делать дальше. Дежурный был не в курсе и перезвонил мне через час. Сообщил, что меня должны самолётом переправить в Магадан, а большего он в открытом телефонном разговоре сказать не может. Надо было ждать утра. Мне удалось дозвониться до дежурного Аварийно-спасательной службы военно-морской базы. Повезло. Дежурил знакомый мне по службе инженер-капитан 3-го ранга Горбатов. Узнав, что мне некуда деться и я очень голоден, он предупредил, что угостить может только сухарями, и прислал за мной катер. От него я узнал о произошедшей в Магадане трагедии: в порту недалеко от причала взорвалось грузовое судно «Выборг» с толуолом. Эксплуатация порта затруднена. Есть шифрограмма правительства:

– Аварийно-спасательной службе ВМФ в кратчайший срок поднять пароход и убрать его от причала,

– Дальстрою МВД обеспечить эти работы всем необходимым (плавсредствами, транспортом, рабочими и материалами),

– ответственным за организацию работ АСС назначить находящегося в командировке на Дальнем Востоке инженер-капитана 2-го ранга Рывкина Г.И.,

– ответственным за обеспечение работ со стороны Дальстроя назначить командование Дальстроя МВД (генерал Никитов),

– о ходе работ докладывать в Москву.

Утром вылететь в Магадан я не смог – было воскресенье, а специального указания лететь в выходной лётчики не имели. На второй день авиаторы с укором говорили мне, что как моряк я должен знать, что понедельник – день тяжёлый и дальние рейсы по такой тяжёлой трассе нежелательны. Вылетел я только во вторник, прибыл в тот же день в Магадан. Управление Дальстроя МВД размещалось в здании, размеры и массивность которого напоминали здание правительства СССР в Москве. Добившись пропуска к заместителю начальника Дальстроя по транспорту, я шёл к нему по длинному коридору, устланному ковровой дорожкой, пока сопровождающий офицер не открыл мне дверь в кабинет высокого начальства в звании генерал-майора войск МВД. Я представился и доложил о готовности приступить к работе со следующего дня. Однако генерал разговаривать со мной отказался, сославшись на более срочные дела, и отдал указание о предоставлении мне места в гостинице. Я стал напоминать ему о правительственной шифрограмме, о нашей общей ответственности за скорейшее начало работ и моей обязанности докладывать командованию о ходе развёртывания работ. Он уже более резко заявил, что Дальстрой имеет много правительственных заданий и сейчас есть более срочные дела. Я спросил о возможности доложить командованию ВМФ о задержке начала работ. На это он ответил, что никакие доклады без разрешения Дальстроя невозможны, предупредил об отсутствии на Магадане любой другой власти, кроме МВД, и в заключение добавил, что лица, не подчиняющиеся Дальстрою на его территории, могут кончить плохо, потому что другой земной власти здесь нет.

После этой угрозы мне ничего не оставалось делать, как идти в гостиницу и там обдумать создавшееся положение. В гостинице для приезжих, которая больше соответствовала названию «общежитие», я разместился в комнате на пять коек, где моим единственным соседом оказался инженер-геолог, ожидавший предоставления квартиры. Он рассказал мне о порядках в Магадане. Вся власть в городе принадлежит Дальстрою МВД. Нет ни одной организации в городе (почта, телеграф, магазины, все службы управления), которая бы не принадлежала Дальстрою. Основная деятельность Дальстроя связана с добычей золота и других ценных руд, а также с управлением лагерями политических и уголовных заключённых. На территории города расположены лагеря-распределители для вновь прибывающих заключённых. Основная часть населения города – отбывшие свои сроки заключённые, разрешение на выезд которых на «материк» не даётся по нескольку лет. Управленческий состав и все специалисты в городе приезжие, живут здесь ради больших окладов и льгот. Начальник Дальстроя генерал Никитов по вопросам добычи золота и стратегических материалов докладывает лично Сталину, по вопросам содержания заключённых – Берии. По улице, где живёт Никитов и другие высокопоставленные чины Дальстроя, ездить машинам и ходить жителям запрещено. На других улицах обстановка небезопасная. Бывшие заключённые уголовники имеют свои организации, возглавляемые «паханами», соблюдают свои воровские законы. Бывают случаи беспричинных убийств человека ножом. Например, если проиграли его в карты. В итоге нашей беседы сосед посоветовал мне не торопиться и выждать время, прежде чем опять напоминать о себе в Дальстрое, поскольку ни почта, ни телеграф ничего не пропустят без разрешения Дальстроя. Тем не менее я сделал попытку отправить телеграмму в Москву или Владивосток через воинские части, размещённые недалеко от Магадана, и через корабли. Попытка оказалась безуспешной. Всюду был контроль Дальстроя. После этого я ещё несколько дней провёл в общежитии, не выходя по совету соседа в город и играя с ним в шахматы.

Вдруг неожиданно появился майор МВД и, не объясняя зачем, предложил мне следовать в машину. Наслушавшись соседа по комнате, я встревожился, но поехал. В здании Дальстроя для меня уже был подготовлен пропуск. Майор проводил меня в кабинет начальника Дальстроя Никитова, где под его руководством проходило какое-то совещание. Никитов вполне вежливо пригласил меня участвовать в совещании и сразу попросил помочь спасти утопленное Дальстроем золото. При переправе через речку перевернулась шлюпка, на которой перевозили с приисков мешок с золотом. Затонули шлюпка и два человека, перевозившие золото. Вес этого золота уже был учтён в отчёте, отправленном в Москву. Задача государственной важности – поднять золото, но у Дальстроя нет водолазного снаряжения и опытных водолазов. О необходимости найти и поднять утонувших людей Никитов даже не упомянул. Люди в этих краях не ценились. Я доложил о своём понимании важности задачи и выразил сожаление, что, прибыв уже несколько дней назад для организации работ по подъёму п/х «Выборг», по вине Дальстроя до сих пор не смог приступить к работе. Для работ на п/х «Выборг» в Совгавани уже сформирован специальный отряд, имеющий водолазов и водолазную технику, а я по вине Дальстроя не смог сообщить командованию флота о необходимости срочной отправки этого отряда в Магадан. Выйти из создавшегося положения можно, если я смогу совместно с Дальстроем дать телеграмму командованию о срочной отправке этого отряда с техникой самолётом за счёт Дальстроя. В этой телеграмме необходимо также подтвердить обязательства Дальстроя обеспечить начало работ на «Выборге» вспомогательной рабочей силой, плашкоутами, баркасами и разместить в порту личный состав отряда. Предложенное мной решение было немедленно принято. Мне было обещано впредь мои просьбы и заявки на всё необходимое для подъёма «Выборга» удовлетворять. Такое указание Никитов тут же на совещании дал своему заместителю по транспорту, тому самому генералу, который до этого обошёлся со мной по-хамски. Прибывшая через несколько дней команда водолазов с оборудованием была передана на время выполнения работ по поиску и подъёму золота в подчинение Дальстроя. Я к этим работам отношения уже не имел, но позже после отъезда узнал, что работы эти кончились трагедией. Золото нашли, но мешок на дне реки разорвался, и часть золота выпала. Поиск утраченного золота на дне реки затянулся. Началось льдообразование, и движущейся льдиной перерезало шланг подачи воздуха водолазу, отчего он погиб. Это произошло уже после моего отъезда из Магадана.

