Бедовый 3. Княжий человек

Глава 1

Утро ворвалось в мою спальню лучами теплого солнца, ласково обнимая обнаженные плечи Натальи. Девушка, даже не прикрытая простыней, лежала на спине, раскинув руки, столь бесстыдно и вместе с тем обыденно, словно у нее каждое утро так и начиналось.

— Наташ, — легонько толкнул я ее в плечо. — Наташ…

— Чего? — она потянулась и открыла глаза, посмотрев на меня.

Вот тут у меня словно камень с души упал. Значит, амнезией я не страдаю. Потому что я точно мог поклясться, что Наташа вчера довезла нас до «Зверя», а домой мы вернулись своим ходом. И спать я, определенно, лег один.

Вместе с тем такая злость обуяла, что захотелось убивать. Совсем нечисть уже берега попутала.

— Ты охренел⁈ — вкрадчиво спросил я.

Косящая левым глазом «Наталья» тут же изменилась в лице. В прямом смысле этого выражения.

— Дяденька, это не я. Это дядя Гриша.

— Чего это не ты? — из-под кровати донесся хихикающий голос. — Сам в карты проиграл. Хозяин, что за черт нам достался, ума не приложу. Невезучее только ты. Я его во всё выиграл.

Как довольно быстро выяснилось, после вчерашнего происшествия вымотался только я. Потому и рухнул спать, стоило нам вернуться домой. А нечисть решила выпить чуть-чуть водочки перед сном да раскинуть картишки. Больше «на интерес», потому что карманных денег я им не выдавал. Да и не нужны они им — всем необходимым я домашних обеспечивал.

Довольно быстро «интерес» перерос в щелбаны, фофаны, кукареканье. А когда нечисть достигла нужного градуса, то бес предложил пошутить над хозяином — так, чтобы ему (мне то есть) обидно не было.

Ну что за идиоты… А что, если бы я, к примеру, решил воспользоваться ситуацией? Черт бы выпрыгнул в окно с криками «Не надо, дяденька»? Ему ладно, а у меня потом психологическая травма на всю жизнь. Ожидал бы, что каждая обнаженная девушка может обратиться в черта.

Кстати, о девушках. Я отобрал телефон у Митьки и вставил свою симку.

— Хочешь, я угадаю, что ты скажешь? — сказала Зоя вместо «Здравствуй, Матвей, очень рада тебя слышать».

— Угадай.

— «У меня сегодня ничего не получится. Канализацию прорвало, аппендицит вырезали, метеорит несется на землю».

— Только хотел сказать, что тебе на «Битву экстрасенсов» надо ехать, но с метеоритом ты переборщила.

— Тогда удиви меня.

— Я в аварию небольшую попал.

— И как ты? — в голосе Зои послышалась неподдельная тревога.

— Руку зашили, — почти не соврал я. — А так нормально.

Если честно, я даже не знал, что там с конечностью. Инга сказала, что я должен сегодня приехать к ней, и она скажет, в каком состоянии рука.

— Давай нашу встречу перенесем на завтра. В то же время и в том же месте.

— Хорошо, — отозвалась Зоя. — Но если я увижу сегодня или завтра от тебя звонок, то просто не возьму телефон.

— Твое негодование вполне уместно. Признаю свою вину — меру, степень, глубину. И прошу меня направить на ближайшую войну. Нет войны — я все приму: ссылку, каторгу, тюрьму. Но желательно в июле и желательно в Крыму.

— Прощаю только из-за любви к Филатову, — смягчила тон Зоя. — До завтра.

— Пока.

Повесил трубку и даже загуглил. Ничего себе, правда Леонид Филатов. «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Мне же стишок рассказали в институте, так я и запомнил. Всегда считал, что это студенческое творчество. Век живи — век учись, все равно дураком помрешь. Надо хоть и правда почитать, что ли…

— Ну, уважаемые и не очень господа, — обратился я к нечисти, — раз уж у нас такое литературное утро, то сегодня мы будем изучать Федора Михайловича Достоевского.

— Чего-чего делать? — сходу не врубился бес.

— Понимать, что преступления не бывает без наказания. Выходим на разминку.

Нечисть, к моему удивлению, даже не роптала. Видимо, они осознавали, что ничем хорошим их проделка решительно не закончится. В то же время я, как человек, очень любящий юмор, не мог не отметить: розыгрыш отличный. Случись он с кем-нибудь другим, например, с Костяном, я бы даже поржал.

Несмотря на растерзанную руку, я тоже немного размялся. Вообще создавалось ощущение, что ранение оказалось не таким уж и серьезным. Хотя могу поклясться, что вурдалак прокусил руку до кости, да и вообще изрядно поиздевался над мышцами.

— Признаю вину, степень, готов в тюрьму, — наконец сдался Григорий.

— В твоем исполнении Филатов звучит как блатняк. Ладно, закончили. Да, чуть не забыл: у нас теперь сухой закон.

— Чего это значит?

— Что я вам пить запрещаю, пока не исправитесь.

— Хозяин!

— Дяденька!

— В следующий раз будете думать, как надо мной шутить.

После мы даже позавтракали омлетом и бутербродами, которые приготовил бес. Что говорило лишь об одном: Григорий понимал, что за его выходку придется страдать, и пытался даже задобрить меня.

Вот что за существо? Понимает, что ему влетит по самое не балуйся, и все равно делает. Одно слово — бес.

А затем настала пора прощаться. Если Григория я еще мог взять на аудиенцию к воеводе, спрятав в портсигаре, то лесной черт там был бы лишним.

Я собрал все рубежные манатки, включая лунное серебро. И опять расстроился из-за отсутствия тетради.

Вот интересно, что такого там ожидал увидеть Врановой. Ведь он так и сказал: «Не узнал». Будто боялся, что артефакт может мне что-то сообщить.

Про устройство тетради я давно уже понял. Это своего рода дневник хиста. То есть оставлять записи здесь могут все, кто обладает моим промыслом, включая тех, кто был до старухи. И прочитать записи ты тоже можешь, но лишь в свое время. Как я понял, все вполне закономерно. К примеру, расписал я биографию Большака и быт лесных чертей на третьем рубце — так и мой последователь сможет это прочитать, только достигнув нужного уровня. Интересно, что же за весточку оставила мне старуха и когда я о ней узнаю. Нынешний левел ни к каким сверхъестественным открытиям не привел. Правда, для этого требовалось тетрадь еще и вернуть.

Еще было ясно, что таскать в рюкзаке артефакты — занятие не очень перспективное. Нужно все-таки придумать это самое слово. К тому же про форму заклинания мне Инга рассказала. Осталось дело за малым — придумать название. «Килиманджаро», «трансгендер», «тремпель»? Нет, надо что-то поистине уникальное. В общем, я пока так и не придумал, под каким соусом создать заклинание. Поэтому решил действовать по старинке — закинул рюкзак на плечи и выскочил на улицу.

Вид «Зверя» ввергал в уныние. Проклятый вурдалак все-таки умудрился помять капот, багажник и левую сторону. Нет, на ходовке это не отразилось. Однако у меня проснулось нечто вроде совести. Прости, Антоха, мы все пролюбили…

Хотя «Зверь» — это еще полбеды. Вот кто выглядел откровенно хреново — так это леший. Я невольно вздрогнул, вспомнив вчерашнее посещение лесного хозяина.

Вышел батюшко не то что не сразу, а когда я уже рассчитывал уезжать. И теперь действительно выглядел дряхлым старцем. Лицо изменилось, волосы поседели, на спине будто горб наметился. И не шел он, а шаркал ногами, почти не поднимая их. Более того, даже к гостинцу не притронулся.

— Что ж это вы, батюшко? — растерялся я.

— Нельзя с рубежниками не в своих владениях связываться, — леший теперь говорил медленно, с явным надрывом, и периодически прерывался на грудной надсадный кашель, будто больной с запущенной пневмонией. — Знал, на что шел.

— Простите меня, батюшко… Простите, не знал, что так все обернется.

Рука слегка ныла, но в целом я чувствовал себя хорошо. Да и выглядел тоже. Тем более после того, как облачился в обновки от Инги. А леший будто бы умирал.

— Может, помочь чем? — спросил я.

— Слышал такое, что время лечит? То правда. Отдохну в лесу немного, сил наберусь — как новенький буду. Если уж сразу не умер, то теперь не умру.

Говорил он это все таким уставшим голосом, что совсем не обнадежил. Ведь это из-за меня леший пострадал. Я позвал его на помощь, и батюшко вписался за бедового рубежника. А теперь еле ходит, тогда как я жив и здоров.

Однако оказалось, что я действительно ничем помочь не могу. На том, с величайшим чувством неудовлетворенности, и попрощались. Единственное, леший попросил без нужды его не беспокоить. Да и я сам понял, что лишний раз сюда теперь лучше не соваться. По крайней мере, пока хозяин леса не оправится. Когда это будет — еще непонятно.

— Если на машину долго смотреть, она не починится, — буркнул бес, выводя меня из воспоминаний о вчерашнем дне.

— Это точно.

Я вернулся и взял сто тысяч из пакета с деньгами, уже зная, что нужно сделать.

Первым делом мы доехали до салона сотовой связи. Свой телефон я искупал в Выборгском заливе. Пусть Инга и отдала его со всеми моими старыми вещами, но он все равно не фурычил. Я даже не стал заморачиваться, разбирать его, сушить в рисе, как сделал бы раньше. Есть деньги — надо купить. Да, испортили меня бумажки с изображением древнего города Ярославля. С другой стороны, если они есть, глупо тратить время на бесполезные телодвижения.

Умудренный горьким опытом, я взял водонепроницаемый телефон. С виду — кирпич кирпичом, такой даже в приличном ресторане стыдно из кармана вытащить. С другой стороны, мне же не понтоваться и в «Инстаграме» сидеть, а для дела. Смс Костяну писать, Зое звонить и просить перенести встречу, русалок под водой фоткать.

Я вошел в Google-аккаунт и перекинул все сохраненные номера. Конечно, нынешнее поколение держит в голове намного меньше, чем предыдущее. Моя бабушка, к примеру, помнила наизусть все номера своих подружек. С другой стороны, ей легче, они пятизначные были.

Костяна я набрал тут же.

— Привет, что случилось? — спросил друг.

— Почему сразу «случилось»?

— Потому что в последнее время ты звонишь, только когда что-то случилось.

Я недовольно поморщился. Наверное, потому, что доля правды в его словах была.

— Я в аварию попал.

— Что там с машиной? Нормально все?

Все-таки какие разные люди. Зоя первым делом поинтересовалась моим самочувствием, а Костяна больше волновала машина.

— Относительно. Ты где?

— Дома, отдыхаю сегодня. Тут еще и Оля с подружками по магазинам поехала, кайфую, короче.

— Я подъеду?

— Кто ж тебе запретит.

Со времени внезапной встречи Костяна с Ингой и Наташей в наших отношениях чувствовалась небольшая напряженность. Друг понимал, что я от него что-то скрываю. Мне не представлялось возможным рассказать ему всю правду. И надо отметить, это меня серьезно тяготило. Как ни крути, Костян прав: он мой единственный друг, второго такого нет. Безотказный, как автомат Калашникова. Столько раз выручал, что я уже и счет вести перестал.

В тяжелых думах я доехал до двора Костяна и набрал ему. Друг вышел через пару минут. И направился не ко мне, а к «Зверю». В глазах его читалась скорбь всего русского народа.

— Это ты как умудрился? И бочину, и передок. Ты лося сбил, что ли? А когда тот начал убегать, решил догнать? Ага, судя по всему, догнал. И еще багажником придавил, когда разворачивался. — Только теперь Костян заметил замотанную руку. — Сам как?

— Как джип «Ниссан». Но если в целом, то нормально.

— И чего, расскажешь или опять отмалчиваться будешь?

— Отмалчиваться не буду, но и всего сказать не могу. Ни в какую аварию я не попадал. На меня напали.

Взгляд Костяна из насмешливого и снисходительного стал тревожным. Да и сам он сразу посерьезнел.

— У нас в последнее время вроде как непонятки. Это не из-за того, что я тебе не доверяю или че-то еще. Просто тебе так будет спокойнее. В моей жизни произошло много изменений. У меня появились деньги, новые знакомства, возможно, даже враги.

— Криминал⁈ — совсем напрягся Костян.

— Скорее, теневая жизнь. О ней я пока говорить не могу. Не хочу подставлять тебя и Ольгу под удар. Понимаешь?

К моему несказанному удивлению, Костян согласно кивнул.

— Чем помочь? — только и спросил друг.

— «Зверя» в порядок привести. На всякий случай, проверить на внутренние повреждения, ну, и подрихтовать. Не дело такой машине в таком виде бегать.

— В корень зришь. Если Антоха увидит, что ты с его тачкой сделал, вмиг тебя раскатает. Бесполезно будет доказывать, что машина теперь твоя. И ему похер на покушения и на все остальное. Мотя, а те крали — они тоже из твоей новой сферы?

— Тоже, — кивнул я.

— Жа-а-аль… — искренне протянул друг.

— Вот деньги, — опомнился я. — На ремонт и всякое такое. Если будут еще нужны, то скажи.

— Мне бы такую теневую жизнь…

— Нет, Костян, поверь, лучше уж скучно доживать свой век в самой обычной семье.

— Ладно, задачку ты мне, конечно, задал. Городок маленький, сервисов хороших мало. Да еще почти все с Антохой знакомы. По-любому сболтнут. Придется до Гончарово мотануться, был у меня там один кореш. Слушай, а «племянник» твой, который «брат», — он тоже из этой темы?

— Тоже, — кивнул я. — Пришлось приютить.

— Охренеть. С виду лох лохом.

Мы потрындели с ним еще минут пять о всякой ничего не значащей фигне, причем большую часть времени говорил Костян, и почти все о новой заказчице, которая весь замер строила ему глазки. И плевать, что у нее муж полкан да она на десять лет старше супруга.

Но мне даже нравилось слушать друга. Потому что это был тот самый, старый, Костян, который делился всем, что его волновало.

Сажая меня в такси, он даже хлопнул по плечу, заверив, что «если че, звони в любое время». Собственно, я был уверен: если наберу Костика, он действительно примчится на помощь, даже если по улице будут ходить инопланетяне, а с неба — лить огненный дождь.

Конечно, был вариант сделать Костяна помощником, ну, или как там у рубежников это называется — приспешником? Только если вспомнить, что приключилось с Наташей, пока Инги не было, то сразу понимаешь: не стоит. Ведь на него начнут сыпаться все шишки, которые адресовались мне. И жизнь правда станет чуточку (очень сильно) тревожнее.

Хотя друг точно будет доволен. Для Костяна синоним кошмара — это «скучная семейная жизнь». Он за любой движ. Вот только я — нет. И если Костяну будет безопаснее оставаться в полном неведении, то так тому и быть.

Особняк Инги находился почти за городом. И надо сказать, снаружи не отличался каким-то исключительным богатством. Скажу больше, не выделялся среди прочих домов зажиточных господ. А райончик тут был именно такой.

Я даже не смог разглядеть снаружи оранжерею, или зимний сад — не знаю, как правильно. Хотя учитывая, что потолок там был стеклянным, его нельзя не заметить. Магия? Не просто возможно, а скорее даже, вероятнее всего.

Выйдя из такси, я почувствовал множество печатей. Только они теперь не давили, а висели в воздухе. Их можно было сравнить с потрескиванием электричества. Если какое-то время находиться рядом, то постепенно перестаешь обращать внимание. Ну да, я же принес клятву быть «хорошим мальчиком» и не делать гадости хозяйке этого дома. Как и она поручилась в моей безопасности на территории особняка.

Я нажал на кнопку видеодомофона, и довольно скоро дверь открылась. В этом плане Инга была примером для подражания. Я понимал, что, вполне вероятно, она старше даже Васильича, но рубежница интересовалась всеми техническими новинками чужан. Это же она, помнится, подсказала мне про смену номера и отслеживание через телефон.

К слову, Васильич! Вот о чем следовало еще уточнить у Инги. Ведь она обратила внимание на моего соседа. А я тогда и не чухнул даже. Сразу поняла, что он не простой тип?

— Привет, — встретила меня Наташа. — Все хорошо?

— Вполне. Ты у Инги живешь, что ли?

— Нет, но в важные дни приходится быть почти двадцать четыре на семь.

— А сегодня важный день? — спросил я.

— Конечно, — удивилась Наташа.

Я все не сводил взгляда с нее, почему-то мысленно раздевая свою знакомую и вспоминая недавнее пробуждение. Вот Митя, гад, теперь я всегда буду помощницу Инги голой представлять. Черт, кстати, промахнулся, грудь у реальной Наташи была чуть меньше. Нечисть любит все преувеличивать.

О том, что сегодня действительно важный день, я узнал спустя минуту, когда в гостиную вышла Инга, одетая в какое-то то ли платье, расшитое драгоценными камнями, то ли мантию. Она придирчиво оглядела меня, изогнув тонкую бровь. И спросила только:

— Ты правда собираешься ехать на аудиенцию к воеводе так?

Глава 2

Я ожидал самых жестоких кар, которые многие просвещенные женщины называют «не сопротивляйся, я из тебя все равно человека сделаю». Как правило, все начиналось с того, что тебя заставляли носить то, что тебе не нравилось. Потому что твоя любимая футболка «мешком висит» и «больше белые цвета пойдут, а не эта кислотная хрень».

Следом запрещали грызть ногти, учили поддерживать порядок в комнате, любить раф на кокосовом молоке и выставки современного искусства, где тебя приобщали к высокому и труднообъяснимому. И в конечном итоге хвастались, как вчерашний слесарь Семен стал тонким ценителем вин и живописи в стиле неоклассицизм.

На самом деле, конечно, не стал. Просто Сема, в лучших традициях эволюции, понимал, что жить как раньше не получится и надо срочно мимикрировать под своего во враждебной окружающей среде. Можно ли сказать, что он стал новым человеком? Да. Только этот новый самому Семену очень не нравился. И больше всего Сема любил, когда угадывалась возможность позалипать перед теликом с бутылочкой пенного, а не с кислятиной вроде «Шато Лагранж», которое нахваливает Вика.

Как оказалось, у Инги хватало мудрости не мучить меня. Видимо, она если не знала, то догадывалась: нормальный человек из Матвея Зорина едва ли получится. Глядя на меня, становилось ясно: в моем распоряжении две пары джинсов — вот эти и порванные. Причем последние не выбрасываются, на всякий случай. К примеру, вдруг износ нормальных станет настолько критическим, что придется на разок надеть те, старые.

— Возможно, так будет даже лучше, — сказала она после долгого придирчивого осмотра, словно перед ней был не рубежник, а телевизор 8К, демонстрирующий фильм эротического содержания. — Есть в этом какая-то непосредственность, естественность даже. Пусть воевода видит, что ты сам по себе и за тобой никто не стоит.

— А кто за мной стоит? Я же русский, со мной только Бог и все такое.

— Не шути. Держись скромно.

— Я и так очень скромный.

— Тогда еще чуть скромнее. И молчаливее.

Портсигар в кармане чуть задрожал, и я услышал нечто вроде сдавленного смеха. Я думал, бес должен защищать своего хозяина, а не тащиться, когда его чихвостят.

— Пойдем посмотрим, что там с твоей рукой.

Как оказалось, в ее кабинете было уже все готово. Лежали открытые баночки с какими-то мазями, длинные широкие листья, названия которых я не знал, бинты. Инга сноровисто и быстро разрезала старую повязку, а затем сняла потерявшие цвет листья, уложенные сверху.

И моему взору открылось жуткое зрелище, душераздирающее. Рука была похожа на разваренную сосиску, которая полопалась и ее старательно сшили обратно. К слову, сшили весьма аккуратно, мелкими стежками. Что-то мне подсказывало, что этим тоже занималась рубежница.

Инга кивнула сама себе, словно нечто подобное и ожидала увидеть. Затем намазала конечность двумя видами мази и снова обложила листьями, только теперь свежими.

— Эта трава с Изнанки, редкая. Пара дней — и рука будет как новая. Самое главное, не мочи ее. Затем снимем швы, и все.

— Еще скажи, что даже шрамов не останется.

Рубежница посмотрела на меня серьезно.

— Я не волшебница. Шрамы останутся, но целостность руки не повреждена, и пользоваться ею ты будешь и дальше. А это главное. Теперь пойдем, нас уже ожидают.

Инга приподняла полы платья (или мантии-шторы, в которую была укутана) и будто выпорхнула из кабинета. Пришлось сильно спешить, чтобы догнать ее. Чего у рубежницы не отнять, так это умения подать себя. Даже сейчас, в этом странном одеянии, она выглядела… маняще, что ли… Эдакая женщина-загадка.

Наташа, ожидающая нас у машины, к слову, тоже приоделась: строгий брючный костюм и небольшие каблуки. Оружия я не заметил.

— Держись естественно, не ври, — продолжала напутствовать Инга, когда машина тронулась. — Он почувствует ложь. Скажи как есть: не знал, что делать, и беспокоился за свою жизнь. Как выяснилось, беспокоился не зря. Не волнуйся, теперь все пройдет нормально. Воевода поймет, что ты важен для него.

Что значило именно это «теперь», я не спросил. Меня интересовал совершенно другой вопрос:

— Как воевода это поймет?

Моя замиренница загадочно поглядела на меня и слегка улыбнулась, будто я рассказал ей старую шутку, которую она и так знала. Я же решил не сдаваться. Если не хочет отвечать на этот вопрос, пусть раскроет секреты относительного другого момента.

— Инга, когда ты приехала ко мне домой, то спросила, что за пожилой мужчина со мной.

Рубежница промолчала, лишь кивнула.

— Ты его знаешь?

— Нет. Он похож на очень старого знакомого. Но твой сосед не может быть им.

— Почему?

— Тот человек жил на Изнанке. И давно.

— И что? Может, БАДы, там, израильские какие или физкультура… Китайская дыхательная гимнастика…

— Люди с Изнанки очень крепкие, но живут еще меньше наших чужан. Но самое главное, он бы попросту не смог оказаться здесь.

— Почему?

— Кто может перевести на Изнанку и обратно?

— Чуры, — сдал я первую часть ЕГЭ по тайному миру.

— А кого водят чуры?

— Кто заплатит серебром и поделится хистом.

Инга поглядела на меня с таким видом, вроде — видишь, сам все сказал. Но поняла, что я не догнал, поэтому ей пришлось объяснять:

— Чуры водят рубежников. Только мы можем быстро восстанавливать хист после переходов туда и обратно. Даже для сильной нечисти подобное может вызвать определенные проблемы, поэтому из них редко кто суется туда. А люди Изнанки — они крепкие, сильные, но хиста в них — кот наплакал.

Я же уцепился за слово «сильные». Потому что именно под эту категорию Васильич очень хорошо подходил.

— И что же, за все время никто из чужан Изнанки не переходил сюда?

— Нет, никто, — помотала головой Инга. — Понимаешь, Матвей, тот мир очень суров. Если появится прецедент, что кто-то окажется здесь, наш мир наводнят изнаночники. А среди них много весьма специфичных товарищей.

Для меня было новостью, что на Изнанке живут люди. Мне казалось, что это пустыня, в которой вообще ничего нет. А там, судя по всему, города и всякое такое. И Васильич по всем параметрам походил на того, кто мог оказаться изнаночником. Кроме одного нюанса — сюда попасть он попросту не мог. Интересно, можно ли подкупить чура? Все равно не бьется. Он же должен еще расплатиться хистом.

Особняк Инги располагался недалеко от Выборгского замка, возле которого мы и остановились, причем внаглую, вырулив на брусчатку. Инга подождала, пока Наташа откроет ей дверь, и вылезла наружу, после чего выбрался и я. А билеты надо покупать или у Инги и здесь блат?

Что интересно — вокруг сновали чужане, но все обходили и машину, и нас. При этом даже не понимали, что делают. Вот тоже хочу так своим хистом управлять, чтобы не задумываться о подобных мелочах. Все же Инга была сильным рубежником.

Мы проскочили дом наместника, поднялись по лестнице и проследовали мимо тюремной башни. Странное это было впечатление.

Последний раз я был тут еще со школьной экскурсией. И никак не думал, что доведется побывать в замке в такой странной компании. Однако весь спектр эмоций я испытал, когда мы добрались до какой-то двери. С обеих сторон висели две темные антрацитовые таблички на не менее темной стене.

«Государственный музей 'Выборгский замок»«. 'Резиденция воеводы Выборга Его Величества Великого Князя Новгородского».

Сюрреализм в чистом виде. Дали и не снилось. Что любопытно, нас уже ждали. Худой вертлявый ведун с острым носом слегка кивнул рубежнице, и она ответила ему тем же.

— Давно тебя не видел, Инга, даже на Подворье не заходишь. Все хорошеешь.

— Спасибо, Федя. Нам назначено.

— Да знаю, знаю. Этого, — он бесцеремонно ткнул на меня, — воевода давно ждет. Смотри-ка, амулетом прикрылся, и не разглядишь сразу.

На этом с приветственными словами было покончено. Мы вошли внутрь, только до экспозиционного зала не добрались. Свернули куда-то в сторону, потом спустились по винтовой лестнице, прошли несколько длинных коридоров и оказались возле массивной дубовой двери с расставленными в два ряда стульями.

— Я это, типа, доложу, — извиняющимся тоном сказал Федя и скрылся за дверью.

— Неприятный какой, — признался я.

— Федя? Да нет, он незлобивый. С хистом, который ему достался, уж точно.

Портсигар призывно задрожал, будто привлекая внимание. А я только теперь догадался.

— Так это Моровой? У которого хист на смерть чужан завязан?

— Не только чужан, рубежников тоже. От тех промысла даже больше приходит. Значит, слышал о нем?

— Приходилось, — ответил я ей.

— Так вот, он выбрал самый мирный путь для своего промысла. Не то, что его предки. К тому же выглядит Федя, может, и неприятно, но человек неплохой, — она задумалась и все же добавила: — Для рубежника. Да, немного необразованный, простой как два рубля. Но его предшественник тебе бы понравился еще меньше, — Инга лукаво улыбнулась, а у меня внутри все похолодело. Потому что я понял, о ком она говорит. О Врановом. Ведь он до недавнего времени был таким же ратником, в смысле, стражником воеводы, как и Федя Моровой. Интересно, замешан ли в этом всем воевода? Инга когда-то не исключала такой возможности. И все же теперь мы здесь.

Мне очень не нравились эти политические игры. Хотелось, как и раньше, гонять с нечистью по лесу и обманывать лесных чертей, а не вот это все. Хотя, кто знает, может, после присяги воеводе все как-то изменится? Глядишь, в лучшую сторону.

Внутренний голос, который вел счет всем факапам, произнес нечто вроде «Ну да, ну да».

Вскоре вернулся Федя, причем не один. Его сопровождали еще два ратника, чуть сильнее Морового. Первого я даже рассмотреть не смог. Он как-то странно взглянул на меня, будто испугался, и выскочил наружу. Но привлек мое внимание другой ратник. Самый сильный по рубцам из всех двухметровый здоровяк с очень недобрым взглядом. Он не посмотрел на меня, а натуральным образом пригвоздил к полу.

Здоровяк сел сразу на два стула. А как еще? Если меня положить горизонтально да уполовинить, то как раз и получится ширина его плечей. Вот и жопа им под стать. Интересно, качается или от природы такой?

Видал я таких быков, которые просто на борще кабанеют. Нет, если бы не разглядел рубцов, то подумал бы, что такой же бывший бандос, как Петрович. Нос ломаный, вместо прически — ежик коротко стриженных волос. Разве что одежда нормальная, даже, я бы сказал, модная — черно-белые с тремя полосками кроссовки, серые джоггеры и широкая белая футболка. А, еще часы какие-то навороченные.

Моровой, в своих выцветших джинсах и растянутой майке, ярко контрастировал со здоровяком. Я думал, что у ратников какой-то дресс-код есть, кольчуги или что-то такое.

Федя меж тем обратился к Инге:

— Там воевода, типа, ожидает тебя, — он заметил, что я собрался присоединиться к рубежнице, и остановил взмахом руки: — Пока только Ингу.

— Не волнуйся, я скоро, — сказала она.

Угу, понимаю, перекрестный допрос. Сейчас воевода сначала будет расспрашивать Ингу, а потом уже меня. И если найдет несовпадения, то кто-то получит по глупой рубежной морде. Хотя нет, какая-то паранойя. Мы же вместе приехали, захотели бы о чем договориться — договорились бы.

Хорошо сказать, «не волнуйся». Именно теперь я задергался еще сильнее. Да и рубежники в «предбаннике» особого успокоения не добавляли. Повезло, что третий, которого я даже толком рассмотреть не успел, покинул эту теплую компанию. Мне хватало этих двоих. Что интересно, глядели они в разные стороны. Великан рассматривал меня, а Моровой пялился на задницу уходящей Инги.

— Эх, хороша! — сказал Федя, как только дверь закрылась.

— Тебе не светит. Да и старовата для тебя Травница.

— Хер это… типа… возраста не ищет, — ухмыльнулся Моровой.

— А еще говорят, что этот хер порой заводит в такие места, куда бы ты в другое время и с пистолетом не пошел, — контраргументировал здоровяк.

Они разговаривали, при этом один старательно не смотрел на меня, а другой, напротив, не отводил взгляда. Вообще это напоминало что-то вроде проверки в тюрьме. Я сейчас должен был что-то не то сделать, чтобы меня зашкварили. Или сказать.

Я же сидел как мышка. Нет, это был не страх, скорее жесткое любопытство. К примеру, я узнал, что у Инги прозвище Травница. Судя по оранжерее, его дали совсем неслучайно. А еще понял, что ратники воеводы — не какие-то крутые рубежники, а скорее Костян на минималках. В плане отношений с девушками.

— Ты откуда сам будешь? — наконец спросил здоровяк у меня.

— С Ленинградского шоссе, — ответил я не задумываясь.

— А там что?

— Роддом.

— Я смотрю, ты шутник. Тут таких не любят, — здоровяк угрожающе улыбнулся.

— Я уже понял. Тут больше любят женщин. Но исключительно в платоническом плане и больше обсуждать, когда их нет.

Моровой весь подобрался. Да, видимо, зря я так. Если он в этой парочке «добрый полицейский», то дело принимает дурной оборот. Мне почему-то подумалось, что трогать меня не будут. По крайней мере, до аудиенции у воеводы.

С другой стороны, нельзя спускать, когда на тебя откровенно бычат. Думал, что испугает меня своей антропометрией? Нет, внушительно, ничего не говорю, но и не таких обламывали. Я юркий. В тесноте коридора это будет даже на руку.

Я уже почти решил, куда буду бить, когда здоровяк ломанется на меня. Благо, не пригодилось. Рубежник неожиданно рассмеялся и хлопнул себя по колену.

— Смотрю, тебе палец в рот не клади.

— Я думаю, что класть мужчине палец в рот — это вообще так себе идея.

— Хорошо, — заржал здоровяк. — Значит, из-за тебя Вранового вне закона объявили?

— Получается, что так.

— Ну, давай знакомиться. Саня Печатник. Как хочешь можешь звать. Либо Саня, либо Печатник. На все откликаюсь. Это Федя. Моровой.

Что интересно, руку он не подал. Ну да, среди рубежников это было не принято.

— Я Матвей.

— А прозвище какое?

— Прозвище…

— Его либо по хисту дают, либо сам придумываешь, если успеешь, — вновь хохотнул Саня, и его могучие мышцы затряслись. Складывалось ощущение, что у него истерика. Либо Печатник очень смешливый.

— Я Матвей, можете звать Бедовым.

— Ха, Бедовый. Идет!

— Мужики, а вы… вы почему о своих хистах так запросто рассказываете? Ведь, как я понял, Печатник — это из-за связи с печатями. Да и про Морового слухи даже среди нечисти ходят.

Федя за все время не произнес ни слова. Лишь переводил взгляд с меня на Саню и наоборот. Как зритель теннисного турнира. Вот я и определил, кто в этой компании главный.

— Так-то оно так. Только мы ратники у воеводы. И многие нас знают. Да что там, почти все в Выборге. Потому пригляд за нами пристальный, а шила в мешке не утаишь. К тому же мы у воеводы на службе, и бояться нам вроде бы нечего. Кто против Илии, а почитай, и против князя пойдет? — Он сделал многозначительную паузу, а Федя согласно кивнул. Мол, никто. — Мой хист завязан на создании печатей и разрушении чужих. Притом так напрягаться приходится, будто поезд за собой таскаешь. Потому и здоровый такой. До хиста был глиста, как ты.

Сказал он это так запросто, явно не пытаясь обидеть. Поэтому я и не придал «глисте» особенного значения. К тому же чем больше шкаф, тем громче падает.

— Я после пятого рубца загадал, что покрепче быть хочу. Но, как говорят, бойся своих желаний. Желания на хисте — они порой такие, с подковыркой. Вот теперь каждый рубец мышечную массу добавляет. Хоть на соревнованиях выступай. Боюсь даже до кощея дотянуться, а то, глядишь, лопну. Так-то. Что до Морового, у того промысел завязан…

— На смерти людей, — кивнул я. — Знаю. Говорю же, слухов о нем порядочно.

Вообще смущал меня Моровой. Мне не очень нравились люди, которые позволяют говорить о себе в третьем лице. Будто своего голоса нет.

— Ты это, Матвей, не обижайся, но дай на тебя нормально взглянуть, без артефакта. А то как-то стремно. Мы перед тобой нараспашку, а ты гасишься.

Я подумал немного, но в итоге все же кивнул. В отводе глаз от меня теперь не было большого смысла, ведь я без пяти минут воеводов человек. Ну, или княжий, не знаю, как правильно. Да и пятый рубец не за горами. А бес сказал, что артефакт действует как раз до уровня ведуна. Затем станет бесполезен. Может, вэтте его потом продать?

В общем, я снял кулон с закрытым глазом. И мои собеседники переполошились. Моровой удивленно посмотрел на Печатника, а Саня опять хлопнул себя могучей рукой по не менее могучей ноге.

— Четвертый рубец. Ты же хист недавно принял. И когда успел?

— Да было время. Не дома же сидеть.

— А чего делал-то?

— Мужики, без обид, но вы ратники воеводы, а я нет. И про свой хист говорить не хочу.

— В своем, типа, праве, — услышал я знакомую присказку. Интересно то, что сказал это Моровой.

— Согласен, — решительно произнес Саня. — Не хочешь — не говори.

Наш разговор прервал скрипучий звук петель. Хоть бы смазали, что ли, а то непорядок. Инга медленно вышла, притворив дверь за собой. Ей бы с таким лицом в покер играть. Вот вообще не разберешь, что у Травницы на уме. Блин, начал, как рубежники, ее называть.

Инга глубоко вздохнула и посмотрела на меня, не обращая внимания на Печатника и Морового. Я без всяких слов поднялся на ноги, как ученик, всю ночь готовившийся к открытому уроку. Рубежница поправила мою футболку на плечах и улыбнулась.

— Ничего не бойся, говори прямо. И портсигар свой давай. Не дело бесу такие разговоры слушать.

Как ни дрожал артефакт в возмущении, я передал его Инге.

— Да, юлить не вздумай, — подсказал Саня. — Илия этого не любит. К тому же обозлен он после Вранового.

Инга удивленно посмотрела на Печатника. Видимо, не ожидала, что рубежник будет мне подсказывать. Да, Травница, вот такой у тебя замиренник. Без мыла вылезет и новых друзей заведет. Ну ладно, не прям друзей. Знакомых.

— Все нормально будет, — улыбнулся я. — Не съест же меня воевода.

Я открыл дверь и собрался войти. Но меня остановила с последним напутствием Инга:

— Матвей, и самое главное, пожалуйста, не шути.

Я вошел внутрь, затворив за собой дверь. А когда обернулся, то душа ушла в пятки. И стало понятно: последние слова Инги явно лишние. Вот именно шутить мне теперь хотелось меньше всего.

Глава 3

Я видел кощея только раз в жизни. Да и то предыдущий прошел мимо, даже не пытаясь как-то воздействовать на меня. Но и тогда я более чем впечатлился. Это было похоже на встречу с груженым тяжеловозом на двухполоске, когда и ты, и он летите на бешеной скорости. Тебя, конечно, не снесет, если держишься за руль двумя руками, но качнет так, что сердце внутри забьется чаще.

Нынешний кощей и не пытался скрыть свою мощь. Мне даже казалось, что он, напротив, выставил хист вроде щита. И на воеводу теперь нельзя было смотреть иначе, кроме как зажмурившись. Примерно как на солнце. Только под последним воспринимался не теплый кругляш в небе, а сжигающая все на своем пути звезда. И я сделал первое, что пришло в голову:

— Представая гостем сего дома, я, Зорин Матвей, приветствую тебя, благородный брат. Я пришел сюда с чистыми помыслами и не тая зла. И обещаю не умышлять зла против хозяев сего дома, их детей, домочадцев, существ и скота.

Мне показалось, что воевода поморщился при словах «благородный брат». Нет, по поводу благородства к нему вопросов не было. Только какой я ему брат? Ивашка, без году неделя в рубежниках. Однако все же ответил:

— Представая хозяином сего дома, я, Илия Шеремет, сын Никиты Шеремета, приветствую благородного брата. Если ты пришел сюда с чистыми помыслами и не тая зла, то не потерпишь вреда для себя, не будешь уязвлен в промысле и знаниях.

И сразу солнце словно выключили. Осталась только громадная сила, заключенная внутри кощея на троне. А учитывая внушительную оболочку, промысла в нем хранилось немало. Хоть в пятилитровку разливай и на маркетплейсе продавай.

Шеремет был огромным. Может, даже больше Сани. Только последний оказался раскачанным амбалом, а Илия предстал просто здоровенным от природы дядькой. Я встречал таких. В школе со мной учился Ваня Федорычев, который на спор гнул монеты и гвозди «двусотки». И это в восьмом классе. Причем с виду обычный пацан, но сила в руках заключена немереная.

Воевода же вышел еще и габаритами. Трудно было оценить, насколько Илия высок, когда он сидел. Но мне подумалось, что он что-то около двух метров. Здоровенный, словно космодесантник императора человечества — плечи, руки, ноги.

Лицо немолодое, но и стариком его назвать язык не поворачивался. Я ожидал увидеть какого-то русского богатыря, застрявшего в середине второго тысячелетия, а передо мной предстал гладко выбритый мужчина с прямыми светлыми волосами, по длине чуть больше, чем позволялось носить пацанам в моем районе.

Облачен воевода был в свободную рубаху с рукавами, закрывающими запястья. Не посконно русская, а с модным стоячим воротником. Правда, рубаха сидела как-то странно, будто под ней находился броник. Шеремет шевельнулся, и я понял: кольчуга. Ничего себе. Это же он не меня боится?

На ногах штаны тоже свободного покроя, впрочем, сидевшие идеально. А нетерпеливо притопывал Шеремет высокими кожаными сапогами. Не говоря ни слова.

Я тоже не торопился начать разговор. Во-первых, не знал, что именно нужно говорить, а попасть впросак не хотелось. Костян вон один раз ляпнул лишнего, теперь с Ольгой мучается. Во-вторых, где-то читал, что старшие всегда говорят первыми, а юнцы должны ждать, когда им разрешат сказать слово. Конечно, пережиток прошлого, ну так и половина рубежников в этом прошлом серьезно застряла. Поэтому надо следовать правилам. Мне с этим дяденькой надо если не подружиться, то хотя бы не поссориться.

В-третьих, я почувствовал, что это вроде игры в гляделки. Кто первый отвернется (в нашем случае — заговорит), тот и проиграл.

Потому я пока начал разглядывать зал приемов воеводы. Судя по всему, был он каким-то секретным. Я мог поклясться, что сюда нас раньше не водили. Стены из крупного камня, без добавления красного кирпича, как наверху. По бокам от воеводы — рыцарские доспехи, только довольно огромные, метра три в высоту. И над каждым висит старая, будто бы покрытая пылью, печать. Внутренний голос подсказал, что лучше мне на эти печати даже не смотреть.

Сам воевода сидел на огромном массивном стуле со спинкой. Не трон, конечно, но что-то вроде того. За его плечами на стене висело гигантское полотно алого цвета с золоченым замком о трех башнях. Герб, что ли? Может быть.

Еще благодаря крохотным оконцам и круглой люстре со свечами я смог разглядеть маленькую дверь возле полотна. Видимо, черный ход.

— Почему сразу не пришел, как только узнал, что рубежником стал и какие у нас правила? — наконец произнес воевода.

— Так на баннерах в городе не написано, что если мир переворачивается с ног на голову, то надо первым делом присягать князю. А далее адрес и телефон, где это можно сделать.

Блин, Инга же говорила, что надо быть смиренным и послушным. А я опять в бутылку лезу. Поэтому продолжил спокойно:

— Не успел понять, что к чему, как меня сразу рубежник один убить попытался. Вот я и затаился до поры до времени.

— За что же он тебя убить хотел? — сурово спросил воевода.

Вообще создавалось ощущение, что он все делал сурово: ел, говорил, спал с женщиной. А она ему, поди, отвечала еще в процессе: «Илия Никитич, вы на меня гневаетесь или задумались о делах воеводских?» Не мужик — кремень. Такие обычно от сердечного приступа в полтинник умирают. Этому повезло, хист сберег.

Однако я рассказал все без утайки — про спиритуса, Наталью, Ингу. А потом уже про дальнейшие наши твисты с Врановым, темной магией, нежитью и прочим.

— После убийства фамильяра ко мне надо было приходить, — прокомментировал мой рассказ воевода.

— Знал бы, как надо делать, так и поступил бы. А когда со мной Инга поговорила, то уже поздно было. От спиритуса и не осталось ничего. Какие доказательства? Слово одного рубежника против слова другого.

Воевода продолжал по своей традиции сурово смотреть на меня, но в то же время чуть заметно кивал, будто бы даже соглашался с моими доводами. Разве что при упоминании об Инге скривился как от зубной боли. Ого, они с моей замиренницей на ножах, что ли? Блин, а я хотел быть мягким и пушистым, со всеми дружить. Тут же получается, что изначально уже занял одну из сторон. И не ту, которая сидела могучей задницей на троне перед гербом Новгородского княжества.

— Теперь вот доказательства есть, — закончил я. — Потому и пришел.

— Доказательства, — кивнул Илия. — Травница до самого князя дошла. Смотри, дескать, твой воевода что устроил, его ратники темной магией балуются. Теперь мне чухонца изловить нужно. И чем быстрее, тем лучше.

Я так и не понял, намеренно или нет Илия не произнес имени Вранового. С другой стороны, это как раз в русской традиции. Деньги есть — «Иван Иваныч», денег нет — «хромой чухонец». С глаз долой — из сердца вон.

— Прошлую хозяйку твоего хиста я знал, — продолжил воевода. — Очень мне помогала по разным вопросам. Так ее и звали — Спешница. Всем хорошо было. Я подле себя ее держал, тайну промысла хранил, она же подсказывала, когда нужно. После пятого рубца способность важную взяла. Могла сходу сказать, стоит человеку помогать или во вред ему пойдет. Бог знает, какой силой бы обладать начала, стань кощеем.

Воевода замолчал, глядя куда-то сквозь меня. А я не решался его прервать. К тому же сам задумался над словами Илии. Потому что размышлял о пятом рубце, помнил, что говорил бес. «Хист даст то, что тебе нужно больше всего».

А чего хотел я? Да, в сущности, какие-то пустяки — просто перестать быть невезучим. Может, даже наоборот, обратить минус в плюс. Немного удачи ведь никому не помешало бы? С другой стороны, невезение и сделало меня тем, кем я стал теперь.

Молчание в зале затянулось. И первым, как ни странно, его прервал Шеремет.

— Значит, присягнуть пришел? — наконец произнес воевода.

Я еле сдержался, чтобы не ответить что-нибудь дерзкое, желательно в шутливой форме. Но моя, как мне показалось, нейтральная ремарка все же не удовлетворила воеводу:

— Сначала посмотреть. Я ведь вольный человек. И могу кому угодно присягнуть. Хоть Суомскому княжеству, хоть Тверскому. Так сказать, я открыт для предложений.

Другой бы назвал это самоубийством. Перед тобой целый кощей, а ты кто? Грязь из-под ногтей. Какой-то ивашка, которому еле спастись удалось. Да еще какой ценой… Как сказали бы в каком-нибудь хорошем фильме — ценой всего.

— Только в рубежный мир окунулся, а уже как заговорил, — недовольно произнес воевода. — Твоя предшественница поскромнее была.

— Может, потому и закончила не очень хорошо. Вы, Илия Никитич, не подумайте плохого. Я не такой уж дерзкий и резкий. Просто правда хочется знать, на что и зачем я подписываюсь. Условия, так сказать, вассальной клятвы.

— Условия простые, как и везде, — все же стал рассказывать воевода. — Живи спокойно, по совести, законы не нарушай. Если нужда будет, меч бери да со щитом вставай. А взамен тебе защита от князя и его людей. Да тяготу посильную каждый год плати.

— Тяготу? — не понял я.

— Как же это по-современному… — смутился воевода. — Налог. Да там и не деньги, так, мелочь. С ивашки пять монет серебром, с ведуна — тридцать, с кощея — сто. В первую седмицу, как князю присягнешь. А потом ровно через год. Да разве то деньги? Но если и их нет, можешь службой отдать. Ратники у нас на жизнь не жалуются.

Я кивнул, славя всех богов, что не взял пятый рубец перед встречей с Илией. Потому что тридцать монет — это все, что у меня было. А пять — ничего. Внушительно, конечно, для меня, но не критично.

— Наверное, у вас и уголовный кодекс рубежников какой-то есть? — спросил я.

— Закон простой. Чужого не тронь, если не готов виру платить. Или вне закона объявят. Чужую нечисть не тронь. Опять же, иначе придется виру платить. Или вне закона объявят. Честного рубежника обидишь — тут даже порой и вира не поможет.

— Сразу вне закона объявят, — кивнул я. — Хорошо, когда правила просты и понятны. А что до нечисти, которая никому не принадлежит?

— Тут все на твое усмотрение. Ты ведь рубежник, потому считается, что выше всякой нечисти. Однако смотри, какой тонкий момент имеется. Если тебя на пустом месте какая нечисть обидит, то ты вправе ко мне прийти пожаловаться. Однако ж ежели сам в улей первым влезешь, то только на себя рассчитывай.

В принципе, я считал подобное положение дел вполне справедливым. Если бы рубежники вставали друг за друга за каждый беспредел над нечистью, последнюю бы давно перебили. А так, когда понимаешь, что в случае чего может ответка прилететь, десять раз подумаешь.

— Опять же, нечисть бывает разная, — продолжал просвещать меня воевода. — Есть та, с которой и разговора никакого нет. Ежели встретил — бей без лишней мысли. Те же верлиоки. Есть безучастная, с которой и мосты навести можно, а в другое время и подраться. Таких большинство — черти, русалки, бесы, болотники, водяные, огневики. Да дня не хватит, чтобы перечесть. А есть и вовсе дружелюбные…

— Как вэтте?

— Да. Правда, те чухонцы. Из наших — чудь, например. Они же все диковины куют, артефакты делают. Если их обидишь, то вся община нечисти встанет против тебя. А может, кто из рубежников врагом назовется.

— А можно где-то со всем списком нечисти ознакомиться? Враждебной и не очень?

— Можно. В Подворье книга есть, «Толковая…». Там все написано. Но то только для княжих людей.

Угу, намек понял. Не дурак.

— Год прослужишь без нареканий — можешь себе приспешника из чужан взять, — продолжал воевода. — Помощника по-другому. Однако, опять же, человек должен быть правильный, не баламошка. Ежели сплохует, то тебе ответ за него держать. Двадцать пять лет отслужит — право на хист будет иметь.

— Только через год? — протянул я, понимая, что план с Костяном провалился.

— То немного. У черниговцев — три года, у тверских — и вовсе пять лет. Новгородцы, мы то бишь, после войны сильно пострадали, через это и послабления такие пошли. Хотя, если проявишь себя исключительным образом, то воевода или даже сам князь дозволение на приспешника раньше срока могут выдать.

— Это каким же образом проявлю?

— Да разным, — пожал плечами воевода. — К примеру, порой бывает, что ратников не хватает и собираются все рубежники на защиту земель. Да не хмурься, то не война, как в былые времена. А к примеру, зверь какой забредет, который здесь ходить не должен. Или нечисть опасная. Каждый рубежник по зову воеводы явиться обязан. Конечно, совсем слабых ивашек одно-, двухрубцовых не берут. Кто посильнее — является.

При этом он так пристально поглядел на меня, что я стушевался. Ну да, забыл надеть амулет, и теперь кощей рассматривал четыре рубца. И взгляд его был любопытный. Понимаю, прошло всего ничего, а почти до ведуна добрался, явно не просиживая все время на заднице, а помогая честному (и не очень) люду, как сказал бы сам воевода.

— А с чужанами что? Как мы с ними вообще дружим? — спросил я.

— Никак не дружим. Они сами по себе — мы сами. Если рубежник какой чужанина без причины убьет или покалечит, то меры будут приняты. Какие — уже на разумение воеводы или князя. — Он помолчал, явно вспоминая, что еще сказать. — Если путешествовать соберешься, то, когда в новое место прибудешь, надо местному воеводе представиться. Это не закон, скорее правило хорошего тона. Но то только про наши земли. Ежели в чужих, то уже обязательство. Вижу, парень ты пусть и необстрелянный, но с понятием. Со стержнем даже, — сказал он задумчиво. Глаза его почти горели, будто рентгеном насквозь просвечивал. — А я в этом немного разбираюсь.

Я не стал спрашивать, где на мне написано, что Матвей Зорин — хороший парень. Хотя бы потому, что был согласен с воеводой. Может быть, я не пример для подражания, но человек действительно с моральными принципами. И в каких-то районах нашего города меня даже можно было бы назвать хорошим.

— Вроде все сказал. А, разве что про темную магию…

— Это я и так понял — нельзя категорически.

— Только с особого разрешения Великого Князя. Но то редкость. Ну, вроде и все. Что надумал? Присягнешь? — будто бы чуть насмехаясь, спросил воевода. — Или походишь по другим землям, всех посмотришь?

— Присягну. Презентация и оратор признаны удовлетворительными.

Вот блин, не знаю, как это получается. Вроде бы не собирался шутить, а чуть расслабился, как оно само полезло. Но, видимо, голова воеводы была занята чем-то другим. Потому что услышал он только первое слово.

— Подойди, Матвей, ко мне. И опустись на колено.

Я послушался. Правда, ощущал себя немного глупо. Прям как в каком-то рыцарском романе. Да еще и внешний интерьер вполне соответствовал.

Илия тем временем поднялся, и я понял, что не ошибался относительно его роста. Воевода оказался просто громадным. Он чуть наклонился и положил мне руку на голову.

— Я буду говорить вполголоса, а ты повторяй, но только уже громко.

Если бес и пытался подслушать с той стороны двери, что здесь происходит, то теперь бы у него получилось. Потому что по залу прогремела, пусть и с небольшими паузами, клятва нового рубежника:

— Я, Матвей Зорин, обязуюсь служить Великому Князю Новгородскому на благо его и благо его людей. Клянусь обнажать меч каждый раз, когда того требует нужда, вставать на защиту земель при их угрозе, соблюдать законы и чтить обычаи. И если отступлюсь, то пусть объявят меня вне закона, и любой последний рубежник преследует меня и насмехается надо мной.

— А теперь кольцо, — сказал воевода.

Он убрал руку с головы и поднес к лицу десницу с массивной печаткой. На ней было изображено странное животное. Голова коня, лапы то ли тигра, то ли дракона, а хвост вообще непонятно чей. Длинный и с завитушками.

Мне хватило ума и такта не спрашивать в такой ответственный момент, что это за чудище. Не очень хотелось начинать новую карьеру рубежника с такой неловкости. Правда, я пару секунд колебался, однако после все же прикоснулся губами к кольцу. И одновременно старался не думать, сколько человек до меня занимались тем же самым.

Вот только стоило губам коснуться печатки с изображением диковинного зверя, как что-то произошло. Я не мог объяснить, что именно. Будто на меня надели какие-то легкие доспехи и появилось ощущение защиты. А еще — словно к взгляду Илии добавилась пара десятков глаз.

Не думал, что скажу, но мне понравилось. Нет, не целовать руки мужикам. Скорее, ощущение после. Я понимал, что по-прежнему моей жизни много что угрожает. Но теперь появилось понимание, что я не один, а за мной могучая сила.

— Поднимайся на ноги, Матвей, — тряхнул меня за плечи воевода. А после того, как я оказался на ногах, обнял так, что аж позвоночник хрустнул. Правда, затем отпустил, взглянув снова, будто не видел прежде. — Теперь ты княжий сын.

Глава 4

Странное ощущение сопричастности к чему-то большому пьянило, как первая в жизни выпитая бутылка самого дешевого пива. Мне казалось, что я слышу тысячи голосов, которые переговариваются между собой в отдалении.

Я даже не заметил, в какой момент в зал вошли рубежница с двумя ратниками. Они встали по обе стороны от меня. Инга — с одной, Саня и Федя — с другой.

— Братья и сестры, примите в свои ряды нового княжьего сына. Сражайтесь плечом к плечу, радуйтесь, горюйте, хороните друзей и празднуйте рождение новых рубежников. Жизнь — Великому Князю…

— … Честь — никому! — одновременно закончили все остальные.

На этом, видимо, посвящение меня в подданные Великого Новгорода было завершено. Воевода сердечно, как показалось, со мной попрощался, сославшись на дела. И сказал, чтобы я обязательно посетил Подворье. А затем скрылся за той самой маленькой дверью.

— Пойдем, — Инга потянула меня за собой.

Несмотря на то что рубежница была замотана в свое странное одеяние, она не шла по узким коридорам замка — летела. Я не большой знаток женщин, но складывалось ощущение, что она чем-то разгневана.

— Трое рубежников на посвящении. Позор. Наверное, он и не сказал никому.

Я догадался, что Инга говорила про воеводу. Однако помнил старую максиму: не стоит перебивать женщину, когда она злится. Сама все расскажет. Так получилось и сейчас.

— Заплыл жирком Илия, засиделся на воеводском кресле, нюх потерял.

Как по мне, Шеремет был в весьма прекрасной физической форме. Конечно, я процент жира не замерял, но что-то мне подсказывало, что он невысокий. По поводу обоняния ничего сказать не мог.

Наконец мы вышли, и Инга обернулась на меня.

— Чего молчишь, Матвей?

— А чего говорить? По мне, лучше так, по-свойски, камерно. Я толпы не люблю. Тем более находиться в центре внимания. Хотел бы — надел плащ на голое тело и красовался в парке перед женщинами.

— Когда-то все рубежники Выборга и окрестностей почитали за честь явиться на посвящение, — с обидой проговорила Травница. — Не чтит обычаи Шеремет.

Я первый раз видел Ингу такой заведенной. Ладно, вру, второй. Первый раз был, когда моя нечисть чуть не разнесла ей дом. Но там хотя бы понятно, из-за чего злиться. А сейчас что?

Но действительно странно, что Травница так завелась. Вроде бы ничего особого не произошло. Она явно хотела сказать что-то еще, но именно теперь к нам вышли Печатник и Моровой.

— Ну что, Матвей? — хлопнул меня по плечам Саня так, что ноги подкосились. — Отныне ты один из нас. Сейчас рванем на Подворье и это дело обмоем. Инга, ты с нами?

Травница довольно многозначительно посмотрела на Печатника. Лично мне после такого взгляда даже объяснять ничего бы не потребовалось. Но либо Саня и вправду был туповат, либо старательно делал вид. Однако вопросительно глядел на Ингу и ответа все же дождался.

— Нет, мне надо делами еще заняться. А ты, Матвей, пожалуй, поезжай. Компания у тебя веселая, в обиду не дадут. Если дадут, то потом шкуру с них спущу.

Вроде простые слова, но глаза Инги сверкнули так, что Моровой попятился, а Печатник миролюбиво замахал руками перед собой.

— Ни один волосок не упадет. Да и что ему теперь угрожает?

Видимо, ответил он правильно. Потому что рубежница кивнула, причем только мне, отдала портсигар с бесом, а затем торопливо зашагала к Наташе. С Ингой сегодня лучше было не спорить.

— Матерая… — протянул Моровой. — Чудо, а не женщина. Типа, это… валькирия.

— Не для тебя цветочек рос. Сожрет эта росянка и не поморщится, — ответил Саня.

Я даже не сразу понял весь каламбур. «Цветочек», «росянка», «Травница»… А Печатник мог в тонкий юмор. Я убрал портсигар в рюкзак, и мы медленно побрели к выходу с территории замка, а рубежник продолжал вещать:

— Хорошего ты себе союзника заимел, Матвей, — сказал мне Саня. — Только одно скажу: осторожнее будь. Никто не знает, что у Инги на уме. И хуже нет, чем ее врагом стать.

— Мне показалось, или Инга с Шереметом на ножах?

— Не показалось, — ухмыльнулся Печатник. — Нет худшего неприятеля, чем бывшие полюбовнички. Ты поэтому будь аккуратнее. Не зли свою пассию.

— Так мы с Ингой не того, — даже возмутился я.

— Да? — искренне удивился Печатник. — Чего ж она за тебя так ратует?