При мне доставленный в Магадан аварийно-спасательный отряд приступил к работам на п/х «Выборг». При взрыве судна на нём была снесена верхняя часть выше ватерлинии. Большущие куски металлических конструкций летели на берег на расстояние до километра. Подводная часть судна больших повреждений не получила, но оно всё же затонуло. Причём в нескольких трюмах судна ещё оставался груз. После обследования судна водолазами я и командир отряда инженер-майор Столпер разработали проект подъёма судна понтонами после его полной разгрузки. Необходимости моего пребывания в Магадане больше не было. Дальстрой забронировал мне место на п/х «Русь» (бывшая немецкая «Кордиллера», поднятая на Балтике Ямпольским). Провожали меня офицеры отряда. Попрощавшись с ними, я зашёл к помощнику капитана по пассажирским перевозкам и по своему литеру на бесплатный проезд получил каюту 1-го класса. Он предложил мне каюту люкс, но у меня оставалось уже немного денег, и я, не поняв, чем вызвано его предложение, отказался. Было часов девять вечера. Спать было ещё рано, и я стоял на палубе. Меня удивило, что пассажиров было всего человек десять. Отход судна почему-то откладывался. Около полуночи на причал стали прибывать грузовые машины с людьми в ватниках. Это были бывшие заключённые, получившие свободу, но отработавшие несколько карантинных лет, чтобы получить разрешение выезда на материк. Всё это время, пока они работали вольнонаёмными, основная часть их заработка шла на сберкнижки, и только теперь, выезжая на материк, они стали богачами. Машины всё прибывали и прибывали, доставляя всё новые партии этих людей. Никто из них не собирался платить за каюты, и они постепенно заполнили все переходы и вестибюли на этом туристическом судне. По словам помощника капитана, все они были уголовниками, политических среди них не было. Увидев, что они располагаются такой плотной массой, что нет даже возможности пройти в туалет, не наступив на кого-нибудь, я внёс доплату и перебрался в каюту люкс, где были все удобства. Закончилась посадка этих людей, и началась погрузка ценной оловянной руды в нумерованных мешочках. Солдаты, выстроившись в цепочку, передавали их из рук в руки. Я не дождался конца погрузки и ушёл спать. Засыпая, слышал, как «Русь» отошла от причала. Утром следующего дня пошёл позавтракать в ресторан и с трудом нашёл себе место. У дверей ресторана стояла большая очередь, но я был в форме, и очередь расступилась, когда я подошёл. В ресторане было очень шумно, на столах стояло много бутылок спирта и шампанского. Других алкогольных напитков на Дальний Восток тогда не завозили. Многие были уже крепко выпившими. Официантки, пользуясь случаем, получали крупные чаевые и обсчитывали пьяных. В воздухе висел мат. Я посидел несколько минут и ушёл. Договорился со старпомом, что буду питаться в кают-компании. Верхняя палуба вся была заполнена освобождёнными. Одни, сидя на корточках, играли в карты, другие лёжа грелись на солнце. Вдруг поднялся какой-то шум. Я оглянулся и увидел, что капитан на мостике даёт какие-то срочные распоряжения, а спустя несколько минут мимо меня пронесли на носилках убитого. И опять было тихо, как будто ничего не произошло. Я решил уйти на мостик, охранявшийся матросом с оружием. По пути я столкнулся с молодым парнем, который попросил взять его подсобником на камбуз, потому что «пахан» отобрал у него все деньги и он ходит голодным. Мне удалось ему помочь. К тому времени, когда мы прибыли в Находку, на судне было уже 6 или 7 убитых. Капитан по радиотрансляции предупредил пассажиров, чтобы они не выходили из кают до окончания выхода всех лагерников. Бывшие лагерники столпились на причале, окружённые охраной. Сойдя с трапа, я, зная, что мой поезд во Владивосток уходит ещё через несколько часов, решил остаться на причале и посмотреть, что будет дальше с освобождёнными. Подошли «чёрные вороны» (закрытые машины МВД), и нескольких человек, видимо причастных к убийствам, увезли.

На следующий день я уехал в столицу поездом Владивосток – Москва.

Подъём «Гамбурга» и «Ханзы»[11]

В 1946 г. по указанию Сталина был разработан и начал осуществляться план рассредоточения из Москвы руководящих органов. По линии ВМФ было решено в первую очередь вернуть в Ленинград те центральные управления, которые до войны находились в Ленинграде. Такими ведомствами были Управление военно-морскими учебными заведениями, Управление гидрографии и ЭПРОН, преобразованный в военное время в Аварийно-спасательную службу ВМФ. Большинство сотрудников нашей службы были ленинградцами, в том числе всё руководство, включая Фролова, и, понятно, обрадовались переезду в Ленинград. Но для решения всех вопросов в Москве по указанию главнокомандующего ВМФ надо было оставить оперативную группу из офицеров, способных ответственно согласовывать и решать возникающие вопросы в Главном штабе, в министерствах и ведомствах центра. На начальника оперативной группы, кроме того, возлагалась ответственность за два центральных склада нашей службы в Москве и за деятельность группы военпредов, занимавшихся заказами службы на предприятиях Москвы и Московской области. Адмирал Фролов назначил руководителем этой группы меня, не посчитавшись с мнением Чикера, желавшего иметь меня своим заместителем. В своей работе я был теперь непосредственно подчинён адмиралу Галлеру. Эти мои контакты с Галлером на всю жизнь оставили у меня воспоминания о нём как очень культурном, организованном и глубоко знающем своё дело и, что не менее важно, глубоко порядочном человеке.

Адмирал Галлер, несмотря на колоссальную служебную и возрастную разницу между ним и мной, младшим офицером, соблюдая воинскую требовательность, был всегда вежлив и, если имел какие-нибудь замечания, делал их вежливо, нравоучительно. Запомнилось, как однажды он направил меня ночью в Министерство иностранных дел дать разъяснения в связи с какой-то просьбой польского правительства представить сведения по отдельным затонувшим судам. Выполнив его задание, я вернулся в Наркомат ВМФ, чтобы доложить Галлеру о выполнении. Было уже около трех часов ночи. Адъютант сказал, что адмирал уже отдыхает (у него была комната отдыха за кабинетом), записал, что я должен был доложить, и сказал, что по приказанию адмирала меня на его машине доставят домой. Это же повторялось и после других ночных заданий.

Ещё до ареста адмирала Галлера наше управление переподчинили начальнику тыла ВМФ генерал-полковнику Москаленко Митрофану Ивановичу. Генерал-полковник Москаленко был крупный, физически крепкий 55-летний, опытный, много лет плававший моряк. В отличие от аристократически воспитанного Галлера он был грубоват, хотя грубость его была какой-то добродушной. Это был человек незаурядных способностей, обладавший отличной памятью, прямой и добрый, не лишённый юмора, но требовательный и проницательный. Когда мою группу ему подчинили, то первое, что он сделал – попросил принести ему справочники по аварийно-спасательному делу. Через неделю он мне их вернул, и я неоднократно имел возможность убедиться, что он их тщательно изучил.

Приказом главнокомандующего ВМФ от 12.04.46 мне было присвоено звание инженер-майора.

Однажды генерал-полковник Москаленко вызвал меня и ознакомил с копией шифрограммы руководителя Союзной военной администрации маршала СССР Соколовского, адресованной Сталину, Молотову, Булганину, Берии и наркому ВМФ Кузнецову. В ней сообщалось, что в советской зоне оккупации Германии затоплены колоссальные лайнеры «Ханза» и «Гамбург». Третий однотипный с ними лайнер затоплен ближе к датским берегам, и датчане ведут там какие-то демонтажные работы. Соколовский высказал мнение о ценности лайнеров для Министерства морского флота СССР и возможной целесообразности их подъёма, пока ими не заинтересовались иностранные фирмы. На шифрограмме была резолюция Сталина с требованием Кузнецову доложить свои соображения. По приказанию Москаленко я доложил ему положение затопленных лайнеров на морских картах. Согласно приведённым в шифрограмме координатам, лайнер «Ханза» был затоплен в 9 милях от порта Варнемюнде, а лайнер «Гамбург», также в открытом море, в 3 милях от порта Зассниц на острове Рюген. Глубина затопления лайнеров около 25 метров. Эти лайнеры, водоизмещением 31 200 тонн, являлись крупнейшими пассажирскими судами Германии и обслуживали пассажирскую линию Германия – Южная Америка. Целесообразность их подъёма могла быть определена только после водолазного обследования, для чего потребуется выделение в качестве плавбазы судна, обеспеченного топливом на время работ. Кроме того, на проведение там работ требовалось разрешение. Москаленко доложил всё это главкому ВМФ, и решение о водолазном обследовании было принято. Председателем Правительственной комиссии был назначен Н.П. Чикер. После обследования комиссия доложила, что лайнеры «Ханза» и «Гамбург», вполне пригодные для восстановления, очень нужны Министерству морского флота как пассажирские суда большого водоизмещения, подобных которым в СССР не было. Подъём их, учитывая особенности их затопления (крен на левый борт 86 градусов, заглубление в грунт на 2,5–3 метра, открытый морской район), технически очень сложен и не имеет прецедента в мировой практике. Для обеспечения этих работ требовалось специальное постановление правительства для привлечения в помощь АСС усилий ряда министерств. Предварительная проработка основных принципов подъёма судов была поручена специалистам АСС ВМФ под руководством Чикера.

В связи со сложностью разработки проекта подъёма Чикер потребовал от Фролова, чтобы меня освободили от обязанностей начальника оперативной группы в Москве и перевели в Ленинград к нему в отдел на должность начальника отделения и его зама.

Тем временем выяснилось, что в Польше в протоке Мёртвая Висла немцы при отступлении притопили две колоссальные секции недостроенного стального дока, строившегося для докования крупнейших линкоров «Тирпиц» и «Бисмарк». У Чикера сразу возникла идея вывести эти секции в море, прибуксировать их к лайнеру «Ханза», притопить параллельно лайнеру и, используя их как платформу для установки тяговых средств, перевернуть лайнер с бока на киль. Затем использовать эти секции для подъёма «Гамбурга». Но это была только идея, а для возможности её осуществления надо было на месте выяснить состояние этих секций и возможность их вывода из Мёртвой Вислы и буксировки морем. В связи с этим я получил задание срочно выехать в Гдыню, посетив до этого Балтийск, где размещалась АСС флота. Я выехал поездом Ленинград – Калининград (Кенигсберг), где мне попутно надо было ознакомиться с работами по очистке акватории. Кенигсберг был страшно разрушен. Под стенами высоких домов было опасно ходить. Было много случаев гибели людей из-за разваливавшихся кирпичных домов в центре города. Большое количество разрушенных зданий и густая растительность создавали благоприятные условия для бандитизма. В тёмное время ходить по городу было опасно. Работы в порту шли успешно, и я выехал в Балтийск, где представился начальнику АСС флота Максимцу, старому эпроновцу, уже знакомому мне по Дальнему Востоку. Я знал, что с тех пор Максимец, к сожалению, из-за употребления спиртного сильно опустился. Поэтому интересующие меня вопросы решал с помощником по материальной части полковником Малининым. Здесь я, к своему удивлению, узнал, что для проезда на поезде через границу из Балтийска в Гдыню мне должны были заранее заказать пропуск, но не заказали, а здесь его быстро оформить нельзя. В это время из Ленинграда пришло указание Максимцу выехать в Германию в Штральзунд, Варнемюнде, Засснитц и на месте решить все вопросы, касающиеся создания и размещения отрядов и управляющего ими отдела по подъёму лайнеров. Максимец принял решение лететь вместе с Малининым военным самолётом в Берлин, а оттуда ехать поездом в Штральзунд, Варнемюнде, Засснитц и далее в Польшу в Свинемюнде и Гдыню в подчинённые ему отряды. Малинин высказал мнение о целесообразности моей поездки с ними, поскольку им нужна будет моя помощь, а конечный пункт поездки Гдыня у нас один и тот же. Меня это устраивало, т. к. не надо было возиться с оформлением пропуска.