— Так я человек хороший. И еще ее приспешницу сильно выручил. Значит, она с Шереметом раньше…

— Угу. Лет сорок назад. Я тогда еще только хист получил. Но недолго. И сколько лет уж прошло, а все друг другу гадят. По мелкому, правда. То Шеремет запретит траву какую-нибудь продавать, то Инга ему ответит. Князю нажалуется или еще чего. Нынче и вовсе расстаралась, такую штуку с Врановым провернула. Неужто он и правда вурдалака призвал?

— Правда, — сказал я, подняв перебинтованную руку. — Могу показать, если не веришь.

Мы так увлеклись нашим разговором с Печатником, что я и забыл, что нас вообще-то трое. Потому, когда Моровой вдруг остановился и стал быстро и шумно втягивать носом воздух, я напрягся. Худой Федя походил на гончую собаку, которая сошла с ума.

— Гребаные туристы, — сплюнул на землю Печатник.

— А что происходит? — удивленно спросил я.

— Да смерть чует. Ты же знаешь про его хист.

— Ну да.

— Вот пойдем, поглядишь.

На самом деле пришлось чуть ли не бежать. Потому что Моровой сорвался с места и помчался по одному ему известному маршруту. Целью его была огромная толпа, сгрудившаяся вокруг кого-то. Федя принялся расталкивать людей, но при этом чужане не обращали на него внимания. Как и на нас.

Моровой замер над тучным мужчиной, который лежал на брусчатке и держался за сердце. Рядом причитала его жена:

— Доктор! Есть ли среди вас доктор⁈

Судя по недоуменным взглядам, вокруг собрались айтишники, таргетологи, молекулярные диетологи, дата-журналисты, эстетики, но ни одного терапевта или кардиолога. А еще трое рубежников, один из которых жадно склонился над умирающим.

Моровой внезапно задышал часто-часто, в унисон с толстяком. А когда последний вдруг затих, Федя шумно втянул в себя воздух. Подобно заключенному, который выходит из тюрьмы, отбыв срок.

— Сегодня хотя бы без жести, — сказал Печатник. — А то бывает, что как подорванный к аварии несется или еще что такое. Понимаешь, Матвей, после многих лет рубежники становятся заложниками своего хиста. Вроде наркоманов.

Самое интересно, я понял, о чем он говорил. Потому что первым желанием было кинуться к толстяку и влить в него частичку хиста, чтобы спасти его. Чтобы он продолжал травить себя в неограниченных количествах холестерином и трансжирами, но умер просто не здесь. Не сделал я это по двум причинам. Меня никто не просил о помощи. И второе — в данном случае мой хист шел вразрез с промыслом Морового.

Федя поднялся на ноги, счастливо улыбаясь, как бес, выпивший утром первую стопку водки. И от его довольного вида меня передернуло. Да и Печатник, судя по всему, испытывал похожие эмоции. Потому что Федя тут же смущенно заторопился к выходу. И что любопытно, на нас по-прежнему не обращали внимания чужане.

А ведь если подумать, Морового даже искренне можно пожалеть. Он не выбирал хист. Ему его передали. Как там, от деда к отцу, от отца к сыну? И, судя по тому, что передавали добровольно, все из рода Моровых тоже не обрели счастья в бытность рубежниками. А еще вопрос, во сколько же они заводили детей.

Печатник на ходу остановил машину — крохотный KIA Soul с уставшей девушкой за рулем, — и мы расселись. Моровой впереди, мы с Печатником позади.

— Как у тебя ловко выходит с чужанами обращаться, — не смог я скрыть своего искреннего восхищения.

— Привыкнешь — и сам так же делать будешь. Даже внимания не обратишь. Я если захочу, она сейчас в отбойник повернет. И не поймет, что против своей воли это сделала. Более того, помнить ничего не будет.

Походило на правду. Потому что женщина вела себя если не как робот, то как человек, попавший под влияние сильного гипнотизера. Даже вопроса не задала, что это за люди сели к ней в машину и зачем она везет их по указанному адресу.

— Воевода говорил, что если чужанина убить или покалечить, то он меры примет.

— Слышал, Федя? Оказывается, чужан трогать нельзя!

Моровой лишь криво усмехнулся, но ничего не ответил. Я же начинал злиться. Чувствовал себя сейчас котенком, которого то лакомством угостят, то в обоссанную тряпку ткнут. То есть у меня отсутствовало полное понимание ситуации. Благо, Печатник оказался нормальным мужиком, тонко чувствующим собеседника. По крайней мере, мне так показалось.

— У рубежников с чужанами всегда отношения простые были. Мы говорим — они делают. Иногда получалось с перегибами, когда целые королевства гибли из-за вероломства одного рубежника. Это уже товарищи постарше рассказывали. Да только все к Большой Войне и привело. Мы ее знаем как Вторую Мировую.

Я посчитал. Если Печатник стал рубежником лет сорок назад, то родился он уже после Великой Отечественной. Так что да, наше сознание относительно войны почти не отличалось.

— Вот и решили, что чужане отдельно, а мы отдельно. Тогда, к слову, и темную магию запретили. В общем, настала тишь да гладь да божья благодать.

— Он посмотрел на меня и хохотнул. И Моровой прыснул, тоненько, явно боясь рассмеяться в открытую. — Да ничего не настало. Рубежники все так же творят что хотят. Только теперь себя сдерживают. К тому же над главными чужанами пригляд княжеский есть. Чтобы их не трогали. Только в открытую сказать не могут, что, дескать, делайте что хотите. Вот и придумали разговоры про эти меры. Нет, если кто с ума сойдет, как тот же Врановой, да начнет вурдалаков поднимать и чужан выкашивать, то цацкаться не будут. Это уж точно.

Я тяжело вздохнул. Тяжело, потому что вместо ясных и рабочих законов опять получил «понятия». Мол, есть определенные правила, но если ты очень хочешь, то можешь их нарушить. Главное, чтобы никто не видел. Потому что ты — привилегированное сословие, и вообще все так делают. Мне даже подумалось, что в этом плане рубежники совсем не отличаются от чужан.

А еще стало страшно от осознания своей безнаказанности. Какие моральные ориентиры ведут остальных рубежников? Что заставляет их не измываться над обычными людьми? Ведь если взять одного психопата из «наших» и представить, что он может натворить…

Мы доехали почти до того места, где я прошел сквозь стену и познакомился с вэтте. Только остановились чуть дальше. Мы выбрались наружу и отошли в сторону. Я не выдержал и обернулся, чтобы посмотреть на женщину-водителя. Она вертела головой, даже пыталась разглядеть табличку с названием улицы на доме. Потому что искренне не понимала, как здесь очутилась. Тогда как Печатник с Моровым и вовсе забыли о ее существовании.

Правда, стоило мне оказаться в Подворье, как я тоже перестал думать о незадачливой чужанке. Но что самое любопытное — как резко раскинулось передо мной полное рубежников, нечисти и всякой магической чепухи место. Вот мы просто шли между двух домов, но стоило преодолеть какую-то неведомую преграду, как все изменилось. Зашумело, загалдело, замелькало.

Значит, тут существует нечто вроде магического барьера, ограждающего чужан от проникновения в Подворье. И что самое интересное, барьер именно настроен на центральный вход. Потому что, путешествуя сюда через подземный коридор вэтте, я ничего подобного не чувствовал.

А еще теперь, оказавшись в самом сердце Подворья, я понял, что это практически целое поселение. Из окна чухонской нечисти я не видел всего масштаба магической выборгской деревушки. К примеру, чтобы пройти до той самой темницы, куда беса водили на экскурсию, надо было преодолеть метров восемьдесят. Снаружи же кажется, что тут простой небольшой двор, только и всего.

— Вон там вэтте. Если хочешь что-то купить или продать, то лучше к ним, — рассказывал мне Печатник.

К слову, дом вэтте оказался самым большим из всех. Более того, будто состоял из других разных домов.

— Та крохотная изба — это книжная клеть. Там главная книга, «Толковая…». Да и вообще много всего разного есть. Про нечисть, рубежников, историю. Не такая большая, как в Петербурге, конечно, но и то неплохо. Вон та нечисть — это чудь белоглазая. Любую вещицу тебе на заказ выкуют или украшение зачаруют. Но себе на уме. Никогда не знаешь, в каком они настроении. И аккуратнее с ними, не смей обидеть. Памятливы и меж собой общаются. Поссорился с одним — поссорился со всеми.

Я с любопытством рассматривал облаченных в сшитые шкуры человечков, не больше метра, с белыми, словно седыми, волосами. Они важно, с явным чувством собственного достоинства, ходили неподалеку от своего дома в Подворье. Интересно, почему белоглазые? С виду обычные.

Один из них заметил, что я на него пялюсь самым беззастенчивым образом, и громко цыкнул. А Печатник тут же за руку меня потянул. Это че, даже смотреть нельзя? Вот тебе и дела. Я всегда считал, что в пищевой цепочке идут чужане, следом нечисть, и наверху покоятся рубежники. Жизнь в очередной раз преподнесла сюрприз.

Саня продолжал рассказывать, но многое я либо уже знал, либо это не представляло такого яркого интереса. Сам я решил, что первым же делом наведаюсь в книжную клеть — ту самую крохотную избушку на отшибе. Интересно, там тоже есть суровый библиотекарь, который шикает на громких посетителей? Вот заодно и посмотрим.

— А мы куда идем? — спросил наконец я, хотя начинал догадываться.

— В кружало, как старики называют, — ответил Печатник. — А по-нашему — кабак. Я же говорю, такое дело обмыть надо.

К слову, появление нашей троицы не прошло незамеченным. Если сначала я удостоился застенчивых взглядов некоторых рубежников, то с каждым пройденным шагом будто сильнее приковывал к себе внимание. Мы не успели пройти и половину Подворья, как большая часть всех рубежников, включая некоторую нечисть, уже шагала следом.

Мне это напомнило старый советский мультик, который мы смотрели вместе с бабушкой. «Ограбление по-итальянски», кажется. Там незадачливый вор Марио шел обносить банк, а за ним следовал весь город.

Кружало-кабак оказался вполне рядовым. По крайней мере, меня он не удивил. У нас таких стилизованных под старину заведений в Выборге хватало. Все из дерева, включая табуреты. У стойки — толстый усач с рыжим чубом. Будто с открытки какой сошел.

— Василь, дай-ка нам сначала по кружке пива, потом по кружке медовухи, а потом еще по кружке пива. Артур сегодня работает?

— Работает, — отозвался Василь, внимательно глядя на меня.

А я задумался: как может помотать жизнь, чтобы рубежник, пусть и всего с тремя рубцами, стал хозяином кабака? Когда весь мир тебе открыт? Либо я чего-то не понимаю…

— Тогда пусть нам шашлык сделает, — сказал Печатник, садясь за один из столов. И уже стал объяснять мне: — Этого армянина воевода нашел. Мимо проезжал да мясо им приготовленное попробовал. Так ему понравилось, что приспешником своим сделал. Всю семью Артура сюда перевез. Но все же упросили мы, чтобы и нас баловал. И Артуру, опять же, веселее, чем без дела сидеть. Еще больше денег заработает.

К концу его рассказа на столе появились огромные деревянные кружки. Будто бы даже литровые.

— Давайте, за нового княжьего человека! Такими людьми если Новгород будет обрастать, то сильнее станем.

Мы ударились кружками и выпили. Пиво пахло как-то кисло, но на вкус оказалось отменным. Я, наверное, половину выдул, прежде чем поставил его обратно. Во рту остался приятный привкус каких-то пряностей, и в груди стало горячо и приятно. Интересно, рубежники могут пиво зачаровывать?

Не успели мы допить это, как принесли медовуху — сладкую, словно водичка, разбавленная сахаром и медом. Вот только по голове она била знатно. И еще разжигала зверский аппетит.

Поэтому на появившийся на столе шашлык я накинулся, как голодный волк на раненого зайца. И чуть не застонал от наслаждения. Воевода был бы преступником, если бы оставил Артура там, где он готовил раньше. Такого нежного мяса я сроду не ел.

К тому моменту к нам стали подходить рубежники — в первую очередь ратники, а после и все остальные. Я даже сначала пытался запоминать тех, кто представлялся. Вот тот тип с шрамом под глазом — Николай, светленький человек с рябым лицом — Никитка, черноволосый коротышка — Шамиль. А затем даже эти бесплодные попытки перестал делать. Казалось, будто все Подворье пыталось влезть за наш стол. Он к тому моменту стал значительно больше. Это все остальные столы сдвинули к нашему.

Раньше я думал, что рассказы про «пиво лилось рекой» — это преувеличение. Оказалось, что нет. Довольно скоро и сам стол, и все, что под ним, стало липким от разлитых напитков. Но на такие мелочи никто не обращал внимания, заказывая все больше и больше алкоголя.

Лишь один человек не участвовал во всеобщем веселье. Тот самый ратник, который пулей выскочил из зала воеводы и убежал на улицу. Я заметил, что он стоял поодаль, облокотившись на один из домов. А когда я обернулся второй раз, его уже не было.

Глава 5

Синька — чмо. Вообще об этом следует писать на каждом углу. В новостях говорить. Подобное сообщение должно вылезать вместо контекстной рекламы на интернет-сайтах. И обязательно уроки проводить, где будут объяснять, как алкоголь воздействует на организм.

Сказать, что я плохо себя чувствовал, — ничего не сказать. Казалось, что моей головой играли в футбол, потом ее разбили, кое-как собрали обратно и вернули на место. Было больно не только шевелиться и думать, но даже существовать. Потому я не особо испугался, увидев рядом на кровати злейшего врага. Бояться тоже было больно.

— Чего, Митя, опять в карты проиграл? — спросил я у голого Вранового.

Тот косил глазом и стыдливо прикрывал причиндалы, будто это действительно были его, а не какого-то рубежника.

— Проиграл, дяденька. Дядя Гриша, можно я пойду⁈

— Еще раз крикнешь — придушу, — простонал я. — Как только смогу.

Митька убежал, сверкая тощим голым задом мужской природы. Зато на смену ему пришел бес.

— Удивляюсь всегда людям. Вот нет же у вас ни способности к питию, ни умения.

— Гриша, пошел в жопу! Я тебе еще шутку про Вранового припомню.

— Честно говоря, даже обидно, — надулся бес. — Я ожидал более яркой реакции. Да и чего ты хотел? Пить запретил… Нам представляешь как скучно? Митька уже и на крышу к Людмиле лазил да там котом кричал; и до бухты бегал, русалкам зад показывал. В общем, много всего интересного переделал. Все одно к одному свелось. К тебе.

Мысли ворочались так тяжело, что хотелось отключить мозг за ненадобностью. Однако не думать я не мог. Привычка.

Все-таки с выпивкой я правда погорячился. Во всех смыслах. Она — часть экосистемы моей нечисти. Без нее они действительно станут дурью маяться. Хотя и с ней будут. Может, дело все-таки не в водке, а в нечисти?

А еще, я твердо решил, что больше никогда не буду пить сам. Блин, кого я обманываю? Нет, будь мне лет восемнадцать, я бы даже себе поверил. Хорошо, я не стану вообще пить на этой неделе и перестану нажираться до такого скотского состояния. Я ведь даже не помню, как сюда добрался.

Стоило задать этот вопрос, как Гриша пришел на помощь:

— Домой тебя я притащил, — ответил бес. — Там куча рубежников набивалась проводить, да я не дал. Уж лучше пусть не знают, где ты живешь. Хотя это, конечно, так, перестраховка. Воевода-то теперь тебя все равно может найти. Все ж княжий человек. Но про остальных разговору не было. В общем, машину вызвали, вот мы с тобой и доехали.

Я представил, как этот крохотный мужчина с рогами тащит меня домой. Вот уж кому орден выдать надо.

— Спасибо тебе, Гриша.

— Свои люди, сочтемся. Ладно, готовься, сейчас к жизни тебя возвращать будем.

— Может, я просто полежу?

— Куда полежишь? Тебе днем надо с зазнобой своей свидеться. Запамятовал, что ли? Сам же ей обещал.

Блин, правда ведь! Я уж и забыл про Зою. И что теперь делать? Звонить и говорить, что надо все перенести, потому что я забухал? Боюсь, даже терпеливая Зойка не поймет.

Вернулся бес с огромным тазиком и графином темно-фиолетовой воды. Затем убежал опять и появился вновь с трехлитровой банкой рассола.

— Хозяин, ты мне доверяешь? — первым делом вкрадчиво поинтересовался он.

— Ни хрена. А после того как ты спросил, еще меньше.

— Значит, будешь валяться весь день. Ты же до сих пор пьяненький.

К слову, он оказался прав. Да и чего удивляться? Когда дело касалось выпивки, Гриша был опытнее всех экспертов, вместе взятых.

— Ладно, чего делать?

— Вот эту фиговину видишь? — он указал на графин. — Вот выпиваешь быстро.

— А потом?

— Потом поглядишь.

Что сказать, умел бес интриговать. Он передал в мои ватные руки графин, и я почувствовал какой-то резкий химический запах. Даже слегка знакомый.

— Только без всяких раздумий. Пей быстро.

Я и послушался. Правда, сделал всего несколько больших глотков, прежде чем организм ответил единственным способом, на который он был настроен. Я еле успел отпихнуть графин в сторону. Его подхватил Григорий, а сам я склонился над тазиком.

Из соседней комнаты, словно издеваясь над моим состоянием, раздавался бодрый голос Гребенщикова: «Ну-ка мечи стаканы на стол, ну-ка мечи стаканы на стол, ну-ка мечи стаканы на стол и прочую посуду. Все говорят, что пить нельзя, все говорят, что пить нельзя, все говорят, что пить нельзя, а я говорю, что буду».

— Гриша… — прохрипел я, отрываясь от тазика.

— Хозяин, так надо. Чтобы организм прочистился, — словно извинялся передо мной бес.

— До эксгибициониста нашего добеги и скажи, чтобы наушники вставил. Или я ему щас что-нибудь вставлю.

Григорий кивнул и метнулся к черту, вскоре вернувшись. Правда, от меня не отстал, продолжая подпаивать фиолетовой водой, от которой выворачивало наизнанку, уже мучительно, какой-то желтой хреновиной.

А еще я вспомнил, как называется этот фиолетовый порошочек, который Григорий разбавил в графине, — марганцовка. И в голову закрались нехорошие мысли. Может, бес и правда хочет меня убить? Только задумал поистине крутую многоходовочку — пережил лешачиху, Вранового, а вот теперь и решил исполнить свое подлое дело.

Вскоре графин был изъят из моих рук, и ему на смену пришла трехлитровка с рассолом. Если честно, я думал, что вот эта солоноватая жидкость тоже окажется в тазике. Но нет. Рассол бальзамом лег в мой истерзанный желудок, заструился дальше, превращаясь в амброзию, нектар. Я пил его и не мог остановиться, будто на каменку плескали. И вкус был такой яркий, насыщенный, какого я не ощущал ранее. Словно маленькие ангелочки по языку нежными пяточками бегали.

Я даже задумался. Ведь сколько среди поэтов алкоголиков. Теперь хотя бы понятно, почему. Всю красоту и подлинное несовершенство мира можно заметить лишь в самые критические моменты души и тела. С душой сложно, а вот с телом — ни разу. Что называется, купил, выпил — в нирвану.

И сразу как-то стало если не хорошо, то намного лучше. Тепло внутри растеклось по всему телу, голову чуть отпустило, а веки отяжелели.

— Ты спи, хозяин, спи, — Гриша подоткнул мне одеяло, совсем как ребенку.

Даже мыслей не было сопротивляться. Я закрыл глаза и сразу провалился в сон. Правда, спал тяжело, потел, часто просыпался. И бес тут же подскакивал, подпаивая меня уже обычной водичкой. Точнее, не обычной. Они называли ее «колодезной». Вроде как черт куда-то сбегал и набрал.

Нечисть вообще не отходила от меня. Сквозь сон я постоянно слышал их голоса. Будто собрались возле тяжелобольного родственника, который собирался оставить им наследство. Хотя все, чем я могу наградить моих помощников, — геморрой. В иносказательном смысле, конечно.

Что интересно, бес проявил чудеса выдержки, тогда как Митьке ожидание давалось невероятно тяжело. Он все время порывался что-то сделать, куда-то себя применить.

— Может, баньку истопить, дядя Гриша? Пропарить, чтобы весь хмель вышел?

— У, анафема… Ты молчи, за умного сойдешь. Погубить хозяина хочешь? Последнее дело в баню с перепоя ходить. Вместе с хмелем душа может выйти.

— Я же не знал, дядя Гриша.

— Хватит болтать! — вмешался я. — Голова от вас гудит.

— Да вставать уж пора, хозяин, — вежливо сказал бес. — Вот, я тебе чай с лимоном и медом сделал. Попей, попей.

Я сел на кровати и послушно отхлебнул из стакана.

— А мед где взял? У нас не было.

— Да там… — уклончиво сказал Григорий. И, поняв, что я щас начну ругаться по поводу его бытового воровства у соседей, дополнил: — У нее все равно без дела стоял! Уже засахариваться начал.

— Не ори, — отрезал я.

А сам провел легкую диагностику организма. Нет, до полного бодряка было далеко, но стало однозначно чуть получше.

— Выпили вы, конечно, знатно! — то ли с восторгом, то ли с завистью протянул Григорий. — Еще пару месяцев в Подворье говорить о том будут. Самый крепкий чужанин давно бы помер, а ты ничего, живой.

Ага, значит, промысел и от интоксикации немного спасает. Хотя чего я удивляюсь? Раны же хист затягивает, почему и отравление организма должен игнорировать? Интересовало меня другое.

— Гриша, ты же рядом был. Не знаешь, случайно, за чей счет банкет был?

— А ты как думаешь? — ехидно посмотрел он на меня. — Тот с чубом все записывал да на тебя поглядывал.

— Гадство, — протянул я. — А рублями они берут, как думаешь?

— Только серебром. Подворье же.

День переставал быть томным. С другой стороны, кто тут виноват? Я сам. Проставился, блин. Как бы не дошло до того, что придется и правда ратником стать. Эх, надо было воеводе сразу пять монет серебром отдать. Понятно, что у меня еще шесть дней.

Я взял телефон — несколько сообщений от Зои, где она спрашивала, в силе ли наш поход. Видимо, до последнего ждала, но я опять пропал. Сразу отписался, что все нормально, буду в любом состоянии. Интересно, что про состояние — это я не обманул.

А еще было короткое сообщение с незнакомого номера: «Нашла клиента. Светлана».

Ого, уже интереснее. Сегодня я все равно вряд ли готов заниматься какими-то делами. Поэтому ответил, что встретимся завтра. Ладно, пора и правда приводить себя в порядок.

В душе я завис минут на пятнадцать. При этом бес крутился рядом и говорил, чтобы я холодной водой не умывался, и вообще поберег себя.

И что самое интересное, у меня в мыслях не было прогнать Гришу. Я даже не ожидал от него такого участия относительно моего здоровья. Или дело в том, что я мучался жесточайшим похмельем? Так и знал, что сблизить нас с бесом может только синька.

Однако Григорий решил окончательно добить меня своей заботой. Потому что, как только я вышел из душа, он пригласил меня к столу, где уже наливал в тарелку собственноручно приготовленный рассольник. Рассольник, мать его! По мне, так это вершина кулинарного мастерства. После него любую женщину должны брать замуж без дополнительных собеседований.

А когда я поднес первую ложку ко рту, то понял: врал бес по поводу готовки. Ох как врал. Все он умеет.

— И мне, дядя Гриша, — заискивающе сидел с пустой тарелкой Митя.

— Не безрукий, сам себе нальешь, не развалишься.

Видимо, похмельная забота беса распространялась только на меня. Бес даже пытался помочь мне одеться, но тут получил решительный отлуп. Я же не настолько инвалид. Хотя вид был так себе. Если мягко сказать — как у человека, который попал под грузовик. Если жестко… Не спасали даже шмотки, подаренные Ингой.

— Вот, — бес подал мне черные очки а-ля «шериф в Аризоне».

— Где взял?

— Где взял, там уже нет. Потом обратно отнесу. А тебе сейчас лучше в них.

И не сказать чтобы он совсем был неправ.

Я вызвал такси, взял денег и даже собрался попрощаться с домочадцами. Но Григорий и тут оказался непреклонен:

— Я с тобой. Тут и спорить нечего. На себя погляди. Вдруг что случится?

На себя я только что смотрел. Больше не хотелось. Поэтому я без слов взял портсигар, в который быстро прошмыгнул бес, и сунул в куртку.

Надо сказать, Гриша был прав. Случиться со мной могло что угодно. Это я понял, как только дошел до приехавшего такси. Потому что короткая дистанция от дома до машины далась тяжело. Тут же выступила испарина, и сердце бешено забилось.

Раньше на свидание я бы точно не взял беса. Не очень приятно знать, что кто-то подслушивает тебя и подсматривает за тобой. К тому же — вдруг что обломится?

Сейчас я искренне надеялся, что Зоя не такая и ждет трамвая. Даже молил всех богов, чтобы она не настояла на продолжении вечера. Не думал, что половое бессилие ко мне придет до двадцати пяти. Вот уж о чем я Костяну точно не расскажу.

Зоя, как назло, выбрала пафосное место. То, куда ходят больше фотографироваться и выгулять новое платье, чем поесть. Да еще и оделась сногсшибательно, оголив свои идеальные ноги. И улыбнулась, махнув рукой.

— А ты чего в очках? Блатным и ночью солнце светит?

Я тяжело вздохнул. Вот обедали бы в моей «узбечке», там точно можно было бы не снимать очки.

Я медленно разделся, повесив куртку на ближайшую вешалку. И неохотно снял очки.

— М-да-а-а… — протянула Зоя.

— М-да, — согласился я.

— Могу списать на то, что ты волновался перед нашей встречей и решил немного принять для храбрости. Вот только забыл, когда встреча, и начал вчера.

— Корпоратив был на новой работе, — я сел за столик. — Немного не рассчитал.

— Беги оттуда, сопьешься. Ты вообще как? Можешь вести диалог, или работает автоматическая система?

— Зоя, да все нормально. Просто моя оболочка не успевает регенерировать за всем телом. Ты уже что-то заказала?

— Нет, тебя ждала.

— Молодой человек, можно вас? — позвал я официанта. — Порекомендуйте какое-нибудь фирменное блюдо.

После короткого разговора мы заказали две порции трески в прованских травах, два зеленых салата с ягодами годжи и чизкейк. Я тупо продублировал все, что выбрала Зоя, разве что от десерта отказался. Не могу сказать, что хотел кушать. Взял скорее из воспитанности, чтобы девушка не чувствовала себя неудобно. Но вот к сладкому у меня душа точно не лежала.

Когда зашел вопрос о том, чем бы смочить столь изысканные блюда, Зоя замахала руками, заявив, что мы не пьем. Официанту хватило такта и желания заработать чаевые, чтобы не хмыкнуть. Он-то сразу понял, от кого тут разит перегаром.

— Глядя на тебя, — шепотом сказала Зоя, когда гарсон отошел, — сразу хочется навсегда бросить пить. Тебя бы надо на рекламные баннеры, ратующие за трезвый образ жизни.

Я улыбнулся. Поддевать — это хорошо. Собственно, сам виноват. А раз подставился — получай. Но что мне понравилось, Зоя не стала при официанте размазывать меня, как паштет по хлебу, как любят делать многие женщины. «Мой-то так напился, ужас какой», и все такое. Это не просто хороший, а отличный знак.

— Ты документы взяла? — спросил я.

— Матвей, какой ты скучный и неинтересный тип. Я это свидание вытаскиваю как могу, а ты…

— Я просто хочу закончить с неприятными процедурами, чтобы мы к ним больше не возвращались.

— Сейчас официант подумает, что я плачу тебе, чтобы ты поужинал со мной.

— Пусть думает что хочет.

К моменту, когда мы уладили все правовые вопросы и избавили Зою от противоестественной связи с бухгалтерией, принесли салат. Ну, что я скажу — салат как салат. Даже вкусный. Правда, назывался он более красиво, чем выглядел. Или это во мне рассольник говорил.

А вот треска очень даже зашла. Сам я рыбу готовил редко и не сказать чтобы хорошо. Разок пожарил пикшу, так меня бес так ругал, что нанес глубокую кулинарную травму на всю жизнь. Треска же буквально таяла во рту. И даже мои потрясенные попойкой рецепторы отмечали восхитительность этого блюда.

Но в то же самое время я постоянно чувствовал невероятное напряжение. Нет, не из-за Зои. У нас складывалась на удивление непринужденная беседа. Она делала какие-то забавные замечания относительно еды, я порой даже остроумно отвечал. Однако было что-то другое. То, что я не мог объяснить словами.

Похмелье? Да нет, точно не оно. После домашнего лечения и впихивания в себя огромного количества еды организм понял, что у него нет других вариантов, и стал постепенно включать все системы жизнеобеспечения. Можно сказать, я почти отошел.

Но я чувствовал наличие чего-то если не враждебного, то чужого. И это очень сильно напрягало. Вот Зоя весело ковыряла чизкейк, рассказывая о том, что учудил у них повар, а у меня мурашки по спине бегали, будто кто-то смотрит на тебя через оптический прицел.

В какой-то момент я вдруг почувствовал чужой хист. Так явно, словно кроме него вообще ничего не существовало. И обернулся.

Через три столика от нас сидел тот самый воеводский ратник. Который не остался в коридоре вместе с Печатником и Моровым. Который не присоединился к всеобщей попойке. Который наблюдал за мной в Подворье.

Вот и сейчас он пытался проделать во мне дыру внимательным взглядом. Но хуже всего, что я не мог сказать, сколько рубцов у этого рубежника. У него будто бы вообще не оказалось хиста. И в то же время я точно чувствовал исходящую от него силу.

У меня было много вопросов. Кто он такой? Почему преследует меня? И как нашел здесь? А в том, что этот тип явился по мою душу, никаких сомнений не было.

— Зоя, подожди минутку, я в туалет.

Глава 6

Я почему-то был уверен, что ратник проследует за мной. Нет, у нас не существовало стадно-туалетного чувства, как у большинства девушек. Это они в уборную не могут по одной ходить. Может, их пугает белый фаянс или еще что, не знаю.

Однако я стоял и медитативно мыл руки не больше секунд пятнадцати, пока ратник наконец не вошел в туалет. Нет, не сказать что я был невероятно уверен в себе — ножны предварительно расстегнул. На всякий случай. И прежде, чем отправиться сюда, забрал портсигар. Мой домашний очкошник был тише воды ниже травы. Значит, ничего особенно опасного мне не угрожало.

Рубежник прошел сначала мимо, зайдя в кабинку. Я вздохнул. Тяжело с людьми, которые не умеют говорить ртом. Я вот умел. Поэтому и воспользовался тем, что в туалете мы были вдвоем:

— Чего ходишь за мной?

Створка кабинки медленно открылась, и рубежник вышел обратно. Выглядел он смущенным, и я облегченно выдохнул. Значит, не наемный киллер. Они вроде не особо стесняются. Уже хоть это радует.

К слову, при тщательном рассмотрении оказался он чуть старше меня. Долговязый, но не худой, а скорее жилистый. С длинной челкой и вообще каким-то небрежным причесоном. Нос горбинкой, лопоухий, глаза огромные. Одет в толстовку, потертые джинсы и растоптанные кроссы. Как его только сюда пустили? А, ну да, рубежник может продавить волю любого чужанина. Все время забываю.

— Я Витя, — представился он. — Витя Следопыт.

— Хау, Витя Следопыт, я Широкая Спина, На Которую Ты Все Время Пялишься. А если без шуток, то Матвей… — я подумал и все же добавил: — Бедовый.

Почему-то мое прозвище невероятно обрадовало Витю. Он торопливо закивал, то ли соглашаясь с уместностью придуманного погоняла, то ли находясь на своей волне.

— Я ратник у воеводы, ведун, — продолжил он заниматься самопрезентацией. — Мой хист связан с поиском нужных людей.

Вообще мне начинало казаться, что бес меня в наглой форме нае… обманул. Говорил, чтобы я никому не рассказывал про свой хист, а тут все этой информацией направо и налево делятся, словно она ничего не стоит.

— Это как? — спросил я.

— Сложно. В общем, я вроде как свожу людей. Нужен кому каменщик — я его нахожу. И если человек довольным остается, то у меня хист растет.

Я еле сдержался, чтобы не улыбнуться. Это немного походило на мой промысел.

— Воевода как узнал, к себе взял. Я после пятого рубца могу почти точно сказать, подходит человек для работы или нет. Потому Илия часто со мной советуется.

Блин, а ведь правда крутой хист! Это почти как тот шарик, который отвечал на все вопросы, из «Трассы 60».

— Очень интересно, — признался я. — Но давай вернемся к нашим баранам. За мной зачем следишь?

— У меня последние несколько месяцев все плохо. Дела не ладятся, из рук все валится, страхи постоянно душат, и… жить неохота.

Ого, а он действительно очень похож на меня! Разница лишь в моем невероятном жизнелюбии. Но суть в том, что Витя неожиданно стал бедовым.

— Поздравляю, у тебя депрессия, — заключил я.

— Я же рубежник, — возразил Витя.

— Ой, прости. У тебя особая, рубежная депрессия.

Мой портсигар призывно завибрировал. Угу, вот и помощь зала подоспела.

— Можно, — разрешил я бесу.

Григорий вылез и осторожно, как кот, которого периодически пинали, приблизился к Вите. Обнюхал его, недовольно фыркнул и вернулся обратно в портсигар.

— Пусть кулон снимет, — буркнул он.

— Витя Следопыт, будь добр.

Рубежник нехотя стянул через голову серебряную цепь с украшением, очень похожим на мое. Тот же закрытый руками глаз, разве что форма пальцев другая. Ну, и сам кулон повнушительнее. Из разряда «уже не украшение, а штука, которой можно нанести увечье». Хотя бы понятно, почему я не видел его хист. Сейчас вот сразу определил: шесть рубцов.

— Каков ваш вердикт, доктор? — спросил я беса.

— Пахнет чем-то странным.

— Может, это одеколон?

— Проверяли меня. На проклятия и прочее. Ничего не нашли, — не разделил мою шутку Следопыт.

— Нет, на нечисть похоже, только не нечисть это, — задумчиво пробормотал «портсигар».

— Это как? — теперь уже не понял я.

— Не сталкивался я с таким раньше, — совсем смутился Григорий. — Но хист чувствую. Чужой, старый.

— Это замечательно, а от меня-то ты чего хочешь? — обратился я к Вите.

— У меня хист завязан на поиск нужных людей, — завел знакомую пластинку ратник.

— А зовут тебя Витя, и прозвище твое Следопыт, — подсказал я ему. — И мы начинаем по второму кругу.

— Я долго искал, кто мне может помочь. Результата особого не было. А вот когда ты появился, сразу все сработало. Хист проснулся!

Я вспомнил, как он торопливо пробежал мимо меня в замке воеводы. Еще подумал, что как-то странно на меня поглядел. Видимо, не показалось.

— Ты не подумай, я любые деньги заплачу. У меня, правда, не очень много сейчас есть, всего монет триста. Говорю, дела в последнее время плохо идут.

Я постарался сделать каменное лицо, услышав сумму. Хотя она впечатлила и беса, если судить по мелкому подрагиванию. Даже шутить про тракториста не стал.

— Короче, Витя, я ничего обещать не буду, но постараюсь. Как раз загляну в книжную клеть, может, по поводу тебя что найду.

— Спасибо, — даже поклонился Следопыт.

Я было подумал, что он мой ровесник. Но, судя по всему, рубежник намного старше. Всегда есть такие едва уловимые элементы манеры в поведения, которые выдают тебя с потрохами. Сразу вспомнилось штудирование наших шпионов времен Великой Отечественной, которых переучивали даже цифры пальцами показывать. У нас три — указательный, средний и безымянный, а немцы вместо безымянного использовали большой. Как там моя любимая поговорка? «Век живи, век учись, а дураком помрешь».

Попрощались мы сдержанно. Разве что Следопыт рассказал, где именно на Подворье его обычно можно найти. А потом, уже остановившись в дверях, дал самое ценное указание:

— Ты на Вранового не ходи со всеми. Не кончится это ничем хорошим. У него все небо в глазах.

— В смысле не ходить? — с некоторым запозданием спросил я у пустоты. Потому что Витя уже отчалил.

— Ну так ты сам же вчера кричал, что надо Вранового найти и это, как его… — бес высунулся из портсигара и поморщился, вспоминая, — размотать.

— Я так сказал?

— Ага, хозяин. Ты вообще говорливый, когда пьяный, как выяснилось.

Мне казалось, что бес не мог скрыть своего ликования. Ну да, нынче я выступал в роли плохого парня. Но что точно, пить мне не надо. Я и раньше об этом догадывался, а теперь осознал определенно. Твердо и четко!

— Хватит скалиться. Давай-ка залезай внутрь и веди себя нормально.

На последних словах в туалет вошел пожилой мужик. Он поглядел на меня, который, по его мнению, давал себе наставления перед зеркалом, и покачал головой. А на беса и внимания не обратил. Ладно, пора возвращаться к Зое. А то я и так порядочно задержался.

— Что, совсем плохо? — спросила Зоя, когда я сел обратно. — Не справляется организм с последствиями корпоратива?

— Я просто задумался.

— Согласна. Я тоже прихожу в какое-нибудь кафе и сразу в туалете пропадаю, подумать.

— Да ладно, че ты начала. Молодой человек, можно счет⁈

Нет, все-таки я, определенно, не скоро привыкну к тому, что можно тратить такие огромные суммы на еду. Во времена жесткой экономии у меня месячный бюджет такой был. Хотя что мне не грозило точно, так это «поймать звездочку». Слишком долго был бедным, и эта самая бедность въелась почти до костей. У меня постоянно сидел внутри страх, что я оказался здесь случайно и все самое плохое может вернуться. Как это называется по-умному, синдром самозванца?

Зоя предложила проводить ее до дома, а я был совсем не против. Из головы не шел Витя с его особым случаем. Ведь у рубежников всегда все так складывается, что необходимое постоянно идет в руки. Надо только это вытянуть и взять. Нужно денег — держи. Хочешь рубец — выполняй простые вещи, которые не противоречат хисту.

Главное, не попасть в зону интересов чужого промысла. Как, например, я мог закуситься с тем же Моровым, если бы захотел спасти толстого мужика.

— Матвей, ты для меня загадка. Мне раньше казалось, что ты скучный и понятный парень, — остановилась Зоя.

— А теперь?

— Теперь не знаю. Только мне кажется, что я начинаю тебя понимать, как ты будто блок какой-то выставляешь. Вот, к примеру, сегодня. Все начиналось так хорошо, даже несмотря на твое похмелье, а теперь тебя словно подменили.

— Виноват, исправлюсь.

— Видимо, не сегодня. Мы пришли, — Зоя махнула рукой на многоэтажку за своей спиной.

Ого, и правда. Это же как я в себя глубоко ушел, что не заметил, как мы до новостроек добрались. Пешком! Офигеть.

— Я бы даже проявила инициативу и поцеловала тебя, несмотря на тонкие нотки перегара. Но мне кажется, что ты этого не заметишь. Пока, Матвей.

— Пока. Зой, извини, я в следующий раз точно исправлюсь, — сказал я уже ей вслед.

И тяжело выдохнул. Нет, Мотя, ты форменный идиот. Когда в последний раз такая девушка давала понять, что ты ей небезразличен? Вот именно, никогда. А ты продолжаешь упорно топтаться на граблях.

Вот и бес относительно меня был настроен весьма категорично:

— Хозяин, тебе бы на курсы паркура.

— Пикапа, — поправил я его.

— Пусть так. Я в этой молодежной фигне не разбираюсь. У нас проще: пузырь взял, на стол наметал закуски — соответственно, серьезность намерений проявил.

— Ты не поверишь, Григорий, такой метод до сих пор работает. Вот только не с теми девушками, которые мне нравятся. И, наверное, слава богу.

По всем прикидкам, надо было ехать домой. К тому же уже заметно стемнело. Хороший у тебя, Мотя, график. Пьешь всю ночь, потом спишь до обеда.

Проблема в том, что я вроде как пришел в себя. И теперь жуть как хотелось узнать, что же я там такого вчера наговорил. Поэтому вызвал такси — ловить первого встречного чужанина и заставлять ехать по моим делам мне не хотелось. А затем отправился в Подворье.

Обитель рубежников встретила тишиной. Я даже удивился. Но стоило перейти незримую границу, как до ушей донесся звук безудержного веселья со стороны кабака. Они что, до сих пор гужбанят? Мощные люди. Правильно говорят: водку пить — это не спортом заниматься, тут здоровье нужно.

Стоило мне приблизиться, как празднующие встретили меня бурным ликованием, словно объявился их давно пропавший брат, отец или племянник (нужное подчеркнуть). Кто-то полез обниматься, другие кричали нечто нечленораздельное. Один рубежник просто без устали повторял мое имя — то ли пытался привлечь внимание, то ли приветствовал.

Хуже всего, что из собравшихся я знал только Печатника, да еще пара человек казались смутно знакомыми. Вон того вроде зовут Семен, другого — Леонид. Или наоборот. Ох, какой ты хороший, Матвей, когда трезвый!

— Все, мы щас допиваем и расходимся, — заговорщицки, едва ворочая языком, заверил меня Саня. — А уже завтра с утра будем готовы.

— Готовы? — улыбнулся я с видом идиота.

Старый прием. Если ничего не понимаешь, то прикинься валенком и повтори последнее слово в предложении. Работает всегда безотказно. В данном случае мне даже прикидываться не пришлось.

— Ну как же, мы же договорились. Завтра на Вранового пойдем.

— Что значит «пойдем»? Он же вроде как сбежал.

— Я же тебе рассказывал, не помнишь? Надо его раскулачить. Он не последний человек при воеводе был. Точно что-нибудь в схронах есть. А теперь вне закона. Сам бог велел. Много народу не возьмем, иначе после дележки и не останется ничего.

— А как ты Вранового искать будешь?

— Есть методы. Помнишь Компаса? Он из наших, из ратников, — Печатник указал на плотного крепыша, похожего на дворфа из популярной игры, который до этого угрюмо пил из огромной кружки. Однако, увидев меня, кивнул и махнул рукой.

Отличный ты парень, Матвей. И легко сходишься с людьми, заводишь новые знакомства. Жалко, что потом ни хрена не помнишь! Но я на всякий случай кивнул.

— Слушай, Сань, у меня завтра не получится. Неожиданные дела нарисовались.

Печатник посмотрел на меня сурово, как отец глядит на сына, который его разочаровал. Если бы рядом был черт со своим телефоном, то поставил бы что-то из разряда «Что ж ты, фраер, сдал назад. Не по масти я тебе».

— Лады, только потом жалеть будешь. У Вранового должно много артефактов быть. Не последний рубежник ведь. К тому же сам сказал, что вы с ним связаны.

Интересно, а что еще я такого ляпнул? Правильно говорят: пьяный Матвей — рту не хозяин. Надо будет беса допросить на эту тему.

— Не получается, Сань, вообще никак.

— Ну ладно, ничего страшного, — улыбнулся Печатник. — Нам же больше достанется. Мужики… и Ася, — это он обратился к единственной рубежнице лет тридцати, — давайте еще по одной, и все. Завтра день сложный.

Они выпили и стали медленно расходиться. Причем каждый считал своим долгом поблагодарить меня или сказать что-то хорошее. Ася, коренастая, с внушительной грудью и попой, и вовсе обняла, почему-то схватив за задницу. Замечательно, что дальше этого дело не пошло.

МАТВЕЙ! БОЛЬШЕ НИКАКИХ ПЬЯНОК С РУБЕЖНИКАМИ!

Я уже тоже хотел было отправиться восвояси. Мгла постепенно окутывала Подворье. Фонари здесь светили только возле входов в дома и кабак, потому центральная площадь утопала в темноте. Как бы ни было ограждено это место от чужан, но имелись общие физические законы, которые не получалось игнорировать. День заканчивался ночью, веселье — жутким похмельем, новые знакомства — горечью последствий. Интересно, почему эта Ася меня за задницу схватила? Я какой-то повод давал или она так проявляла свою симпатию?

Но я был остановлен суровым мужиком с чубом. Тем самым трактирщиком, если можно его так назвать. Вот интересно, по сравнению с ним я — могущественный рубежник. Однако стоило Василю (кажется, так его звали) поманить меня пальцем, как внутри все замерло. Потому что я примерно знал, о чем мы будем разговаривать. О деньгах.

— Здрасьте, — сказал я.

— Какой ты скромный, — усмехнулся трактирщик. — А вчера что кричал. «Василь, беги сюда, Василь, тащи медовуху!»

— Прошу понять и простить. Давно не пил.

— Ладно, вот, — он протянул мне огромный листок, где в столбик было написано множество имен, включая мое. И под каждым именем — список из того, что этот человек пил. Сначала можно было подумать, что Василь вел записи в течение месяца. Однако что-то мне подсказывало, что это все уместилось в сутки.

— Зря ты сказал, чтобы каждый за твой счет пил, — продолжил Василь. — Обычно ведь кто проставляется, первые три круга угощает. А потом каждый сам за себя. Конечно, с другой стороны, тебя надолго запомнят.

— Это точно. Меня, к сожалению, все надолго запоминают.

Про то, что зря, — это я уже и сам понял. Потому что после многочисленных подсчетов Василя мелким почерком, внизу стояла итоговая сумма: «сорок семь». И что-то мне подсказывало, что это не рублей и не тысяч.

Глупый вопрос я не успел задать. Из кухни выскочил невысокий брыластый мужчина с густыми усами:

— Васил, ушел все?

— Ушли, Артур. Можешь собираться.

— Э, что за рубежник это все придумал? Я бы ему в лицо взглянул. Сутки не спал, семья не видел.

— Вот, знакомься, Матвей.

— Здравствуй, Матвэй. Ты, конечно, маладэц, много кушать заказывали, заработал я. Толко болше так не делай, пожалста. Много не надо пит, живот будет болет.

Артур, несмотря на мое вялое сопротивление, пожал мне руку и убежал. Ну да, он же чужанин и, видимо, не знает про наши «пунктики» по поводу ручканья. Да и едва ли мог чем-то угрожать.

— Василь, у меня только тридцать. Можно я остальное в течение недели занесу?

А ведь еще надо будет воеводе заплатить. Хорошо я влился в рубежную семью, ярко.

— Не с того ты, Матвей начинаешь, — покачал головой Василь. — Рубежнику скромнее надо быть, незаметнее. И важно понять, где твое место. Вот взгляни на меня. Я давно понял, что хист у меня недобрый, потому не стал ему потворствовать. И открыл кружало.

Я кивал, мысленно соглашаясь с трактирщиком. Разве что задумался: какой же «злой хист» у него? Младенцев кушать?

— Василь, у меня правда больше нет. Только рубли.

— Кому эти бумажки вообще нужны? Здесь расчет исключительно лунным серебром. Записываю на тебя долг. Пока не отдашь, ничем потчевать не буду. И не затягивай.

Вот вроде всего три рубца, а посмотрел на меня так, что сердце в пятки ушло. И еще я понял, что с ним точно лучше не ссориться. И по возможности отдать долг как можно быстрее.

Я торопливо попрощался и чуть не выбежал с Подворья. Ладно, Матвей, попили, погуляли, к новгородскому князю «пришились» — пора и честь знать. Надо уже и делами заниматься. К тому же тут деньги вроде сами в руки идут. Поэтому я подумал именно так, как каждый человек, испытывающий проблемы с алкоголем. Что с завтрашнего дня начну новую жизнь.

Интерлюдия

Компания у самой кромки леса больше напоминала сборище реконструкторов разных эпох и разного достатка. Были здесь женщина, облаченная в легкую кольчугу, низкорослый крепыш в простой льняной рубахе, модный могучий здоровяк и кое-как одетый худой человек.

Рубежники не переживали по поводу внешнего вида. Главное, что их волновало, — удобство и безопасность. Кто-то чувствовал себя комфортно, обложенный железом, другой считал, что лучше, чтобы ничто не стесняло движений.

— Компас, давай скорее, долго ждем уже, — обратился дюжий здоровяк к невысокому крепышу.

— Ты же знаешь, что это так быстро не работает, — сердито ответил тот. — Нужно настроиться.

— Так настраивайся.

— Я пытаюсь, только ты отвлекаешь.

Коротышка достал потасканную тряпку, положил ее на траву и провел сверху рукой. Со стороны казалось, будто здесь происходят съемки бюджетного выпуска «Битвы экстрасенсов», перекупленные каналом «Домашний». Однако собравшиеся были серьезны как никогда, будто совет директоров этого самого канала «Домашний».

Потому что тряпка некогда была рубашкой и принадлежала их заклятому врагу. Теперь заклятому. Жизнь рубежника представлялась странной и порой непредсказуемой. Вчерашний приятель сегодня мог стать недругом, а правая рука воеводы ныне быть законоотступником.

— Есть, — поднялся на ноги коротышка. — Хотя очень слабо. Но я чувствую легкое дуновение хиста.

— Федя, ты как? — спросил здоровяк.

И все поняли, о чем он говорил. Помимо предчувствия скорой смерти любого, Федя мог предсказать возможную гибель знакомого ему рубежника. Причем для последнего Моровому не надо было находиться вблизи человека. Вот только для этого приходилось «настраиваться» на объект.

— Пока, типа, ничего, — мотнул головой Моровой. — Либо я его не чувствую, либо…

«…либо мы не сможем убить Вранового», — закончил каждый из собравшихся у самой кромки леса про себя.

Единственная девушка, точнее, крепко сбитая женщина, которую во времена Рубенса носили бы на руках, дрогнула. Она дернулась, зазвенев кольцами кольчуги, а после вытянула руки к небу, будто стреляя из невидимого лука. И тут же небольшая птица, рассекающая крыльями синее небо, камнем рухнула вниз.

— А че? — спросила она, когда остальные обернулись на нее. — Сами же знаете, с кем дело имеете.

Здоровяк неодобрительно покачал головой и сотворил над собой огромный магический кругляш, который тут же напитал всех остальных силой. Сделал более сильными, быстрыми и ловкими. А затем махнул рукой в сторону леса, и они медленно побрели дальше. И впереди шагал тот самый коротышка, который «колдовал» над тряпкой. Точнее, теперь он бережно держал ее перед собой и время от времени судорожно вдыхал запах.

Ася — та самая женщина, которая обычно общалась односложными фразами, — оказалась права. Потому что тот, на которого была объявлена охота, сейчас следил за последними. И, лишившись одной пары глаз, обратился к другим.

Он чувствовал себя не птицей — редким зверем, на которого объявили охоту. Потому зло скалился, когда разглядывал проходящих по пролеску людей. Чужими очами — глазами друзей, которые укрылись в тени листьев. Женщина правильно говорила: они знали, на кого охотятся. Вот только это едва ли им поможет.

Пентти не испытывал разочарования, что вчерашние ратники и случайные рубежники решили поживиться за его счет. Он бы как раз удивился, если бы никто этого не сделал. Однако Врановой испытывал самую искреннюю ненависть, на которую был способен. Ему пришлось бежать, унося с собой Ритву. Пентти приложил немало сил, чтобы запутать преследующих, чтобы они не наткнулись на нее.

Он бы мог напасть на них прямо здесь, будь чуть сильнее. Пентти специально укрылся в этих местах, среди бесконечных болот. Тут у лешего, которого он изрядно потрепал, не было власти. А второй встречи с нечистью в его владениях Врановой мог не пережить. Из главных плюсов — посох по-прежнему был у него. Но вот хиста остались сущие крохи.

Очень много промысла ушло, чтобы залатать раны после ножа захожего. Наверное, даже больше сил, чем восстановиться после лешего. Хорошо, что бил мальчишка (а для Пентти он был именно мальчишкой), не умеючи и в состоянии, близком к истерике. Потому и не повредил жизненно важные органы. А разорванное мясо зарастет, как зарастало всегда. К этому Пентти давно привык. Каждый рубежник, который живет долго, обрастает шрамами как морщинами.

Все, что теперь оставалось Врановому, — следовать за своими обидчиками. И сделать так, чтобы рубежники оставили саму мысль попытаться его выследить.

Он не оборачивался вороном, экономя силы, а следовал за ними на значительном расстоянии. Рубежники были уверены в собственном превосходстве, однако не понимали, что уже давно превратились из охотников в добычу.

— Странно, — вдруг остановился Компас, который шагал впереди на незначительном отдалении. — Я не чувствую хиста. И… не чувствую жизни.

— Федя! — не сказал, а гаркнул Печатник.

Моровой сгорбился, словно слова имели вес бетонной плиты. Но все же поднял голову, заискивающе глядя на Саню.

— Я не чувствую его смерти. Он это… типа, жив.

— А че ты так трясешься? — подала голос Ася. — Может, ты с ним сговорился, чтобы с нас потом хист собрать?

— Ты глупости не говори! — Моровой так возмутился, что даже забыл свое неизменное «типа». — Я верен князю, воеводе и своим соратникам.

Саня поморщился. Меньше всего он верил пышным речам и пафосным словам. И не раз видел, как самые преданные втыкают нож в спину. Однако сомневался в том, что Федя может такое провернуть. Слишком уж у него кишка тонка. Хотя в то же время его уверенность стал подтачивать червячок — не мало ли людей он взял? Не пожадничал ли?

— След еще есть? — спросил он Компаса.

— Есть.

— Тогда идем.

И они вновь зашагали по лесу, перемешанному с топями. Печатник знал, что эти земли всегда являлись вотчиной водяного, хотя с каждым годом болот здесь становилось меньше. Будь в округе леший чуть позлее, то две нечисти давно бы стали делить территорию.

Что до водяного — ему принесли все дары, как и всегда. Потому на вмешательство нечисти можно было не рассчитывать. К тому же попробует сунуться — его вмиг успокоят. Не того полета птица, чтобы четверо ведунов не могли с ней справиться.

— Близко, — встревоженно сказал Компас. — Теперь уже и хист чувствую. Только странный, разрозненный.

— Сдается мне, это из-за того, что ты чуть в штаны не наложил, — хохотнул Саня. — Я думал, что ты посмелее.

Во взгляде Компаса сверкнули искры, однако он ничего не ответил. Лишь поднял руку и махнул в нужном направлении.

Дом они увидели не сразу. Землянка, почти по самую крышу заросшая мхом, словно утонула в земле. Крохотные оконца лишились рам и зияли чернотой. Труба сверху покосилась, но именно из-за нее и получилось различить хижину. Если бы путники двигались чуть быстрее да не опирались на способности Компаса — точно бы прошли дальше.

Теперь уже каждый замер, «щупая» пространство внутри на предмет хиста. И тогда Печатник понял, что именно имел в виду Компас. Создавалось ощущение, будто Вранового расчленили, и разбросали мелкие куски его тела по всей землянке. При этом тот все еще оставался в живых. Странно и нехорошо.

— Я могу… — подала голос Ася.

— Не надо, — остановил ее Саня.

— А че такого?

— Он нужен нам живым. Или хотя бы смертельно раненным. Убить его мы всегда успеем.

Саня несколько раз взмахнул руками, с каждым движением вешая над собой все новые и новые печати. Мышцы рубежника налились кровью под тяжестью защиты, ноги по щиколотку ушли во влажную почву, а кулаки превратились в пудовые гири. Заденешь таким по касательной — и убьешь ненароком, не рассчитав силу.

— Если закричу, бейте оглушающими… Не бойтесь, я выстою, — сказал он.

Именно Печатник и шагнул в хижину, тогда как остальные обступили землянку, не сводя с нее взгляда. И в следующий момент хист каждого рубежника вырвался наружу. Несколько ослепительных стрел слетели с пальцев Аси, пронзая хижину насквозь. Моровой работал промыслом напрямую, надавив на крышу сверху. Та скрипела, плотнее оседая на присыпанных землей стенах. Разве что Компас не торопился присоединиться ко всем.

Причиной попытки стереть хижину с лица земли, точнее, в этой самой земле утопить, стали птицы. Стоило Печатнику войти внутрь, как стая разномастных крылатых вырвалась через выбитые окна наружу. Они сбивали друг друга, падали, взмывали снова, в страхе пытаясь улететь подальше. Оставалось только догадываться, что заставило их всех забраться внутрь и дожидаться прихода рубежников.

Хотя собравшиеся вокруг уже все поняли. Осознал это и Саня Печатник, который выбрался наружу, смахивая с себя пух. И первым делом сплюнул на землю.

— Никого. Лишь перья, дерьмо и куча его одежды. Он обвел нас вокруг пальца, вот только непонятно, какого хрена завел сюда.

Саня замер, и печати над его головой налились силой. Взор рубежника обратился к Моровому, который шумно задышал и закусил губу, будто юный девственник, впервые увидевший красивую раздетую женщину. И только затем Саня обвел глазами остальных рубежников, не сразу определив, где находится Компас. Потому что тот лежал на земле, хрипя и держась за горло.

Судя по фонтану вырывающейся крови, никаких шансов у него не было. Компас пытался хистом закрыть рану, вот только та оказалась слишком серьезной. И теперь счет шел на секунды.