В Берлине с аэродрома мы поехали в гостиницу «Интурист» на Фридрихштрассе, где обычно останавливались советские офицеры. Максимец предложил пойти пообедать. Как только мы вошли в ресторан, на нас, единственных посетителей в морской форме, обратили внимание оркестранты и заиграли «Раскинулось море широко». Максимец передал дирижёру деньги. Я понял, что обед затянется надолго, и, пообедав, ушёл в свой номер, а затем пошёл гулять по улицам. Утром я проснулся в своём номере от громкого монотонного шуршания за окном. Оказалось, что это немцы разбирают развалины, передавая кирпичи из рук в руки со словами: «Bitte schon! Danke schon!» Всюду старались навести чистоту. На следующий день мы выехали в Штральзунд. Поезд состоял из небольших вагончиков с сидячими местами, имевших входы не только по концам, но и в середине вагона. Расстояния между станциями были непривычно малыми. Из вагона можно было видеть, как выходящие из вагона немцы шли к выходу с вокзальной площади и, остановившись у выхода, терпеливо ждали, пока контролёр, проверив билеты, выпустит их в город. Эта законопослушность была непривычна для нас, россиян.

Штральзунд оказался небольшим чистеньким городком. Малинин и я быстро приняли решение, что, поскольку Зассниц, где затоплен «Гамбург», и Варнемюнде, где затоплен лайнер «Ханза», равноудалены от Штральзунда, отдел, возглавляющий всю организацию по подъёму лайнеров, надо разместить в Штральзунде. Мы выбрали подходящее здание и оговорили это с администрацией города. Меня заинтересовали возможности изготовления механического оборудования. Мы отыскали «Бергусчконтору», небольшое производственное немецкое предприятие, которое возглавлял как представитель Морфлота бывший зам. начальника моего отдела капитан 2-го ранга в отставке Цехмистро. Он быстро соединился по телефону с предприятиями в Ростоке, в Швеции, в Дании и назвал возможных исполнителей. Меня поразила быстрота и безотказность, с которой его соединяли с абонентами внутри Германии и вне её. На следующий день мы выехали в Засснитц, где удалось бегло осмотреть лайнер «Гамбург» и также определить возможное размещение создаваемого аварийно-спасательного отряда. Засснитц оказался небольшим красивым курортным городком. Вернувшись в Штральзунд, мы на следующий день выехали в Варнемюнде, осмотрели лайнер «Ханза», определились с размещением и на попутной трехтонке выехали в Свинемюнде. Максимец в этих работах не участвовал. Особенно неловко мне было за него, когда немецкие крестьяне, мимо которых мы проезжали, глядели на Максимца, прикладывавшегося к поллитровке, и смеялись.

В Свинемюнде я поселился у своего друга Ямпольского, который был здесь заместителем командира аварийно-спасательного отряда и руководителем подъёма лайнера «Кордиллера». В его распоряжении была уютная двухкомнатная квартира. Он был очень рад моему приезду. Меня заинтересовали работа Ямпольского по подъёму лайнера «Кордиллера». С первоначальным проектом подъёма я был знаком ещё в Ленинграде, где его разработка велась под руководством старого инженера-эпроновца Сердюка, недавно вернувшегося из ГУЛАГа. Но в результате дополнительной водолазной проверки выяснилось, что одна из переборок, которую считали водонепроницаемой, таковой не является. Поэтому Ямпольский вместе с Бирюковым, тоже моим товарищем по академии, выполнили на месте уточняющие расчеты. Лайнер «Кордиллера», водоизмещением 16 500 тонн, до войны был туристическим судном, курсировавшим между Германией и Южной Америкой. В военное время он был превращён в плавучую базу подводных лодок. При подходе советских войск к Свинемюнде на борт лайнера была принята большая масса людей из немецкой элиты, пытавшихся бежать в Швецию. Судно было перегружено. На выходе из порта оно подверглось угрозе бомбёжки. Это привело к панике пассажиров, и судно перевернулось, не получив повреждений. Для подъёма судна требовалось сначала повернуть его на ровный киль, а затем откачать из него воду до всплытия на поверхность. Необходимый для поворота крутящий момент создавали понтоны, заполненные водой, и понтоны, заполненные воздухом. Очень трудоёмкой была размывка грунта под лайнером для создания под ним ровной площадки. После подъёма этого судна оно, восстановленное и получившее название «Русь», много лет плавало на линиях Петропавловск – Владивосток и Магадан – Находка. Спустя семь лет мне пришлось добираться на нём в каюте люкс из Магадана в Находку.

Из Свинемюнде я выехал в Данциг (Гданьск), где с трудом отыскал Управление гидрографии внутренних вод Польши. Зашёл в это четырехэтажное здание, прошёл по всем этажам и кабинетам и никого не обнаружил. Двери и шкафы с документами не были закрыты, и я почувствовал смущение тем, что хожу по учреждению чужого государства как злоумышленник. Во дворе я увидел дворничиху, которая объяснила мне отсутствие сотрудников «свентой» (праздником). Она вызвалась найти мне секретаря-референта начальника службы, проживающего в соседнем доме. Вскоре появилась пожилая интеллигентная дама, русская эмигрантка из Петербурга, которая с готовностью предоставила необходимые мне документы, позволившие установить, что при соответствующей подготовке секции дока можно будет в половодье вывести из Мёртвой Вислы в Вислу, а затем в Балтийское море. Из Гданьска я через Сопот, симпатичный курортный городок на берегу Балтийского моря, поехал в Гдыню, а оттуда, познакомившись с командиром отряда капитаном 3-го ранга Кулешовым, на Мёртвую Вислу осмотреть секции дока. Свой чемодан я по совету командира отряда оставил в его кабинете. Ямпольский предупреждал меня о Кулешове как о человеке малопорядочном, карьеристе и стукаче, что было свойственно многим замполитам, каким он был до выдвижения на должность командира отряда. Целый день я изучал состояние секций дока, участвовал в проверке герметичности его отсеков и сделал вывод о возможности их использования в качестве платформы при работах по повороту лайнеров «Ханза» и «Гамбург» на ровный киль. В отряд я вернулся в конце дня. Китель и брюки у меня имели следы ржавчины и грязи. Ноги я промочил, надо было сменить носки и помыться. Не обнаружив своего чемодана в кабинете, я потребовал найти командира отряда. Он появился не совсем трезвый. Я потребовал вернуть чемодан. Выяснилось, что во время моего отсутствия заехали по дороге из Свинемюнде в Балтийск Максимец, Малинин и ещё какой-то офицер. Кулешов, чтобы отвлечь их от проверки в отряде, что входило в задачи приехавшего начальства, устроил обед. После обеда они, будучи навеселе, прихватили вместе со своими мой чемодан и уехали в Россию. Моё возмущение напугало Кулешова, он приносил извинения, дал мне сопровождающим до границы вооружённого матроса и упрашивал ничего не докладывать Фролову. Я чувствовал себя очень неловко, приехав из командировки грязным и без вещей. Чемодан мой через две недели привёз какой-то офицер.