Печатник увидел огромного ворона с окровавленными перьями, мелькающего среди веток. И тут же в него полетели полупрозрачные стрелы, оставляющие на деревьях белый иней. Саня даже не стал кричать Асе, чтобы она прекратила. Ведь могла убить Пентти. К тому же ворон, пусть и тяжело взмахивая крыльями, довольно скоро растворился в листве.

Саня знал: Врановой не вернется. Он исполнил ровно то, что и задумывал. Лишил всех рубежников воеводы возможности найти его, используя обманку.

Однако все мысли унеслись прочь, когда истекающий кровью Компас стал извиваться на земле, подобно ужу, которого бросили на сковородку. Впрочем, любое сравнение меркло перед реальностью.

Каждый рубежник знал, что нет ничего страшнее, чем оставленный в умирающем теле хист. Промысел заставит испытать такую боль, которой можно лишь пугать врагов. И единственной мысль, терзающей тебя, будет как избавиться от хиста.

Если рубежник умирает от болезни или наложенного проклятия, то боль будет не такой сильной, хотя вполне ощутимой. И чем ближе конец, тем явственнее станут ощущаться страдания.

К сожалению, рубежники не взяли с собой кандидата на промысел из какой-нибудь богатой дворянской семьи. Потому что они были жестоки и расчетливы. И готовы к тому, чтобы Врановой, мучимый болью и ужасом, рассказал им все про свои возможные секреты, про спрятанные артефакты и прочие нужные вещи.

Теперь же собственное коварство обернулось против них. Капилляры в глазах Компаса полопались; несмотря на открытую рану, вены вздулись; из ушей и носа потекла кровь; ногти растрескались и посерели. Тело не справлялось с возросшим на него давлением.

Смотреть на рубежника было больно. Единственным, кто не мог отвести взгляда, оказался Моровой. Он смотрел на погибающего товарища с вожделением маньяка, который прижал свою жертву к стене.

Печатник сплюнул еще раз. Ему было мерзко от того, что он собирался сделать. Однако поступить по совести или благородно казалось даже не глупостью, а скорее никому не нужной блажью.

Он склонился над Компасом, так, чтобы несчастный зафиксировал его в фокусе своего внимания. Легонько дотронулся и произнес:

— Скажи, где твой схрон, и обретешь быструю смерть. Мы поможем, Компас, скажи.

При жизни этот коренастый крепыш был упертым мужиком. Не существовало силы, которая бы поколебала волю Компаса. Кроме хиста. Промысел всегда все расставлял по своим местам. Обретая великую силу, люди понимали настоящую цену дружбе, словам, поступкам.

Потому теперь у Компаса не было другого варианта. Все его мысли свелись к тому, чтобы поскорее покончить с этими невероятными мучениями. Смерть, о которой он раньше думал как о чем-то странном, представала подарком в яркой обертке. Самым желанным, чего можно хотеть в этой глупой и несчастной жизни.

И Компас рассказал. Все, за несколько секунд, коротких для Сани и невероятно длинных для умирающего. Он тараторил так быстро, как только мог.

Компас и не думал обманывать. Ради чего? Выгода, желание напакостить, злость, обида — все стерла из сознания боль. Отныне внутри рубежника существовала лишь она.

Печатник слушал внимательно, стараясь абстрагироваться от разрушающейся на глазах оболочки товарища. А когда Компас закончил, просто встал и отошел. Не произнеся прощальных речей и не опустив скорбно голову. Он разве что отвернулся, стараясь не смотреть на происходящее. А после тихо сказал:

— Федя, давай.

Длинная худая тень мелькнула, склонившись над умирающим. Короткий взмах руки — и мощная волна свежего ветра, эпицентр которой был именно здесь, прокатилась по заболоченному лесу. Хист покинул Компаса. Чтобы найти другого подходящего кандидата или раствориться в небытие.

Ася, которая была более молодой рубежницей, как по годам, так и по опыту, судорожно сглотнула и отвела взгляд от сидящего над Компасом Морового. Последний словно втягивал ноздрями запах крови, который теперь будто обрел осязаемую силу. Федя напоминал наркомана, наслаждающегося дозой. Он сидел поверх трупа, медленно раскачиваясь из стороны в сторону и прикрыв глаза.

И рубежница не выдержала. Она столкнула Морового с тела, желая обрушить на того всю свою злость. А Федя — смирный, молчаливый Федя, который всегда подставлял вторую щеку, — вдруг вскочил на ноги. От него исходила невиданная сила, которой в рубежнике раньше не было.

И тогда Ася дрогнула. Потому что поняла: Моровой получил рубец, приблизившись к статусу кощея. Все это время Федя довольствовался крошками, которые в конце трапезы смахивали со стола, и не мог наесться. А теперь впился зубами в сочный кусок мяса, сок которого тек по губам.

Наверное, он бы бросился на Асю, и та бы точно потерпела поражение. Нет хуже противника, чем превосходящий тебя по силе ведун, который только что взял рубец. Однако между ними встал Печатник — единственный, кто был сравним по мощи с Моровым.

— Хватит собачиться. На сегодня смертей достаточно. Лучше думайте, что говорить воеводе.

— Как есть, так и сказать, — пожал плечами Федя. — Мы отправились, чтобы попытаться убить Вранового. Потому что, типа, в своем праве. И нам не повезло.

— Довольно трепаться, — Печатник вытащил пехотную лопатку, которую держал на Слове. — Лучше похороним нашего брата. По-человечески. Не хватало только, чтобы он поднялся.

Федя не отвел глаз, долго глядя на Печатника. Словно испытывал собеседника. Чего не делал никогда. Раньше он ловил каждое слово своего старшего товарища и был готов исполнить все, лишь бы услужить Печатнику. Однако что-то неуловимо изменилось. Потому Сане пришлось объяснить:

— Ты больше других выгадал от смерти Компаса. Тебе его и хоронить.

Теперь Федя улыбнулся, вот только улыбкой совсем недоброй, и поднял лопатку. С легкостью взвалил на себя тело товарища и отправился за землянку, откуда вскоре послышался звук раскапываемой земли.

— Саша, я че скажу. Он знал. Он чувствовал, что Компас погибнет. Я только теперь поняла это.

— Я знаю, — ответил Печатник, скрипнув зубами. — Теперь я тоже это понял.

— Он с Врановым.

— Нет, — Саня грустно посмотрел на женщину. — Все гораздо проще. Феде, по большому счету, было все равно, кто умрет. Он оставался в выигрыше при любом раскладе. Чтобы подобного не случилось, надо было брать с собой какого-нибудь неинициированного благородного. Это моя ошибка. Я подумал, что Моровой поступит как человек. А он поступил…

— Как кто? — едва сдерживая слезы, спросила Ася.

— Как рубежник. Как и все мы. И когда мы будем делить вещи Компаса, помни об этом. Помни об этом всегда.

Он сказал и замолчал. А его слова ветер подхватил и унес за землянку. Где на коленях, с лицом, полным остервенения, довольный Моровой рыл могилу.

Глава 7

Самая крутая мотивация что-то делать наступает, когда в жизни случается жопа. На знаю, почему это именно так работает. С какой стати в обычном, нормальном режиме делать ничего не хочется? А как только петух клюнет в задницу, то сразу летишь, словно окрыленный. Правда, с четким пониманием, что позади горят мосты и рушатся здания.

Вот и сегодня я проснулся именно с таким ощущением — что надо свернуть горы в самое ближайшее время. В первую очередь — чтобы рассчитаться с долгом. Правда, вся боль заключалась в том, что я пообещал Светлане связаться с ней завтра. То есть сегодня. А там платили не то что нужными деньгами — не платили вовсе.

Ладно, начнем с малых дел, а закончим более внушительными. Время еще есть. Внутренний голос мне подсказывал, что едва ли Светлана нашла нечто сложное. Уж всяко ее случай будет попроще, чем неведомая фигня Вити, которую даже распознать ни у кого не получилось.

— Хозяин, прекращай уже издеваться надо мной, — стонал Григорий, когда я выгнал его наружу.

— Когда ты станешь крепким и гибким, как кипарис, — ответил я.

— Не бывают бесы такими. Наша стать другая.

Митя же терпеливо сносил тяготы утренней зарядки, изредка поглядывая на оставленный телефон. Как выяснилось, черт тоже был не таким уж простым и явно собирался смиренно перетерпеть все, что я придумал, понимая, что потом его оставят в покое. Даже не вызвался помочь, когда я рассказал план сегодняшнего дня. Как бы хорошо он ко мне ни относился, бегать и рисковать шкурой черту нравилось меньше, чем слушать музыку. Вот только сегодня у меня были другие планы на его счет.

Размявшись, я смел подчистую весь завтрак, тогда как бес вяло ковырялся в тарелке.

— Гриша, ты чего не ешь?

— Да без стопки и аппетиту никакого нет.

— Мне всегда казалось, что водка плохо дополняет геркулесовую кашу.

— Да что бы ты понимал, хозяин. Водочка — она любое блюдо с новой стороны раскрывает. А это как мясо без соли есть — одно страдание.

Мне даже показалось, что когда я мучился с похмелья, то нравился Грише гораздо больше.

— Митя, тоже ешь, с нами поедешь.

Черт тяжело вздохнул, но согласно кивнул. Вот это правильный ответ. Командир может заблуждаться, но его приказы выполнять ты просто обязан.

Единственное, что меня напрягало, — надо поскорее уже изучить «Слово», форму которого я до сих пор помнил, и разобраться с машиной. Ездить на такси, которое еще и не всегда приезжало, куда тебе нужно, мне не очень хотелось.

К примеру, сейчас мне пришлось пройти почти всю нашу улочку, чтобы сесть в потрепанную «Гранту». Заодно я столкнулся с Васильичем. Точнее, как столкнулся — мы увиделись издалека. Сосед явно возвращался из местного магазинчика, если судить по полному пакету. Я поднял руку, приветствуя Васильича, а тот улыбнулся и ответил мне тем же.

Вот еще проблема: что делать со стариком? Я был уверен на все сто процентов, что он непростой человек. Существо, обладающее невиданной силой. Правда, не рубежник. Изнаночник? Только Инга говорила, что этого не может быть. Изнаночники не могут проникнуть в наш мир. С другой стороны, я видел столько такого, чего не могло быть, что уже ничему не удивлюсь.

Но факт оставался фактом: с Васильичем надо что-то решать. Не потому, что проблема стояла остро. Просто она ломала мне мозг. Подойти и спросить: «Федор Васильевич, а где вы родились?» — и надеяться, что он не соврет, что в Выборге? А если начнет отнекиваться? Тогда все наше общение сойдет на нет, чего мне не хотелось. Надо лишь придумать, как сделать все тонко и изящно. Проблема в том, что про тонко и изящно — это не ко мне.

Света, в отличие от своего супруга, не сняла полностью крутой ресторан, лишь забронировала столик на веранде, где уже сидела рядом с пузатым мужчиной самых преклонных лет.

Я немного поразмышлял, думая сначала попросить черта подождать за другим столиком. Но после изменил решение. Что-то внутри меня говорило, что Митьку надо взять. А в последнее время я доверял внутреннему голосу. Потому решил эпатировать.

К столику Светланы мы явились в полном составе: молодой некрасивый человек в джинсах и кроссовках, косящий правым глазом подросток с наушником в ухе и бес. Хорошо, что последний был спрятан в портсигаре. Потому что, судя по возмущенному взгляду толстого старичка, ему хватило и начального дуэта.

Зато Светлана справилась с удивлением, пристально рассматривая Митьку, а после обратилась к старичку:

— Леопольд Валерьевич, это Матвей. Я вам про него рассказывала.

— Здравствуйте, — мужчина чуть наклонился вперед и протянул руку, которую я с определенным запозданием все же пожал. Рубежники и нечисть четко вбили мне в голову, что касаться чужих ладоней — не только негигиенично, но порой даже опасно для жизни.

А я тем временем рассматривал этого самого Леопольда Валерьевича. Было видно, что денег у него не просто много — очень много. Золотые часы, дорогой костюм, запонки с камушками. Кто вообще носит запонки? Попаданцы из девятнадцатого века в наш?

Однако все выглядело как-то неряшливо. Костюм висел мешком, на плечах лежали хлопья перхоти, очки заляпаны отпечатками пальцев. И это не потому, что, когда пришли большие деньги, Леопольд Валерьевич решил, что мир должен принимать его таким, какой он есть. Держу пари, он и раньше не особо следил за собой. Просто повезло разбогатеть.

С другой стороны, я не дерматолог его перхотью заниматься. Если он ее не замечает, ему же хуже. Вот Светлана сидела рядом со стариком без всякой брезгливости. Либо воспитана великолепно, либо понимает масштаб личности.

Я же скрестил пальцы в замок перед собой и представил себя в роли участкового врача:

— Ну, на что жалуетесь?

Было видно, что старичку неудобно, то ли передо мной, то ли перед Светланой, то ли перед всеми сразу. Поэтому госпожа Рыкалова взяла инициативу в свои руки:

— Леопольду Валерьевичу сложно об этом говорить. Он не до конца… верит в происходящее.

— Понимаете, молодой человек, я рос в Советском Союзе. Марксистско-ленинская философия, научный коммунизм, политическая экономика, атеизм. В моей жизни не было места мистике. И даже когда Светочка сказала, что у моей проблемы должно быть иное решение, я сомневался. Да и вы, честно сказать, не производите впечатление серьезного специалиста.

Ох, чувак погряз в прошлом. Как ему объяснить, что нынешние миллиардеры могут носить рубашки поло и выглядеть как обычные смертные? Понятно, что я не миллиардер, но все же.

— Вам нужны доказательства? — спросил я.

— Если бы вы могли их привести, было бы замечательно.

Вообще самым простым способом мне казалось придавить хистом. Но, опять же, внутренний голос советовал этого не делать. Будто после подобного все станет лишь хуже. Тогда что? Попросить Митьку обернуться в черта? Вот только что тогда будет — даже представить сложно. Визг, крики, истерики. Но имелся и другой способ, так сказать, персональный. И мне он нравился даже гораздо больше. Потому что сделает все то же самое, только вместе с этим плавно подготовит клиента.

— Хорошо, доказательства так доказательства. Прежде я хочу вас предупредить об одной простой, но очень важной вещи. Если все, о чем я рассказываю, уйдет дальше этого стола, то вы можете серьезно пожалеть.

В моих глазах на секунду полыхнул хист. Его даже выпускать не пришлось. Старик торопливо кивнул.

— Леопольд Валерьевич, вы пьете?

— Очень редко.

— Давайте так. Я закажу вам выпивку. А когда вы допьете, то предоставлю вам все доказательства.

Старичок сомневался недолго. После чего все же кивнул.

Я подозвал официанта:

— Какой у вас самый крепкий коктейль? Ну такой, чтобы пить приятно, но по шарам давало.

Гарсон посмотрел на меня, едва ли не закатив глаза. Наверное, будь я без Светланы и Леонида Валерьевича, меня бы уже гнали отсюда весьма странно пахнущими тряпками.

— «Лонг Айленд», «Черный русский», «Негрони».

Если честно, я не знал ничего ни об одном из этих напитков. В моем мире существовало только несколько сортов пива, в основном светлое, нефильтрованное и «какое-то странное». Последним Костян называл весь крафт. Я же его именовал «дорого и глупо».

Однако сейчас при упоминании одного из коктейлей я улыбнулся. По мне, Митька был как раз похож на черного русского чуть больше, чем на «негрони». В смысле, когда не маскировался.

— Какой крепкий, — поморщился Леопольд Валерьевич, когда официант принес широкий стакан с темной жидкостью.

— А чем вы занимаетесь? — решил я переключить его внимание.

— Прикладной наукой в сфере банковских отношений, — неторопливо ответил старичок.

Спросил я его не из-за большого интереса. Мне, если честно, было все равно, что он делает. Пусть хоть дрова рубит. Однако давно заметил: если спросить человека о том, что ему нравится, да еще не перебивать, пока собеседник говорит, то подобное дает тебе сразу десять очков к расположению.

Леопольд Валерьевич начал рассказывать с ленцой, но чем дальше, тем быстрее становилась его речь. К тому же изредка старичок прихлебывал из стакана, что мне только и было нужно. Я, само собой, не понимал ничего из сказанного, да и не особенно пытался.

Постепенно взгляд собеседника становился все ярче. Глазки начали масляно поблескивать, а паузы между словами, напротив, растягивались. Надо же, а я еще сомневался, хватит ли старичку всего одного стакана. Оказалось, что вполне. Все-таки дяденька немолодой, печень уже не вывозит алкоголь, как раньше.

В какой-то момент прямо посреди разговора он вдруг ткнул пальцем в Митьку. Правда, только на это его и хватило. Слава богу, ни криков, ничего другого не произошло.

Я же подумал, что слишком опрометчиво вожу с собой везде черта. Таким макаром его любой хорошо набравшийся тип может увидеть. Это сейчас, утром, на веранде квасил только один персонаж. В другой раз и в наливайку не зайдешь, загрызут.

Леопольд Валерьевич меж тем продолжал тыкать пальцем в сторону Мити, хватая ртом воздух? r явному недоумению той же Светланы.

— Вы че, не видите? — спросил он наконец заплетающимся языком.

Ого, а ведь как развезло старика с одного стакашки! Хороший коктейль, надо будет запомнить.

— Давайте я вам отвечу, Леопольд Валерьевич, на все вопросы. Нет, в данный момент, — я обернулся вокруг в поисках принявших на грудь, — вы видите это один. Точнее, не это, а этого. Если говорить коротко, его зовут Митя, и он нечисть. То есть не человек, а… как бы сказать попроще — черт. И видите вы его, потому что пьяны.

— Официант, — вскинулась Света, — три «Маргариты»!

К слову, укоризненно на женщину посмотрел не только я, но и остальные гости заведения. Хорошо, что Рыковой всегда было плевать на мнение окружающих. Я же говорю, повадки королевы.

— Вокруг нас — множество странных вещей, — продолжал рассказывать я, — непонятных на первый взгляд. Но вы, как материалист, должны осознавать, что всему существует объяснение.

Леопольд Валерьевич согласно кивнул. Мол, именно так и есть. Правда, я не был уверен, что он до конца представляет, о чем идет речь.

— Просто иногда эти объяснения могут быть чересчур диковинными. К примеру, пьяные способны видеть чертей. Поэтому если у вас в жизни происходят какие-то непонятные вещи, то, может, стоит взглянуть на них с другой стороны?

Я не понял, что именно сейчас творилось в голове Леопольда Валерьевича. То ли он пытался осознать все, что я ему рассказал, то ли внутренне собирался с мыслями.

Ясно было одно: я красавчик. Не во внешнем плане, само собой (с такими ушами только на конкурсы красоты), а в плане построения долгосрочной стратегии. Ведь можно же было просто придавить хистом. Однако сейчас Леопольд Валерьевич рассказывал все как есть, без всякого нажима. Так сказать, от души. И мне подумалось, что таким образом он способен поведать гораздо больше.

— У меня умерла супруга в прошлом году. Моя Ладочка. Можно сказать, что все, чего мы добились, — это благодаря ей. Когда нужны были деньги, она искала инвесторов, договаривалась с серьезными людьми, заводила важные знакомства. Я только занимался наукой.

До меня запоздало дошло. Все-таки рано мне быть читателем чужанских душ. Это не Леопольд Валерьевич неряха. В него он превратился после смерти жены, которая с него пылинки сдувала. Вот теперь все встало на свои места.

— Умирала Лада долго и мучительно… Все требовала, чтобы я ее племяннице позвонил. Они давно поссорились, и Любаша перестала общаться с нами… А тут, понимаете, требовала. Лада всю жизнь была мягкой, доброй, но перед смертью ужасные вещи говорила. Материлась. Хотя я понимаю, онкология, страшные боли. Да только я сплоховал. Струсил.

Леопольд Валерьевич снял очки, схватившись прямо за линзы, и помассировал пальцами глаза. Ему явно с трудом давались воспоминания о погибшей жене.

При этом, как только он заговорил про «долго и мучительно», меня будто током пробило. Знал я людей, которые тяжело умирают, если не передают вовремя хист. Это Спешнице со мной повезло. Так неужели жена старика была рубежницей?

Все сходится. Судя по внешности и манерам Леопольда Валерьевича, он типичный лох. В хорошем смысле этого слова. Такие могут быть умными, даже гениальными. Только на них всю жизнь будут ездить менее талантливые, но более ушлые. Получается, Лада взяла судьбу мужа в свои крепкие, обласканные промыслом руки и возвела избранника на пьедестал?

С точки зрения рубежника — ничего сверхъестественного. Тут хистом придавишь, там человека заставишь подчиниться. И готово.

— И я сплоховал, — продолжал плакаться старик. — Понимаете, Матвей, я испугался. Она на себя была непохожа, кричала, требовала. Требовала, чтобы я, в конце концов, что-то забрал, если племянницы нет, чтобы позвал других. Я не самый храбрый человек. Потому ушел от нее на первый этаж. Сидел там, плакал и трясся от страха.

Я смотрел на Валерьича с некоторой брезгливостью. Не из-за его неухоженности и перхоти в волосах. Не они делают мужика мужиком. Делают поступки. Жена провернула так, чтобы у мужа было необходимое, даже больше того. А он отвернулся в самый переломный момент. Ладно, не понял, мы вообще довольно тупые существа. И нам нужны не намеки, а взлетно-посадочная полоса, освещенная фонарями, где большими буквами написано, что надо делать. Но ведь он осознавал, что ей требуется помощь.

Мой портсигар затрясся, как каждый раз, когда на что-то нужно было обратить внимание. Я хлопнул себя по карману, потому что и так обо всем сам догадался. Бес обиженно что-то прошипел и затих.

— Но ведь это не вся история? — спросил я, глядя на Светлану.

К сожалению Рыкаловой, три «Маргариты» не исправили ситуацию. Все-таки женщина была плотная, потому эти семечки на такую красоту не сработали. Вот Светлана и заказала себе еще выпивки. И теперь сидела, уставленная фужерами.

— Нет, — покачал головой старик. — Самое страшное стало происходить после смерти Лады. Все время что-то падает, ломается. Пару раз я проснулся от страха и понял, что не могу вздохнуть. Будто кто-то сверху сидит.

Я чуть было не улыбнулся, вспомнив первый опыт передачи хиста. Я тогда сам чуть в штаны не наделал. Вот только сейчас улыбка не вписывалась в место и время.

— А потом в одно утро вообще проснулся, а на подушке состриженные волосы лежат. Мои волосы. Так страшно стало…

Тут уже желание улыбаться пропало совершенно. Потому что подобное действительно было похоже на проделки нечисти. Очень нехорошей нечисти.

— Я знаю, кто это, — неожиданно сказал Леопольд Валерьевич. — Сразу понял.

— Да? И кто же? — спросил я.

Потому что лично у меня было множество вариантов. Нечисти, которая пакостит дома, — воз и маленькая тележка. Вообще, по большей части, именно на этом они и специализируются.

— Лада, — тихо прошипел собеседник, опрокидывая в себя остатки «Черного русского». — Не может простить меня, что не был с ней до конца. И она теперь не успокоится, пока я не того…

Угу, вот тебе и материалист, который не верит во всякую неведомую фигню. Что называется, в падающих самолетах нет атеистов. Как прижало, так сразу занялся поисками того, кто же ему поможет.

И теперь мне Валерьич стал нравиться еще меньше. В моей вселенной за каждый проступок должно было следовать наказание. Вот старик сам понимал, что сплоховал. Что предал свою жену. Поэтому самым логичным было искупить вину. Но нет, не хотел умирать, цеплялся за жизнь всеми средствами.

Грустно. Несправедливо. И так по-человечески. Я не принимал старика, потому что был уверен, что сделал бы по-другому, но понимал. И вдруг ясно осознал, что, когда достигну пятого рубца, то чего точно не пожелаю, так это возможности различать, кому стоит помогать, а кому нет. Потому что все, кто просит помощи, вправе ее получить.

Я немного помолчал, придавая своим словам значимость. А потом неторопливо ответил:

— Хорошо, я посмотрю, что можно сделать.

Правда, всю пафосность момента загубила Светлана. Которая пристально взглянула на Митьку и заплетающимся языком протянула многозначительное:

— Черт!..

Глава 8

Я забрал ключи от дома Леопольда, с трудом уговорив эту нетрезвую парочку остаться в кафе, пока мы проведем рекогносцировку. Светлана порывалась отправиться вместе с нами. Точнее, вместе с «этим чертиком», чтобы в случае чего помочь. Оказалось, что Митя произвел ровно обратный от задуманного эффект. Он вызывал не страх, а умиление. Наверное, из-за повышенной волосатости. С ней черт напоминал тощего кавказца, которого хотелось откормить и приласкать. Причем одновременно.

Еле-еле удалось уговорить ее остаться здесь, пока мы хотя бы не проверим дом на наличие чужого хиста. Мало ли что там может быть. И если дух рубежницы действительно витает в стенах здания, то появление женщины способно спровоцировать его на какие-то плохие поступки.

Судя по тому, что Леопольд заказал себе «еще вон тот черненький стаканчик», а Светлана отдалась во власть «Маргариты», можно было ничего не опасаться. Разве что мимо будут проходить черти, и Рыкалова увяжется за ними, чтобы погладить этих миленьких существ.

Я поймал машину, но направился не по указанному адресу, а в Подворье. А что делать? Моя тетрадь была где-то далеко, придется пользоваться местным «Гуглом». И, пока ехал, провел брейншторм со своей нечистью, с опозданием поняв, что совершенно не стесняюсь чужанина. Потому что изначально, даже сам того не осознавая, слегка придавил его хистом. Что и говорить, дурной пример заразителен.

— А вообще есть че-то типа призраков? — спросил я.

— Полуденницы, берегини, белая баба, — бес появился на сиденье, загибая пальцы.

Выглядел Гриша неважно. Весь покрытый красными пятнами, абсолютно весь. Да еще постоянно чесался.

— Но то не призраки, — продолжал бес, — а духи. Те же, про кого ты говоришь, они редко встречаются. Вот только вреда не наносят. Они ж наподобие слабых отголосков. Вроде эха.

— Значит, все-таки не нечисть? — спросил я. — Тогда кто?

— Да кто угодно, — успокоил меня бес. — Среди нашего брата пакостников хватает.

— Сама же рубежница после смерти восстать не могла, — рассуждал я.

— Могла, дяденька, — возразил черт. — Если с хистом не рассталась да похоронили неправильно, то могла.

— Нет, — ответил я. — Тогда бы получилась нежить. Причем едва ли лич. И та нежить нашего Леопольда уже схарчила бы. А эта изводит. Значит, все понятно. Как же мне эта нечисть надоела!

— Надоела ему… — недовольно фыркнул бес, продолжая чесаться.

— Я же не в том смысле, — пришлось даже оправдываться. — Я про другую нечисть, не про вас. Ты лучше скажи, чего чешешься?

— Хозяин, я умираю, похоже. Начались эти… необратимые процессы в организме.

— С чего это они начались?

— Какой день не пью. Все, если завтра не проснусь, то…

— То что? Считать тебя коммунистом или тело кремировать?

— То считай, что моя смерть на твоей совести, — преисполненный чувством собственной значимости, ответил Григорий. — А теперь ты мне скажи, зачем Митьку в Подворье тащишь?

Кстати, я совсем о черте забыл. В смысле, запамятовал, что он отправился с нами.

Странное было ощущение. Словно я на подсознательном уровне понимал, что везти Митю в обитель рубежников — действительно не самая светлая идея. Почему? А хрен его знает. Явного ответа не было. Может, шерсть у него не того цвета или родословной не вышел.

Тут сработала моя дурацкая юношеская особенность — делать все вопреки заведенным обычаям. У меня так с бабушкой было. Я ее всегда спрашивал: вот почему нельзя мыться и работать в православные праздники? Она не могла толком ответить. Лишь говорила, что так заведено. Вот я назло и ходил весь надушенный дегтярным мылом. Чуть ли не кровавые полосы на теле оставлял, когда мылся.

Поэтому сейчас я вышел из машины и взял Митьку за руку. Тот, к слову, совсем потерялся. Даже ноги чуть согнул, пытаясь казаться ниже. И затравленным взглядом смотрел на меня, будто говоря: «Может, не надо, дяденька?» Надо, Митя, надо. Вдарим рок в этой дыре.

То, что мы сделали нечто противоестественное, стало ясно, как только я вместе с нечистью пересек барьер Подворья. Бесу-то ладно, он спрятался в портсигаре. Где, судя по дрожи артефакта, продолжал трястись. Потому все внимание досталось Мите.

На черта рубежники, да и прочая нечисть, смотрели как на классового врага народа. Будто он организовал финансовую пирамиду, собрал деньги, сел в тюрьму, вышел и снова организовал пирамиду.

Хорошо хоть, что никто с кулаками не набросился. Пара человек даже рукой махнули, приветствуя меня. Ага, эти, видимо, со мной выпивали. Правда, рубежников тут же одернули стоящие рядом. Будто я оказался неприкасаемым, вроде тех, в Индии.

Даже когда я зашел в кружало, то немногочисленная публика замолчала. Я почувствовал себя белым, случайно забредшим в «черный» квартал. Понятно, что смотрели в основном не на меня, а на Митьку. Однако от этого не легче.

Наверное, прошлый Мотя начал бы меньжеваться. Нынешнего рубежника Матвея Зорина подобное отношение только раззадорило.

— Василь, а можно мне рюмочку чего-нибудь крепкого в исследовательских целях? В долг.

— Обычно тем, кто уже должен, не наливаю, — почесал выбритые виски чубатый. — Но если в исследовательских целях… — прищурился он. — Тут мало интересного происходит, так что давай.

Он налил в прозрачную рюмку какую-то мутную жидкость, отдаленно напоминающую самогон. Я понюхал. Пахло хреном и травами. Интересно, какой хист у Василя? Может, что-то связанное с готовкой? Но да он не ратник, потому в жизни не признается.

— Гриша, выходи.

Бес вышел из портсигара, чуть почесываясь и смущенно оглядываясь по сторонам. Вот уж не знал, что Григорий может краснеть. Но, видимо, в нынешних обстоятельствах быть звездой ему явно не хотелось.

Правда, как только бес почувствовал запах алкоголя (в данном случае можно было бы даже высокопарно сказать «услышал»), как все изменилось. Морщины на его лице разгладились, ноздри затрепетали, губы задрожали.

Есть моменты в жизни, ради которых мы преодолеваем любые препятствия и трудности. У нормальных людей это называется четко поставленными целями. В случае Гриши ответ был другой: алкогольная зависимость.

— Можно, — сказал я.

И бес, в лучших традициях хорошо выдрессированной собаки, опрокинул в себя напиток. Медленно, словно понимая, что подобной роскоши еще скоро может не предвидеться. И облегченно выдохнул.

— И че теперь, Матвей? — не выдержал Василь.

— Смотрим, когда зачешется, — ответил я.

Вместо этого бес вытер губы, закинул ногу на ногу и раскинул руки на спинке скамьи. Ему сейчас только сигареты не хватало.

— Вот ведь гадство, работает… — разочарованно сказал я. — Это, скорее всего, психосоматика. Хотя кто тебя знает, может, и правда после стольких лет у тебя организм уже без алкоголя не функционирует. Спасибо, Василь. Исследование показало, что моей нечисти не быть ЗОЖниками ни при каких условиях.

— Значит, черт — твой… прислужник? — спросил Василь, пользуясь тем, что мы с ним хорошо общались.

— Ага. В карты его выиграл у Большака.

— Эвона как, — искренне удивился трактирщик. — А зачем?

— Парень он хороший.

— Ага, хороший, — не поверил Василь. — Ты, Матвей, человек новый, может, не все понимаешь. Черти — это вроде мусора среди нечисти. Никакой пользы от них нет, один вред. А ты его сюда привел. Да не городского баламошку, а лесного. Ты же с крысой или помоешником за один стол есть не сядешь?

— Я ему это с первого дня и говорю, — вальяжно ответил бес. — Не ровня Митя нам, хоть парень и неплохой.

Видимо, после определенного воздержания рюмка алкоголя сразу ударила в голову. Или, может, напиток действительно оказался крепким. Помнится, меня стакан медовухи Василя заставил забыть все.

— Так, говорливый, бегом в портсигар, — недовольно приказал я бесу. И уже обернулся к Василю. — Нечисть — она разная бывает. И порой очень сильно удивляет. Вот думал ты, что черт может от лешачихи рубежника спасти? А он спас. Поэтому и будет ходить со мной везде и всюду. И никто ему слова не скажет.

Я вышел из кружала, широкими шагами меряя брусчатку. Не знаю, что меня так выбесило. Темнота и непонимание рубежников? Или несправедливость нового общества?

Рубежники жили стереотипами. В случае опасности эти самые стереотипы позволяли в довольно краткий миг определить, кто свой, а кто чужой. Вот только мир не делился на совсем белое и черное. Это я теперь понял.

— Не обижайся на них, Митя, — сказал я. — На «крыс» и прочее такое.

— Так я не обижаюсь, — ответил черт. — Этот рубежник как есть, так и сказал. Пользы от нашего брата мало. Обычно больше вреда.

Почему-то смирение Мити разозлило меня еще сильнее. Поэтому книжную клеть я чуть ли ногой открыл, ворвавшись, словно вихрь. И тут же, даже не успев осмотреть внутреннее убранство избы, получил указкой по рукам.

Нет, меня раньше били. Просто обычно этому предшествовала определенная прелюдия в виде разговора: «Ты местный?», «Есть сигаретка?», «Чего смотришь?». Тем для того, чтобы подраться, имелось с избытком.

После того, как я стал рубежником, то появилась определенная самоуверенность. Я понимал, что за мной есть существенная сила, с которой необходимо считаться. А уж после посвящения, можно сказать, «поймал звездочку» относительно собственной безопасности. И тут вдруг указкой по рукам. Признаться, к такому жизнь меня не готовила.

— Не шуметь! — шикнул на меня невысокий человек. — Тишина должна быть в библиотеке!

Я обескураженно разглядывал толстячка лет пятидесяти в коричневом теплом кардигане, брюках со стрелками и кожаных потертых тапочках. Смотрел он на меня возмущенно, из-под толстенных очков в роговой оправе. А свободной рукой поглаживал проплешину на затылке. Неприметный такой обыватель. Самое интересное, что именно им он и был. Самым обычным человеком — чужанином. Однако я чувствовал за ним внушительную силу. Множество собранных вместе чужих хистов, оберегающих этого человека. И запоздало ощутил мелкие печати, разбросанные по всей книжной клети, все нити которых сводились к нему.

Что интересно, нити были короткие. И окажись он, к примеру, на площади Подворья, они бы оборвались. Очкарик будто был привязан к этому месту. Но именно здесь обладал небывалой силой.

— Здрасьте, — кивнул я. — А вы кто?

— Хранитель, — важно ответил собеседник, впрочем, говоря тихо, вкрадчиво. — Мудрый Соломон и скромный Конфуций сих стен.

— Если бы вы про Конфуция не сказали, я бы подумал, что вас Соломон зовут.

— Нет, я Самуил Ефимович.

— Почти угадал.

Мы кивнули друг другу, привычно не пожав руки. А очкарик продолжил:

— Значит, вы и есть тот самый новый рубежник, о котором все говорят.

— Наверное. И что говорят?

— Да ничего конкретного. Только вчера вписали. Идемте, покажу. Прошу вас, ради всего святого, не шумите. И вы, и ваши спутники.

Он замахал рукой, привлекая наше внимание, и я зашагал за ним.

Вообще изба оказалась вместительной и состоящей из трех огромных комнат. Какая-нибудь очередная пространственная магия?

Что интересно, кроме шкафов с книгами и рукописями, здесь стояли сундуки, оплетенные цепями и порой закованные на несколько висячих замков.

— А что там? — сам перешел на шепот я.

— Книги, — так же тихо ответил Соломон-Самуил. — Понимаете, молодой человек, книги бывают разные. Есть те, для обложки которых используют кожу девственниц. Был такой фетиш у рубежников прошлого. Другие вымачивают в крови святых людей. Третьи… В общем, много всего нехорошего делали.

— Такое ощущение, что девственницам во все времена жилось довольно скверно. И что с этими книгами не так?

— То, что создано со злом, несет в себе зло. Потому мы оберегаем от них случайного захожего. Однако они будто живые. Только и ждут момента, чтобы дотянуться до хиста, так сказать, начать взаимодействовать с ним.

Мы дошли до третьей комнаты, в середине которой на постаменте стояла гигантская книга.

— «Толковая…»? — спросил я.

— Она самая, — кивнул библиотекарь. — «Толковая книга Выборга и окрестных земель со времен…» — Самуил внезапно запнулся, начав что-то считать про себя. Я же махнул рукой, избавляя его от этой муки.

— Ясно, старая, короче. Так что там про меня?

— Вот, — хранитель книжной клети указал на последнюю страницу.

Я подошел поближе, даже встав на подножку. И прочитал:

«Зорин Матвей Сергеевич, по прозвищу Бедовый. Принял хист у Елены Викторовны Ростешовой по прозвищу Спешница. Присягнул на верность Великому Новгородскому Князю Святославу Пятому Никитинскому на четвертом рубце».

Вот так полезно ходить в библиотеки. Можно много интересного прочитать. В кои-то веки узнал, как звали старушку. Да и имя князя выведал. А еще понял, что нахожусь под колпаком. Даже мое отчество узнали.

— А можно? — спросил я, указывая на «Толковую книгу».

— Конечно, — ответил Самуил. — Ее нельзя уничтожить обычными средствами.

Я стал листать фолиант. Информации здесь было больше, чем в «Википедии». Разве что она явно вызывала меньше сомнений, чем в последней. Я почитал про рубежников времен Тевтонского Ордена, пытаясь не сломать язык, потом углубился в хитросплетения интриг Смутного периода, нашел про враждебную нечисть. И понял, что нужен термос с горячим чаем, два пакета бутербродов и пара свободных дней, чтобы приступать к изучению этого талмуда.

— А кто это все записывает? — спросил я.

— Я и записываю, — ответил Самуил. — До меня Федор Михалыч был. Тоже Хранитель.

— Самуил, не сочтите за дерзость, но вы чужанин.

— Все так, — улыбнулся библиотекарь. — Мне повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Слышали о таком, молодой человек?

— Только в фильмах про супергероев.

— Мне повезло найти схрон, который был на Слове у рубежника.

— Разве такой можно найти? — неприятно кольнуло у меня в груди.

Вот молодец я, что не прибегнул к этому заклинанию. Тут, оказывается, любой чужанин может до твоих сокровищ добраться при должном везении.

— Нет, конечно, — ввел меня в ступор Самуил. — Хист оберегает схрон не только от чужан, даже от остальных рубежников. Однако, когда создавший Слово умирает, то промысел перестает укрывать богатства. Когда рубежник прибегает к Слову, то в качестве схрона для него использует самое безопасное место, которое было в его жизни.

— Вы много знаете о быте рубежников, Самуил Ефимович, — заметил я.

— Книги, здесь все написано. Так вот, мне повезло наткнуться на это безопасное место. А после повезло с воеводой, который пришел за схроном. Я отдал ему все без лишних слов, разве что понял: вещи непростые. Понимаете, когда я держал их в руках, то чувствовал некую силу.

Он мечтательно вздохнул, вспоминая о давно минувших днях. Явно жалел, что расстался с артефактами. Но тут уж ничего не попишешь. Когда к тебе в гости приходит кощей, лучше быть вежливым и покладистым.

— А потом создал форум, где искал информацию о всяком загадочном. Ну, меня и заметили. Понимаете, многие считают, что рубежники — это отсталые в технологическом плане люди, которые живут прошлым. Но это не так. К примеру, наш князь — очень современный молодой человек. И его ближайшее окружение такое же. Они даже себе соцсеть отдельную придумали.

— В общем, вас заметили.

— Да, заметили. И решили, что, служа князю, я могу быть более полезен, чем собирая крупицы разной информации и множа невежество. К тому же как раз место пустовало. Вот меня сюда и определили.

— Я заметил печати. Здесь вы будто… рубежник.

— Да, это сделано на тот случай, если какой нехороший человек решит похитить книгу. В клети могу посоперничать даже с сильным ведуном. Хорошо, что до этого не доходило, — признался Самуил. — Я ни разу в жизни не дрался. И не хотел бы, если честно. Итак, молодой человек, вы же пришли сюда явно не для того, чтобы поинтересоваться моей биографией?

— Не для того. Я встретил одного чужанина, которому досаждает некое существо. И, возможно, раньше женой этого человека была рубежница.

— Вы знаете ее имя или хотя бы имя ее мужа?

— Его зовут Леопольд Вальерьевич, а ее звали Лада.

— А, Лада-Плетунья? — почему-то обрадовался библиотекарь. — Да, конечно, знал ее. Не очень сильная рубежница. До ведуньи так и не доросла. Но ей не особо и хотелось. — Самуил торопливо зашелестел пальцами. В какой-то момент я заметил, что он даже не касается книги. Та сама открывалась на нужной странице. — Вот…

Я стал читать мелкий убористый почерк, который в середине сменил уже другой. Тот самый, которым были написаны мои данные.

— «Семенова Лада Николаевна по прозвищу Плетунья. Информации о принятии хиста нет… Присягнула на верность на первом рубце. Вышла замуж за…» Тут даже это есть?

— Все, что касается рубежника.

— «Не передала свой хист».

— Такое бывает, — согласился Хранитель, — пусть и невероятно редко. Заставить рубежника против воли передать хист нельзя. Хотя обычно до этого не доходит. Мало кто может вытерпеть… Ну да ладно, не о том. «Погребена по всем традициям».

— Получается, ее хист не мог натворить дел после ее смерти? И сама она не могла подняться?

— Конечно, нет, за всем этим строгий присмотр. Любая смерть рубежника не остается незамеченной.

Спасибо, что хоть так. Выходит, в случае моей гибели прибудут ребята из воеводской труповозки.

— Тогда нам нужны книги. Обо всей нечисти, которая могла завестись дома и мучает старика.

— Сейчас, — Самуил стал торопливо вытаскивать книги из шкафов и складывать их возле кресла. — Садитесь, молодой человек, садитесь. И нечисть свою можете привлекать.

— Я думал, что чертей не жалуют. А у вас вон как демократично.

— Глупые предрассудки. Нет плохой нечисти, есть ее плохие представители.

— Гриша, слышал? Вылезай, — обратился я к бесу.

— Я ж читаю плохо. У меня, того самого, дислек… тия. Или как-то там.

— Гад ты, Гриша.

В общем, мы устроились с Митькой вдвоем. Вот последний и правда читал плохо, медленно водя пальцем по строке. Ну да, его же похитили в малом возрасте. И ничего, не жалуется. Надо ему и книжек будет накупить. А еще закачать аудиокниг. Пусть развивается.

Сидели долго. В какой-то момент свечи в торшере рядом просто вспыхнули, потому что вокруг сгустились сумерки. А сам я начал клевать носом. И именно тогда громкий возглас Митьки разбудил меня.

Где-то загрохотал сундук, вдалеке зазвенели цепи. Даже Самуил подлетел к нам, гневно сверкая глазами. Я миролюбиво выставил руки перед собой, мол, все хорошо, больше так не будет. А сам повернулся к черту.

— Вроде нашел, дяденька.

Глава 9

Приготовления ко встрече с нечистью начались с неожиданного.

— И где я сейчас иву найду? — задал я самый главный вопрос.

— У тебя на хозяйстве черт лесной, а ты такое спрашиваешь, — с ленцой ответил бес.

— Да, дяденька, это несложно, — поддакнул Митя. — Ивы — они везде есть. Надо только к воде поближе пойти.

На этой благостной ноте мы покинули Подворье, предварительно разжившись еще одним дополнительным аксессуаром — рыболовной сетью. Вообще мне казалось, что достать ее будет довольно сложно. Однако стоило выйти из книжной клети, как возле одного из домов ее и обнаружили. Я три раза спросил, чья она, после чего Гриша ее без всякого зазрения совести экспроприировал.

И теперь мы шли по Выборгу. Причем вел нас, как ни странно, черт. Правда, Митя чуть пару раз не прыгнул под машину. Поэтому пришлось объяснить ему ПДД для первого класса. Про проезжую часть, пешеходные переходы, светофоры и прочее.

Что интересно, город Митьку не испугал. Хотя посмотрел бы я на того, кого мог ошеломить шум Выборга. Тоже мне, «Большое Яблоко». Однако после деревеньки Большака наш городок мог показаться почти мегаполисом. Ну, вот таким хреновеньким мегаполисом.

Впрочем, и до сих пор черт все еще не привык к городу. Каждый раз, когда мы проезжали на машине мимо очередной пятиэтажки, Митька задирал голову. Что интересно, авто черт воспринял относительно спокойно, а вот здания выше двух этажей встречал с искренним восхищением. Без разницы, к какому периоду они относились.

Вскоре город если не закончился, то начал будто мельчать. Высокие дома уступили место скособоченным постройкам. Вот люблю за это Выборг. Идешь по центру — вроде нынешнее время, пусть и с оговорками, свернешь налево — оп, две тысячи шестой год, направо — здрасьте, начало двадцатого века. Эх, в нас бы денег вложить да причесать, те же финны сюда валом бы валили.

Но я не только наслаждался сомнительными видами, а держал в голове, что еще может пригодиться. К примеру, по пути попался необходимый магазин, где я купил моток шерстяной нити. Правильно говорят: если рубежнику что-то нужно, весь мир выстраивается вокруг него.

Правда, не успел я обрадоваться, как тут же угодил ногой в прореху в асфальте и слегка подвернул голеностоп. Ну да, одно дело рубежник, другое — ты, Бедовый.

Наконец черт остановился возле склонившегося к земле дерева. Я всегда думал, что ивы растут у воды. Эта вполне хорошо чувствовала себя рядом с автомойкой. Митька проворно отщипнул с десяток прутьев, сделав нечто в виде веника, а затем отдал мне.

Я слегка ударил себя по руке. Сомнительное удовольствие. Но, судя по тому, что мы вычитали в книге, для нечисти ива будет так же приятна, как для меня крапива. Только во сто крат больнее.

— Надеюсь, что сработает, — сказал я.

— Всегда можно ножиком ей голову подкоротить, — добавил бес.

— Григорий, ты либо невнимательный, либо… очень неумный.

— Чего это я тупой? — возмутился тот.

— А для чего мы это все задумали? С ивой и рыболовной сетью?

— Ну ты там что-то говорил, но я уснул, — честно признался Гриша. — У меня всегда глаза слипаются, когда что-то интересное рассказывают.

— Она же типа вымирающий вид. В «Толковой книге» так сказано. И убивать ее без причины нельзя. Запрет, и все такое. Воевода сделает ата-та. В жизни бы не подумал, если честно. Я всегда считал, что их как грязи.

— Еще лет тридцать назад так и было. В каждом большом доме, если там домового или дворового нет, эта пакость селилась, — поддакнул бес. — Да только с ними вон какая штуковина. Они же практически беззащитные перед нашим братом или рубежником. Характер, в общем, такой. При этом хист у них растет хорошо, как на дрожжах. Они постоянно на людях подпитываются. И чем семья больше, тем лучше.

— Понятно, они стали своего рода белыми носорогами, которых почти истребили.

— Вроде того, хозяин. Честно сказать, я бы сам такую ухайдокал. Ради хиста-то, а чего бы нет, а?

Я красноречиво поглядел на него, и бес тут же признал свою вину:

— Нет, я понимаю, вымирающий вид, все такое. Я же не беспредельщик какой.

— Ну, конечно, не беспредельщик. Белый и пушистый, клейма ставить негде. Короче, нечисть, слушай мою команду. Освобождаем дом Леопольда от этой пакости — и я вам устраиваю небольшой сабантуйчик.

— С бесовками? — вкрадчиво поинтересовался Гриша.

Я представил эти дикие крики и полуголый торс беса. И понял, что пока не готов это наблюдать.

— В следующий раз. Когда я куда-нибудь по делам уеду.

— Ловлю на слове, — даже не расстроился Гриша.

Я вызвал через приложение такси, вбив конечным пунктом дом Леопольда. Тут можно было и дойти, всего-то треть часа, но мой голеностоп красноречиво намекал, что мне подобное путешествие не понравится. Вот надо же на ровном месте ногу чуть не сломать!

Как выяснилось, для нашего города «Гранта» — это тариф «Комфорт». Что же у них тогда «Эконом» — моя девятка?

Да и водитель оказался какой-то странный. В машине пахло мятой так, будто таксист зажевал сразу всю пачку жвачки. А его движения были то слишком расслабленными, то вдруг порывистыми, резкими. Когда же я перехватил его испуганный взгляд, обращенный к Митьке, все встало на свои места.

Как мы вышли из авто, я на всякий случай даже номер сфотографировал. А потом поставил единицу в приложении с комментарием «Водитель был пьян». Не просто нетрезв, а именно пьян, раз уж так пристально разглядывал Митьку.

Я немного подумал, после чего набрал «112» и попросил соединить с ДПС.

— Вишневая «Гранта», номер «У138ПС», двигается от Светогорского переулка к пересечению Кривоносова и Железнодорожной, — это я подсмотрел информацию о следующем заказе. — Водитель пьян.

Конечно, в идеальном мире на том конце телефона сейчас кто-то должен был возбудиться. В этом я вдобавок придавил собеседника чуть-чуть хистом, таким образом дополнительно мотивируя. И был уверен, что товарища примут.

Если честно, у меня даже ничего внутри не екнуло. Мудаки должны быть наказаны. А мудак, который представляет опасность не только для себя, но и для окружающих, — тем более.

У нас почему-то все хотят жить в правовом обществе, но работать над этим никто не желает. Проехал по обочине — ничего такого, он же торопится. Перегородил выезд скорой — тебе больше всех надо? Подождешь пятнадцать минут. Эдакие хозяева жизни, которых все должны понять и простить. А стукачество — последнее дело.

Вот только когда с ними что-то происходит, так сразу бегут в полицию: «Товарищ старший лейтенант, у меня украли коллекцию резиновых фаллосов». Потому что «это другое».

Что еще замечательно во всем этом, раньше бы я полдня кипел. А теперь позвонил ДПС — и сразу будто камень с души упал. Понял, что сделал все, что от меня зависело, а дальше — это уже чужие заботы.

Особняк Леопольда Валерьевича на фоне домов, которые я видел в последнее время, оказался даже обычным, что ли… Два этажа, кирпичный забор, металлические ворота и «Ауди» с водителем, которая, впрочем, стояла снаружи. Стоило нам подойти, как из машины вывалилась такая сладкая парочка, какая «Твиксу» и не снилась.

— Матвей, а мы все ждем и ждем, — сказала Светлана, которая была подшофе, но держала себя в руках. — Ой, вот и чертик, — она даже попыталась потрепать Митька за щеки, но тот ловко увернулся.

Леопольда Валерьевича хватило лишь на то, чтобы облокотиться на машину и не упасть. Здорово он накидался. В другой ситуации я бы сказал, что сам виноват. Но после проставы в Подворье мне было его искренне жаль. Хотя бы потому, что завтра Валерьевича ждал мир, полный боли и страданий.

— Не заходим, как и обещали, — отчиталась Рыкова.

— Хорошо. Будьте здесь, если что — позову.

Во двор мы проникли через калитку, осматривая владения Семеновой Лады. Формально, конечно, ее супруга, но что-то мне подсказывало, что рубежница приложила руку к богатству Валерьевича. Но что определенно — цветочные клумбы разбивала точно она.

А что еще любопытно, едва я доковылял до входной двери, как почувствовал хист нечисти. Причем довольно ощутимый, превышающий по рубцам мой.

— Напомни, за счет чего они так качаются в промысле?

— Так они же людским счастьем питаются, дяденька. А в этом самый сильный хист. И живут долго, в дела нечисти и рубежников не лезут. Их будто и не замечают вовсе.

— Почти злыдни, но те доводят хозяина до сумы, — согласился я. — А эти соблюдают тонкий баланс. Не перегибают. Странно только…

— Чего странного, хозяин?

— Появилась она здесь, уже когда рубежница померла. Какое ж тут счастье, чем ей питаться?

— Хозяин, думаешь много! — Гриша выпрыгнул из портсигара, потирая кулаки.

Угу, хороший знак. Значит, противостояние будет не особо сложным. Хотя Митька как раз, наоборот, напрягся — голову в плечи втянул, сгорбился.

— Так, раздели ивовый веник на три части, — сказал я черту. — Убивать мы ее все равно не собираемся, только прогнать.

А после торжественно вручил каждому несколько прутьев — главное оружие, которым мы и намеревались отбиваться от нечисти, если что-то пройдет не так. Я же еще перекинул через плечо рыболовную сеть. Почему именно ее — вот черт знает. В книгах, которые мы проштудировали, говорилось вообще разное. Мол, когда-то эта нечисть жила близ заболоченных мест, отсюда и сеть. Вытащить ее можно было только этим рыболовным снаряжением.

Через несколько страниц мы уже узнали, что селится она исключительно в домах возле людей. Причем чем семья больше, тем лучше. И хистом последних и питается, всячески помогая чужанам. Но, по причине жопорукости (или враждебной вредности, кто его знает), вся эта помощь выходит боком.

Но что интересно, в нормальном состоянии нечисть не пытается напакостить людям. То, что получается все ломать или путать, — это ее фишка. Так сказать, эксклюзивная особенность. Однако если существо начало пугать, садиться на грудь и пытаться задушить, то вариант один: ее жутко разозлили, и теперь она в своем праве. Иначе говоря — сушите весла, приплыли. И если у вас под рукой нет телефона рубежника, который поможет, к вам придет белый пушистый зверек. Точнее, сначала она, а потом уже зверек.

Я открыл дверь выданным ключом и вошел внутрь. Признаться, дом был намного богаче, чем мой собственный. Хотя это моя вина, сам поставил слишком малую планку. Но что мне понравилось — здесь правда было уютно. Широкий диван в просторной гостиной, будто рассчитанный на множество гостей. Низкий кофейный столик из закаленного стекла, заставленный фруктами, фотографии пожилых супругов на стенах. Детей, по всей видимости, у них нет.

Однако еще я чувствовал легкий диссонанс. Это можно было сравнить с тем, что ты стоишь возле деревенского туалета при сильном ветре. Когда тот дует, то все нормально. Но только ветер стихает, как ты начинаешь различать ароматы жизнедеятельности людей.

Я подошел к вазе с фруктами и взял зеленое яблоко. Перевернул и кивнул сам себе. Половина фрукта сгнила. Да, нечисти здесь правда что-то не нравится. Будем выяснять, что именно. Самое неприятное, что мы не должны причинить ей вред. По возможности, само собой. Красная книга (хотя «Толковая…» была коричневой) — это хорошо. Однако я тоже в своем праве, если меня захотят помножить на ноль.

За окном подкрадывался вечер, прогоняя ленивое светило. Провозились мы в книжной клети. Хотя это и по Светлане с Валерьевичем видно. Они, наверное, такую кассу кафе сделали, что мама не горюй.

Конкретно сейчас это было только плюсом. Вся нечисть любит проявлять активность ночью. Я порой даже не понимал, как у Мити и Гриши глаза днем не слипаются. Всю ночь колобродят — один водку пьет, другой музыку слушает. Хорошо, что на луну не воют. А утром ничего, бодряком. Правда, подушку придавливают на пару часиков, конечно, если возможность предоставляется.

С конкретной сущностью или духом — не знаю, как правильно, — все проще. Она связывала свою жизнедеятельность с бытом людей. Соответственно, когда те засыпали, просыпалась нечисть. В данном случае — почти как мафия.

Я положил клубок шерстяных нитей на журнальный столик рядом с гнилыми фруктами. Для нашей новой подружки — это почти как сыр для мыши. Она должна подорваться и начать вязать. Но в итоге все равно напортачит.

Затем я махнул своей нечисти, чтобы пряталась. Бесу проще — он от горшка два вершка. Сразу залез на шкаф и там затих. Митька укрылся за телевизором и теперь выглядел как не очень умный ребенок. Хотя в темноте, глядишь, и не заметит. Я же встал за плотной шторой с сетью наготове так, чтобы в небольшой просвет было видно журнальный столик. И мы стали ждать.

Вот чего не люблю — так это ждать. Лучше бы заняться какой-нибудь неприятной работой, чем стоять как дурак. Ноги затекают, руки и спина — тоже. Хотелось присесть на подоконник, но я боялся нарушить полную тишину. Даже забавно, что моя нечисть так сильна в маскировке. Или, может, обещание устроить небольшой симпозиум сработало? Подумать только — несколько дней без алкоголя. Того глядишь, так и человеком можно стать! И что потом? На работу нормальную устроишься, семью заведешь и на ипотеку начнешь откладывать? Да ну нафиг…

Мои размышления прервал тихий скрип половиц. По коже тут же побежали мурашки, а спину обдало ледяным дыханием ночи. Я надеялся, что это окно открыто. Но повернуть голову, чтобы убедиться в этом, попросту не мог. Ко всему прочему, я уже видел спускающуюся с лестницы нечисть. И отвести взгляд от такой было очень сложно.

Она в какой-то мере завораживала своим уродством — сгорбленная, угловатая, худая. Лицо закрывали длинные немытые и нечесаные волосы. Руки — сплошные кости, обтянутые кожей, почти без мяса. И одета в странное рубище, будто бы сшитое своими руками после просмотра «Очумелых ручек». Тех самых, где из пластиковых бутылок делают обувь.