После этой моей командировки идея Чикера о подъёме лайнеров начала обретать реальные контуры. Решено было осуществить подъём в три этапа:

– первый этап – поворот лайнера на ровный киль,

– второй этап – заделка всех повреждений борта и иллюминаторов, а при необходимости, если палуба окажется ниже уровня воды, наращивание бортов,

– третий этап – осушение отсеков, очистка от грунта и ила и, наконец, ввод в порт.

К моему приезду при нашем Управлении АСС уже было создано и укомплектовано Проектно-судоподъёмное бюро (ПСБ), начальником которого был назначен Михаил Карлович Таршис, опытный инженер-судостроитель, работавший до войны конструктором и в ЭПРОНе, и в судостроении, а также приёмщиком кораблей, за что, конечно, подвергался репрессиям. Ведущими конструкторами были назначены офицеры Бирюков Н.Н., Завтриков А.И. и Кузнецов А.Н.

До июня 1948 г., т. е. в течение первых 2–3 месяцев, ПСБ замыкалось на Чикера и меня как его заместителя. Чикер руководил операцией по переводу секций доков с Вислы морем и установкой их параллельно борту лайнера «Ханза». Справился он с этим блестяще. В июне 1948 г. Чикер был назначен зам. начальника Научно-исследовательского института АСС ВМФ, и с этого времени за все работы ПСБ по разработке подъёма лайнеров отвечал я.

Деятельность, связанная с подъёмом лайнеров, была лишь небольшой частью моей работы в обеспечении ведущихся на всех флотах спасениях и подъёмах судов.

В это время в районе Либавы в шторм потерпело аварию грузовое судно Морского флота. Кажется, его называли «Барта». При попытке ввести аварийное судно в порт его выбросило вплотную к стенке мола входного канала. Убрать его с применением понтонов было невозможно. Морфлот не возражал против его разделки взрывами, но портовое руководство беспокоилось о сохранности мола. Поэтому возникла необходимость оказания помощи отряду, занимающемуся судоподъёмом в Клайпеде. Для решения этого и ряда других вопросов меня командировали в Клайпеду и Либаву. В Либаве я создал комиссию из инженеров нашего отряда, представителей порта и представителей тонографического отдела ВМФ. Тонографисты установили на молу свою аппаратуру, отряд подготовил шнуровые заряды тола, набивая их в пожарные шланги, комиссия произвела несколько опытных взрывов и убедилась, что на состояние мола они не влияют. Отряд приступил к постепенной разделке и уборке судна. Я быстро закончил свои дела и, узнав, что из Либавы в Клайпеду можно в тот же день выехать на поезде по узкоколейной железной дороге, воспользовался этой возможностью. Вагоны поезда были немецкого типа, тоже с несколькими дверями в вагоне. Пассажиров было мало. Те немногие, кто сел в Либаве, вышли в пригороде. Была тёмная летняя ночь. Поезд шёл в основном среди лесов. Иногда мелькали лесные станционные избушки, поезд останавливался, сходил или садился какой-нибудь крестьянин. Пассажиры ехали 1–2 перегона. Вскоре кроме меня в вагоне остался один пассажир. Он подсел ко мне, и мы разговорились. Это был поляк-хуторянин. Он высказал удивление, что я еду этим поездом в ночное время в военной форме, и пояснил мне, что в этих лесах действуют литовские антисоветские банды и русские военные этим поездом не ездят – были случаи убийства. В разговоре он поинтересовался моей семьёй, и я показал ему фотографию семьи. Он воскликнул: «Ну, так у вас жена – литовка. Это на случай нападения у вас козырь». Доехал я благополучно и утром был в Клайпеде, где быстро выполнил свои задачи и вернулся в Ленинград. Таких командировок было довольно много.

После ухода Чикера на должность зам. начальника НИИ АСС, на вакантную должность начальника моего отдела назначили Кроля, бывшего моего начальника на ТОФ. Служа на флоте, я хорошо изучил его. Это был небольшого роста бывший инженер-механик подводной лодки, давно перешедший на чиновничьи должности. Очень хитрый и злопамятный, поверхностно знакомый с практикой аварийно-спасательной службы. Но он умел держать в строгости подчинённых и порядок в части, а также ловко и умело вести себя с командующим флотом Юмашевым. Был у него на хорошем счету и давно обжился на ТОФ. Ехать в Ленинград под непосредственное начальство Фролова, с которым был в плохих отношениях, он не хотел, и потому, приехав, начал кампанию молчаливого неповиновения, заручившись справками о болезнях. Я старался защитить его от Фролова, но мне от этого на службе стало ещё тяжелее, т. к. я не хотел путаться в их дрязгах.

Прошло 2–3 месяца. По надуманным обвинениям был снят нарком и главком ВМФ адмирал Кузнецов. Он и адмиралы Галлер, Степанов были отданы под суд. Наркомом ВМФ был назначен вызванный с ТОФ Юмашев. В центральные управления стали назначать тихоокеанцев. Кроль без согласования с Фроловым был назначен начальником НИИ АСС, став непосредственным начальником Чикера. Взаимная неприязнь их была известна.