Но главное — ее хист. Я как-то привык, что у нечисти не бывает много рубцов, за редким исключением. Вот только где леший, а где кикимора. Пять раз возвышалась эта погубленная девка, которая в тот же самый момент не была нежитью. Ох уж эти мне формулировочки… Значит, жила давно, в дрязги не вступала, медленно тянула крупицы хиста с людей.

Кикимора сейчас больше напоминала девочку Самару из фильма «Звонок». Она неторопливо подобралась к моему презенту. И прежде чем взять шерстяной клубок в руки, тщательно его обнюхала. Что не так? Я руки мыл. Хист почувствовала? Неужели сейчас весь план пойдет прахом?

Словно читая мои мысли, нечисть обернулась, вглядываясь в темноту. Я считал, что мое бешено стучащее сердце слышит даже Леопольд Валерьевич, который остался за воротами. Видимо, это я себя накрутил. Потому что кикимора почесала длинный нос и взяла клубок в руку. Тут же, будто из ниоткуда, в другой появились спицы. И нечисть уселась на диван, довольно ловко продела нить и принялась плести, подергивая босыми ногами с желтыми длинными ногтями. Больше того, даже что-то утробно мычать стала. Я не сразу понял, что это она поет. А Гриша еще меня ругает.

Но сейчас нечисть представлялась не такой уж и страшной. Более того, теперь она напоминала обычную женщину, а не жуткую тварь, которая мучала Валерьича.

Я же подумал, что настала самая решительная пора действовать. Сеть уже давно была готова, только появись эффектно из-за шторы да накинь ее на кикимору. А остальное — дело техники, шантажа и угроз. Все как я люблю! Мне казалось, что с позиции силы мы сможем навязать ей свою волю.

Однако, как только я подумал, что дело в шляпе, вмешалась моя бедовость. И нельзя сказать, чтобы я что-то сделал не так. Распахнул штору, шагнул вперед и почти собрался бросить сеть. Вот только бедный и несчастный голеностоп, который весь день страдал из-за нерадивого муниципального управления, решил подвести меня именно сейчас.

Острая боль пронзила ногу, и я вскрикнул и завалился набок, укрывая не кикимору, а себя сетью. Что называется, план-капкан. Главное, в него не попасть самому. А именно так все и произошло.

Когда я поднял взгляд, то увидел перед собой рассерженное лицо кикиморы. Что рассерженное — в этом не осталось никаких сомнений. Крохотные глаза горели дьявольским пламенем, а синие губы сомкнуты так, словно она немного злится. А еще мне не понравилась рука с длинными обломанными ногтями. Не из-за плохого маникюра, где бы кикимора его сделала. А по другой, более прозаической причине. Этой рукой нечисть схватила меня за горло. Единственное, что я успел просипеть, это едва различимое:

— Ребята…

Глава 10

Мой тихий, едва различимый призыв о помощи был услышан. Да еще как! Обычно так ярко реагирует жена, когда у мужа тренькает телефон с оповещением, что на карту пришла зарплата. Не знаю, каким образом себя мотивировала нечисть, но мои домашние ворвались в противостояние с кикиморой, что называется, с двух ног.

И надо отметить, что верховодил сражением Григорий. Вот уж чего я никак не ожидал от беса. Он бешено вращал глазами, кричал нечто нечленораздельное и стегал противницу ветвями ивы. А последней это, надо отметить, очень уж не нравилось. Не любила она такие игры. Да и стоп-слово не знала.

Кикимора откинула беса спиной на журнальный столик. Тот к весу Григория оказался почему-то не готов и рассыпался в мелкую крошку, что совсем не остановило беса. Он кинулся обратно на врага с еще большим остервенением.

Правило «Каждой нечисти — по своему дереву» сработало и здесь. Книжки в Подворье не обманывали. Кикиморы так не любили ивы, что аж кушать не могли. Нынешней тетеньке (а это, несомненно, пусть и очень давно, была женщина) порка явно не понравилась. Видимо, она оказалась из тех, кто любит ласку и нежные прикосновения. А Гриша начал сразу с режиссерской версии «Пятидесяти оттенков серого».

Что удивительно, бес так активно подошел к процессу избиения кикиморы, что черту даже подступиться было некогда. Митька сначала тоже решительно подлетел к нечисти, но теперь задумчиво стоял, изредка взмахивая рукой с прутьями и тут же опуская ее.

Я же, как только от моей шеи убрали не самые нежные руки (вот в проктологи кикиморе точно подаваться не надо), сразу понял, что нужно делать. Приподнялся на локтях, затем сел и накинул сеть на копошащуюся кучу. Бес замер, а вот кикимора заверещала так, что кровь в жилах застыла. Я даже задумался: а не вызовет ли кто из соседей полицию? Не то чтобы я опасался чужан. Просто, видимо, сознание еще не до конца перестроилось и я предпочитал избегать всех неприятностей, связанных с властными структурами.

Бес проворно выпутался из сети, победоносно встав возле нечисти, разве что ногу на кикимору не поставил. Но выглядел так, будто позировал для картины во всю стену. Ему бы еще треуголку.

А вот нечисть билась в сети, все больше запутываясь. Почти как рыба. И продолжала верещать, словно ее резали. Я не выдержал, схватил ее и дернул на себя.

— Ну-ка прекрати орать.

И надо сказать, когда кикимора не пыталась меня убить, а опасалась за собственную жизнь, то выглядела очень даже… неплохо, что ли? Не думал, что когда-нибудь скажу такое о нечисти. Но взгляд у нее оказался человеческий, вполне вменяемый. Да и лицо обычное — худое, вытянутое, разве что нос немного длинный. Я к тому, что по облику кикимора была вполне рядовой чужанкой. Ее бы отмыть, ногти подстричь да чуть подкрасить, научить следить за осанкой — от простой женщины не отличишь.

Нет, я интересовался не с той целью, с какой обычно бес наводил справки про всех, кто не являлся мужчинами. Думаю, Гришу бы даже все эти современные гендеры не смутили.

Я изучал ее скорее с исследовательской позиции. Хотя не о том я сейчас все. Надо главную проблему решить. Я подтащил связанную кикимору к дивану и усадил. Развязывать пока не торопился. Основное правило искусства «шибари» — если женщина не просит остановиться, можно продолжать. Кикимора же лишь орала. Ничего членораздельного я пока еще не услышал.

— Как ты понимаешь, если мы тебя до сих пор не убили, то делать этого не собираемся, — сказал я. — Если ты сама дурить не начнешь. Поняла?

— Поняла.

Голос кикиморы неожиданно оказался звонким, будто горный ручей. Ничего себе! Я ожидал какой-то прокуренный контральто, типа «Семь дней» и все такое.

— В общем, хозяин этого дома очень недоволен, что ты подселилась и теперь здесь живешь.

— Так я не подселялась.

— В смысле? — не понял я.

— Я тут всегда жила. С того самого времени, когда хозяйка привела.

— Минуту! — у меня голова шла кругом. — Получается, Лада, которая рубежница, — твоя хозяйка?

— Да.

При этих словах глаза кикиморы наполнились слезами. Ага, значит, с хозяйкой у нее были теплые отношения. Что вообще-то нонсенс!

— Но ты же… кикимора. Твоя задача — вредить и…

— Глупости, — всхлипнула нечисть. — Просто судьба у меня такая. За что ни возьмусь, все из рук валится. Но я ведь не злая. Вот и хозяйка говорила: «Марфуша, не переживай, перемелется — мука будет. Главное, руки не опускать».

Не знаю, что меня больше выбило из колеи — что кикимора оказалась… неплохой нечистью или что ее звали Марфуша. В смысле, Марфа.

— Дела-а-а… — растерянно протянул бес. — Первый раз слышу, чтобы рубежники кикимор в помощники брали.

— Прежде и чертей особо никто не жаловал, — подал голос Митька. — Если бы не ты, дяденька, меня бы и дальше Большак тумаками кормил.

— Охренеть, — выдал я экспертное заключение. — Получается, ты просто… страдаешь после смерти своей хозяйки, а Леопольд ни при чем?

Кикимора кивнула, всхлипнула и все же не выдержала — разревелась. А мы стояли рядом с ней, смущенные и растерянные. Не так должна была закончиться эта встреча. В моей голове мы, такие бравые ребята, залетали в дом и освобождали несчастного чужанина от зловредной нечисти. Стегали ее прутьями, гнали до ворот, насмехались и все такое.

— М-да уж, — заключил я. — И что теперь делать?

Вот все-таки язык мой — враг мой. А слишком развитая эмпатия до добра не доведет. Потому что только я задал риторический вопрос, как получил самый прямой ответ:

— Рубежник, а возьми меня в услужение? — вдруг подняла голову кикимора, сразу перестав плакать. Как-то чересчур резко, будто бы даже наигранно подняла голову.

Нет, я правда говорил, что из двух женщин, одна из которых постоянно намекает, а другая говорит прямо, предпочту вторую. Но не так же сразу!

Вот бес был более категоричен:

— Только кикимор в доме не хватало. У нас там налаженный быт, каждый своим делом занят, а ты чего делать будешь?

Правда, кикимора не обратила на своеобразное вето Григория никакого внимания. Она будто почувствовала мое сомнение, поэтому не отводила от меня взгляда, словно гипнотизировала. Нет, я понимал, что такого не могло быть. Все-таки не русалка. Однако на нечто подобное оказалось похоже.

Митька, к слову, молчал, воздержавшись в этом негласном голосовании. Потому что его судьба во многом оказалась похожа на судьбу Марфы. В смысле, приютили черта, когда делать этого не должны были.

— Не можешь в услужение взять — хотя бы на время приюти, — продолжала она ковать железо, пока горячо. — Да я не просто так, от хозяйки остались вещи какие-то, деньги. Чужанину они ни к чему, а тебе могут пригодиться. Там есть и вовсе редкость, какой любой кощей порадуется.

Вот теперь мое внимание было окончательно привлечено. Да и не только мое. Бес тоже навострил уши, явно готовый сменить гнев на милость. Потому что где деньги — там и алкашка. Логика простая и безотказная.

— И что за вещи? — спросил я.

— Развяжешь — скажу.

— Ага, щас! — взъерепенился Григорий. — Снова драться полезешь.

— Так ты же хозяина своего защитишь. Ты же вон какой сильный.

— Я такой, — легко согласился бес. — Еще храбрый и скромный. И лупил я тебя вполсилы, все же женщина. Понятие имею. Ты, кстати, вообще одна или какой-нибудь хмырь к тебе ходит?

— Так, Гриша, не в ту степь уехал, — сказал я. — Давай заключим договор. Мы тебя развязываем, а ты не убегаешь, не пытаешься нам навредить или убить.

— Куда ж я убегу из своего дома, рубежник? — удивилась Марфа. — Но если тебе так станет спокойнее, то давай.

— И меня, кстати, Матвей зовут. Будем знакомы.

— Григорий, к твоим услугам, — встрял бес, радостно улыбаясь.

Вот удивлялся я своему приживале. Как только тот понял, что ситуация изменилась и мы вроде как начали торговаться, сразу сменил гнев на милость. Потому что кикимора какая ни есть, а все же женщина. И именно ее Григорию только и не хватало.

Я вот, к примеру, так до конца не понимал: бес с кикиморой могут, как бы это сказать помягче… взаимодействовать? То, что Григорий мог с кем угодно, — так это сексуальное отклонение. Вопрос-то в другом.

Слово за слово, но договор мы все-таки заключили. При этом кикимора выказала свою покорность, готовая на любые условия, лишь бы с нее стянули сеть. А когда ту убрали, повела себя согласно договору. Даже больше. Сначала поднялась, затем поклонилась в пояс, а уже после повела нас наверх, на второй этаж.

Бес следовал за ней, беззаботно пытаясь презентовать себя с лучшей стороны. Я же шагал, держа руку на ноже. Не скажу, что Марфа вызывала какие-то опасения. Как раз наоборот. Просто я привык, что теперь живу в мире, где самая неожиданная вещь может попытаться тебя убить. Хотя сейчас, напрямую, кикимора не могла действовать.

Мы дошли до просторной спальни, где царил величайший порядок. Идеально заправленная кровать, книги на полках, расставленные по цветам и размерам, стопкой сложенные тетради на тумбочке.

Однако смутило меня не это. Было в комнате нечто тяжелое, страшное, давящее. Это ощутили все — от молчаливого Митьки, ставшего еще испуганнее, до болтливого Гришки, который тут же заткнулся.

У меня и вовсе закружилась голова и запульсировало в висках. Последний раз такое было в военном музее Второй Мировой, где лежало реальное оружие, висела форма и хранились записи дневников. Не знаю, конечно, может, это я такой впечатлительный. Но у меня тогда так голову сдавило и замутило, что отпустило только на воздухе.

Вот и теперь было нечто похожее. Будто мы стояли на месте, где когда-то очень давно взорвалась небольшая атомная бомба. Фон ушел, выросли деревья, а вот ощущение чего-то ужасного осталось.

— Она здесь умерла, — сказала кикимора. — Умирала долго, с хистом, от того сильно мучилась.

— Неужели не могла никому отдать? — задал я простой вопрос.

— К ней приходили, — кивнула Марфа. — От воеводы, от семей. Но рубежник имеет право не отдавать хист против воли. Хозяйка считала, что ее промысел очень важный, семейный. И должен остаться в роду. Но ее племянница решила по-другому.

У меня было несколько вопросов. Что за хист такой, почему племянница отказалась? Или как умирают рубежники, которые не отдали промысел? Однако было понятно, что это тот максимум, которым способна поделиться кикимора. И на этом, как говорится, спасибо.

Марфа вытащила несколько книг на верхней полке, и моему вниманию предстало небольшое углубление в стене. Эдакий своеобразный тайничок. А что, разумно. Едва ли случайный гость начнет копаться в книгах.

Я на всякий пожарный прощупал все хистом. Может, там какая-то печать, и это ловушка? Но нет, видимо, все защитные заклинания закончились вместе со смертью Лады. Оно и понятно, рубежница была ивашкой, вроде как даже слабее меня. Интересно, что покойница могла предложить для того, чтобы я принял ее подопечную?

Первым делом я понял важное: Матвей Зорин делает в жизни что-то не так. Потому что на полке оказались аккуратно сложенные стопки серебряных монет. Я ощутил себя почти как Гарри Поттер, перед которым открыли его личный сейф. Что забавно, хватило одного взгляда, чтобы определить, сколько тут. Шестьдесят восемь монет. Не сказать чтобы целое состояние. Хватит всего лишь на три-четыре дня бурной попойки всей воеводской рати. Но для скромной жизни ивашки, который ни на что не претендует, — достаточно.

Еще я нашел небольшую табличку, которую видел в руках первого в жизни встреченного кощея. Ага, это чат для ретроградных рубежников, которые не хотят идти в ногу со временем. Если уж даже князь набрал себе айтишников… С другой стороны, почему нет? Вещь нужная, в хозяйстве может пригодиться. Надо лишь понять, как пользоваться.

Дальше шло кольцо. Я взял его, подкинул несколько раз на ладони. Легкое, сверкающее. А еще чувствовались какое-то спокойствие и уверенность. Я даже сразу понял, что это за кольцо — защитное. Артефакт, который способен принять на себя определенную часть удара. Любопытно, очень любопытно.

Но что меня заинтересовало еще больше — очки в тонкой железной оправе с толстенными линзами. Едва я дотронулся до них, как ощутил не просто силу — мощь. Этого предмета не могло быть у ивашки. Не того полета рубежница.

А еще я не знал, какая сила заключена в очках, на что она направлена. Вот забавно, с кольцом сразу понял. Будто наитие какое-то. Тут же оставалось только гадать. Интересно, а кто сможет определить, что это за артефакт? Вэтте? Так они вроде торговцы.

— Что скажешь, Матвей? По душе ли тебе вещи пришлись?

— Вещицы хорошие, — обернулся я к кикиморе. — А тебя не коробит, что они раньше хозяйке принадлежали, а теперь я буду использовать?

— На то они и вещи, — пожала сутулыми плечами Марфа. — Не в них память о человеке. Да и кое-что прежде другим принадлежало.

Внутреннее чувство мне подсказывало, что нечисть сейчас точно говорит об очках. Блин, вот не будь там даже денег и всего остального, а только окуляры, то я бы все равно попался на крючок. Тянуло меня ко всему неизведанному. Может, потому судьба мне и встречу со Спешницей подсунула? Что называется, даже случайности в нашей жизни не случайны, а скорее закономерны. Что ты несешь в мир, тем он и отплачивает.

— Давай договоримся на берегу, Марфа. Мне вообще кикимора не нужна. У меня полный комплект по нечисти. Порой мне кажется, что даже перекомплект, — я выразительно посмотрел на Гришу, а он не менее выразительно перевел взгляд на Митю. М-да, с беса как с гуся вода. — Поэтому я тебя беру на время, грубо говоря, на передержку. Как только смогу другого хозяина найти, так сразу и поступлю. Пойдет?

Кикимора задумалась, однако после долгих колебаний все же кивнула:

— Идет. Только поручкаться надо, Матвей. Пока человек мне не приглянется, служить ему я не пойду.

— Хорошо, но и у меня условие. После трех отказов уже мне решать, куда тебя пристраивать. А то так всю жизнь будешь выбирать.

Все же хоть чему-то история с риелторами меня да научила. А то, действительно, Марфа это здесь такая покорная и на все согласная. А как до дела дойдет, может норов показать. Я этих женщин знаю, в газетах про них читал.

— Только и он сам захотеть должен, чтобы взять меня, — не сдавалась кикимора.

После непродолжительного заключения нового договора, который включал не особо важные поправки, мы все же пришли к устраивающему всех соглашению. Таким образом, кикимора оставалась проживать у меня до момента, пока я не найду ей нового хозяина. Я же не буду ее бить и склонять к противным ее натуре действиям.

По поводу последнего я думал всякое пошлое — все-таки сожительство с бесом дало свои плоды. Оказалось все гораздо прозаичнее. Кикимора не стряпала, не стирала, не убиралась по дому. А вот все, где надо было шить и прясть, — это только в путь.

Лично я считал, что и последним ее озадачивать не буду. Что-то подсказывало, что еще хуже все выйдет. Покушать уж и сами приготовим. У меня вон и бес намострячился кашеварить, хотя тоже поначалу выкобенивался.

В итоге мы все-таки ударили по рукам. Из неприятного — меня чуть поцарапали длинные потрескавшиеся ногти. Вот постричь их я точно заставлю.

Как только мы добрались до двери, вышла небольшая заминка. Мы все покинули дом, а кикимора осталась внутри, жалобно позвав меня:

— Матвей…

Вместо меня по лбу хлопнул бес. И сразу объяснил:

— Если ее сюда рубежница привела, то кикимора, получается, к дому привязана. Как домовой тот же или банник. Сколько историй было, когда изба сгорит, а нечисть на развалинах живет.

— И что, по собственной воле его покинуть не может?

— Почему же? Просто ей вроде как предложение нужно сделать, — сказал бес.

— А можно как-то без этого? Я сегодня венчаться не собирался.

— Если очень надо, дяденька, я могу, — неожиданно подал голос Митька.

— Вы больные оба, что ли? — искренне возмутился Гриша. — Уважить нечисть надо. Ставишь сапог на порог, говоришь что-то вроде: «Домовой, домовой, тут послужил, пойдем и в мой дом». Ну, с небольшими поправками.

— И где мне сапог брать?

Марфа выручила и здесь. Когда мы вернулись в дом, она провела нас к гардеробу, где стояла обувь умершей хозяйки. Я выбрал самый высокий красный сапог. Там же не говорилось, что он обязательно должен быть мужским.

— Кикимора, кикимора, тут послужила, пойдем и в мой дом.

Нечисть словно того и ожидала. Марфа с невероятной ловкостью прыгнула в сапог, демонстрируя в очередной раз наплевательское отношение к физике. Но это ничего, к этому я привык. Затем и бес очутился в портсигаре. Со мной за ворота вышел только Митька. А что, раз уж он так понравился чужанам, надо пользоваться.

— Это что? — спросил Леопольд Валерьевич, указывая на прижатый к моей груди сапог его жены.

— Не могу сказать, — с серьезным видом ответил я. — Но так надо, для дела.

— Раз надо… — кивнул старик. — А что, получилось?

— Конечно.

Сначала хотел сказать, что катка была изи. Однако потом вспомнил небольшой беспорядок и разбитый журнальный столик.

— Еле справился. Очень сильная… сущность. Но теперь все будет хорошо, не беспокойтесь. Кстати, Леопольд Валерьевич, может, ваш водитель добросит нас?

— Конечно, Матвей, конечно.

Я садился в машину с легкой улыбкой. В рюкзаке лежали деньги и новые артефакты. В сапоге сидела нечисть. Да, немного невезучая, как и я. Но даже бес не смог кардинально испортить мне жизнь. Разве кикиморе подобное под силу?

Как оказалось, я еще никогда так не ошибался.

Глава 11

Пробуждение было неприятным и сладостным одновременно. И дело не в том, что рядом со мной в очередной раз лежал обернувшийся черт. Слава богу, того как раз не было. То ли Митя понял, что карты — это не его, то ли нашел более интересное времяпрепровождение.

По телу, начиная от груди, медленно растеклось знакомое тепло. Вчера я как-то не обратил внимания на то, что хозяин дома даже не сказал спасибо. Был он в сильном подпитии и не понимал, что происходит.

Зато сегодня, проспав нормально в пустом доме, явно оценил масштабы моей работы и преисполнился искренней благодарности. Вот именно ее я и почувствовал. Крохи, конечно, но приятно, черт побери. Все, что увеличивало промысел, вбрасывало столько дофаминов, что их бы хватило на слона.

Потому на шум, доносящийся из кухни, я пытался не обращать внимания до упора. Хотя напоминало это занятие сексом под веселые заводные мультики, где ты все время пытаешься сосредоточиться и все время не получается.

В итоге, когда в дверь забарабанили, я понял, что насладиться благодарностью не удастся, и поднялся с кровати.

Снаружи стоял разозленный бес. Нет, Григорий часто гневался. И оправдывал это тем, что подобные эмоции у него в крови. Мол, таким образом бесовство проявляется. Однако сейчас он был действительно разъярен. Так сильно, что даже слова не смог сразу подобрать.

— Там эта… чего устроила!

— Чего?

— Того самого! — возмутился бес. — Она всю выпивку вылила! Мы вчера с Митькой всего три бутылки-то и уговорили. Так, чтобы нервы успокоить. День-то какой выдался.

— Гриша, давай к сути.

Если беса не поторопить, он начнет рассказывать, что мы вчера исключительно благодаря его отваге выжили. Хотя определенная доля правды в этом есть. Гриша влетел в драку с кикиморой с двух ног.

Именно потому я и отменил введенный ранее сухой закон. Вот все же правду говорят: кто не знает историю — у того нет будущего. Ведь и поопытнее меня мужики пытались подобное провернуть. И у всех заканчивалось одинаково плохо.

Потому мы по пути домой и попросили водителя Валерьича остановить у магазина, откуда и вышли с ящиком самого известного русского напитка.

— Я же и говорю, — Григорий начал нормально, однако неожиданно дал петуха, а глаза наполнились слезами. — Я сегодня встаю, а все бутылки — под раковиной.

— Гриша, нельзя быть таким ленивым. Возьми из-под раковины, в чем проблема?

— Пустые! — такой боли в голосе я не слышал давно. — Она всю водочку вылила, эта… кикимора.

Причем последним словом бес явно хотел не обозначить виновницу, а обозвать. И я понимал все его негодование. Лишить мою нечисть алкоголя, на который они имели полное право, — это как отобрать конфетку у ребенка. Ладно, конфетку с ликером. И скорее уж, у подростка. Но суть одна и та же.

Я со всей решимостью и суровостью, на которую вообще можно было рассчитывать, будучи облаченным в «семейки» с Риком и Морти, ворвался в кухню, где обнаружил лишь Митю у открытого окна, который размахивал полотенцем и пытался избавиться от запаха гари. Пустые бутылки действительно сиротливо лежали на полу возле раковины. На плите стояла кастрюля того, что изначально должно было быть кашей.

— И вот еще, — ткнул Гриша в гарь пальцем. — Тоже она.

— Я думал, у нас Марфа не кашеварит.

— Нет, конечно. Это Митька должен был завтрак сварить. В карты проиграл. Так она ему мозги запудрила.

— Это как?

— Магия родная у кикимор такая. Делать так, чтобы ум за ум у человека заходил. Знаешь, бывает, идешь с определенной целью, скажем, водочку выпить. А потом оказываешься у телевизора с крышкой от кастрюли.

Я хотел пошутить, что, может, у беса это нечто возрастное. Но не стал. Слишком уж сурово выглядел Григорий. Он-то голосовал за вступление нечисти в наши стройные ряды с одной лишь практической целью, а тут вон чего началось.

— А ты чего молчишь? — спросил я черта. — Как кашу сжег?

— Да я, дяденька… Задумался.

Вообще Митька был черным. В самом толерантном смысле этого слова. И вдруг покраснел. Вот к этому меня жизнь точно не готовила.

— О чем?

— Да о чем, о чем, — торопливо перебил бес. — О ней самой и думал. Как бы ей фитиль в петарду вставить.

— Гриша!

— А что? Я как есть, так и рассказываю.

— Ладно, пойдем разговаривать.

Не было печали, приобрел Митя кикимору. Повелся на деньги и на загадочные очки. Защитное кольцо, кстати, сразу бросил в рюкзак. Хотя можно было и надеть. Правда, лезло оно только на мизинец. Зато выглядело вполне нейтрально. Вроде православного «Спаси и сохрани».

Марфе мы определили целую комнату. Раньше там жил Митька, а Григорий обитал в гостиной, поближе к телевизору. Но черт благородно освободил жилплощадь для дамы и перебрался к бесу.

Я постучал в дверь и, не дождавшись никакого ответа, вошел внутрь. Все-таки мой дом. И не обнаружил Марфу. Кровать, тумбочки, кресло, прялка.…Прялка?

Так, если я правильно помню, привезли мы кикимору без всякого приданого. Откуда тут эта фиговина взялась?

Причем, насколько я понимал, что-то с прялкой было неладно. Нити спутаны, с узелками, колесо кривое, веретено наполовину отломано. Будто принадлежала вещь нерадивой хозяйке. Хотя чего это я? Так и было.

— А этой хреновиной всю ночь стучала, — продолжал жаловаться бес, указав на прялку. — И еще выла.

— Марфа!

— Да чего ты голосишь? Вон сидит, — ткнул пальцем бес наверх.

И правда, в углу, под потолком, в лучших традициях фильмах ужасов, замерла наша кикимора. Как выяснилось, уже, к сожалению, наша.

— Спускайся.

Я хотел добавить: «В ногах правды нет», но промолчал. Непонятно, за счет чего там висела кикимора.

Марфа послушалась. Хотя вид ее был сердитый и решительный, как у защитника осажденной крепости.

— Ты зачем водку вылила?

— От водки все зло, — сказала она, как отрезала.

— Согласен, — ответил я. — Только не тебе решать, что с хозяйскими вещами делать.

— Ты мне не хозяин, — ответила та. — Скорее, поверенный. Если хочешь хозяином стать, то так и скажи.

— Ага, бегу, волосы назад. Послушай, пока ты живешь у меня, то должна соблюдать определенные правила поведения. Своевольства я не потерплю.

— Да чего ты с ней цацкаешься⁈ — возмутился бес. — Дом твой, на нем печати рубежные. Запрети ей, и все.

Я уж не стал говорить Григорию, что печати настроены совершенно на иное. Хотя, с другой стороны, почему бы и да? Взять тот же «Порог на крови». Если я передвину мысленный бегунок в голове, что лишать нечисть алкоголя — это вред, то в следующий раз печать разрядится на кикимору. И прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а когда открыл, то по злобному взгляду Марфы понял: сработало.

— С этим вопросов больше нет?

— Нет, — не сказала, а больше прошипела та.

— Едем дальше. Зачем Митю зачаровала?

— Мысли у него черные были, на меня направлены.

— Ты и мысли читать умеешь? — напрягся я.

— Скорее, намерения.

— И какие намерения у тебя были, когда ты кашу варил? — повернулся я к черту.

От бедняги сейчас можно было прикуривать. Митька натурально пылал всеми оттенками красного.

— Мне… она просто… понравилась, дяденька… Ну, я и помечтал немного.

— Так, нечисть мою не трогать! — сразу понял я, в чем дело. — Или мне и это на печать повесить?

Вопрос был риторическим. Потому что кикимора кивнула. Правда, с таким озлобленным видом, что я начинал всерьез опасаться за свое эмоциональное и душевное спокойствие. Нет, навредить она мне, конечно, напрямую не сможет. Однако испортить жизнь, пока мы не пройдем все пункты мелким шрифтом, — это пожалуйста.

— По поводу последнего. Как я понял, прясть — твое хобби. Я в это не вмешиваюсь. Просто по возможности, если, конечно, сможешь, делай это чуть потише. И вой тоже.

— Вообще-то я пою, — почти обиделась Марфа.

— У нас просто Гриша — нечисть с абсолютным слухом. Для него и я вою.

На этом наш разговор был закончен. Я считал, что вел себя в высшей степени дипломатично, применяя метод кнута и пряника. В смысле, не бил твердым пряником, когда ломался кнут, а старался показать свою жесткость и непреклонность, чередуя их с вежливостью.

Что еще хорошо, моя нечисть осталась вполне удовлетворена проведенными переговорами. Точнее, Гриша остался. Он так и сказал: «Молодец, хозяин, правильно ее пропесочил. Если бы я мог, я бы сам ее и в хвост и в гриву». Черт знает, что он имел в виду. Митька, кстати, промолчал, но опять покраснел.

Мне же стало ясно другое: с кикиморой мы не уживемся. Изначально мне просто везло с нечистью. Даже с любвеобильным алкоголиком по имени Гриша. Но вот Марфа — иное дело. Бывает так, что проведешь ночь с девушкой и понимаешь: надо бежать, иначе ее тараканы загрызут тебя. Думаю, в голове кикиморы водятся какие-то серьезные термиты. Ладно, ничего страшного. У меня была идея, кому именно ее можно сплавить. Тем более теперь, когда вопрос с лунным серебром почти решен.

На повестке дня осталось кое-что еще не менее важное. Я обзавелся дополнительными артефактами, и хранить все по-прежнему в рюкзаке было бы глупо. Поэтому после душа и чашки кофе я отправился к себе, наказав Мите пожарить яичницу. Судя по тому, что у него с негодованием отобрал сковороду Гриша, — завтраку быть.

Я же заперся у себя в комнате и начал судорожно думать над самым важным. О слове для «Слова».

Первое, что пришло в голову, — «флюгегенхаймен». Я даже представил, как кричу: «Внесите флюгегенхаймен!» — и вытаскиваю из Слова… что-нибудь эдакое.

Только это не подойдет. Думаю, едва ли у меня одного такое прекрасное чувство юмора. Да и фильм слишком известный. Не хотелось бы связать форму «Слова» с этим странным инструментом для противоестественных утех и потом погибнуть. Представляю, что будет написано у меня на могиле: «Умер от разрыва… хиста».

Тогда что?

Ради интереса я даже зашел с телефона в интернет и забил «самые редкие и неупотребляемые слова». Список вышел внушительным. От «лапидарности» и «пердимонокля» до «престидижитатора» и «пульвербакелита». Не то. Если хватило у меня ума озадачить поисковик, значит, не мала вероятность пересечься с таким же рубежником.

Что еще? Старые, которые уже никто не говорит? Даль в помощь, и все такое. Вот только это для меня слова перестали употребляться. Есть довольно внушительная часть рубежников, которая живет не одну сотню лет. Тоже не вариант.

Тогда что? К счастью, я вчера не пил, потому голова хоть как-то, но соображала. Поэтому нужный ответ пришел сам собой. Необходимо попросту придумать новое слово, которое мог сгенерировать только один человек — Матвей Зорин. Едва ли есть какой-то контроль над заклинаниями, где сидят граммар-наци. Решено, от этого и будем плясать.

Только что придумывать? Станем мыслить рационально. Когда я узнал про это самое «Слово»? Как бы смешно ни звучало — из разговора с Врановым. Нет, в честь него не буду заклинание называть. А вот в честь спасших меня существ — сколько угодно. Значит, берем лешего, Митьку… беса, ладно уж там. Да и русалку. Без нее не получилось бы эпично ретироваться. Да и чем больше составных слов, тем лучше.

Тогда пусть будет: «лешебесочерторусалка». Нет, как-то неблагозвучно. Да и длинно. Каждый раз про себя повторять — язык сломаешь. Что, если сократить до «лешебесочеруса»? Почти как название грузовой техники от плохого криэйтора. Надо просто взять от каждого существа по слогу — «лебечерус». Огонь, мне нравится. Что называется, херак, херак — и в продакшн.

Ладно, приступаем. Я выпустил через руку хист, образуя в воздухе ту форму, которую видел на листке в кабинете Инги. И когда завершил рисунок, то проговорил новопридуманное слово. Линии вспыхнули ослепительно — и… исчезли вместе с частью комнаты. А за ней показалась непроглядная чернота.

Я что-то не так сделал, что ли? Открыл врата в Ад и все такое? Да нет, я был уверен, что в точности воспроизвел форму. Та будто в голове отпечаталась. И едва ли подобное слово кто-нибудь придумал. На меня же не напали, и с хистом ничего не случилось.

Я шагнул вперед, сквозь образовавшийся портал, и оказался на старом запыленном чердаке… который вспомнил сразу. Это крыша моего же собственного дома. Сюда я сбегал, когда мы взрывали карбид и нас пытался поймать сосед. Когда на меня сорвался бродячий дог. Когда с Костяном разбили окно мячом на первом этаже. Он побежал к себе, а я сюда.

Потому что это было единственное место, где я чувствовал себя в безопасности. На чердаке, посреди воркующих голубей.

Надо же, я даже в какой-то момент забыл про все это. Не могу сказать, когда именно. Просто со временем то ли на чердачный люк повесили замок, то ли я стал старше.

Ну да, мне же Самуил Ефимович говорил, что волшебный схрон неосознанно создается в месте, которое ты считаешь наиболее безопасным. Вполне резонно. Помимо этого, я чувствовал, что никто из рубежников, и тем более чужан, не найдет его. Даже если будет стоять на том же самом чердаке в метре от него. Такова сила индивидуального заклинания.

Я шагнул обратно в комнату, и портал за мной закрылся. Меня больше всего сейчас интересовал даже не магический карман, а то, что я могу сбежать в любое мгновение на чердак.

Однако судьба в очередной раз показала мне фигу. Как только портал закрылся, я почувствовал влияние нового заклинания. Это было похоже на тесные штаны с полными оттянутыми карманами. Наверное, постепенно привыкну. С печатями как-то же живу, хотя первое время было невероятно дискомфортно.

Как только я повторил про себя нужное слово, то щель на чердак открылась аккурат под размер руки. Ну да, ну да. Хорошо, что жизнь меня заранее подготовила бедовостью. Поэтому из-за подобной подлянки я даже не расстроился. Просто тяжело вздохнул и сложил в «нишу» артефакты и деньги. Немного подумал — и монеты все же вытащил. А то как-то было некомфортно. Надо чуток привыкнуть.

И это при всем при том, что у меня так-то четыре рубца. Может, поэтому Лада не пользовалась «Словом»? Или пользовалась, но у нее схрон был именно в том доме, где она прожила всю жизнь с мужем, который в итоге ее не поддержал?

Ладно, не время предаваться унынию. К тому же бес уже несколько раз ударил пяткой в дверь. У нас было почти как в театре, с той лишь разницей, что после третьего звонка тебя все равно пускали на представление. Но едва ли там было хоть что-то съедобное.

Я успел как раз на раздачу яичницы. Марфа, кстати, сидела тут же с видом английской королевы. Ну да, готовить мы не готовим, но жрать любим. Будь я более скаредным, так устроил бы ей бойкот с голодовкой. Голодовкой, само собой, ее.

Однако я кикимору и так серьезно прогнул. Надо теперь чуть помягче быть, к тому же перед самыми важными смотринами. Можно полдня потерпеть. Небольшой размен за артефакт и деньги. Я даже сладкий чай ей собственноручно сделал и намазал на хлеб масло. Мол, кушай, Марфушка, не обляпайся.

— Григорий Евпатьевич, позвольте полюбопытствовать, — начал я чинный разговор за завтраком.

— Ну? — сразу набычился бес.

Он знал, что если я называю его по имени-отчеству, ничем решительно хорошим подобное обычно не заканчивается.

— А в портсигаре сколько существ может уместиться?

— Понятно сколько, только одно. Да и то там тесновато, не каждый влезет.

— Тогда сегодня вы с Митей остаетесь на хозяйстве. Приберетесь, кушать приготовите. Пошуршите, в общем.

— Хозяин, ты чего это удумал? Какое зло я тебе сделал⁈ — искренне возмутился Гриша.

— Да ладно, думаешь, не знаю, что ты тут дедовщину устроишь и заставишь все Митьку делать?

— Ну, это мы еще посмотрим, — задумчиво ответил черт. Чем удивил не только меня, но и беса. Молодец, освоился, далеко пойдет. Почувствовал вольный дух демократии. Главное, чтобы не появилось желания вторгаться в страны Персидского залива.

— Ты, хозяин, лучше скажи, чего удумал-то? — не сдавался Григорий.

Я его знал, он хуже клеща. Вцепится — не отпустит. Поэтому легче сказать как есть. Иначе весь мозг вынесет, пока собираться буду.

— Я улажу кое-какие дела в Подворье. И заодно покажу Марфе ее нового хозяина.

Глава 12

Путешествие в приятной компании всегда проходит быстро и весело. Глазом не успеешь моргнуть, как оказываешься в точке назначения. И еще жалеешь, как скоро пролетело время.

В данный момент это был явно не мой случай. Лично я понял, что особой дружбы с кикиморой у нас не получится, в силу разностей восприятия реальности и характеров. Мне казалось, что и она, как неглупая нечисть, понимала это. Да еще утренний разбор полетов не прибавил мне очков.

Хотя как иначе? Я выступал в роли руководителя, который вынужден занять чью-то сторону. И каким бы бесячим Гриша ни был, он хотя бы понятен, предсказуем и обкатан в бою. Не скажу, что мы с ним пуд соли съели, но определенный путь прошли. Как говорится, бесов на переправе не меняют.

Чего ожидать от кикиморы — вообще непонятно. Вчера она была смирная, как девица на выданье, сегодня уже зубы показывает. Что завтра случится? Новые порядки введет? Ну его нафиг. Сейчас быстренько сплавим и будем жить как раньше. Может, даже еще лучше.

Пока Марфа заняла нейтральную позицию. Точнее, она пофыркала, когда влезла в портсигар, повздыхала, да после и затихла. Зато очень возмущался бес, который не привык отдавать то, что принадлежало ему.

— У меня же там особый порядок, уют. Ты это, кикимора, смотри, ничего руками не трогай! Не было печали, так черти накачали. Да нет, Митя, я не про тебя, в общем.

У меня опять возникло подозрение, что портсигар — нечто вроде тайной комнаты. Именно потому Григорий с таким удовольствием со мной таскается. Явно не казематы полтора метра на полтора.

Марфа поступила благоразумно — ничего не сказала. Либо посчитала ниже своего достоинства отвечать на выпады Гриши.

— Митя, ты за старшего. Если начнет баловаться, можешь лупить.

— Чего смотришь, анафема? — зыркнул на черта бес. — Только попробуй руку на меня поднять.

— Дяденька приказал… — растерянно пробормотал Митька, с таким видом, что на этом его полномочия все.

Мне даже интересно стало, как будет бороться в черте страх и уважение к бесу с моим прямым приказом? Хоть звони Костяну и камеру устанавливай.

Стоило подумать о друге, как тот объявился. Я даже до калитки не дошел.

— Вышли сало, здравствуй, мама.

— И тебе не хворать. Чем порадуешь?

— Радовать тебя та высокая брюнетка станет, если дураком не будешь. Хотя я тебя знаю, все равно прощелкаешь. Короче, я сегодня после обеда «Зверя» заберу, можешь потом ко мне подскочить.

— Спасибо, Костян. Все нормально?

— Как в аптеке. Только там докинуть еще надо будет.

— Сколько?

— Сорок. За срочность, ему пришлось все остальное отложить, да еще детали чуть дороже оказались. Я сказал, что деньги не проблема. Прям хозяином жизни себя почувствовал.

— Правильно сказал.

— Это еще не все. С тебя поляна. Я согласен на баню, как тогда. Васильича тоже зови, мировой мужик.

— Хорошо, посмотрим, когда можно будет устроить.

— Проставу не зажиль. Давай, на созвоне.

С Васильичем и правда надо что-то решать. Сколько бы веревочке ни виться, а узнать, что он за человек, необходимо. Все-таки я пришел к выводу, что нужно поступить по-мужски и спросить самым откровенным способом. Мол, каким воздухом дышишь, чем Скандинавский район от Кировского отличается?

Я сел в приехавшее такси, чуток собрался с мыслями и набрал соседа.

— Федор Васильевич, здравствуйте, это Матвей.

— Я знаю, у меня же твой номер записан. А я как раз о тебе думал. Пропал ты что-то.

— Да, закрутился. Потому и звоню. Федор Васильевич, как вы смотрите на то, чтобы ко мне на чай вечером заглянуть? Я торт куплю. А то и правда, сто лет не виделись.

— Не надо меня уговаривать, я и так согласен! — даже через телефон я почувствовал, как улыбается Васильич.

— Тогда я ближе к вечеру еще раз наберу. Сейчас по делам отъехал.

— Добро, буду ждать.

Ну да, правильно поступил. К тому моменту я избавлюсь от кикиморы. А что встреча у меня дома — в этом тоже есть определенный смысл. На моей стороне печати, они не дадут Васильичу, или кем бы он там ни был, навредить мне или домашней нечисти. Мало ли, вдруг что-то пойдет не так. А у меня это вообще девизом должно быть на фамильном гербе: «Зорины. Все обязательно пойдет не так!»

До Подворья я доехал без всяких приключений. Таксист оказался трезв и даже молчалив, никто не пытался меня убить, а снаружи накрапывал мелкий дождик. Будь я чуть более поэтичен или хотя бы страдай алкоголизмом, то сел бы у окна, откупорил бутылочку какого-нибудь вина и думал о высоком.

Сейчас же пришлось с лицом Ди Каприо из «Острова проклятых» вылезать из машины и идти под моросящим дождем. Да еще Марфа оживилась, начав подзуживать.

— Ты только учти, что человек должен сам захотеть меня к себе взять, — увещевала она.

— Так и будет. У меня есть свои методы убеждения.

Ага, шантаж и угрозы.

Первым делом я зашел в нечто вроде канцелярии. Ну, или Дом Монеты, если говорить по-местному. Обычная такая изба, даже меньше книжной клети. Вот только печатей наставлено еще больше. Да и сидел тут не чужанин, а рубежник, пусть и совсем слабый ивашка.

Здесь вносили взносы в казну, платили виру — в общем, занимались всем, что касалось денег. Это мне еще в прошлый раз Саня показал.

Я расстался с пятью монетами, расписался в какой-то ведомости и с чувством выполненного долга отправился в кружало.

В местном кабаке я и встретил почти всех ратников. Саня, Моровой, Шамиль, Аня, рябой Никитка, Николай, да еще много кого. Судя по мрачным лицам и отсутствию выпивки, говорили о чем-то важном.

Я не стал их отвлекать, разве что только рукой махнул. И все остальные, задумываясь, ответили тем же. Кто-то даже улыбнулся. Правда, всего лишь на секунду. Вот что великая сила проставы делает!

Вся беда заключалась в том, что нужный мне человек был среди ратников. И они явно сейчас заняты. Вон, над листком склонились, обсуждают чего-то. Ну да ладно, рубежники же тут не до вечера. Пока делами займусь.

— Василь, доброго дня в хату!

— Какая ж это хата?

— Да я так. В общем, долг хочу вернуть.

— Это ты молодец. Это ты хорошо зашел, — хмурый трактирщик неожиданно расцвел. Ну да, много ли надо торговцу для счастья. Сущие копейки. Хотя не прям копейки.

Я достал из рюкзака кошелек и отсчитал семнадцать монет. Василь чуть ли не плясал от радости. Видимо, он мысленно распрощался с деньгами или уже думал, как будет возвращать серебро с незадачливого рубежника нелегальными способами. Интересно, тут тоже есть мордовороты, которые долги выбивают? Я даже надпись в подъезде представил: «Моровой, верни Василю три серебряных монеты!» или «Неблагонадежный рубежник».

Вот правда говорят: берешь ты чужие, а отдаешь свои. Вроде все сделал правильно, теперь ничего никому не должен. Только в душе неприятно заквакала жаба.

— Еще что-нибудь моему любимому клиенту? — продолжал улыбаться трактирщик, даже когда деньги перекочевали в его карман.

— Да, хотел кое-что своим друзьям взять на пробу. Посоветуй что-нибудь.

— А какова цель? — уточнил Василь.

— Что значит «какова цель»?

— Чего ты хочешь от ваших посиделок?

— Ну, не знаю… —я пожал плечами. — Посидеть, расслабиться. Только чтобы голова не трещала утром.

Он кивнул, а я запоздало стал понимать.

— Погоди, у тебя что, выпивка настроение меняет?

— Ну, это слишком грубо говорить, — Василь уже возился с каким-то небольшим бочонком. — Но в целом да. Про хист свой не скажу, сам понимаешь. Но он с этим делом связан.

— Не говори, я и сам понял. Чем больше людей выпьет твоей медовухи или пива, тем промыслу лучше, так?

Василь хитро посмотрел на меня, отрицательно помотал головой, однако ничего не добавил. Ну и ладно, больно надо. Зато после манипуляций по переливанию жидкостей трактирщик протянул мне две здоровенные бутыли, литра по два с половиной каждая.

— Белое вино, домашнее. Как ты хотел. Будет легкое чувство эйфории и расслабленности. Давно его сделал, да особым спросом не пользуется. С тебя одна деньга.

Я протянул монету.

— А мы тогда что пили? В смысле, пиво с оттенком чего?

— Как обычно, — пожал плечами трактирщик, — угар и веселье. Самые ходовые вещи. На них я выпивки больше всего продаю. Хочется еще и еще.

— Долго вино хранится будет? — спросил я, впихивая бутыли в рюкзак. Даже закрыть сверху не получилось, горлышки остались торчать.

— С месяц. Стекло зачарованное. Если не разобьешь, назад приноси, я тебе скидку потом небольшую сделаю.

Я взглянул на ратников: те и не собирались уходить, продолжая о чем-то разговаривать. Можно, конечно, подойти и отвести в сторону. Однако именно в этот момент я ощутил на себе недобрый взгляд одного из рубежников воеводы. Ладно, ладно, я умею ждать.

Теперь рюкзак заметно оттягивал плечи. О том, чтобы убрать все на Слово, и мысли не было. Не представляю, что тогда со мной будет. Там сейчас лежали пара колец, каменная дощечка да очки, а я такой дискомфорт испытывал, словно на плечах Гришу таскаю.

Кстати, об очках! Дом вэтте встретил меня просторным залом с креслами и конторкой. С парадного хода я к нечисти еще не заходил. И надо сказать, мне здесь понравилось. Мягкий свет, карминового цвета шторы, приятные, спокойные обои. Веяло хорошим добрым ретро.

Тут уже находился один из рубежников — молодой человек с вытянутым лицом, чуть старше меня. Тоже, кстати, четырехрубцовый. Одет, правда, как всегда — по рубежной моде, то есть довольно странно: фланелевая рубашка, черные классические штаны и шлепанцы с носками. Зоя бы сознание потеряла, если бы увидела.

Он читал каталог. Оторвался на мгновение, чтобы посмотреть на меня и кивнуть, а затем вновь углубился в изучение предложенных артефактов. Я же подошел к конторке, за которой сидел человечек с кроличьими ушами.

— Здрасьте, мне бы один артефакт определить.

— Прос, — представился вэтте.

— Ой, простите, я, видимо, манеры в других штанах оставил. Матвей. Так вот, мне бы артефакт определить.

«Кролик» обернулся куда-то назад, и ко мне вышел еще один вэтте — «жаба». Нечисть красноречиво поглядела друг на друга, после чего новенький залез на стул за конторкой. И уже потом обратился ко мне:

— Штос!

— Матвей. Мне бы…

— Класть артефакт стол, — сказал Штос.

Я вытащил очки и положил на конторку. Одного взгляда «жабе» хватило, чтобы отрицательно замотать головой и начать махать руками перед собой:

— Не работать! Не работать!

— А что не так?

— Не работать артефакты старых мастер. Идти чудь. Не работать!

Ох, как же тяжело… Что еще за старые мастера и почему надо идти именно к чуди? Однако я на всякий случай сказал спасибо и даже попрощался.

Тем более до чуди — рукой подать. Всего лишь несколько домов пройти. Правда, мне те ребята как-то в прошлый раз не понравились. Дерзкие они. Мне почему-то думалось, что с вэтте иметь дело намного приятнее.

Как выяснилось — мне не казалось.

Началось, что называется, с порога. Приемная белой чуди была похожа на заброшенную мастерскую, которую работники давно покинули. Ну, и бардак царил соответствующий. Я даже внимательно смотрел, куда наступить, а то потом предъявят за порчу имущества.

Правда, конторка тоже имелась. Вот только за ней никого не было. Я и кашлял, и стучал, и громко звал. А когда уже совершенно отчаялся, показался представитель нечисти.

Я снова озадачился вопросом: почему их зовут чудь и почему именно белоглазая? На мой взгляд, ребята больше походили на гномов — коренастые, плотные. Да, одеты странно, в шкуры. Но, может, это их культурные особенности, которые они чтут?

Мне даже показалось, что начало хорошее. Вышедший ко мне пухляш радостно улыбнулся, как старому знакомому. Как выяснилось — показалось. Он убежал вглубь дома, после чего вернулся еще с двумя товарищами. Все молодые, но их объединяли светлые, почти белые волосы.

— Вона че, — сказал пухляш. — Смотри, кто пожаловал.

Ого, значит, я тут знаменитость? Приятно. Может, скидку какую дадут?

— Ребят, мне тут надо вещицу одну определить. Что такое, для чего используется. Ну, и скажите, сколько стоить будет.

Я вытащил со Слова очки, и тут же взгляд чуди изменился. Сразу стал недобрым, будто я куском свинины перед мусульманином помахал. Однако пухляш хлопнул по плечам своих сородичей, привлекая внимание. А затем ответил:

— Любое определение артефакта стоит две деньги. Но для сладострастных чертолюбов — и все десять.

Троица недобро расхохоталась. Вот оно, значит, как. Чертовы расисты.

Мало того, другой даже поддакнул и указал мне за спину.

— Вон и выпивку приготовил для своих волосатых черных друзей.

Больше всего хотелось проучить мерзкую нечисть. Или хотя бы сказать все, что думаю о них, включая родителей и прочих родственников. Но я помнил слова Сани: вся чудь связана. Не факт, что везде такие же наглые неадекваты. Однако если сейчас обижу этих, то никто со мной говорить больше не будет.

Поэтому я поскрипел зубами и вышел прочь. О том, чтобы иметь дела с теми, кто насмехается в лицо, речи, само собой, не шло. Пусть в задницу идут. Придумаю что-нибудь с этими очками.

К тому же все, что ни делается, — к лучшему. Бес бы с ехидцей добавил: «А что делается — к худшему». Однако я вышел вовремя. Потому что от кружала как раз отходили ратники. Видимо, закончили обсуждение своих важных дел. Я сразу увидел того, кто мне был нужен. Выглядел он, правда, еще хуже, чем в нашу последнюю встречу. Посерел лицом, похудел. Увидишь такого на улице — подумаешь, что на каких-то запрещенных препаратах.

— Витя! Следопыт!

Я думал, что рубежник мне как минимум обрадуется. Вообще он должен был ждать и надеяться, что я приму предложение выручить его. Мне же показалось, что сейчас он чуть не дернулся.

А еще подумал, что ему прозвище вообще не подходит. Ну вот какой он Следопыт? Скорее, эйчар. Следопыт — как раз Компас. Кстати, что-то я его не заметил.

— Привет, — сказал я, подходя.

— Привет, — ответил он.

— Короче, я тут немного подумал и решил. Я согласен. Так и быть, возьмусь за твое дело. Не бросать же хорошего ратника в беде, так?

— Так… — неуверенно повторил Витя, явно понимая, что будет «но».

Хреново с ними, опытными рубежниками. Сходу не обманешь.

— Но есть у меня одно условие.

— Все, что есть, отдам, — тряхнул головой Витя.

— Вот тут как раз этого не надо. Нужно, чтобы ты как раз взял.

— На тебя проклятие наложили, и ты хочешь его передать? — сдвинул брови Витя.

— Нет. Хотя, кто его знает, может быть. Это бы объяснило мою невероятную везучесть. В общем, не о том сейчас. Надо, чтобы ты взял на постой одну нечисть. У тебя случайно беса нет?

Витя отрицательно помотал головой. Вот и отлично.

— Нечисть в обмен на жизнь — неплохой торг, — подытожил я.

В моих мечтах сейчас радостный Витя должен был довольно подскочить на месте, и мы бы ударили по рукам. В реальности он недоверчиво поглядел на меня и задал самый главный вопрос:

— А что за нечисть?

Блин, блин, блин…

— Ты только не реагируй сразу остро. Она не такая уж и плохая, на самом деле. Просто к ней надо привыкнуть.

— Так что за нечисть?

— Кикимора.

— Кикимора⁈

Он мог так и не орать, я по взгляду Следопыта понял, что Витя не в восторге от моей гениальной идеи. Но, как говорят, во всем надо искать положительные моменты. Не убежал сразу — значит, готов к дальнейшим переговорам.

Что может быть хуже, чем уговаривать недовольного рубежника? Только впаривать недовольному рубежнику то, что ему не нужно, стоя под моросящим дождем. Однако Витя недооценивал, как сильно я хочу избавиться от Марфы. А когда человек чего-то искренне желает, то может свернуть любые горы. Или, как минимум, большие холмы.

Поэтому не сразу, но после длительной дискуссии я постепенно стал склонять Следопыта к нужному решению. Опирался основным образом на главный аргумент: всякая чертовщина дома лучше, чем медленное угасание. Да, кикимора немного похулиганит, что-то разобьет, запутает. Но это же не со зла. К тому же — вдруг они подружатся? А Марфа, глядишь, и помогать начнет. Я вообще оптимист. И сказки с детства люблю.

Сам я, конечно, в это не особо верил. Однако мое дело другое — продать. И оно получилось. Осталось всего ничего.

— Марфа, вылезай, с новым хозяином будешь знакомиться.

— Не хозяин он мне. Покойник ходячий, просто сам того не знает, — не слишком любезно отозвалась о Витьке кикимора, не собираясь покидать портсигар. — Не пойду к такому.

— Какой покойник? Да, немного худоват, но откормить чуток — да самое то будет. Были бы кости, мясо нарастет.

— Неужели не чувствуешь, чьим промыслом от него несет? Редкий он, оттого, поди, и распознать не можешь. То даже не нечисть, а кое-кто из старых богов. Нельзя с рубежником связываться, только беду на себя накличешь.

Я тяжело вздохнул. Ну почему же у меня все всегда через задницу?

Интерлюдия

Тот-Кто-Не-Имел-Имени и кто за всю жизнь переносил множество личин, укорял себя. Уж слишком долго он провозился с тем, чтобы внедриться в дружину воеводы. Чересчур осторожничал, тогда как время работало против него. С другой стороны, поспешность здесь могла дорого стоить.

У перевертыша был только один шанс, а допустить провала он не мог. Тот-Кто-Не-Имел-Имени поставил на карту все. Верило ли самое странное существо среди нечисти Шуйскому и его слову? Конечно, нет. После подобных поручений исполнителей не оставляют в живых. По крайней мере, умные рубежники. А на глупого Шуйский не был похож.

Но если князю, члену одной из великих тверских фамилий, понадобилось убить простого ивашку — стоить выяснить, почему. Если тот обладал чем-то ценным — забрать. И затем скрыться. Уж что-что, а это перевертыш умел как никто другой. Оттого и медлил, изучал, выведывал. Для начала умертвил мелкого рубежника-торговца из Петербурга, который направлялся в Выборг. И занял его место. Такие перехожие не привлекают особого внимания. И их исчезновение тоже остается незамеченным. Нет, когда-нибудь того идиота, который не сподобился даже потратиться на охрану и защитные амулеты, обязательно начнут искать. Только когда это будет?

Вообще, конечно, торговцем была женщина, однако перевертыш давно не обращал на пол особого внимания. Это условность остальных, не его. И про себя всех именовал как «он». Ибо так удобнее.

Тот-Кто-Не-Имел-Имени жил в Подворье, присматривался к ратникам, порой торговал, причем весьма успешно. Перевертыш давно понял одну простую вещь: если хочешь занять чье-то место, то стоит себя вести как этот человек. Недостаточно надеть его маску, нужно влезть в чужую шкуру. Примерить на себя привычки, образ жизни и особенности персонажа.

Перевертыш не просто прикинулся торговцем, он стал им. Правда, небольшое неудобство доставляли перчатки, которые приходилось постоянно носить. То-Кто-Не-Имел-Имени очень не любил прикасаться к лунному серебру.

Зато когда с обустройством было покончено, он приступил к самому важному: стал присматриваться к тому, чье место собирался занять следом. Откуда сможет дотянуться до захожего!

И выбрал. Это было не так уж и трудно. Спустя несколько дней его цель собственноручно явилась в Подворье в окружении прочих рубежников. Пьянка была грандиозная. Дым стоял коромыслом. Перевертыш даже несколько раз оказался так близко к захожему, что мог бы за считаные секунды закончить все. И никто бы не заметил. Если бы Тот-Кто-Не-Имел-Имени действительно хотел убить рубежника.

Так перевертыш лишь ходил рядом, вдыхал запах, обращал внимание на окружавших людей, слушал их слова, подмечал привычки. Ему хватило нескольких дней после пьянки, чтобы остановить свой выбор на нужном ратнике. Том, на кого бы захожий точно не подумал.

Справиться с ратником оказалось даже слишком просто. Стоило обернуться воеводой и явиться к нему домой. Перевертыш постучал, однако внутрь входить не торопился. Видел печати, которые едва ли дадут совершить задуманное. Его бы попросту размазало, попробуй он напасть на рубежника внутри.

— Илия? — удивленно услышал он. — Случилось чего?

— Случилось. Пойдем скорее.

Перевертыш старался много не говорить, ибо видел воеводу несколько лет тому назад. И надеялся, что не позабыл тембр и тон голоса. Но на всякий случай предпочел не рисковать.

Благо, хватило и этого. Рубежник кивнул и выскочил наружу. Перевертыш оглядел небольшой дом в не самом презентабельном районе. Он понимал желание обладателей хиста селиться в отдаленных местах, среди чужан.

Рубежники редко заводят друзей. Потому стараются жить там, где, кроме них, никого не будет. Исключение — Подворье. Но там селятся те, кто понимает, что не в силах защитить себя сам, и надеется на твердую руку воеводы. Зачастую зря. К примеру, перевертышу не составляло труда убить любого человека или нечисть, где бы те ни находились.

Теперь он пропустил рубежника вперед, а потом попросту ударил по голове прихваченной оловянной болванкой. Разве что затащить того в соседний дом, который перевертыш предусмотрительно освободил для этих целей, оказалось гораздо сложнее. Тот-Кто-Не-Имел-Имени старался без нужды не тратить хист, а без него ворочать тело оказалось нелегко. Однако необходимо.

Перевертыш не собирался убивать рубежника, хотя очень хотел. Но все же тот оставался его единственной ниточкой к воеводе и прочим ратникам. Все же Тот-Кто-Не-Имел-Имени был нечистью, пусть почти и неотличимой от человека. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

А затем он достал свою драгоценную шкатулку. Раскрыл ее, продемонстрировав миру полный набор излюбленных зелий. Таких дорогих в производстве, что подчас дешевле было купить с десяток артефактов.

Он взял колбу с мутно-зеленой жидкостью, подавляющей волю, и влил в рот бесчувственному рубежнику. Хотя на всякий случай все же перестраховался, связал руки человеку. Всегда надо быть готовым к форс-мажорам.

Когда рубежник очнулся, перевертыш уже клевал носом. Хорошо, что не заснул. Иначе бы получилось глупо.

Они смотрели друг на друга, будто гляделись в зеркало. Только, в отличие от Шуйского, рубежник не удивился, не стал кричать, не пытался убежать или кинуться на своего двойника.

— Твоя воля подавлена, — сказал перевертыш. — Это значит, что ты будешь делать все, что я скажу. Но не переживай, ты мне больше нужен как источник информации. Поэтому сиди здесь и рассказывай обо всем, что я спрошу. Если воевода призовет дружину, тоже говори. Понял?

— Да, — без всяких эмоций ответил рубежник.

— Если бы ты мог спрашивать, то обязательно бы задал вопрос, кто я такой. Конечно, тебя это сейчас не интересует, но у нас много времени, да и мне так больше нравится. Будто я разговариваю не с куклой, а с живым человеком.

Тот-Кто-Не-Имел-Имени взял стул и присел прямо перед носом сидевшего человека.

— Я перевертыш. Как ты понимаешь, могу обернуться кем угодно. Такова моя природная магия. Ты теперь в моей полной власти. Судя по комплекции, зелье подавления воли в тебе перестанет действовать примерно через неделю. Теоретически тогда ты придешь в себя. Даже будешь помнить все, что говорил и делал. Но, боюсь, к тому времени я уже тебя убью, — Тот-Кто-Не-Имел-Имени громко рассмеялся.

Прожив столько чужих жизней и проведя в одиночестве множество веков, он принялся искать попытки развлечь себя в любых мелочах. Потому излишняя театральность и своеобразная эпатажность стали его яркими чертами. Порой он даже заканчивал заказ какими-то красивыми фразами или жестами, прямо как мелодраматический герой.

Сказать человеку, что ты убьешь его, и видеть в глазах собеседника равнодушие доставляло особое удовольствие.

— Но что-то мы все о мелочах. Я видел, ты крутился возле нового рубежника, Матвея, если я правильно услышал. Расскажи мне о нем все, что знаешь.

И человек стал говорить. Потому что у него не было другого выбора. А перевертыш слушал внимательно, подмечая для себя нужные детали. После он подробно расспросил о деталях быта и службы ратника, выслушивая порой даже самые скучные детали. Потому что в работе Того-Кто-Не-Имел-Имени не существовало мелочей.

Спустя недолгое время, когда перевертыш уже обустроился и даже лично познакомился с несколькими ратниками, то в очередной раз убедился в своей прозорливости. Ранним утром, когда он сонно чистил зубы, рубежник неожиданно заговорил.

Тот-Кто-Не-Имел-Имени вздрогнул. Однако быстро взял себя в руки и подошел к сидящему все там же, на полу, человеку. Было бы хорошо помыть жертву, да к тому же пленник обделался. Но пару дней еще посидит, до соседней комнаты запах не доходит. А там, глядишь, может, все будет и закончено.

— Повтори, что ты сказал?

— Воевода собирает дружину.

Перевертыш кивнул и чуть ли не бегом бросился наружу. Мало кто знал, но все присягнувшие на верность оказались связаны. Наверное, это можно было сравнить с большой семьей, где троюродные и четвероюродные родственники даже не знают друг друга и собираются вместе по значимому поводу. Воле воеводы или князя.

Ныне Илия призывал дружину. Перевертыш знал, что для служилых людей подобное — не такая уж и редкость. В-первую очередь потому и оставил в живых этого остолопа.

К замку Тот-Кто-Не-Имел-Имени подходил с некоторым волнением. Хоть рубежник и объяснил, куда идти, однако же одно дело путешествовать по карте, а совсем другое — в реальности. Но повезло и здесь. Он увидел рубежника, решительно шагающего по брусчатке, и догнал его.

За хист перевертыш не беспокоился. Он был способен маскировать даже свой промысел нечисти, выдавая его за рубежный. А лицом, движениями и разговором походил на того, чье место занял.

— Здорово. Не знаешь, чего Илия всех собирает? — подошел он.

Перевертыш знал, что лучший метод защиты — это нападение.

— Привет, — ответил ратник, поглядывающий на него несколько настороженно. — Не знаю.

— Ну, пойдем выясним. Прошу вперед.

Рубежник поглядел на него недоуменно, и перевертыш мысленно укорил себя. «Его» человек так бы не сказал. Однако что сделано, то сделано.

Ратник провел его в зал, где уже собралось с два десятка рубежников, негромко переговаривающихся между собой. С Тем-Кто-Не-Имел-Имени все здоровались, но особой любовью здесь не пахло. Скорее, старались держаться подальше, будто перевертыш в чем-то испачкался.

Про себя Тот-Кто-Не-Имел-Имени заметил лишь бедность зала. Из примечательного — разве что громадные доспехи с оживляющими печатями, которые были завязаны на воеводу. А в целом… дыра дырой. За свою жизнь Тот-Кто-Не-Имел-Имени посещал такие дворцы и видел такие чудеса, которые местным оборванцам и не снились. И до чего он дошел?

А всему виной последний заказ. Перевертыш повелся на увещевания Агаты Ильинской о несметных богатствах и перекинулся тверским старостой белой чуди. И вроде все прошло как надо.

Старика, который начал себя вести как умалишенный, заменили на нужную кандидатуру. Сам перевертыш получил деньги. Вот только среди чуди нашлись смышленые ребята, которые начали рыть носом землю. А чудь — это не рубежники. Если до чего-то начнут докапываться, то не успокоятся, пока своего не добьются. Да и артефактов и связей у них вдоволь. Как-то поняли, что за всем стоит перевертыш. Разве что доказательств твердых не имели. Но стали рыскать по русским землям в поисках Того-Кто-Не-Имел-Имени.

Последние полгода ему и приходилось все время переезжать и постоянно менять обличья. Деньги, которые казались немыслимым богатством, таяли быстрее, чем можно было представить. Потому отъезд в Выборг, с возможностью сорвать куш и раствориться в Суомском княжестве, виделся лучшей перспективой.

Все это передумал перевертыш, пока воевода не появился из маленькой двери в стене и не дошел до трона. Вот теперь Тот-Кто-Не-Имел-Имени невольно залюбовался статью рубежника. Нет, кощеев видеть приходилось вдоволь. Однако Илия действительно выделялся среди них, хотя рубцами не дошел до самой грани, до которой многие доходить боялись.

— Задерживать вас не стану, сразу по существу скажу. Граничники сказали, что в наших землях появился табун бэккахестов. Нужно будет собраться и их прочь отогнать.

— Опять суомцы озоруют, — недовольно сказал кто-то рядом.

— Они их на наши земли откармливаться выпускают, а потом ждут, когда те вернутся, — поддакнул другой. — Твари же ихние, чухонские.

И тут за какие-то секунды в голове перевертыша все сложилось. У него такое нередко происходило. Вроде разные куски мозаики внезапно сходились в единое целое.

— Илия! — обратился он к воеводе. — Правы рубежники. Уж который год одно и то же. Суомцы за наш счет богатеют. Вернутся бэккахесты — чухонцы им гривы обстригут и торговать будут, а над нами меж собой смеяться.

— Да!

— Так и есть!

— Дело говорит!

Рубежники поддержали перевертыша. Он едва не улыбнулся. Из года в год, сколько он себя помнит, всегда было одно и то же. Суомцы пытались нагреть новгородцев, а те отвечали им тем же. И каждый считал себя более обманутым. Проснись Тот-Кто-Не-Имел-Имени через двести лет — так был уверен, что ничего не изменится.

Илия, правда, воодушевления остальных не разделял. Как любой правитель, он думал о последствиях. Более того, сверлил перевертыша сердитым взглядом.

— И что ты предлагаешь? Перебить бэккахестов? Представляешь, что начнется?

— Не всех, — пожал плечами Тот-Кто-Не-Имел-Имени. — Хотя бы половину. И скажем, что ивашкам вышли боевой опыт передать. Ведь сколько их у нас, а многие и в бою настоящем никогда не были. А тут табун водяных лошадей, пришлось неокрепших ивашек защищать.

— Если кто проверит?

— Так мы рубежников действительно с собой возьмем. Получится будто и правда.

— А толково!

— Проучим суомцев!

Воевода жестом остановил начинающийся гвалт. Однако перевертыш набрался наглости и продолжил:

— Подумай, Илия, что скажет князь, когда ты ему отправишь с десяток сердец бэккахестов? Я уж не говорю про копыта и гриву. Целое богатство.

— Не помню я за тобой прежде таких умных речей. Будто подменили, — ответил Илия.

— Не было нужды ум демонстрировать, — широко улыбнулся перевертыш, даже не дрогнув. Точь-в-точь как тот человек, который сейчас сидел, безвольный, в луже собственных экскрементов.

И спустя несколько долгих секунд улыбнулся и воевода:

— А что, действительно. Уж слишком зарвались суомцы. То глусуна на нас натравят в надежде, что мы с ним разберемся, то водных лошадей пасти отправят. Надо проучить. Следопыт, возьми список с ивашками, в первую очередь теми, у кого боевого опыта нет, и распредели среди остальных отрядов. Потом список мне принеси. А когда пора придет, вместе выдвинемся. Все на этом.

Рубежники потянулись к выходу, шумно разговаривая и пересмеиваясь. Решение воеводы, которое родилось с подачи перевертыша, пришлось им по душе.

— Лучница, Печатник, Моровой, задержитесь.

Тот-Кто-Не-Имел-Имени вздрогнул и медленно повернулся к воеводе.

— Вранового в покое оставьте. Не вашего полета птица. За ним из самого Новгорода уже Никита Ткач выехал. Если в наших землях еще, обязательно найдет.

У перевертыша аж в зобу дыхание сперло. Слышал он о Ткаче. И очень бы не хотел с ним встречаться.

— Вот теперь идите.

Троица вышла, не проронив ни слова. Тот-Кто-Не-Имел-Имени чувствовал напряжение, царившее в воздухе. Они не были друзьями, по крайней мере, теперь. Скорее даже, не доверяли друг другу. Он знал, почему. Пленный рубежник все рассказал о смерти Компаса. Однако это мало интересовало перевертыша. Главное теперь, чтобы захожий попал к нему в группу.

После собрания у воеводы ратники отправились в Подворье, пропустить по кружечке пива, как делали каждый раз. Впрочем, теперь существовал и другой, более веский повод. Пока Следопыт ходил в книжную клеть, чтобы переписать ивашек, подходящих для дела, прочие стали весело рассказывать, как проучат этих суомцев.

А когда вернулся Следопыт, то перевертыш постарался сесть рядом с ним, поглядывая в список. Собрались подле и остальные. Все же дело серьезное. Не дай бог какой плохонький рубежник к тебе попадет.

Сбивались в кучки если не по дружбе, то скорее по товариществу. Как всегда, отправлялись в походы или патрули. И тут вышла заминка. Перевертыш знал, что раньше с ними ходил Компас, но тот недавно погиб.

— Следопыт, а давай к нам, — сказал Тот-Кто-Не-Имел-Имени. — Не бойся, с нами не пропадешь. А ивашку бери хоть этого.

Он ткнул в конец списка. А затем поглядел на тех двоих, с которыми вышел от воеводы. Смотрели они удивленно, будто не ожидали от перевертыша подобных слов и инициативы. Однако ничего не произнесли. Следопыт на секунду задумался, но после кивнул.

«На ловца и зверь бежит», — подумал перевертыш, подняв голову.

К кружалу направлялся тот самый рубежник, которого только что записали в их отряд. Он махнул рукой, и все, включая Того-Кто-Не-Имел-Имени, ответили ему тем же. Но тут же перевертыш вновь вернулся к списку, делая вид, что невероятно занят.

— Не отвлекаемся. Давайте, кто там следующий?

Хотя искоса глядел, как к чубатому трактирщику подошел рубежник и завел разговор. Осталась самая малость — выведать у недотепы, чего же он сделал такого Шуйскому. А уже после убить. Тем более повод для этого представился попросту превосходный.

Кого удивит смерть ивашки, который попадет под копыта табуна грозных хищников? Против них и опытный ведун порой способен сплоховать. Вот именно, что никого. А теперь перевертыш был уверен, что ничто уже не сможет помешать его планам.

Глава 13

Я не понял, в чем именно дело. То ли Марфа действительно вредина, каких поискать, то ли здесь было что-то еще, пока ускользающее от моего понимания. По крайней мере, я почувствовал нотки страха и уважения в голосе кикиморы. Понятно, что не к Вите Следопыту, и даже не ко мне, а к той нечисти, которая собиралась его убить.

Рубежника мы перепугали до такой степени, что он наскоро попрощался и покинул нас. И как я ни допытывался, так и не мог получить вразумительного ответа от кикиморы.

— Не надо тебе, Матвей, это знать. И лезть в это не надо. Не по зубам тебе подобная нечисть. Да и мало кому по зубам.

Мой гениальный и изящный план сбагрить Марфу потерпел фиаско. И теперь надо было хорошо подумать, что с ней делать. Точнее, где найти еще двух идиотов, которые согласятся по доброй воле принять кикимору. Почему двух? Так уговор у нас такой был. Согласно ему она может еще пару раз отказать, после чего я впарю этот чемодан без ручки первому встречному. Почти как в сказке. А вот тот несчастный пусть уже страдает.

Пока у меня подходящих кандидатур на роль первых двух не было. Потому пришлось заняться более насущными делами. Для начала пообедать в ближайшей столовке (что-то устал я от дорогих и пафосных заведений), а потом пилить к Костяну.

Друг встретил меня в трениках и чуть подпитом состоянии. Видимо, начал относительно недавно.

— Это правильно, — согласился я. — С утра выпил — день свободен.

— Имею право на законный выходной. У Ольги бабка двоюродная померла, вот она в Псковскую область с родителями и уехала.

— А ты?

— А что я? У меня работа, — развел руками Костян, демонстрируя, как он трудится.

— Красава.

— Да вперлись мне такие поездки. Полдня будешь родственников запоминать, потом полдня их забывать. А из всех удовольствий — водка и… водка.

— Про водку еще забыл. Так вроде на поминки не из-за удовольствия ездят. В противном случае у людей серьезные проблемы с психикой.

— У меня с психикой все ок. Вот я и не поехал. Погнали, «Зверя» твоего покажу.

Он напялил футболку, кроксы, и мы отправились во двор. Костян что-то говорил про шпаклевку и неровность слоя. Мол, слишком поторопились мастера. Но по мне, все было отлично. Внедорожник стал как новенький. Если не знать, что с ним случилось, в жизни не подумаешь, что что-то произошло.

— Деньги держи, — сказал я, протягивая купюры.

— Ты это, не подумай, я себе ничего не зажал, — заметил Костян.

— Я и не думал. Спасибо, Костик. По поводу проставы — сегодня или завтра. Я даже вон взял кое-что, в рюкзаке. Но мне прежде сделать надо одну штучку провернуть.

— А это че такое, вино? Домашнее еще какое-то. Может, пивас нормальный? Я тут марку одну открыл.

— Вот ее сразу и закрывай. Никакого вишневого пива или мангового сидра.

— Такого не бывает. И то пиво было с цитрусовым привкусом. Ты просто не понимаешь ни хрена.

— Вот и отлично, постараюсь остаться невеждой. Для меня пиво должно на вкус быть как пиво, а не гель для душа. Что до вина, ты сначала его попробуй, а потом говорить будешь. Все, счастливо, на созвоне.

Все-таки как было приятно сесть за руль своей машины! Быстро я свыкся со «Зверем». Про свою ласточку даже не вспоминал. А когда газанул и выехал со двора, по коже аж мурашки побежали.

— Хороший человек друг твой, — стала негромко рассуждать Марфа из портсигара. — И вместе с тем — с пороками, все как нечисти нравится.

— Вот даже не думай. Его я тебе предлагать не буду. У него своя кикимора, пусть и без хиста. Не уживетесь вы.

Пользуясь личным автотранспортом, я закупился едой, которой можно было прокормить роту, и выпивкой — примерно на то же войсковое соединение. Нет, все же надо поговорить со Светланой и брать с клиентов хоть немного денег. Разорит меня нечисть, точно разорит.

Что еще забавно — после побега Вранового можно было возвращаться в свою квартиру. Однако в место, где я вырос, больше не тянуло. Да и как бы мы там все поместились? В доме же у каждого своя комната. Была, понятное дело. Пока не появилась кикимора.

И куда же мне, радость ты моя, тебя деть? Надо думать, очень серьезно.

Правда, как только я въехал в СНТ и стал подъезжать к своему дому, у меня появился другой вопрос: какого черта? Точнее, какого беса? В том, что здесь дело рук Гриши, не было никаких сомнений.

Окна оказались закрыты, но внутри так громко гремела музыка, что, того и глядишь, стекла треснут. Я же вздохнул, поняв свою промашку. Сам же сказал, что Гриша может открыть свой парк развлечений с блэкджеком и бесовками, как только я уеду надолго по делам. А он даже поймал на слове. Так чего теперь сокрушаться?

Интересно, как там Митя? Мой скромный черт, наверное, не знает, куда деться.

Как оказалось, зря волновался. Я припарковал машину и вошел внутрь, стараясь не беситься из-за громких басов. Опять же, сам дурак, купил черту лучшую блютуз-колонку. И теперь из нее орал какой-то рэп.

— «Даже Аль Пачино хочет быть как Чина. Чина-машина, Чина, Чина, Чина, Чина — молодчина, Чина, не молчи на…».

Я тоже любил такие песни. Глубокие, со смыслом. Чтобы о жизни подумать, о своем собственном месте во Вселенной. Потому пошел посмотреть, что могут делать под такую песню.

В гостиной, а ныне и спальне нечисти, царило безудержное веселье. На столике лежала нехитрая закуска, вернее, все, что было у нас в холодильнике. Плюс алкашка, само собой. Интересное дело, где они ее взяли?

Бес, в виде того самого мифического Чины, танцевал на диване голый по пояс. Что надо отметить, бедрами он двигал довольно неплохо и всегда попадал в такт, чем вызывал бурное восхищение не только собравшихся бесовок и мелких городских чертиц (наверное, так правильно), но и Мити.

— Здрасьте, — поприветствовал я честное собрание.

Что удивительно, никто не драпанул. Конечно, на меня поглядели с некоторым страхом и изумлением, но не более. Явно им Гришка что-то наплел. Вроде он Маркиз Карабас, и это все принадлежит ему. А рубежника держит так, для души.

— Григорий Евпатьевич, можно вас на минутку?

— Сей момент. Я скоро! — на прощанье крикнул он честному собранию. А Митька тем временем значительно убавил колонку.

— Хозяин, мы договаривались! К тому же я не для себя, для Мити.

Забавно, как, преодолев всего одну дверь, изменился бес. Его голос сразу стал извиняющимся, да и глазки забегали.

— Я же тебе ничего не предъявляю. Кстати, а почему для Мити?

— Видел, как он в эту кикимору втрескался? А с бабами дело какое? Тут надо клин клином вышибать. Вот я и вышибаю.

— Ага, главное, клин не повредить. А то потом по врачам бегать придется.

Я спохватился и прижал палец к губам, вытащив портсигар. Вот только теперь понял, что что-то не то. Будто внутри никого не было. А когда из зала послышались ор, раздалось хлопанье окон, то стало ясно: кикиморы в артефакте и правда уже нет. Она уже знакомилась с гостями Гриши.

Когда мы вернулись в гостиную, то там, кроме Марфы и Мити, никого не было. Не знаю, как сработала моя чуйка, но я успел перехватить беса, который кинулся на кикимору с голыми руками.

— А ну иди сюда! Нет, хозяин, ты видел, видел? Как с ней вообще жить⁈

— Остынь! — мне надоело его держать, и я отбросил беса на диван.

Сказать по правде, я и сам немало разозлился. Гневно посмотрел на кикимору, но не произнес ни слова. Просто опять прикрыл глаза и стал настраивать главную печать. Добавил в нее, что любой вред нечисти, моральный и физический, будет восприниматься как проявление враждебных действий. Нет, ну а сколько можно? В городе может быть только один шериф. Иначе авторитет власти подрывается.

А когда открыл глаза и увидел полный ненависти взгляд кикиморы, то решил ковать железо, пока горячо.

— Думаю, если наша гостья не хочет жить мирно, то надо устроить ей настоящий кошмар. Гриша, сколько тебе потребуется времени позвать всех бесовок? Еду и выпивку я купил. Их безопасность гарантирую.

— О, полчаса, не больше! — расцвел Гриша, даже не разгадав мой блеф. — А горькой много?

— Много. Ты, кстати, где водку взял? Говорил же, что Марфа все вылила?

— Разве у хорошего беса нет запаса? Он, как известно, карман не тянет.

Я специально избрал тактику легкого игнорирования кикиморы. А бес ее, по доброте душевной, подхватил. Нет, поддержал, конечно, из-за фантазий о грандиозной вечеринке, где опять можно будет вилять бедрами и демонстрировать свой волосатый торс. Не сказать чтобы я его не понимал. Будь у меня такое мясистое, полное жизни тело, может, и я бы хотел его показывать.

— Давай подобру договариваться, Матвей, — тихо произнесла кикимора.

Что интересно, сейчас от нее веяло опасностью. Серьезной такой. Вот только в моем доме она и сделать ничего не могла. Во-первых, сразу по башке печатью получит. А если не умрет, тут уж я ее даже один добью. В этом никаких сомнений.

— Разве я против? Так ты все не хочешь. Давай по-людски жить. Без пакостей и попыток наводить свои порядки.

Марфа помолчала, водя длинным носом. Но наконец тряхнула грязной головой:

— Идет.

— И для начала расскажи, что там за пакость такая над Витей Следопытом нависла.

Марфа скривилась, будто ложку уксуса выпила. Было видно, что она страсть как не хочет на эту тему разговаривать. Однако деваться уже некуда. Сама виновата, поставила себя в такое положение. Вот посидела бы смирно в портсигаре, и не надо было бы сейчас кукситься.

Кикимора села на диван, зачем-то задрав голову. Я проследил за ее взглядом и увидел на потолке грязные отпечатки кед. Бес сразу почему-то стал убираться на столе и вообще делать вид, что очень занят. Будто бы даже про вечеринку забыл. Или понял, что все это — очередная уловка.

Я же сел в свободное кресло, обратившись к Марфе, и всем своим видом давал понять, что теперь точно не отстану. Забавное это было противостояние — человек полубоком смотрит на нечисть, которая не сводит взгляда с рубежника. Между ними «шуршит», гремя бутылками и тарелками, бес, а поодаль, с колонкой в обнимку, замер черт.

— Говорила уже, и еще раз скажу, Матвей, не нужно тебе в это лезть, — наконец произнесла кикимора.

— А вот это я уже сам решу. Так что за нечисть?

— Лихо.

Митя громко ойкнул, а бес уронил тарелки, разбросав закуски по ковру. Видимо, это что-то очень неприятное, раз они так отреагировали.

— Это которое не надо будить, пока тихо? — спросил я.

— Зря насмешничаешь, — сурово ответила Марфа. — Есть такая нечисть, с какой не каждый кощей захочет встречаться. Про нас и говорить нечего.

— Так объясните нормально, почему ее надо опасаться?

— Сильная она, хозяин, — серьезно сказал бес, сев на ковер. Разбросанные закуски он поднимать даже не собирался. — Как леший в своих владениях. Только ее владения — везде.

— Это как?

— Лихо питается горестью человеческой, — стала объяснять Марфа. — А так уж повелось, что нет абсолютно счастливых людей. Всех гнетут горести, тревоги, скорбь. Лихо же начинает их множить. При встрече с ней радость тает, как снег на горячем солнце.

— Я понял, нечисть очень сильная, мне с ней не справиться. Так надо пойти к воеводе и сказать, что к его ратнику такая пиявка прицепилась. Пусть собирает там дружину и выручает Витю. Сама же сказала, что она его в гроб сведет.

— Не смогут, — укоризненно покачала головой кикимора. — Раньше лихо называли младшими сестрами Мары. А порой и самих их за богов почитали. Лихо способна в любой момент от тела своего отказаться, а после вновь плоть обрести. Да и умные они, древние. Почует, что на нее охота объявлена — затаится, носа не покажет. Вот только связь с тем рубежником уже крепкая, не отпустит она его.

Вот это здорово! Мало мне было простой нечисти, которая на поверку могла меня без особого труда уничтожить, так тут на пути встала богиня. Ну, или почти богиня. В общем, очень крутая тварь. И что делать?

Голос разума кричал, что надо фигачить винтами назад и говорить Следопыту, что на этом мои полномочия все. Глупо браться за дело, которое заведомо не можешь закончить хорошо.

С другой стороны, так же было и с лешачихой. Для меня тогда три рубца казались чем-то за гранью разумного. А ничего, справились. Правда, говоря начистоту, там многое решил фактор Мити. Рассчитывать на то, что все сложится хорошо и в этот раз, с моей бедовостью не приходилось.

К тому же — нечисть, по силе равная кощею! Да мне казалось, что с ней даже леший не справится. Кстати, хорошо бы проведать моего приятеля. Узнать, что и как. Времени ведь прошло порядочно. Может, оправился уже?

Подытоживая, логика упрямо твердила: будь в кои-то веки разумным. Прислушайся к словам нечисти. Говорят тебе русским языком — не надо. Однако вместе с тем я думал про Витю Следопыта, который сгорал на глазах и ничего не мог с этим поделать. Да и попросил помощи. Опять же, он сказал, что его хист намекнул, что я могу с задачкой справиться. Значит, был какой-то вариант. Просто я его еще не видел.

— Если Лихо просыпалась, то подобное считалось дурным знаком, надвигающейся беды или смертей, — тихонечко сказал Митя. — Нам Большак про нее всякие страшилки рассказывал. Вроде как если кто уйдет далеко, отобьется от ватаги — его Лихо и сожрет.

Угу, вот только плохих предсказаний мне сейчас и не хватало. И так непонятно, куда все вырулит. С каждым днем все веселее и веселее. Если в Выборге какой-то дьявольский карнавал начнет творится, то пиши пропало.

Благо, жирную точку в этом разговоре поставил не я и не нечисть, а стук в дверь. Кто там пожаловал?

— Матвей, это я, — послышался голос Васильича. — Ты так и не позвонил, а я смотрю, машина стоит. Значит, приехал уже.

Я взглянул на дисплей телефона: почти шесть часов. Это же надо как провозился, вот и день пролетел. И действительно забыл набрать Васильичу. Да я вообще про соседа как-то даже не подумал. К тому же искренне считал, что сбагрю кикимору — и нам удастся побеседовать в теплой, уютной атмосфере. Моя нечисть — не в счет, она почти дрессированная. А вот Марфа могла дать стране угля. Я тут уже ей вставил пару пистонов. Может, и правда поумнеет.

— Слушаем внимательно! Установка такая: все забились по норам и не высовываемся, пока я не скажу!

Вроде поняли. А я поперся открывать дверь. Поздоровался с Федором Васильевичем, заодно забрал из машины пакеты с продуктами. Алкашку пока трогать не стал, там два ящика. Не хотел давать соседу дополнительную пищу для размышлений.

Что до обещанного торта — с этим проблем не было. Я купил сразу два — «Прагу» и йогуртовый. Правда, все это предназначалось нечисти, они жуть как любили сладкое. Но ничего, не обеднеют.

Поэтому я поставил чайник и стал резать торт, сам прислушиваясь к печатям. Вроде работают в обычном режиме, висят, тянут хист по малой грусти. И в дом Васильич вошел спокойно, а не как упырь, шипя и извиваясь. Хотя он и до этого без всяких проблем порог переступал.

Я в очередной раз предпринял попытку нащупать хист соседа. Куда уж там. Ничего. Если бы не та пещера и здоровенный камень, то все можно было бы списать на разыгравшуюся паранойю.

Наконец я разлил чай по чашкам, положил торт на блюдца и сел за стол.

Какое-то время мы молча сидели, кушая «Прагу» и прихлебывая чай, пока наконец Федор Васильевич не заговорил:

— Не знаю, какая кошка, Матвей, между нами пробежала, но явно что-то произошло. Будто избегать ты меня начал.

— Да не то чтобы избегать. Просто есть кое-что… в общем, такое, о чем спросить хочу, да все не знаю, как.

Сосед посмотрел на меня так пристально, словно в душу заглянул. И от его взгляда стало не по себе. Рука на автомате опустилась к поясу, хотя понимал: здесь печати, здесь мой дом. Не может он мне ничего сделать.

Однако язык прилип к небу, потому я и не мог вымолвить ни слова. И что должно было случиться, когда и без того положение дел не очень хорошее? Конечно же, сработало везение.

Хотя подобное можно назвать еще стечением обстоятельств. Или кармой. Сам же взял кикимору на постой. Именно она и появилась на пороге, наплевав на все договоренности. Правда, с большим трудом. За ногу ее тянул бес, а за руку черт. Но куда моей домашней нечисти справиться с Марфой?

Наверное, мой взгляд явно изменился. Потому что сосед обернулся на порог, посмотрел недолго прямо на кикимору, а потом повернулся ко мне.

— Что там, Матвей, нечисть? — спросил он, врубая мою шкалу офигевания на максимум.

— Ага, а вы чего, их видите? — ляпнул я первое, что пришло в голову.

— Чувствую. И пакость ту в избе чувствовал. И Митьку твоего, который явно не человек. И еще кого-то, мелкого. А теперь к твоим еще одна сущность прибавилась.

Я не успел ничего сказать или спросить. Потому что Марфа с явным воодушевлением ткнула безобразным пальцем в Васильича:

— Вот к нему пойду, Матвей. К иномирцу!

Глава 14

Я всегда искренне думал, что являюсь спокойным и уравновешенным человеком. Меня не вымораживало поведение лучшего друга, которое я редко считал достойным примера. Я философски относился к насмешкам Зои на работе. Терпел агрессивную тупую собаку Анжелики Никифоровны, пока она не убежала в лучший из миров. Чтобы вывести меня из себя в магазине или на улице, не могло быть и речи.

Конечно, теперь я понимал, что это все в корне неправильно. Нормальный человек говорит ртом, что ему нравится и не нравится, а не кипит внутри, но улыбается снаружи. Тогдашнего меня можно было назвать, наверное, терпилой. Вот только нынешний я очень сильно отличался от прежнего.

А что делать, если нечисть воспринимает лишь язык силы? Только начнешь себя с ними вести по-хорошему, так на шею садятся. Вот сказал же кикиморе русским языком, чтобы не отсвечивала. Ведь она не вэтте или другая чухонская нечисть. И оправдаться, что плохо понимает язык, едва ли сможет. Вот и довела до белого каления.

Хотя, что интересно, даже в таком состоянии я попытался тщательно подбирать слова. Хотел было сначала ляпнуть «Сгинь», да вовремя одумался. Не то чтобы я переживал за Марфу, но это пожелание вполне потом может обернуться против меня, если с кикиморой вдруг что случится.

Поэтому произнес короткое и емкое:

— Вон.

Разве что придал своему голосу дополнительную силу с помощью промысла. Да еще поглядел так злобно, что у кикиморы не было никакого шанса, сколько бы рубцов у нее за душой ни имелось.

Кстати, разлетелась нечисть вся в разные стороны, как коты, которые обнаружили возле себя длинный зеленый огурец.

— Силен, — усмехнулся Васильич. — Ты только глаза-то притуши чуток, а то того и гляди обои подожжешь.

— Глаза? — не сразу понял я.

— Они самые. Вон, светятся, как два прожектора.

Я, кстати, никогда не думал, как выгляжу во время использования хиста. Выходило, что довольно красочно. Почти как супергерой с рентгеновским зрением. Хотя интересовало сейчас совершенно другое.

— Кто вы, Федор Васильевич? Это вообще ваше настоящее имя?

— Родители нарекли другим, если ты об этом. Но это было так давно, что я его почти не помню. Здесь стал Федором, к этому имени и привык. Почитай, сколько лет-то в этом мире.

Сосед встал, без всякого стеснения налив себе еще чая. Вообще он выглядел как самый обычный человек. Будто ничего особенного сейчас и не произошло.

— Сколько? — спросил я.

На мгновение даже показалось, что Васильич и правда считает. По крайней мере, он возвел глаза к потолку, словно там был ответ. Вычислял, наверное. Но, как кокетка в возрасте, решил не озвучивать число.

— Много. Аккурат после большой войны сюда перешел. Выборг отстраивал, потом работал, служил, снова работал, снова служил. Переезжал много. Понимаешь, я сначала почти не менялся. Природа такая, стареем мы медленно. А на это не обращают внимания лишь первое время. Когда же у тебя на лице за двадцать лет пара морщинок появляется, это наводит на подозрения. Особенно почему-то женщины за этим пригляд ведут. Завидуют, может.

— Замечательно, а когда вы говорите «мы» — это кто?

— Правцы, если на ваш язык переводить. Да ты не волнуйся, нас и не осталось-то почти. А те, кто выжил, теперь там…

— На Изнанке?

— На Изнанке, — Васильич кивнул, но мое замечание его почему-то развеселило.

— Что не так? — сразу спросил я.

— Раньше по-другому все называлось. Изнанка звалась Навью, этот мир — Явью, а мой дом — Правью. Это, опять же, если на вашем языке.

— Так, погодите, я в этом шарю. Явь — земной мир, Навь — мир мертвых, Правь — богов. Правда, я думал, что это все придумано.

— Как видишь, не придумано. Только Навь — никакой не мертвый мир, скорее сумрачный. Там свои законы и порядки. Но мир как мир. По поводу Яви — тут добавить нечего. Вот только раньше в земном мире ни рубежников, ни нечисти не было. А вот Правь… — Васильич замолчал, будто подыскивая слова. — Горнило миров, содержащее в себе могучую силу. Средоточие. Его называют обителью богов, хотя и люди там жили. Взять меня, к примеру. Правда, и богов, и нечисти хватало. Даже с избытком.

— И в какой момент все пошло не так? Я к тому, что явно все изменилось, если уж тут полно нечисти и рубежников.

— Как и всегда, всему причиной — война. Одна часть богов что-то не поделила с другой. Не знаю, что именно. Наверное, власть. Нас, обычных людей, в известность никто не ставил, поэтому приходилось лишь догадываться. Если коротко, случился апокалипсис, конец света.

— С ядерным грибом и вечной зимой?

— Без ядерного гриба. А вот зима и правда настала. Холод, мрак, голод. Да еще полуобезумевшие боги, бродящие снаружи. Нам лишь повезло, что в ту пору проходы в другие миры стали открываться стихийно, и никто не мог их контролировать. Видимо, Вселенная, или Мать-природа, называй как хочешь, решила дать возможность спастись своим созданиям. Так мы и оказались в Нави, которую после рубежники назвали Изнанкой. А позже уже разумная нечисть меж собой объединилась и проходы контролировать стала.

— Чуры! — дошло до меня. — Значит, они оттуда?

— Из Прави, — кивнул Васильич. — Они молодцы, организованные всегда были. Да и силой их Природа не обидела, любого кощея за пояс заткнут. Вот и воспользовались ситуацией.

— А что про рубежников? Вы говорили, что прежде их не водилось.

— Раньше ведь как было: существовали всякие диковинные твари, некоторые даже на людей похожие, и боги. И последние все контролировали. А вот когда боги друг друга переубивали, то и появились рубежники.

Я молчал, изумленно хлопая глазами. А как еще было реагировать?

— Природа — она пустоты не терпит, — спокойно рассказывал Васильич, ковыряя ложкой торт. — И во всем к балансу стремится. Даже если ты этот баланс и не понимаешь. И если нечисть расплодилась, нужны те, кто ее контролировать будет. Потому рубежники и появились. Правда, с тех пор вон как все поменялось. Теперь вы вроде тех же самых богов. Хотя скорее уж божков. Настоящих мне доводилось видеть. Скажу тебе, силища в них была огроменная.

— Но все же вы обычный человек, а не из этих? — даже немного разочаровался я.

— Меньшинств, что ли? — будто бы испугался Васильич. — Нет, конечно.

— Очень смешно. Я имею в виду, не из богов?

— Посмотри на меня. Разве боги так выглядят?

— Я откуда знаю? Вот только видел всякие штуки, которые вы вытворяли.

Чем мне нравятся откровенные разговоры — тут как на надувной ватрушке с горы кататься. Стоит начать — и уже не остановишься. Вот и я поведал о своем наблюдении за соседом, где он ворочал здоровенные камни.

— А, это… — лениво отмахнулся сосед, и от его жеста мне почему-то стало легче. — Тут вон какая штуковина выяснилась. В Прави солнце другое, в Нави его и вовсе будто нет. Вернее, у звезды свет такой особенный, говорю же, сумрачный. А у вас солнце яркое, горячее. И действует на меня странно.

— Это как? Вы на него воете, как волки на луну?

— Сил дает. Но только днем. И в то же время и отбирает. Я как здесь оказался, стареть стал. Пусть и не так быстро, как вы. В Прави сколько веков прожил, не изменился. А тут вон что, и ста лет не прошло — почти старик.

Угу, старик. Всем бы такими быть. Чиновники из пенсионного фонда взвыли бы.

Сам же я задумался о другом: это сколько же Васильичу стукнуло? Тут, действительно, счет шел не на пару сотен лет. Что-то мне подсказывало, что разрушение Прави не должно было остаться незамеченным в других мирах. К тому же к нам хлынула нечисть, да и рубежники тогда появились. Значит, и на истории моего мира как-то все отразилось. Правда, я не мог приурочить это ни к какому событию. Ничего в голову ни шло. Может, какие-нибудь Темные века? Или все случилось еще раньше? Сам он не признается, сколько ему лет, раз уж прямо не сказал.

— Так чего вы там храните? В пещере той? — я сегодня проявлял чудеса бестактности.

— Память… — задумчиво ответил Васильич. — А что же ты, хочешь поглядеть?

— Хочу.

— Ну так пойдем!

Сказано было так просто, что я даже растерялся. Могло ли это оказаться ловушкой? Могло. Что стоит этому правцу оставить меня в той самой пещере?

— Федор Васильич, вы не обижайтесь, но давайте мы с вами договор заключим.

— И чем мне договор подкреплять? У тебя хист, у меня ничего. Если хочешь, можешь всю свою нечисть взять. Даже новенькую ту.

— Вы ее видели?

— Говорю же, почувствовал. Видеть я их не могу, только если сами показываются, а вот чувствовать чувствую. Как и рубежников. И ту мерзость, от которой ты меня избавил, тоже ощущал. Только не знал, как отделаться от нее. А когда ты пришел, испугался, конечно, но подумал, вдруг поможешь. Так и вышло.

— А чего испугались?

— Так меня ведь здесь быть не должно. Кто может вместе с чурами меж миров ходить?

— Рубежники, — бойко ответил я.

И только потом сообразил: а ведь так и есть. Васильич — человек, пусть и не совсем обычный. Мужик с неограниченным сроком хранения, который много лет живет. Но не рубежник. Потому и хист я у него не ощущаю, промысла старик не имеет. Оттого и договор скрепить не может.

— Я только сейчас вдруг понял. Вы же говорили про Изнанку, что сбежали туда, и все такое. Но не про наш мир. Как вы сюда попали?

— Идем, по дороге расскажу.

Сборы заняли меньше секунд десяти. Я лишь кликнул всю нечисть, и та послушно явилась. Все, включая кикимору. Прям армейская дисциплина. А стоило всего один раз наорать, да хистом перед носом помахать.

Судя по любопытным взглядам Митьки и Гриши (Марфа старалась держаться в стороне с независимым видом), слышали они каждое слово. Хотя тут ничего удивительного. Интересно другое: рассказ Васильича для нечисти явно стал такой же новостью, как и для меня. Ведь они тоже не распознали в нем правца.

Разве что Марфа назвала его иномирцем. Так она и постарше, и поопытнее моих балбесов. Может, чуяла что? Надо будет расспросить.

Кикимору я засунул в портсигар. Митька и Гриша зашагали рядом. Тут вроде недалеко, вряд ли бес сильно разъярится. Двигалась нечисть на определенном отдалении, напоминая охрану какого-нибудь коммерса, который приехал на важную встречу. Да, охрана весьма забавная. Я еще отдал бесу портсигар, чтобы мы могли поговорить с Васильичем наедине. Хотя, судя по ушам Мити, развернутым в нашу сторону, едва ли это удастся.

— Эх, солнца сегодня мало… — разочарованно протянул Васильич. — Сил бы хватило.

— Вам бы в Испанию куда, чтобы сил много было. В каких-нибудь соревнованиях по пауэрлифтингу выступали бы.

— Ага, по ветеранам. Потому что постарел бы быстрее.

— Так что там было про то, что вы перебрались в Навь, а потом вдруг резко оказались здесь?

— Мы все сначала считали, что спаслись. Первое время. А потом выяснилось, что на нас навцы охоту объявили. Думали, что у нас кровь какая-то особая. Будто ею болезни неизлечимые исцелить можно.

— А это правда?

— Нет, конечно. Да только в одном месте сказали — в другом услышали. Вот и начало невежество множиться. Собрал я все деньги и драгоценности, которые были. И заказал через знакомого рубежника один редкий артефакт. Такой, который был способен укрыть тебя от глаз чуров, чтобы жену и сына сюда перетащить. Я ведь женился уже там, на Изнанке.

— И чего, не получилось?

Васильич тяжело вздохнул и пнул камешек, попавшийся под ногу. Мы уже выбрались к бухте, потому голыш улетел до самой воды.

— Получилось. Только не как я ожидал. Как раз за мной охота пошла, вот рубежник и испугался. Надо было семью подождать, а он против воли меня в артефакт засунул да сюда притащил. Трусливый оказался, хотя хист сильный.

— А как звали его?

— Николай. Прозвище Моровой.

Я вздрогнул, запоздало вспомнив, что моего знакомца зовут Федя. Видимо, Васильича перетащил сюда его отец. Интересно посмотреть, что за артефакт такой, который чурам глаза отводит. Руководствуясь максимой «ни дня без глупого вопроса», я его и задал.

— Посмотришь, — сказал Васильич. Мы как раз уже шли по берегу по направлению к пещере. — Он даже рабочий до сих пор. Заряда на три души, я же один раз всего лишь перешел.

— А не пробовали обратно вернуться, за семьей?

Сосед посмотрел на меня так, словно я его смертельно обидел.

— Пробовал, конечно. Первые лет десять. Да только что у меня здесь? Все деньги и богатство я Моровому отдал, чтобы сюда перевел. Николай вот отказался. Я пробовал то через одного, то через другого, пока очередной рубежник меня убить не попытался — то ли из-за слухов про кровь, то ли из интереса.

— И что? — спросил я.

— Расстреляли меня, сынок, расстреляли. Да не получилось у него, — как-то недобро улыбнулся Васильич. — День тогда очень уж солнечный выдался.

А меня мороз по коже пробрал. Наверное, с опытом и возрастом о таких вещах действительно начинаешь говорить вот так, запросто. Но я пока к подобному не привык. Я после разговора с Ингой много раз по ночам ворочался и думал. Тогда в ее кабинете сказал, что готов без всякого зазрения совести убить Вранового. Наверное, морально и правда был готов. Но все сильно зависело от обстоятельств. Если бы он на меня опять попер — то точно без вариантов. Я же не настолько человеколюб. А вот окажись рубежник в беззащитной ситуации, в силах ли я перерезать ему горло?

Что я точно понимал, что не смогу с такой ухмылкой сказать про солнечный денек и смерть несостоявшегося убийцы. Я знал, что последние прозвучавшие слова надолго зависают в воздухе. Поэтому, чтобы хоть немного развеяться, решил поговорить о всякой чуши:

— Федор Васильич, а Газманов не из ваших? Не из правцев?

— С чего это вдруг?

— Ну, он же вечно поет, что ясные дни оставляет себе. Да и не стареет почти.

— Нет, наверное… — неуверенно ответил сосед. И добавил уже громче, тряхнув головой: — Да не, не может быть. Я бы точно знал… Вот и пришли. — Он посмотрел на небо, по которому плыли облака, загораживающие солнце, и неодобрительно нахмурился. А потом приложился к валуну и едва поднял его. — Говорю же, сил сегодня мало. Матвей, поди сюда.

Вот что осталось в Моте неизменного — я всегда помогал старикам. Да, порой это выходило боком, как в случае с хистом, но вот ничего не могу с собой поделать. Такой уж я хороший человек.

Вдвоем нам не без труда, но удалось сдвинуть здоровенный камень.

— Пойдем, — сказал Васильич и скрылся в черном зеве пещеры.

Сделал это он так быстро, что у меня даже не осталось времени испугаться, хотя я и обернулся к замершей в отдалении нечисти.

— Вы это, если что, будьте наготове!

Что именно будет в качестве «если что», я пока не придумал. Да они и сами не догадывались. Но Митя утвердительно кивнул.

С другой стороны, я же видел, что солнце и правда как-то воздействует на Васильича. А в пещере его нет. Соответственно, в темном помещении я сильнее. На всякий случай прислушался к внутреннему голосу: этот мерзавец спал как убитый либо ему самому было интересно, что же случится.

Я положил ладонь на рукоять ножа и шагнул вперед. Глаза рубежника в очередной раз сыграли добрую службу. Стоило выплеснуть чуть-чуть хиста — и я разглядел длинный коридор, уходящий куда-то вниз. Интересно, Васильич нашел это место или вырыл сам? Так-то времени у него было достаточно, да и мужик он упертый, кто знает…

Но вообще здесь было мрачновато. Подземелья в принципе не располагают к умиротворению. Я вот не слышал, чтобы люди забирались куда-то под гору и там медитировали. А тут еще что-то капает, дует, каждый звук усиливается во сто крат.

Меня пробрало до мурашек. И не только от пронизывающего холода камня, а от атмосферы чего-то непонятного. Мы же постоянно примеряем на себя уже испытанный опыт, пытаясь наложить на происходящее. Вот раньше я никогда не спускался по длинному коридору в пещере, поэтому оказался в некой растерянности.

А когда впереди чиркнула зажигалка, чуть не подскочил на месте. Хорошо, что удержался, иначе бы приложился головой об острый потолок. Зато появился слабый свет. Затем звук повторился, и света стало больше. Я разглядел фигуру старика, зажигающего свечи. И весь страх куда-то ушел.

Когда я добрался до небольшой залы, то с удивлением стал рассматривать окружающие меня предметы. Судя по всему, Васильич был неплохим скульптором. На основной стене, в виде барельефа, оказались изображены какие-то диковинные существа, сражения и, судя по всему, боги. Это же сколько труда стоило подобное сделать? И времени.

Сам старик замер подле двух каменных статуй — женщины и паренька лет тринадцати. Они находились возле небольшого алтаря, на котором, помимо свечей, стояло нечто вроде то ли толстой флейты без дырок, то ли заготовки под сосуд. Но мощью от артефакта веяло колоссальной. Кощеевой. Видимо, это и есть та штука, с помощью которой правец перебрался сюда.

Однако я внимательно рассматривал именно статуи. Сделанные искусно, явно с любовью. И в свете зажженных свечей они казались почти живыми.

Я понял, что имел в виду Васильич, когда говорил, что здесь находится его память. Мы проживаем короткую жизнь, но порой забываем то, что было десять лет назад. Правец существовал множество веков. И именно здесь отмечал самые значимые для себя события, чтобы не забыть их. Старик приходил сюда, чтобы помнить!

— Они были навцами, — тихо сказал Васильич. — Навцы живут столько же, сколько и вы, явцы. Машельхе, наверное, давно умерла от старости. Как и мой сын.

Я вспомнил рассказы Васильича про его женщин и счастливый брак с Машей. Видимо, это и была она.

— Я утолил твое любопытство, Матвей? — спросил сосед.

— Да, — чужим, не своим, голосом ответил я.

— И что ты думаешь?

— Что нам надо как следует напиться.

Глава 15

Многие прилагают много сил, чтобы добиться желаемого результата. Вбухивают кучу денег, пытаются подметить все мельчайшие детали. А на выходе все равно остаются разочарованными.

Бывает и наоборот. Когда ты вроде не делаешь ничего необычного, а результат оказывается грандиозным.

Вот и сегодня так вышло. Мы сидели после бани, попивая охлажденное белое вино от Василя. Солнце уже скрылось, легкий прохладный ветерок нагнал туч, спрятав месяц на небе. А покой прерывали разве что уханье филина или скромное пение сверчков. Нечисть после сегодняшнего дня была тише воды, ниже травы, спрятавшись в доме. Их время настанет, когда мы все разойдемся. Тогда Митька с Гришей накатят и отправятся париться. Почему-то для этого они предпочитали как раз ночь или поздний вечер.

И самое главное, после всех треволнений на душе было удивительно спокойно. Даже хорошо, что ли. Я смотрел, как от разгоряченного тела идет пар, и понимал, что в данный момент меня можно назвать абсолютно счастливым. Непонятно, что тому было причиной — вино или вся совокупность факторов.

— Я это… — подал голос Костян, — типа даже по жене скучаю, что ли. Вот она рядом когда, думаешь: «Поскорее бы ушла куда-нибудь». А вот всего второй день, как уехала, — и не хватает ее.

— Любовь, — заключил Васильич.

— Отклонение, — не согласился я. — Тебе бы психолога нормального. Чтобы он ваших тараканов в ряд построил и заставил маршировать в ногу.

— Ошибаешься, Матвей, — возразил мне на правах невероятно опытного человека сосед. — Любовь — она разная бывает. Случается, что и полная страданий, противоречий.

— И нафига она такая нужна?

— Другой вопрос. Но если Константин счастлив в этих отношениях, так ли нужно ему что-то менять?

Вот тут я был вынужден согласиться. Хотя и интересовал меня момент, например, деторождения. Вот когда появится чадо у Костика, как они этот вопрос со своими больными головами решать будут? И что еще страшнее, кем этот ребенок вырастет, когда у него пример таких странных отношений перед глазами?

Снова заухал филин, будто соглашаясь с моими мысленными доводами. Я же разлил еще вина. Пилось оно на удивление легко. Мы за каких-то пару часов уговорили одну бутыль и подступились ко второй.

— Ладно, домой поеду, — решительно поднялся Костян. — Скоро Ольга по видеосвязи звонить будет. Не хочу, чтобы опять ругалась.

— Кто ты, пришелец, и что сделал с моим другом? — задал я резонный вопрос.

— Может, я просто помудрел, и все такое?

— Я стесняюсь спросить: это за один вечер или за одну бутылку вина?

Костян показал мне один из тех пальцев, которые функционально не совсем нужны человеку, тем самым выразив свое отношение к моим догадкам.

— Я тоже собираться буду, — сказал сосед. — Спасибо тебе, Матвей. Хорошо с вами, будто сам молодею. Кстати, что ты там про ту нечисть говорил?

Пока мы ждали Костика, то разговорились о моих делах. Вот я и поведал Васильичу историю Марфы и ее жизненные неурядицы. И даже в шутку рассказал, что кикимора на полном серьезе собралась жить у него. Вот только Васильич не сказать чтобы очень уж развеселился.

— Может, в этом даже есть определенный смысл, — говорил он, пока Костян мылся и одевался.

— Федор Васильевич, я был бы очень рад сплавить эту заразу, но я же не сволочь. И вам ее предлагать точно не буду.

— Понимаешь, в чем дело, Матвей… Нечисть за столько лет сильно изменилась. И чем дольше живет с людьми, тем больше перенимает все человеческое. Ты сам говоришь, что у тебя живет черт, который вполне адекватный, хотя все его сородичи не особо приятные. Или другой пример: за все время существования разве твой бес остался прежним?

Я почесал макушку. Что-то было в словах соседа. Не скажу, что Григорий кардинально изменился, но нечто в его характере точно трансформировалось. Вспомнить хотя бы самоотверженность во время боя с кикиморой или как он выхаживал меня с похмелья.

— К чему вы это, Федор Васильевич?

— К каждой нечисти, как и к человеку, нужен свой ключик. Один понимает только тумаки да тычки. По-другому он не будет работать. С другим необходимо, напротив, ласково и нежно. Наорешь на такого — все, пиши пропало. Ничего от путного не добьешься. Но если этот ключик найти, то человек может тебя сильно удивить.

— И нечисть, — закончил я.

— И нечисть, — подтвердил сосед.

— Допустим, я себя с Марфой неправильно веду. У меня не большой опыт общения с женщинами, тем более такими. Но вам-то она зачем?

— Как же! Cимбиоз! Если у меня дома будет жить сильная нечисть, с которой можно договориться, то никакая падаль ко мне не сунется. Как ты, говоришь, та штука называлась?

— Злыдень, — ответил я.

— Злыдень — это Матвей, когда у него с девками не клеится, — услышал только последнюю фразу вышедший из бани Костян и не преминул вставить свои пять копеек, — то есть всегда. Пойдемте меня провожать, я уже такси вызвал.

Прощались мы тепло. Костян с Васильичем даже обнялись. И это было не из-за избытка выпитого вина. Просто нам действительно было комфортно вместе. Хотя меня не покидало ощущение сюрреализма происходящего. Два обычных человека прощаются и говорят друг другу теплые слова, вот только одному двадцать три, и он из этого мира, а другому хрен знает сколько, и он — из другого.

— Ну что, пойдем знакомиться с твоей кикиморой, — сказал сосед, когда машина с Костяном скрылась во тьме.

— Она не моя. И надеюсь, что никогда не станет.

Филин в очередной раз угукнул, одобряя мое высказывание. Вот ведь растрынделся! И откуда он здесь взялся? Раньше не прилетал.

Местом притяжения моего дома была кухня — впрочем, наверное, как и у каждого нормального человека, к которому пришли в гости. Но я тут же поставил чайник, заодно убрав остатки вина в холодильник. Надо еще перед сном стикер наклеить: «Кто возьмет бутылку, получит по наглой рыжей морде». И маркером отметку сделать с количеством вина.

Я разлил чай, причем в три чашки, разрезал торт, только теперь йогуртовый (от «Праги» уже осталась только грязная коробка из прозрачного пластика). А затем, пытаясь унять тревогу, позвал кикимору:

— Марфа!..

Сосед на меня выразительно посмотрел, поэтому вместо «поди сюда», я добавил:

— … будь добра, подойди, пожалуйста, на минутку.