За время, прошедшее после моей первой поездки в Германию в Штральзунде и в Варнемюнде, были созданы отряды по подъёму лайнеров и начались работы по подъёму «Ханзы». Подъём «Гамбурга» планировался на следующий год. Начальником отдела по подъёму был назначен инженер-капитан 1-ранга Астахов, бывший до этого военпредом на Северном флоте. Это назначение вызвало всеобщее удивление. Астахов на севере ничем себя не проявил, кроме близости к командующему Северным флотом, где отвечал за строительство парадного катера для командующего. Командиром отряда по подъёму «Ханзы» назначили специалиста старого ЭПРОНа капитана 2-го ранга Лунина, опытного судоподъёмщика, человека здравомыслящего и энергичного. Я вновь выехал в Германию в Берлин, в Штральзунд и в Варнемюнде для продвижения ряда заказов оборудования, необходимого для подъёма «Ханзы», и уточнения данных, необходимых для окончательных расчётов. Одной из важных задач, которые надо было решить, было определение средств, необходимых для размыва котлована под лайнерами. Учитывая большие размеры котлована, нельзя было ориентироваться на малопроизводительные рефулеры (грунтососы) нашей службы. Выяснилась возможность привлечения одного из имевшихся в Свинемюнде рефулеров, но он, как и остальные рефулеры, при своей длине трубы мог выбирать грунт с глубины не более 20 метров, а лайнеры были затоплены на глубине 25 метров. Я добился быстрого изготовления трубы насадки и, проведя испытания, убедился, что это не слишком сказывается на производительности рефулера. Закончив эту работу и уточнив на месте некоторые детали проекта, я вернулся в Ленинград, где за время моего отсутствия скопилось много работы. Вместо Кроля мне назначили нового начальника – инженер-капитана 1-го ранга Усищева, человека с большими странностями (болел изобретательской манией, имел очень ограниченный кругозор и зацикливался на малозначащих вопросах). Я хорошо помнил похождения бравого солдата Швейка и отношения с Усищевым не портил. Предоставил ему возможность увлекаться вычерчиванием его изобретений, ни одно из которых не было одобрено, соглашался со всеми его высказываниями, но делал всё так, как требовалось на самом деле.

Тем временем всю зиму 48/49 года усиленными темпами продолжалась разработка проекта подъёма «Ханзы» и «Гамбурга». Ответственность за все технические решения Фролов возложил на меня. Весной 1949 г. я вновь поехал в Германию в отдел по подъёму лайнеров. На «Ханзе» началась размывка котлована для поворота лайнера на ровный киль, устанавливались лебёдки и кронштейны. Работа велась сменами. Одной руководил мой друг Гайк Агасиев, другой – молодой офицер Николай Петрович Муру. Я познакомился с ним ранее во время своей командировки в таллинском отряде. Потом жизнь часто приводила к общению с ним. Он стал одним из лучших специалистов в аварийно-спасательном деле и в теории непотопляемости судов, а в последние годы жизни был доктором технических наук, преподавателем теории непотопляемости в училище им. Дзержинского.

Обеспечение работ со стороны начальника отдела инженер-капитана Астахова было неудовлетворительным и тормозило всё дело. Он сутками не появлялся на службе. Офицеры жаловались мне на его самодурство и безделье. Однажды, находясь на месте работ на «Ханзе», я был свидетелем возмутительного факта, когда Астахов требовал размонтировать уже установленное оборудование потому, что о начале монтажа ему не доложили. Пришлось мне вмешаться. Из-за его бездействия мне пришлось ездить в Берлин и Росток, решая за него деловые вопросы. Срок моей командировки кончался. Я пришёл к выводу о невозможности оставления Астахова начальником отдела по подъёму лайнеров. Чувствуя свою ответственность за состояние дел и возможные последствия, я дал шифрограмму Фролову, в которой помимо отчёта о своей деятельности доложил о невозможности оставления Астахова на занимаемой должности из-за его бездеятельности. Фролов сделал большую ошибку, не придав значения моей шифрограмме. Через несколько дней, ещё до моего отъезда, произошло чрезвычайное происшествие: шифровальщик Астахова сбежал в Западный Берлин. По существовавшему в те годы порядку политотдел Свинемюндской базы телеграфно доложил об этом в ЦК КПСС и наркому главнокомандующему ВМФ. В связи с этим событием мне было приказано срочно выехать в Москву к непосредственному начальнику Фролова начальнику тыла Москаленко. Я объективно доложил всё, что знал о работе, и понял, что над Фроловым сгущаются тучи, а моя телеграмма будет использована против него. Но я этого не хотел. Адмирал Фролов получил партийное и строевое взыскания, и его авторитет в высших кругах несколько пошатнулся. Его отношение ко мне ухудшилось. Я не считал себя ни в чём виноватым, но осталось ожидание какого-нибудь подвоха с его стороны. В августе 1949 г. Астахова с должности сняли, а на его место был назначен Чикер. У меня отпала необходимость ездить в Германию, но осталась ответственность за разработку рабочего проекта по подъёму лайнера «Гамбург», которой раньше занимался Чикер, и исполнение обязанностей начальника отдела.

Загруженность делами во время командировок в Германию и Польшу не оставляло мне времени для контактов с населением и наблюдений. В памяти сохранились лишь общие впечатления и отдельные эпизоды. Бросалась в глаза законопослушность, аккуратность и старательность немцев в работе. Их педантизм порой выходил за разумные рамки. Во время работ на «Ханзе» при остропке понтонов поднялось сильное волнение, и надо было все вспомогательные средства отвести в укрытие, что мы и сделали. Но на одном из понтонов на кране работал вольнонаёмный немец, а время как раз было обеденное. Пока он не доел свой обед из керамического горшочка, он не двинулся с места, хотя опасность затопления или уноса понтона в море была нешуточной. Некоторые немцы старались во всём услужить нам, доходя до заискивания, у других в глазах чувствовалась затаённая злоба. В отношениях полов среди молодёжи в Германии наблюдалось то, что в довоенной России считалось бы недопустимой распущенностью. Считалось нормальным и не встречало осуждения родителей, когда молодые девушки и парни, только что достигшие совершеннолетия, вступали между собой в половые отношения, не регистрируя брак, меняя сожительства, пока не остановятся на избранном партнёре. В этот первый послевоенный период было мало немецких мужчин, и немки то ли поэтому, то ли по материальным соображениям открыто соблазняли наших военнослужащих, доходя порой до наглости, зазывая их к себе домой. В Польше мне бросались в глаза почти сплошная религиозность, не меньшая, а может быть, даже большая, чем в России, склонность к употреблению спиртных напитков, и такая же, как на Украине, любовь к окорокам и колбасам, изобилие всяких праздников, национальных и религиозных, развитость мелкой торговли и спекуляции. Славянская доброта и бесшабашность среди сельского населения. Казалось странным, когда польских солдат офицеры строем водили на молитву в церковь. В Гдыне наша часть и небольшая польская часть береговой охраны размещались рядом. Матросы обеих частей между собой дружили, но бросалась в глаза разница между разбитными, острыми на язык нашими матросами и наивными и малоразвитыми польскими, которых наши всё время добродушно подначивали. Когда я останавливался ночевать в квартире Ямпольского, утром к нему регулярно стучался поляк с вопросом: «Цо пан мае до продажи?» Когда я занимался подъёмом секций дока на Мёртвой Висле, офицеры рассказывали мне, что к ним приходил поляк, выдававший себя за местного руководителя польской компартии, и просил осушить нашими водоотливными средствами соседнее болото, якобы в интересах ближайшей деревни. Оказалось, что немцы, отступая, затопили в этом болоте мотоциклы, и он рассчитывал их продать. Однажды в маленьком польском городке мне с товарищем пришлось ночевать в частной гостинице. В Польше, как и в Германии, принято накрываться не одеялами, а перинами. Вид их сразу не внушал доверия. Количество клопов в этом номере оказалось таким, что мы в 3 часа ночи расплатились и ушли. Мы были удивлены, что в такое позднее время в городке работал какой-то кабачок. Помещение было небольшое, но почти полное посетителей. Нас приняли очень тепло, подходили от столиков и угощали. Мы объяснили, что мы на службе, и поэтому ограничились несколькими рюмками. В беседах мы почувствовали, насколько поляки не любят немцев, а к нам относятся по-разному. Простые люди очень доброжелательны и благодарны за освобождение от немцев. Люди из более состоятельных слоёв не могут нам простить вступление советских войск в Польшу в 1939 г., классифицируя это как удар в спину польским войскам. Мы полемизировали с ними по этому поводу, но вряд ли убедили их в обратном. Когда я последний раз уезжал из Германии через Свинемюнде, где граница с Германией проходила недалеко от города и немцы из посёлков Германии ежедневно ходили на работу в Свинемюнде, там вечером возникла драка между немцами и поляками. Неприязнь между ними была очень сильной. Для умиротворения пришлось вмешаться командованию Свинемюндской базы ВМФ.

В 1950 г. мне пришлось в Гдыне вместе с тремя молодыми инженерами участвовать в работе по подготовке перевода в Кронштадт поднятого нашей службой крупного дока. Хозяйством в помещении, где мы жили, заведовала 30-летняя польская женщина. Она часто плакала и просила каждого из нас о помощи. Её трагедия была в разрушенной любви с сержантом нашей армии. Как только возник вопрос об их желании заключить брак, сержанта немедленно выслали на родину. При его отправке она бросалась на колени перед войсковыми начальниками, но никто не смог помочь. Их письма друг другу не доходили.

В 1949 г. мне довелось ещё раз посетить в Москве начальника тыла ВМФ Москаленко. Это была моя последняя с ним встреча. Новый, построенный в Финляндии большой морской буксир при переходе на Северный флот попал в жесточайший шторм и затонул у берегов Норвегии. Для работ у берегов Норвегии требовалось некоторое количество валюты, а для выделения валюты требовалось решение Валютного комитета при Совете Министров СССР. Я поехал в Москву с докладом Москаленко о расчётной потребности в валюте. Он принял меня в конце рабочего дня. Наверное, у меня был очень замученный усталый вид, потому что он поинтересовался, здоров ли я и не надо ли мне полечиться в санатории. На следующий день я получил от него утверждённую смету и вернулся в Ленинград.

В августе лайнер «Ханза» был повёрнут на ровный киль. Мне побывать при этом не удалось – Фролов не отпустил. Это было грандиозное зрелище, подобное строительству египетских пирамид. Колоссальное судно весом более 30 000 тонн вращалось усилиями людей и ручных лебёдок с блоками. На это зрелище прибыл маршал Соколовский. Всеми работами руководил по радио Чикер. Солдаты (около 1000 человек), вращавшие лебёдки, расписанные по боевым постам, организованно менялись. Следующий этап установки лайнера на плаву был уже не столь сложным, хотя достаточно трудоёмким. Руководил им уже не Чикер. Какой-то стукач поставил в известность органы госбезопасности, что сестра Чикера жила в Сиверской в оккупации и аккомпанировала в концертах певца Печковского для немцев. Чикеру находиться за границей запретили, и он в январе 1950 г. вернулся в Ленинград на свою должность зам. начальника НИИ АСС. Адмирал Фролов, не поговорив со мной, направил в Управление кадрами ВМФ представление о назначении меня начальником отдела по подъёму лайнеров вместо Чикера.

По семейным обстоятельствам я подал рапорт об отказе от такого назначения. Фролов был взбешён и на моём рапорте написал: «Впредь на какие-либо повышения не выдвигать». И это строго выполнялось, пока он был моим начальником.

На должность начальника отдела по подъёму лайнеров в Германию направили инженер-капитана Фигичева А.Н., бывшего главным инженером черноморского АСС. В 1950 г. работы по подъёму лайнера «Ханза» были окончены. Основным участникам разработки проекта и самого подъёма лайнера (Чикеру, мне, Бирюкову, Таршису, Фигичеву, Завтрикову и Кузнецову) были присвоены звания лауреатов Сталинской премии. Это был первый случай присвоения такого звания военным морякам. Этому была посвящена статья в газете «Красный флот» от 12.05.50 г. Статья со всеми принятыми славословиями в адрес партии и Сталина не имела никакого отношения к существу дела.

В 1950 г. был повёрнут на ровный киль и поднят лайнер «Гамбург». Список лауреатов пополнился новыми людьми, отличившимися на этих работах (Гайк Агасиев, Николай Кузнецов и др.).

Всего в водах Германии и Польши были подняты 4 крупных пассажирских лайнера:

– «Ханза», водоизмещением более 30 000 тонн, впоследствии под названием «Советский Союз», много лет плававший как туристическое пассажирское судно в водах Чёрного и Средиземного морей;

– «Гамбург», водоизмещением более 30 000 тонн, переоборудованный в плавбазу «Юрий Долгорукий», базировавшуюся на Чёрном море и плававшую в Атлантике;

– «Берлин», водоизмещением 23 000 тонны, переоборудованный под пассажирское туристическое судно, плававшее под названием «Адмирал Нахимов» в водах Чёрного и Средиземного морей и трагически погибшее в результате столкновения с грузовым судном в районе Новороссийска в 1986 г.;

– «Кордиллера», водоизмещением 16 000 тонн, впоследствии долго курсировавшая на Дальнем Востоке между портами Владивосток, Петропавловск, Находка и Магадан под названием «Русь».

Значение их можно понять, если учесть, что Министерства морского флота и рыбной промышленности не имели к концу войны ни одного крупного пассажирского судна или крупной рыболовецкой плавбазы.

«Кордиллеру» и «Берлин» поднимали под руководством Ямпольского, и остаётся только жалеть, что он не получил за это должной награды. Позже его наградили орденом Красной Звезды.

Приказом военно-морского министра № 0566 от 29.04.50 г. мне было присвоено звание инженер-капитана 2-го ранга.

Иллюстрации

План крепости Владивосток

Адмирал С.О. Макаров в библиотеке Общества изучения Амурского края. Из собрания ОИАК

Адмирал С.О. Макаров в музее Общества изучения Амурского края. Из собрания ОИАК

Вокзал во Владивостоке (до 1914 г.). Почтовая карточка.

Из собрания автора

Памятный знак установлен к завершению рестраврационных работ на здании вокзала «Владивосток» и 100-летию Дальневосточной железной дороги (ДВЖД) в 1996 г. Здесь заканчивается великая Транссибирская железная магистраль. Расстояние от Москвы 9288 км. Архитекторы А.И. Мельник, В.И. Смотриковский.

Фото В.И. Серебрякова

Жена полковника Жукова спасает полковое знамя.

Французская почтовая карточка (1904 г.)

Карта Великого Сибирского пути. Почтовая карточка. 1900 г.

Из собрания автора

Карта КВЖД. Почтовая карточка. 1900 г. Из собрания автора

Железнодорожный мост через реку Лянчихэ близ Владивостока

Официальная церемония открытия работ по сооружению Китайско-Восточной железной дороги состоялась жарким августовским днём в 1897 года в Южно-Уссурийском крае близ казачьей станицы Полтавской на китайском берегу пограничной реки

Владивосток во время бомбардировки (один из фортов Владивостока). Открытка из Одессы (1904 г.)

С картины М. Малышева. «За что?». Почтовая карточка.

Из собрания автора

Семья Максимовых. Из собрания автора

Выпуск студентов и слушателей Восточного института.

Снимок сделан во внутреннем дворике здания (ориентировочно 1908–1909 гг.). Из собрания автора

Фотография военных инженеров-строителей Владивостокской крепости (1912—?). Из собрания автора

Пушкинская ул., 41. Инженерное управление крепости, 1912 г.

Архитектор В.А. Плансон. Здесь работал военный инженер А.П. Шошин. После революции до 2011 г. в этом здании размещался механический факультет ДВПИ (ДВГТУ)

Фотография преподавателей Восточного института и офицеров-строителей Владивостокской крепости.

В центре ректор Восточного института А.В. Рудаков и начальник штаба Владивостокской крепости генерал-майор А.П. Будберг. Из собрания автора

Специальная медаль Франции для награждения защитников Порт-Артура (серебряная – для офицеров, светло-бронзовая – для солдат и матросов)

Советская общественность широко отметила 50-летнюю годовщину со дня героического подвига моряков крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец». Для участия в торжественном собрании в Москву приехали из разных городов Советского Союза бывшие члены экипажа крейсера «Варяг». Газета «Правда»

Крейсер «Варяг» в бухте Золотой Рог

Крейсер «Громобой»

Братская могила нижних чинов крейсера «Варяг» на Морском кладбище Владивостока

Памятник «Пионерам подводного плавания на Тихом океане» на Корабельной набережной Владивостока

Владивосток. 15.12.1918 г. Передвижение колонны канадских войск по Светланской улице у магазина «Зеленые кирпичики»

Владивосток. 19.08.1918 г. Японские солдаты на Светланской улице

Паротурбоход «Советский Союз» (бывшая «Ганза») в порту Владивосток в 1961 г., открытка. Из собрания автора

Паротурбоход «Русь» (бывшая «Кордильера»)

Батарея Новосильцевская на шесть 6-дюймовых пушек Канэ и две 57-мм береговые пушки Норденфельда. В орудийных двориках установлены макеты орудий. На заднем плане – мост через пролив Босфор-Восточный. Фото Ю.В. Иванова

Ворошиловская батарея

Примечания

1

См.: Турмов Г.П., Хисамутдинов А.А. Владивосток. – Город воинской славы. Владивосток: Изд. дом ДВФУ, 2012.

2

См.: Турмов Г.П. Пробное погружение. М.: Вече, 2017.

3

Палич Л., Елисеева Н., Балыко М. Сакральные места планеты. Владивосток: Изд-во Амрита – Русь, 2014.

4

Лемурия – мифический затонувший континент.

5

См.: Краснов В., Дайнес В. Русский военно-исторический словарь. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

6

См.: Турмов Геннадий. Пробное погружение. М.: Вече, 2017.

7

Анализу и способам исправления повреждений судов типа «Либерти» посвятил многие свои работы мой учитель профессор Н.В. Барабанов, который и сам ходил штурманом на судах Дальневосточного пароходства во время Великой Отечественной войны.

8

Пароход «Циолковский», грузоподъёмностью 3468 т, построен в США в 1920 г., в составе ДВМП с 1942 г. по 1962 г.

9

В опубликованных материалах, содержащих историю спасения груза «Херсона», среди судов участников спасения пароход «Циолковский» не упоминается. Вполне возможно, что это результат вышеприведённого ответа капитана заместителю начальника пароходства.

10

Через Тихий океан в США повёл «Войкова» капитан Василий Александрович Вага.

11

В другом варианте перевода «Ганза».

Content

Геннадий Турмов
Владивосток. Форпост России на Дальнем Востоке

Рождение и становление города-крепости

Командир «Манджура»

Граф Муравьев-Амурский

Владивостокское морское собрание

Военные и Общество изучения Амурского края

Неизвестная Манзовская война

Памятник генерал-лейтенанту Н.М. Чичагову

Транссибирская магистраль

Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД)

События Русско-японской войны во Владивостоке

Они служили в крепости

Вице-адмирал С.О. Макаров

Проба пера, или первый писатель и первый поэт Владивостока на службе в крепости

Профессора и студенты Восточного института на службе Отечеству

Скромное обаяние старой фотографии

Жил-был фотограф один…

Одна семья в двух войнах

Волшебный сундучок

Фотография молодого казака и старая открытка

Старая фотография, старые книги и старая пишущая машинка

Женщины крепости Владивосток в Русско-японской войне

«Тюренчен. В славной смерти вечная жизни»

Награды России и Японии в Русско-японской войне 1904–1905 гг

Песни Русско-японской войны 1904–1905 гг

Крейсерские истории

Подводные лодки из Владивостока

Морские пастыри. Память православная

Память православная

Православные храмы

Память в морских топонимах

Улицы Владивостока

Населенные пункты

Географические объекты

Имена кораблей на карте

Места поклонения

Торговый дом «Кунст и Альберс»

«Иртышская» история лейтенанта Шмидта

Корабли сибирской флотилиив Первой мировой войне

Гражданская война, в которой не было победителей

От Русско-японской войны до «Советского Союза»

Записки военно-морского спасателя

Командировка на Дальний Восток

Подъём «Гамбурга» и «Ханзы»

Иллюстрации

Примечания