И кикимора появилась довольно скоро. Честно говоря, я вообще до сих пор не думал, что это хорошая идея. Все же нечисть, которая шагнула за порог ведунства, и человек. Пусть невероятно старый, в смысле опытный, и очень сильный. Но человек. Не знаю, с каких пор я стал таким высокомерным. Наверное, сразу, как второй рубец получил.

— Прежде, чем мы начнем разговор, нужно, чтобы чужанин — простите, Федор Васильевич! — видел и слышал тебя.

Кикимора кивнула — и… вроде ничего не изменилось. Правда, стул под соседом скрипнул. Это Васильич чуть привстал, явно разглядывая Марфу. Судя по его взгляду, не сказать чтобы ему очень понравилась нечисть. Я его понимаю: вид у нее, как бы сказать помягче, непрезентабельный.

Впрочем, сосед и слова не сказал. Оно и понятно, мужик он выдержанный, круче вина, которое продал трактирщик.

— В общем, ты вроде как изъявила желание жить у Федора Васильевича, — я указал на соседа.

— Так и есть, Матвей. Здравствуйте, Федор Васильевич, — это она кивнула моему гостю.

Красава, гладко стелет. Со мной тоже так сначала было: прикинулась божьим одуванчиком, а как ночь, рванула водку в раковину выливать. Васильичу, конечно, попроще, у него с алкашкой вроде дела не столь остро стоят, но все же.

— И тебе не хворать. Как зовут-то тебя?

— Марфа. — Сказала и глазки потупила.

Я хотел было крикнуть: «Васильич, не верь ей!», однако старик взглядом остановил меня. Видимо, все понял.

— И сколько годков тебе, Марфа?

— Сто шестьдесят два, — таким же смиренным голосом ответила кикимора.

— Девчонка еще совсем, — улыбнулся старик. — А меня как распознала?

— Чужим миром от вас пахнет. Слабо совсем, видно, давно перешли, но пахнет. Правда, редко кто распознает, только опытная и сильная нечисть.

— Так и есть, — согласился Васильич. — А ко мне под руку зачем пойти хочешь?

— Годов вам много, Федор Васильевич, я даже сходу и сказать не могу, сколько. Очень много. И с другого мира вы пришли, хоть и чужанин. Значит, разумение имеете, опыт, да много чего. Рядом с таким человеком интересно жить.

Вот щас обидно было! Нет, понятно, что я не видел всякие там горящие боевые корабли, бороздящие просторы Большого театра, но было действительно неприятно. Понятно, что я молодой. Но вообще-то быстро учусь, и потенциал у меня хороший. Наверное.

Эти двое, причем, продолжали разговаривать, словно меня здесь не было. Старик интересовался не только жизнью, но и характером своей будущей квартиросъемщицы. Короче говоря, подошел к этому процессу более тщательно, чем я. На этом моменте обидно стало опять.

— Слушай, Марфа, в целом я не против, чтобы ты у меня жила и столовалась. Только сразу скажу, хиста с меня тебе много не будет. Я же чужанин, как вы говорите, не рубежник. И семьи у меня нет, чтобы от каждого по чуть-чуть брать…

— И не надо, я нечисть не честолюбивая, — торопливо ответила кикимора. — Мне бы спокойной жизнью пожить.

— Я не договорил.

В голосе старика послышалась кинжальная сталь, которую стоило бы опасаться. Да и взгляд изменился. Таким можно было ненароком и придавить. Сразу почувствовались колоссальный опыт и матерость старика, которую я раньше замечал разве что мимоходом.

И это ведь все без хиста, одним лишь голосом и взглядом! Однако кикимора уже стоит, как девочка на детсадовском утреннике, и боится слово лишнее произнести.

— Требований у меня достаточно. И рука крепкая. В свое удовольствие жить не получится. По дому придется помогать, без этого никуда. Что думаешь?

Я хотел было сказать, что Марфа не из таких. Она истинная содержанка, почти как в бульварных романах. Вот только кикимора торопливо кивнула.

— Разве только получается у меня все плохо, Федор Васильевич. Порчу я все.

Видимо, сегодняшний вечер должен был проходить под девизом «Моте должно быть обидно всегда». Это походило на отношения с толстухой, которая, как только вы расстались, сразу похудела и стала красоткой. Понятно, что кикиморе с ее внешними данными такое не грозило, но все равно неприятно. Меня она сразу осадила, а перед Васильичем хвостом крутит. И что-то мне подсказывало, что если сосед захочет, то Марфа действительно будет все делать.

— В армии говорили: не умеешь — научим, не хочешь — заставим, — подал голос я, чтобы эти двое не забывали о моем существовании.

Вот и сосед сейчас кивнул, явно соглашаясь с моими словами:

— Это уже моя забота. Если не научу, значит, сам виноват.

Они говорили, говорили и говорили. Я уже даже утомился. Меня Зоя на работу быстрее брала, хотя, когда дело касалось трудовой деятельности, она была та еще душнила. Но я понимаю Васильича: такие дела с кондачка не решаются.

Вот и старик подошел к вопросу с кикиморой так тщательно, как юристы не всегда договоры составляют. В итоге вышло очень жирно, как по мне. В общем, Марфа не могла причинить вред или своим бездействием допустить, чтобы Федору Васильевичу был причинен вред. Во-вторых, была обязана повиноваться всем приказам, которые отдавал старик, если они не противоречат первому пункту.

Я ожидал, что сейчас Васильич скажет, что Марфа должна заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит первым двум пунктам. Однако то ли старик не полностью читал золотой фонд мировой фантастики, то ли решил это опустить. Он лишь сказал, что в целом кикимора вольна делать все, что ей захочется.

Как по мне, слишком много лазеек и свободы. Вот что будет, если завтра Марфе придет в голову выкосить всех соседей Васильича? Она, конечно, вроде разумная нечисть, но ведь у всех бывают плохие дни. Даже я иногда хочу убить человечество в лице отдельно взятых граждан.

Старик же решил поиграть в демократию. Нет, он опытный, умный, и все такое. Но мне казалось, что это не совсем правильно. Тем интереснее будет наблюдать. Меня интересовал лишь один вопрос:

— Федор Васильевич, а как вы заставите все это ее соблюдать? Договор вы заключить не можете, он на хист завязан.

— Не могу, — согласился старик. — Но на это и зарок есть.

— Зарок? — не понял я.

— Его нечисть дать может. Оно будто слово запирает. Если против слова своего нечисть пойдет, ей же хуже. Порой и погибнуть может.

Первым желанием было крикнуть беса и устроить ему хорошую взбучку. Почему о таких важных нюансах я узнаю от чужанина, блин⁈ Хотя представляю, что ответит Гриша: «Хозяин, так ты и не спрашивал».

Конечно, какой смысл ему будет рассказывать о том, что способно обернуться против него? Но любопытно, очень даже. Марфа ни секунды не сомневалась. Как только с условиями было покончено, она сразу же дала нужное обещание.

— Клянусь своим именем, происхождением и хистом не причинять вред…

Ну, потом долго и скучно она перечислила неполные законы робототехники, переделанные Васильичем. А когда закончила, что-то с ее промыслом произошло. По кухне разлился воздух, какой бывает после создания печати, — с привкусом железа и чего-то кофейного. Или, может, это мне надо просто чашку помыть.

Суть в том, что никакой печати не было. Но даже Васильич понял, что зарок был принесен. Или произнесен — не поймешь это рубежное словосложение.

— Собирай вещи, Марфа, пойдем в твой новый дом. Матвей, у тебя обувь какая найдется нечисть перенести?

— Вы и это знаете?

Федор Васильич лукаво улыбнулся и кивнул.

Мне уже было не просто обидно. Мне словно сделали смузи из полыни и приправили красным перцем. Вот к кому надо за советами ходить, а не к Грише.

Кикиморы не было всего секунд пять. Видимо, она и прежде на чемоданах сидела. У меня были странные ощущения. С одной стороны облегчение, что Марфа меня покидает. С другой — неприятна форма, в которой это все произошло. Будто она только и ждала момента, чтобы от меня сбежать.

Как с разводом с опостылевшей женой. Вроде рад, что наконец от нее избавился. Но когда узнаешь, что у нее кто-то появился, возникает ревность.

Вот за кого не переживал, так это за старика. Почему-то у меня сложилась стойкая уверенность, что с ним как раз все будет отлично.

После короткого ритуала с многострадальным красным сапогом Федор Васильевич пожал мне руку и, прижимая свою новую подопечную к груди, отправился к себе. Смотри-ка, они о чем-то еще общаются между собой.

Я даже дверь не сразу закрыл, только когда почувствовал тяжелые вздохи черта за плечом, тоже провожавшего взглядом кикимору.

— Все, Марфа с возу — кобыле легче, — подытожил я. — Можете это отпраздновать, только не сильно. Вино в холодильнике не трогать. А ты, Митя, можешь возвращаться к себе.

— Ага, только освежитель возьми да все побрызгай там, — подсказал бес. — А то смердит, будто дерьмо по стенам размазали.

В мире Гриши все было довольно просто. Если женщина тебя отвергла, значит, она дура и проститутка. Типичное обесценивание.

Я пошел посмотреть, правда ли кикимора забрала все. Хотя что там у нее все — прялка? Ну, ее не было. Отлично.

— И правда Марфой пахнет, — грустно заметил Митя.

Вот только страданий юного Вертера мне не хватало. Я давно заметил, что черт по годам старше меня почти в два раза, а вот по эмоциональному развитию и, прости, Митя, иногда и умственному — точно подросток. Значит, и из-за неразделенной любви теперь убиваться будет. Может, та идея Гриши с выбиванием клина не такая уж и плохая?

Мои размышления прервал стук в дверь. Я не сразу сообразил, что звук был какой-то странный, с какими-то перерывами в середине. Решил, что Васильич что-то забыл, вот и вернулся.

Я торопливо дошел до двери, глупо улыбаясь. И когда уже схватился за ручку, почувствовал знакомый запах затхлой воды и лежачего больного.

Что самое любопытное, ощущение де жа вю было странным. Я не испугался, ощутив свою связь с единственным врагом, и внутренний голос не вопил на все лады. Скорее смутился произошедшему. А еще вспомнил настойчивого филина, которого раньше не было возле моих владений.

Но дверь все же открыл. Если бы он хотел причинить мне вред, то влез через одно из открытых окон или устроил еще что-нибудь. Тут же рубежник пришел открыто, ко мне домой, где я защищен. Интересно только, хватит ли сил печатей уберечь. Ту же печать маскировки он легко преодолел.

Выглядел рубежник еще хуже, чем в прошлый раз. Легкая небритость сменилась густой щетиной, глаза запали, лицо высохло, в волосах появилось больше седины, да и сам Врановой похудел. Разве что взгляд остался прежним — недобрым.

— Привет, захожий. Правильно говорят: сколько веревочке ни виться, а завершения не избежать.

— Какими судьбами? — я пытался сохранить спокойствие. — Или адресом ошибся?

— Поговорить пришел. Дело к тебе есть. Так что, можно зайти?

Глава 16

Бывают разговоры, которых постоянно хочешь избежать. Причем вне зависимости от того, как относишься к человеку.

В данном случае мне было понятно, что любое сказанное Врановым слово точно не вызовет у меня бурю восторга. Но не посылать же человека, который в гости к тебе пришел. Во-первых, ночь на дворе. Во-вторых, меня так не воспитывали. В-третьих, пипец как страшно.

Самый главный вопрос, который меня сейчас интересовал: справится ли «Порог на крови», если что-то пойдет не так? Что «Сизый морок» можно снимать, уже стало окончательно ясно. Моя маскировка не сработала.

— Не дергайся, захожий, мне тебя убивать резона нет. Овечья шкура не стоит выделки.

— Тебе не говорили, что пословицы — это не твое? А еще что приходить в гости к человеку и начинать разговор с оскорблений — это плохой тон?

Врановой посмотрел на меня будто бы удивленно. А после выдал и вовсе неожиданное:

— Извини.

Я себя даже немного чеченцем почувствовал. Правда, уверенности это не особо придало. Я с самого начала не знал, как себя вести в присутствии врага. И после долгих колебаний все же сел, что доставляло мне немыслимый дискомфорт. И нет, у меня не было самой распространенной болезни среди взрослых мужчин с сидячим образом жизни. Я понимал, что со своими рубцами Врановой превосходит меня в скорости и силе. И если что…

Все будет очень плохо.

Сам рубежник устроился напротив, отхлебнув приготовленный для кикиморы чай, и даже одобрительно кивнул, мол, ничего. Понятное дело — чайными церемониями у нас занимался Гриша, который до них был большой мастер.

К слову, моя нечисть куда-то резко испарилась. Либо они меняют штаны взамен испорченных, либо поняли, что разговор важный, и в случае чего готовы прийти на помощь. Как неисправимый оптимист, я поставил на второе.

Чтобы как-то отвлечься от тревоги за собственное будущее, я решил перейти от обороны к нападению:

— Как нашел меня?

— С трудом, — признался Врановой. — Я так и догадался, что ты живешь в этой области. Да все времени не было выбраться. Знаешь ли, я теперь вне закона.

— Да, как выяснилось, заниматься черной магией — опасно не только для жизни, но и для карьеры.

— Победителей не судят. А проигравшие сами виноваты. Я ошибся, с кем не бывает.

— Говоришь прямо как Олег Тиньков.

— Кто? — не понял Врановой.

— Да так, не бери в голову. Продолжай.

Рубежник кивнул, одновременно с этим взяв блюдце и положив себе кусочек торта. Вообще вел он себя как наглый и невоспитанный мужик. Либо как гость, которого очень давно ждали. И на меня почти не смотрел, словно не чувствовал никакой опасности. Хотя чего это я? Точно не чувствовал.

— Я не сразу мог приступить к твоим поискам. Пришлось немного разобраться с особо жадными охотниками до сокровищ. А уже потом нашел и тебя. Это было дело техники. Наша связь с тобой теперь необычайно крепка. Ты бы понял это, если бы обратился к ней.

— Да как-то желания не было. Я перед сном стараюсь думать о прекрасных девушках, а не о небритых мужчинах.

Врановой опять кивнул, отправив кусок йогуртового торта себе в рот. Что-то мне подсказывало, что десертами в последнее время он баловал себя не часто.

— А я вот воспользовался. Это можно сравнить с детской игрой «Горячо — холодно». Как только я миновал места, где ты проходил, становилось тепло. Как только подбирался к дому — почти горячо. Но печать хорошая. Раза четыре мимо прошел.

Теперь удовлетворенно кивнул я. «Сизый морок» все же сработал. Но на опытного ивашку найдется не менее опытный ведун.

— Значит, в Финляндии дети тоже играют в «Горячо — холодно»? — зевнул я, пытаясь показать, что единственное чувство, которое вызывает этот разговор, — скука.

— Тоже играют, — спокойно ответил Врановой.

Вообще он даже производил ощущение… адекватного, что ли? Ну, такой обычный человек, разве что чересчур потрепанный и неухоженный. Потом, к примеру, от него несет. Вот только взгляд колючий, жесткий. Да и помнил я все, что он совершил. Поэтому не рассчитывал, что повелитель птиц вдруг станет ламповой няшей.

— В общем, ты молодец, нашел меня, возьми с полки пирожок. И что дальше? Ты всем своим видом показываешь, что будто бы не хочешь меня убивать.

— Теперь это не имеет смысла. Шуйский мне более не покровительствует. К тому же так вышло, что только ты сможешь мне помочь.

— Интересно, а вот мне это зачем?

Врановой отложил чайную ложку, звякнув ею о блюдце. И вытащил со Сова тетрадь. Мою тетрадь! Правда, это было не все. Еще он извлек знакомый короткий посох, положив его на стол. Мол, не делай ничего, о чем можешь пожалеть. Я намеки, которые касались моей жизни, понимал с полуслова.

— Сейчас, видимо, будет сделка века, так?

— Так, — согласился Врановой. — Только не сейчас. Ты достанешь у Инги сумрачный папоротник, а взамен я отдам тетрадь.

— Сумрачный папоротник? Ни разу не слышал. Это какое-то редкое растение?

— Редкое.

При этом слове что-то в глазах Вранового блеснуло. Разочарование, боль, злость — или все сразу. Но именно теперь, в этот краткий момент озарения, он вдруг опять стал самим собой. Тем жестоким и опасным рубежником, которого я знал.

— Почему тогда сразу не пошел к Инге?

— Она едва ли станет со мной разговаривать, — ответил Врановой. — К тому же я не уверен, что вышел бы живым после беседы с ней. Наши интересы несколько раз пересекались, и мы не смогли разойтись мирно.

— Тебе бы дипломатом работать. Если говорить проще, ты как-то хотел убить ее приспешницу, но не получилось, не свезло.

— Все гораздо сложнее, — он зло посмотрел на меня.

И я осекся. Словно действительно за словами Вранового была какая-то своя правда.

— Договор такой: ты приносишь три листа сумрачного папоротника, а я отдаю твою тетрадь. Обещаю не пытаться убить тебя или причинить вред. И ты ответишь тем же. А после я навсегда покину эти земли.

— Вернешься в Суоми?

— Это неважно, — отрезал Врановой, в довершение своих слов рубанув ребром ладони по воздуху. — Только важное условие: никаких разговоров с воеводой и ратниками. Иначе мои дни сочтены. Ну так что?

Сказать, что я сомневался, — ничего не сказать. И хотелось, и кололось. Очень сильно. Я всеми фибрами своей души желал вернуть тетрадь, но уверенности в переговорщике не было никакой.

— Не знаю, можно ли договариваться с врагом, — стал я рассуждать вслух.

— Ты очень молод и неопытен, захожий.

Почему-то именно эта моя фраза понравилась Врановому. Он будто даже расслабился.

— В финском есть пословица: «У человека нет врагов, лишь друзья, с которыми он еще не познакомился».

— Ага, давай, расскажи мне о дружбе среди рубежников, — хмыкнул я.

— Ты прав, — неприятно улыбнулся Врановой. — У нас нет друзей. Но и понятие «враг» слишком условно. Просто в определенный момент с человеком выгодно иметь отношения, а в другой — поднять против него меч. Только и всего.

Что-то было в его словах. Рубежники — действительно не вполне обычные люди. Поэтому и понятие дружбы у них особое, если вообще уместно о ней говорить. К примеру, я четко осознавал, что Инга не просто так общается со мной, вытаскивает из передряг. Наверное, я в какой-то мере — ее инвестиция в будущее. Она и сама несколько раз меня осаживала, стоило назвать ее другом. Замиренница, не более.

— У меня нет ни малейшей причины доверять тебе, — сказал я.

— Хорошо, — торопливо произнес Врановой. — Тогда давай так: если ты согласишься на сделку, то я расскажу все о Шуйском и о том, почему князь заказал тебя.

— В смысле «заказал»?

— Как свежую рыбу в ресторане. Неужели ты думаешь, что я хотел убить тебя исключительно из-за своей вредности?

Новость, что какой-то князь с незнакомой фамилией Шуйский хочет меня убить, повергла в шок. Вот так живешь, ведешь себя хорошо, никому не мешаешь, а потом — бах!

Врановой сидел не шевелясь и смотрел мне в глаза. Теперь спокойно, без всяких эмоций. Наверное, если бы было нужно, он бы так просидел до самого утра. И именно в этот момент я понял, что действительно являюсь его единственной ниточкой. Бог знает, зачем ему какой-то папоротник. Едва ли он его в чай добавляет. Но, судя по всему, эта трава очень нужна рубежнику.

К тому же — какой-то неизвестный князь, тетрадь и обещание не убивать… Не надо больше будет жить со страхом, что где-то существует человек, который спать не может, желает тебя умертвить.

— Хорошо, — сказал я.

И Врановой впервые за все время улыбнулся. Нет, уголки его губ поднимались вверх и прежде. Вот только до этого все походило на некий звериный оскал или насмешку. А теперь он искренне улыбнулся. И даже на мгновение перестал быть похожим на сумасшедшего маньяка.

Договор мы заключили относительно быстро. Как и обещал Врановой, он клялся не причинять мне никакого вреда. Я же добавил, чтобы и своим бездействием он не допустил, чтобы со мной что-то случилось. Спасибо Азимову и Васильичу за науку.

Я тоже пообещал относиться к Врановому как к случайному человеку. То есть не пытаться убить, как только подвернется возможность. Короче говоря, мы решили начать все с чистого листа.

— Рассказывай, — почти приказал я, когда договор был заключен и моя рука коснулась шершавой ладони рубежника.

— Шуйский — один из тех, кто состоит в древнем и могущественном ордене Твери. Он называется…

На меня неожиданно снизошла благодать проницательности. А еще я вспомнил слова старухи. Точнее, как вспомнил, я их ни на секунду и не забывал.

— Созвездие.

— Верно, — Врановой поглядел на меня, размышляя о чем-то. — Они очень давно нашли в этих землях какой-то артефакт. Какой он и что из себя представляет, я не знаю. Но что он невероятно ценный — это точно.

— А я-то тут каким боком? — задал я резонный вопрос.

— Никаким, — ответил рубежник. — А вот твой хист — очень даже. Спешницу из-за этого убили, слишком близко подобралась к артефакту. Теперь они боятся, что и ты можешь что-то знать.

— Так я ни фига не знаю! — искренне возмутился я. — Можно им как-то это передать?

Врановой снисходительно усмехнулся. И вот теперь в его улыбке не было ничего доброго.

— Боюсь, что уже поздно. Созвездие всегда доводит дела до конца. Если уж они так прокляли Спешницу, что она умерла…

Договаривать он не стал, да и я без этого все понял. Чай, не дурак. Интересно, почему же меня точно таким же способом не умертвить? Значит, что-то у них там пошло не так.

— Да и, я думаю, ты скоро обо всем сам узнаешь, — закончил Врановой.

— Это каким образом?

Вместо ответа рубежник похлопал по тетради. И до меня дошло. Ну да, вся информация, помещенная в нее, рано или поздно открывается обладателю хиста. И, видимо, старуха оставила на этот случай послание, так сказать, потомкам. Интересно только, на каком рубце. А еще любопытнее было другое.

— Успею ли я повыситься до того момента, пока меня не убьют?

— Не знаю, — честно признался Врановой.

— И что делать?

— Не знаю, — повторил он. — Ты спрашиваешь у меня, словно я твой старый друг. Я лишь исполнил обещание и рассказал тебе все, что знал. Шуйский приказал мне найти тебя и убить. И я слушался.

— Теперь ты ему не служишь?

Врановой посмотрел на меня даже с толикой жалости, как на умственно отсталого.

— Меч годится для боя, только когда остро заточен. Никто не бьется негодным клинком. И еще — всякое растение знает свое время.

— Всякое семя, не растение, — поправил на автомате я. — В поговорках главное рифма, понимаешь? Хотя мысль я уловил. Ты теперь вроде вне закона и Шуйский от тебя отвернулся. Блин, почему так все несправедливо? Я этого князя даже не знаю.

— Жизнь вообще довольно несправедлива, — заключил Врановой, поднимаясь и убирая тетрадь. — Особенно если на тебя обратили внимание те, кто сильнее.

— Постой! — вскочил я следом.

— Сначала ты не хотел впускать меня, а теперь не хочешь, чтобы я уходил?

— Ты не сказал, где мы встретимся для обмена.

— Почувствуешь, — ответил он. — Так надежнее. И можно будет избежать ловушки.

— Врановой! — позвал я рубежника, когда он почти дошел до порога. — Ты жезл забыл.

— Не забыл. Тебе нужно что-то предложить Инге, чтобы она согласилась. Что-то мне подсказывает, едва ли у тебя есть достойные вещи, чтобы заинтересовать ее. Эта может подойти.

— А если она не согласится?

— Я приду за жезлом. Но лучше бы, чтобы она согласилась.

Затем рубежник ушел, оставив меня в состоянии прострации. Нет, вроде ничего ужасного не произошло, будто бы даже наоборот, а я был в откровенном раздрае. Слишком насыщенный день. Да еще эта инфа о мифическом Шуйском.

И что с этим делать? Пойти к воеводе? Врановой же сам сказал, что князь из тверских. А Созвездие вроде как убило Спешницу. Ага, только какие у меня доказательства? Слова рубежника, который вне закона? К тому же — что, если и воевода замазан? В нынешних обстоятельствах я готов на любой уровень паранойи. Самое важное, Врановой сказал, что Илию лучше не вмешивать.

Ясно лишь, что доверять нельзя никому. Кроме, разве что, Мити, Гриши и Инги. Наверное.

Первой мыслью было рвануть к замиреннице. А потом я передумал. Как-то стало понятно, что «Дома и стены помогают» — не простая пословица. Было в ней нечто рубежное. Поэтому я набрался наглости и позвонил Инге.

— Привет, — сказал я.

— Что случилось, Матвей? — серьезно спросила рубежница.

— Почему именно случилось?

— Одиннадцатый час, а ты не из тех, кто звонит так поздно, чтобы просто поболтать.

— В общем, ко мне Врановой приходил.

Инга явно что-то выронила. Похоже, что даже чашку. Я услышал звук разбитого фарфора.

— Со мной все хорошо, — поспешил заверить я. — Он предложил сделку. Только ты сама понимаешь, не телефонный разговор.

— Приезжай.

— Инга, не сочти за наглость, но будет лучше, если ты приедешь ко мне.

Из трубки послышался тяжелый вздох, который можно было трактовать по-разному. К примеру, «как ты меня достал», или «когда все это закончится», но никак не «блин, а почему бы и нет». Однако Инга после долгой паузы все же обрадовала меня.

— Хорошо, Матвей, я скоро буду.

Фуф. Нет, настанет день — и замиренница пошлет меня на три веселых буквы. Ладно, а пока этого не произошло, будем пользоваться добротой Инги.

А еще необходимо что-то поменять в печатях. Судя по всему, «Сизый морок» теперь без особой надобности. Только хист тянет. Поэтому я подошел к порогу, где и заканчивал плести печать. Невидимая для остальных, она висела в воздухе почти осязаемая. Я легонько ткнул в нее — и печать рассыпалась, словно давно прогоревшее полено, которого коснулись кочергой.

И стало так легко, как если бы рюкзак с плеч сбросил. Только радоваться было рано. Настала пора другой печати.

Я клял себя последними словами за то, что не учил в детстве стихи. Поэтому и на память особо надеяться не получалось. А из почти десятка описаний печатей в тетради наизусть запомнил лишь две — «Царь жуков» и «Хозяин дома». Первая призывала на место создания всех окрестных насекомых, бог ведает для каких целей. А вот со второй было интереснее. После сотворения любой чужой хист снижал свой КПД, а твой, родной, напротив, усиливался. Плохо лишь, что работало это только под крышей твоего дома. Второе — на нечисть подобное тоже подействует со знаком минус. Третье — рекомендуемый уровень применения обозначался цифрой «5».

Но после сегодняшней нервотрепки стало ясно: дальше так жить нельзя. К тому же с какой стати писать про печать пятого уровня еще на третьем рубце? Значит, если осторожно использовать, то можно.

Я достал нож. Вот почему на всех защитных печатях надо проливать собственную кровь?

Проколотый палец я на автомате засунул в рот, а уже потом мазнул по всем стенам, потолку и полу.

— Как у жены может быть только один муж, как у собаки может быть только один хозяин, так у сего дома будет один глава. Отныне и навеки.

Это хорошо, что нынешние феминистки не слышали клятву для установления печати. Засунуть женщину и собаку в одно предложение! Честно говоря, меня самого покоробило. Но печать придумывалась во времена «Домостроя», поэтому я бы не удивился даже, окажись там «Бей бабу молотом — будет баба золотом».

Внушительная блямба повисла аккурат над дверным косяком. А на плечах появился не то что рюкзак — словно весь дом сразу. Я от непривычки даже на колени рухнул, пытаясь втолкнуть в легкие воздух. Получилось далеко не с первого раза.

— Хозяин, это что такое⁈ — подскочил возмущенный бес.

Ага, молодец. Когда к нам в гости враг пришел, так ты молчал в тряпочку. Стоило чуток тебя в правах ущемить, так сразу вопишь.

— Печать, — сказал я, поднимаясь на ноги.

Нет, ничего. Тяжело, но терпимо. Значит, и на четвертом рубце потяну, главное привыкнуть.

Вот только не успел подумать, как тут же схватился за кольнувшее сердце. Это не было похоже на признаки аритмии. Нет, я раньше подобного не испытывал, но почему-то казалось, что это не сердечная недостаточность. Нечто другое.

А затем в голове послышался громогласный и вместе с тем еле разборчивый голос воеводы, который меня призвал. Блин, а это что еще за фигня?

Глава 17

Инга примчалась так быстро, что я только и успел чашки помыть да со стола убрать. Это что, до моего дома из Выборга метро построили? Обычными способами так быстро сюда не добраться.

Я даже в окно выглянул. Честно говоря, искал не Наташу, да ее и не было. Я пытался обнаружить нечто вроде ступы или метлы. Однако отсутствовали и они.

— Чайку́? — миролюбиво спросил я.

— Матвей, как у тебя это получается?

— Что именно?

— На нервах играть.

Правда, на кухню Инга все же прошла, пусть и с сурово сдвинутыми бровями. Она села на табурет, скосила глаза на торт и даже мазнула его пальцем. Фу, как некультурно, а еще опытная рубежница!

— Йогуртовый? — спросила она.

— Ага, отрезать кусочек?

— Я вообще-то на ночь сладкое не ем.

Сказала, но мне тон показался уж слишком сомневающимся. Как же сложно с женщинами, даже с такими взрослыми и мудрыми. Вот как распознать, когда «Нет» может оказаться «Да», а когда «Даже не вздумай говорить на эту тему»? На всякий случай я отрезал кусочек, положил его в блюдце и налил чай. Последний заканчивался, впрочем, как и торт. Сегодня у меня прямо день открытых дверей.

— Рассказывай, — сказала Инга, после чего отправила ложку с десертом себе в рот. И даже зажмурилась от удовольствия.

— Ко мне Врановой приходил. Он хочет предложить сделку.

Я коротко пересказал наш разговор с рубежником. Разве что про Шуйского пока ничего говорить не стал. Потому что еще сам не понял, как на это все реагировать. К тому же у меня имелись определенные опасения.

Воевода может быть замешан в этой истории с Шуйским. И если так, то Инга едва ли удержится, чтобы каким-либо образом не отомстить бывшему. А быть в этой игре разменной монетой мне не хотелось. Осталось только понять, с кем можно пошушукаться по этому поводу. В голову почему-то пришел лишь библиотекарь. Насколько незаинтересованным может быть Соломон Ефимович? Или он тоже постукивает воеводе?

Инга слушала меня внимательно, не проявив ни толики эмоции на своем миловидном лице. Разве что методично уничтожала торт. И если честно, я очень сомневался, пойдет ли она на подобную сделку. Надо лишь понять, насколько сильно она не любит нашего птичника. Я надеялся, что в шкале ненависти, где манка с комочками на первом месте, а сюрстремминг на пятом, Врановой не является десяткой.

На жезл рубежница взглянула мимоходом. Я разве что почувствовал присутствие ее хиста, когда Инга «пощупала» артефакт. Да и то, скорее всего, из-за новой печати. К слову, ощутила ее и моя гостья. Потому что тут же перестала использовать промысел.

— Что думаешь, Матвей? — спросила она, когда я замолчал.

— Надо соглашаться. Плохой мир лучше доброй ссоры. Да и все будут в выигрыше. Ты получишь эту штуковину, я — тетрадь, Врановой — свои листья. После чего уберется в Суоми. Одной проблемой меньше. Кстати, а для чего используется этот папоротник?

— Много для чего.

Рубежница дала понять, что не будет проводить мне дополнительный урок по травоведению. Что-то подсказывало, если спросить про жезл, предоставленный Врановым, результат окажется тем же.

Я ожидал, что Инга не согласится. Точнее, пошлет меня открытым текстом, и все такое. Мол, никаких переговоров с врагами.

Рубежница же пристально смотрела на меня. Прям действительно долго — с минуту, если не больше. Словно душу препарировала. И от этого взгляда хотелось спрятаться, хотя он не выражал угрозы. Просто сам по себе был очень тяжелым.

— Хорошо, Матвей, — неожиданно сказала Инга. — Пусть так и будет. Завтра или послезавтра я достану листья, и мы проведем сделку.

— Я проведу, — поправил ее я.

— Конечно, — улыбнулась замиренница. И торопливо добавила: — А торт очень вкусный.

— Инга, у меня еще один вопрос. Грудь давит возле сердца, и голос воеводы в голове. Не могу понять, что это такое.

— Действительно, в этом весь Илия, — сразу блеснули вечной стужей глаза Инги. — Главное, призвать на служение, а объяснить, что и как, — это не нужно.

— Может, хоть ты попробуешь? Потому что до сих пор непонятно.

— Воевода по своему праву призывает тебя на служение. В дружину то есть. Хотя странно, зачем. Если бы действительно что Выборгу угрожало, ко всем бы обратился. Ко мне в том числе.

— Мне теперь, получается, надо в замок ехать? Или в Подворье?

— Это как тебя голос поведет. Но не переживай, с этим точно не ошибешься.

— А это надо прямо сейчас? — поежился я, поглядев в окно.

— Можешь дотянуть до утра. Только у тебя к тому времени голова раскалываться будет. С каждым часом призыв станет звучать все громче.

Поэтому из дома мы вышли вместе. Я, правда, в своей многострадальной заштопанной куртке. А еще, наученный горьким опытом, кинул в рюкзак резиновые сапоги. На всякий случай.

Хорошо под Выборгом июньской ночью. Изредка кричат ночные птицы, воздух — как отдельное блюдо в дорогом ресторане, разве что холодно пипец. Да, приезжайте к нам на курорты Ленинградского края. Моржам и отмороженным скидки.

— Я позвоню, — бросила Инга.

— Хорошо, — кивнул я, подходя к машине. — Могу по дороге подвезти.

Правда, сказано это было в пустоту. Я заозирался, но ни одного следа Инги не обнаружил. Кинул в рюкзак в машину и завел двигатель.

Проклятая нечисть не изъявила желания переться черт знает куда на ночь глядя. Это понятно, у них сейчас намечается распитие водочки с последующей игрой в карты. Я немного подумал и вернулся домой, дав ценное указание — никакого шума и кутежа ночью. Хоть кто пожалуется — шкуру с обоих спущу. Митька испугался больше всех. Он в фразеологизмах был не силен и многое принимал за чистую монету. А шкура в нашей компашке имелась только у него.

Честно говоря, мне ехать и самому не хотелось. Но неприятный прогноз Инги сбывался. Голос Илии в голове становился громче. И ладно бы он говорил что-то понятное, так нет, бубнил всякую чушь на выдуманном языке.

Правда, стоило выехать на трассу и поехать к Выборгу, как чуть-чуть отпустило. Видимо, заклинание как-то работает на радиус действия. И чем ближе рубежники, тем им лайтовее. Надеюсь, никто из наших, в смысле выборгских, не рванул в Питер. Иначе в завтрашних новостях мы прочитаем, как у какого-то человека взорвалась голова.

По поводу направления рубежница тоже не ошиблась. Будто в меня навигатор вшили. Я точно знал, куда стоит повернуть и когда именно. Ради интереса даже проехал один из поворотов, но тут же непреодолимая сила почти заставила меня выбрать правильный маршрут. Хотя «заставила» — немного не то слово. Я до сих пор распоряжался собственным телом. Просто стал очень хотеть повернуть налево.

Ну вот, в чужанском мире тебя загоняют в цифровое рабство, так и рубежники ничем не лучше. И это еще только воевода. А если князь призовет? Побегу, как преданная собачка с высунутым языком? На присяге о таком не говорили. Там вообще ни о чем не говорили.

Спустя какое-то время я понял, что дорога ведет меня не к Подворью. Но каково же было мое удивление, когда я проехал и мимо замка. Вот это уже интересно.

«Наших», в смысле рубежников, обнаружить было несложно. Вереница машин стояла вдоль трассы километрах в пятнадцати к северо-востоку от города. Я припарковал «Зверя» в хвосте, с грустью посмотрев на чужанина за рулем авто передо мной с самым отсутствующим взглядом. Надеюсь, его жена потом не запилит дома, что он шлялся непонятно где в ночное время. Вот так рубежники семьи и рушат!

Надо как-то все же донести до «наших», что нехорошо так использовать обычных людей. Почему бы рубежникам вообще на права не выучиться? Даже взятки давать не придется, чуть хистом придавил — и все, получай документы. Хотя нет, не надо. Представляю, что тогда на дорогах будет.

— О, а вот и дарованный господом! — радостно встретил меня Печатник. — Мы уж боялись, что ты не приедешь.

— У меня вроде как не много вариантов было, — ответил я. — А «мы» — это кто?

— Как же, отряд наш. Да ты тут всех знаешь! Федя, Ася! Матвей приехал. К нам еще Следопыт прибился, но он там, с Илией.

К нам подошли та самая крепкая девушка и Моровой. Ася вместо тысячи слов обняла меня и опять схватила за задницу. Ну, вроде хотела за поясницу, но случайно рука соскользнула. Блин, я по-прежнему не знал, как к этому относиться.

Моровой слегка кивнул головой. Спасибо, что за задницу не схватил. Тут бы уже пришлось реагировать.

Что-то изменилось в нем с нашей последней встречи. Нет, выше не стал, крепче тоже, а вот взгляд… Будто увереннее. Я же вспомнил про трусость его отца и судьбу Васильича. Нет, понятное дело, Федя не в ответе за своего родителя. И очень может оказаться, что сам он — не такой уж плохой парень. В конце концов, это же Федя отказался от убийства людей и устроился в дом престарелых. Или куда там говорил воевода?

— А что вообще происходит? — спросил я. — Где Илия?

Голос в голове почти затих, снизойдя до шепота. Теперь он походил на шелест травы, и на него можно было даже не обращать внимания.

— Охота происходит! — потер ладони Печатник. — Самая настоящая. К нам от суомцев бэккахесты прорвались. Да как прорвались, чухонцы их специально на наших землях пастись пускают. Вот и решил воевода их проучить. Причешем лошадок…

У всей троицы на лицах расцвели довольные улыбки. Видимо, им страсть как нравилась охота. Мне же стало, наоборот, не по себе. Я не знал, что из себя представляют эти бэккахесты, но догадывался: мне «причесывание» не понравится. И вроде повторял про себя: «Матвей, хватит уж быть сладким пирожочком. Научись жесткости!» Но, видимо, всему свое время. И мое еще не пришло.

— Это все замечательно, — я попытался не дрогнуть голосом. — А ваш скромный слуга здесь зачем?

— Воевода решил ивашек неопытных обкатать, — сказала Ася. — Хотя лично я в тебе не сомневаюсь. Такой, как ты, любую лошадь объездит, да? — И подмигнула как-то очень уж двусмысленно.

Хорошо, что Моровой прояснил ситуацию:

— Бэккахесты — это водяные лошади.

Не здоровенные кабаны, и на том спасибо. Мне казалось, что с лошадьми справиться-то у нас получится.

Я начал разглядывать рубежников, которые разбились по группам из пяти-шести человек, и сразу находил среди них ивашек. Их можно было определить даже не по возрасту — вон тот мужик вообще в деды всем годился, — а скорее по неуверенным движениям и заискивающему взгляду.

Пока мы разговаривали, к нам подошел Витя. Выглядел Следопыт так, что мне было жалко на него смотреть. Говоря начистоту, очень он хреново выглядел. Я вот помнил старый фильм с Кристианом Бейлом — «Машинист», кажется. Вот по сравнению с Витей там главный герой был жирдяем.

Да и дело не только в весе. Вот, к примеру, Равиль Рифатов из моего универа при своем метре девяносто больше шестидесяти кило никогда не весил. Но на умирающего точно не походил. Скорее, задалбывал всех своей неуемной энергией. А у Вити даже взгляд был больной. Неужели только я это вижу?

Судя по тому, как градус веселья снизился да остальные отошли чуть подальше, будто боялись заразиться, они все понимали. Чего ж тогда помочь никто не мог? Я, понятно, ивашка. Но тут целый свет ведунов. Сели бы, поговорили. Вот в жизни не поверю, что Следопыт ни к кому не обращался.

Я же знал, что за хворь с ним приключилась, и не мог помочь. Что я сделаю против Лихо, которая может мало-мальское сомнение в себе превратить в величайшую депрессию⁈ Не чарку же с ней выпить? Или…

У меня бывало такое, что короткая вспышка могла дать импульс для решения чего-то глобального. Вот и сейчас в голове мелькнуло нечто похожее на ответ. Я стоял, прислушиваясь к себе и боясь ошибиться. Поэтому не сразу понял, что обращаются ко мне.

— Матвей, хватит там ворон считать, — произнес Печатник. — Слушай, что Следопыт говорит.

Витя кивнул мне, при этом сохраняя во взгляде вселенскую скорбь. Иными словами — поприветствовал.

— Ждем еще двух ивашек, а после выходим. Бэккахесты идут с северо-запада во владения водяного. Надо, чтобы они не добрались. Там лошади будут под его защитой. Воевода сказал, с водяным не ссориться.

— Эта мне система сдержек и противовесов… — неодобрительно подал голос Саня. — Ладно, до владений водяного еще добраться надо. Глядишь, успеем свой десяток набить.

Мне его замечание очень не понравилось. Но как сказал бы Гриша, «Снявши голову, по волосам не плачут».

Последние ивашки приехали вместе — тот самый странно одетый рубежник, которого я видел у вэтте, и женщина, лет на десять старше своего спутника. Не успели они вылезти из машины и присоединиться к группам, как я услышал внутри голос воеводы, на сей раз громкий и вполне различимый:

«Привет вам, ратные люди Великого Новгорода! Сегодня у нас охота на чухонскую нечисть, имя которой — бэккахест. Как себя вести, рассказывать не буду. Вы и так знаете. А кто не знает, старшие научат. Скажу только два правила. Каждую третью лошадь отпускаем. И как табун увидите, знак подавайте, чтобы вся дружина на помощь подоспела».

— Ага, чтобы вся слава другим досталась. А мы без промысла и добычи остались, — проворчал Печатник.

Моровой и Ася, словно единый организм, одобрительно хмыкнули. Витя никак не отреагировал. Казалось, у него вообще нет сил, чтобы улыбаться или плакать.

— Во славу князя! — прогремел голос воеводы.

— Во славу князя! — ответила дружина.

Не знаю, что это было — общее воодушевление, которое перешло от Илии, или какие-то невидимые печати Сани. Однако даже меня пробрало. Захотелось со всех ног броситься в лес, чтобы гнать непонятную нечисть.

Многие рубежники так и сделали. Перебежали дорогу и растворились в густой листве. Мы же не торопились. Печатник — а он, судя по всему, был здесь главным, — обратился к Моровому:

— Что скажешь?

— Там смерть вижу, — махнул рукой Федя.

— Тогда веди.

Мы перешли дорогу, но отправились не за остальными, а взяли чуть в сторону.

— Матвей, ты не отставай! У Феди нюх на такие вещи.

— Так он вроде чувствует смерть только тех, кого знает.

— Либо совсем близкую чужого, либо тех, кого знает, — согласился Печатник. — Такая крупная охота, как сегодня, редко бывает. А если ивашек берут, всегда кто-нибудь погибает. Поэтому я и говорю, ближе держись. Не хотелось бы, чтобы мы на твою смерть шли.

Меня чуток покоробило от цинизма Печатника. Но остальные восприняли подобное как нечто должное. Мол, да, дерьмо случается, мы лишь можем извлечь выгоду из всего этого.

Я как-то на подсознательном уровне постарался держаться подальше от Сани, не приняв его слов. Так и оказался возле Следопыта, который замыкал шествие.

— Витя, а что это еще за бэккахесты?

— Водяные лошади, — тот даже говорил с невероятной усталостью. — Неразумная нечисть и довольно опасная. Дальше пятого рубца они обычно не растут, но проблема в том, что ходят группами. А если тебя окружат, то быть беде.

Я на словах «дальше пятого рубца» уже основательно струхнул. Для ивашки подобная встреча действительно могла стать последней.

— С виду — обычная лошадь, — продолжал Витя. — Разве что цвет у них… как бы сказать, такой редкий. Если белый, то прям ослепительно белый. Если в яблоках, то пятна будто кислотные. Этим обычно чужан и привлекают. А потом топят.

— Как русалки?

— Те — насмешницы. Бывает, что отпускают своих жертв. Эти же… Топят людей, а потом съедают внутренности. Да и не только людей. Животных тоже.

Меня, представившего все это, передернуло. Какая же мерзость!

— Проблема в том, что ходят табунами, потому мы и стараемся их гонять. А то представь, что будет, если доберутся они до какой-нибудь чужанской деревни.

Я вспомнил слова Васильича, что рубежники появились как ответ расплодившейся нечисти. Вроде как во всем должен быть баланс. Может, ратники с воеводой и сами сейчас этого не осознавали, но действовали по заветам павших богов Прави.

— Главное, держаться вместе, — закончил Следопыт. — Против троих ведунов у них шансов не особо много.

— Четверых, — поправил я его. — Себя-то со счетов не списывай.

Витя улыбнулся, но как-то слабо, натянуто. Будто понимал, что я говорю это скорее из жалости или человеколюбия. К тому же мы уже порядочно отстали от остальных. Печатник и компания двигались быстро, явно горя желанием оказаться первыми, кто убьет бэккахестов.

— Погодите! — крикнул я. А сам обратился к Следопыту: — Витя, главное, не падай духом. Помнишь, ты сказал, что твой хист решил, что я могу тебе помочь?

Рубежник в ответ слабо кивнул.

— Вот я вроде понял, как это сделать.

Глава 18

Мне удалось чуток разговорить Витю. И, ободренный моим желанием помочь, он рассказал много интересного о этих самых бэккахестах.

Раньше их водилось в изрядном количестве. Гриша бы сказал: «Как говна за баней». Впрочем, как и всякой нечисти. Однако со временем рубежники проредили табуны. Хотя окончательно всех водяных лошадей не вывели, потому что и определенный прок с них был.

Гриву и шкуры использовали для магического шитья (существовало, оказывается, и такое). Одежду из бэккахеста трудно было порвать, весила она немного, а ощущалась на теле как вторая кожа. К тому же использовалась как маскировка для всей водяной нечисти. Как я понял, будучи облаченным в кожаный костюм-тройку из бэккахестов, ты мог незаметно подобраться к берегиням, ичетчикам, русалкам. Короче, ко всем, кто имел отношение к воде.

Копыта перемалывали и как-то применяли для варки зелий. Как именно, Следопыт не знал. Наверное, в курсе была Инга. Но я даже представлял, что она скажет, когда я спрошу рубежницу, для каких зелий употребляются копыта бэккахестов. «Много для каких».

Однако самым важным считалось сердце водяной лошади. Его резали, каким-то особым образом солили, сушили и добавляли в пищу.

— И что, ты превращаешься в коня? — задал я резонный вопрос.

— Нет, — ответил Витя. — Но если три дня правильно есть сердце, то у тебя ненадолго вырастут жабры и перепонки между пальцами.

— Да ладно, травишь, — не поверил я ему.

— Я тебе говорю. Правда, этот метод длительный и неудобный, но его применяют. Гораздо эффективнее сделать эссенцию для зелья. Но для этого нужно много свежих сердец. А где ты их достанешь?

— На охоте. Как, например, сегодня, — заключил я.

Мы к тому моменту прошли, наверное, километров пятьсот. Понятное дело, исключительно по моим внутренним ощущениям. Благоразумно взятые сапоги жутко натирали ноги. Но это лучше, чем шагать в насквозь мокрых кроссовках.

Наверное, где-то здесь уже и начинались владения водяного. Несмотря на относительно сухое для наших широт лето с незначительными дождями, под ногами постоянно хлюпало. Хотя и болотом подобное нельзя было назвать. Но ведуны теперь шли цепью, друг за другом, а не бежали сломя голову, не разбирая дороги.

Ночь должна была давно закончиться, а лошади — уже показаться. Однако нам как-то не особо везло. Или что-то еще являлось тому причиной.

Нет, мне это все было очень даже по душе. Я-то никого убивать не хотел. А вот Печатник начинал злиться. Он напоминал курящийся вулкан. Живешь ты возле такого лет десять, живешь, но все поглядываешь, не рванет ли сегодня. Нам не повезло. Точнее — Моровому.

— Ты куда нас ведешь⁈ — наконец взорвался Саня. — Давно уже должны были выйти на табун.

Вечно молчаливый Федя гневно обернулся и посмотрел на Печатника с такой злобой, какую не скрыла бы и самая темная ночь.

— Как вижу, так и веду.

— Так погляди получше.

— Мужики, давайте успокоимся, — я встал между ними. — Драка наше положение точно не улучшит. Надо продолжать двигаться. Только немного отдохнуть. Витя еле ноги волочит.

— Взяли, на свою голову, — раздраженно сплюнул Печатник. — Пять минут и продолжаем.

Мы уселись возле дерева. Надо отметить, что даже я чуток устал — футболка прилипла к спине, ноги гудели, а легкие намекали, что надо начать бегать или быстро ходить. В общем, устроить хоть какие-то нагрузки для организма. Хотя по сравнению с Витей я выглядел как марафонец после первого километра. Он чуть ли не хрипел, пытаясь отдышаться.

Я отдал остатки своей воды, которую догадался прихватить из дома. Впрочем, «догадался» — немного не то слово. Я взял поллитровку, думая, что ночное приключение быстро закончится. А тут нужна была пятюшка как минимум. Плюс термос с чаем и бутерброды.

Вообще я очень плохо подготовился к походу. Наверное, потому, что не знал об этом самом походе. Вот остальные ратники собрались лучше. У Аси на поясе висели два клинка, отдаленно похожие на ятаганы, а за плечами виднелся туристический рюкзак. Моровой, как только мы углубились в лес, достал со Слова какую-то рогатину. Оружия Печатника я не видел, но мог поклясться, у того тоже что-то есть.

Я хотел было сказать, что только мы со Следопытом простодыры. Но нет, стоило Вите присесть, я увидел выпирающую через одежду кобуру. Понятно, идиот с ножиком для полировки ногтей тут только я. С другой стороны, у меня больше ничего и не было. Но выход имелся — хотя бы заехать в Подворье, там я видел оружейную лавку. Правда, что с того? Меч не делает человека воином просто из-за факта существования.

Следопыт жадно допил мою воду и с виноватым видом протянул обратно пустую бутылку. Мол, «извини, что не оставил, но ничего не могу с собой поделать». Я махнул рукой, чтобы он даже не думал заморачиваться. Хотя пить хотелось ужасно. Но это фигня. Я же рубежник, у нас такие скрытые резервы организма благодаря хисту… Любому верблюду фору дадим.

Однако судьба оказалась милостива и предстала в виде Аси с внушительной фляжкой.

— Вот, держи, — протянула она мне. — Кто-то у Василя взял. Это медовуха, сразу бодрость появится.

— «Кто-то»? — спросил я, отпивая сладкий и пряный напиток.

— Ага. Я шла, вижу — дверь в машине открыта. А там фляжка лежит.

— Я думал, что воровать вроде как нельзя.

— Так это и не воровство, — пожала плечами Ася. — Машина чужанская, а не рубежника какого. К тому же фляжка, когда я ее увидела, как раз на землю упала. Значит, уже ничейная. Не пропадать же добру. И если ты не следишь за своими вещами, то сам виноват.

Я кивнул. Нет, не потому что был согласен с Асей. Просто понял ее точку зрения. Я еще давно прочитал где-то про готтентотскую мораль. Говоря проще, если у меня украдут козу — это плохо, если я украду козу — это хорошо. Конечно, у нас в мире вообще многие на уровне государств практикуют подобное. Однако это не значит, что нужно брать двойные стандарты за основу взаимодействия с людьми.

Разве что передал фляжку Следопыту. После нескольких глотков внутри разлилось приятное тепло. Сил действительно прибавилось, практически сразу. И несмотря на сладость напитка, пить больше не хотелось.

Ася мой барский жест восприняла, пренебрежительно поморщившись. Видимо, она считала, что давать медовуху Вите — лишь переводить продукт. Вообще она напоминала друга, который, на свою беду, угостил приятеля жвачкой, однако это заметили все дворовые пацаны.

— Спасибо, — Следопыт наконец оторвался от фляжки.

Ася кивнула, но рукавом вытерла горлышко. А затем отошла к спорящим о чем-то рубежникам.

— Как ты? — спросил я Витю.

— Уже лучше. Только я смертельно устал. И еще мне страшно. Кажется, что у меня нет будущего, а конец неизбежен. Может, даже лучше, чтобы все поскорее закончилось?

— Не пори чушь. Помнишь про двух лягушек, которые попали в молоко? Вот надо барахтаться до тех пор, пока не получится ликер со сливками.

Да уж, что-то Витя совсем раскис. О таких упаднических вещах речь завел. Может, конечно, все дело в медовухе. Слишком много он ее выпил. Под градусом из людей разное лезет, и не всегда хорошее.

— Отдохнули? — спросил Печатник. Правда, судя по его взгляду, даже если бы мы сказали «Нет», то это бы ничего не изменило.

Я поднялся и потянул за собой Следопыта.

— Я очень надеюсь, что мы никого не найдем, — шепотом признался он.

— Я тоже, — ответил я. — Только больше не произноси это вслух.

Надежда умерла примерно через четверть часа. Сначала вдали послышался человеческий крик, затем ему вторило ржание. Было оно невероятно странное. От этого звука в жилах стыла кровь, а волосы вставали дыбом. И не только на голове.

— Там, — ткнула Ася, обернувшись не к нам, само собой, а к Печатнику и Моровому.

Что именно «там» — я не понял. Листва, деревья, кустарники, заболоченная почва. Будто бы ничего и не изменилось за все время нашего путешествия. А вот Саня утвердительно кивнул, а затем с сожалением посмотрел на меня и Следопыта:

— Лучница, берешь этих двоих и движешься за нами. Мы с Моровым пойдем вперед.

— Печатник! — она произнесла лишь одно слово, но в нем слышалась вселенская обида. После подобного мужики обычно отправляются спать на диван или им объявляют безвременный бойкот.

Видимо, общего дивана у Аси с Печатником не было, а перестать разговаривать с девушкой Саня не боялся. Потому что уже сорвался с места, крикнув напоследок: «Это приказ!» А Моровой побежал за ним.

— … ядство, — скрежетнула зубами наша спутница. — Чего встали, давайте шустрее! Все веселье пропустим!

— Едва ли убийство живых существ можно назвать весельем, — подумал я почему-то вслух.

— Поговори еще! Бегом, бегом, не отставайте!

Нам со Следопытом оставалось лишь подчиниться. Хотя интересовало меня совершенно другое. Почему я произнес это вслух? Ведь точно знал, что пацифизм в острой форме Ася не оценит. И еще… почему я продолжаю на ходу проговаривать все это?

— Я читал, что часто люди озвучивают мысли, чтобы разобраться в себе, — пыхтел рядом Витя. — У зубного сидел, а там журналы лежали. Хрень всякая, но я запомнил.

— Мне кажется, ненормально, что мы разговариваем сейчас об этом обо всем.

— Разве есть понятие нормальности? Тем более для нас, для рубежников? — усмехнулся Следопыт.

Вот правильно мне говорили на физкультуре, что нельзя бегать и разговаривать. Дыхание сбилось за несколько минут. Не помогла даже та хваленая медовуха. Или дело в том, что Ася пыталась выжать из нас спринтеров примерно за одно занятие? С бо́льшим успехом я мог бы принять участие в гоночных соревнованиях на своей ласточке. Все это я думал, само собой, вслух.

— Интересно, где сейчас ласточка? Надо заехать к Валере. Да мне много куда надо заехать. К тому же лешему. Я не приезжаю к нему, потому что чувствую, наверное, свою вину. Ведь он ослаб из-за меня.

— Чувство вины всегда разрушает человека, — поддакнул Следопыт. — Помню, когда был маленьким…

Наверное, мы могли до бесконечности бежать, перекидываясь странными мыслями, которые приходили в голову. Однако Асе явно надоел наш инвалидский отряд. Поэтому она не просто остановилась, а бегом вернулась назад.

— Короче, братцы-кролики, двигайтесь на шум боя. Я помогать нашим.

— Мне кажется, это не очень хорошая идея, — заметил я. — В фильмах ужасов всех начинают убивать, как только они разделяются.

— Хватит трындеть. Идите на звук боя, все! — И помчалась так быстро, что пятки засверкали.

— Ведуны, мать их, — заметил я. — Когда-нибудь и я таким стану.

— А что, если нам не торопиться на помощь остальным? Тогда мы можем переждать бой и остаться в живых.

— Это очень разумно, но в корне неправильно. Вдруг кому-то там нужна наша помощь? Бэккахесты — стадные животные. Вот и нам нужно держаться вместе. Часть команды — часть корабля. Ты смотрел «Пиратов Карибского моря»?

— Нет, только «Пиратов двадцатого века» с Еременко. Четыре раза в кинотеатр на него ходил. Хотя тогда ничего другого и не показывали.

Мы продолжили наше болтливое путешествие, пусть и не так быстро, как прежде. Теперь нас никто не подгонял и не нужно было выжимать максимум из своих обессиленных тел.

Но вместе с тем мы действительно слышали звук боя — лязг железа, глухие удары, треск деревьев — и не преминули обсудить это. Пока Следопыт вдруг не перестал отвечать мне.

Я к тому моменту вырвался немного вперед, поэтому шел, положив руку на нож, готовый к любым неожиданностям. Ну, и заодно рассказывал Вите, что положил руку на нож и теперь готов к любым неожиданностям.

А когда закончил, понял, что никакой философской фигни или истории из детства не последовало. Обернулся и своим рубежным зрением увидел, что Следопыт лежит на земле. И явно не с целью оправдать свое прозвище. Мой последний из могикан будто бы рассматривал небо. Разве что через веки, потому что глаза были закрыты.

— Витя, ты чего? Нашел время умирать. Я же тебе сказал, что вроде придумал, как Лихо одолеть. Только не говорил, что это Лихо. Короче, не вздумай умирать!

Я подбежал и приподнял Следопыта за голову. И пальцы вляпались в нечто липкое, теплое. Я не сразу понял, что это кровь.

— Дышит, слава тебе, Господи… Это как тебя угораздило так свалиться? Хотя погоди, если бы ты приложился головой при падении, то я бы услышал, как ты заваливаешься. Ты бы и сам заорал. Чего, получается, тебя кто-то ударил? Блин, да почему я это все говорю?

— Потому что ты выпил одно забавное зелье из моей коллекции, — послышался будто бы знакомый голос. Только теперь говорил человек так вкрадчиво, что интонации полностью изменились.

— Какое зелье? Какой коллекции? Кто ты?

— Сколько вопросов… Зелье называется «Болтушка». А про его действие, надеюсь, ты понял. Что до главного вопроса… Я позволю себе не отвечать на него.

Я наконец определил, где стоит говоривший, — за толстенным деревом. А еще почувствовал рубцы — явно много больше моих. Какой-то ведун напоил меня зельем, чтобы я болтал. Ну, не совсем меня, еще и Следопыта. Единственное, что я мог сделать сейчас, — говорить шепотом. Так и поступил.

— Лебечерус… Вроде сработало, сейчас я тихонечко достану защитное кольцо.

Видимо, мой обидчик не собирался ждать, пока я надену его. Я услышал тяжелую поступь шагов, и моему вниманию предстало… странное существо.

— Ты что за хрень? — спросил я.

— В смысле? — не понял он. И только запоздало посмотрел на свои руки. — Что? Как ты это сделал?

— Я не знаю. Хотя погоди. Блин, я случайно вытащил не то кольцо. Хотел защитное. А это нейтрализует всю природную магию нечисти.

— Ублюдок, — с ненавистью произнесло существо.

Походило оно на несколько сшитых между собой мешков дерьма. Нет, я ничего не имею против толстых людей. Но вот нечто передо мной когда-то очень давно, явно еще до изобретения фастфуда, запустило себя. Тут и искривившиеся внутрь под тяжестью веса ноги, и большая, какая-то бабская задница, и свисающие вместо боков куски сала.

— Это же сколько из тебя мыла можно сделать? Ой, извини, я не хотел обидеть. И сколько вообще это зелье будет действовать?

— Недолго. К тому же выпил ты мало. Поэтому давай не будем оттягивать. Ты ответишь на несколько вопросов, а затем все закончится.

— Что значит «все закончится»? Мы разойдемся? Или ты попытаешься убить меня? Когда я говорю «попытаешься», это значит, что я буду сопротивляться. Хотя рубцов у тебя, конечно, больше. Погоди, что за фигня? Я сначала чувствовал, что ты рубежник, а теперь понимаю, что нечисть.

— Хватит болтать! То есть болтай, но на нужную мне тему.

— Так я вроде ничего не знаю. Это как в том анекдоте с медведем, который гнался за мужиком. Слышал его? Медведь говорит: «Мужик, погоди, че спрошу». Ну ты понял, короче. Мне кажется, что тебе не нравится то, что я говорю.

— Тебе не кажется. Ладно, зачем ты нужен Шуйскому?

— Шуйскому? Ты тоже его знаешь? Забавно, что я только сегодня услышал эту фамилию. Он вроде из Созвездия и пытается убить меня из-за какого-то артефакта. Какого — я не в курсе. Но вроде как я могу найти этот артефакт. А Шуйский не хочет. Хотя не совсем я могу найти, а мой хист. Там вообще сложная схема.

— Расскажи, — неприятно улыбнулся своим разожратым лицом нечисть.

Блин, а ведь он так походил на человека с ожирением. В смысле, тут главное, что на человека, а не на нечисть. Все это я посчитал нужным озвучить. Ну а уже затем, после очередной просьбы-угрозы этого существа, стал рассказывать про встречу с Врановым, тетрадь, смерть Спешницы и связь промысла с артефактом.

Мой собеседник слушал все это напряженно, будто бы о чем-то размышляя.

— Кинь мне кольцо, — приказал он.

Я подчинился. Потому что в этот момент почувствовал угрозу и решил не обострять наши сложные отношения.

— Как оно выключается?

— Если я скажу, что надо нажать на камень, то мне нечем будет козырять. Блин, я это произнес. Что за тупость?

— Спасибо, — улыбнулась нечисть и неожиданно превратилась в Илию. В смысле, воеводу. — Мне очень жаль, что ты не знаешь ничего про артефакт. Столько времени впустую.

— Мне тоже. С другой стороны, многие знания — многие печали.

— Заткнись! — рассердился воевода. — Смысл в том, что ты знаешь, кто я.

— Если честно, то вообще ни малейшего понятия.

— Значит, узнаешь. Пойдешь в книжную клеть или расспросишь у других…

— А это классная идея, спасибо, — от всей души поблагодарил я.

— Только я этого допустить не могу. Поэтому придется тебе умереть.

Илия с самым решительным видом шагнул ко мне. Я, конечно, вытащил нож, закрыв собой бесчувственного Следопыта. Хотя сейчас угрожали в первую очередь мне. А потом… Потом пришел он.

Глава 19

Внезапное, практически на ровном месте, падение превосходящего тебя по силе противника вводит в оцепенение. На моих же глазах сам воевода тихонько ойкнул и повалился на грудь.

Понятно, что это не совсем Илия. Точнее, совсем не Илия. Что существо тут же продемонстрировало. Оказавшись на земле и без сознания, нечисть вновь обросла внушительными боками. Оставалось лишь поблагодарить судьбу, что эта биомасса упала не на меня.

Хотя рассыпаться в признательности к фатуму я не торопился. Разве у невезучего меня может быть все слава богу? Конечно, нет.

Потому что нечисть упала не сама по себе. Хотя, пока я ехал в машине, по радио сказали, что сегодня обещают резкие скачки давления. Магнитные бури там какие-то на солнце и все такое. А у этого товарища явно сосуды забиты и со здоровьем не все в порядке. Короче говоря, возможно, если бы у нас было побольше времени, он бы действительно чисто теоретически мог потерять сознание сам. Однако в данный момент рухнул по более прозаической причине — его вырубили.

По всем прикидкам, мне надо было очень сильно бояться. Я же стоял широко открыв рот и умилялся.

Моему вниманию предстал самый красивый конь, которого я когда-либо видел. Я вообще к лошадям относился спокойно. Как минимум потому, что никогда с ними особо не взаимодействовал. Мы с бабушкой — исключительно городские жители.

Однако именно сейчас захотелось погладить это благородное и красивое животное. Если бы принцы, собирающиеся подкатить к принцессам, увидели это чудо, явно бы передрались. Он был не просто белый — ослепительно белый. Такое ощущение, что его полгода «Тайдом» отмывали. Ну, или что внутри него горит множество светодиодных лампочек цветовой температуры в четыре тысячи кельвинов. И я знаю, о чем говорю, после армии пару месяцев работал охранником в магазине света.

Создавалось ощущение, что луна и это благородное животное поменялись местами. И теперь на небе темно, а здесь так ярко, что хоть глаза закрывай.

Что еще стало понятно из краткого знакомства с животным? К примеру, я очень хочу, чтобы эта прелесть жила у меня! Надо лишь приручить коня.

Я против воли шагнул вперед, огибая лежащего жирдяя. И вдруг остановился. Внутри что-то неприятно заныло. Откуда в этом болотистом лесу взяться коню? Да не простому, а такому красивому? И хуже всего, что все это я проговаривал вслух.

— Лебечерус, — шепнул я, доставая защитное кольцо.

И едва успел надеть на палец, как все завертелось.

Конь моих странных манипуляций не оценил. Или, может, ему не понравилась излишняя болтливость. Но в какой-то момент освещение выключили, а животное угрожающе заржало. И вот увиденное мне пришлось не по душе. Из-под лошадиных губ показались внушительные, словно заточенные, острые зубы с торчащими сверху и снизу клыками. И волшебство закончилось.

Природная магия бэккахестов приманивать к себе существ не сработала, и нечисть — а теперь это стало очевидно — перестала ею пользоваться. Тварь перешла в атаку, и все, что мне оставалось, — защищаться!

С неразумной нечистью о пяти рубцах я встретился впервые. И отдал бы все деньги мира, чтобы подобного не произошло. Жаль, что мое мнение давно уже никто не учитывает.

Бэккахест оказался прытким, да и только. Я ожидал каких-то спецэффектов — гейзеров, там, или водных оков, но принадлежность коня к стихии пока никак не проявлялась. Бэккахест пытался укусить меня, как самая обычная противная лошадь. Мерзкое животное. Кто их вообще придумал? Казахи? Так есть же много другой еды. Поверить не могу, что хотел приютить это чудовище!

Я перехватил нож поперек и старался быстро уклоняться от водяной лошади. Присягай на верность Новгороду, говорили они. Будет весело, говорили они. И что в итоге? Я хрен знает где, не знаю ни одного заклинания и пытаюсь отмахаться ножом от нечисти с пятью рубцами. Сам виноват — не родился во Вселенной Гарри Поттера, там хотя бы всему учат.

Жаловаться приходилось вслух. Обидно, что бэккахест неразумный. Может, соображай он хоть чуть-чуть, ему бы стало стыдно и он отстал? Но нет, тупой как валенок. Вон, хватает зубами воздух, а мне приходится отступать и отступать. Интересно, кто первый выдохнется?

Вопрос был любопытный. И что любопытнее всего, я не сразу понял, что не озвучил его. Закончилось! Наконец-то! А то я стал ощущать себя глупым попугаем. Даже подумать не успел — уже сказал. К слову, не подозревал, что у меня столько глупых мыслей. Правильно говорят: «Молчи, за умного сойдешь». Хотя еще утверждают, что много думать вредно.

Именно в истинности последней фразы я тут же убедился. Потому что, увлеченный собственными мыслями, как-то забыл о самом главном — о злобном клыкастом бэккахесте, который продолжал наскакивать.

И таки он цапнул меня за предплечье правой руки, в которой я держал нож. Точнее, попытался. Я даже не успел испугаться, что теперь придется сорок тысяч уколов от бешенства в живот ставить. Потому что бэккахест тут же отскочил, обиженно заржав. У меня даже пятнышко крови не проступило. Кожа, как и одежда, осталась целой.

Зато срезонировало по левой руке, на которую я нацепил кольцо. Да так сильно, что она на мгновение даже отнялась. Будто молотом ударили. Причем защитное кольцо продолжало неприятно вибрировать. Ага, понял, принял. Артефакт поглотил урон. Мне кажется, я начинаю любить украшения. У них есть золотой крест, который отражает направленное на тебя заклинание?

Вместе с этим пришла злость. Вроде бэккахест меня не ранил, скорее даже наоборот — ему очень не понравилось действие кольца. Теперь придется к водяному коновалу обращаться или что-то вроде того. Но я злился. И даже соображать перестал.

Тот внутренний голос, который прежде лишь подавал сигнал тревоги, будто решительно отодвинул Матвея Зорина от пульта управления и стал куролесить сам.

Потому что лично я не знал, что именно сейчас сделал. Просто вытянул руку и выплеснул хист напрямую. И невидимая волна обрушилась на бэккахеста, опрокинув того на землю.

Я, мать его, Ведьмак! Так, а как включается знак подчинения животных? Или хотя бы огонь?

Бэккахест поднялся на ноги, с гневом поглядев на меня. Угу, дружище, это чувство взаимно. Ты мне тоже не понравился. А еще говорят, что первое впечатление — самое важное. Ну давай, кусай. Я сейчас тебе устрою.

Однако конь поступил иначе. Он задрал голову и призывно заржал. Почти как волк на луну. Только, опять же, луна скрылась за облаками, да и на санитара леса нечисть не походила. Разве что зубами. В общем, очень странный поступок с ее стороны.

Хорошо, что действие сыворотки болтливости закончилось. Иначе я бы сейчас выглядел глупо. Потому что с брызгами, поодаль, буквально из-под земли, тут же выскочил еще один бэккахест — только антрацитово-черный, как ворон, обмазанный смолой. А за ним другой, в кислотных коричневых яблоках.

Все-таки лошади, действительно, водяные… А там, судя по всему, особо заболоченный участок. Вот, зря переживал, что они стихию не используют. Накликал, на свою беду. Интересно, как далеко они могут подобным образом перемещаться? Едва ли на большие расстояния, иначе бы воевода нас предупредил. Хотя, признаться откровенно, я точно поставлю за организацию данного мероприятия не больше двух звезд. И то только за теплую медовуху и приятные разговоры со Следопытом. Неудивительно, что у них после такой охоты ивашек недосчитываются.

Как там говорят законченные оптимисты — во всем надо искать хорошее? Ага, просто замечательно, что против меня — всего лишь трое бэккахестов. Спасибо, провидение, или кто там наверху. Я понимаю, что ты давно веселишься, глядя на мои потуги, но не настолько же!

Троица стала кружить вокруг, напоминая скорее гиен, а не лошадей. У меня даже в глазах зарябило. Что интересно, вроде неразумные, а действуют вполне логично. Вот, к примеру, там два бессознательных тела — нечисти и Следопыта. А начать они решили с меня. Правильно мыслят, собаки страшные!

Я даже мельком обернулся поглядеть на спящее царство. И от возмущения чуть не отвлекся. Жирной нечисти, которая совсем недавно представала воеводой, не было. Когда только успел? Я тут с белым бэккахестом не больше минут пяти танцевал. Видимо, пришел в себя и ломанулся прочь по тихой грусти. Если бы не Витя, я бы и сам попробовал удрать. Ну, или на дерево залезть. Лошади же не лазят по деревьям? Ведь не лазят?

Что я знал точно — они очень больно кусают. Поэтому, когда та сволочь в яблоках, которую я про себя так и назвал — Яблочник, на короткий миг сблизилась, дожидаться прикосновения острых зубов я не стал. Ударил наотмашь ножом. И попал.

Ржание было громким, обиженным, полным боли. Хлынула темная, почти черная кровь, а сам бэккахест отскочил в сторону. Однако это было что угодно, но не победа. Скорее, наоборот, начало боевых действий.

Я на каких-то непонятных рефлексах обернулся, рассмотрев прямо перед глазами клыки Вороного. Про собак страшных я в точку попал. Бэккахест, совсем как боевой пес, метил в горло.

И снова хист выплеснулся наружу, устремляясь вслед за вытянутой рукой. И вновь нечисть отлетела в сторону, как плюшевая игрушка. Только в этот раз не так удачно, как Белый. Вороной явно заразился моей невезучестью, потому что коряво упал на переднюю ногу. Мне даже рассматривать не пришлось, громкого хруста хватило, чтобы понять: конечность сломана.

Зато добрался до моего уставшего и собранного из одних несчастий тела последний бэккахест. Тот самый первый, Белый. Он даже не укусил, а словно попытался сожрать меня целиком. И надо сказать, для этого у него были все условия. Клыки впились от плеча до груди. Ну, как впились — распороли кожу и содрали чуток мяса. А потом пошел резонанс.

Мне было больно. И не в месте, где бэккахест пытался пощекотать острыми, как подколы Зои, зубами. От непонятной магической судороги отнялась на время левая рука, а мизинец с надетым кольцом защиты будто сломали. Хотя и кольца никакого уже не было. Оно разлетелось на три части, как только бэккахест попытался укусить меня. Украшение приняло на себя заготовленный мне урон. И приказало долго жить.

Жалко, очень жалко. Что-то мне подсказывало, что подобные расходники в избытке есть у вэтте. Но они явно стоят не копейки.

Однако в данный момент думать нужно было совсем о другом. О той нечисти, которая отпрянула, будто ребенок от бесплатного стоматолога. Я же, пытаясь не думать о боли, вновь перекинул нож, взяв другим хватом, быстро шагнул вперед и молниеносно ударил снизу вверх в голову бэккахесту.

А когда отпрянул, правая рука почернела от чужой крови. Белый, которого едва ли можно было теперь таковым назвать, медленно упал сначала на запястья, а затем, хрипя, завалился набок.

Зато меня словно током тряхнуло. Крупицы чужого хиста проникли внутрь, наполняя бескрайний сосуд. Только промысла оказалось невероятно мало. Даже благодарность от Леопольда Валерьича была существенней.

Интересно, это у всех так? Своеобразная защита от рубежников, которые решат качаться исключительно за счет убийства? Или все же моя фишка? Мол, Матвей, занимайся помощью ближним, а не охотой. Если будет время и возможность, обязательно поинтересуюсь. Но не сейчас.

Как бы ни мало оказалось хиста, но он меня встряхнул, придал бодрости, что ли. Как дефибриллятор, заставляющий сердце вновь забиться. Понятно, что это не значит, что после ты будешь бегать, как Усейн Болт, или плавать, как Майкл Фелпс. Но в короткий миг, когда сердце вновь запускается, а ты выгибаешься и вталкиваешь в легкие воздух, это вполне работает.

Новый выпад Яблочного мне удалось встретить. Я стоял полубоком, опустив правую руку с ножом и отведя левую назад. Поэтому опять действовал на автомате. Ударил что было мочи той конечностью, на которой еще недавно красовалось кольцо.

Руку я по-прежнему не чувствовал. Но на удивление понял, что та меня слушается. Пальцы даже успели сомкнуться в кулак.

В зубы бить очень больно. Это я знал из личного опыта. А бить в крепкие зубы нечисти, у которой они являются основным оружием, — шаг даже не просто глупый, а безрассудный. Наверное, за всю историю противостояния с бэккахестами никто и не думал совершить подобное.

Боль была чудовищной, словно мои костяшки разобрали на части, а затем к ним подключили переменный ток. Что брызнула кровь и лопнула кожа — полбеды. Я искренне надеялся, что ничего не сломал. Потому что разряд пробил аж до локтя.

Но и бэккахест оказался очень удивлен. Я вложил в удар промысел, бог знает сколько — его оставалось не так уж и много, если судить по ватным ногам. Но Яблочного повело. Точнее, он часто зашагал, пытаясь остаться на ногах. И тут я понял: это же нокдаун чистой воды. Он еще в сознании, но уже точно не боец. Если успеть добить…

Рука с ножом прилетела около уха противника. И в этот раз смерть была мгновенной. Бэккахест рухнул, чуть не придавив меня и обжигая мой промысел своим хистом. Нет, а ведь мне это в определенной мере начинает нравиться!

Мне в сердце словно адреналин вкололи. Оно быстро колотилось, грудь часто поднималась, а взгляд жадно шарил по темной листве.

Я замер, как хищник перед заключительным прыжком, рассматривая свою добычу. А Вороной испуганно ржал, тщетно пытаясь подняться, словно ощущал приближение смерти и решил продать жизнь подороже. Только куда уж ему со сломанной ногой. Бэккахест лишь ворошил траву вокруг себя и вздымал землю.

Моя поступь была мягкой, но твердой. Я не думал, не жалел, не размышлял о судьбе несчастной нечисти. На этот раз все было на удивление просто. Мы не могли существовать в одной экосистеме. Либо они меня, либо я их. Жаль, что жизнь не всегда дает такие простые задачки с единственным вариантом решения.

И все же пришлось повозиться, чтобы обойти бэккахеста. Тот явно не собирался умирать — вертелся, ржал, изгибался. Однако я выждал момент и полоснул наотмашь по его шее. А затем отошел, глядя, как жизнь в глазах бешеного водного коня затухает.

Извини, дружище, сегодня ты не отведаешь внутренностей ни моих, ни Витькиных. Блин, Витя, как он там вообще?

Удивительно, но даже хист последнего бэккахеста не взбодрил меня. Сработал тот самый отложенный эффект дефибриллятора. Я тяжело переставлял ногами, к которым словно свинцовые чушки привязали. Левая рука продолжала ныть от локтя до разбитых костяшек, а голова потяжелела, будто у составителей бюджета страны на следующий год.

Но все же до Витьки я доковылял. Тот до сих пор не пришел в себя. И это, надо сказать, меня довольно сильно тревожило. Да, от удара по голове никто до сих пор здоровее не становился. Но так и ты рубежник, а не простой чужанин. За тебя хист должен работать.

Я положил руки на грудь Вите — и нормальную, правую, и бедняжку левую. А затем «вошел в систему», если говорить каким-нибудь компьютерным языком. И офигел.

За всю свою новую жизнь я всего дважды лечил существ. И так получилось, что оба раза нечисть. Вот только что Митька, что та русалка были хоть и немного, но наполнены хистом. А вот Следопыт…

Я до сих пор не понимал, на чем он держался, за счет чего шагал по лесу. Весь его промысел виделся мне как лес, в котором долгое время бушевал пожар. И теперь тебе осталась лишь выжженная пустыня, присыпанная золой.

Хист едва виднелся где-то на дне. Даже не как лужа на сухой почве, а в виде еще не высохшей грязи. По общим прикидкам, Вите оставалось не больше дня.

Был ли у меня выбор? У того, кто только что одолел трех бэккахестов и изрядно слил весь промысел? Эх, бабушка, видела бы ты, каким альтруистом стал твой Мотя! Даже самому противно.

Мой хист заструился по высохшему руслу, впитываясь в почву вдоль берегов. Но все же продвигался вперед, пусть и невероятно медленно. Много ли может ивашка с четырьмя рубцами? Раньше я бы сказал, что не особо. Но сегодня удивил сам себя.

Воздух словно стал еще прохладнее, а тело — легче. Боль растеклась от левой руки дальше, осваивая новые участки. А моим именем стала слабость. Однако та самая едва мокрая грязь дождалась чужого хиста. И медленно, но неотвратимо превратилась во внушительную лужу.

А Витя открыл глаза.

— Чего-то это я лежу? Что-то шел-шел, а потом голова резко заболела.

— Это у тебя аллергия на сотряс. Сразу сознание теряешь.

Я сказал и удивился своему голосу, словно постаревшему лет на десять.

— Хреново выглядишь. Я хотел сказать, что раньше было чуть лучше. Вообще я не хотел это сказать, но говорю, — тараторил Следопыт.

— Ага, видимо, у тебя эффект еще сохранился от медовухи, — кивнул я. — Но тут сам виноват. Любишь много выпить на халяву из чужих фляжек.

— На халяву и уксус сладкий. А чего мы тут делаем?

— Похоже, ждем помощи.

Неподалеку послышались шум голосов и шаги. Я поднял голову:

— И, видимо, дождались.

Глава 20

Я мало чем мог гордиться в жизни. К своему возрасту я не стал мегауспешным человеком. Меня не приглашали на конференцию «Лучшие молодые предприниматели России», не давали правительственных грантов, и тем более я не владел фирмой по укладке асфальта, которая выиграла тендер на строительство федеральной трассы. Да что там, я даже никакую компьютерную фирму не организовал в гараже.

Хотя гараж был. У Ваньки, двоюродного брата Костяна. Вот только занимались мы там не стартапами, а исключительно уничтожением собственной печени. Прости, Джобс, мы все просрали…

Но вот конкретно сейчас я был немного горд. Не так сильно, как когда тебе вручают правительственные награды, однако прилично. Дело в том, что я раскидывался промыслом направо и налево. Потом, вон, в Следопыта сколько хиста влил. И ничего, даже сознание не потерял. Именно это обстоятельство и грело душу.

Да, пусть не стою выпятив грудь. И вообще не уверен, что могу встать. Но я мысленно защищался тем, что держу на коленях голову Вити. Тот, хоть и пришел в себя, все еще предпочитал лежать в стиле Ильи Муромца до возраста Христа.

Однако вместо восхищения, аплодисментов и прочей пафосной ерунды я встретился лишь с гневным взглядом Печатника. Его я когда успел разозлить? И, главное, чем?

Эмоции Сани легко объяснялись. Потому что как только он увидел мертвых бэккахестов и полуживых нас, то резко обернулся к Асе. А затем наотмашь ударил ее по щеке.

В моем мире женщин бить было нельзя. Тот же Гриша сейчас бы заметил, что лишь до того момента, пока они сами не выступят в роли агрессора. Но даже по морали моего беса сейчас произошло нечто неправильное. Будь у меня чуть побольше сил, я бы кинулся на защиту Аси. Ныне же пришлось лишь работать голосом:

— Не смей бить ее!

— Она ослушалась приказа, — злобно ответил Печатник, причем не мне, а Асе. Потому что продолжал смотреть на нее.

Что интересно, Моровой взирал на происходящее с некоторой скукой. Да и сама девушка имела никак не возмущенный вид, а скорее виноватый.

— Прости, — тихо произнесла она. — Я слышала звук боя. Думала, они нагонят.

Вообще первым делом я хотел поговорить с Саней. Спросить, что за хрень произошла и почему ко мне пришла какая-то нечисть в облике воеводы. Что это не Илия, я уже понял. Возникла даже пугающая догадка. А что, если это существо способно оборачиваться в любого? Например, в одного из тех рубежников, которые сейчас стояли передо мной?

Но вот после этой хлесткой пощечины, которую бы не каждый мужик выдержал, Саня как человек мне стал нравиться гораздо меньше. И разговаривать с ним на такие щекотливые темы расхотелось.

Тогда с кем? С воеводой? А что, если это не Илия, а нечисть? Что, если Выборгом сейчас управляет нечисть? Жесть какая… Нет, надо определенно с кем-то поболтать. Для начала хотя бы с моими или с Ингой. Но никак не с этими товарищами.

— Я с тобой еще поговорю, — серьезно пообещал Печатник Асе. — Матвей, что здесь случилось?

И я взял на ответ пятисекундную паузу, размышляя, стоит ли рассказывать все о странном разговоре с нечистью, которая поведала, что не знает, что со мной теперь делать, а потом убежала, хотя именно в этот момент я был наиболее уязвим.

Вообще звучало это как бред. К тому же меня до сих пор не отпускала догадка, что существо может быть кем угодно. Блин, а ведь Ася мне давала выпить ту самую медовуху, которая и развязала язык! А потом вдруг резко бросила нас. И именно в этот момент появилось нечто.

Поэтому я рассказал. Но исключительно с того временного отрезка, как на нас напал Белый, а уже потом к нему присоединились два друга. Витя в моей обновленной истории споткнулся, приложился головой и потерял сознание. Ну а я тем временем героически расправился с остальными.

— Силен… — без всякой иронии произнес Печатник. — Скажу больше, удивил ты меня. Где сражаться так научился?

— В армии. Мы там не только лом затачивали и траву красили.

— Где служил? — неожиданно спросил Моровой.

Это был старый и испытанный ход приема мужчины в большую и не всегда недружественную семью прошедших военную службу. Я его знал, поэтому воспринял спокойно и сказал. А Моровой после ответил за себя. Это тоже было обязательным элементом данного действа.

Федя служил еще в Советском Союзе, потому имел в активе два года против моего одного. Отдавал долг государству в войсках противовоздушной обороны. Это которые сами не летают и другим не дают. Вот вроде мелочь, а он чуть-чуть мне стал нравиться больше. Психология, чтоб ее.

К тому времени к нам подошли еще несколько рубежников. Один из них, едва переступивший порог ведунства, с внушительной корзиной за плечами, поинтересовался, кто расправился с бэккахестами. Печатник ответил. Однако подошедший не торопился хвалить меня. Лишь спокойно кивнул, приблизился к одному из водных коней и стал быстро и профессионально его разделывать. Каким-то острым кривым ножом срезал хвост и гриву, отсек копыта, а затем разрубил грудину и извлек сердце.

Все части бэккахеста, кроме последней, он бросил в корзину за спиной. А вот сердце убрал на Слово. Сделано все было столько рутинно, буднично, что я даже изумиться всему этому не успел. Следом за ведуном шли двое ивашек, которые уже принялись свежевать бэккахестов, не оставляя ничего диким зверям. И тут я понял, что на сегодня с меня достаточно. Да и Печатник, прежде с некоторым интересом глядевший на манипуляции товарищей по оружию, махнул рукой:

— Пойдем. Тут уже не на что смотреть.

— У нас небольшая проблема. Витя, судя по всему, едва ли дойдет. Да и я, признаться, не в самой лучшей форме.

Саня лишь голову повернул и чуть поднял руку, указывая на нас. Но тут же ко мне подошла Ася, которая легко подняла и буквально взвалила меня на плечи, хотя я и делал вид, что могу стоять сам. А вот Следопыта Моровой без всяких слов перекинул через себя.

Я тут же вспомнил ту нечисть с кривыми ногами. Выглядела она словно больной тяжелым артрозом. Мне еще в голову пришло, как такому вообще передвигаться удается. Действительно ли он может быть кем-то из них? Моровой вон сам худой как лист, а несет Следопыта без всяких усилий. Да и Ася рядом не пыхтит от напряжения.

Все-таки хист делает свое дело. И у той нечисти промысла довольно, чтобы игнорировать физические недостатки. Блин, больше всего хотелось спросить Асю напрямую: «Зачем ты дала нам медовуху?» или «Это ты та нечисть?» Но я, само собой, держался.

По пути мы несколько раз встречали рубежников. И из обрывков фраз и коротких диалогов мне удалось понять следующее. Погибший среди «наших» числился всего один — ивашка с тремя рубцами. И это было в определенной степени успехом, потому что организация мероприятия оказалась, мягко сказать, на низком уровне.

Это меня очень удивило. У таких опытных и много повидавших существ царила жуткая неразбериха. А дисциплина присутствовала лишь на низовом уровне. Хотя на этот вопрос про себя я ответил.

Все очень просто. Дружина — не совсем сплоченные вооруженные силы. Все, что нас объединяет, — присяга. Но тут не собирались воевать за себя и за того парня. У рубежников нет друзей. Человек человеку волк и все такое. Убьют кого-то рядом? Ну, бывает, тебе больше добычи достанется.

Кстати, как я понял, весь лут с бэккахестов, если его можно так назвать, будет отправлен в казну или самому правителю в Новгород. Но и князь вроде как должен отблагодарить отличившихся. Получалось, что я тоже в их числе. Интересно, он флаера на какую-то рубежную афтерпати выдаст? Он ведь молодой, как я понял.

Что до самих бэккахестов, то их не просто «проредили», а почти вырезали под ноль. Понятно, что в горячке боя никто не считал клыкастых лошадей. Ага, «двух убили, а третью отпустили». Черта там лысого. Гасили всех, кто под руку попадется. В итоге из всего табуна ушло через те самые водяные порталы около полутора десятка. И вроде как воеводу ждали сложные дипломатические переговоры с чухонцами. Впрочем, до которых остальным рубежникам справедливо не было никакого дела.

Что интересно, возвращались мы совсем другой дорогой. И чем дальше заходили, тем болотистее становились места. Пока наконец Моровой не окликнул Печатника, указав на укрытую камышами заводь озера. Саня кивнул, подошел к самой воде и похлопал по карманам.

— Твою ж мать, забыл.

Моровой хмыкнул, и приблизился к товарищу. А затем вытащил со Слова обычную пластиковую бутылку молока. Рубежник неторопливо вылил ее в воду, после полоснув себя по руке и вдогонку оросив этот странный коктейль собственной кровью.

— Водяной царь, прими наш скромный дар. Без злого умысла или корысти в твои владения входим.

Вообще очень похоже на то, что я говорил лешему, первый раз попав в его лес. Разве что водяной любил кровь и молоко. Хотя как «любил»… Может, ему больше по вкусу чай с трюфелями, а рубежники по каким-то причинам решили, что славить его будут именно так.

Конечно, про себя я веселился, чтобы не дрожать от страха. У человека так часто бывает. Он пытается высмеять то, чего боится. А опасаться причины были. Целый водяной царь! Если сравнивать его и лешего, это будет как генерал и капитан.

У данного товарища в услужении еще несколько водяных, уже помельче. А тем служит своя нечисть. Опять же, в отличие от лешего, тут четко выстроенная структура. В случае чего не только пару капель крови прольешь, а несколько литров добровольно-принудительно пожертвуешь.

Вот почему нам надо было перебить бэккахестов до того, как они доберутся до владений водяного. Иначе бы такая заварушка началась… Нет, умозрительно, наверное, выборжцы бы водяного царя одолели. Однако не без потерь. За все время здесь я видел лишь двух кощеев — Илию и того высокого мужика. Кстати, странно, что его на охоте нет. Может, он вообще не из местных?

Так вот, водяной царь по силе явно равен воеводе. Конечно, рубежники зарешают числом, ведунов вон сколько. А если не зарешают, то князь приведет свою дружину. Что-то мне подсказывало, там ребята еще серьезнее. Но все вело к тому, что легкой прогулки, как в ситуации с теми же бэккахестами, не будет.

А мощному нагибу Илия предпочел мирное сосуществование. И поступил, на мой взгляд, мудро.

Моровой помедлил еще немного, явно ожидая реакции могущественной нечисти. Однако ничего существенного не произошло. Вода не вспучилась, по озеру не пошли волны, не появились буруны и водовороты. Водяной царь явно проигнорировал наше присутствие.

После чего Федя вытянул руку, и с кончиков пальцев сорвалось что-то яркое, устремившееся вверх. Ага, видимо, тот самый аналог ракетницы, о котором говорил воевода.

Что интересно, Печатник смотрел на происходящее с нескрываемой неприязнью. А я только теперь понял. Эти двое яйцами же меряются. Выясняют, кто тут альфа-самец и станет старшим в группе. С Асей понятно, она слишком слабая для них, поэтому ее и не рассматривали. Забавно, надо будет поглядеть дальше.

На наш призыв ответили. Довольно скоро я услышал шум двигателя, а на поверхности воды показался свет. И еще спустя пару минут к нам причалил небольшой катер на воздушной подушке. Что забавно, на борту было двое — двухрубцовый старик-ивашка и еще более древний на вид чужанин.

— Вот этих надо вывезти, — сказал Печатник. — Бывай, Матвей. Сегодня молодцом.

Вот все-таки хорошо, что у рубежников не принято жать руки. Потому что именно этого я сейчас делать и не хотел. Вот так живешь-живешь, а вдруг оказывается, что человечек, с которым ты общаешься, — с гнильцой. Хотя с глобальной точки зрения, наверное, это я слишком уж правильный. Что в нынешней жизни будет только мешать. Да в прошлой не особо помогало.

Старик-рубежник хоть и выглядел, как развалина, с легкостью перетащил нас на катер. Затем мы отчалили, а наша команда скрылась в камышах.

— Чего, поохотились? — с беззубой улыбкой спросил рубежник.

— Типа того.

— Михаил Евгеньевич, можно просто Михаил, — он протянул руку и тут же торопливо убрал ее, словно обжегся. — Все никак привыкнуть не могу. С рубежниками редко общаюсь, с Олегом на отшибе живем. К нам нечасто гости захаживают, и то большей частью по ошибке.

Тот древний старик, которого назвали Олегом, согласно кивнул. Мол, так оно и есть.

— Матвей, — представился я. — А это Витя. Он устал, поэтому спит.

Вот мне бы такие нервы, как Следопыту. Задрых еще на плече у Морового. И смена транспорта его не разбудила.

— А вы чего не охотились? — спросил я. — Мне казалось, воевода всех ивашек собирает.

— У меня здесь особое положение, — усмехнулся Михаил. — Я в дрязги между нечистью и рубежниками не вступаю. Хотя, конечно, ежели воевода прикажет…

Катер неторопливо рассекал водную гладь. Древний старец Олег подслеповато всматривался в ночную мглу. Мы находились во владениях могучего водяного царя, но вместе с Михаилом я почему-то не чувствовал никакой опасности, словно он был местным жителем фавел, который устраивает для меня экскурсию.

— А чем вы здесь занимаетесь?

— Больше за чужанами гляжу. Чтобы не губила их нечисть понапрасну. Не к месту будет сказано, но хозяин здешний особой добротой не отличается. А прислужники его — и подавно. Во власти же как: чем у человека ее меньше, тем он более злой и жадный до всяких благ. Это после пресыщение приходит. Но сейчас не беспокойтесь, ушла местная нечисть. Какого-то лешего стращают.

У меня от последнего заявления похолодело в груди. Потому что я знал только одного лешего на всю округу. Нет, может, и были какие-то другие. Лишь на это вся надежда.

— И вы тут совсем один?

Вопрос был резонный, потому что места представились глухими. Нет, наша выборгская сторона и без этого особо многочисленностью не отличается. И, признаться, в этом есть определенный шарм. Но вот здесь, по моему скромному мнению, даже волки гадить боялись.

— Почему же, с сыном, — Михаил указал на Олега, чем удивил меня вновь.

Он улыбнулся, обнажив свои редкие зубы. И принялся объяснять:

— Я когда рубежником стал, Олег взрослый уже был. Почти сорок годков. Шли мы тогда на рыбалку, а навстречу человек с глупыми вопросами. «Куда идете?», «Чего хотите?» Это позже я уже узнал, что на такие вопросы во владениях водяного отвечать нельзя. А анцыбалу — и подавно.

— Кому?

— Анцыбалу. В наших краях их еще болотниками кличут. Не водяные, конечно, но тоже силу имеют. Он и напал тогда, еле отбились. Если бы не Олег, не совладать мне с ним. Об одном жалею: что сам убил нечисть, а не сын, — он тяжело вздохнул, явно вспоминая дела давно ушедших дней. — И вот стал рубежником. Не без везения, конечно. Да только то ли хист анцыбальский достался, то ли судьба у меня такая, но промысел от болота одного зависит. В разлив, когда больше оно становится, и я себя внушительнее чувствую. А на излете лета или в жару, наоборот, слабею. Ах, рубежники же об этом не говорят! — Михаил прикрыл свой беззубый рот. Однако сокрушался недолго. Махнул рукой и продолжил: — Теперь вот я вроде как проводник от людей здесь. Водяной царь меня позже принял, за убийство не ругал. Так и сказал: «В своем праве». Затем и остальная нечисть отстала. Знают, что за мной воевода и их водяной хозяин, так и живу.

Он замолчал. И долгое время лишь плеск воды был нашим аккомпаниатором.

— А почему вы жалеете, что не сын убил нечисть? — спросил наконец я.

Михаил посмотрел на меня с такой скорбью в глазах, что даже не по себе стало.

— Потому что рубежники долго небо коптят, а вот обычные люди — нет. Разве есть что-то страшнее, чем пережить собственного ребенка?

У меня в горле даже ком встал. На этом фоне злоключения с нечистью-оборотнем, битва с бэккахестами, разочарование в Печатнике, все прочее выглядело каким-то несущественным. Вот где была настоящая трагедия. Вдали от остальных глаз. Отец видел, как стареет и дряхлеет его сын. А сам меж тем оставался прежним. И ничего не мог с этим поделать.

Нет, будь он каким-нибудь типом из знатного рода, наверное, можно было бы встать в очередь. Или сделать сына приспешником и надеяться на счастливый случай. Судя по тому, что Олег помогает Михаилу, наверное, так и было. Но какова вероятность, что воевода, возле которого крутятся персоны значительнее, обратит внимание на двухрубцового рубежника на отшибе? Вот и я думаю, что нулевая.

Катер постепенно замедлил ход, и мы подобрались к другому берегу, к слову, расчищенному от травы. Неподалеку стоял разбитый бобик, судя по внешнему виду, ровесник Олега.

— Здесь деревня раньше была, давно уже, — стал рассказывать Михаил. — Понятно дело, все разбежались. А вот дорога, пусть проселочная и заросшая, осталась. Сейчас Олежа вас до трассы подкинет, где ваши встали.

«Ваши», а не «наши». Кто же у него за своих проходит? Уж не нечисть ли? Хотя сейчас меня интересовало другое. Я с сомнением поглядел на дряхлого сына Михаила. Такое ощущение, что он вот-вот развалится.

— Может, вы?

— Да бог с тобой, Матвей. Я и водить-то не умею. Не далась мне эта наука.

Впрочем, мои опасения оказались напрасными. Потому что как только мы причалили, вдали мелькнули огни машины, прыгающей на кочках. А вскоре к нам подъехала знакомая синяя «Мазда». За рулем была сама Инга. Вот это да!

— Я думал, что ты не водишь, — сказал я вместо приветствия.

— Я просто не люблю, — разъяренная, выскочила она. — А ты вот заставляешь. Привет, Миша!

— Здравствуйте, Инга Александровна! Давно не захаживали.

— Все времени не было.

На этом обмен любезностями был закончен. Михаил с Олегом отошли в сторону, а мы остались наедине с Ингой, если не брать во внимание бесчувственного Следопыта.

— Так чего случилось-то? — спросил я.

— Чего случилось⁈ — рявкнула рубежница, но тут же постаралась взять себя в руки. — Когда ты поймешь, что мы замиренники? И я чувствую, когда тебе угрожает опасность. А тут не просто опасность. По ощущениям, ты опять чуть не погиб.

— Да нет, все под контролем, — почти не соврал я.

— Рассказывай.

Я открыл было рот и тут же закусил губу.

— Инга, ты прости, возможно, это будет похоже на паранойю. Но ты можешь пожать мне руку?

Нет, когда-нибудь она меня точно убьет. Я даже не представляю, какие Инга ожидает дивиденды с меня и оправдаются ли они. Сейчас она так недобро глядела, как смотрят на мужей жены, застав их за изменой.

Однако после нескольких глубоких выдохов носом протянула руку.

— Пообещай выслушать меня, не перебивая, — сказал я.

— Матвей, что за цирк?

— Пообещай.

— Хорошо, обещаю выслушать тебя и не перебивать.

Наши промыслы всколыхнулись, на краткий миг объединяясь. И снова разошлись в разные стороны. Конечно, договор формальный, ничего не значащий. Но мне надо было проверить.

— Слава богу, — выдохнул я. — Прости, просто нечисть не может заключать сделки с рубежниками. Поэтому я и перестраховался. Тут такое произошло. Не знаю, с чего бы начать…

Глава 21

Инга — как выяснилось, Александровна, — сдержала данное обещание и выслушала меня внимательно. Правда, мне пришлось прервать свой рассказ, пересев за руль.

Водила рубежница, как бы сказать помягче, дерьмовенько. И дело не в том, что она женщина. Вот Наташка, к примеру, за рулем чувствовала себя как рыба в воде. А Инга совсем машину не понимала и не чувствовала. Мы собрали все кочки и намеревались заехать в ближайший автосервис для замены всей ходовки. Но тут мое терпение не выдержало.

Рубежница отнеслась к моей просьбе спокойно. А я уже намеревался спорить, упирая на то, что мы везем раненого и все такое. Хотя всем бы таких раненых. Витя по-прежнему спал на заднем сиденье. Однако Инга пересела без лишних слов. И будто бы даже с облегчением. Интересно, как она сюда добралась с такой манерой езды?

— Перевертыш, — заключила рубежница, когда я закончил. — Редкий вид нечисти-оборотня. Способен не только перекинуться в любого человека, но и благодаря иллюзиям воссоздать одежду. Тебе повезло, редко кто видит перевертышей в истинном обличье.

— Да уж, повезло так повезло. Не жизнь у меня, а бутерброд с повидлом.

— В церковь попробуй сходи, свечку поставь.

— Ставили уже, всех размеров и объемов. Погоди, ты что, в эти обряды веришь?

— Нет. Но ты можешь поверить, а это часто помогает. Психосоматика, и все такое.

— Давай я лучше останусь при своем невезении. Так что про перевертыша?

— За него не волнуйся, — как-то спокойно отреагировала Инга. — Перевертышей сложно распознать, когда никто о них не знает. Все-таки нечисть редкая, штучная, я бы даже сказала. Но когда знаешь… Как ты правильно заметил, простейшим решением будет попросить сделать то, что любой рубежник умеет, — наложить какое-нибудь заклинание или заключить договор. Кроме того, они очень не любят серебро. Тут, как понимаешь, все еще легче.

— Думаешь, перевертыш от меня отстанет?

— Если не полный дурак или отчаянный — отстанет и сбежит. Либо, что весьма сомнительно, пойдет ва-банк, чтобы завладеть реликвией.

— Ты про тот артефакт?

— Да, некоторые редкие артефакты называют реликвиями. А это, судя по твоему рассказу, она и есть.

На краткий миг Инга потеряла самообладание. Нет, внешне это не выразилось. Но речь ее стала чуть быстрее, словно она торопилась все это сказать. И я все понял. Понял и почему-то облегченно выдохнул.

Одной загадкой меньше. Теперь хотя бы понятно, чего она терпит все мои закидоны и действительно залетает в любой блудняк, связанный со мной. Реликвия! Тот самый артефакт, про который и идет речь. Инга что-то про него знает. И очень хочет приджониться к реликвии.

Только, в отличие от Шуйского, не стала пытать меня и применять силу. Наоборот, предстала в виде тульского пряника. И надо отметить, этот метод был более действенным. Вот, к примеру, сейчас я не злился. Зачем? Все происходило в рамках логики рубежников. Я полезен, потому со мной надо дружить.

Но, судя по всему, артефакт действительно очень важен, раз вокруг него такие пляски с бубнами. Целый князь из другого княжества нанял целого перевертыша, чтобы выведать, что я знаю про артефакт. А до этого озадачил Вранового. Правда, с перевертышем непонятно. По логике, он должен был меня просто убить, а не пытаться разговорить. Что-то тут нечисто. Не все бьется.

В любом случае делиться с Ингой тем, что я все понял, я не стал. Пусть думает, что Матвей — тупой лопух, которым можно вертеть по собственному разумению. Мне же легче. Причем, к сожалению, это не всегда далеко от действительности.

Мы наконец выбрались из царства болот и озер, зашуршав колесами шин по нормальной дороге. Никогда не думал, что буду так рад асфальту. Как выяснилось, он не только спонсор адского пекла летом и причина дорожных происшествий в нашей стране в любое время года, а вершина цивилизации. Тем, кто не верит, надо помесить грязь в лесу, а потом побродить по владениям водяного. Инфа сотка — сразу поменяют свое мнение.

Когда я говорил, что мы прошагали, по собственным ощущениям, километров пятьсот, то не думал, что моя шутка окажется такой злой. До Выборга мы добирались больше часа. И это по пустой-то трассе. Прилично мы так побродили. И это с учетом двух слабых звеньев в виде меня и Следопыта.

Последнего мы завезли на Подворье и сдали на руки в общинный дом, напоминающий воеводские казармы. Здесь Витю приняли и пообещали привести в чувство. Держись, дружище, скоро мы тебя вытащим с того света. И разберемся с Лихо. Мне бы самому чуток отлежаться.

Левая рука к тому моменту распухла и напоминала разваренную сарделину. Нет, я знал, что рубежники сами себя лечат, поэтому не особо напрягался. Просто конечность противно ныла. Надо будет обезболивающее какое выпить.

Но все вышло еще лучше. Инга довезла меня до дома (хотя технически довез себя я сам), а затем без всякого стеснения вошла следом за мной.

— Давай в душ, а потом на кухню, — скомандовала она.

Оттуда уже, гремя бутылками, выскочила нечисть. Правда, сразу бросившись врассыпную. Как-то так повелось, что Митя и Гриша если не боялись Ингу, то очень опасались. И нельзя сказать, что я их не понимал.

К моменту, когда я, чистенький и опрятный, вышел из душа, стол на кухне был освобожден от ненужной пустой посуды, чай заварен, а Инга копошилась во внушительном дорожном саквояже. Такой обычно во всяких исторических фильмах показывают про викторианскую Англию. Не иначе, со Слова вытащила.

— Вот, — она продемонстрировала мне небольшую баночку с чем-то дурно пахнущим.

— О, я узнал, это мазь Вишневского.

— Мазь, но моя. Собственного приготовления. Давай сюда руку.

Она стала медленно намазывать мою опухшую конечность. При этом я словил ужасное замешательство. Потому что ее пальцы были нежными и мягкими, как у молодой девушки. Обычно именно руки предают женщин в вопросе старения. Какая бы куколка перед тобой ни стояла, а посмотришь на руки — за полтос.

Хотя раньше мне этот возраст казался каким-то страшным рубежом. Теперь, после того как я узнал, сколько могут жить на свете люди, — просто отметкой.

В общем, когда Инга наглаживала мою руку, я почувствовал… как бы это сказать по-французски… ля возбуждение. Чего совсем от себя не ожидал. Нет, Инга не была внешне мне неприятна. Но просто я всегда держал в голове, что ей фиг знает сколько лет. А меня больше интересовали девушки моего возраста.

— Чаю налить? — спросила она.

— Ага, — дрожащим от волнения голосом ответил я.

— Завтра будут листья, — продолжила рубежница, словно ничего не замечая. — И ты можешь отправляться к Врановому.

— Я думал, что ты будешь отговаривать меня. Мол, это ловушка и все такое.

— Вы пожали руки, — спокойно ответила Инга. — И не сможете навредить друг другу.

— Ага, погоди…

— Что? — улыбнулась Инга.

— Перед глазами все плывет. Ты… ты меня опоила?

— Разве я могла бы причинить тебе вред в твоем же доме? — продолжала улыбаться рубежница.

В правильных и логичных книжках про реальность после подобных действий кто-то умирает. Обычно тот, кто вырубается. Хорошо, что я не был героем такой правильной книжки. Потому что пришел в себя на своей кровати, когда за окном светило солнце. А рядом, облаченная в мою футболку, лежала Инга.

— Митя, ты достал уже. Прекращай играть в карты, это не твое.

И столкнул черта с кровати. О чем тут же пожалел.

— Матвей, ты охренел? — своим обычным голосом ответила рубежница, поднявшись на ноги.

— Прости, я думал, что это… А что ты тут делаешь? И что вчера случилось? Погоди, мы не это самое?

Вопрос оказался резонным. Потому что Инга была в моей растянутой футболке, без штанов. Поэтому я и не мог перестать пялиться на ее стройные ноги. Да, я ничего не помню, но вот тот факт, что сам валяюсь в одних трусах, мне не нравился.

— У тебя от стольких вопросов голова не лопнет? — спросила она. — Отвечаю последовательно. Нет, мы с тобой не это самое. Я же правильно понимаю, что под «этим самым» ты подразумеваешь классический человеческий секс?

Я кивнул. Классический нечеловеческий обычно устраивал Гриша со своими бесовками, когда меня не было дома.

— Если честно, тебе бы точно не повредил, судя по явным внешним признакам, — немного скучающе ответила Инга, а я торопливо прикрылся одеялом. — Но не переживай, я женщина честная и беспомощностью мужчины обычно не пользуюсь.

— Тогда что тут вообще?.. Ну, и вчера?..

— Зря игнорируешь глаголы, — усмехнулась Инга. — Я действительно добавила в чай кое-что, чтобы ты выспался и был полон сил для сегодняшнего дня. Я же не враг себе, пытаться тебя опаивать под печатями. А потом решила, что уже довольно поздно и ехать никуда не хочется. Уложила тебя, нашла вот футболку и легла рядом. Не переживай, спали мы исключительно как лучшие однополые друзья.

— Я думал, ты поедешь за листьями и все такое, — немного успокоился я, сев на кровати.

— Мне для этого никуда и ездить не надо. Ладно, выйди, я оденусь. И заодно Наташе позвоню.

Да уж, что ни день, то приключения. То рискую умереть, то быть трахнутым. В хорошем, классическом смысле этого слова. Раньше я бы воспринял сказанное Ингой за чистую монету. Но с кем поведешься — от того и наберешься. Вот и я теперь делил все слова рубежников на два.

Если она осталась, значит, на то были какие-то свои обстоятельства. О которых мне, само собой, никто не расскажет.

Я умылся и почистил зубы, после чего вернулся в комнату и оделся. А с Ингой встретился уже в месте силы своего дома — на кухне.

— Я надеюсь, это нормальный чай? — спросил я.

— Нормальный. Бес твой делал. И омлет он пожарил. Ворчал, правда, много. Дисциплины у твоей нечисти никакой. Давай я беса на недельку к себе возьму?

Где-то на антресолях что-то упало, и вскоре все затихло.

— Я же говорю, никакой дисциплины, — сказала рубежница.

Я кивал, рассматривая меж тем свою здоровую руку. И это еще не все. Чувствовал я себя как космонавт. Это с учетом того, что вчера почти весь хист свой потратил. О чем не преминул поделиться с Ингой.

— Зелье отложенного промысла. Быстро восстанавливает хист, но откат будет неприятный. Пару дней поваляешься.

— А зачем так радикально?

— Потому что восстановить тебя надо было быстро, чтобы решить наконец проблему с Врановым. А потом отдыхай сколько тебе заблагорассудится.

Как это по-рубежному — сделать все, как ты хочешь, наплевав на мнение других. Ингу не интересовало, что у меня свои планы — на того же Следопыта и его Лихо.

— Есть зелье, чтобы нейтрализовать этот эффект?

— Нет, да и не надо ничего пить больше. Только хуже сделаем. Единственный вариант — рубец взять. Убить Вранового, например.

Я не сразу понял, что она пошутила.

— Мы вообще-то не можем навредить друг другу. Да и, как выяснилось, от смертей тех, кто обладает промыслом, мне перепадает совсем немного. Моя фишка в ином. Так что там по этому папоротнику?

Инга кивнула, словно только что вспомнив. Она поставила чашку с чаем и положила взятый пряник. Нет, если так пойдет, я рубежницу на сладкое подсажу. А затем одними губами что-то произнесла и вытащила из пустоты три огромных широких листа и табличку. Последнюю она продемонстрировала мне: «Сумрачный папоротник, три листа, к завтрашнему утру».

— Погоди, получается, у тебя на Слове есть кто-то, кто собирает нужные травы?

— Удобно, правда? Проблема в том, что ты воспринимаешь «Слово» как заклинание в некоем мифическом пространстве. А ведь все хранящееся там находится в каком-то конкретном месте. Я раньше, очень давно, работала ботаником в Санкт-Петербурге. А когда это все случилось, то решила, что можно оставить за собой небольшую оранжерею. Там я чувствовала себя в безопасности. Потому она и стала моим местом для Слова.

— А кто там все это делает? Нечисть какая-нибудь?

— Рубежникам не задают два вопроса — про возраст и про нечисть, которая обитает у них дома, — улыбнулась Инга.

— Еще про хист, Травница.

Ее прозвище я назвал специально. Мол, вон чего, тоже кое-что знаю. А Инга даже бровью не повела.

— Не удивил. Все и так знают, что мой промысел связан с растениями. Но только никто не может сказать, как именно. Учись, Матвей.

— Постараюсь. Получается, теперь мне можно отправляться к Врановому за тетрадью?

— Ведь в ней вся информация про тот артефакт? — спросила Инга.

— В ней. Только, возможно, пока еще все сведения скрыты. Хистом не вышел.

Кстати, вот одна из причин, почему Инга согласилась на сделку. Я ведь получу обратно тетрадь, в которой и есть вся информация про реликвию.

В дверь постучали. И если я напрягся, то Инга, напротив, приободрилась.

— Это Наташа. Я ее чувствую.

— А мне, стало быть, надо почувствовать Вранового.

Я не слышал, как поприветствовали друг друга приспешница и рубежница. Хотя, на мой взгляд, это могло бы быть интересно. Они общались на «ты», но все же Инга в определенной степени держала дистанцию.

— Доброе утро, — Наталья вошла в кухню, испытующе глядя на мои мокрые волосы. — Что, готов к великим свершениям?

— Если ты хочешь позубоскалить на эту тему, то скажу сразу — ничего не было, — сказал я. — Мы просто спали, пусть и в одной кровати.

— Матвей, ты параноишь. Девочка ничего такого не сказала, — вошла следом Инга.

— Зато посмотрела. Я немного в женщинах понимаю…

— Разве что совсем немного, — фыркнула Наталья. — Инга, ты готова?

— Да. Главное, чтобы была готова ты.

— Я ждала этого дня много лет.

В БДСМ-клуб едут? Ох уж эти мне загадки… За сим мы распрощались, и женщины покинули мой дом. А я пошел допивать чай, попутно рассматривая громадные листья папоротника. К слову, выглядели они действительно странно — на свету отливали серым, будто бы дымчатым цветом. Сразу видно, не из нашего мира растение. Интересно, Травница много чего выращивает иномирного в той самой оранжерее?

— Да, хозяин, сколько живу с тобой, а иногда ты меня удивляешь, — признался Гриша, залезая на стул. — У тебя в постели голая баба, а ты так сплоховал. Правда не отфитилил ее, что ли?

— Во-первых, я был не в состоянии что-либо сделать. Во-вторых, очень часто секс ничего кроме проблем доставить не может. Это именно тот случай.

— Зря. Сговорчивее стала бы бабенка, это как пить дать. Ладно, научу тебя с женщинами обращаться.

— Можно без этого? Я знаю, как покупать водку и наливать ее в стакан.

— Я ж от чистого сердца. Ну и ходи бобылем. Только скажи, ты же не собираешься меня к этой Инге отправить?

— Гриша, поди вон, мне подумать надо.

Бес, ворча, покинул кухню. А уже в зале из-за чего-то накричал на Митю. Дом, мать его, милый дом…

Я же взял листья папоротника в руки. Легко сказать — настройся. А как? Инструкции не прилагалось. Но Врановой сказал, что я могу это сделать в любой момент. Вроде как связь у меня с ним уже такая крепкая, что ножом не разрежешь.

Что я знаю о рубежнике? Что он управляет птичками. Что запах у него довольно специфический. Если говорить толерантно, пах он как человек, альтернативно воспринимающий гигиенические процедуры. А еще помню, несло какой-то затхлой водой и…

Внезапно вся гамма запахов сложилась в некое единое целое. Можно было даже сказать, что я «вижу» его. Тонкий шлейф, едва колышущийся в воздухе.

Я собрался за какую-то минуту и убрал листья на Слово. А затем выскочил на улицу. Шлейф никуда не делся. Более того, он продолжал плыть по воздуху, по направлению к трассе. Я завел «Зверя» и «встал на след».

Что еду правильно, понял, уже покинув Выборг. Здесь шлейф стал толще и будто осязаемее. Раньше он был полупрозрачным, а теперь обрел яркие краски. И еще, помимо визуальной составляющей, запах стал ярче. От вони тухлой воды даже глаза заслезились.

Но это полбеды. Что мне понравилось меньше всего — я следовал вчерашней дорогой. Я очень надеялся, что Врановой укрылся где-то в лесу. Но позже понял, что это было бы глупо. Буквально самоубийство, в каком бы состоянии ни находился леший. Логично, что рубежник сбежал в сторону болот.

Ехал я долго, чувствуя странную тревогу. Вот вроде делаю все правильно, а на душе — ощущение беды. Проклятый внутренний голос, который редко ошибается. Я оглянулся в зеркало заднего вида, и на краткий миг показалась знакомая синяя машина. Но именно что показалась. Стоило чуть сбросить скорость, как меня обогнало красное авто такой же марки, как у Наташи. Разве что с усатым мужиком за рулем.

Не знаю, как там с депиляцией у приспешницы Инги, но едва ли у нее за пару часов могла вымахать такая растительность под носом. И, что еще менее вероятно, она точно не успела бы перекрасить машину. Мотя, чего ж ты так дергаешься?

Вскоре пришлось свернуть на проселочную дорогу. Благо, далеко ехать не надо было. Врановой стоял посередине, явно ожидая меня. Я громко чихнул, не в силах больше сдерживать свербящий запах в носу. И шлейф, слава богу, исчез. Словно понял, что больше мне не нужен.

— Я почувствовал, что ты приедешь, — сказал рубежник, улыбаясь. Желтая полоска зубов на его небритом лице смотрелась угрожающе. — Поэтому вышел встретить.

— Привет, тоже ужасно рад тебя видеть.

— Можно без этих лживых любезностей, захожий?

— Хорошо. Тогда давай покончим со всем этим поскорее.

— Без проблем. Только не здесь.

Глава 22

Если бы Врановой сам не дергался, то и дело оборачиваясь и останавливаясь, чтобы прислушаться, я бы подумал, что он ведет меня в ловушку. Но рубежник выглядел так, словно продавал запрещенные вещества, находясь в федеральном розыске.

Самое смешное, что практически так все и было. Разве что розыск региональный. Да и тетрадь законом не запрещена. Но в целом ситуация описана верно.

Мы шли минут десять, после чего выбрались на какую-то небольшую опушку. Позади виднелся старенький дом с трубой, из которой шел легкий дым. А во дворе, на чем-то вроде верстака, находилась ступка с уже растертыми травами. И я понял: Врановой сделал все заранее. Теперь ему не хватало последнего ингредиента, который принес я.

А еще на всякий случай просканировал все пространство вокруг. Ничего такого — несколько печатей на доме, сам Врановой, наполовину опустошенный, и… человек. Точнее, чужанин.

Его я обнаружил не сразу. Скользнул взглядом сначала мимо, даже не обратив внимания. А вот когда посмотрел еще раз, заметил едва теплящийся в теле промысел. Ведь хист есть даже у чужан, просто его очень мало. А так уж получилось, что в последнее время я стал специалистом по почти опустошенным существам.

С этим чужанином все было еще более странно. Его собственного, родного хиста почти не осталось. И редкие крохи, которыми оказалось заполнено тело, предстали чужими для этого человека и вместе с тем знакомыми для меня. Запах затхлой воды, лежачего тела, каких-то тряпок. Это был хист Вранового, которым он подпитывал чужанина. И который чужанин будто бы не хотел принимать.

Нет, я видел, когда насильственно пытаются убить. Но вот чтобы кто-то насильственно жил — к такому меня никто не готовил.

— Кто там? — только и спросил я.

Рубежник нахмурился, словно я предстал пьяным мужиком на застолье, который начал разговор на неудобную тему. Сам, понятное дело, этого не понимал. А потом все же ответил:

— Жена.

Супруга-чужанка! И меня будто током пробило. Меня с трудом можно было назвать невероятно сообразительным человеком. Но, как сказал бы отец Костяна, «сало в голове есть». Вот и сейчас я догадался сразу об всем.

— Сколько ей лет?

— Для чужанки много.

— И папоротник поддерживает в ней жизнь?

— Да. И если бы я убил тебя, то смог бы достать растение раньше. Но не получилось.

Наверное, это называется стокгольмский синдром. Человек напротив пытался меня убить, и не раз. Натравил нежить. Да и вообще не стеснялся в методах. Но теперь я будто был готов простить его. Ведь он делал все это не ради какой-то корысти или из-за своего дурного характера. Нет, Врановой не был душкой. Однако цель, ради которой он пытался все это сделать, словно его оправдывала.

Ох, как тяжела человеческая жизнь! Вот в школе было просто. Есть условные фашисты и наши. Без всяких полутонов. Всегда понятно, кем можно гордиться, а кого ненавидеть. Почему, когда ты взрослеешь, то появляется столько оттенков, не побоюсь этого слова, серого?

Мне нечего было сказать. Поэтому я просто вытащил со Слова три листа сумрачного папоротника. Врановой нервно сглотнул, глядя на растение, а потом в руках его появилась тетрадь.

Мы передали друг другу нужные нам предметы почти как в шпионских фильмах — одновременно и взаимно готовые к какой-нибудь фигне. Нас защищал лишь договор.

И, на удивление, все произошло без всяких эксцессов. Довольно скоро в старых дрожащих руках рубежника оказались листья папоротника. А я вернул свое сокровище, которое могло, в том числе, привести к загадочному артефакту тире реликвии.

На этом можно было бы поставить точку в замечательном приключении. Я пришел на сделку, совершил ее и с чувством выполненного долга отправился домой. Все счастливы. Однако ощущение беды лишь усилилось. Чтобы немного прогнать его, я даже спросил:

— Теперь все в порядке?

— Можешь узнать у своей подруги.

Врановой смотрел поверх меня. Тут хочешь не хочешь обернешься. И вот увиденное меня довольно сильно удивило. Потому что по направлению к нам, держа знакомый жезл на плече, уверенно шагала Инга. Судя по вчерашней, чуть помятой одежде, она домой не заезжала, а стартанула сразу сюда.

Я чуть рукой лоб не разбил. Ну конечно! Вот почему замиренница так легко согласилась на предложенные условия. Она и не собиралась их выполнять. Все, что ей нужно было, — добраться до Вранового.

— Матвей, тетрадь у тебя? — спросила с легкой улыбкой рубежница.

— Инга, погоди, — я даже вытянул руку, одновременно убирая артефакт на Слово, на всякий случай. — Мы ведь договорились.

— Да? Мне казалось, что относительно этого персонажа я ни с кем не договаривалась и руки не жала. Стареешь, Пентти, раньше бы предусмотрел все. Ведь понимал, что я не отпущу тебя. А тут мне стоило лишь пропитаться духом Матвея, и ты не заметил.

Ага, значит, ночевка у меня — не простое совпадение. Мотя, когда ты уже поймешь, что в этом мире нет совпадений⁈

— Как говорил Менандр: «Человек, который бежит, опять будет сражаться», — кивнул Врановой.

— То есть у тебя только с русскими поговорками не очень, да? — не выдержал я. — Давайте побеседуем, что называется, по-деловому.

— Боюсь, это не получится, захожий, — ответил рубежник. — Твоя подруга не успокоится, пока не убьет меня. Такой уж у нее характер — всегда все доводить до конца.

— Даже удивлена, что, зная меня так хорошо, ты не предугадал это, — усмехнулась Инга.

Оскал, который обезобразил ее лицо, мне очень не понравился. Я будто увидел рубежницу впервые. То есть ту самую, настоящую.

— Инга, я не дам тебе навредить ему. Я дал слово и…

— Матвей, лучшее, что ты можешь сейчас сделать, — отойти в сторону, — ответила замиренница, не сводя взгляда с Вранового.

— Инга, я…

Теперь она посмотрела на меня. И от этого взгляда внутри все сжалось. Словно это именно меня рубежница собиралась сейчас убить.

А в следующее мгновение произошло еще одно неприятное событие. Инга взмахнула свободной рукой, и меня опрокинуло, словно я попал в водоворот смерча. Приземлился я на задницу шагах в пятнадцати от того места, где находился. И понял: захоти рубежница — так конечной точкой моего назначения стал бы какой-нибудь дуб на высоте метров десять. А сейчас Инга просто отмахнулась от меня, как от надоедливой мухи, которая всю дорогу мешала. В других обстоятельствах я бы порадовался, что замиренница перестала сдерживать собственные эмоции и стала честной и открытой. Вот только эта правдивая Инга мне очень не нравилась.

— У тебя нет ни единого шанса, — продолжала скалиться она. — Думаю, забавно будет, что ты умрешь от собственного же жезла.

На этом короткая злодейская речь была закончена. Я вообще удивлялся, как быстро все поменялось. Потому что уже свыкся с мыслью, что главный негодяй моего жизненного повествования — Врановой. И теперь приходилось разворачивать мой тактический диван. Даже удивительно.

Инга вытянула жезл перед собой — и… резко все пошло не по плану. Громыхнуло так, что даже я, приподнявшись на локтях, чуть не упал снова. Вот только Врановой так и остался стоять на месте. А Инга с диким криком боли рухнула на землю. Ее лицо оказалось залито кровью и будто почернело. Если честно, я и лица-то никакого не видел. Только кровавое месиво.

— Ты ошиблась лишь в одном: что я не предугадал это, — холодно заметил Врановой. Что интересно, в отличие от противницы, он не торжествовал. — И попала в ловушку собственной гордыни. Даже загнанный в угол зверь может быть опасен. Особенно когда на короткой ноге с вэтте, которые могут переделать боевой жезл в нечто вроде мины. Хистом это не обнаружить, только если отдать вещицу опытному артефактору. Даже удивлен, что ты этого не сделала.

Последние слова он произнес чуть издевательским тоном, размяв пальцы. И уже направлялся к катающейся по земле Инге.

— И договор с Матвеем без упоминания твоего имени я заключил лишь для того, чтобы лично убить тебя.

Я тяжело выдохнул. Да что же за день такой? Я уже даже устал пытаться понять, кто именно сейчас недоброжелатель. Ясно лишь одно: надо возвращаться на место боя. Ладно, будущего боя. Хотя, в моем случае, мне бы очень хотелось, чтобы несостоявшегося.

Однако раньше раздался звук выстрелов. Я запоздало повернул голову и увидел стоящую вдалеке Наташу. Ну конечно, кто же еще привез Ингу! Сама бы она машину угробила.

Приспешница рубежницы находилась неподалеку, расставив ноги на ширине плеч и держа пистолет двумя руками на расстоянии метров шестидесяти. Лично я, наверное, оттуда не попал бы. А вот Наташа умудрилась из четырех быстрых выстрелов два раза ранить Вранового. Правда, это был весь успех ее блицкрига.

Лично у меня на пулевые ранения аллергия. Сразу начинаю истекать кровью и умирать. У Вранового организм был чуть покрепче. Как только рубежник пришел в себя, то сделал то же самое, что применила Инга по отношению ко мне. Но если замиренница не хотела повредить мое невезучее и худощавое тело, то у Вранового было ровно обратное желание.

Наташку впечатало спиной в ближайшее дерево. Да и тут ей не повезло. Огромный сук впился чуть выше груди, пробив правое плечо насквозь. И стенаниям Инги вторил громкий крик Натальи, разнесшийся по лесу. Да вдобавок приспешница оказалась обездвижена. Потому не могла поднять пистолет, который выронила.

Врановой понял, что чужанка не представляет больше опасности. Поэтому продолжил свое шествие, несмотря на ранения. Что интересно, я видел с помощью хиста, как затягиваются пулевые раны. Ни фига, это от любого калибра так или только от девятимиллиметрового?

Но, даже несмотря на собственное удивление, я подоспел вовремя. И встал в самый последний момент между Врановым и Травницей. Потому что глаза рубежника уже горели дьявольским огнем, а хист был готов сорваться с кончиков пальцев.

— Не надо!

— Отойди, захожий, это наше с ней дело. Я слово свое держу и тебя не трону. Но не мешай…

— Пожалуйста, Врановой, не надо. Мне нечего предложить. Но я тебя очень прошу. В тебе больше человеческого, чем в ней, это факт. Все, что ты делаешь, — во имя любимой. Возьми листья и уходи.

— Она будет искать меня, — не согласился рубежник.

— Я тебя прошу. Инга — не самая лучшая среди нас. Но не заслуживает смерти, тем более такой. Она моя замиренница.

Последнее замечание вызвало у рубежника легкую усмешку.

— Вот как она нашла нас. Но извини, захожий, я не могу. Как бы ни хотел. Речь идет не только о моей безопасности.

— Я сделаю все, чтобы она тебя не искала. Обещаю. И буду должен тебе.

Не знаю, во имя чего я так пытался сохранить Инге жизнь. Заслужила ли она смерть? Да кто из рубежников не заслужил ее? Но мне было искренне жаль и Травницу, и Наталью. Я был готов заключить любую сделку, чтобы спасти их. Наверное, это бабушка во всем виновата. Она мне с детства твердила: если есть возможность спасти человека, то нужно это обязательно сделать.

Врановой увидел что-то в моем взгляде. То, что его одновременно развеселило и удивило.

— Хорошо, захожий. Но когда-нибудь ты пожалеешь о своей доброте. Это не самое лучшее качество для рубежника, который хочет жить.

Он развернулся, подошел к ступке, всем своим видом показывая, что не испытывает больше никакого интереса к происходящему. А у меня до сих пор дрожали колени после пережитого. Инга почти затихла, будто бы даже потеряв сознание. Наталья продолжала страдать, истекая кровью. Ну, вроде там все не так страшно, жить будет. Но от всего произошедшего я находился в жутком шоке. Ладно, сейчас надо как-то обрезать этот сук — вынимать его нельзя — и отвезти Наталью в больницу. С Ингой все сложнее. Наверное, стоит отправиться с ней в Подворье.

Когда-нибудь я привыкну, что все мои планы невероятно смешат мифического бородатого мужика на облаке. Вот и сейчас всем намерениям не суждено было сбыться. Потому что прежде, чем Врановой растер принесенные мною листья, а я взвалил на себя Ингу, меня накрыло чужим хистом.

Нет, это было не прямое нападение. Просто я ощутил приближение чьего-то чужого промысла, настолько сильного, что будто даже ноги отяжелели. Настоящего кощея. Что-то везет мне на них в последнее время.

Еще любопытнее — он был не из ранее мне знакомых, что удивительно. В Выборге водилось не так много кощеев, если говорить начистоту.

Врановой тоже ощутил приближение рубежника. И даже развернулся в нужную сторону, опять глядя сквозь меня. И в глазах Вранового читалась какая-то безнадега, словно он заранее знал все, что случится.

За последнее время я видел много всякой фигни. Такой, какая бы и в страшном сне человеку не приснилась. Но вот сегодня реальность в очередной раз меня удивила. Вышедший к спрятанным, пусть и временным, владениям Вранового походил на заколдованного человека. Того самого, из старого фильма «Морозко», который мы так любили смотреть с бабушкой. Там Ивана превратили в медведя, вот он и гулял с «шерстяной» головой.

У кощея башка оказалась волчьей. Такой морды я не видел ни у кого из известных мне животных. Он будто сам не определился, кем хочет быть. Вот нос вытянутый, держу пари, даже мокрый. Однако не такой длинный, выросший наполовину. Уши и вовсе почти обычные, глаза тоже. Но общая волосатость повышенная.

— Ткач… — сухим, бесцветным голосом произнес мой недавний враг.

Лицо рубежника довольно быстро стало человеческим, даже вполне симпатичным. Кощей, которого Врановой назвал Ткачом, оказался молодым мужчиной около тридцати. Худощавым, впрочем, с хорошей осанкой. Такую я видел в основном у военных. И с очень внимательным взглядом карих, почти черных глаз.

— Врановой, — кивнул он рубежнику.

Несмотря на то что эти двое были знакомы, обниматься и целоваться в десны они не торопились.

— Значит, Великий Князь отправил тебя по мою душу. Даже как-то лестно.

— Ты молодец, — улыбнулся кощей. — Во всем надо искать положительные стороны. Если честно, я хотел притащить тебя на Подворье. Но все получилось даже лучше. Как я понял, та стонущая красотка — это приспешница Травницы? Думаю, Инга не просто так привела ее. Решила сделать рубежницей. Пусть так и будет.

Блин, все-таки, Матвей, ты невероятный тупица. Мне это даже в голову не пришло.

— Я не отдам ей, — побледнел Врановой.

— Отдашь, — спокойно, словно ему было необходимо объяснять прописные истины, ответил кощей. — Часть своей силы мне, на развитие промысла, и все остальное ей. В противном случае хист выжжет тебя изнутри. А я постараюсь сделать так, чтобы ты не умер быстро.

Если честно, я не все понимал в этом разговоре. Разве что про промысел, который будет мучать Вранового до того, как он отдаст богу душу. Я много слышал об этом, но ни разу не видел. И, признаться, не очень-то хотел.

— Извини, но давай все закончим быстро, — продолжал Ткач, улыбаясь, как по мне, совсем не к месту, хотя зубы у него были хорошие, ровные. — У вас здесь очень миленько, но уж как-то слишком провинциально. Все медленно и лениво. Я даже засыпаю. Поэтому… — Кощей щелкнул пальцами.

Я не сразу понял, что именно произошло. На расстоянии пары метров перед Врановым образовалось нечто вроде облака картечи, которое быстро и решительно прошло сквозь тело рубежника, оставляя после себя десятки ран. Смертельных ран.

Я видел, что происходит с Врановым. Понимал, что сейчас делает его хист. Тщетно пытается залатать все прорехи в организме. И у него ничего не получается. Рубежник умирает.

Кощей по имени Ткач медленно подошел, только теперь обратив внимание на меня. Даже легонько кивнул, приветствуя и совершенно не глядя на умирающего, словно там все уже было решено.

А вот Врановой меж тем не просто умирал, он действительно начинал мучаться. Его тело изогнулось дугой, на шее выступили вены, мышцы напряглись.

— Скажешь, когда будешь готов отдать, — произнес Ткач, демонстративно глядя на часы.

— Я… Нет… Я…

На краткий миг Врановой смог открыть глаза и посмотреть на меня. Не знаю даже, что придало ему сил.

— Захожий… Внутри она… Поднеси меня… Помоги ей.

Звучало это как бред. Однако я все понял. Все понял и Ткач, который повернулся ко мне.

— Нет, — покачал он головой. — Она обычная чужанка, чтобы иметь такой сильный хист.

В этот момент у меня не было страха, хотя бояться, наверное, следовало. Лишь четкое понимание правильности собственного решения. Я вновь услышал короткое «Нет». Однако и оно не могло меня остановить. Даже возникни опять то самое облако картечи, я все равно бы сделал все, что от меня зависело. Никогда не думал, что данное обещание придется так скоро выполнять.

Я поднял на руки кровоточащее тело Вранового, который корчился от мук, и поспешил к дому. Не только потому, что понимал — рубежнику осталось недолго и каждая секунда приносит ему невероятные страдания. Но и чтобы кощей, который будто сомневался, не смог меня остановить.

Однако тот, всего пару раз окликнув, затем словно смирился с моим выбором. Я же торопливо ворвался в хижину, даже не сразу сообразив, где здесь жена Вранового.

Убранство дома было бедным. Вместо кровати — топчан с набросанными поверх тряпками, скудная посуда, ведро воды и разрушенная печь. Я не сразу понял, что в одежде укрыто живое существо.

Чужанка походила на вырезанную из дерева статую человека. Даже не так, что-то очень отдаленно напоминавшее человека. Просто обтянутый кожей скелет. От вида всего этого у меня по спине мурашки пробежали. Однако медлить было нельзя. Сказав «А», говори и «Б».

Я торопливо поднес рубежника к его жене, или тому, что осталось от нее, и бережно, чтобы ненароком не сломать конечность чужанки, соединил их руки.

— Ритва… — простонал он. — Сиелу… Я знаю… знаю, что ты слышишь… Возьми…

— Нет, — тихо прошелестела мумия. — Я давно не понимаю, зачем мне жить.

— Теперь все изменится. Во имя нашей любви… Во имя… меня… Возьми.

Она ничего не ответила. Однако я почувствовал хист, меняющий хозяина. Промысел, ранее тщетно пытающийся спасти Вранового, перетекал в почти мертвую чужанку.

Я думал, все будет происходить долго. По крайней мере, собственное получение хиста казалось для меня процессом не быстрым. Однако всего за каких-то пару секунд Врановой высох окончательно, превратившись в старую кровоточащую развалину. Но он успел сказать последние два слова прежде, чем умереть:

— Захожий… Спасибо.

Неведомая сила опрокинула меня на пол, надавив всей тяжестью мира. Буквально раздавила, пытаясь разорвать на части. Но когда первая боль отступила, когда я снова смог размышлять, то все понял. И горько усмехнулся.

Потому что получил пятый рубец от своего недавнего врага.

Глава 23

Еще даже не придя в себя, я услышал голос кощея. Весьма требовательный, судя по тону. Он постоянно повторял одно и то же, как попугай. И лишь спустя какое-то время до меня дошел смысл его слов:

— Сконцентрируйся на своем желании. Сконцентрируйся на своем желании…

Ну, сейчас сконцентрируюсь, делов-то. Я же не лопух, помню, что каждые пять рубцов тебе дается жирная такая плюшка, значительно облегчающая жизнь. Моровой так может чувствовать смерть тех, кого знает. Печатник разожрался, как бычок на комбикорме. Я… А что я?

Что мне нужно больше всего? Первой мыслью было: «А что, если стать везучим?» То есть я не знал, как именно это работает. Вот просто захотел бы — и все. Нет, это я лишка хватил, мне невероятного везения не нужно. Быть обычным человеком вполне достаточно. Если сейчас захочу, уравновесится ли все? И, сложив все переменные — удачу и непруху, — вышел бы нормальный человек? Тот, который не проваливается в единственный открытый на всю округу люк и не просыпает полностью солонку в еду?

Но внутренний голос тихонько шепнул, что это неправильно. Желание должно быть связано с хистом, только тогда оно пойдет во благо. В противном случае выйдет чухня полная. Тупой внутренний голос. Хоть раз бы подсказал то, что я хочу услышать!

Чего мне хотеть? Я и так, как крупный благотворитель-альтруист, помогаю всем, кто только руку поднимет. Вот даже в смертельную ситуевину с Лихо решил вписаться. А что дальше? Собачек бездомных буду подкармливать? Или хлеб бесплатный пенсионерам раздавать?

С другой стороны, неплохо бы понимать, во что обратится твоя помощь —во благо или во зло. Вот знать бы, к чему приведет твое шефство над братьями нашими меньшими. Я имею в виду чужан. Да и не только чужан. Рубежников тоже может касаться. Да и нечисть.

«Я хочу знать, к чему в будущем приведет моя помощь».

Можно сказать, что эти слова отпечатались в моем сознании. Будто их на граните выбили. Вспыхнули на мгновение и тут же погасли. Зато я вернулся в этот грешный мир.

Снова горько запахло немытым человеческим телом, голова потяжелела от спертого воздуха, а глазам опять пришлось привыкать к полумраку домика. Странно, учитывая, что я валялся без сознания.

Рядом стоял Ткач. Правда, увидев, что я пришел в себя, он сразу переключил свое внимание на другого рубежника. Точнее, рубежницу. Обтянутую кожей мумию, которая приподнялась на локтях, разглядывая то ли меня, то ли мертвого мужа.

Слезы беззвучно бежали по лицу Врановой. Что-то мне подсказывало, эта кличка к ней прикрепится. Что еще интересно, Ткач бережно помогал обессиленной женщине подняться.

Я никогда не привыкну к подобной фигне! Только что этот человек убил ее мужика, а теперь помогает той, которая стала вдовой по его вине. И самое мерзкое, что в мире рубежников действия Ткача предельно логичны и оправданы. В своем праве, чтоб его…

Врановой был преступником. И каждый имел право убить рубежника. Ритва (вроде так он назвал ее) — новая рубежница. Захожая, как и я. То есть ставшая одной из нас практически случайно. Потому ей надо помогать, и все такое. Не удивлюсь, если через какое-то время она присягнет новгородскому князю. Я уже ничему не удивлюсь. Товарищи, враги, союзники — тут все меняется с такой скоростью, что и не уследишь.

— Тебя ведь Матвей зовут, так? — обратился ко мне наконец Ткач.

Я кивнул.

— Во-первых, поздравляю с ведунством. Во-вторых, я видел там «Мазду» и внедорожник. Надо найти ключи и подогнать одну из этих машин, чтобы погрузить всех туда.

Я опять кивнул и вышел. И сразу же получил порцию оскорблений от до сих пор пригвожденной к дереву Натальи. Девушка была очень зла. То ли из-за ранения, то ли из-за того, что я лишил ее нового статуса. Ставлю на второй вариант.

Ладно, сама виновата, тогда повезу вас на своем «Звере». А вы потом сами свою «Мазду» отсюда забирайте.

Хотя Наталью можно понять. Ей, наверное, Инга обещала, что сегодня та станет рубежницей. Да еще с таким жирным даром. Управлять птицами — это круто. Да дело даже в другом. Чужанин, посвященный в рубежные тайны, больше всего сам хочет стать рубежником. Это нормальное желание.

А ведь приспешнице приходится долго служить и ждать, ждать, ждать. Зачастую напрасно. Тут все сложилось самым лучшим образом. А тупой Матвей взял и все изговнил. Это, конечно, в ее глазах.

Однако существовало несколько «но». Я был должен Врановому. Он не убил Ингу и саму Наталью. Вот бы где сказала спасибо. Ты же видела, к чему все идет… Вторым «но», собственно, была жизнь той самой Ритвы. Без хиста она бы умерла. Едва ли кто стал бы поддерживать в ней жизнь после смерти мужа.

Получается, я даже спас не одну душу, а три — Врановой, Инги и Наташки. Вот только благодарить меня никто не торопился. Не удивлюсь, если в будущем наживу еще врага в лице жены Вранового. Мол, она хотела спокойно умереть, а не вот это все. Хорошими делами прославиться точно нельзя.

Мысли были невеселые, а вот тело, напротив, чувствовало себя превосходно. Я, чтобы проверить свои возможности, разбежался, прыгнул — и… пролетел метров двадцать. Это так, навскидку. Наверное, мог бы и дальше, вот только сам себя испугался.

Ведунство — это совершенно другой уровень. Я теперь и в пир, и в мир, и в добрые люди. Многие ивашки всю жизнь карабкаются к этой отметке, но у них ничего не выходит. У меня же получилось чуть меньше чем за месяц. Даже самому страшно.

А еще было интересно, как сработает новая способность. Наверное, для этого нужно будет добраться до того же Следопыта. Но это все потом. Я еще сам не знал, к каким последствиям приведут сегодняшние события. Я вроде как ослушался приказа Ткача, который тоже был больше за то, чтобы хист получила приспешница Инги.

С другой стороны, кто такой этот Ткач? Он же мне не представлялся, никакого удостоверения личности не показывал. Мало ли тут кощеев шастает, всех слушаться? А вот договор с законоотступником — это другое дело. За такое, как в том анекдоте, можно и партбилета лишиться.

Думал, а внутри все сжималось от необъяснимого первобытного страха. Ткач, если захочет, меня на части размажет и скажет, что так и было. Может, лучше удрать, пока есть возможность?

Вот только что-то мне подсказывало, что от этого персонажа далеко не убежишь. Он довольно легко выследил Вранового, обратившись в псевдопса. По запаху? Наверное, с него станется. А еще меня интересовало, что значило «отдать часть своей силы на развитие промысла»? Он вроде вампира, что ли? Одни вопросы.

В общем, скрепя сердце я добрался до «Зверя», а после вернулся к дому на машине. К слову, «Мазда» сюда бы точно не пробралась. А вот мой «Прадик» дошел, особо не напрягаясь.

Ткач же не терял даром времени. Он снял Наташу с дерева, предусмотрительно оставив в ее плече огромный сук, который пробил тело насквозь. Разве что обломал его. Понимал, что если вытащить, польется кровь.

Вынес рубежник и Ритву на улицу, уложив рядом с бесчувственной Ингой. Интересно, эти двое тоже будут врагами? Вероятность, как по мне, довольно большая. Эх, Мотя-Мотя, такое ощущение, что ты не человека спас, а лишь отсрочил неизбежное. Теперь Инга будет ненавидеть Ритву, видя в ней хист Вранового. А та ответит Травнице тем же.

Вроде не молодые бабы, а так и не понимают, что ненависть порождает лишь ненависть. Хреново быть единственным Леопольдом, где каждый так и норовит схарчить друг дружку.

Ткач без всяких слов бережно погрузил женщин на заднее сиденье. К единственной находящейся в сознании Наташе он легонько прикоснулся, и та сразу заснула. Согласен, так будет лучше. Мне бы не хотелось чувствовать затылком полный злобы взгляд.

— Все, папоротник забрал, воеводе отдал, тело уничтожил, только руку в доказательство оставил. Так что поехали, — махнул Ткач, устраиваясь на переднем сиденье. — Давай аккуратнее, все-таки ценный груз везешь.

Я так и не понял, пошутил он или говорил серьезно. Но мы поехали. Молча, каждый занятый своими мыслями. Пока наконец меня не прорвало:

— Так вы в итоге кто такой-то? Нет, что кощей, вижу, не слепой. А если не в двух словах?

— Михаил Семенович Писарский, окольничий Великого Князя Новгородского Святослава Пятого, больше известный под прозвищем Ткач. Можешь так и называть.

— Матвей Бедовый. Можете так и называть.

— Сам себе прозвище дал?

— Нет, бабушка. За невезучесть.

— Ох, сколько вам, молодежь, открытий чудных, готовит просвещенья дух.

— Чего? — не совсем понял я.

— Вообще «бедовый» — это значит «бесшабашный, храбрый». Получается, твоя бабушка, Матвей, тебя неправильно называла.

— Ей можно, — ответил я. — Она родилась в последний год войны, закончила всего шесть классов. Не до этого было. Да и слово редкое. Что до прозвища, то как-то так получается, что оно все равно верное. Я как-то, сам того не зная, в неприятности влезаю.

— Ну, Бедовый, в смысле невезучий, так Бедовый, — легко согласился кощей.

Мы медленно выбрались с лона природы и проселочной дороги, вернувшись на родной асфальт. Трясти стало меньше, но я все равно не торопился разгоняться.

— Вы, значит, шить любите? — спросил я.

— Почему? А… — звонко рассмеялся Ткач, до которого наконец дошло.

Вообще, если бы я не видел, как легко этот рубежник убил Вранового, то посчитал бы его хорошим парнем. Незаносчивый, общается со мной запросто, словно с равным, веселый. С ним вообще можно было бы подружиться. Наверное.

— Нет, просто я вплетаю промыслы своих жертв в свой, — сказал кощей. — На начальном этапе это было сложно. Я очень долго болтался с одним рубцом. Буквально несколько лет. Понимаешь, чтобы повысить мой хист, нужно сначала убить рубежника, а потом использовать его промысел. Но здесь есть ряд сложностей.

— Каких? — спросил я, у которого от услышанного небо высохло.

— Во-первых, я не полностью, так сказать, захватываю хист. Лишь определенную его часть. К примеру, способность метаморфозировать тело я смог, убив Пса. Сильный был рубежник и опытный. Но, как ты видел, я могу лишь менять часть себя. Такая вот особенность.

Он вытащил сигареты, даже не спросив меня, можно ли здесь курить. Открыл окно и тут же задымил. Я вообще не выносил сигаретный дым. Но конкретно эти приятно пахли ментолом, и даже будто вовсе сигаретами не были.

— Во-вторых, мне еще необходимо подчинить чужой хист. Это тоже не всегда простая задача. Я могу убить рубежника, но не совладать с его промыслом. Не знаю, как объяснить, это своеобразная борьба с самим собой. Понимаешь, иногда даже приходится применять сверхусилия, договариваться. Вот, чувствую, с хистом Вранового тоже все не так просто. Но зато мне будет чем заняться ночью.

Он пальцем стряхнул пепел в окно, и я отметил, что движения кощея невероятно манерны. Даже несколько женственны. Может, поэтому он Выборг не любит? У нас такие не приживаются.

— В-третьих, с каждым рубцом мне все сложнее повышать уровень своего промысла. Для убийства рубежников приходится комбинировать множество хистов, только тогда есть какая-то отдача. Скажу откровенно, это даже нужно для того, чтобы попросту оставаться тем, кем я являюсь. Читал «Алису в Стране Чудес»?

— Нет, мультик смотрел, диснеевский.

— Так вот, там говорилось: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте. А чтобы куда-то попасть, нужно бежать как минимум в два раза быстрее». Не представляешь, как это подходит для рубежников.

— Очень даже представляю. Но меня несколько коробит от того, как среди нас просто говорят об убийствах. Будто они ничего не значат.

— Слова имеют только тот смысл, который ты в них вкладываешь.

Бычок ярко-салатового цвета попросту исчез в пальцах Ткача, словно его никогда и не было. И если бы в салоне еще не витал запах сигаретного дыма, я бы так и подумал. Сомневаюсь, что кощей взял его на Слово. Как-то расщепил? От этой догадки стало еще больше не по себе. С другой стороны, хотя бы не мусорил. Молодец.

По сути, рядом со мной сидел какой-то могучий тип. Даже если он может применить десять процентов от всех хистов людей, которых убил, — это… Просто невиданная мощь попросту из-за своего разнообразия.

— К тому же, — продолжил кощей, — я бы сам тоже очень хотел, к примеру, выращивать цветочки и все такое. Но мой хист требует смертей. И я вынужден ему их дарить. Благо, на службе у князя часто приходится выполнять грязную работу.

Ну все, Мотя, разлетелись твои розовые очки стеклами вовнутрь. Или ты и правда думал, что тут все такие белые и пушистые?

— Почему вы мне все это рассказали?

— Ты мне нравишься. Я, правда, слышал о тебе совсем немного. Но вот по повадкам, по манере держать свое слово и поведению ты правда мне нравишься. К тому же те, кто должен, они и так знают все о моем хисте. А те, кто не знает, попросту не поверят тебе.

Он рассмеялся каким-то странным, точно чужим смехом. Нет, не скажу, что я за это время так невероятно хорошо узнал Ткача. Но сейчас из него словно прорвалась другая личность. Даже взгляд как-то изменился.

Правда, все это закончилось за считаные секунды. После чего Ткач снова успокоился, уставившись в окно. Так мы и доехали до самого города, даже не думая нарушить чарующее молчание.

У меня было множество мыслей и желаний. К примеру, уехать в глушь, в Саратов, как писалось в какой-то книжке. В смысле, сбежать от всех этих рубежников и смертей, которые в последнее время будто преследовали меня. Вот только создавалось ощущение, что этот мир Мотю уже точно не отпустит. Слишком уж крепко он схватил меня, врос корнями. Да и от себя не убежишь.

Но и становиться очередной рубежной мразью не хотелось. Проще говоря, я попал в классическую ловушку, когда бытие должно было определять сознание, а ты противился этому всеми фибрами души. Эх, кто бы в школе говорил, что взрослая жизнь отстой!.. Я бы чаще на второй год оставался.

С ранеными мы поступили достаточно просто. Подкатили аккурат ко входу в Подворье, и Ткач, словно ему это ничего не стоило, одновременно взвалил себе на плечи двух тетенек — спасенную жену Вранового и Травницу, которая этого рубежника очень сильно хотела убить.

Наталью было решено везти в чужанскую больницу. Ткач каким-то образом определил, что ей ничего не угрожает. Поэтому вмешательство рубежников излишне, даже несмотря на то, что она являлась приспешницей Инги.

В больнице Ткач отсутствовал дольше. Я начал волноваться, может, что-то пошло не так. Оно и понятно, мужик приносит девушку с частью дерева в теле и просит чуток подлечить. Но нет, вернулся Ткач в таком же прекрасном расположении духа, как и уходил. Вообще создавалось ощущение, что он никогда не испытывал негативных эмоций. И убивал, и шутил, и сетовал на судьбу с одним и тем же выражением лица. Просто какой-то театр имени Данилы Козловского.

— Повезли на операцию, но все будет хорошо, — сказал он, явно не собираясь садиться обратно в машину. И не скажу, что я этим обстоятельством был чрезвычайно огорчен.

— Откуда вы знаете, что все будет хорошо?

— Я промотивировал врача.

Сказал он это опять с легкой полуулыбкой, но мне стало не по себе. Ткач меж тем протянул бумажку с номером телефона и именем.

— Позвонишь через несколько часов, спросишь, что и как. Если тебе будет, конечно, интересно.

Я кивнул. Что позвоню — это обязательно, уточню все у врача. Только сомневаюсь, что Наталья будет рада моему участию. Но и бог с ней.

— Что теперь со мной станет? — спросил я.

— Не знаю, — не прекращал улыбаться Ткач. — Отдохни, вкусно поешь, выспись. А потом посмотрим. Если ты понадобишься воеводе, он тебя вызовет.

Я тяжело вздохнул. Такое ощущение, что мое ослушание не пройдет просто так. Жалел ли я, что поступил подобным образом? Нет. Если была возможность все изменить, то черта с два я бы сделал по-другому. Но вот еще одна гадость взрослой жизни — за все принятые решения приходится нести ответственность.

На прощание я лишь коротко кивнул и тронулся с места. До дома добрался быстро, впервые за все время не опасаясь, что кто-то может мне навредить. Хотя вроде как где-то на свободе еще бегал перевертыш. Правда, Инга сказала, что он после произошедшего навострит лыжи.

Домой я вошел, словно только что смену на заводе отработал, потом разгрузил в одиночку фуру, а затем предавался всю ночь плотским утехам. И это при том, что совсем недавно рубец получил. Странное ощущение подавленности, одним словом.

Зато нечисть плясала вокруг меня, будто впервые увидела. Понятно, чему радовались. Теперь в доме ведун.

— Что же ты, хозяин, не весел, на березу что повесил? — нараспев стал говорить Гришка. К слову, голос у него и правда был хороший.

Я в очередной раз вздохнул и принялся рассказывать. Постепенно веселья и беззаботности в глазах нечисти становилось все меньше. А вот тревоги и страха, напротив, больше. Когда я замолчал, то никто не торопился сказать нечто ободряющее. Гришка долго чесал рога, а потом выдал:

— Слышал я про этого Ткача.

— И что слышал?

— Ничего хорошего. Душегуб он, каких поискать, и того… — бес повертел пальцем у виска.

А Митя испуганно посмотрел на меня:

— И чего же делать, дяденька?

— Частый вопрос сегодня. Для начала отдохну немного. Потом возьмем остатки вина и отправимся в гости к Васильичу.

— Нет, такие дела мне завсегда нравятся, — кивнул Гришка. — Но время ли?

— Марфу проведаем, — неожиданно поддержал меня Митя.

— Дураки вы, не о том думаете. Надо Лихо заняться. И Васильич нам в этом поможет.

Эпилог

Воевода замер на пороге своей собственной комнатушки. В этом огромном неуютном замке это было единственное место, где он мог расслабиться. Прежде. Но не теперь.

Илия вообще мало кого боялся в этой жизни. С годами и опытом из первобытного, леденящего кровь чувства страх трансформируется в тревогу, волнения, опасения. Будто дробится на части чего-то не столь ужасного и перестает по-настоящему пугать.

Однако Ткача воевода искренне боялся. Хуже того, он не мог объяснить самому себе, в чем же здесь дело. Да, кощей, да, невероятно сильный. Но сколько таких было на долгом веку Илии? Миша Ткач по сравнению со всеми, кого пережил выборгский воевода, и вовсе мальчишка. Ему даже за сотню не перевалило.

А все же боялся. Невольно вздрагивал каждый раз, когда Ткач водил по нему взглядом. Тот у него был тяжелый, странный. Вот говорит он торопливо, весело, а как посмотрит — словно другой человек. И сразу душа в пятки уходит. Позже будто этот морок проходит, но ровно до следующего раза.

Вот и теперь замер Илия на пороге своего кабинета, собираясь с духом. Разговор был нужный, неизбежный. Но не хотелось воеводе сейчас общаться с Ткачом.

А меж тем внутри уже шла беседа, причем самая что ни на есть оживленная. Воевода даже на мгновение разгневался. Это что же за своенравность такая? В его же покоях так самовольничать и приглашать кого-то для тайных переговоров?

Однако стоило Илие заглянуть внутрь через едва приоткрытую дверь, он удивленно закусил губу. Там, кроме самого кощея, никого более не было. Что не мешало Ткачу разговаривать на разные голоса.

— Это неизбежно. Я все равно тебя подчиню.

— Есть русская поговорка. Не говори «Але», пока не перепрыгнешь!

— Тупой идиот! Ты не представляешь, кто я. Я загоню тебя в такие подземелья сознания, где ты будешь мучаться годами.

— Мне-то что? Я уже мертв.

— Но душа? Она у меня. Так-то. Все думают, что я вплетаю в свой хист ваши промыслы, но не задаются вопросом, как именно это происходит. К слову, пока я жив, хист твой жены будет не таким сильным, как прежде.

— Главное, что Ритва жива. И теперь она не умрет.

— Вот по поводу этого я бы ни был так уверен, — хихикнул Ткач, только что гневно выговаривающий себе же. — Да, она стала рубежницей вполне законно. В соответствии с традициями. Но молодые рубежники так неопытны и часто попадают во всякие неприятности. Особенно когда этому способствует кощей.

— Ты не посмеешь!

— Подчинись, и я забуду о ее существовании!

Наступила долгая мучительная пауза. Затем рубежник с горечью произнес лишь одно:

— Хорошо.

Ткач сказал последнее слово и замолчал, горько глядя в пол. А потом неожиданно улыбнулся и потер руки. Илию передернуло от увиденного. По коже побежали мурашки, но именно в этот момент он понял, что сейчас надо взять себя в руки. Воевода распахнул дверь и вошел, стараясь вести себя спокойно и уверенно.

— Михаил, — улыбнулся русый великан.

— Илия, — ответом ему послужила искренняя улыбка словно светящегося от радости рубежника. — Сколько лет, сколько зим. Вот, послал меня князь подчистить за твоим ратником.

Воевода набрал воздуха сказать что-то в свое оправдание, но Ткач тут же отмахнулся:

— Дело житейское. Чего не бывает в большой семье, ведь так? А все, кто под князем, — одна большая семья. Вот… — он вытащил со Слова отсеченную конечность, отделенную столь ровно, будто Ткач орудовал огромным скальпелем.

Воевода не помнил, как выглядели руки Вранового. Но обрубок взял, потому что тот еще хранил крупицы хиста его бывшего ратника. И кивнул, подтвердив хорошо проделанную работу.

— Промысел остался, — ответил Ткач. — Травница и ее приспешница ранены. Но там ничего серьезного, жить будут.

Рубежник быстро пересказал произошедшие события. Он не переставал улыбаться, но вместе с тем в его словах не было места шуткам и веселью. А когда закончил, то скрестил руки на груди, явно довольный собой.

— Про тетрадь не стоило болтать всему Подворью, — сказал Илия, не упустив возможности поддеть оппонента.

— Я… я не говорил, — на короткое мгновение Ткач растерялся, и уверенность покинула его.

— Кто же тогда? Больше там никого не было. Может, конечно, Бедовый, но в этом я сильно сомневаюсь. Да и не видел его никто. Дома он?

— Дома, — взял себя в руки Ткач. — И привыкает к ведунству. Выручил он тебя, ох как выручил.

— Чем же?

— Хист не приспешнице Инги передал, хотя я на том настаивал. А отдал чужанке. Как я понял, она вроде как Врановому женой приходилась. А если бы Инга укрепила свои силы, то тебе бы стало тяжелее. Она же каждый твой шаг письмом князю сопровождает. Не знал? Вижу, что знал. Так вот, Илия, расскажи мне о вашем захожем подробно. Очень интересный рубежник.

— Чем же он интересен?

— Тем, что среди нас он как белая ворона. Выделяется очень. А между тем за неполный месяц до ведунства дорос. Некоторые за весь свой век не добираются.

— Значит, не сильно хотят, — ответил Илия.

— Согласен, но все же. Кто такой, как в наши ряды вступил? В общем, все, что знаешь.

— И что же ты — князю теперь про каждого рубежника будешь докладывать? Обычный захожий, который хист случайно получил. Едь спокойно и не думай о нем. Не стоит того.

— Лукавишь, Илия, не знаю для чего, а лукавишь, — улыбнулся Ткач. — Тем сильнее остаться хочу. К захожему вашему приглядеться, вообще осмотреться, как дела ведете, чем провинция живет. Странное дело, рубежники в последнее время здесь мрут как мухи. Да какие рубежники. И князь мое решение одобрил, вот… Ну что, расскажешь?

Воевода вздохнул. Знал, что Ткач подобен березовому листу, который к голому заду в бане пристает. Сам не отлипнет. А после стал неторопливо рассказывать, что знал про Бедового.

* * *

Тот-Кто-Не-Имел-Имени еще полдня дрожал после произошедшего в лесу.

Так уж повелось, что перевертыш обладал великой силой, когда чувствовал слабость загнанного в угол существа. Как с тем же захожим. Ведь почти в руках был, уже погублен. И тут проклятый бэккахест.

Да и дальше все складывалось не так уж и плохо, как могло. Пришел он в себя, когда рубежник и нечисть бились. Разумнее было бы именно тогда напасть на захожего. Но нет, дрогнул перевертыш. Меньше всего головой думал, лишь старался спасти свою трусливую душу. Вот и рванул прочь.

В себя пришел, но уже после, когда до рубежников добрался. Сеча шла страшная. Да и не сеча вовсе — побоище. Оттого отсутствие одного из ведунов не заметили. И даже получилось в крови лошадиной вымазаться да сделать вид, что с самого начала своим здесь помогал.

А после, когда все закончилось, вернулся вместе с прочими к месту, где оставил захожего. Больше всего надеялся, что тот прыткий бэккахест убил мальчишку. Куда уж там. Выяснилось, что этот захожий не так прост оказался, более того, трех водяных лошадей одолел. И пусть сам еле держался на ногах, почти опустошенный, но разговаривал спокойно. Еще и замечания делал.

Тогда осознал Тот-Кто-Не-Имел-Имени: все. Его карта бита. Так бывало, пусть и нечасто. Глупец бы отрицал очевидное, а умный догадался: больше здесь делать нечего. Не доберется он до молодого рубежника в ближайшее время. А тому понять, кто перед ним предстал, не составит труда. Помогут люди добрые. Отлежится, отоспится, а затем вопросы начнет задавать. А он, может, и простоват, но все же не глуп.

Потому перевертыш начал действовать. Сразу, как только они передали захожего местному привратнику у водяного.

Вернулся домой, где все еще лежал воняющий, но живой человек, и стал быстро собирать вещи. Все не так, все впопыхах. Границу, допустим, перейти не составит труда. Но что потом? Денег было немного. Даже учитывая, что он выгреб схрон рубежника, которого удалось подчинить. Вот только быстро продать все не получится. Да и себя выдаст, подозрения навлечет. А в Суоми как же быть? Он ведь там и не знает никого. Были бы деньги — те обычно затыкали самые болтливые рты. Так и их немного, едва полтинник проклятым серебром наберется.

Хуже всего, что придется все тащить на себе, на собственном горбу. Рубежникам проще, они на Слово могут убрать. А вот нечисти не до жиру. Вспомнилась перевертышу даже одна чужанская книжка про золотого тельца. Там главный герой тоже бежал из страны, нагруженный богатствами. Вот только его ограбили, а сам он едва выжил.

Думал Тот-Кто-Не-Имел-Имени, думал, да потом все же плюнул. Надо пробраться так, чтобы не заметил никто. А для нечисти это задачка не такая уж простая. Открыл он свою сумку, заглянул внутрь и едва ли не завыл от обиды. Кончилось зелье.

Конечно, ничего сложного в нем не было. Можно сварить, тем более делалось то всего часа за три. Да только и главный ингредиент отсутствовал — кошачьи слезы.

Долго боролся с собой перевертыш. Точнее, страх перед неизвестным сражался со страхом перед возможной кончиной. И все же под утро — а за прошедшую ночь так и не пришлось сомкнуть глаз — пробрался он в Подворье.

Пробрался, как тать, стараясь не видеть других и сам на глаза не попадаться. Тенью проскочил через площадь и оказался в лавке. И чуть от страха не умер. Стояло там сразу два ивашки, разговаривающих с лавочником.

От сомнений помутился разум перевертыша. Забыл он, что сразу же после охоты рубежники побегут сдавать срезанное с лошадей. Кто поумнее да в деньгах не так остро нуждается — до Петербурга доедет. Там и торговцев больше, и цену можно лучшую получить. А кто помельче, сюда и понесет.

Его приветили, поздоровались, а потом даже заговорили. Но не о вчерашних событиях, напротив, о сегодняшних. Выяснилось, что его «подопечный» с утра с Врановым встречался. И будто сделку с ним провернул. Отдал законоотступнику какую-то траву, а взамен тетрадь получил.

На этих словах перевертыш едва из штанов не выпрыгнул — так ему понравилось услышанное. Но то лишь присказка была, сказка потом началась.

Как оно все закончится — никто бы не узнал. Может, и разошлись бы миром, может, передрались, но там такая заваруха случилась, что мама не горюй. Вроде как захожий облаву устроил на Вранового. Правда, и тот не лыком шит оказался. Едва Травницу с ее слугой не убил, и если бы Ткач не подоспел…

Про Ткача перевертыш слышал. Да и как не слышать? Известная личность. Опасная. Но даже это его не беспокоило. Потому что узнал самое важное — Вранового убили. И будто бы сам захожий, иначе каким образом он бы еще пятый рубец получил? Но что получил — это точно. Бедовый теперь

— ведун.

Тот-Кто-Не-Имел-Имени долго расспрашивал, выведывал, но так и не поймал ивашек на лжи. Лишь спросил, от кого узнали. А после отправился к Василю, который и поведал, что ему новости рассказал сам Ткач. Понятно, что не все, многое трактирщик сам додумал. Но про ведунство и тетрадь — истинная правда.

Потому перевертыш уходил из Подворья пусть и с мелким пузырьком кошачьих глаз, но довольно улыбаясь. В жизни часто так случается. Час пройдет, другой — а вон как все меняется. Буквально с ног на голову становится.

И уезжать, конечно, можно. Даже нужно. Но прежде все же надо увидеться с захожим. Новый рубец способен открыть множество тайн дневника. И кто знает, что там можно обнаружить. Вдруг все-таки получится жирный куш сорвать? Тогда и риск оправдается.

Труслив был перевертыш. Но вместе с тем и жаден.

* * *

В больницу Инга пришла глубоким вечером. Впрочем, никто даже не подумал сказать рубежнице, что приемные часы закончились. Скорбной тенью она скользнула по коридору, не замеченная никем.

Да если бы и хоть кто-нибудь обратил внимание на женщину, то не признал ее. Слишком сильно изменилась рубежница после сработавшего против нее проклятия, которое было заключено в жезл.

Она без всякого труда нашла Наташу. Не потому, что чувствовала свою приспешницу, как любая хозяйка. Их связывало нечто большее.

Девушка после операции лежала в индивидуальной палате с зафиксированной на груди рукой. Если Ткач посчитал нужным привести приспешницу сюда, то Травница хотя бы выбила лучшие условия.

Она склонилась над спящей девушкой, погладив ту по лбу. И заодно «пощупала» слабый чужанский хист приспешницы. Как и говорил кощей, действительно ничего страшного. Кроме, разве что, самого важного у женщины — самолюбия.

Инга потерла лоб, и Наташа тут же проснулась. Увидев ее, глаза девушки испуганно округлились, не сразу поняв, кто перед ней. Наталья даже было дернулась, но рука рубежницы продолжала лежать сверху, обездвиживая приспешницу.

— Плохо выгляжу, внучка?

— Плохо, если честно. На свой возраст. Может, даже…

— Довольно, — коротко оборвала ее Инга. — Это все временно. Проклятие сильное, но быстро сойдет на нет. К тому же Врановой мертв. Восстановлюсь.

Наталья отвернулась, но от Инги не ускользнуло, как ее глаза наполнились слезами.

— Он, этот гад, он… отдал мой хист.

— Если промысел не внутри тебя, то не твой. Иногда все случается не так, как мы планируем. С другой стороны, мы живы. А это было сделано зря. Злые женщины помнят обиды вдвое дольше.

Наталья, теперь не сдерживаясь, заплакала.

— Тише, тише, дура, швы разойдутся. Не заставляй меня использовать хист, его и так немного.

— Я уродина! Ты знаешь, что там с плечом?

— Знаю. Я же рубежница. Завтра заберу тебя, полечу мазями, своими травами. Чудес не обещаю, шрам останется. Но это лучше, чем гнить в земле. Тебе даже руку сохранили.

— Ба, ты знаешь, что этот хист должен был быть моим! — повернулась к Инге Наталья, злобно глядя на рубежницу.

— Пыл поумерь. Твои слова свидетельствуют лишь о том, что ты еще не готова быть рубежницей.

— Ба-а-а! — Наталья протянула это почти капризно, совсем как маленькая девочка.

Инга махнула рукой по воздуху, словно хотела раз и навсегда прекратить этот спор.

— И я просила тебя так меня не называть.

— При людях же. Тут никого нет.

— Все равно. Если ты хочешь когда-нибудь стать рубежницей, то начинай вести себя подобающе.

— Я начну. Как только выйду, немного подлечусь — я этого Матвея… — Наталья сжала кулак здоровой руки, показывая, что именно она сделает с рубежником. А Инга всего лишь покачала головой:

— Как это в природе людей… Он спас тебя от спиритуса, хотя не обязан был этого делать. А вчера спас еще раз, когда Врановой мог убить. И никакой кощей бы не подоспел. Но ты помнишь лишь то, что из-за него не стала рубежницей, — пожилая женщина со сморщенным лицом, которая ныне являлась Ингой, укоряюще покачала головой.

Наталья же сердито надула губы:

— Но я же в своем праве… Инга.

— Это правило лишь для тех, у кого достаточно хиста. Для нечисти, рубежников. У чужан нет права.

Говорила Травница холодным ледяным тоном, каждым словом будто пригвождая девушку к кровати. Хотя та и так побледнела, будто лишившись всей крови. Инга не хотела быть жестокой. Она даже по-своему любила единственную внучку, насколько вообще способна любить рубежница ее возраста и опыта. Это люди с годами становятся сентиментальнее, предчувствуя скорую кончину. Рубежники же, напротив, лишаются всего человеческого.

— Ты поняла? — закончила Инга.

— Поняла, — тихо ответила лежащая перед ней чужанка, раздавленная жестокостью.

— Теперь следующее. Итак, повторяю еще раз. Завтра я заберу тебя и быстро поставлю на ноги. И ты будешь тише воды, ниже травы. Более того, поедешь к Матвею и лично поблагодаришь его.

— Инга!

— Поблагодаришь, — рубежница пригвоздила чужанку взглядом. — Будешь виться вокруг него, как влюбленная дурочка. И сделаешь все, что надо. Я даже поспособствую. Дам пару интересных эликсиров. Нам нужно приручить его всеми возможными способами. Ты поняла?

— Поняла.

На мгновение, на короткий миг, в сердце рубежницы возникло давно позабытое чувство. Наверное, его можно было даже назвать сожалением. Правда, исчезло оно быстро. Словно небольшое облачко набежало, скрыв солнце, но тут же унеслось по небу дальше, гонимое ветром. Из девочки может выйти толк. Только нельзя давать слабину. Она должна понять, что для достижения поставленной цели надо жертвовать всем, в том числе гордостью.

— А что потом? — спросила Наталья.

— Потом мы узнаем, где находится реликвия.

— А Матвей?

Инга улыбнулась. Морщины собрались на ее лице, еще больше обезображивая ее. Рубежница будто бы потеряла все человеческие черты, став жутким изваянием. Поэтому и слова ее прозвучали с какой-то инфернальной, потусторонней силой:

— А Матвей нам будет не нужен.

Конец

Content

Бедовый 3. Княжий человек

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Интерлюдия

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Интерлюдия

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог