«Голос жизни моей…»

Памяти Евгения Дубнова

Статьи о творчестве Е. Дубнова. Воспоминания друзей. Проза и поэзия

Алетейя

Санкт-Петербург

2021

© Л. Гринберг-Дубнова, составление, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Евгений Дубнов (1949–2019). Лондон, 1982 г.

Лея Гринберг-Дубнова. Предисловие

Там среди зелени цветок один алеет,

И в этом есть символика своя.

Нельзя ли задержаться на земле мне,

Пока ее не разгадаю я?

Не смерть, но вечность пусть легко коснется

Всех дней моих и всех моих трудов,

И голос мой пусть навсегда проснется

Среди живущих сел и городов.

Как родились эти строки? Каким был исходный импульс? Быть может, взволнованный красотой природы, он вдруг почувствовал, что страх расставания с этим миром коснулся его души?

Он работал над стихами о возвращении в детство. И названия стихов или циклов раскрывают его замысел: «Сакральный уголок», «Волшебный город», «По дорогам вдоль рек»…

Читаю стихи, и кажется мне: вместе с ним, моим братом, поэтом Евгением Дубновым прохожу этот путь к дому, нашему дому.

Земли известное пространство

Хранит сакральный уголок,

Что огражден и залит светом

И переполнен звуковой

Игрой и болью, — это дом твой,

Родной язык, там всплеск воды

И птичьи всклики…

И возвращается что-то навсегда ушедшее, живущее лишь в памяти: дом, море, которое было так близко, лес с его вечно молодой зеленью. И те, которых уже нет со мной, но кто навсегда остался в моей душе.

А дом пустой как будто полон.

Ты чувствуешь присутствие всех тех,

Кто навсегда отсутствует…

И он, мой брат, — с ними. Так недосягаемо далеко, но порою совсем близко. Его стихи, словно листья, сорванные осенним ветром, кружат вокруг меня. Я возвращаюсь к ним снова и снова. И в эти мгновения живу его мыслями и чувствами.

Перебираю записные книжки. Торопливые, наскакивающие друг на друга буквы. Боязнь упустить мгновенье: «Сложность и трудность жизни в том, что при всей внешней похожести ни одна ситуация, ни одни отношения, ни один человек не похожи друг на друга, поэтому каждый раз нужно думать заново». И я догадываюсь, что по следам этих мыслей родилось стихотворение:

Послушайте, я вам хочу сказать,

Что жизнь дается много раз и с каждым

Ее дареньем надо выбирать,

Как дальше быть. Часть бытия, однажды

Себя узнал я, проходя в саду

Осеннем мимо яблонь, освещенных

Фонарным светом, — был я на виду

У всей вселенной перевоплощенной.

Октябрь 1983

Уже скоро два года, как я живу в мире его души. Прохожу с ним путь от детства, юности, зрелости и до последних дней внезапно оборвавшейся жизни. И как ее завершающий аккорд звучат для меня строки, написанные за месяц до его ухода:

Я спорил с тенью слов и с отраженьем

Своим в реке, когда ее вода

Была прозрачна, спорил с пораженьем

Всего живого, ныне и тогда,

Когда ушли родители. На деле

Моя аргументация была

Безрезультатна, но как птичьи трели,

Как поворот летящего крыла,

Я делал то, ради чего родился…

8 июля 2019

Он открывается мне в своих письмах, размышлениях, стихах и прозе. Был в нашей жизни период, когда она на много лет разлучила нас. Формирование его личности проходило вдали от меня: вначале нас разделяли только города, потом — страны. Он был студентом Московского университета им. М. В. Ломоносова, я жила и работала в Риге. В 1971 году он с матерью репатриировался в Израиль, а моя семья еще восемь долгих лет ждала разрешения на выезд.

В этот период брат после окончания Бар-Иланского университета по специальности психология и английская литература работал в Лондоне над диссертацией по сравнительному литературоведению, лишь время от времени наезжая в Израиль. Он свободно владел английским, преподавал английскую и американскую литературу в Лондонском университете, был членом панели преподавателей литературы этого университета. Писал стихи и прозу на английском и русском языках.

Наступил момент, когда мы оба оказались в Иерусалиме. Но и тогда каждый из нас жил в своем мире. Мы были людьми творчества. Каждый дорожил своим временем. Встречались, делились написанным. Его замечания были всегда деликатны и точны. Помню, как он фотографировал меня для моей книги, готовившейся к выходу в свет, радовался удачной фотографии. Его новую книгу стихов, опубликованную в Англии на двух языках (он переводил ее совместно с англо-американской поэтессой Энн Стивенсон), я получила с трогательной надписью: «С любовью и благодарностью от брата».

И все же сейчас многое в нем открылось мне по-новому. Порой казалось, что я по-настоящему приблизилась к нему, лишь разбирая его архив, все эти бережно сохраненные письма, стихи, иногда просто наброски, юношеские рассказы, написанные в годы московского студенчества. Все то, что по времени было так далеко от меня, вдруг словно приблизилось.

Папки, папки, папки… Во всем, что я нахожу в них, впечатление его присутствия, биение его сердца. Как будто он только отложил ручку, задумался и вот-вот вернется к написанному. И вместе с этим рождается грустное ощущение сиротства, какое бывает в доме, оставшемся вдруг без хозяина. Он был полон творческих планов, работал над прозой и поэзией, одновременно на русском и английском языках. За пару недель до смерти отослал в Лондон литературному агенту роман, написанный им на английском, «It Alters All Appearances» («Это все меняет»), об участи которого я безуспешно пытаюсь узнать. Неопубликованной осталась и вторая часть его мемуаров, продолжение книги «Never Out of Reach» («На расстоянии вытянутой руки»), вышедшей в 2015 году на английском в Клемсонском университете в США и Ливерпульском университете в Англии. Много новых стихов на двух языках.

Но особенно тяжело мне видеть неизданную антологию русской поэзии. Вспоминаю, какая боль читалась в его глазах, когда он говорил о работе над ней, о том, сколько душевных сил вложил в переводы русских поэтов на английский язык. Он переводил их совместно с Джоном Хит-Стаббсом (John Heath-Stubbs), лауреатом Королевской золотой медали в области поэзии за 1974 год, и другими английскими поэтами. Тянущийся длинным столбиком список поэтов от Ломоносова до Набокова. И о каждом из них — подготовленное им вступление на английском. В автобиографии он пишет, что занимался переводами для антологии и ее подготовкой к изданию на протяжении более чем двадцати лет, между 1985 и 2006 годами.

В его архиве я нашла копию письма о судьбе антологии, адресованного, по-видимому, близкому человеку.

«Дорогой Дмитрий Михайлович!

В первую очередь — благодарность за совет: заинтересовался я им и посылаю ксерокопии.

Я тем временем покопался и набрел еще на переписку с Зинаидой Шаховской и несколькими ныне покойными английскими поэтами, общение и переписка с которыми были тогда частью повседневности, а для меня еще и мальчишеским энтузиазмом, с которым я открывал возможность творчества в другом языке. Сейчас это архив.

Я все пытаюсь найти издателя для антологии русской поэзии и отдельных томов Пастернака, Мандельштама, Хлебникова и Крылова, которые мы с недавно скончавшимся Джоном Хит-Стаббсом, королевским золотым медалистом и лауреатом поэзии Британии перевели, в большинстве случаев сохраняя просодию оригинала.

Его агенты искали несколько лет, но британские издательства не заинтересовались. Я сам обращался к целому ряду американских — с тем же результатом.

Мода очень жестоко „политкорректна“: все, в чем есть размер и рифма, старомодно. От этого бегут, как черт от креста.

Огульно отказываться от рифмы, да еще вместе с метрической структурой, — это ведь самоубийство, не правда ли?

Желаю Вам всего наилучшего в Новом году, в первую очередь здоровья. Ваш».

Первые свои переводы он сделал еще в школьные годы. В его стихах есть упоминания национального эстонского эпоса «Калевипоэг», но, когда семья из Таллина переехала в Ригу, Евгений переводил стихи латышского народного поэта Яниса Райниса. Среди его первых переводов были Р. М. Рильке, П. Валери, Ф. Г. Лорка…

В одном из ранних рассказов Е. Дубнов вспоминает эстонского мальчика, своего друга, который помогал ему «отрабатывать» произношение, учил точному выражению мысли на эстонском языке. Работая над переводом, он всегда стремился проникнуть в фонетику чужого языка, понять его основу. И все же особое место в его творчестве занял английский язык. По-видимому, он не раз и сам задумывался над этим и в одном из интервью объяснил это так:

«Я стал писать стихи на английском, когда понял, что многие эмоции и мысли мне по-русски не выразить. Но и от русского я не отказался — по той же причине — не все можно сказать и выразить по-английски. Причины тут и эмоциональные, и лингвистические, и фонетические…»

Когда-то два известных израильских поэта Авраам Шлёнский и Эзра Зусман убеждали его, что он может стать ивритским поэтом, ссылаясь на собственный путь в ивритскую литературу. Он выбрал другую дорогу, но очень гордился своим переводом с иврита на русский стихов израильского национального поэта Ури Цви Гринберга, почувствовав красоту и величие его поэзии.

На тыльной стороне обложки книги «За пределами», профессор Лондонского университета Дональд Рейфилд, среди прочего, пишет:

«Я впервые прочитал его стихи тридцать лет тому назад и был поражен, что такой большой талант занимается исследованием другого таланта».

Диссертация, посвященная сравнительному анализу творчества двух крупнейших поэтов XX века, — Осипа Мандельштама и американо-британского Томаса Стернза Элиота — осталась незащищенной. И когда я думаю об этом, понимаю, насколько сильна была его тяга к поэзии, насколько он жил ею.

…как птичьи трели,

Как поворот летящего крыла,

Я делал то, ради чего родился…

Он был поэтом. И чувствовал, что это его земное предназначение. Первые свои стихи написал в шесть лет, но однажды, перечитав их, порвал без сожаления. И вновь вернулся к стихам десять лет спустя. Одно из ранних стихотворений я хорошо помню.

Голубя ударило машиной.

Не взлети он — мог бы уцелеть.

Было непростительной ошибкой

Потерять доверие к земле…

‹…›

Вот ты и взлетела к небу, птица,

Кровью искупая слепоту.

Жизнь твоя пускай тебе простится —

Ты погибла все же на лету.

Он включил стихотворение в свою первую книгу «Рыжие монеты», вышедшую в Лондоне в 1978 году и сразу обратившую на себя внимание. Наиболее значительным был отклик специалиста по русской литературе профессора Дональда Рейфилда, отметившего самобытный талант автора, продолжающего традиции Осипа Мандельштама.

Память… Она живет в тебе и хранит так много в своих собственных архивах, но порой нужно совсем немного, чтобы оживить ушедшие мгновения… Напомнить.

Старая газетная публикация, посвященная встрече Е. Дубнова с читателями в Израиле. Ловлю себя на том, как мне дорого каждое воспоминание о нем, как дорогá каждая о нем строчка. Это его прошлое, короткий отрезок жизни. Говоря о его необыкновенной манере чтения, автор статьи цитирует критика газеты «Франкфуртер альгемайне цайтунг»:

«…виртуозная работа полости рта и всего речевого аппарата, большой диапазон звука и резонанс тела. Совершенно блестящее выступление».

Может быть, это и было то самое выступление на Международном фестивале музыки и театра футуризма, куда его пригласили читать стихи русских поэтов-футуристов Маяковского и Хлебникова, о котором он мне рассказывал, когда я, журналист радиостанции «Кол Исраэль» («Голос Израиля»), готовила с ним свое интервью.

И я вдруг вспоминаю, как он читал свое стихотворение «Царь Давид». Сколько было в его чтении эмоциональной силы… Казалось, что он видит царя Давида, страдающего от своего бессилия рядом с той, чья молодость должна была пробудить в нем силу желания. Прошлое возвращалось к нему. И в нем он был по-прежнему молод и полон сил. И, может быть, от этого становилось еще больнее.

Всю свою жизнь — тому Творец свидетель! —

Он мужем был до мякоти костей

Всегда и всюду — на любовном ложе,

На поле брани, или же когда

У камня Азель он следил стрелу

И вслушивался в речь Ионатана…

О мужестве его неслась молва

Быстрей, чем меч вершит свой взмах во имя

Большого Бога…

«Царь Давид» — одно из ранних стихотворений Евгения Дубнова, написанное вскоре после репатриации в Израиль. И возвращаясь к нему, я каждый раз заново поражаюсь, откуда в молодом человеке, еще не успевшем познать жизнь, была эта глубина, это понимание страдания мятущейся души стареющего Давида, способность с такой художественной силой воссоздать его образ. Стихотворение вошло в первый сборник «Рыжие монеты», вышедший в Англии в 1978 году и получивший высокую оценку английских литераторов, владеющих русским языком. Брат включил в него немало стихов, написанных в годы студенчества в Московском университете, куда он, еврейский мальчик, был послан учиться как представитель Латвии.

В том же интервью он говорит:

«Искусство — это борьба человека со смертью, попытка отстоять себя перед ее лицом. Так я подходил к проблеме своего творчества на протяжении многих лет. И лишь после того, как я начал копаться в первоисточниках, заниматься Библией, комментариями к ней, Талмудом, еврейской философией, почувствовал внутреннее освобождение: страх перед смертью стал постепенно пропадать».

Но мысли о жизни и смерти не ушли из его творчества. Это «подводное течение» чувствуется постоянно. Словно за увиденным открывается ему нечто глубоко сокрытое. Словно он все время в раздумье о таинстве жизни: «Нам судьбы не дано объясненье…» В нем всегда была сильна память. И потому он так часто возвращается в детство. Вот строки, посвященные отцу, который подарил нам всем любовь к музыке.

И ты, мой отец, перешедший

Во враждебное пространство, что

Бесцветно и безголосо, ты

Возникаешь передо мной

На зеленом горизонте детства,

Полного звуков и запахов,

Чтоб занять свое место,

Свою точку на карте,

До сих пор светящуюся музыкой.

Его стихи — как рвущаяся из сердца музыка. В них все краски природы, ее задумчивая тишина, ее восходы и закаты. В них неутоленная жажда поэта проникнуть к истоку, понять всю глубину сокрытого и выразить словом. В них два пространства — жизни и смерти — идут параллельно.

Мой взгляд вновь задержался на четверостишии.

Вспоминать, как медленно домой

По уснувшим улицам идешь

С телеграфа смерти, и пустой

Город гулок…

Таллин был тих и пуст, и лишь мы с ним вдвоем шли по спящему городу с телеграфа, принесшего весть о смерти старшего брата. И я держала в своей руке его худенькую руку. Он был самый младший в семье. Мы называли его уменьшительно-ласкательно Золик — от его еврейского имени Залман, в память об отце нашей матери, умершем в годы эвакуации.

Для нас он так навсегда и остался Золик…

Потеря брата пробудила в нем много беспокойных вопросов о жизни и смерти, оставила в душе неутихающую боль. Свой второй сборник стихов он посвятил его памяти. И назвал «Небом и землею». В нем выстраданные им строки:

В полумраке света и теней

И зеркал обманчивых природы

Жизнь и смерть увидеть так посмей,

Чтоб земля открылась небосводу.

Шесть лет, прошедших после выхода «Рыжих монет», были годами его творческого взлета. Он много путешествует, выступает на международном фестивале поэзии и музыки в Лондоне, поэзии, театра и музыки в Кёльне, современной музыки в Зальцбурге. Рождаются стихи. Вернувшись из Парижа, он буквально за месяц написал «Парижский путеводитель» — цикл из сорока стихотворений.

О Париж, ты кому-то о чем-то напомнил бульваром твоим,

Блеском крыш, растеканьем палитры огней по ночным мостовым.

Под дождем кто-то быстро шагает куда-то, будя тротуар.

«Подождем», — кто-то скажет кому-то и сердца услышит удар.

Он умеет видеть и передавать детали, но это Париж Евгения Дубнова, и его лирические наблюдения глубоки, как всё, что он пишет:

Смотри, как свечка оплывает, облака

Как белые плывут по темно-голубому

Ночному небу, вслушивайся в стук

Неровный сердца музыки — друг мой,

Друг мой далекий, вспомни обо мне,

Когда меня не будет…

Годы, прошедшие после выхода «Рыжих монет», принесли ему известность. Его стихи публикуются в «Гранях», «Континенте», «Новом русском слове», «Русской мысли»… Стихи в переводе на английский и написанные по-английски — в самых престижных английских, американских, канадских журналах, рассказы, литературоведческие статьи, стихи звучат по «Би-би-си», «Кол Исраэль», западногерманскому радио…

На его вторую книгу отозвались литературоведы, уже знакомые с его первым сборником стихов. Профессор Бристольского университета Генри Гиффорд написал: «Я восхищен сборником, стихи в котором, как мне кажется, непрерывно растут по глубине и силе. Хотя и самые ранние произведения представляют собой достижение для 17–18-летнего юноши… Особенно интересует меня Ваше обращение с языком — то, как Вы учились у таких поэтов, как Пастернак, Мандельштам и, быть может, Бродский, но говорите своим собственным, ни на кого не похожим голосом».

Признанный авторитет в области русской поэзии XX века профессор Джеральд Смит отозвался о Е. Дубнове как «о значительном поэте третьей эмиграции».

В 2013 году ноттингемское издательство Shoestring Press выпускает его третью книгу — «Тысячелетние минуты». На этот раз стихи с параллельным английским переводом. Ее английское название «The Thousand-Year Minutes». Над переводом он работал совместно с известной англо-американской поэтессой Энн Стивенсон. Над последней, четвертой книгой, — «За пределами» («Beyond the Boundaries») — они вновь работают вместе. Книга увидела свет в 2017 году, тоже в издательстве Shoestring Press.

Когда брата не стало, я написала ей об этом. И тут же получила от нее письмо, в котором она с теплом вспоминает об их совместной работе. И о том, как это начиналось:

«Он предложил мне помочь ему, уже успев поработать с рядом английских поэтов, среди них очень известные: John Heath-Stubbs, Peter Porter и Carol Rumens. Когда я попыталась объяснить ему, что мое полное незнание русского языка помешает нашему сотрудничеству, Евгений отмахнулся от моих возражений, напомнив, что Heath-Stubbs и Peter Porter тоже не владеют русским, но это не умерило их энтузиазма, — они просто использовали подготовленные им подстрочники. И я согласилась».

И заканчивает письмо цитатой из своего предисловия:

«В предисловии к его последней книге я написала:

„Для людей верующих, творческих и вообще всех, тонко чувствующих природу, захватывающие религиозные искания в этих стихах свидетельствуют, что Евгению Дубнову принадлежит достойное место в русле возвышенной традиции, возвещенной такими поэтами как Данте Алигьери, Уильям Блейк, Джордж Герберт, Дж. М. Хопкинс и Уильям Б. Йейтс. ‹…› Его стихи — это фиксация человечным и мужественным художником того, что Д. Г. Лоуренс называл `проникновением`“.»

В этот период брат уже вернулся в Израиль. Но связь с Англией не прекращалась. И последние его книги тоже были опубликованы в британских издательствах.

Он любил Англию и, живя в Израиле, тосковал по ней. С Англией его связывали и любовь к языку, и друзья, и воспоминания о прожитых там годах жизни. Связь с ней не прерывалась. И хотя он получил английское гражданство, его домом был и оставался Израиль. Он любил Иерусалим и не раз возвращался к нему в своих стихах. В одном, совсем раннем, он написал:

Я без конца возвращаюсь к тебе, пилигрим,

Нижнюю кромку одежды твоей теребя,

Ерусалим, я бы мог умереть за тебя.

В любой жизни непросто найти путеводную нить. И особенно, когда нет того, о ком ты пишешь. И потому так дорога была мне поддержка тех, кого объединяло со мной чувство потери, желание оставить память о моем брате, прежде всего, — Елены Лейбзон-Дубновой, моей младшей сестры. Мы были с ней едины в том, чтобы подготовить и издать книгу, вобравшую в себя его творчество. Я бесконечно благодарна за помощь поэту Юрию Колкеру. Нас разделяли страны, но мне казалось, что он со мной рядом. Благодаря ему имя Е. Дубнова появилось в Википедии на русском и английском языках. Ни один мой вопрос к нему не остался без ответа. Оглядываясь назад, возвращаясь к началу работы над книгой, понимаю, как много значило для меня неравнодушие моих друзей, их участие в процессе создания книги. Надежда Кушелевич, Изабелла Победина, Элеонора Шифрина — каждый из них внес свою лепту в то, чтобы творчество Е. Дубнова обрело вторую жизнь.

У истоков книги стоит не только автор, но и тот, кто готовит ее к выходу в свет. Моей большой удачей была совместная работа с Юрием Вайсом, издателем и редактором многих книг, глубоко чувствующим и прозу, и поэзию. Мне было дорого его отношение к стихам брата. Я нашла в нем единомышленника.

…Эта книга рождалась с автором и без автора. С моим братом и без него. Я рассталась с ним 5 августа 2019 года, но порой у меня возникает странное, почти мистическое чувство, что он мне помогает, что он со мной. И вот я вновь расстаюсь с ним. Уже нет той боли, которая долго меня не оставляла, — работа над книгой принесла душе облегчение.

Он ушел. Мы все уходим, но он оставил себя в том, что написал…

И я вновь возвращаюсь к его стихам:

Не смерть, но вечность пусть легко коснется

Всех дней моих и всех моих трудов,

И голос мой пусть навсегда проснется

Среди живущих сел и городов.

Иерусалим, май 2021

Статьи о творчестве Евгения Дубнова

Лия Владимирова. «И все немоты речью утолил…»[1]

Передо мной — книга стихов Евгения Дубнова «Небом и землею», изданная в Лондоне в 1984 году. Емкое и точное название этого сборника (второй книги автора) неустанно направляет читательское внимание не только на его содержание, но и на назначение творческого слова вообще.

Вероятно, слово сильнее всего работает, оказывает и эмоциональное и смысловое воздействие на читателя, когда в строке, в строфе, в стихотворении высокие озарения духа соседствуют с «низкой прозой». «Небесное» должно сочетаться с «земным», отталкиваться, контрастировать, взаимодействовать — в таком случае мы избегаем эфемерности, бесплотности или. напротив, излишней «забытовленности», вдавленности в повседневность, в ее житейские, бытовые черты и приметы. При столкновении «небесного» с «земным» высекается, мне кажется, наиболее яркая творческая искра. Стихотворение, обретая крылья, при этом не лишается вещности, осязаемости, «тяжести материала».

Первый раздел книги — «Под шатром синевы». Так же названо и первое стихотворение, открывающее книгу. «Земной» ряд свойств и примет в нем предельно прост: внутренняя жизнь стиха идет

меж лугов

меж лесов и полей и лугов

не спеша

под мостами

под шатром синевы

и поэтическая ткань скромна, на ней нет замысловатых узоров. Поэтому «целомудренный трепет травы» (курсив мой — Л. В.) как раз тот эпитет, который, контрастируя со сдержанно-простыми приметами природы (просто «леса», «поля», «луга», «листва»), вообще лишенными эпитетов, является именно тем мазком, который усиливает выразительность всей картины и, не примешивая красивости, вносит красоту. Но главное все-таки не это. Главное — то, что стоит за словами (самыми точно найденными!). Главное — то, что можно было бы — назвать душой стихотворения, его сокровенным смыслом.

Удержать

колебанье листвы

…

избежать

приближенья коней

— то есть удержать хрупкую тишину природы, не спугнуть ее, не нарушить,

разрешая упасть

светлым волнам волос

Удержать во что бы то ни стало и «колебанье листвы», и «светлые волны волос», сохранить это заповедное биение тихой жизни, защитить его.

Мое осмысление этого стихотворения — вольное и субъективное. Но ведь иначе и не бывает. Читатель — каждый читатель! — воспринимает стихотворение так, как это присуще именно ему, и отрадно, конечно, если это к тому же совпадет с авторским замыслом. Но даже если и не совпадет, то все равно стихотворение, законченное, запечатленное на бумаге, уже принадлежит читателю в не меньшей степени, чем своему творцу, и читатель вправе «прочитывать» его согласно своему внутреннему чувству, своему восприятию.

Тот же самый контраст высокого и будничного, примет «земных» и «небесных», то же чуткое всматриванье, вслушиванье в природу явлений и в глубь самого себя присуще почти всем стихотворениям книги Евгения Дубнова. Вот, например, морозный московский трамвай, и поэт (или его лирический герой) смотрит в окна, «причудливо прочитанные льдом». Появляется чувство сопереживания. Тебе кажется, что и ты — в этом трамвае, в этой зимней ночной тишине. Ты смотришь в морозное окно, и тебе тоже хочется признаться:

Как я люблю, Москва, в твоих трамваях

Незанятое место у окна.

Сравнения и метафоры в стихах Евгения Дубнова радуют глаз свежестью и точностью:

бесснежный декабрь,

как разреженный воздух в горах,

обижает дыханье…

Или: «Небо твое разломилось, как хлеб, на двоих» (в стихотворении об Иерусалиме). Или:

Ветер с островов и дрожь листа

На изогнутом, как радуга, стебле.

Таких примеров в книге не мало.

Второй раздел книги так и назван: «Небом и землею». Здесь контраст и неизбежность переплетений, столкновений, взаимодействия «небесного» с «земным» выражены до предела четко:

Потемнеет тьма,

Ты сойдешь с ума,

Небеса и Бог,

Шапка и сапог.

Почернеет смех,

Покраснеет сон,

На границах всех

Колокольный звон.

Первые 12 стихотворений этого раздела объединены в цикл, в котором часто (хотя и выражается это разными, а не монотонно одинаковыми поэтическими средствами) присутствует борение с собой, со своей болью, настойчивое стремление — пусть напряжением всех сил — подняться над ней, осилить ее, преодолеть:

И тогда, слепя,

Свет и тень лепя,

Вся собой сама

Разорвется тьма.

И настанет духовное освобождение. Пусть — не навсегда. Пусть — лишь на время. Потому что труден путь «небесного» в человеческой душе, требуется огромное напряжение сил в борении с «земным», в противостоянии ему. Но — таков парадокс! — «земное» не только не препона для свободного полета духа, оно — необходимое основание, без которого, вне которого дух витал бы в пустоте. Третий раздел книги называется «Часть земли».

Видишь, я стою на перекрестке,

И в моей ладони часть земли —

Праха незначительная горстка,

Что ростки корнями оплели.

Поклонившись на четыре ветра,

Я над следом лет не ворожу,

А смиренно знака и совета

У простора вечного прошу.

Ты ответь, пространство, подскажи мне,

Здесь, где сердце сотрясает грудь,

На распутье этой смертной жизни

Как я угадаю правый путь?

Я сюда пришел не налегке —

Часть живой земли в моей руке.

Надо ли объяснять эти стихи? Надо ли вообще объяснять стихи? Надо ли «с ученым видом знатока» утверждать, что в такой-то строке, строфе, стихотворении поэт выразил такую-то мысль, такое-то чувство? Вероятно, нет. Можно лишь делиться тем, какие именно мысли и чувства стихотворение вызывает у тебя. У читателя. Ведь стихи всегда говорят своим языком, их трудно переложить на язык «все объясняющей», якобы все знающей прозы, они обращены не только к сознанию читателя, но и к его интуиции. А кроме того — об этом уже была речь — читательское восприятие всегда субъективно. И слава Богу, что это так. И все-таки… все-таки поэт, несомненно, хочет, чтобы его поняли. Ему не нужна отстраненность, отчужденность читателя от внутреннего, глубинного смысла стиха. Поэт хочет читательского сопереживания.

Жизнь легко идет, легко обходит

Все пределы вечные свои,

Пальцем отражения обводит,

Задержавшись, иногда стоит

В детском изголовье, в изголовье

Жизнь порой стоит у старика,

И опять легко идет и ловит

Над рекой рукою облака.

Кажется, нельзя не понять, не почувствовать, о чем думал, что хотел выразить автор в этих строках. В самом деле: как можем мы не любить «земное» — земные «отражения», детские и стариковские изголовья, земные «вечные пределы»? Тем более, что «земное» порой так притягательно, так неотрывно близко, так дорого! Чем? Очень многим… В одном из сонетов Евгения Дубнова оно притягивает к себе и криком оленя, и «рябиной детства», и «гроздью волчьих ягод», и птицами, которых пригоняет морской ветер:

Приносит мокрый ветер с моря птиц,

Пространства временного не боясь, —

Крикливых чаек, цапель и синиц —

И жалуется аноним, что связь

Теряет с Богом, что опять, молясь,

Он видит сонм прекрасных женских лиц.

Как же быть? Однозначного ответа нет: подлинная поэзия никогда не дает «правильных» ответов. Там, где живет поэзия, нет места резонерству.

Мастерское владение словесной формой для Евгения Дубнова отнюдь не самоцель. Непрестанно ощущается его потребность чувствовать и мыслить. Красота ради красоты — не пронзенная ни чувством, ни мыслью — не прельщает поэта. В его владениях — любовь и боль, и страх, и чувство одиночества, и ощущение быстротекущего ускользающего времени, и пристальное внимание к большим и малым приметам земли. И, разумеется, постоянное осмысление. На земле — проблески неба. А там, в небе, — вещное тяготение земли. Да, далеко не случайно это название: «Небом и землею».

Безусловная искренность, доверие к читателю, уверенность в его чуткости, в его способности быть сотворцом не покидают поэта на протяжении всей книги, и именно поэтому Евгений Дубнов делится с читателем своими самыми сокровенными раздумьями: о времени — о вечности и о мгновении — о любви, о жизни и о смерти, об испытаниях, выпадающих на долю человеческой плоти, человеческой души и рвущегося за пределы всего земного духа.

И не зная, что готовлю тело

К испытаньям духа, я мечтал,

Чтобы жизнь бессмертием запела

В леденящей стуже — и настал

Срок, когда открылся вдоху рот:

Все произошло наоборот.

Но и этих выстраданных раздумий поэту недостаточно. Евгений Дубнов, преодолевая изначальную немоту, всегда обступающую художника в виде как попало нагроможденных груд косного материала, страстно хочет победить хаос, не желающий преобразовываться в гармонию, осилить чувством, мыслью, мастерством. И ему это удается. Ценой труда, ценой напряженного поиска точных образов и единственных, незаменимых слов:

Напрягаются губы,

Чтоб цедился не вдруг,

По-рабочему скупо

Заработанный звук.

Раскрываются очи

До исчезнувших век —

Надо зреньем рабочим

Зарабатывать век.

Но велика и награда:

И все немоты речью утолил,

И мертвый камень жизнью наделил.

Но — не навсегда. Только до следующего стихотворения. А там — все повторится: поэтический труд (незаметный читателю) и надежда, которая и движет пером, будит чувство и мысль. Надежда, что удастся опять «немоты утолить речью», «мертвый камень наделить жизнью». Или взмыть –

От мельчайшей песчинки

До космических бурь,

От безликой личинки

До захода в лазурь.

Горькое чувство слишком быстро летящего времени, чувство подступающей вечности (оно, вероятно, вообще неотрывно от поэзии) не покидает художника. Но, наверное, именно поэтому так дорог каждый земной миг:

Несется колесница лет, и срок

Приходит телу, и уже песок

Огромной вечности пред нами — и

Поэтому так сладко соловьи

Поют в садах любви.

Блажен же тот,

Кто время понимает и ведет

На жизнь и смерть и на бессмертье счет —

Кто листьев наблюдает перелет.

И продолжается бой с немотствующим дисгармоничным миром, хаосом, наползающим на человека везде, всегда — в том числе и при работе над словом. Побеждать его, организовывать в гармонию — вот что стремится делать поэт. Всеми силами и всеми средствами. «Земным» и «небесным». Небом и землею.

Владимир Френкель. На пути домой

Слово о поэзии Евгения Дубнова

Евгений Дубнов (1949–2019) при жизни издал четыре поэтических сборника, все — в Англии. Настоящее издание является собранием большинства стихотворений и поэм ушедшего от нас автора. Поэтому и предлагаемое слово о поэте должно являться осмыслением поэтического пути Евгения Дубнова, и я хотел бы начать это слово с основного впечатления, главной мысли, которая возникает при чтении его стихов. Эта мысль — путь домой.

Евгений Дубнов родился в Таллине, жил в Риге, учился в Московском университете. В 1971 году уехал в Израиль, учился в Бар-Иланском университете, затем, с 1975-го, — в Лондонском. Прожил в Англии полтора десятка лет, вел научную работу в области европейской поэзии ХХ века в Лондонском университете, там же преподавал английскую и американскую литературу, возвращался в Израиль, преподавал в Бар-Иланском университете, затем снова возвращался в Англию, и снова — в Израиль.

Надо добавить, и мы не раз это упомянем в ходе данного очерка, что английский язык стал для поэта вторым родным, и при этом он не забывал звуков языка ни родной Эстонии, ни Латвии. Но, конечно, русский язык — основа его поэзии. И поэт сознавал, как и положено настоящему поэту,

Представим звуки, прежде чем услышим,

Обдумаем сонорность их и стык

Их в какофонии. Направим лыжи,

Коньки наточим и уйдем в язык.

Так поэт писал в конце жизни. Путешествие в язык — признак настоящего поэта, особенно когда прошлое остается только в памяти.

Я это пишу не для того, чтобы проиллюстрировать тему «пути» в его поэзии. Я вообще скептически отношусь к методу изучения поэзии при помощи анализа биографии поэта. Настоящая поэзия — это мир, созданный поэтом, а не буквальное отображение его жизни. Но как сказать, нет ли обратной связи: тяга к перемене мест, заложенная в поэтическом видении мира, может и в жизни диктовать поэту страсть перемещения, перемены. Это не утверждение, всего лишь предположение.

Как бы то ни было, но уже в ранних стихах Евгения Дубнова, в первой его книге «Рыжие монеты» (Goldfinch Press, London 1978) мы читаем небольшую «Поэму пути» (1968), которая начинается так:

Я ночами не спал, отдаленные шорохи слушая.

Я о встрече мечтал, как мечтает о мужестве юноша.

Я свидания ждал, как детей — одинокие матери.

И набросил вокзал мне на плечи морозную мантию.

И в том же сборнике — снова вокзал:

…

Куда уходят без меня,

Вокзал мой, все твои вагоны?

Дело не в предметных приметах пути, их может и не быть, как в стихотворении «Рыжие монеты», давшем название сборнику:

Ты сошла, с пути свернула,

Встала у окна,

За твоей спиной скользнула

Листьев желтизна.

Это рыжие монеты,

Брошенные мной,

Как залог возврата в Лету

Сохранило дно.

Здесь появляется мотив: жизнь как путь, как возвращение. И получает развитие в другом стихотворении той же книги:

И в новогодней непогоде,

Когда моя гортань суха

И жизнь проходит, жизнь проходит,

Не становясь стопой стиха…

(«31 декабря 1977 года»)

Как это знакомо любому подлинному поэту: проходящая мимо жизнь, и сомнение — стоит ли эта жизнь поэзии, или же поэзия важнее жизни?

Запах пыли в дожде и испуг от возможности смерти…

(«Зеленый лист на стебле»)

Но жизнь и смерть, поэзия и жизнь, смерть и поэзия — неразделимые понятия в том путешествии, странничестве, что есть поэзия и жизнь поэта.

Поговорим же, собственно, о стихах, о поэтике в поэзии Евгения Дубнова. Надо прежде всего отметить, что поэт рано, очень рано сумел прийти к тому, что называется собственным слогом в стихах, собственной интонацией и, главное, — словарем. Его поэтическая речь насыщена словами, многочисленными понятиями, образами окружающего мира. Это очень плотный текст, и читать эти стихи надо медленно и внимательно. Поэт, кажется, не пропускает ничего в этом мире, все замечает в своем странствовании.

Это очень зрелые стихи едва ли не с самых ранних — где иногда и попадаются неудачные строки, но довольно скоро уровень мастерства возрастает, и поэтическая интонация безошибочна.

Можно сравнить с поэтикой Осипа Мандельштама, хотя эта параллель, как и все параллели, достаточно условна. Но прочтем начало стихотворения, посвященного именно памяти Мандельштама:

Напряженным стремительным лётом,

Где светла и чиста синева,

Над высоким до слез небосводом

Догоняют друг друга слова.

В них элизии эллинской пенье

И латинских пиррихиев град,

Итальянских дифтонгов мученье

И французских сонорных игра.

(«Напряженным стремительным лётом…»)

Евгений Дубнов в этих стихах приближается к поэтике самого Мандельштама: тут и Эллада, и Рим, и то, что сам Мандельштам называл «тоской по мировой культуре», и главное — слова, догоняющие друга и перекликающиеся между собой. Но именно в этих стихах мы можем увидеть и параллель с Мандельштамом в стихах самого Дубнова, ведь все это присуще и его поэзии.

Но вот что еще замечаешь в течение всего этого поэтического пути: приметы окружающего мира появляются в изобилии, даже из пустоты, да перекликаются друг с другом, но поэт всегда сохраняет спокойствие наблюдателя, не давая собственным страстям и оценкам выйти на первое место, не навязывая ничего читателю. Поэтому и в таком изобилии жизненных примет дышится легко, и все воспринимается естественно.

Даже когда это чудо — рождение жизни:

Вот то, что не существовало, вот

Небывшему приходит свой черед:

Из хаоса и тьмы, из пустоты

Живые появляются черты.

Смотри, скорей смотри, как из куска

Безликой глины чудо лепестка

Рождается, как вновь поэту Бог

Кивает…

(«Часть земли». Сонеты к Айлин)

На самом деле это очень сильный поэтический прием, если и не черта характера самого поэта: внутренняя сила взгляда, страсти — и внешнее спокойствие, которое только увеличивает эту силу. Вот он, поэт, путешественник, чуть ли не естествоиспытатель, может быть, пилигрим, как и подобает поэту, видит великое в малом, не забывая о «четырех ветрах», о просторе своего странничества:

Видишь, я стою на перекрестке,

И в моей ладони часть земли —

Праха незначительная горстка,

Что ростки корнями оплели.

Поклонившись на четыре ветра,

Я над следом лет не ворожу…

С большой осторожностью я бы здесь провел еще одну параллель: назвал бы, например, имя Николая Заболоцкого. Но скорей всего эта параллель будет ошибочна, в том смысле, что названный поэт на самом деле не оказал на поэзию Евгения Дубнова никакого влияния, и это всего лишь моя собственная ассоциация. Но, думаю, и она стоит внимания читателя.

Надо сказать, что со временем, на поэтическом пути, стихи Евгения Дубнова делались сдержаннее, приметы пути отбирались более скупо и становились поэтому значительнее, действеннее. Где бы поэт ни странствовал, ни присутствовал, пейзаж в его стихах никогда не был «общепринятым», «туристическим», но всегда личным и перекликающимся с прошлым, с жизнью поэта, с иными временами и местами. Вот «Парижский путеводитель», цикл из сорока стихотворений, в сущности, поэма — и ни одной банальности. Послушаем поэта:

В Париже я искал скамью, в России

увиденную много лет тому назад

во сне, — ее и вместе с ней следы

Мюрата…

Так с самого начала связываются времена и страны, явь и сон. А что можно увидеть в комнате, в квартире, может быть, давно оставленной? Оказывается, многое — из той же поэмы:

В пустой квартире ветер шелестит

газетами, растеньями, цветами,

бумагами, рисунками детей,

захлопывает окна, двери, тут же

распахивает их, опять листает

тетрадь по языку, где ни одной

заглавной буквы нет…

Прогулка по Парижу продолжается, и вот:

Идя на зов флейтиста, мы с тобой

выходим в этот сад, где светлый ветер

волнует пряди мягкие волос.

Прекрасна жизнь, блажен, кто в летний сад

выходит из музея…

Отметим замечательный троп «светлый ветер», а еще вспомним строку другого поэта: «…И все-таки жизнь прекрасна» (Георгий Иванов). Жизнь прекрасна, хотя сам ритм белого стиха добавляет легкое ощущение грусти. И все же — блаженство не где-то там, за облаками, а здесь, в приметах обыденной жизни. Поэтому так же элегически звучит и напоминание о расставании с Парижем:

По вечерам уже прохладно. Скоро мне уезжать обратно в Лондон. Там всего прекрасней осень, а в Париже весна…

Здесь важно отметить, что поэзия возникает в этих стихах не то чтобы из ничего, а из примет обыденной и именно поэтому прекрасной жизни. Ничего вычурного, навязчивого, но сама ткань стиха, его интонация заставляет нас дышать поэтическим воздухом.

Так путь — реальный, по городам и странам — становится странствием души, которая видит и чувствует многое в одно и то же время. Где бы то ни было.

В этом баре напротив светло и пустынно. Один

Или два посетителя в нем. Мы в пути.

Кто-то тронул орган в сотне метров каких-то от нас.

Слышишь: кто-то играет токкату в полуночный час…

(«Метрополь»)

А вот как начинается воспоминание о другой стране:

Страна снегов мне снилась, продолженье

Другой страны снегов…

(«Канадские строки»)

Все связано во времени и пространстве: люди, года, страны, слова…

Нет сожалений, лишь места и лица,

Чужие и свои, как на шоссе —

Дорожных знаков ряд, как вереницы

Метелиц и поземок. Речи все

Себе присвоит воздух. Выдыхай же

Слова на ветер. Высь, земля, гудрон,

Свет, горизонт, что отбегает дальше,

Язык, пространство четырех сторон.

(«За пределами»)

«Beyond the Boundaries» («За пределами») — так называется поэтический сборник Евгения Дубнова, изданный в Англии в 2017 году, с параллельным английским текстом в переводе Энн Стивенсон (совместно с автором). До этого, в 2013 году, был издан, также в Англии, двуязычный сборник Евгения Дубнова с тем же переводчиком: «The Thousand-Year Minutes» («Тысячелетние минуты»). Бесспорно, для Евгения Дубнова, у кого английский язык, как уже было отмечено, стал едва ли не вторым родным, такое двуязычие было очень важно.

Но нам здесь важно еще и другое: название сборника. Что оно означает? За пределами чего — пространства, времени, языка, может быть, жизни?

А дом пустой еще как будто полон.

Ты чувствуешь присутствие всех тех,

Кто навсегда отсутствует. Друзьями

Заполнен до отказа детский двор.

Язык не прекращает через время

В светящемся пространстве возводить

Мосты, чья мощь лишь с памятью сравнима.

Предыдущее стихотворение — одно из последних, оно написано в год смерти поэта. Предвидел ли он свой уход? — этого мы не узнаем. По слову Ахматовой: «Когда человек умирает, / Изменяются его портреты…». Но я думаю, что изменяются и стихи, когда умирает поэт. Особенно написанные перед уходом. Мы замечаем в них то, чего не заметили, может быть, раньше — при жизни поэта.

В этих строках есть все, к чему пришла поэзия Дубнова: ничего не пропадает, и даже слова, которые ты выдохнул на волю ветра, в пространство четырех сторон, все равно с тобой, в твоей памяти, которую поэт сравнивает с мостами. И тут есть ключевое слово: язык. Об этом стоит поговорить особо.

Язык поэта — это прежде всего сама поэзия, ее стиль, голос, строение. Нетрудно заметить, что поэзия Евгения Дубнова тяготеет к тому, что называется классической русской просодией. В этом определении мне всегда не нравилось слово «классическая» — и потому, что это слово неопределенно, под него можно подвести и XIX век русской поэзии, и XX, и потому, что его можно понять как нечто почти ушедшее, принадлежащее прошлому, несовременное. Конечно, это не так, да в поэзии и нет понятия «современного», как есть в науке и технике. Но другого слова пока найти нельзя. Скажем так: поэт не пренебрегает размерами, рифмами, тропами, интонацией, всем богатством русской поэзии и русского языка. Даже белые стихи у него вполне в русле классической русской традиции.

Но вот что интересно. Евгений Дубнов прекрасно знал английский язык, долго сам жил в Англии. Едва ли не большинство его стихов переведены на английский, часть его сборников двуязычны — оригинал и перевод на смежных страницах. Вот вопрос: повлияла ли традиция английской поэзии — прошлой и современной, сам английский язык, на поэзию Евгения Дубнова? Наверно, этот вопрос требовал бы отдельного исследования. Я сам ответить на него не могу. Но могу все же сказать определенно: если английский язык и повлиял, то к вящей пользе поэзии Дубнова, и при этом его поэзия осталась в русле и лоне русской поэзии и русского языка, в этом нет сомнения. Иначе и быть не может, иначе она перестала бы быть поэзией. Мне очень близко высказывание Иосифа Бродского в его нобелевской лекции, что не язык — инструмент поэта, а поэт — инструмент языка. Поэтому не все равно, на каком языке писать, — когда мы пишем на каком-либо языке, то пишем не одни: вместе с нами пишут те поколения, что говорили и писали на этом языке до нас, и даже те, что будут после нас.

В этой связи можно сказать и о свободном стихе — верлибре. У Дубнова есть и верлибры, но, к счастью, их немного. Почему к счастью? А потому, что верлибр имеет право на существование, только когда его пишет поэт, владеющий «классической» просодией, пишущий, не отказываясь от нее. Тогда он не теряет чувства языка, интонации, внутренней музыки поэтической речи. Верлибры Дубнова удачны именно по этой причине. К сожалению, в современной европейской поэзии, особенно именно в англоязычной, верлибр не просто господствует — он стал чуть ли не единственной формой поэзии и поэтому погубил ее. Вот почему меня заинтересовал вопрос о влиянии английской поэзии на творчество Дубнова.

Но, так или иначе, английский язык — это, бесспорно, еще один вид странствия поэта. К странствию мы и возвращаемся. Вернее — к чему, в конце концов, приходит странствие, не только поэта, но и поэзии, не только в пространстве, но и во времени, в том, что мы называем жизнью. Поэт сам отвечает на это:

Когда увидишь и оценишь взглядом

Свое лицо в окне зеркальном, дождь

Начнет идти как будто где-то рядом,

Как шарканье изношенных подошв.

Ты скажешь: сколько лет прошло и сколько

Дождей мосты омыло на пути —

И оттого глазам, быть может, больно,

Что жизнь прожить — не поле перейти.

Поэт верен себе: едва ли не случайные приметы жизни, приметы странствия — хотя бы шаркающий дождь — приводят его поэзию к давно известной пословице о жизни, но звучит она по-новому и с неожиданной горечью. Но поэт продолжает в другом стихотворении, где чувствуется, возможно, неожиданно и для самого поэта, конец странствия, его итог.

Вышедший в осенний сад из дома

Временного, чувствует, как боль

От того, что все вокруг знакомо,

Ширится, и поперек и вдоль

Пройденная жизнь уже отходит

Как бы за кулисы, и пред ней

В ярком свете сцены происходит

Действие, что зрителям видней.

Пройденная жизнь как прошедшее театральное действие? Можно и так — ведь поэт всегда прав, в каждом ежемгновенном случае прав, даже если в другом случае он и говорит иначе.

Да, в других строках он говорит иначе. Здесь мы подходим, может быть, к главному — к чему привел поэта этот путь. Это — тема Иерусалима. Евгений Дубнов много лет прожил в Англии, и она не была для него чужой страной. Не была чужой и Европа, великая европейская культура, и не только как прошлое, была не чужой и европейская жизнь, Эстония, Латвия, Париж, Италия…

Но последние годы поэт жил в Иерусалиме, куда приехал еще в 1971 году, — стало быть, вернулся после странствия. Вернулся домой. Иерусалим стал для него последним и настоящим домом. Это мы ясно видим в стихах, где отразился этот город. В этих стихах нет ничего «туристического», чем грешат стихи многих поэтов, даже живущих в Израиле, не говоря уже о посещающих страну. Нет, Иерусалим, святой город, увиден поэтом в своей будничности, что не роняет святости города, а лишь подчеркивает ее.

На автобусной станции, в час заката,

Посреди порнографических журналов,

Посреди приволья проституток

И случайного привала хиппи…

…

Посреди молитв и богохульства,

Спешки, равнодушья, отчужденья

Пел старик слепой, бренча чуть слышно

На кинноре с паутиной трещин.

…

Будто вопрошал о чем-то Бога…

Вот в этом реальном Иерусалиме, где есть и молитвы, и богохульство, и суета, и равнодушие, в этом реальном, земном, современном городе и вопрошают Бога. Этот город и есть дом, даже — Дом. Здесь кончается странствие, и поэт приходит домой.

Покуда есть возможность приложить

Ко времени и месту наши лица,

Как фото к документу, не должно

Быть сожалений. Все слова уместны.

…

Я, Одиссей, умолк. Мое посланье

Последнее — язык морской волны…

(За пределами)

Одиссей здесь упомянут не случайно. Ведь этот герой древнегреческого эпоса сквозь все странствия возвращается домой.

Но Дом не означает ни отсутствия проблем, ни конца истории. Это место, где история своего народа происходит, — и в современности, и в давние времена. И с этими временами, с их героями поэт тоже накоротке, как со стариком, поющим на автобусной станции. Как со Страной Израиля, которая, какой бы ни была, его Дом.

В исступленных камнях Иудеи потрескался зной.

В Средиземное море упал, все различия стер…

(«Ты не встретишь меня…»

Он шел в Египет. Бог настиг в пути…

(Хамсин)

Он так сказал: «Покоя я хочу.

Народа, Богом преданного, я ли

Предатель?..»

(Иосиф Флавий)

И все-таки в конце жизни поэт (а поэзия Евгения Дубнова — это прежде всего философская поэзия) возвращается и к изначальному своему дому, оставшемуся в памяти, и, главное, — к Дому небесному.

Смотри же: нет ни улицы, ни дома,

Остался только этот самый стык

Земли и неба, заново знакомый,

К себе зовущий властно, как язык.

(«Там, справа, дом последний самый…»)

Поэт, многое видевший на своем пути, в конце концов ясно понимает, что его странничество — во времени, в пространстве — есть еще и странствие души, которая приходит к «милому пределу» — к Небу. Так ясно это видно в кратких, прозрачных, с горечью, строках поэта.

Поскользнувшись, как на льду, на листьях,

Мы с тобой сумеем удержать

Равновесье — лишь рябины кисти

Будут на сыром ветру дрожать.

Видно, время года нас тревожит,

В землях странствий мучит переход

От озноба троп к дорожной дрожи,

Горизонта жизни — в небосвод.

(«Под дождем плакучей ивы пряди…»)

Печально, что поэт Евгений Дубнов ушел от нас рано. Поэты — такие же люди, как все, они радуются, печалятся, странствуют, болеют. И умирают, как все. Но поэзия, если это настоящий поэт, поэзия — живет.

Иерусалим, март 2020

Лея Гринберг-Дубнова. «Друг мой далекий, вспомни обо мне…»[2]

Но в жизни есть такая глубина,

Что разуму живущих недоступна,

Лишь иногда знать о себе она

Дает внезапно листьев дрожью крупной,

Нависшим небом, океаном сна,

Суровым ветром, о лицо истертым,

Полетом птиц… Есть в жизни глубина.

Ее понять дано, быть может, мертвым.

Быть может, только сейчас, когда он так далеко от нас, ему откроется тайна той глубины, которую он искал, суть подаренной жизни, красоту и боль которой он чувствовал.

Никогда я не была так близка к нему, моему брату, как сейчас. Я возвращаюсь к его стихам, написанным давно и совсем недавно, читаю и перечитываю их. Задумываюсь над его последними правками, порою спорю с ним и думаю, что нет, здесь должно было быть иначе. Порою строки вычеркнуты, а над ними другие и третьи. И я ищу и думаю вместе с ним. Своей памятью он возвращает меня далеко назад, и я вижу его мальчиком.

Таллин, жизнь начиналась

округленно распахнутым удивленьем,

близким запахом моря.

И тогда, в летний вечер,

пятилетним ребенком

ты отправился на поиски его

и дошел до морской базы.

Там, ворота пройдя, ты картину смотрел

вместе с матросами,

рядом с самой водой…

Помню этот вечер и неутихающую тревогу всей семьи, и маленького нашего брата, которого неожиданно привели матросы. Он был очень уставшим, но свои впечатления от встречи с морем не мог забыть. Я видела, как моментами он возвращается к ним, и тогда лицо его становилось задумчивым, и он словно отъединялся от всех. В шесть лет он начал писать стихи. Но вдруг порвал все написанное. «Они плохие», — сказал он мне. И больше к этой теме не возвращался. Первое его стихотворение было опубликовано в «Пионерской правде», когда ему исполнилось пятнадцать лет. Спустя много лет в одном из стихотворений он воссоздал этот эпизод своего детства:

Провожать корабли ты пришел неизвестно куда

Без зонта и плаща.

Мальчик, худенький мальчик…

Море… Он искал его всегда, всю жизнь. Возвращался к нему постоянно.

Погребает гребни берег, весь в слезах,

Саван пены истлевает на глазах,

И опять приподнимается волна,

Чтобы выполниться мерою сполна,

Чтоб упасть и берег смертью напитать…

Я всегда мечтал о море написать —

О его непримиримости, о том,

Сколько волн и грозной жертвенности в нем.

Я на взморье мог без устали смотреть,

Как серебряную солнечную сеть

На мельчайшие ячейки рвет прибой

Мускулистою упругою рукой.

Наше детство и юность связаны с морем. И память сближает нас, наши воспоминания. Читаю его стихи, и они словно возвращают меня к тому же берегу, к тем же прожитым мгновениям. И я, как и он, вспоминаю Таллин и Ригу, будто слышу обращенный ко мне вопрос: «А ты помнишь?»

Помню ли я?

Слово может разбудить память. Только надо его найти, это слово. «Бредил морем я, как школьным силачом, / Бредил братом, дна коснувшимся в пути…»

Вот и все о трагедии семьи, внезапно потерявшей сына и брата, «дна коснувшимся в пути». Смерть старшего брата оставила в его памяти неизгладимый след.

«Искусство — это борьба человека со смертью, его попытка отстоять себя перед лицом собственной смерти. Так на протяжении многих лет я подходил к своему творчеству», — сказал он в одном интервью. В 1984 году вышла его вторая книга стихов «Небом и землею», посвященная памяти нашего покойного брата.

И я понимаю, как он был раним, как сильна была в нем память. Я словно проникаю в глубину его души. Прошлое жило в нем и с ним.

Но жизнь побеждала: красота ее, свет, окружающая его природа, музыка… Он навсегда оставался тем полным любопытства к жизни, чутким ко всему происходящему, каким был тогда, в свои пять лет, когда пришел провожать корабли. И спустя десятилетия я прочту эти строки:

Я скажу, от себя не таясь,

Что еще продолжается связь

С тем до слез непорочно-простым

Детским миром травы и листвы…

Он словно чувствует себя частицей мироздания:

Я сливаюсь с криком птиц и стоном

Сосен в их вершинах утомленных,

В их больших натруженных вершинах…

…

Я биеньем сердца бег оленей

Различаю в шорохах вселенной.

Я, к земле прикладывая ухо,

Слышу, как она вздыхает глухо.

Вот еще мгновенье — и я слышу

Бога…

Раздумья Евгения о жизни глубоки: «Человек должен делать усилие, чтобы ощутить своей душой следы божественного, воспринимать духовное».

Одно из его стихотворений начинается словами: «Дыханьем дух был создан, речью — тело».

Тайна нашего существования в этом мире. Тайна жизни и смерти. Тайна времени: «Я стоял в саду и слушал время, / Что всходило от корней к листве».

Тайна рождения поэтического слова:

Каким должно быть слово,

И страстно и сурово,

Кипящими мазками,

Горящими смычками?

Упрощено и сложно,

Оправдано и ложно,

Земной оси основа,

Каким должно быть слово?

И вновь те же беспокойные раздумья о смысле жизни:

Вдоль степенных, достойных, медлительных рек, что словно желают

Успокоить, напомнить, что ты — путешественник, странник…

Рассказывая об одном своем путешествии, он вспомнил образ чайки. «Чайка в Талмуде — символ беспокойства духа при пересечении моря житейских невзгод.

А вообще тема путешествия — символическая в искусстве. Есть путешествия в пространстве, во времени, и есть путешествие духа».

Я спросила тогда: «Чем было для тебя это путешествие?» Он ответил: «Путешествием духа».

Мы говорили с ним о конкретном путешествии, но слова эти были глубже, он невольно сказал обо всей своей жизни. Неслучайно в одном из многих отзывов на его поэзию я нашла слова, которые меня особенно впечатлили: «Собственный, ни на кого не похожий голос… настоящее путешествие духа» (Генри Гиффорд, профессор Бристольского университета).

О чайках он написал первое стихотворение в 19 лет.

Этой ночью я думал о чайках,

Исчезающих в красном закате,

И слышал их хриплые крики.

Я думал о чайках,

Спящих безмятежно, как дети,

И видел их белые спины,

Когда они покачивались

На ленивых волнах.

…

Этой ночью я думал о Земле,

И слышал ее голоса,

И оставался наедине с ней…

Теперь я понимаю, почему образ чайки так любим им. Беспокойство духа пробудилось в нем слишком рано…

Ему было 17, когда он уехал учиться в Москву. Его, еврейского юношу, Латвия как своего представителя отправила учиться в Московский университет имени Ломоносова. Он был гордостью школы. Так однажды сказала мне его учительница. Но еще до отъезда он заинтересовался Библией, комментариями к ней, Талмудом, еврейской философией. Возвращаясь в прошлое, невольно вспоминаю родителей: отца-журналиста и маму, выросшую в религиозной хасидской семье. В духовном плане они были далеки друг от друга. И вновь поражаюсь силе ее характера, вспоминая, что в шестидесятых годах прошлого века брат прошел обряд бармицвы, еврейского совершеннолетия, и читал на иврите главу из Библии, выпавшую на его тринадцатилетие. Смутно помню учителя иврита, очень пожилого человека, с которым иногда встречалась в дверях нашей коммунальной квартиры.

Во время бар-мицвы — она проходила в Рижской синагоге — мы, сестры, стояли на улице. Внутри, кроме родителей, были лишь те, кто не раз доказал свою верность тайно происходящему в этих стенах…

За разрешение на репатриацию мама боролась несколько лет. Когда она, казалось, чудом его получила, откладывать выезд было нельзя. Брат уезжал, не закончив университет и выбранный им факультет психологии. И хотя он мечтал об Израиле, расставание с привычным миром ему далось нелегко. Спустя годы он выразит свое чувство:

С кем все это было, как давно,

Небо, запах моря и трава,

Больно, возвращенья не дано,

Как опять кружится голова.

И тут же, будто споря с собой, возвращая себя к реальности: «Но зачем давно ушедший мир / Воскрешать, вытаскивать на свет?»

Мы расставались с ним в годы, когда человек ищет себя, свое призвание, а встретились спустя десятилетие. Об этом периоде я узнаю по старым вырезкам из газет и журналов. Что-то сохранилось в его архивах, что-то я находила сама и с помощью его друзей. Каждая такая встреча с ним словно открывала какую-то страницу его жизни. Он был очень педантичен. Хранил открытки, фотографии, письма друзей. Самые первые свои рассказы и стихи. В небольших записных книжках — впечатления о встречах. Наброски рассказов. Летящие, будто догоняющие друг друга буквы.

Читаю и надолго возвращаюсь в прошлое. Вот снова он, хотя это герой короткого рассказа…

«…взморье это было ветреное и широкое». И в конце, подобно вздоху:

«Так проходят годы, и мы уже не чувствуем ветра, несущегося по взморью и сыплющего чистым песком, не можем пройти по удивительному пространству побережья рано утром; мы уже не видим моря».

Вот сбереженная им, пожелтевшая от времени аккуратная вырезка из газеты на иврите. «Молодой поэт из Риги Залман Дубнов в течение целого часа беседовал с Любавичским ребе о Зигмунде Фрейде и о свободе выбора в иудаизме».

На отдельном листке — наброски мыслей об этой встрече. И не раз в трудные моменты жизни брат обращался за советом к человеку, оставившему глубокий след в его душе. И всегда получал ответ. Воплощал ли он его советы в жизнь? Творческая, увлекающаяся натура, он часто шел за порывом своей души… Он был поэт, и это, а не логика жизни, вело его.

Трижды он был лауреатом премии президента Израиля Залмана Шазара. И дважды — Тель-Авивского фонда искусств и литературы. Об истории первой премии писали на иврите и на русском. Кто-то переслал Залману Шазару стихи молодого поэта Залмана (Евгения) Дубнова о Иерусалиме. Президент знал русский язык. Стихотворение глубоко взволновало его, особенно последние строки:

Нижнюю кромку одежды твоей теребя,

Ерусалим, я бы мог умереть за тебя…

Это было одним из первых его стихотворений о Иерусалиме, точными деталями он сумел передать древность города и чувства, которые он у него вызывает:

Ночь, ни души, только ветром разносится страх,

Ветер идет по мечетям, шуршит на коврах,

Роется в царских могилах, приветствует прах,

Треплет, забывшись, траву в Гефсиманских садах.

Как непохожи и как светлы его стихи о Иерусалиме, написанные в последующие годы. Мой брат был влюблен в этот город и, подобно влюбленному, открывал в нем ему одному видимые черты.

Миндаль цвел всюду, почки набухали

Оливкового цвета, и ветвей

Рост быстрый новых шел, и плод скорей

Созреть старался, чтоб благословляли

Его на праздник…

Вот небольшое интервью в первых номерах журнала «Сион», некогда популярного в Израиле. На фотографии брат через три года после репатриации. Совсем молод. Лицо освещает улыбка. Он рассказывает о себе. Печатался в «Гранях», «Русской мысли», «Новом русском слове», в журналах «Время и мы», «Современник», в израильской прессе на русском языке.

Английским владеет свободно, но писать на нем все же тяжело. Вспоминает, что встречался с двумя крупнейшими израильскими поэтами: Авраамом Шлёнским, незадолго до его смерти, и Эзрой Зусманом. Для них русский язык был родным, и всё же они стали писать на иврите. Они убеждали его, что переход возможен.

«В иврите, — пишет он, — есть мудрая рациональность, пророческая мощь и патриархальное благородство. Мне хотелось бы на нем писать. И я надеюсь, что когда-нибудь это удастся».

Нет, этого не произошло. Не иврит, но английский стал вторым языком, на котором он писал стихи и прозу, работал над переводом антологии русской поэзии совместно с крупнейшим английским поэтом, награжденным Королевской премией, — Джоном Хит-Стаббсом, успел перевести на английский много стихов: от од Ломоносова и басен Крылова до Анны Ахматовой, Мандельштама, Пастернака и Хлебникова.

Все это осталось в тех же его папках, которые теперь перекочевали в мой дом.

Он берег эти стихи со своим предисловием о каждом из поэтов, надеясь вернуться к ним и завершить задуманное.

Жизнь не оставила ему для этого времени…

Как бы сложился его путь, если бы он остался в Израиле?

Я часто думаю об этом.

Если бы…

Он уехал в Лондон работать над докторатом по английской литературе, посланный Бар-Иланским университетом после окончания факультета психологии и английской литературы. Тема была близка его душе: два крупнейших поэта XX века — Томас Стернз Элиот и Осип Мандельштам. Но на первый план выходит не работа над диссертацией, а творчество. Он готовит к выходу свою книгу стихов «Рыжие монеты». Она была издана в Лондоне. Его стихи на библейские темы с комментариями из мидрашей и других еврейских источников прекрасно сочетаются со стихами, возвращающими его к прошлому. Он пишет о себе: «Ходивший по скверам Москвы и холмам Иудеи».

Его переполняют впечатления от встречи с новым миром.

Таллин, Лондон и Москва,

И кружится голова,

Рижский воздух голубой

Над парижскою рекой.

И на вешних мостовых

Расцветает снежный стих,

И летит поверх разлук

Новым эхом светлый звук.

Книга получает восторженные отзывы английских литературоведов. Его стихи в переводе на английский и написанные на английском печатаются в лондонском «Литературном приложении The Times», литературных журналах Америки, Канады, Ирландии, Австралии. Рассказы, переводы английской поэзии и прозы, литературоведческие статьи звучат по «Би-би-си».

В международную антологию «Памяти Мандельштама» (Кембридж, 1981) входит его стихотворение «Напряженным стремительным лётом…»

И позже он не раз возвращался к образу поэта, его трагической судьбе. В поэме «Памяти Мандельштама» он сравнил поэта со щеглом, певчей птицей, пришедшей в мир, чтобы нести свою песню и рассеивать тьму.

Невзрачный щупленький щегол

Не умолкая пел

В тот самый час, когда кругом

Последний свет темнел.

…

За голосом его пришла

Безмолвнейшая ночь,

И песне в каземате зла

Нельзя было помочь.

Он писал: «Поэт живет чувством, потом погудкой, или напевом, то есть какой-то внутренней мелодией, потом мгновенным озарением…»

Эта же мысль выражена в стихотворении «Нет выше чести частью быть земных звучаний…». И вновь, уже в другом стихотворении:

Дайте мне листок бумаги,

Нотный стан, перо и знаки,

Я такое вам скажу,

Вас болезнью заражу,

Жаркой злобой напитаю,

Яркий реквием сыграю,

Болью слова накажу

И бессмертье докажу.

Посвящая стихотворение памяти английского поэта Уильяма Б. Йейтса, он вновь говорит о музыке стиха, рожденной из напевов матери, песен пастуха и рыболова.

Почему он так часто возвращается памятью к тем, кто ушел? Вот, будто тяжелый вздох, об ушедшем поэте Илье Рубине: «И вскрыв позабытый конверт, узнаёшь, что остался / Набросок стиха и что стих никогда не настанет».

Это и о нем самом, моем брате…

Человек ушел, но от него должен остаться след на земле. Этим словом и начинается стихотворение «След остался ль от пальцев…». Я прочла его и почувствовала, какую оно несет грусть… Оно о девочке. Стихов она не писала. Просто жила на свете.

Я хотел бы спросить,

Не остался ли где-нибудь след

Ее узкой ступни,

Не осталась ли память

О походке ее или беге,

Об отдыхе тела

На траве у воды?

Утонула она, я узнал,

Прошлой осенью,

Ночью купаясь в холодной реке.

Свою вторую книгу, тоже изданную в Англии, Евгений назвал «Небом и землею». «Моя жизнь журчащим потоком стремится вперед», — этот эпиграф из песни Франца Шуберта «Поток» он предпослал стихотворению «Удержать колебанье листвы…», открывающему книгу.

В этих словах и осознание красоты жизни, и ее быстротечность.

Порой, наедине с собой, человек мысленно охватывает свой земной путь. Как пройти его, чтобы оставить свой след в этой быстротекущей жизни? Вот строка о бренности бытия: «Смотри, как свечка оплывает».

И уже в другом стихотворении:

…всего

Один порыв — и пламя умирает

Бесповоротно.

И тут же:

Друг мой далекий, вспомни обо мне,

Когда меня не будет: для тебя,

Быть может, жил я и писал…

Читая его стихи и рассказы, понимаю, как рано в нем проявились те черты личности, которые впоследствии помогут выразить величие, глубину и красоту окружающего его мира. Он умел видеть, чувствовать и передавать нюансы увиденного.

Вот двое мальчишек возвращаются домой. Вечереет. Идет снег.

Небо расслаивалось на светлые лепестки и спускалось на тротуар и на мостовую, немножко кружась в темпе музыки, которая начала раздаваться где-то неподалеку.

«Я сплю и вижу сон снега, — шепотом сказал себе Юра, потом попробовал другой вариант: — Снег спит и видит сон меня. Это ему понравилось, и он начал пробовать дальше: — Я и снег. Половина я, половина снег. Снег падает на меня — значит, я есть».

— Посмотри, только что там наверху все было белым, а сейчас стало черным!

— Что там смотреть, ты что, неба не видел?

— А оно каждый раз другое!

— Мм-мм, — с большим сомнением промычал Виллем…

— Вон там звезда, голубая в черном, — показал ему Юра и уже подходя к фонарному столбу, на углу Пикк рядом с Надвратной башней, пробормотал: «Звезда светит на меня, значит, я есть».

Это Таллин. Я узнаю названия улиц. И мальчик Виллем — школьный товарищ. Он «оттачивал» эстонский язык моего брата.

Я родился, спелёнат двойными эстонскими гласными,

Убаюканный морем, я видел во сне острова

И проливы, я думать учился согласно

Направлению ветра во времени года…

…

Я гонял по вечернему городу финские сани,

Моей детской подругой была прибалтийка-зима.

Он медленно приближается к своим следующим двум стихотворным сборникам, затрагивающим тему пространства и времени. Мистические мотивы явственно соединяются с поэтическим видением земли, желанием понять цель мироздания и найти следы божественного в нем.

Помнишь ли грибно-ягодный лес,

Резкий ветер ноябрьский морской,

Холодок прибалтийских небес

Иногда ощущаешь с тоской,

Полной радости? Майскую трель

Птицы слышишь ли? Там, за спиной,

Место числится, как колыбель, —

Часть пространства, кусочек земной.

«Звучание большой русской поэзии прошлого в уникально оригинальном голосе». Так отозвался оксфордский профессор сэр Дмитрий Оболенский на его третью книгу стихов «В протяженности времени», где стихи идут с параллельным переводом на английский.

Призвание… Счастье это или боль? Наверное, и то и другое.

…как птичьи трели,

Как поворот летящего крыла,

Я делал то, ради чего родился.

Быть может, строки эти написались в часы раздумий о своем пути. Думаю, его угнетала мысль о незащищенной диссертации. Она была почти готова, оставалась только техническая, завершающая часть. Но ко времени защиты он не успел, лишив себя профессорского звания и собственной кафедры в Бар-Иланском университете. Это осложнило его дальнейшую жизнь и не раз случались минуты, когда он, словно оправдываясь перед собой, говорил: «Я делал то, ради чего родился…»

На обложке его последней, четвертой книги стихов «За пределами» профессор Лондонского университета Дональд Рейфилд пишет: «Я впервые прочитал его стихи тридцать лет тому назад и был поражен, что такой большой талант занимается исследованием другого таланта».

Он любил Лондон и не был готов расстаться с ним. Какое-то время его поддерживала стипендия от Лондонского университета, где он преподавал английскую и русскую литературу, а также сравнительное литературоведение. Он, вспоминая эти годы в интервью с израильским писателем и журналистом Хаимом Венгером[3], рассказывал о крупнейших английских поэтах, которым приходилось искать подработки, чтобы оставаться поэтом.

Порой он наезжал в Израиль. Об одном таком приезде напоминает стихотворение, посвященное мне и сестре. Стоял ненастный день иерусалимской осени. На улицу невозможно было выйти. Казалось, ветер унесет тебя как дерево, вырванное с корнем. Небо грохотало. На душе было нелегко: хотелось, чтобы брат был рядом, чтобы он, наконец, обрел дом, семью… А он опять уезжал.

Друг ждал его в машине рядом с подъездом. Я спустилась проводить брата. Потом он прислал это стихотворение:

Как ты стоишь на холодном ветру у подъезда,

Струи дождя застилают машины стекло,

Как ты стояла, убравшись фатою, невеста,

Милые сестры мои, сколько же лет протекло!

Как ты стоишь на ветру с растревоженным взглядом,

Жизни и вечности смертные длятся бои.

Кто из ушедших незримо стоит с тобой рядом,

Женщины, матери, девочки, сестры мои!

На этот раз стоял теплый летний вечер. Вот он уходит от меня.

Останавливается рядом с дверью. Говорит, что очень устал: все последние дни работал над своим романом перед отправкой в Лондон литературному агенту. Чуть прихрамывая, спускается по лестнице. Болит колено. Предстоит операция. Я смотрю ему вслед.

И ничто в моей душе не подсказало, что это последняя наша встреча.

Никогда я не была так близка к нему, как сейчас, когда возвращаюсь к его стихам, написанным давно и совсем недавно…

Никогда он не был так недосягаемо далек.

Но еще одно воспоминание. Перелистывая старые израильские журналы, я наткнулась на строки, которые он написал в 21 год.

Они поразили меня. В них было что-то пророческое…

Как ветер судьбы,

на свои возвратившийся круги,

Я не связан ничем на земле,

и пусты,

бесконечно пусты мои руки.

Как я нищим пришел в этот мир,

так уйду от него

над недобрым ноябрьским рассветом,

Никому — лишь себе задолжав,

ничего не купив — не продав,

но оставшись поэтом…

Иерусалим, октябрь 2019

Энн Стивенсон. О переводе стихов Евгения Дубнова[4][5]

Дорогая Лея!

С глубоким сожалением я узнала о том, что мой добрый друг, поэт Евгений Дубнов, скончался. Для меня Ваше сообщение стало настоящим шоком. От него ничего не было слышно на протяжении многих месяцев, но я полагала, что в будущем мы продолжим работу над переводами его стихов.

Он был незаурядным поэтом.

Мы встретились с ним впервые в 1980 году в кафе Поэтического общества в Earl’s Court. Получив степень магистра в Бар-Иланском университете, он приехал в Англию, чтобы собрать исследовательские материалы для докторской диссертации на тему «Сравнение поэзии Томаса Стернза Элиота и Осипа Мандельштама».

Впоследствии Евгений преподавал русский язык и английскую литературу в ряде британских университетов и колледжей, но в конце 1980-х вернулся в Израиль и осел там навсегда, приезжая в Англию лишь на летние каникулы.

На протяжении всей своей жизни он снова и снова мысленно возвращался к самым счастливым воспоминаниям детства в Прибалтике, и хотя владел английским безупречно, никогда не доверял себе в переводе своих стихов с русского на английский.

Он предложил мне помочь ему, уже успев поработать с рядом английских поэтов, среди них очень известные: Джон Хит-Стаббс (John Heath-Stubbs), Питер Портер (Peter Porter) и Кэрол Руменс (Carol Rumens). Когда я попыталась объяснить ему, что мое полное незнание русского языка помешает нашему сотрудничеству, Евгений отмахнулся от моих возражений, напомнив, что Хит-Стаббс и Питер Портер тоже не владеют русским, но это не умерило их энтузиазма, — они просто использовали подготовленные им подстрочники. И я согласилась.

Мы встречались раз в две недели и прорабатывали три или четыре стихотворения, которые Евгений читал мне по-русски, чтобы я услышала их ритм и звучание. Затем мы брались за его подстрочник, и я показывала ему свои варианты английских стихов, которые, мне казалось, не уступали его русским оригиналам. Иногда мы сразу приходили к единому мнению, но достаточно часто, пытаясь адаптировать его строгие русские ритмы к более свободным английским переводам, я вводила элементы, с которыми он не соглашался. И тогда по комнате летели искры. Споры продолжались часами, иной раз неделями и месяцами, но в конце концов мы обычно находили компромиссный вариант, который удовлетворял нас обоих…

Ссора заканчивалась, и я думаю, мы оба чувствовали, что многое узнали о поэзии, о наших языках и, не в последнюю очередь, о самих себе.

После примерно года таких встреч, я переехала с мужем из Лондона в Уэльс, затем в Дарем (Durham), и мы с Евгением на долгие годы потеряли связь. Лишь летом 2004 года он написал мне снова, на этот раз срочно и по электронной почте, спрашивая, не соглашусь ли я взглянуть на его последние английские переводы и не попытаюсь ли отшлифовать их?

Я, конечно же, согласилась. И на этот раз присланные им английские подстрочники меня глубоко взволновали. Многие из них вызвали в памяти картины Шагала — более ортодоксального еврея, чем Дубнов; он тоже был зачарован еврейским фольклором, и душа его, как и душа моего друга Евгения, трепетно несла отголоски пережитого. Заголовки и начальные строки стихов распаляли мое воображение: «В глубинах морозно-ресничной страны…», «Времена года», «Мелодия с вариациями», «Встрепенутся хвойные иголки…».

Я слышала музыку стиха, и она завораживала меня.

Встрепенутся хвойные иголки,

Задрожит в волнении листва,

Над рекой, как будто эхом гулким,

Скрытые прокатятся слова.

Работая над стихами, я чувствовала, что они созвучны моей душе и в то же время далеки и совершенно чужды моей англо-американской ментальности.

Евгения глубоко волновала природа, будто созданная для строк поэзии. Природа Англии была близка ему. «Величайший подарок, который преподнесла мне Англия, не считая языка, — писал он в своем предисловии к сборнику „The Thousand-Year Minutes“ („Тысячелетние минуты“), — это ее пейзажи и времена года, почти идентичные тем, среди которых я вырос в балтийских республиках, и во многих отношениях одинаковые с Москвой и ее окрестностями…

Я не откликнулся на природу Израиля, которая, при всей ее красоте и величии, слишком отличается от мира моего детства и юности. Я находил английский пейзаж неизменно обнадеживающим, успокаивающим и целебным».

О своем отношении к Израилю Дубнов писал мало до приезда в Англию. Единственное стихотворение, которое он передал мне для перевода, представляет собой блестящую зарисовку, в которой он оставляет свою роль романтического героя в его собственном приключении длиной в жизнь, и вспоминает тель-авивскую сценку, увиденную им в 1973 году.

На автобусной станции, в час заката,

…

Посреди молитв и богохульства,

Спешки, равнодушья, отчужденья

Пел старик слепой, бренча чуть слышно

На кинноре с паутиной трещин.

Пел на языке он, на котором

Говорил и плакал Иеремия

И в дороге Авраам Исааку

Отвечал о жертве для закланья,

На котором царь любил и Песню

Складывал и в двух шагах отсюда,

В Храме, в Дни Судьбы, благословлял

Весь замерший народ первосвященник…

Пел слепец надрывно и невнятно,

Будто вопрошал о чем-то Бога,

И смолкал, подняв глазницы к небу,

И с тревогой

долго

ждал

ответа…

И ответ услышав этот, хрипло

Вскрикивал и дико дергал струны…

…И солдат смущенный торопливо

Опускал истертую монету.

Я думаю, что именно личное, романтическое, очень неанглийское чувство, делало поэзию Дубнова недоступной для его постмодернистских современников. Но его стихи, тем не менее, убедили меня, что наши совместные переводы достойны английского издателя. Поэтому я обратилась к Джону Лукасу, основателю и редактору Shoestring Press, и он согласился опубликовать собрание стихов Дубнова на русском с параллельными английскими текстами.

Книга «The Thousand Year Minutes» («Тысячелетние минуты») была издана в 2013 г., за ней в 2017 г. последовала «Beyond the Boundaries» («За пределами»).

Уже первое стихотворение сборника «Тысячелетние минуты» вводит идею времени как потока аккумулирующихся и исчезающих минут, в котором все живое постоянно и непрерывно переходит из настоящего в прошлое. Оно словно бы подсказывает, что поэт должен бороться с упрямым вторым «я», — двойником, который молча проходит тот же опыт жизни, дышит, видит, ищет «исчезающую цель». Она материализуется лишь тогда, когда боль «многократно усиленных тысячелетних минут» становится осознанной в законченном стихотворении.

Только полупрозрачность повсюду преследует в этой

Протяженности времени, тени сомнений и света,

Колебания блика на стеклах и в зеркале блеск,

Гребня утром и вечером непредсказуемый всплеск.

Диалог лишь навязчивый с кем-то все время молчащим,

Кто с таким же упорством спешит, продираясь сквозь чащу,

Так же пристально смотрит на озеро, реку и пруд,

С состояньем небес ежечасно сверяя свой труд.

В предисловии к его последней книге я написала:

«Для людей верующих, творческих и вообще всех, тонко чувствующих природу, захватывающие религиозные искания в этих стихах свидетельствуют, что Евгению Дубнову принадлежит достойное место в русле возвышенной традиции, возвещенной такими поэтами как Данте Алигьери, Уильям Блейк, Джордж Герберт, Дж. М. Хопкинс и Уильям Б. Йейтс. ‹…› Его стихи — это фиксация человечным и мужественным художником того, что Д. Г. Лоуренс называл „проникновением“».

Дарем, ноябрь 2019

Юрий Колкер. Он был необычаен…

К портрету Евгения Дубнова[6]

В Израиле не удивляешься ничему, никому. Что ни человек, то судьба и особенность. Представлено все мыслимое, да сверх того и все немыслимое. Но Дубнов все-таки удивил меня.

В 1986 году, в Иерусалиме, при первом знакомстве он вручил мне книгу своих стихов и просил о ней высказаться. Я прочел книгу с карандашом и дотошностью, раскритиковал ее в пух и прах (с позиций очень узких, ригористических) и только что не сказал Дубнову в глаза, что он бездарен. Как ведут себя в таком случае нормальные стихотворцы, имя же им легион? В лучшем случае — поджимают губы и уходят, в худшем пускаются в крик, орут по русскому обыкновению:

— Сам дурак! Ты старушку топором зарубил! — и в обоих случаях критик наживает себе врага на всю жизнь.

Дубнов повел себя иначе.

— А ты напиши все это и напечатай, — попросил он.

Тут я понял, что передо мною — европеец.

Нужно ли говорить, что отрицательный отзыв лучше нулевого? Молчание в ответ на твои мечты и думы — непереносимо. Но отрицательный отзыв, пусть самый резкий, лучше и положительного, который в девяти случаях из десяти пишется теперь по дружбе, по подсказке, а то и прямо с видом и прицелом, из той или иной корысти. Зато уж отрицательный отзыв либо вовсе бескорыстен, либо продиктован местью, означает сведение счетов; его прочтут, а положительный читать не станут; разгромной критике не поверят, имя раскритикованного автора запомнят, захотят прочесть написанное им. Дубнов, долго живший в Британии, все это прекрасно понимал.

Не понравились мне в стихах Дубнова две вещи: отсутствие школы и расслабленность. Сам я прошел жестокую выучку в ленинградских литературных кружках, в частности, у таких наставников, как Глеб Семенов и Александр Кушнер. Это было мое второе высшее образование, получше московского литературного института. Тогдашнее отношение нормальных людей к советской подцензурной поэзии объяснять не нужно, но в одном эта жалкая поэзия выгодно отличалась от полуподпольной, захлестнувшей Москву и Ленинград: она, в лучших своих образцах, помнила о пушкинской композиционной стройности. Вторая же литература выдавала невладение формой и расхлябанность за вожделенную свободу, не понимая, что свобода возможна только в рамках закона. Пол-Москвы и пол-Ленинграда — толпы вольноотпущенников — писали под обэриутов; машинописные сборники кишели дешевым оригинальничанием. Чем небрежнее был текст, тем больше его автор выпячивал грудь. Даже и в смысле талантов независимая литература едва ли превосходила субсидированную; это были сообщающиеся сосуды. ‹…› И вот в стихах Дубнова я в 1986 году увидел все худшее, чем грешила неподцензурная поэзия.

В 1986 году я был в Израиле совершенно одинок в моих эстетических убеждениях. Все вокруг были правыми в политике и левыми в эстетике, я же во всяком случае оставался последователен: и там, и тут открыто называл себя правым, консерватором, ретроградом. От такого признания шарахались. О моем ригоризме уже сказано — он поневоле пошел на убыль. Чуть оглядевшись, я увидел в русском зарубежье таких монстров от стихоплетства, что стихи Дубнова начали казаться мне хорошими.

Поразило меня в Дубнове и то, что он писал еще и по-английски. Сочинять стихи на выученном языке представлялось мне дикостью. С родным-то языком споришь всю жизнь, выясняешь отношения, как с лукавой возлюбленной, без которой жить нельзя, — как же можно надеяться пережить подлинное слияние с той, что других любила сильнее, чем тебя? Обнимай ей ноги, угождай, засыпай цветами — она все равно будет смотреть в сторону Кольриджа и Китса. Проза — тут другой разговор, тут у безумца еще есть какие-то шансы, нарративный элемент выручит… но ведь и тут невозможно забыть приговор Киплинга Джозефу Конраду: по слогу — он лучший из нас, а все равно читается как переводной автор. Ведь и сегодня любая статья о Конраде начинается словами English writer of Polish descent…[7] Но сама эта дерзкая попытка Дубнова войти в английскую литературу, величайшую и самую богатую из мировых литератур, вызывала не только оторопь, но и почтительное удивление, даже восхищение.

Дружбы между Дубновым и мною в 1980-е годы не возникло. Вскоре мы оказались в разных странах. Дубнов, любивший Англию и превосходно владевший английским, осел в Израиле; меня, любившего Израиль, поиски работы привели, с моим плохим английским, в Лондон.

Не могу вспомнить, когда и где началась наша с Дубновым взаимная симпатия, выразившаяся не в тесной дружбе, а скорее в приятельстве. Условно отношу это к концу 1990-х. Как часто бывает, нас сблизила непохожесть. Дубнов был по-богемному беспечен; все сколько-нибудь упорядоченное ему претило, отвергалось им как пошлая проза жизни. Как раз неумение подчинить себя требованиям необходимости помешало ему закрепиться в Британии, чего он очень хотел. Вот типичная ситуация с его слов: ему в Лондоне приносят заказ, срочный денежный перевод, он смотрит в текст, видит там что-то техническое, ненавистно-рациональное, и, несмотря на полное безденежье, от работы отказывается, — «Я лучше стихотворение напишу!» Привлекательный стиль поведения, что и говорить. Так и должен вести себя настоящий поэт… но, может быть, не в нашу глухую к слову эпоху, когда поэзия агонизирует.

Однако нашлось у нас и общее. Дубнов обладал прекрасным чувством юмора, умением от души посмеяться. Пожалуй, это и легло в основу нашего приятельства. Встречаясь в Израиле или в Лондоне, мы резвились, дурачились, дразнили друг друга и, случалось, хохотали до упаду. Именно такой была наша последняя встреча 15 августа 2015 года в Риджентс-парке.

Наконец, и его любовь к животным сблизила нас. Сам Дубнов по отсутствию денег нередко ходил в Иерусалиме в бесплатную столовую для бедных на улице Агриппы, но при этом он кормил всех бездомных кошек на улице Шмуэля ха-Нагида, которые каждое утро стекались к его квартирке с гордой надписью Amber College (Янтарная школа) на входной двери и к его балкону (цокольного этажа, ниже уровня тротуара).

В 2009 году я сделал для Дубнова веб-сайт в бесплатном сетевом пространстве: русский, литературный, с образцами его прозы, портретами и отзывами о его стихах (стихи свои Дубнов помещать в сеть не хотел, боялся плагиата, чудак). Сделал я этот сайт бесплатно и даже без просьбы со стороны Дубнова. Я тогда только осваивал эту скучноватую технику, впервые столкнулся с языком HTML и, в порядке упражнения, делал сайты моим друзьям и знакомым. Затем, уже по просьбе Дубнова, я сконструировал ему сайт рекламный, о его школе английского языка Amber College, и тоже денег с него за эту работу не спросил (http://amber-college.narod.ru/). Оба сайта потом перекраивались годами.

Пятнадцатого февраля 2009 года я пишу Дубнову из Хартфордшира в Иерусалим:

Мне кажется, я поэму создал: eugene-dubnov.narod.ru

Но линки пока не работают, не тыкай в них.

Это была первая из более чем четырехсот сохранившихся электронных записок, которыми мы с Дубновым обменялись в течение последних десяти лет его жизни. Более ранние пропали. В начале 2009 года у меня, из моего электронного ящика на Яндексе, исчезло в результате взлома множество писем, включая письма Дубнова, и я перешел с Яндекса на Google. (Сайт с именем eugene-dubnov.narod.ru был почему-то заброшен, вместо него в том же 2009 году я развернул для Дубнова другой: e-dubnov.narod.ru.)

Дубнов ответил мне 17 февраля 2009:

Юрейший, спасибейшее Тебе спасибо, я тебе завтра пришлю добавку к этому сайту — курсы, к-рые я преподавал, поэтому надо будет сделать только 2 линка: publications and broadcasts — и teaching experience (и перед этим последним дать фотку на фоне ун-та, к-рая в моем амбер колледже). Я хочу этот сайт передать программисту, к-рый поставит его на Гугл (за деньги: только Ты один, Благороднейший из Благороднейших, делаешь все абсолютно бескорыстно). Картинку убери, она излишняя. Перечитал Твою статью: очень впечатляет.

Ваш штукатур.

Как будет видно из дальнейшего, мое бескорыстие тут несколько преувеличено. В оправдание себе скажу, что хоть бескорыстие присуще именно беднякам, но им тоже кормиться нужно.

Кто сделал Дубнову сайт http://www.eugenedubnov.co.uk/, я не знаю. Есть в нем элементы из сайта, сделанного мною, заимствованные, разумеется, с моего разрешения. Сайт моей работы, примитивный, что и говорить, да и не вполне законченный (законченных сайтов вообще не бывает), существует в руинах до сих пор (в 2020 году): http://e-dubnov.narod.ru/.

Дубнов тоже помогал мне: несколько раз читал с поправками небольшие английские тексты, написанные мною для заработка. В 2006 году мне взбрело в голову написать по-английски и напечатать статью о новой России (Are they back to Europe? http://yuri-kolker.com/articles/Grand_Embassy_Eng.htm). Текст на вычитку я послал Дубнову и, разумеется, с благодарностью принял его замечания. В 2010-м он вспомнил об этом. Вот его записка ко мне от 30 марта 2010 года:

ehodges@stpetersburgreview.com

Предложи то, что у тебя на английском, редакторше этого журнала — Elizabeth Hodges. Сошлись на меня. Сделай это через месяц: у них сейчас выходит номер, и там сумасшедший дом. Я бы предложил ту статью, где я тебе оказал скромную услугу с английским. Журнал престижный; я там печатаюсь. Если тебе нужно, чтобы я посмотрел что-нибудь еще на английском, рад буду это сделать. Помни только, что я порой по два-три дня не подхожу к компьютеру (когда совсем уж тошно) и делай на это поправку. А ты говоришь, утром за компьютером писать нетленку. Какой компьютер, какая нетленка.

Листаю дальше нашу переписку с Дубновым — и вижу, что передо мною что-то вроде его дневника, рисующего его жизнь и характер лучше любых моих рассуждений. Читаю — и слышу его голос…

Вот его записка от 14 мая 2010 года с экскурсом в его прошлое:

Отец, я подозреваю, что на мне делаются миллионы, и мне нужен твой совет как специалиста по русским делам. Будучи студентом в Израиле, я подрабатывал переводами детективов. Они сериализовались в журналах, которые мгновенно раскупались. Самым успешным был детектив Джеймса Хэдли Чейза «The Sucker Punch», переведенный мной как «Молокосос»: незнакомые люди, услышав мою фамилию, спрашивали, что будет в следующем эпизоде. Не так давно я случайно наткнулся в магазине на свой перевод, изданный в Америке, под названием «Путь к богатству» и без имени переводчика. Я написал им, но ответа не получил, как и подозревал: там не было названия издательства, а только адрес типографии. Чейз сейчас очень популярен в России, и я нашел на Яндексе два сайта, продающие его роман «Путь к богатству». Что бы ты делал? В одном сайте есть адрес, это издательство, выпустившее три десятка томов Чейза. Я зашел тут в магазин и увидел, что ни в одном томе они не ставят фамилии переводчика. Но кому-то они же платят, даже если без имени! М.б. как минимум обнародовать, пустить по сети этот факт кражи? Я же работал, и перевод хороший! Не помог бы ты мне пустить это в какой-нибудь Форум?

Этот рассказ, конечно, меня огорчил, а просьба позабавила. Никогда я не был «специалистом по русским делам», никогда не участвовал ни в одном «форуме»; а в 2009 году даже прекратил публиковаться, как мне казалось, навсегда.

Я тотчас ответил Дубнову:

Женя, я закрыл лавочку — и как раз потому, что не хочу иметь с русскими никаких дел и ничего общего. Даже до закрытия лавочки я не знал бы, что тебе посоветовать. По-моему, ничего ты не докажешь и не получишь.

Живя в Израиле, Дубнов сохранял право на постоянное жительство в Британии. Вот записка от 15 августа 2010-го, где он упоминает об этом:

Отец, этим летом у меня не получается приехать: денег нет. Следующим обязательно приеду — иначе я теряю право на ПМЖ (нельзя отсутствовать больше двух лет) — и, если денежная ситуация не улучшится, проверю, что мне дадут как безработному в качестве социального жилья. ‹…›

Заканчиваю свой роман: жалко, что я поторопился разослать его в первом варианте — сейчас он вдвое длиннее и в сто раз лучше.

‹…› Я стихов тоже не пишу — не знаю, писались бы или нет, но я себе не позволяю. У меня вопрос финансового выживания, и я все время отдаю роману.

В сентябре 2010 года я оказался на берегах Невы, где меня застало письмо от Дубнова с очередной просьбой о переводе его прозы. Узнав, где я, он откликнулся так:

Страдалец-мазохист! Отпиши, если вернешься живым. Пока отстреливали журналистов, но скоро начнут и поэтов.

Спустя несколько дней он продолжает:

Рад тебя обонять живым. Как Таня? Отец, живехонький, я этому рад больше всех других, ибо никто, кроме тебя, не сможет перевести прилагаемого (этот рассказ — скорее поэтическая проза — был только что напечатан в канадском журнале Scripsi и принят к публикации еще двумя, американским и австралийским изданиями. А я в долгу не останусь…

Рассказ Дубнова я переводить не стал.

Не раз и не два мы спорили с Дубновым о классиках прошлого, в частности, о Шекспире. Я утверждал, что Шекспир в «Макбете» и в «Кориолане» совершенно разный, как Гомер — в «Илиаде» и «Одиссее» (что и там, и тут — два человека, два автора); что «Кориолана» и «Бурю» нельзя ни прочесть, ни поставить, — столь все там неестественно и нелепо. Дубнов горячился, уверял, что «Буря» написана божественными стихами. Я тоже горячился, упрекал его, что он повторяет общее место общими словами (сейчас я думаю, что похвальные общие слова — о ткани текста «Бури» — недалеки от истины, а вместе с тем и от моего суждения не отказываюсь: искусственность и надуманность Бури — чисто средневековые). Но чаще великие имена всплывали у нас в контексте бытовом, денежном, точнее — безденежном, ведь мы оба бедствовали. Вот что Дубнов пишет мне 9 октября 2010 года:

Шекспир зарабатывал и все писал на потребу (взошел первый шотландский король — написал «Макбета», обвинили врача королевы — португальского еврея — в попытке отравления — написал «Венецианского купца»), а Пушкин, как ты лучше знаешь, жил на царском пособии. Хочу быть либо таким, либо другим…

Разговор о деньгах и о стихах не прекращался у нас и дальше. 5 декабря 2010 года Дубнов пишет, подтверждая уже сказанное:

Я вообще вот уже четыре года как запрещаю себе писать стихи, т. к. мне нужны деньги.

Переписка наша не была регулярной. Следующая записка, заслуживающая хоть какого-то внимания, относится уже к 11 февраля 2014 года:

Многолюбимейший Колкер (ты жаловался — несправедливо — что я тебя не люблю)! ‹…› У меня вышел двуязычный сборник в Англии. Ты б тиснул рецензию — положительную (можешь поругать тоже, конечно, — скажем, что ленив, утром рано не встаю и в таком роде). Я б тебя полюбил еще страстней. ‹…› [сборник] Делался в спешке, русский титульный лист отсутствует, опечатки, но такова жизнь. По-русски называется ТЫСЯЧЕЛЕТНИЕ МИНУТЫ.

Я откликаюсь:

Отец ро́дный, я вышел из этого бизнеса. Не пишу и не публикуюсь — напрочь. Потерял интерес. Занимаюсь только своим бренным телом. Похудел на 20 кг, да-да, вешу 71 кг, как в студенческие годы, бегаю, поднимаю гири, а в январе целую неделю катался в савойских Альпах на ГОРНЫХ лыжах — впервые в жизни. Что мне стишки, да еще по-русски, на мертвом языке?!

В ответ Дубнов сетует (13 февраля 2014 года), что не может похудеть и на два килограмма и добавляет:

Мудрейший и красивейший из молодых мужей! Ты действительно думаешь, что поэзии, которую отпевают уже полвека, пришел окончательный каюк? Зачем же мы старались (а я еще и бедствую по сей день)? Твой Сам Такой

Подпись Дубнова «твой Сам Такой» — отклик на мое утверждение, что у русских спор непременно переходит на личности, и в ответ на «А равно Б» чаще всего слышишь: «Сам такой!»

Любопытные вещи Дубнов пишет мне 2 сентября 2015 (записка № 165):

Относительно бедных, которые никогда не переведутся на Святой Земле, см. Второзаконие 15:11. Можешь в оригинале, иврит там простой. Это не Иисус, а Ветхий Завет.

Вообще меня восхищает тенденция все украденное оттуда ему приписывать. Например, везде, включая официальный сайт собора Св. Павла в Лондоне, цитируется фраза из Исайи «Дом мой назовется Домом Молитвы всех народов» под авторством того же Иисуса. То же со знаменитой цитатой «Возлюби ближнего, как самого себя». Ответственность пишущего — вернуться к первоисточнику.

Дубнов продолжает просить меня переводить его английскую прозу (15 февраля 2014):

Прошу тебя перевести на еще не мертвый язык мой новый рассказ. Он был только что опубликован в журнале American Letters and Commentary. Лучше тебя этого никто не сделает.

Прозу Дубнова я так и не стал переводить, а вот некоторые стихи, после долгих колебаний, перевел, притом — за вознаграждение, поскольку на эту работу ушли недели. Естественно, мы с Дубновым пререкались чуть ли не из-за каждой строки; он мне кричал (в электронных записках): «Я же современный поэт!», на что я кричал в ответ:

«Тогда не суйся ко мне! Ты ведь знаешь, что я ретроград. „Современный поэт“ — противоречие в терминах. Нет, и никогда не было современного искусства и современных художников…»

Итог пререканий опубликован в альманахе Кедр, № 5, Иерусалим, 2000, стр. 83–86. Туда вошли стихотворения:

Кричит сова («По вечерам кричит сова: то ухнет…»);

Перед рассветом («Светало. Я бежал по узкому проселку…»);

Осень в Англии

1. «Они пропали. Ни одной не стало…»;

2. «Унылая пора! Очей очарованье…»;

3. «Тропа усыпана подгнившею листвой…»;

4. «А вот и кликуны. Вытягивая шеи…»).

Включал Дубнов эти переводы и в свои сборники, причем они, переводы, удостоились похвалы Александра Кушнера. Что касается меня, то спустя годы я основательно переделал цикл Осень в Англии, перестроил в соответствии с моими ретроградными соображениями, и в этой новой редакции включил в мою, условно говоря, книгу, отпечатанную в Британии в количестве тридцати экземпляров. Авторизовал я эту версию столь сильно, что Дубнов тут оказался почти ни при чем, и я поставил над стихотворением только его английские инициалы: «из Е. D.».

Здесь к месту сказать о том, как я — в отличие от Дубнова — понимал и понимаю перевод. Понимаю я его так, что переводить стихи нельзя… а что переводы были, есть и будут — так это суета сует… а что есть и будут переводы прекрасные — так это потому, что в мире возможны чудеса. Кажется, я косноязычно пересказываю мысль Маршака или чью-то еще более старую, но ведь истина не тускнеет от повторения. Добавлю, впрочем, к этой старой истине и нечто свое: переводить живущих поэтов еще и некорректно…

Продолжаю мой спор с тем, кто уже не может возразить.

Чудо удачного перевода случается вот когда: переводчик должен не уступать автору в даровании или хотя бы в душевном подъеме, проникнуться духом оригинала, отбросить слова оригинала (дословный перевод даже и прозу искажает) и воспроизвести стихи в своем языке своими словами. Это будут другие стихи, где Шекспир или Гомер — только печка, от которой танцуешь. Настоящий душевный подъем, настоящее вдохновение при переводе возможны только над стихами давно умерших поэтов, овеянных заслуженной славой, волнующих твое воображение. О современниках мы ничего толком не знаем, чистого вдохновения они вызвать не могут. «Живущий — несравним…» «Меж нас не ведает поэт, высок полет его иль нет, велика ль творческая дума…»

Стихи потому непереводимы (твердил я Дубнову), что в них нет сообщения. Поэт изображает звуком, ритмом и смыслом, слитыми в одно нерасчленимое целое. Разумеется, этот слиток — тоже сообщение, но очень далекое от безукоризненно переводимого дважды два четыре. При переходе в другой язык меняются не только звук и ритм, но и смысл не передается буквально; слова стол и table — не синонимы.

Сам я, противореча себе, переводил, хоть и мало: с английского и идиша — уступая просьбам других, с испанского — для себя. Три раза в своей жизни я слышал от носителей языка оригинала, что мой перевод лучше оригинала, — и три раза я в ответ пожимал плечами: тут нет соревнования! Оригинал — только отправная точка моего стихотворения, где звук, ритм и смысл — мои. Даже имя поэта никогда не передается в другом языке так, чтобы оно не оскорбило уха носителей языка… Да-да, переводить живущих — суета сует, ярмарка тщеславия для тех, кто хочет видеть себя переведенным (Дубнов с этим не соглашался). Мое стихотворение в другом языке — не мое стихотворение…

О моих стихотворных переводах из Дубнова решаюсь думать, что они не уступают оригиналу. Во всяком случае, я ими доволен, но, повторяю, доволен в том основательно авторизованном варианте, который не был даже прочитан моим покойным другом, не то что одобрен им.

…Это мое сочинение о нем тоже вряд ли пришлось бы ему по душе. Неказистый вышел памятник. Славословия не получилось. Заканчиваю тем, с чего начал: Дубнов был необычаен в русской литературе своего века, ни на кого не похож стилем своего литературного поведения, своими представлениями и ориентирами, — оттого и остался в стороне и в одиночестве. Невероятно, но факт: русский поэт поколения Дубнова, живущий в Иерусалиме, в получасе езды на тридцатом автобусе от улицы Шмуэля ха-Нагида, где жил Дубнов, говорил мне, что никогда не слышал имени Дубнова… Наоборот, в английской литературе, да и в израильской — Дубнов как раз обычаен (использую симпатичное слово князя Петра Вяземского, старшего товарища Пушкина). Опыт, поставленный Дубновым над собою всей его жизнью, — во-первых, художественное произведение, готовая повесть, ждущая повествователя, во-вторых — наше общее культурное достояние. Над этим опытом очень следует задуматься.

А что Дубнов в мой Пантеон не попадает, так ведь и меня самого в этом Пантеоне не стояло…

Боремвуд, 26 марта 2020

Эстер Пастернак. Подтексты души

Только через посредство слова — только словесно — словесно — мы присутствуем здесь и становимся доступными для других.

Пауль Целан

В конце зимы на склонах Иерусалимских гор зацветают миндальные рощи. Миндаль соотносится с образом еврейского народа, с его стойкостью. И когда Всевышний спрашивает пророка Йирмеяѓу[8] [Иеремию] «Что ты видишь?» — «Ветвь миндаля я вижу», — отвечает пророк. Йирмеягу видел народ Израиля. Видел вечность.

В «Иерусалимских строфах» Евгений Дубнов пишет:

Не видевший, как здесь цветет миндаль,

Не видел одного из величайших

Чудес земли…

Порывая с временно́й непрерывностью, поэт ангажирует реальность. Жить и творить во «втором пространстве» лучше всего — там яснее воспринимается иерархия явлений: погружение за пылающий горизонт Иудейских гор, за пальмовую рощу, за Лондонский туман. Атрибуты мира — всего лишь заставки изумрудных минут земного бытия, а неизменный порядок вещей сковывает слово. Но сколько их, начертанных и предначертанных слов!..

…Над высоким до слез небосводом

Догоняют друг друга слова.

Человек — дерево полевое. Корни — память. Ствол, листья, плоды — жизнь. Кроны, уходящие в небосвод, — Иерусалим, стихия поэзии.

Там, в седловине Иудейских гор,

Меж вышками Бейт-Эля и Хеврона,

Лежит на плоскогорье том короной

Град Ерушалем, ослепляя взор.

Евгений Дубнов жил на земле Израиля, жил полнотой неба и земли и не мог не услышать откровение Свыше.

Я биеньем сердца бег оленей

Различаю в шорохах вселенной.

…

Вот еще мгновенье — я услышу

Бога…

«Стихи домогаются бесконечности, — говорил Целан, — они хотят прорваться сквозь время — именно сквозь, а не поверх», и то недолгое время, пока мы путешествуем, знания наши полнятся светом, а пребывание в пути обогащает память, вызывая ассоциации и сжигая мосты между прошлым и настоящим.

Видишь, я стою на перекрестке,

И в моей ладони часть земли —

Праха незначительного горстка,

Что ростки корнями оплели.

Поклонившись на четыре ветра,

Я над следом лет не ворожу,

А смиренно знака и совета

У простора вечного прошу.

Память гениальна. Источник чувственной энергии, она закон и норма как жизни, так и творчества. Не существует границ времени — есть материал, из которого поэт творит свою Вселенную в «поисках утраченного времени». Мандельштам говорил: «Смена времен года есть путешествие». Для Евгения Дубнова путешествие — не только географическая смена мест, не только смена времен года, это еще и тяга к преодолению, к непреклонной свободе творчества, — «путешествие духа».

Коллективная память народа Израиля — это единая Душа, это наши праотцы, наши тысячелетия, полные служения Творцу.

Сон Иакова

Глаза его окутал сон, и вот

Увидел он четыре те ступени,

Что от земли восходят к выси Храма,

…

И силы неба шли по ним, как тени

Добра и зла, и видел он кивот

С обнявшимися ангелами…

Спокойное размышление, сдержанно-эмоциональной тон, взыскательный интеллект, проясняющий мысли и переживания автора, нотки ненавязчивой грусти, тонкая материя воспоминаний там, где размотан клубок субъективного образа, запечатлевшегося в памяти.

Скажу, что не могу сказать.

Свяжу, что не могу связать,

Неизлечимо залечу,

Плечом и плачем заплачу.

Дубнов пишет словосочетаниями: время-пространство-память. Краски неизбывны — сущность и мысль. Возможность выйти за пределы, за черту собственной биографии — это другое измерение себя вне времени, вне языка, вне реальности.

С каждым новым шагом наших странствий

Время все стремительней бежит,

Все быстрей берем мы часть пространства,

Чтоб ее гармонией обжить.

Каждое состояние души корнями уходит в проливы слов, уходит в медовый тайник среди скал. Так уходят ценители антикварных находок, но разве «может ли кто взять огонь за пазуху и чтобы не прогорело платье его?»[9]

И опять, стиснув грудь и гортань,

Возвращается боль,

Как бессмертный припев…

Из щемящей неповторимости хрупкого бытия Евгений Дубнов выносит бессмертный припев, который и есть жизнь поэта.

Ты окружен словами,

И значит — совсем один.

Готфрид Бенн

Для одних одиночество — стоячая вода. Для других — зыбучие пески до мельчайших крупинок памяти там, где слабость оборачивается силой: это и есть интеллектуальная сторона видения, глубинное движение духа, творчество почти в изгнании, — один на один с сутью и сущностью. Загадочное и вместе неожиданное состояние, исходящее из точки знания божественного до точки осознания себя в этом мире, словно птица, сила которой в ее крыльях.

Я к пустому дому подхожу,

Где когда-то слышал смех детей,

Я, вернувшись, в прошлом нахожу

Слишком много жизней и смертей.

Шекспир однажды сказал, что «музыка — это хлеб для души».

Что делают ангелы в свободное от миссии время? — Слушают музыку.

Легкокрылые пальцы летят светотенью,

Из тени торопятся в свет,

Здесь играет Шопен.

Поэзию Евгения Дубнова не назовешь лирической. Лирика его несколько смещена, нет четких границ, и смещение это напоминает игру светотени. Стихи занесены в памятный ассоциативный багаж. Реальные события условны и проходят сквозь призму абстрактного мира, проходят сквозь призму необыденного мышления, поднимаясь по ступеням иерархии воображения, — к совершенствованию своего «я».

«Воображение — это орудие, с помощью которого возможно узнать глубокие пласты реальности. Пласты, которые даже ум не всегда способен опознать» (Амнон Бардах).

Поэзия сродни пророчеству. Духовная нота приближает поэта к большему пониманию Вселенной, и тогда элегическая поэзия перерастает саму себя, обретя единственный, только ей присущий, смысл.

Эти неравномерные по своей силе вспышки, летающие искры времени постигаются воображением, интуицией и опытом поэта. Поэтический опыт как духовная ценность, как проявление истины, есть подтексты Души, — ее воплощение в вечности.

Ты знаешь горный кряж — путь в облаках,

Страну, где все цветет? Недалека

Она, за пропастью и за рекой,

В теснинах до нее подать рукой.

Ты знаешь ли ее? Туда, туда

Из этих мест уйдем мы навсегда.

Ариэль, май 2020

Интервью

Лея Гринберг-Дубнова. «За нас оставленное нами отвечает…»[10]

Столько воды с тех пор утекло, но те минуты и сегодня живут в моей памяти. Я журналист, редактор программ государственного радио «Кол Исраэлъ», а гость моей студии — мой брат, поэт Евгений Дубнов.

И случилось чудо. Я сохранила текст интервью. Благословляю тот порыв, когда отложила его в отдельную папку. Быть может, собиралась к нему вернуться… И вернулась. Только теперь оно посвящено памяти брата и лишь создает иллюзию, что его жизнь — в начале пути.

* * *

Памяти Осипа Мандельштама

Напряженным стремительным лётом,

Где светла и чиста синева,

Над высоким до слез небосводом

Догоняют друг друга слова.

В них элизии эллинской пенье

И латинских пиррихиев град,

Итальянских дифтонгов мученье

И французских сонорных игра.

Я люблю наблюдать за всесильем

Их полета и слухом сличать,

Как тугие весенние крылья

В ослепительном ветре звучат.

Эти строки неотвязным рефреном возвращаются ко мне. Я словно плыву по воле волн, отдаваясь течению. И оно относит меня далеко-далеко, к тем моим первым израильским годам, когда после долгой разлуки я, наконец, встретилась с братом. Мы прощались, когда ему было чуть больше двадцати. Он оставлял факультет психологии в МГУ и вместе с мамой уезжал в Израиль. Мы с сестрой оставались. Наши семьи были далеко от Риги, и мы смогли вырваться лишь восемь лет спустя. К тому времени он жил в Лондоне, готовил к защите докторскую диссертацию, одновременно преподавал английскую, американскую и русскую литературу, писал стихи на русском и английском, чувствовал себя спокойно и уверенно в этом мире.

Когда мы встретились после долгой разлуки, он подарил мне книгу своих стихов «Рыжие монеты», вышедшую в Лондоне, вторая — «Небом и землею» — ко времени нашего приезда еще не вышла.

Нет, далеко не сразу я поняла и приняла его стихи. Я возвращалась к ним, пытаясь проникнуть в их глубину, в не всегда понятные ассоциации из незнакомых мне источников. Но прошло какое-то время, и, читая его стихи, я почувствовала, как глубок и интересен его мир, какой путь духовной зрелости он прошел. И тогда я пригласила его на интервью. Интервью, которое сохранило для нас образ поэта, сформировавшегося на русской культуре и медленно проясняющего свою собственную творческую позицию.

Он молод, полон сил и планов. Я невольно любуюсь им.

— Должна сказать, что не без гордости представляю тебя радиослушателям. Передо мной две твои книги стихов: «Рыжие монеты» и «Небом и землею». Многие стихи возвращают меня в наше детство. И я вспоминаю Таллин, Ригу, взморье, Кадриорг, редкие по красоте леса. Лично у меня по этим местам никогда особой ностальгии не было, а ты, я чувствую по твоим стихам, часто вспоминаешь их. Ты пишешь: «Я родился, спелёнат двойными эстонскими гласными, / Убаюканный морем, я видел во сне острова…» И в этом же стихотворении: «Моей детской подругой была прибалтийка-зима».

— Я думаю, что во мне вообще очень сильна память, а память детства — особенно. Если ты обратила внимание на мои первые стихи, порой они совсем ранние, — в «Рыжие монеты» я включил написанные еще в старших классах школы, — но они мне дороги именно отношением к памяти…

— У тебя есть четверостишие, навеянное строкой из Яниса Райниса.

По дорогам вдоль рек ты придешь в этот город, где снится

До сих пор языку твое первое чувство. Узнав

Голос твой, перепутает ветер страницы

И вернется из юности лучшая в жизни весна.

— Лет где-то в шестнадцать я начал переводить его стихи с латышского и послал свои переводы в газету. Это была как бы проба пера. Правда, к этому времени я уже переводил с французского и немецкого, но мне нравились стихи Яниса Райниса. Редактор газеты похвалил мои переводы, и меня это очень вдохновило.

— Для меня, готовящей к выходу в эфир свою очередную программу, ты — мой брат и, вместе с тем, один из многих моих собеседников. Мы с тобой решили, что темой сегодняшнего интервью будут твои библейские стихи. Кому, как не поэту, дано словом своим передать тончайшие колебания души. В твоих книгах, особенно во второй, опубликованной через шесть лет после первой, ощутима библейская тематика, и эти стихи дают мне возможность проследить, как менялось твое мировоззрение, как ты шел к своей теме. Я процитирую Осипа Мандельштама. Его слова мне помогут перекинуть мост к началу нашего разговора.

Он писал:

«Весь стройный мираж Петербурга был только сон, блистательный покров, накинутый над бездной, а кругом простирался хаос иудейства, не родина, не дом, не очаг, а именно хаос, незнакомый утробный мир, откуда я вышел, которого я боялся, о котором смутно догадывался — и бежал, всегда бежал».

В его словах — трагизм невозможности освободиться от первозданных истоков своей души и слиться с окружающим миром. Ты тоже сформировался на русской культуре, но твои библейские стихи отражают совершенно противоположную позицию. Притом ты глубоко связан с русской культурой и не отказываешься от того, что обрел в ней, в твоей поэзии русская культура сочетается с еврейским мистицизмом.

— Так сложилось, что изучение наших первоисточников и философии иудаизма я начал еще в России. Не в Бар-Иланском религиозном университете в Израиле, а именно в России. Не знаю, как бы это продолжилось, но университет послал меня работать над докторской диссертацией в Лондон, и парадоксальным образом все повернулось так, что мой интерес не угас, но скорее окреп. Его невольно поддерживала тема моей докторской диссертации по сравнительному литературоведению: два крупнейших поэта двадцатого века — Осип Мандельштам и Томас Стернз Элиот.

Углубляясь в английскую — и вообще европейскую — поэзию, подходя также к пониманию христианства, чтобы работать над темой о религиозном христианском поэте, мне необходимо было узнать основы христианства и понять его отличие от иудаизма. Постепенно я все ближе подходил к пониманию глубины, величия, дух захватывающей силы иудаизма.

— Я бы хотела проследить, как менялись твои стихи в зависимости от глубины проникновения в еврейские источники.

— Я сопоставлю стихи на одну и ту же тему. Первое стихотворение — «Импровизация на тему легенды», написанное в 1972 году.

Ночь, ах, ночь Иудеи, ах, звездная ночь!

Как проникнута ты, как обласкана близостью Бога!..

Ах, пастух-пастушок все не может себя превозмочь,

Отвести свои очи к земле от небесного ока.

Сколько звездных глубин, сколько тайн в этом небе ночном!

Их не меньше, чем в стаде голов, даже больше, пожалуй.

Ах, пастух, осмотрись, ты заснешь заколдованным сном,

Берегись, не смотри, как по небу звезда побежала.

Стихотворение навеяно красотой природы, библейскими холмами. В 1971 году я приехал в Израиль и спустя год попал в Бейт-Эль, где служил в армии. Конечно, я мог лишь оценить красоту библейских холмов, писать о романтической любви Яакова к Рахели, но для библейского стиха мне не хватало глубины, не хватало знаний. И лишь двенадцать лет спустя я написал стихотворение о вещем сне Яакова, о Лестнице — символе связи земного и небесного, о Божьем обетовании: «Землю, на которой ты лежишь, — тебе отдам ее и потомству твоему». Комментарии мудрецов на сон Яакова очень сложные, порой противоречащие друг другу, порой объясняющие друг друга. На один комментарий написан другой, на него третий и так далее. К иудаизму нельзя подходить неподготовленным. Это такой кладезь знаний, который у неподготовленного человека может вызвать смятение.

Из второго стихотворения я выбрал лишь отдельные строки:

…Пеленой

Глаза его окутал сон, и вот

Увидел он четыре те ступени,

Что от земли восходят к выси Храма

(Оттуда открывалась панорама),

И силы неба шли по ним, как тени

Добра и зла, и видел он кивот

С обнявшимися ангелами…

И последние слова стихотворения — слова Бога:

…«Знакомой

Земли моей Я вижу пласт. Я знаю —

Ты будешь красотой моих дорог».

В иудаизме присутствует все, и романтика тоже, но первое место уделено осмыслению человеком своего места в жизни, отношению с мирозданием, с Богом и, в конце концов, его отношению с самим собой, собственной совестью, собственной жизнью…

И вновь я возвращаюсь к образу Яакова. К той ночи на берегу реки Ябок, когда он перевел через поток все самое дорогое, что у него было, — жен и детей, и остался один. «И боролся человек с ним до восхода зари». Согласно комментариям, это был ангел-покровитель Эйсава.

Кто боролся до рассвета,

Вывихнув бедро,

Будет помнить ту победу

Всем своим нутром.

Кто обрел второе имя,

Упредив восход,

Всеми фибрами своими

Избранность поймет.

Кто решил остаться ночью

На краю реки,

Всех на свете одиночеств

Уплатил долги.

Образ Яакова в этом стихотворение рождает раздумья о сути человека, силе его духа, борьбе с жизнью, а строки об одиночестве для меня невольно ассоциируются с судьбой нашего народа.

— Что тебе дали эти познания? Обычно поиск духовного характера вызван внутренним беспокойством, что-то в нас провоцирует его.

— Я думаю, что у меня это началось после того, как мы потеряли Вову. Смерть брата оставила в моей душе, душе одиннадцатилетнего мальчика, тяжелую травму. Искусство — это борьба человека со смертью, его попытка отстоять себя перед ее лицом. Так я и подходил к проблеме своего творчества на протяжении многих лет. И лишь после того, как я начал копаться в первоисточниках, заниматься Библией, комментариями на нее, Талмудом, еврейской философией, почувствовал внутреннее освобождение: страх перед смертью стал постепенно пропадать. И в конце концов, как мне кажется, он совершенно исчез.

Отражением этой перемены для меня стали три стихотворения, написанные во время путешествия из Лондона в Кёльн и обратно в Лондон. Это было в мае 1983 года. Меня пригласили читать стихи русских поэтов-футуристов Маяковского и Хлебникова на Международном фестивале современной музыки и театра футуризма в Зальцбурге в Австрии.

Я возвращался через Кёльн, и по дороге, в поезде из Кёльна в Льеж, был написан первый стих. От Льежа до Ламанша — второй и на пароходе, при пересечении Ламанша, — третий.

Тема путешествия — символическая в искусстве. У Фрейда путешествие символизирует смерть. И есть путешествия в пространстве, во времени и путешествие духа.

— Чем было это путешествие для тебя?

— Для меня оно было путешествием духа.

Вечер. Над сиреневой водою

Контуры лесов и гор. Спросил

Я нечаянно, что будет стоить

Мир Его, который я купил.

Он ответил: «Ничего, простится

Долг тебе за эти времена

Вдохновения — считай, что птицы

Путь узрев, ты заплатил сполна».

И второе стихотворение:

Из окна вагона

Виден темный лес,

Где уходят кроны

В край ночных небес.

За стеклом недвижным

Парохода — свет,

Я смотрю и вижу

Порта силуэт.

Третий стих звучит так:

Удлинились тени в чистом поле,

И почуял вышедший на волю

Чью-то настороженную близость,

Будто чайки чуткой белокрылость.

Бело-черно-синим океаном

Плыли мы однажды утром рано,

Поднимался над волненьем вод

И светлел сапфирный небосвод.

Чайка в Талмуде — символ беспокойства духа при пересечении моря житейских невзгод, житейской суеты.

Тема земли израильской преследует меня, где бы я ни был. Находясь, например, в Дублине, я написал стихотворение, в котором представлял себе толпы паломников, восходящих к Иерусалиму. На иврите подход к Иерусалиму называется «восхождение» — алия. Не только потому, что Иерусалим находится на возвышенности: войти в Иерусалим — значит подняться, возвыситься в плане духовном. Три раза в году паломники приходили в Иерусалим, и очевидцы, Иосиф Флавий, например, писали о том, как все дороги, ведущие в город, пестрят цветами, первыми плодами садов и полей. А еще он писал о несказанной красоте города и ведущих к нему дорог. Об этом я упоминаю в стихотворении, которое сейчас прочту.

Я стоял в саду и слушал время,

Что всходило от корней к листве.

Думал я: уставший сеять семя

В час, когда вечерний меркнет свет,

Скоро понесет снопы колосьев

Легкою стопой в высокий храм;

Скоро, — думал я, — многоголосье

Разнесется к четырем ветрам.

Долго, опираясь на качели,

Я стоял и слушал, как вдали

От тревоги сердца дети пели

О покое неба и земли.

Нужно только запастись терпеньем —

Я подумал вдруг — и свет окна

Вздрогнул, показалось мне, и пенье

Чуткая прервала тишина.

Стихотворение, опять-таки связанное с темой земли Иудейской, с темой пилигримов, написанное гораздо раньше, в 1973 году, называется «Хамсин». Хамсин — это горячий ветер, который дует летом с юга, из Синайской пустыни. Ветер, который заволакивает небо, ветер, от которого порой трудно дышать, у которого, опять-таки, есть мистическое значение, свой глубокий смысл.

Опять настали дни больших ветров,

И на дорогах трудно пилигримам.

Тревога в кровь вползает и под кров,

Идет хамсин центуриями Рима.

Кочует тучным стадом, травы мнет

Горячими шершавыми губами,

И серой птицей застит небосвод,

И ночью будит родовую память.

…

Забытие. Приход больших ветров.

Спали мне душу пламенем незримым

Твоих, хамсин, стремительных костров —

Но дай дойти до цели пилигримам.

— Многие твои стихи написаны в Лондоне, и все-таки истинная твоя привязанность отдана Иерусалиму. С ним у тебя какая-то особая, почти мистическая связь.

— Иерусалим самый метафизический город из всех, что я видел когда-то. И груз его лет, не просто лет, а лет, наполненных глубокой духовностью, этическим смыслом, порою тяжел. Иерусалим настолько древнее всех столиц западной цивилизации, что попадает в совсем иные параметры, иную систему временных координат, — количество лет как бы переходит в иное качество. Первое поселение на месте сегодняшнего Лондона было основано римлянами в середине I века новой эры. Первое упоминание о нем Тацита — в середине II века.

Первое упоминание Иерусалима на надписях в Сирии — почти две с половиной тысячи лет тому назад. Наш праотец Авраам прибыл сюда за 1700 лет до н. э., то есть приблизительно за шестнадцать веков до основания Парижа.

Сокровищница духовных сил Иерусалима неиссякаема. Иерусалим — город вечности, город, поглощенный решением проблемы времени в контексте вечности, взаимоотношением времени и вневременности.

Я прочту стихотворение из цикла «В такой-то час». Оно навеяно библейскими ассоциациями.

Там, в седловине Иудейских гор,

Меж вышками Бейт-Эля и Хеврона,

Лежит на плоскогорье том короной

Град Ерушалем, ослепляя взор.

Град Русалимум, памятный Египту

Еще четыре тыщи лет назад;

Ир Ариэль, что значит Божий град,

Где лев солому ест под эвкалиптом…

Вот ящерица быстро вдоль балкона

Бежит и исчезает… Это сон,

И наше время — это время оно,

Когда, не прибегая к телефону,

Здесь царь Давид себя с небесным троном

Соединял, чтоб уточнить закон.

Многие мои стихи вдохновлены Иерусалимом. Я бесконечно люблю этот город. Каждый рассвет, закат — все меня волнует до глубины души. И рождаются стихи. Вот одно из стихотворений, которое вошло в цикл «Иерусалимские строфы».

Не видевший, как здесь цветет миндаль,

Не видел одного из величайших

Чудес земли. Однажды, отвечая

Всевышнему, взгляд устремляя вдаль,

Пророк миндалевую не случайно

Увидел ветвь, всю в розоватых чашках

Цветения. Скорей всего февраль

Стоял тогда — вот как сейчас — редчайшей

Миндальной красоты пора. Печаль

Сырой и ветреной зимы кончая,

Весенний открывался фестиваль.

Я начинал писать стихи как поэт-романтик. Большинство из них вошло в мою первую книгу «Рыжие монеты», во вторую книгу, «Небом и землею», вошло много стихов, включающих и религиозную философию. Вот одно из них, которое особенно дорого мне: оно совмещает романтизм с теологией. С точки зрения библейских комментариев это продолжение моего стихотворения о трех ангелах, пришедших к шатру Авраама, об их миссии. Один из них был послан сообщить Аврааму и Саре, что у них родится сын, другой — чтобы разрушить Сдом [Содом][11]. Рождение Ицхака [Исаака], святой незапятнанной жизни, как бы приходит на смену уничтожению жизни, погрязшей в грехах. И в стихотворении «В голубой воде» я возвращаюсь к теме Ицхака, когда Авраам послал своего верного слугу Элиэзера найти ему невесту. В нем создан образ Ривки, будущей жены Ицхака. Я стремился передать чистоту ее облика, свет, исходящий от этой девочки.

В голубой воде

над землей плывет

лебединый стан облаков,

Где весенний день,

в вертоградах бьет

золотой фонтан

голосов.

И подняв глаза

от земной воды

из колодца лет

к синеве,

Скажет дочь-лоза,

где стройны сады,

и прекрасней нет

из невест:

То скрижалей цвет,

облаков руно — борода Творца.

Я налью

в мои ведра свет

и судьбы вином

караван отца

напою.

— Ты назвал свою вторую книгу «Небом и землею». Это своеобразная песнь земному и небесному.

— Земля Израиля мне дарит вдохновение. Вот стихотворение «Жертвоприношение Ицхака». Это продолжение все той же библейской темы. В нем, мне кажется, с одной стороны прослеживается влияние Агады, с другой — чисто израильская сцена: израильская летняя жара, пыль в пустыне. Тематика его построена на комментариях Агады к одному только слову — «осёл». Известно, что в Священном писании нет лишних слов, поэтому комментаторы своим зорким взглядом сразу обратили внимание на слово «осел». Из этого они вывели очень красивое, глубокое объяснение, на котором построен стих. Но я опять-таки хочу подчеркнуть, что это чисто израильская картинка.

И спросил его: Ты видишь что-то?

И ответил: Дивных очертаний

Гору вижу я, что небосвода

Замысел как будто прячет тайный.

И спросил их: Видите ли что-то?

И сказали: Нет — а что должны мы

Видеть на равнине этой? Счетом

Ровным ничего, лишь пыль и дымы.

И сказал тогда им: Я и отрок,

Мы пойдем, поднимемся как будто

К месту одному, к вершине смотра,

Вы ж покуда при осле побудьте.

Осел — символ бездуховности. Ицхаку дано было своим духовным взором проникнуть в глубину, «увидеть» гору. Тем двоим, сопровождавшим их, этого духовного зрения не было дано, поэтому они остались «при осле».

Тему Ицхака, его духовного зрения, я невольно продолжил в следующем стихотворении, соединив трагизм ситуации и ее величие.

И раскрыв глаза широко,

Полный страха, он

Над собой увидел Бога

Колесницу-трон.

Вкруг ее летали сонмы

Ангелов, и был

Этой стражею бессонной,

Треволненьем крыл

Отрок поражен, и слезы

Вдруг упали их

На глаза ему, чтоб грозный

Гул в мозгу утих.

И от слез небесных очи

К старости его

Будто бы глубокой ночи

Стали естеством.

Еще одно стихотворение, построенное на мидраше, которое так и называется: «По мотивам агадической притчи».

В поток однажды кто-то бросил щепку,

Она с другой схватилась — тут же цепко

К ним плывший мимо сор пристал и склеил

Их воедино. Шли столетья, блеял

Баран на ближнем пастбище, пастух

К беде другого пастуха был глух.

Ил и речная грязь слипались в ком,

Он рос, и в остров, и в плавучий дом

Рассадник превращался центробежных

Сил зла — и вот уже песок прибрежный

Кругом его объединился с ним.

Так рабства центр возник, имперский Рим.

Проявление зла в мироздании не неожиданно. Оно накапливается столетиями, порой тысячелетиями, превращаясь в рассадник зла. Символом такого зла во вселенной в то время для Иудеи был Рим. Рим, разрушивший Второй храм. С иудейской точки зрения римская цивилизация была чисто материальной и несла с собой разрушение духовности. И в этом наши мудрецы усматривали результат постепенного накопления человеческих заблуждений.

— В одном из стихотворений ты пишешь: «Дыханьем дух был создан, речью — тело». О чем бы ты ни писал, будь то красота земли, мысли человека, его деяния — во всем ощутим духовный подтекст.

— Вопрос усилия духовного зрения — центральный в иудаизме. Человек должен делать усилие, чтобы ощутить своей душой следы божественного, воспринять духовное.

Однажды в Англии, на Темзе, я был свидетелем интересной сцены, когда в течение буквально десяти минут вся природа менялась несколько раз. Сначала был снегопад, потом шел дождь, потом — град, потом выглянуло солнце. Меня настолько поразила эта быстрая смена событий в природе атмосферных явлений! «Что за всем этим стоит?» — спросил я себя. И я решил, что за этим стоит какая-то нам не известная цель: ведь и природа, и все мироздание — это теологическая модель. Родилось стихотворение:

Вот снежинка поскользнулась,

Лёт замедлив свой,

Развернулась, обернулась

Чайкой над водой.

…

Все случайно-неслучайным

Было на лету,

Как бы некой дальней тайне

Подчиняясь вдруг.

— Я думаю, что нет поэта, который освободился бы от памяти, от прошлого, составлявшего часть его жизни…

— Поэту и художнику, да и вообще любому человеку, не нужно ни от чего освобождаться. Поэт совершенно свободен в выборе тем. Прошлое — интегральная часть человеческой личности. Двойственность, о которой ты упомянула, явление неизбежное. И стесняться этой двойственности не надо. Поэт должен найти самую сильную сторону своего таланта и на этом строить свои произведения. Если есть такая двойственность, то к одной ветке словно прививается другая. Тем богаче становится творчество.

— В одной из рецензий на твою книгу «Рыжие монеты» есть такие строки: «Главной особенностью собранных здесь лучших стихов Дубнова ‹…› является интеграция еврейского и русского мироощущения, сочетание гипнотической мелодии стиха с отточенным мастерством формы».

— Это действительно странное явление — русского языка и еврейской мистики… Тем лучше. Чем больше тем, чем больше несоединенных вещей, тем лучше их соединить. Творец полностью свободен. Человек был создан по образу и подобию Бога. Но у Бога нет ни образа, ни подобия. И это нельзя понимать иначе, как в смысле творческой свободы. У меня немало стихов, в которых особенно чувствуется, что мои корни в русской культуре. И особенно заметно влияние русского ландшафта, русского климата. Стоит мне увидеть, как в Иерусалиме или в Англии падает снег, как у меня идет целый цикл стихов.

Там, где пели сосны и звенели

Ели, жили белые метели,

В ноябре морские ветры злели,

И слова не на словах, на деле

Грели кровь и сердце. Там родился

Я, где снежный след за лесом вился.

…

Страна снегов мне снилась, продолженье

Другой страны снегов, и в этом сне

Испытывал я прежнее волненье,

По девственной шагая белизне.

Я шел и шел, и снег скрипел; в сугробы

Проваливался я порой; метель

Вдруг начиналась и стихала; тропы

Я отыскать пытался, чтобы цель

Скорей достичь — и близился в пыли

Белесой ночи Берингов пролив.

Наше интервью мы закончили по сложившейся традиции: планами на будущее. Многое из того, что он задумал, ему удалось осуществить. Но сколько же он не завершил… Он умер внезапно. Не успев осознать, что уходит…

Когда мы приближались к концу интервью, он сказал: «Я хочу завершить разговор вот этим стихотворением»:

И когда войдет сюда

Кто-то нежданный, что следа

Не оставил за собой,

Пред прозрачною стеной

Встав, увидим мы свои

Отраженные бои

За высоты, что опять

Как бы отбегают вспять…

И я подумала: какие бы высоты ни маячили перед нашим мысленным взором, они всегда отбегают вспять…

Папки с его стихами — у меня. Их много. С его совсем свежей правкой. В стихотворении «Памяти Джо Диммока» есть такие строки:

…Спи

Спокойно: я предсмертную работу

Здесь сохраню твою и для себя

Отмечу, что последним оказаться

Любой наш может труд и что за нас

Оставленное нами отвечает.

Хаим Венгер. Спасти одного человека[12]

Специалист и области психологии, английском литературы, иудаизма и еврейской истории, но, в первую очередь, самобытный поэт и прозаик, пишущий на русском и английском языках, — таковы грани таланта и увлечений Евгения Дубнова. Впрочем, сказанное не исчерпывает характеристик этого человека. Нельзя не упомянуть о его интересных переводах поэтов разных стран, лингвистическом даре, эрудиции, способности анализировать события и факты как сегодняшнего дня, так и далекого прошлого.

Евгений Дубнов родился в 1949 году. Уже в неполных шесть лет он начал писать стихи. Но очень скоро, «резко осудив и раскритиковав» свое «творчество», писать бросил. Вновь он вернулся к поэзии лишь через десять лет. Причем начал с переводов на русский язык латышских поэтов. Затем увлекся Федерико Гарсиа Лоркой и, чтобы читать его в оригинале и переводить, не пользуясь подстрочником, изучил основы испанской фонетики и грамматики, — этому правилу Евгений следовал всегда. Чтобы читать Рильке на немецком, а Валери на французском, он овладел фонетикой, грамматикой и синтаксисом этих языков. Здесь следует сказать, что английский Евгений знал с детства благодаря отцу-журналисту, водившему его в клуб моряков, где у мальчика была обширная языковая практика. С ивритом же он познакомился, когда по инициативе религиозной матери готовился к церемонии бар-мицвы, — еврейского совершеннолетия. Между тем, ободренный отзывом о своих переводах Яниса Райниса, он стал писать оригинальные стихи. Свои опыты пятнадцатилетний Евгений послал в «Пионерскую правду». Оттуда ответили, что его стихи созрели для «взрослых» журналов, что «Пионерскую правду» он перерос.

В семнадцать лет Евгений поехал учиться в Московский университет. И хотя поэзия уже вошла в его жизнь, поступил не на литературный, а на психологический факультет. Любое постороннее вмешательство в творческий процесс было неприемлемо для начинающего автора. Именно поэтому он не посещал и никакие литературные объединения. Вместе с тем, он понимал, что это его неприятие несет в себе как положительные, так и отрицательные моменты. Делая его свободным от всяческих догм и формальностей, оно вынуждало Евгения самостоятельно овладевать техникой стихосложения. Проучиться в университете он успел всего два года. Подъем еврейского национального самосознания после Шестидневной войны захватил и его. Евгений давно понял, что живет в тоталитарном государстве, в государстве-тюрьме и открыто выражал свои взгляды и убеждения в разговорах с друзьями-студентами. Кроме того, он сознавал, что никогда не сможет публиковать то, что будет неугодно власть имущим, а кривить душой, стать, по его словам, «литературной проституткой», он бы просто не смог. И все же решение репатриироваться в Израиль принял не он сам, на этом настояла его мать, происходившая из традиционной хасидской семьи. При этом она учитывала, чем для ее двадцатилетнего сына может закончиться его открытая непримиримость к произволу, царящему в «стране победившего социализма». Заявление на выезд они с матерью (отец-коммунист в ту пору был совершенно не готов к такому шагу) подали в 1969 году, но разрешение получили в 1971-м. Полтора года, проведенных в отказе, были очень нелегкими для Евгения. Пришлось уйти из, пожалуй, самого престижного учебного заведения страны, куда еврею попасть было крайне трудно, оставить друзей-единомышленников и, вернувшись в Ригу, зарабатывать на жизнь неинтересной, ничего не дающей ни уму ни сердцу работой. Но хуже всего была неизвестность: ведь никто из отказников не знал, чем все это может закончиться.

После ленинградского самолетного процесса их выпустили. Приехав в Израиль, Евгений продолжил учебу на факультете психологии Бар-Иланского университета и одновременно стал изучать английскую литературу. Несмотря на то, что занятия отнимали много сил и времени, Евгений активно писал стихи и столь же активно печатался в русскоязычных израильских и зарубежных изданиях. Среди них: «Сион», «Время и мы», «Грани», «Русская мысль» «Современник», «Континент». Литературная деятельность молодого поэта была очень быстро оценена — две премии из Фонда президента Израиля говорят сами за себя. За три года закончив факультеты психологии и английской литературы, Евгений решил делать докторат не по психологии, а по европейской, в частности, английской поэзии XX века. Факультет английской литературы университета учредил специальную стипендию, дающую ему возможность работать над диссертацией в Лондонском университете. В диссертации проводилось сравнение творчества английского поэта Томаса Стернза Элиота (Thomas Stearns Eliot) с творчеством Осипа Мандельштама. Отслужив в израильской армии, Евгений Дубнов в 1975 году отравился и страну Альбиона.

Вскоре после приезда появились его первые публикации на английском языке. Вначале это были переводы его русских стихов, затем он стал писать на английском. Его стихи постоянно печатались на страницах англоязычных изданий и не только в Британии, но и в США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке, Ирландии. Неожиданно для самого себя Евгений стал писать и рассказы, которые также охотно публиковали престижные англоязычные журналы и антологии. Все это не могло не сказаться на диссертации, которая в принципе была готова, оставалась лишь завершающая, чисто техническая часть. Но работу над ней Евгений все время откладывал. К тому времени литературоведение отошло на второй план, на первый — вышло творчество. Поэтому к назначенному сроку, а именно в 1975 году, Евгений диссертацию к защите не представил. И таким образом лишил себя и профессорского звания, и собственной кафедры в Бар-Иланском университете. Но в то время эйфория от литературных успехов отгоняла мысли о последствиях этого необдуманного шага. Определенную роль в этом сыграл и выход в свет в Лондоне двух его русскоязычных стихотворных сборников: «Рыжие монеты» («Goldfinch Press», 1978) и «Небом и землею» («Amber Press», 1984). А рассказы Евгения Дубнова, написанные на английском, не только публиковались в журналах, но и постоянно транслировались по каналу «Би-би-си», как правило, популяризирующему классическую музыку, но время от времени передающему наиболее понравившиеся редакции литературные произведения.

Как известно, на Западе, да и в Израиле, литературная работа не может материально обеспечить тех, кто ею занимается. В Англии большинство поэтов и прозаиков зарабатывает на жизнь либо преподаванием, либо сотрудничеством с ведущими, завоевавшими читательские симпатии газетами. «Даже такой крупнейший английский поэт как Питер Портер, — говорит Евгений, — ежедневно в поте лица пишет рецензии на новые книги то для литературного приложения „Таймс“, то для „Гардиан“. А ведь у него вышло большое количество поэтических сборников, причем в таком издательстве как Оксфордское». После того как стипендия Бар-Иланского университета закончилась, Евгений стал преподавать английскую литературу в Лондонском университете, но, увы, только на часть ставки. Поэтому в течение года пришлось проработать на полушпионской службе радиоперехвата «Би-би-си» в Рединге. Затем три года он преподавал английскую литературу и руководил творческим семинаром в Кармел-колледже в Оксфордшире. И все же были периоды, когда его материальное положение оказывалось нелегким. В один из таких периодов он получил стипендию от Лондонского университета, в другой раз — от Еврейского колледжа в том же Лондоне, что позволило ему в течение года изучать в этом учебном заведении иудаизм, еврейскую историю и философию. С тех пор он серьезно увлекся этими науками.

В 1988 году Евгений вернулся в Израиль. Год он преподавал английскую литературу в Бар-Иланском университете, затем — в Женском педагогическом колледже в Иерусалиме. Одновременно он вел курсы по еврейской истории в институте Шокена и в Typo-колледже. Сейчас Евгений преподает в Женском педагогическом колледже еврейскую историю и иудаизм, а также занимается преподаванием английского в небольшой собственной школе. Но и со своей первой специальностью психолога он не порвал. Давно думая о возможности соединения психологии с изучением иностранного языка, Евгений успешно применяет целый ряд разработанных им психолингвистических методик в своей школе. Такой подход дает очень хорошие результаты, значительно облегчая усвоение английского языка, делая его не только быстрым, но и приятным.

— Бар-Иланский университет послал вас в Лондон делать докторат. Как бы вы сами вкратце объяснили причину или причины своего столь долгого отсутствия?

— В первую очередь тем, что в Бар-Иланском университете не было работы. С опозданием завершая диссертацию, я списался с деканом, профессором Ричардом Шервином, и получил ответ, в котором он сообщил, что бюджет сильно урезан и свободных ставок нет, в силу чего я освобождаюсь от всяческих обязательств перед университетом. В те годы аналогичная ситуация сложилась практически во всех израильских вузах. В Англии же для меня, пусть не на полную ставку, но работа по специальности все же была.

— Как, живя в Англии, вы относились к политическим перипетиям в этой стране? Отдавали ли предпочтение какой-то из двух существующих там партий?

— Я не хотел бы говорить о своих политических симпатиях и антипатиях. Но могу сказать, что, живя в Англии, с интересом следил за политической жизнью этой страны. Вместе с тем, известно, что многие люди, занятые творчеством, абсолютно аполитичны. Малларме, например, писал свой цикл сонетов во время франко-прусской войны, даже не замечая, что падают бомбы. И наоборот, многие художники, в том числе писатели, настолько увлекаются политикой, что она становится их основным делом. Особенно много таких примеров в нынешней политической жизни России. Я считаю, что для художника должны существовать вечные, непреходящие ценности, а если он хочет всерьез заняться политикой, то лучше ему уйти из искусства.

— А как же быть с великим Гёте, который одно время занимал в Веймаре пост министра при дворе герцога Карла-Августа?

— Как всякое обобщение, мое тоже не всегда справедливо. К тому же Гёте настолько сложная и противоречивая личность, что заслуживает особого разговора. Но, на мой взгляд, это исключение лишь подтверждает правило.

— Живя в Лондоне, вы стали писать стихи, а затем и прозу на английском, но одновременно продолжали писать по-русски. Вы не испытывали при этом некое раздвоение личности?

— Испытывал. Когда думаешь на одном языке, а пишешь на другом, невольно совершаешь насилие над своей личностью, но у меня просто не было выхода. Я стал писать стихи на английском, когда понял, что есть эмоции и мысли, которые мне по-русски не выразить. Но и от русского я не отказался — по той же причине — не все можно сказать и выразить по-английски. Причины тут и эмоциональные, и лингвистические, и фонетические. А все началось с того, что меня пригласили выступить на Международном фестивале поэзии в Лондоне, для чего пришлось перевести несколько своих стихотворений с русского на английский. И тут я понял, что сделать перевод близким к оригиналу не могу. Стихи на русском были рифмованными, на английский я перевел их верлибром. Законы английской просодии и поэтики вообще совсем не такие, как русской. Да не прозвучит мое замечание кощунством, но даже Иосиф Бродский этого до конца не понял. Он, например, считал, что стихи на любом языке, в том числе на английском, должны быть рифмованными. И хотя его английские стихи интересны, он не достиг в них и десятой доли того, чего достиг в русском стихе. Это, кстати, не только мое мнение: мои друзья, известные английские поэты, не раз говорили мне, что они безошибочно чувствуют «русское ухо» Бродского в его английских стихах.

— Скажите, Евгений, какова тематика английских рассказов? В них действие происходит в Англии?

— Место действия большинства моих рассказов — Рига и Москва. Темы в них взяты из времен моего детства и моей юности, что, наверное, не случайно. Достаточно вспомнить Джеймса Джойса, который, много лет живя в Цюрихе, писал рассказы о Дублине, куда он так и не вернулся. Лишь в нескольких моих рассказах действие происходит в Лондоне. И я не уверен, что они самые удачные.

— И в заключение традиционный вопрос о творческих планах.

— У меня готовы два новых сборника стихов на русском языке. Я долго колебался, издавать их порознь или соединить в один сборник. Лишь убедившись, что между ними достаточно четкая смысловая грань, я принял окончательное решение. Они должны выйти в течение ближайшего года. Кроме того, мной подготовлен сборник рассказов на русском, составленный в основном из переводов моих английских рассказов. Но все же главное для меня — это те мои книги, которые выходят на английском.

— Вы можете объяснить почему?

— В России интерес к поэзии, увы, почти полностью потерян, а в эмиграции русскоязычная литература занимает второстепенное место. Для меня же важно знать, что кто-то где-то меня читает, что созданное мною кому-то нужно. Я помню, как растрогало меня одно из писем, полученное из Канады. В нем автор писала, что мой рассказ «Crocuta crocuta» («Пятнистая гиена»), в котором говорится об удивительно теплых отношениях между человеком и этим малосимпатичным зверем из Эдинбургского зоопарка, заставил ее отказаться от самоубийства. Разочаровавшись в любимом человеке, она вновь поверила в людей, прочитав об этой необычной дружбе. А из Торы мы знаем, что, спасая одного человека, спасаешь целый мир.

Михаил Хейфец. Евгений Дубнов: одержимость английским[13]

Мой гость, Евгений Дубнов, приехал в Израиль давно — в 1971 году. Он учился в Бар-Иланском университете на факультетах психологии и английской литературы, потом делал докторскую диссертацию по английской литературе в Лондонском университете, преподавал в университетах и колледжах в Лондоне и Оксфордшире, затем вернулся в Израиль, где читал лекции в Бар-Иланском университете, Иерусалимском академическом колледже, Институте Шокена и Typo-колледже. Сегодня он — директор иерусалимского отделения «Амбер-колледжа», академического заведения с особой, можно сказать уникальной методикой преподавания языка.

— Евгений, как давно длится ваше увлечение английским языком и литературой?

— С детских лет. Мой самый близкий друг с семилетнего до одиннадцатилетнего возраста в Таллине (потом мы переехали в Ригу) был эстонский мальчик Тойво, который не знал русского, но свободно говорил по-английски. Его отец в свое время был профессором в Оксфорде. Мой эстонский был в принципе неплохим — я читал на нем, — но недостаточным для непринужденного общения, быстрого диалога, как это принято между детьми, Тойво принципиально не хотел и слышать о русском (отец передал ему свою неприязнь), и так получилось, что мы постепенно начали общаться на английском.

— Какая интересная лингвистическая история! Как именно произошел этот переход с одного языка на другой?

— В детстве все происходит естественно: вначале, когда я пытался найти точное слово на эстонском, он подсказывал мне и переводил это слово на английский, это превратилось в своего рода игру, а потом эстонский исчез и остался только английский. Когда он представил меня своему отцу (уже очень старому, но с ясным разумом), я мог объясниться и поддержать беседу. Отцу я, видимо, понравился, потому что он взял меня — точнее, мой английский — под свое покровительство. Я ходил к ним в дом по нескольку раз в неделю, он сажал меня за стол с чаем и печеньями и начинал неторопливый чинный разговор на английском: в первую очередь, конечно, о погоде, потом об истории и географии Эстонии и Великобритании, архитектуре Таллина, Лондона и Оксфорда, разнице между американской и британской системами образования, различиях между методами преподавания в разных западных университетах («русских» тем он не касался) и т. д. Мой собственный отец оценил это развитие моего английского и, поскольку в качестве журналиста имел допуск в «Дом моряка» в Таллине и позже в Риге, начал меня туда регулярно водить. (В Риге я уже сам бегал туда почти каждый день после уроков, вахтеры меня знали и пропускали.) Там я общался с капитанами и боцманами, туристами и коммерсантами, главным образом из Англии, Америки и Канады, хотя были, помню, и пожилая пара туристов из Австралии, и парень из Новой Зеландии, удививший меня тем, что произносил слово bed неотличимо от bid (он объяснил, что это особенность местного произношения). С некоторыми, особенно молодыми, как тот новозеландец, я даже успевал подружиться и показывал им город, в хорошую погоду мы гуляли по рижским садам и болтали о том о сем. Тогда же и началось мое увлечение — скорее даже одержимость — английской и американской литературой. Я читал в оригинале все, что мог достать. Прочел чуть ли не всех популярных писателей Америки тех лет.

— Как к вам попали их книги?

— Мне их дарил один американский предприниматель из «Дома моряка». Он приезжал в Ригу каждый год и в каждый свой приезд не забывал привезти для меня кучу книг. Так что за те семь лет, что я был в Риге перед тем, как поехал учиться в Москву, в современных американских писателях у меня не было недостатка. Не могу не упомянуть, что преподносил он мне эти книги с неизменной тактичностью, говорил, что это он мой должник, поскольку именно благодаря нашим прогулкам он открыл и полюбил Ригу. Если учесть, что я был еще совсем мальчишкой, такой такт со стороны взрослого — и занятого, делового — человека особенно тонок. Спустя четверть века, когда я находился в Америке, мы с ним списались и встретились в Бостоне, очень трогательно — представьте, как он постарел, да и я, конечно, изменился — но это уже другой рассказ… В Московском университете, где я изучал психологию, наша преподавательница английского освободила меня от посещения и порой даже втихомолку консультировалась со мной: прекрасно разбираясь в грамматике, она недостаточно владела разговорным языком, говорила на устаревшем литературном английском второй половины XIX — начала XX века. Американских идиом она вообще не знала. Кстати, вот ведь сколько времени прошло с тех пор, но и сейчас нет-нет да и приходят ко мне подучиться преподавательницы английского из России — и с дрожью узнавания я убеждаюсь в том, что там до сих пор язык изучают больше для чтения, чем для разговора: эти преподавательницы владеют грамматикой, но неспособны говорить на правильном современном языке. Когда, подрабатывая студентом в Англии, я обучал английскому иностранцев, которые приезжают туда на короткое время учить язык, я видел, как разительно они отличаются от русскоязычных — как, впрочем, отличаются от них и израильтяне.

— В чем это отличие?

— Они — все европейцы и большинство японцев, — что читают и понимают, то в принципе способны и сказать, чуть меньше, конечно, но, скажем, три четверти. Среди русскоязычных это в лучшем случае одна четверть. А чаще всего намного меньше — скажем, только одна десятая пассивного словарного запаса становится активной. Помимо преподавателей английского среди моих учеников были профессора физики и математики, специалисты в области химии и биологии с прекрасным пассивным английским, которые с трудом могли произнести простейшее предложение на английском. В Европе такого нет. Потому что там все ездят и общаются, конечно. И в школах язык преподают его носители. И ударение делают не только на чтении и понимании, а равным образом на разговоре.

— В Бар-Илане вы тоже, наверное, подрабатывали английским, когда учились, — стипендии же вечно не хватает!

— Да. Я преподавал в разных школах, натаскивая старшеклассников на аттестат зрелости, а также учил английскому всю пожарную бригаду Бней-Брака. Рядовые пожарники не были особенно радивыми учениками, но зато офицеры старались вовсю: им нужно было срочно подготовиться к международной конференции пожарных в Лондоне. Вернувшись, они отчитались, и я был горд и за них, и за себя: не ударили ученики лицом в грязь!

— Евгений, с обычной точки зрения ваше решение стать предпринимателем выглядит как-то странно: вы преподавали в университетах и в Англии, и здесь, в престижных учебных заведениях — и создали собственные курсы по изучению английского языка. По натуре вы человек академичный, неделовой. Что же возобладало? Материальные соображения?

— На самом деле это неверно, что академичность и деловитость несовместимы, это только внешне так может показаться. Вот я — и, кстати, мои друзья и коллеги в ирландском и британском отделениях колледжа, которые помогли мне разработать мою методику, — мы все прекрасно эти вещи совмещаем. Мы экспериментируем, создаем новое, уникальное, занимаемся подлинным творчеством, учитываем индивидуальность и личные запросы студентов — иными словами, сочетаем теорию с практикой, концептуальную систему с бизнесом. На Западе такое сочетание уже давно принято и популярно.

— Вашиученики в основном репатрианты?

— Половина русскоязычные, половина сабры[14]. Вы, наверное, хотите спросить, зачем репатриантам занятия английским при их-то денежных заботах. Конечно, есть среди них и такие, кто просто хочет наконец-то освоить язык, осуществить свою мечту, но они в меньшинстве. Подавляющему большинству английский необходим в чисто практических целях: подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости, поступить в университет, сдать тесты в самом университете, попасть на нужную работу по специальности, когда и место вроде есть, да без хорошего английского на него не берут. Или, если и берут, то не продвигают. Овладение английским для них — жизненно важная задача. От этого зачастую зависит все профессиональное будущее человека. Скажем, врач. Если бы я был репатриантом, я бы скорее пошел к врачу западного профиля, свободно читающему самую последнюю и актуальную медицинскую литературу и свободно общающемуся по-английски, нежели к русскоязычному врачу. А теперь представьте себе пациента-израильтянина — я уже не говорю о европейцах и американцах, — конечно же они предпочтут современного врача. Современный врач в первую очередь тот, кто владеет английским. И вообще, сегодня любой специалист в любой области читает, понимает (на слух, не только при чтении!) и говорит по-английски, без этого просто немыслимо. Русские специалисты в этом отношении выглядят, увы, довольно бледно, чтобы не сказать постыдно. Слишком многие из них на разных этапах своей карьеры, вкладывая максимальные усилия в то, чтобы преуспеть профессионально, еще не поняли, что без английского никто их заслуги по-настоящему не оценит.

— Вы, по всей видимости, испытываете удовлетворение от того, что помогаете людям в их первых шагах в стране? Помимо того, что это для вас заработок, это еще и увлекательная творческая задача.

— Несомненно. Я испытываю огромную радость, когда благодаря моей помощи кто-то устроился на работу, кто-то окончил университет, кто-то… женился или вышел замуж, у меня была пара и таких случаев, когда человек познакомился, но без языка общение не получалось, а с языком получилось. И, кстати, для меня нет разницы, помог ли я репатриантам в их первых шагах или коренным израильтянам — особенно из бедных семей, когда родители вкладывают последние деньги в будущее детей… На днях мне позвонила одна моя бывшая студентка, Далия, вот из такой семьи, марокканской, бывшей на социальном обеспечении. Я ее готовил на психометрический экзамен в университет, даже скидку она у меня получала. Она позвонила, чтобы поблагодарить, поделиться хорошей новостью: она закончила вторую степень и принята на докторат. Не представляете, как я был за нее рад, — и рад, что в ее успехе есть и моя лепта. Кстати, это далеко не единственный случай, я поддерживаю дружеские отношения со многими прежними своими студентами, они звонят, присылают открытки или весточки по электронной почте. Порой кто-то даже приходит, предварительно позвонив, конечно, чтобы не помешать занятию, не сорвать, Боже упаси, суггестогипнопедического сеанса…

— Чего-чего?

— Виноват, проговорился, это часть моей методики, может быть, о ней пару слов позже… Так вот, месяц тому назад позвонил и пришел Александр, живущий теперь в Новой Зеландии и приехавший навестить родных. Он сказал, что сразу же по приезде в Веллингтон вспомнил мое предупреждение, — что в новозеландском произношении стерлась разница между английскими звуками «е» и «и». Но, опять-таки, согласно моей выучке, он не пошел у местных на поводу, а говорит на «правильном» английском, соблюдая различие между звуками. Мы вспоминали его занятия со мной — как он начал с самого нуля, но с очень высокой мотивацией («Хочу свободно говорить через три месяца!» — ни больше, ни меньше), шутили, вот такая была приятная встреча… Кстати, приходят ко мне не только репатрианты и коренные израильтяне: только что у меня закончил заниматься молодой священник из Эквадора. Вот с ним было довольно трудно общаться, потому что иврита он не знал, а английский у него был рудиментарный. Но он схватывал быстро, так что все получилось хорошо.

— А как он к вам попал?

— Моя школа в самом центре города, напротив тут монастырь, и уже не первый раз приходят оттуда люди. Просто этот случай был особенно необычным — и географически (Эквадор!), и в смысле сложности преподавания. Система преподавания иврита репатриантам и преподавания английского в некоторых центрах подходит далеко не каждому. Уже все это знают, и все исследования это однозначно подтверждают, но не хотят признаваться: слишком много денег и рекламы вложено. Детей еще можно научить языку, не переводя слова и не объясняя языковых структур, но для взрослого человека это нереально. В ульпанах по крайней мере объясняют грамматику иврита, а метод обучения в некоторых школах английского — не более, чем соблазнительная мечта, согласно которой человек, не знающий языка, просто садится в класс и слушает, потом якобы начинает понимать, потом якобы начинает говорить — при этом говорить правильно! Заметьте, что коренных израильтян с высшим образованием, реалистов до мозга костей, не ищущих чудес, вы в таких школах не увидите, они совершенствуют свой английский по-другому и в других местах. Я во всем этом лишний раз убедился со своим эквадорцем. Мне надо было объяснить ему слово «крыша». Я показал пальцем вверх. Он решил: Бог. Я объяснил — по-английски, — что нет. Это он понял, но тогда решил, что я хочу сказать небо, потом воздух, потом потолок. В конце концов он принес маленький англо-испанский словарик — всего на несколько занятий, потом в нем отпала надобность, и все пошло гораздо эффективнее. И это при том, что относительно необходимости грамматики не было никаких разногласий, студент с самого начала просил ее объяснять. В общем, если вам кто-то скажет, что овладеть таким сложным языком как английский можно только слушая и пробуя говорить, без анализа строения языка, не верьте. И уж тем более это нереально в неанглоязычной стране, в Израиле, например, где вас окружает не английский, а иврит. Конечно же, если человек попадает в Америку или Великобританию, он намного быстрее начинает говорить на английском, — так же, как русские репатрианты здесь на иврите, даже с минимумом ульпана (иврит, кстати, по сравнению с английским довольно легкий язык), но, тем не менее, если он не учит его как следует, то до конца своих дней говорит с ошибками. Мы это видим, вернее слышим, в американских фильмах о мафии, где старые мафиози, почти всю жизнь прожившие в Штатах, говорят неграмотно. Другое дело, что при нашей методике анализ языка занимает второстепенное место, являясь как бы составной частью разговора, но это не значит, что без него можно обойтись.

— Вы говорили, что как раз с грамматикой у репатриантов дела обстоят лучше.

— Поэтому со многими из них задача прямо противоположная. Пассивное владение — да, оно есть, и часто совсем неплохое, но едва только требуется сказать несколько слов, как тут же возникают трудности. С ними в первую очередь приходится работать над преодолением психологического барьера, они стесняются говорить неправильно, — а порой и правильно! Эта стеснительность очень мешает. Даже люди, окончившие в России институты иностранных языков, — я уже говорил, что ко мне приходят учиться и такие, — изъясняются совершенно ненатурально, по-книжному, так, как на самом деле никто ни в какой англоязычной стране не говорит. Их поймут, но на самом деле они произведут на аборигенов такое же впечатление, какое на русских людей сегодня произвел бы человек, заговоривший языком эпохи Тургенева… Английский, несомненно, самый великий из языков, самый богатый и гибкий. Он требует постоянного внимания к его сложной этимологии, к его уникальной системе времен и фонетическим колебаниям, требует тщательного наблюдения за его непрерывным развитием…

‹…›

— Вот вы говорите о вашей методике. В чем она заключается?

— Она представляет собой сочетание более традиционной оксфордской, вобравшей в себя лучшие элементы различных методологических разработок, и психолингвистики, преподавания языка посредством целого ряда психологических моментов, как универсальных, так и индивидуальных «ключиков» к личным вкусам и интересам каждого отдельного студента. Вряд ли имеет смысл долго рассказывать в газете об этом подходе — и сложно, и есть такая вещь как профессиональная тайна. Упомяну лишь, что перед тем, как я начал писать докторскую диссертацию по английской литературе в Лондонском университете, я закончил вторую степень по психологии здесь, в Бар-Иланском университете. Так что опыт у меня и в той, и в другой области.

— Последний вопрос, не относящийся к методике обучения языку, но мне просто интересно это для себя: как вы относитесь к дискуссии, возникшей не так давно в Израиле вокруг запрета Академии иврита открыть англоязычные государственные школы в Израиле?

— Вы, наверное, удивитесь услышать это со стороны такого поклонника английского языка и литературы как я, но мне понятны мотивы руководителей Академии. Иврит — язык молодой, ему трудно выдерживать конкуренцию с таким сложным и влиятельным языком, как английский. Иврит уже сегодня чудовищно засорен. А я пурист в языке, мне жалко иврит… В конце концов, мы живем в стране, где любители английского могут вполне удовлетворить свои интересы, свою страсть к этому языку на частном рынке. А иврит пусть развивается на своих путях.

Воспоминания о Евгении Дубнове

Джон Хант. «Exegi monumentum…»[15]

Вероятно, многие из тех, кого попросили написать о Евгении Дубнове, сосредоточат свое внимание на его замечательной поэзии и коротких рассказах. Что же касается наших с ним бесед, то, хотя они главным образом затрагивали литературу, значительная доля времени посвящалась прозаическим вопросам повседневной жизни. Я знал его в этом плане лучше многих, и поэтому, хотя бы для разнообразия, именно их решил избрать основной темой своих воспоминаний.

Нас познакомили в начале 80-х, когда он в статусе временно проживающего писателя числился за колледжем «Кармель». Один из моих друзей, работавший там, Рэй Митчел, знал, что я пишу короткие рассказы, и ему пришла в голову идея нас познакомить. Он оказался прав — это и впрямь была совсем неплохая идея. У нас обоих были рассказы, которые передавались по радио «Би-би-си», а Евгений еще и работал там какое-то время. Мы получали удовольствие, делясь друг с другом замыслами в те ранние дни нашего знакомства, обсуждая их, анализируя и, в целом, наслаждаясь процессом. Хотя Евгений свободно владел английским и обладал богатым словарным запасом, но у него иногда возникали сомнения стилистического характера (например, при выборе синонимов), и он был очень рад, что появился «настоящий англичанин», к которому можно обратиться для уточнений, особенно если речь шла о разговорных выражениях или сленге. В тот период он переводил свои рассказы и поэзию с Джоном Хит-Стаббсом (John Heath-Stubbs), и я зачастую подвозил его к дому Джона для очередной встречи с этим великим человеком, лауреатом Королевской золотой медали в области поэзии.

Рэй покинул колледж «Кармель» и перешел работать в компьютерный отдел школы «Стоув» (Stowe School), где подружился с главой этого отдела Питером Фаркуаром (Peter Farquhar). Их дружба сопровождалась периодической организацией очень приятных вечеров, когда Евгения и меня приглашали почитать наши работы студентам-выпускникам. Для Питера это был своеобразный переворот — иметь «настоящих живых писателей», как он нас называл, для развлечения его учеников.

Джон Хит-Стаббс и Евгений не были большими друзьями, хотя немало времени проводили вместе. Их взаимоотношения были не более чем профессиональными. За период нашего общения между ними произошли как минимум две крупные стычки. Их трения затем постепенно сглаживались, после чего восстанавливалась нормальная жизнь. Джон был совершенно слепой — он потерял зрение еще в молодости, в возрасте двадцати с небольшим. Я никогда не забуду, как это было странно, — войти в его комнату вечером и оказаться в полной темноте. Включив свет, мы обнаруживали его сидящим за письменным столом — он слушал радио. Он был уже стар тогда, ворчлив и легко взрывался. Что-то в Евгении его раздражало, и я знал о напряженности между ними. Старый поэт был совершенно не в состоянии похвалить стихи, которые Евгений ему приносил, независимо от того, насколько хороши они были. Говорила ли в нем профессиональная зависть или что-то другое, мне так и не удалось понять. Возможно, он чувствовал, что этот молодой начинающий поэт представляет для него некую угрозу, или, может быть, они просто были психологически несовместимы, отчего при каждой встрече между ними летели искры. Так или иначе, я видел в этом несомненный признак достоинства Евгения как поэта, которого, при всей своей антипатии, Хит-Стаббс продолжал переводить. С целью понять истинные причины такого несправедливого отношения Евгений однажды прочитал Стаббсу свое последнее стихотворение, приписав авторство другому человеку. Старик вышел из себя, расточая похвалы, и отметил все аспекты, которые сделали это стихотворение замечательным с его точки зрения. Евгений никогда не признался в обмане, но, к его большому облегчению и радости, этот случай доказал то, что он всегда подозревал: проблема, в чем бы она ни состояла, — в самом поэте, а не в его поэзии.

Безденежье представляло постоянную проблему в жизни Евгения. Несмотря на несомненный талант, ему приходилось непрестанно бороться, чтобы удержаться на поверхности. Деньги и поэзия, как известно, — плохие попутчики. К тому же он был чрезвычайно непрактичен. Я уверен, что если бы у него появился пусть скромный, но гарантированный заработок, желание перейти в ряды среднего класса не превратилось бы у него в маниакальную idée fixe.

В отчаянии Евгений решил написать роман. Он надеялся, что его книга станет бестселлером, от которого нельзя оторваться. Это полностью противоречило его обычной профессиональной дисциплине: спринтеру предстояло превратиться в бегуна на длинные дистанции. До тех пор небольшие рассказы были самыми длинными из написанных им прозаических текстов. Когда он поделился со мной своим замыслом, я вслух с энтузиазмом одобрил его, хотя на самом деле меня одолевали сомнения. Роман — это огромное предприятие, требующее от автора крайнего напряжения душевных сил на протяжении длительного времени. Я счастлив, что могу сказать: Дубнов доказал мою неправоту, написав за два года «Это все меняет» («It Alters All Appearances»). В самом начале он рассказал мне, что за роман собирается написать, и именно на этом наши взгляды на предмет разошлись. Он сказал, что его роман будет «напряженным, ярким, тревожным, с быстро развивающимися событиями и в то же время поднимающим ряд важных исторических вопросов. Рассказ, от которого нельзя будет оторваться, ведущий к драматической развязке. „Работая“ на нескольких уровнях, он будет свежим и современным, сочетая высоколобое с низменным, реальное с сюром».

«Все это прекрасно, Евгений, — сказал я ему. — Но низменное — это как раз там, где лежат деньги. Если ты хочешь сделать деньги, в чем и заключается цель твоего эксперимента, тебе придется вырезать „высокий“ поэтический материал и написать детектив в стиле Ли Чайлда (Lee Child). На пару лет забудь о своем искусстве и напиши книгу, которая принесет хлеб на стол».

К лучшему или к худшему, но он проигнорировал мой стяжательский совет и создал нечто оригинальное. Думая о потомках, он не опустился до уровня охотников за деньгами. Если этот роман когда-нибудь найдет издателя, будет безмерно жаль, что автора уже не окажется рядом, чтобы сказать мне «я тебе говорил» и насладиться плодами своего труда.

Он прилетал в Лондон так часто, как только удавалось, и всегда останавливался в Международном отеле на площади Брунсвик (International Hall in Brunswick Square). Любовь тамошнего бухгалтера к его поэзии давала ему определенные привилегии, которых он, наверное, иначе не имел бы. Этот человек восхищался Евгением и сочувственно относился к его финансовым трудностям.

Лондон обладал тем уровнем изысканности и интернационализма, который импонировал духовным запросам Евгения. Он мог общаться с другими поэтами, бродить по картинным галереям мирового класса, листать книги в Британской библиотеке и, конечно, встречаться со мной за чашкой кофе в кафетерии Национального театра, где мы обычно проводили вечера, обсуждая его рассказы. Всегда короткие рассказы — они были моей епархией. Иной раз он спрашивал мое мнение о той или иной строке или слове в стихотворении, которое он в тот момент писал. Я неизменно отказывался комментировать, не чувствуя себя достаточно компетентным, чтобы предлагать изменения: когда речь заходила о поэзии, мастером был он.

Депрессия и алкоголь были двумя его проблемами в те ранние годы. Приступам депрессии способствовало несколько факторов. Постепенное понимание, — чем ближе подступал средний возраст, — что поэзия не может принести материального достатка. Отсутствие любящей женщины в его жизни и спорадическое чувство изоляции, вызываемое жизнью на чужбине. Все, казалось, противоречило его представлению о том, как он хотел бы жить. Иногда он обвинял в своей бедности поэзию: она, мол, пожирает его жизнь и в целом создает трудности. Тяжелые запои, которые были результатом депрессивных состояний, вызывали у него глубочайшее отчаяние. Тот факт, что ему удалось победить эту зависимость, я считаю воистину замечательным. Это была продолжительная и изматывающая битва, но за два года он постепенно достиг полного выздоровления. Больше он до конца своих дней не прикасался к алкоголю.

Чтобы побороть чувство изоляции на протяжении периодов пребывания в Лондоне, он пытался в своем гостиничном номере создать подобие домашнего уюта. Он окружал себя знакомыми предметами: книги, картины, подарки, которые люди ему дарили, стаканы, чашки, всевозможные безделушки… Все это должно было появиться в комнате ко дню его прибытия и убиралось после отъезда. Предметы «домашнего уюта» заполняли шесть чемоданов, и угадайте: кто хранил их на своем чердаке? Конечно, я, что на протяжении многих лет приводило к ссорам между нами. «Тебе не нужны все эти вещи, Евгений! — выл я. — Это эксцентрические глупости. По крайней мере, сократи их количество». Он неохотно соглашался, и понемножку, потихоньку его багаж ужался до одного чемодана с поэтическими журналами. В последний раз, когда мы с ним встретились, он с гордостью передал мне этот единственный чемодан, улыбаясь, как наркоман, победивший, наконец, свою зависимость.

В некоторые из своих сентиментальных минут он фантазировал, будто у него есть жена и семья. Это была мечта, от которой он так до конца и не отказался. У него создалось идеализированное представление о домашнем блаженстве, полностью противоречившее реальности. Имея свою собственную семью, я был в положении, позволявшем давать ему советы. Я отмечал его неподходящесть для брака, но не думаю, что сумел его окончательно убедить, хотя он и понимал, что серьезные занятия искусством мешают семейной жизни. Здесь должно быть одно из двух. Он знал, что попытка преуспеть и в том и в другом будет ошибкой, но все же… все же…

Евгений Дубнов представлял собой парадоксальную смесь острого интеллекта и наивности. Никто не осознавал его недостатки и не признавал их более открыто, чем он сам. Иногда он сидел в машине, когда мы ехали по Лондону, и вслух казнил себя за неспособность создать продолжительные романтические отношения, раскрывая в одной ему присущей манере самые интимные подробности прожитой жизни и пытаясь найти причины того, почему он такой. Все это делалось с изрядной самоиронией, и зачастую приступы самобичевания и психоанализа заканчивались взрывами смеха. Он принимал себя всерьез, но не слишком…

Евгений обладал достойным восхищения умением подавать свое творчество. Его манера читать стихи завораживала слушателей, вызывая у меня зависть. Тем не менее, он упорно отрицал у себя деловые качества, утверждая, что ленив для такой суеты. Пожалуй, он был слишком самокритичен.

Ускользавшая семейная жизнь была для него постоянным источником расстройства. «У тебя есть дети, чтобы нести твое знамя, когда тебя не станет, — говорил он. — У меня нет никого».

Для него было важно, чтобы его помнили, и в этой связи мне на ум приходит хрестоматийная строка Горация «Exegi monumentum aere perennius»[16] из оды «К Мельпомене». Творческое наследие Евгения Дубнова — это памятник, который он сам себе воздвиг.

Лондон, ноябрь 2019

Елена Лейбзон (Дубнова). Читая псалмы…

Памяти моего брата Евгения Дубнова

— И все-таки, — в недоумении воскликнула дочь, — читать псалмы, молясь о здоровье и благополучии детей и внуков, — это я понимаю, но читать изо дня в день псалмы в память о давно ушедших в иной мир, — какой смысл в этом?

— Знаешь, — ответила я, — ты не первая задаешь мне этот вопрос, но для меня это не только молитва за благополучие ныне живущих, а еще и ежедневная встреча с дорогими людьми, с которыми нас разлучила смерть. Неважно, сколько лет прошло с тех пор, — но в минуты, когда я произношу имя каждого, по ком я читаю псалом, для меня он словно оживает. Я жду этой встречи с ним. И еще не было дня, чтобы я ее пропустила… Ты же сама видела, — напомнила я дочери, — как каждую свободную минутку я использую для чтения псалмов, — будь это очередь в магазине или к врачу, а если не успеваю до захода солнца, то даже и в машине, в ожидании зеленого сигнала светофора. Надо сказать, — призналась я, — бывают моменты, когда эмоционально это нелегко. Так, читая псалом за братом, недавно ушедшим из жизни, я не могу удержать слезы, настолько свежа еще рана утраты. Мне иногда даже кажется, что я слышу его голос: «Ну, Лена, что нового, как ты себя чувствуешь, как дети, хочу тебе сказать Шаббат шалом». Так быстро, по-деловому. Он всегда очень дорожил своим временем, умел его ценить, словно торопился воплотить в жизнь то многое, что задумал: издать еще один сборник стихов, завершить еще один роман. Столько планов вынашивал… Меня подчас коробила эта его поспешность. Теперь же я бы многое отдала, чтобы вернуть эти минуты.

Несомненно, время лечит раны, но рубцы от них болят еще долгие годы, порою и всю жизнь. Мы испытали это на себе. Трагический уход из жизни старшего, 23-летнего брата, оставил свой след на судьбе всей нашей семьи. Мама, потеряв горячо любимого сына, которым очень гордилась, «заточила» себя в четырех стенах и создала в доме обстановку траурного аскетизма. Мы, взрослые, искали пути выживания. И только наш младший брат, которого мы уменьшительно-ласкательно называли Золик (ему дали имя Залман в память об отце нашей матери, но в метрике он был записан Евгением), остался в одиночестве, предоставленный самому себе. В те годы он фактически формировался как личность. Уже не ребенок, но еще не юноша, — в ту пору ему было 11, — он тоже искал выход. Искал, как приглушить боль, которую нес в себе. Он очень любил брата и впоследствии посвятил его памяти книгу стихов «Небом и землею». Выход он нашел в книгах, даже по ночам продолжал читать в постели, включая фонарик под одеялом. Страсть к книгам он пронес через всю жизнь. Еще совсем, казалось бы, недавно, он просил у меня томики Чехова, чтобы освежить в памяти его короткие рассказы. Впоследствии, показывая свою английскую библиотеку, он не без гордости говорил, что у него около четырех тысяч книг.

Когда мы из Таллина переехали в Ригу, Евгений продолжил свое совершенствование в английском. В Таллине он посещал Дом моряка вместе с отцом-журналистом, здесь же, в рижском Доме моряка, он почувствовал себя вполне самостоятельным. Он встречался с иностранными матросами, и уже в скором времени мы читали в городской газете его переводы с английского — это были короткие юморески, подписанные: «Евгений Дубнов, ученик 7-го класса».

Так много минут, которые мне хотелось бы удержать в памяти! Вот он стоит — 14-летний худенький мальчик-подросток. Он растерян, подавлен и не в состоянии скрыть свою боль от предстоящей разлуки. Я выхожу замуж, покидаю семью, Ригу, и уезжаю в далекий Ташкент. Он воспринимает это как предательство с моей стороны, ведь его детские годы прошли со мной и под моей опекой. (Сестра тогда училась в университете и жила в другом городе.) В тот период я была для него во многом непререкаемым авторитетом. Воспоминание об этом он пронес через всю жизнь и впоследствии описал в своих мемуарах. До его отъезда в Израиль было у нас еще несколько коротких встреч. И вот, спустя более десяти лет, вся наша семья собралась на долгожданной Родине. Теперь уже передо мной стоял возмужалый, уверенный в себе молодой человек. Еще бы — он живет в Лондоне, работает в Лондонском университете над докторской диссертацией, одновременно там же преподает, желанный гость и лауреат многих поэтических конкурсов. И это, несомненно, не могло не отразиться на нем — в его поведении появилось что-то менторское и покровительственное. Наши роли теперь поменялись, и я чувствовала себя младшей, невольно тушевалась, подбирая слова, — ведь он очень тонко их чувствовал и не выносил небрежности в русском языке, которым блестяще владел. И поэтому, когда я давала ему почитать что-нибудь из написанного мной, то справедливо волновалась в ожидании суровой оценки: его замечания всегда были точны, профессиональны и бескомпромиссны ко всем, в первую очередь, — к самому себе. И все же, как я понимаю сейчас, он был по-прежнему чуток и раним.

Все это еще так свежо, что я вновь и вновь словно остаюсь наедине со своей памятью.

Читая же псалмы по старшему брату, которого нет с нами более полувека, я уже не испытываю настолько боль утраты — она со временем притупилась, но прекрасный образ его, словно в дымке, неизменно встает передо мной. Он не оставил никого после себя, но в своей внучке, пришедшей в этот мир именно в годовщину его смерти, я вижу продолжение, — у нее такая же тонкая благородная душа, какая была у моего брата. Он тоже писал стихи, и то немногое, что осталось, мы с сестрой бережно храним.

Книга Псалмов — это книга нашей жизни, и, читая ее, я особенно остро ощущаю скоротечность нашего бытия. Завершая ее чтение, я словно бросаю взгляд на прожитое. И, вместе с мольбой о живущих, мысленно возвращаюсь к тем, кого уже нет со мной…

Реховот, февраль 2020

Крис Ньюман. «Если бы не эта встреча…»[17]

Получив Ваше сообщение о кончине брата, я написал музыкальную пьесу для вокального ансамбля и двух инструментов. Эта пьеса, посвященная памяти Евгения, будет в ближайшее время исполняться в Москве.

Мне трудно себе представить, как бы сложилась моя жизнь, если бы не встреча с Вашим братом, произошедшая в 1976 году, когда я учился на степень бакалавра по музыке в лондонском Королевском колледже. Евгений познакомил меня с русской поэзией, и я начал переводить стихи русских поэтов на английский. Мне были особенно близки Мандельштам и Хлебников. Переводческая деятельность стала частью моего творческого пути. Сегодня я автор нескольких книг поэзии и прозы.

Возвращаясь в прошлое, я вновь над многим задумываюсь. И понимаю, как важно соотнести время и место происходящего. Хотя при встрече с Евгением я не знал ни одного русского слова, сегодня я считаю, что это незнание было своего рода преимуществом: он поставлял идеи, а я преобразовывал их. Это было не преобразование в прямом смысле, но по сути метаморфоза.

Мои собственные попытки творческого самовыражения включают в себя музыку, живопись, поэзию и видео. Я также занимаюсь инсталляциями, в которых две разные техники, выполненные в одном стиле, соединены в физическом пространстве. Я могу с уверенностью сказать, что ничего из этого не было бы создано без нашей дружбы.

Мой стиль работы и мышления сложился благодаря моему общению с Евгением.

Это общение наполнило мою душу глубоким пониманием разнообразия человеческой натуры — пониманием, приправленным некоторой дозой иронии (включающей самоиронию) и философической отстраненности, которые делают нашу жизнь богаче и насыщенней.

Если бы не те важнейшие годы, которые я провел с Евгением, я точно знаю, что был бы неспособен смотреть на вещи так, как смотрю сегодня. И это благодаря нашей совместной «работе». Я закавычил слово «работа», поскольку оно недостаточно точно отражает характер наших встреч, наше совместное времяпрепровождение.

Наши переводческие «авантюры» научили меня думать. И это главное. И именно это сделало меня тем, кем я стал сегодня.

Я не могу представить себе, какой была бы моя жизнь без этого человека, — лучше даже не пытаться…

Надеюсь, что Вы сохраняете бодрость духа, несмотря на обстоятельства, может быть, и вопреки им.

Штутгарт, декабрь 2019

Джастин Люмли. «Работа с ним обогатила меня»[18]

Я познакомился с Евгением Дубновым в 1976 году в колледже Королевы Марии (Queen Mary College) при Лондонском университете, где он делал свой докторат. Мы оба участвовали в двух спектаклях, которые поставило русское отделение (на русском языке). В постановке пьесы «Дядя Ваня» Евгений блестяще исполнил роль профессора Серебрякова, несмотря на свою молодость.

В 1980 г., около года спустя после окончания колледжа, я случайно столкнулся с ним в кинотеатре. Мы договорились о встрече в кафе отеля «Блумсбери», откуда нас вскоре выставили, — владелец кафе посчитал наш заказ слишком скромным.

Какое-то время мы с Евгением работали над переводом некоторых его стихов, а потом я уехал из Лондона и несколько лет преподавал английский в Греции. Контакт между нами возобновился лишь в 2004 году. Евгений меня «откопал» (его собственное выражение) без помощи интернета — через колледж и мою маму, которая, по счастливой случайности, не успела сменить место жительства.

Так началась серия наших летних встреч, которые продолжались до 2015 года, когда проблемы со здоровьем начали ограничивать способность Евгения к путешествиям. Мы встречались почти ежедневно, вначале в кафе на площади Рассела (Russell Square), позднее в отеле «Интернационал», где он обычно снимал комнату. В промежутках между встречами у нас происходил постоянный обмен электронными письмами, которые включали редакторскую работу, но они никогда не могли заменить совместного сидения над текстами и их шлифовки на месте.

Я помог с переводом нескольких его стихотворений, но основное внимание мы уделяли прозе. (У Евгения теперь была вся нужная ему помощь в переводе стихов — небольшой круг талантливых поэтов.) Мы же с ним работали над большим циклом его коротких рассказов, где главным героем был чаще всего Юра, студент факультета психологии Московского университета (в 1970 году или около того). Некоторые из них были опубликованы в североамериканских журналах, публикующих литературные обозрения. Мне было очень жаль, что рассказы о Юре так никогда и не появились в виде полноценного сборника. Юра также является центральной фигурой в полноформатном романе «It Alters All Appearances» («Это все меняет»), который повествует о периоде, проведенном им в Британии, — на фоне шпиономании времен «холодной» войны.

Евгений часто использовал свой личный опыт: детские впечатления лет, проведенных в Таллине и Риге, студенческие годы в Москве, где у него начались трения с КГБ, и, наконец, переезд в новую страну и связанные с ним травмы адаптации. Его проза никогда не была скучной или предсказуемой. Мне всегда не терпелось узнать, чем закончится рассказ и о чем будет следующий. Стать его первым читателем всегда было честью для меня.

Вначале у меня случались поползновения усовершенствовать его прозу в ущерб точности перевода. (Имеются две школы отношения к переводу: одна считает, что ты должен улучшить оригинал насколько это возможно; другая утверждает, что если оригинал слабый и невнятный, то таким же должен быть и перевод.) Евгений быстро заметил мои намерения и укорял меня: «Джастин, ты не должен себе это позволять». Я, бывало, предлагал более удачное, на мой взгляд, слово или фразу, а он говорил: «Нет, это слишком сильно».

У нас не ушло много времени на установление рабочих отношений, и вскоре я почувствовал его уважение ко мне. «Ты знаешь точно, что я хочу сказать», — такой комплимент я нередко от него получал. Это действительно был комплимент. Я ведь не писатель, и у меня почти нет опубликованных работ. Я базировался на своем опыте преподавания английского как иностранного языка и на скромных редакторских навыках, которые приобрел, работая в юридической фирме, а также на общем ощущении того, что будет понятно (или непонятно) для англоязычного читателя.

Еще одним крупным проектом были его мемуары «Never Out of Reach» («На расстоянии вытянутой руки»), которые вышли в 2015 году. Здесь с самого начала Евгений был более открыт для моих предложений. Пару раз он даже позволил мне переписать заново целые абзацы. (Что еще значительней — я убедил его избегать подачи ряда эпизодов как «художественных», тем самым предотвратив превращение мемуаров в роман, основанный на опыте ранних лет жизни автора.) Работа с ним над мемуарами дала мне богатейший опыт — культурный и духовный. Я чувствовал, что мне посчастливилось стать первым, кто смог раскрыть все, что сделало Евгения тем, кем он был. В книге рассказывается в изумительных подробностях о детстве и юности Евгения и дальше, о первых годах жизни в Израиле. Конечно, после этого произошло еще многое, и мне всегда будет очень жаль, что так и не придется увидеть следующие два тома мемуаров напечатанными.

Меня очень расстроило, когда летом 2017 года я приехал в Bookmarks (социалистический книжный магазин) на презентацию книги «Beyond the Boundaries» («За пределами»), — его недавно напечатанного поэтического сборника, и узнал, что Евгений не смог приехать из-за порванного сухожилия. Я заменил его и читал его стихи на русском. Редактор сборника Энн Стивенсон подарила мне экземпляр книги, которую Евгений так никогда и не надписал: хотя мы и продолжали переписываться, ему больше не довелось побывать в Лондоне.

Лондон, июнь 2020

Менахем Анджел. «Мне он был очень дорог»

Когда бы я ни приходил к Евгению, меня встречало тепло его взгляда: вдумчивого, глубокого, полного дружеского участия. Он всегда старался похвалить меня, особенно если это касалось моих знаний в области компьютера. Он говорил мне: «Учитель!» Но «Учителем» для меня был он сам. Во всем. И, прежде всего, в своей страсти к книгам. Я всегда видел его с книгой. Казалось, он не знает передышки. Мир книги был его миром, и в нем самая большая любовь была отдана поэзии.

Он учил меня: «Чтобы создать поэтический образ, нужно искать метафоры. Нельзя быть слишком абстрактным». В своем подходе к поэзии мы отличались друг от друга.

Я был абстрактен, он — конкретен. Он любил рифму и ритм, я — свободный стих. В жизни все было иначе. Он был человеком духа, я — реальности. Впрочем, он умел добиваться того, что считал для себя важным. Он умел наполнить смыслом каждый день своей жизни и радоваться тому, что есть. Евгений не скрывал от меня свои проблемы и слабости и мог говорить о них — порой с болью, порой с открытым взглядом, идя навстречу реальности.

Он был очень дорог мне. Мне не хватает его улыбки. Его умения подбодрить. Его оптимизма. Его глубокого взгляда на мир. Его тепла и искренности… Того, что никто не сможет восполнить.

Тель-Авив, январь 2020

Проза Евгения Дубнова

Турнир поэзии

— Давайте устроим турнир поэзии, — предложил Гладунко и бросил взгляд на Нелю. Она в этот момент смотрела на Юру, и шея и плечи ее тоже немножко изогнулись в его сторону: по-видимому, из них двоих он все-таки нравился ей больше. Так, по крайней мере, подумал сам Юра.

— Что за турнир? — не понял он.

— Ну конкурс такой. Скажем, на заданную тему, которую жюри объявит перед самым началом. Только мы вдвоем — ты, признанный стихотворец фака, и я, всего лишь любитель — и допустим, за час каждый из нас что-нибудь сочинит, разумеется, традиционным стихом, с размером и рифмой.

— Но зачем? Тебе-то это зачем?

— Я хочу доказать вам всем, что и в поэзии главное — это не чувство и даже не форма, а мысль. Вы же как порядочные люди должны согласиться, что среди вас я — единственный мыслитель!

Юра заметил, как Неля чуть-чуть подалась корпусом в сторону Гладунко. Это колебание тела было настолько неуловимым, что он бы не заметил, если б ему уже не приходилось бывать свидетелем подобных ее движений.

Родители Гладунко преподавали философию в Львовском университете. На лекциях он большей частью писал свои «афоризмы», надеясь с помощью родительских связей впоследствии их издать.

— Может, ты и мыслитель, но ведь не поэт! Ты же серьезно сочиняешь только свои афоризмы, а стихов у тебя всего сколько — три или четыре?

— Ну так тем более, что ты еще сомневаешься? Если главное — это поэтический опыт, а не глубина и отточенность мысли, то ты и выиграешь! Жюри можешь составлять по своему усмотрению, только не из поэтов, а из тех, кто много читает и любит стихи.

— Да, да, давайте сделаем конкурс, это будет страшно интересно! — воскликнула Неля.

— Ладно, почему бы и нет — у меня нет возражений, — согласился Юра.

Неля нравилась им сбоим, а она, со своей стороны, тянулась то к одному, то к другому. Юра даже научился различать эти мгновенные предпочтения по ее буквальным, физическим притягиваниям — по легким наклонам головы и тела то к одному, то к другому из них. Особенно это было заметно, когда они втроем шли или сидели рядом в кино или театре. Она, как правило, размещалась между ними двоими и приближалась, придвигалась — всего на какие-то крошечные миллиметры — к тому из них, кто на данный момент говорил интереснее или убедительнее. Один раз она придвинулась довольно значительно к Гладунко, когда он сказал, что его родители пообещали устроить его преподавать во Львовский университет после защиты диплома, другой раз — очень близко к Юре, когда заведующая отделом поэзии «Литературной газеты» в ответ на присланную им рукопись пригласила его на беседу.

Неля нравилась Юре, но ему казалось, что для Гладунко она представляет больший интерес — большую ценность, так сказать: это совсем не обязательно означало, что она ему больше нравится.

Гладунко на факе был непопулярен, и некоторые ребята даже спрашивали у Юры, что он в нем нашел и зачем дружит.

Юра не то чтобы дружил — скорее просто не уклонялся от общения с ним. Гладунко не зря происходил из семьи философов: у него был острый ум, не замутненный чувствами, думал он быстро, делая несколько мыслительных ходов за то время, что у Юры занимало продвинуться всего лишь на одну мысль. В общем, он, несомненно, был самым интеллектуальным на их факультете.

Девушки, за исключением Нели, на него не реагировали, и Юра подозревал, что понимая это, Гладунко делает ставку именно на нее. Как-то он изложил Юре свою программу: «Для женщины главное — семья и эмоции, для мужчины — работа и интеллект. Мне, честно сказать, половые гормоны тоже очень мешают сосредоточиться как следует. Выход — жениться и решить проблему».

Похоже было, что он готовил Нелю к этой роли гормонального стабилизатора на своем интеллектуальном пути.

— Кого ты хочешь в жюри? Я думаю, что нам больше трех и не нужно, например, Агранов, Залесский и Родимцев. Все они эрудиты в области литературы, все трое любят поэзию.

— Но почему именно они, есть же еще литературно образованные люди на факе, Зотова, например, — чем она меньше разбирается в поэзии?

— Не меньше, но она ужасный, всем известный педант! — Гладунко даже замахал на него руками. — Ты сам идешь против своих же интересов. Что для тебя в поэзии главное — чувства? А она будет придираться, что, мол, мысль не так ясно выразил. Не подумай только, что я так хочу, чтобы ты выиграл это состязание, — я забочусь не о тебе, а об объективности! Я хочу выиграть справедливо, а не потому, что кто-то из членов жюри сверхпедант!

— Ну ладно, но все равно я думаю, что в жюри должна быть хотя бы одна дама, иначе оно не представительно. Как насчет Майи Астаховой? Она много читает и знает массу стихов наизусть.

— М-м… у тебя просто талант предлагать педантов! По твоей Астаховой можно часы ставить: помнишь, как в прошлом году, когда мы оказались в одной группе на практикуме, она нам выговаривала за пятиминутное опоздание! И когда мы потом хотели что-то изменить, помнишь, как она сказала, что с какой методикой начали, с такой и закончим? И ее ты хочешь себе в судьи?

— Она же будет не единственная, а одна из четырех. Для равновесия нам нужна хотя бы одна женщина?

— Ну, как хочешь, — ты же сам выбираешь, — недовольно пожал плечами Гладунко.

— Тема конкурса… — начал торжественно объявлять Родимцев, потом сделал театральную паузу и посмотрел на часы. — Сейчас, еще полминуты, будет ровно пять, и когда пробьют кремлевские куранты, я объявлю. А ровно в шесть, когда они снова пробьют, вы закончите и сдадите нам свои опусы.

Они оккупировали уголок в Александровском саду, Юра и Гладунко сидели на скамейках, а четверо членов жюри — вместе с Нелей, пришедшей в качестве болельщицы обоих состязающихся, — поделили между собой две скамьи напротив. Было начало мая, стояла прекрасная теплая весна, и хотя писать, держа тетрадку на портфеле, который покоился на коленях, было не особенно удобно, все равно это было предпочтительнее, чем сидеть в какой-нибудь аудитории после занятий. Да и в любом случае, члены жюри отказались проводить конкурс на факультете: кто-то хотел за этот час успеть забежать за покупками в ГУМ, кто-то сделать несколько телефонных звонков с телефона-автомата на углу проспекта Маркса, а кто-то просто посидеть или погулять в саду. Куранты пробили пять.

— Тема — вечность! Можете начинать! — Родимцев, как на старте, махнул рукой.

Юра вздохнул: ну и придумали… Что можно написать о вечности за один час, метрическим стихом и в рифму! Но его ручка уже как бы сама собой выводила в тетрадке первое слово стихотворения: «Время…»

Через полчаса, исписав — скорее исчеркав — полторы страницы, он не удержался и искоса посмотрел на Гладунко. Тот казался настолько увлеченным творческим процессом, что Юра даже ощутил болезненный укол зависти: обычно сдержанный, Гладунко сейчас оживленно жестикулировал, то улыбаясь, то хмурясь при этом, или вдруг решительно вычеркивал что-то, с высоты бросаясь ручкой на тетрадку, как хищная птица на добычу, или начинал лихорадочно что-то вписывать, отставив локоть. Юра заметил, что Майя Астахова, единственная из членов жюри оставшаяся на месте и теперь расхаживающая по аллее, тоже не отрывает глаз от Гладунко. Скромный процесс сочинительства Юры ее внимания не удостоился: она даже не смотрела в его сторону.

За несколько минут до шести остальные члены жюри стали возвращаться. Неля тоже пришла, доедая эскимо. Юра начал переписывать свое стихотворение начисто. То, что он мог написать на эту тему за один только час, он написал, и у него не было ни ощущения успеха, ни чувства разочарования.

Куранты пробили шесть.

— Теперь идите вы вдвоем погулять, — сказал Родимцев Юре и Гладунко, собрав у них тетрадки. — Возвращайтесь через час.

— Ребята, я пойду с вами, — присоединилась к ним Неля.

— Давай все-таки что-нибудь им купим в знак благодарности, — предложил Юра на выходе из сада. — Хотя они благородно сказали, что делают это из любви к искусству и никакого вознаграждения им не нужно, но все равно — они же тратят свое время и свои мозги, так сказать. Давай возьмем мужикам, включая и нас троих, — Неля, ты же выпьешь с нами? — по бутылке, а Майе преподнесем цветы.

Неля, шедшая, как обычно, меж ними двоими, придвинулась чуть ближе к Юре.

— Кому — Астаховой цветы? — изумился Гладунко. — Цветы дарят женственным девушкам, вот как, например, Неле, а в Астаховой же ничего женского нет, она же сухой педант! Нет, ей нужно что-нибудь чисто утилитарное, скажем, большую чашку для кофе с удобной ручкой.

Неля немножко отодвинулась от Юры в сторону Гладунко.

— Давай мы вместе с Нелей пойдем выбирать чашку, — предложил Гладунко, — а ты иди за пивом. Встретимся через час у тех же скамеек.

— Ну что ты так долго? — бросился к нему Гладунко, когда Юра, нагруженный бутылками, вернулся в сад.

Юра еще раз сверился с часами.

— Ровно час, ведь только минуту назад куранты пробили!

— Владимиров пришел вовремя, это ты сам, Гладунко, вернулся на целых полчаса раньше срока, — сказала Астахова. Рядом с ней на скамейке стояла красивая чашка в развернутой подарочной обертке.

— А где же наши взятки? Майя свою уже получила! — зашумел Агранов.

— Да не взятки, взятки дают перед, а не после, а у вас же решение уже есть, — сказал Юра, вытаскивая пиво из сумки. — Мы просто решили вас немножко отблагодарить таким вот кустарным образом.

— Ладно, выпьем потом, а сейчас результаты, — сказал Родимцев. — Первым делом прочитайте вслух каждый свое стихотворение. Начнем с тебя, Владимиров. — Он вернул Юре его тетрадь, и тот продекламировал свой опус.

— Теперь Гладунко.

Стихотворение Гладунко сразу же при прослушивании впечатлило Юру своими неожиданными образами: палач, толпа, клоп в постели. Он понял, что это произведение ярче и оригинальнее его собственного и приготовился к поражению.

— После долгого обсуждения жюри большинством в три голоса против одного решило присудить первое место, — тут Залесский бросил извиняющийся взгляд на Юру, — Гладунко. То, что написал Владимиров, несомненно интересно, но то, как Гладунко раскрыл тему, показалось нам, — то есть нам троим, у Майи на этот счет особое мнение, — более оригинальным.

— Вот тут я и не согласна, — сказала Астахова, — я считаю, что конкурс выиграл Владимиров. Весь смысл этого состязания состоял в написании импровизации на заданную тему. Стихотворение Гладунко может подойти абсолютно к любой теме.

— Ну, ты преувеличиваешь, — сказал Залесский.

— Покажи мне тогда, что именно в этом произведении конкретно о вечности. В нем говорится о том, как человеку кажется, что его собираются казнить, а потом он просыпается и видит, что раздавил клопа в своей постели.

— Ну, конкретно, может быть, и ничего такого, но иронический тон и смысл… — начал было возражать Родимцев, но она его перебила.

— Вот я и говорю, что эта ирония с абсолютно таким же успехом подойдет к любой теме. Мое мнение, что стихотворение Гладунко не может занять вообще никакого места, ни первого, ни второго, а должно быть дисквалифицировано, потому что оно совершенно не по теме. Мы с вами колебались, какую тему задать, и под конец у нас осталось две кандидатуры: вечность и свобода. Допустим, мы выбрали бы не вечность, а свободу. Разве стихотворение Гладунко не могло бы с таким же успехом подойти к теме свободы?

— Большинство решило, — вмешался Юра, чувствовавший себя крайне неловко, — и я признаю себя побежденным. Давайте выпьем пива.

— Нам с Нелей одну бутылку на двоих, мы будем пить из этой вот чашки, — распорядилась Астахова. — А вы можете пить прямо из горлышек.

Новость об успехе Гладунко облетела факультет в мгновение ока. К его репутации интеллектуала-философа теперь добавилось признание его творческого таланта. Литературная компетенция членов жюри на факультете была неоспоримой, и Юру, стихи которого почти все знали и ценили, многие подходили утешать. Неля теперь с ним была не более чем приветливо-вежлива, а время проводила главным образом в компании новоявленного победителя конкурса.

На летние каникулы она поехала вместе с Гладунко к нему в гости во Львов и там вышла за него замуж. В марте у нее родился ребенок, а осенью, в начале нового академического года, они с мужем приехали оформить перевод из Московского университета во Львовский.

Через пару месяцев после этого в гололедный вечер, идя по Кутузовскому проспекту, Юра услышал женский крик. Забежав за угол, откуда раздавался крик, он увидел, как грузная женщина средних лет пытается встать, но не может из-за того, что ее ноги разъезжаются по льду. Он начал помогать ей и, к счастью, в этот момент с другой стороны подошел какой-то парень, и объединенными усилиями, сами скользя, они подняли женщину на ноги и довели до метро. Лицо парня показалось Юре знакомым, тот тоже в него вглядывался.

— Я тебя, кажется, где-то видел, — сказал, наконец, парень. — Тебя не Юрой зовут?

— Виталий! — вспомнил Юра, — Ты же родственник Вадима Гладунко. О, двоюродный брат, если не ошибаюсь.

— Да, точно, мы с тобой познакомились, когда я приезжал к вам в университет на весенний бал года два или три тому назад.

— Три, должно быть. Хочешь выпить кофе где-нибудь рядом?

— Давай, вон там дальше есть неплохая кафушка.

У Юры сохранилось хорошее впечатление о Виталии, хотя он видел его всего лишь раз и успел тогда поговорить с ним очень немного. Парень был простой, открытый, честный.

— Ты все там же работаешь, на заводе, токарем, кажется? — спросил Юра, когда они уселись и заказали по кофе с булочкой.

— Ну и память же у тебя! — поразился Виталий, явно польщенный. — Мне недавно повысили разряд и соответственно зарплату, так что можно и жениться.

— Ты что, действительно женишься?

— Да, и знаешь на ком? На студентке с географии, я на том вашем балу с ней и познакомился.

— То-то я удивлялся, почему ты тогда только с ней танцевал и больше ни на кого не смотрел! Но что это, мода что ли такая пошла, что все женятся, — вот и брат твой тоже женился и уехал к себе во Львов!

— Да, ему там комфортней в университете под крылышком родителей, у него благодаря их связям скоро выйдет первая книга — сборник афоризмов.

— А что со стихами — он же начинал писать, и очень неплохо! Мы все решили, что у него настоящий поэтический талант.

— Да нет, стихами-то он никогда особенно не интересовался. Я помню только единственный раз, когда он засел за стихи, буквально с утра до вечера, я еще дразнил его, что он влюбился наверно и хочет даму очаровать. Но это вдохновение пришло и ушло — а что до афоризмов, то он всегда их сочинял, без остановки.

Юра заинтересовался.

— А не помнишь, когда именно был тот раз, — когда он писал эти свои стихи, любовные, как ты говоришь?

— Помню, конечно, всего месяца так за три до свадьбы, я потом ему напоминал, что мол сыграли-то стихи свою роль в покорении сердечка, а он только смеялся и отмахивался!

— Месяца за три? А точнее не помнишь?

— Как же, сейчас вспомню… Я еще тогда подал заявление о повышении разряда… Да, ровно за три месяца: женился-то он в конце июля, а сочинял эти самые стихи всю субботу и воскресенье, все бормотал и черкал, да, в конце апреля! Точно, самый конец апреля! Стихи-то эти — черновики то есть — до сих пор у меня в его чемодане! «Ничего из моих бумаг не выбрасывай, — так он мне наказал, — когда мы переедем на квартиру, я у тебя чемодан заберу». Он считает, что все, что он пишет, важно — даже черновики.

— Конечно, для будущих биографов и исследователей — и потомков в целом! Мегаломан, вот как это называется. Человек, считающий, что он самый-самый что ни на есть и что все вокруг него вертится.

Виталий засмеялся, явно очень довольный.

— Точно, это мой двоюродный брат, лучше не опишешь!

Юре все уже было понятно, но он хотел доказательства.

— Послушай, Виталь, у меня к тебе просьба. Я не мог бы краем глаза взглянуть на те его стихи? Просто любопытно, как он покорил сердце своей возлюбленной, над чем он так корпел целых два дня, как ты говоришь. Я только брошу взгляд — в твоем присутствии.

Виталий замялся.

— Не знаю… в общем-то ничего тут такого плохого нет… но, может, ему бы не хотелось, чтобы копались в его бумагах… хотя эта тетрадка должна быть прямо сверху, она последняя, я думаю.

— Ну вот, ты сам ее достанешь и раскроешь, а я посмотрю — на миг, в твоих же руках! Ты же знаешь, что я пишу стихи, уже много лет и серьезно, у меня чисто профессиональная любознательность!

Этот аргумент убедил Виталия.

— Конечно, знаю! Даже моя невеста читала твои стихи в «Вестнике Московского университета» и слышала твое выступление на поэтическом вечере на каком-то факе.

— На журналистике, в прошлом году.

— Вот-вот! Она говорит, что все, кто любит стихи в университете, знают тебя! Ладно, приходи.

— Может, прямо сейчас поедем — ты-то домой, наверно, с работы?

— Да. Давай только бутылочку коньяка захватим!

— Я заплачу, а с тебя закуска.

— Закуска-то дома всегда есть, без проблем.

Один взгляд на тетрадь Гладунко подтвердил догадку Юры: это были черновики того самого стихотворения, которое принесло Гладунко победу над ним. Они занимали несколько страниц и демонстрировали кропотливую работу.

По одному из тех странных совпадений, которыми жизнь порой так озадачивает нас, этим же вечером в дверь его комнаты в Доме студента постучала Неля. Проездом в Москве — по дороге навестить родителей в Калинине — она решила проведать его, по старой дружбе.

Вино еще даже не была допито, и Неля еще не закончила с энтузиазмом рассказывать о своей маленькой девочке, как вдруг разрыдалась.

— Что это ты? — удивился Юра.

— Я так несчастна, так несчастна, — начала она повторять сквозь слезы.

— Но почему, в чем дело? У тебя счастливый брак, чудный ребенок, хорошая карьера впереди!

— Сказать тебе правду? У меня несчастный брак! Я не люблю его!

— Так быстро? Ты же была влюблена! Ты же вышла замуж по любви!

— Я его тогда не знала!

Продолжая всхлипывать, она бросила на Юру взгляд и немножко подвинулась на стуле в его сторону.

— Он нечестный, непорядочный! Да-да, не удивляйся, я только теперь его поняла — он просто подлец!

— Ты уверена? — обрадовался Юра, что наконец-то и она раскусила аморальность Гладунко, которую он всегда подозревал и признаки которой, как ему казалось, замечал, но в которой не мог быть стопроцентно уверен вплоть до сегодняшнего дня. — А в чем же все это выражается?

— Он обманывает меня, я не могу верить ни одному его слову. Я не знаю, куда он уходит, с кем встречается. Пару раз я даже… давай еще выпьем, а?

Юра был заинтригован. Бутылка была допита, пришлось искать в шкафчике у Жоры, но это было в норме, они друг у друга часто одалживали без спроса.

Осушив стакан тремя жадными глотками, Неля посмотрела на Юру долгим взглядом, часто-часто взмахивая ресницами.

— Пару раз ты даже — что? — напомнил он ей.

— Не знаю даже, как это лучше сказать… В общем, пару раз он уезжал, как он говорил, в Киев работать над дипломом в тамошней университетской библиотеке, потому что наша львовская гораздо беднее. Может, он действительно доезжал до Киева, но я нашла в его кармане письмо от какой-то сучки из Ровно, — а это на полпути к Киеву, — которая писала, что в этот его приезд его «ласки» будут для нее еще памятнее, чем в прошлый.

— А-a, понятно, — разочарованно протянул Юра. Неля думала только о себе, для нее подлость Гладунко была не каким-то объективно неприемлемым, отталкивающим качеством, а начиналась и кончалась личными счетами. Иными словами, если бы он ее саму не обманывал, вряд ли у нее были бы к нему какие-то другие моральные претензии.

— Что это ты с такой легкостью говоришь «понятно»? — забеспокоилась Неля. — Или для тебя это мелочи — вы что, все одинаковы?

— Нет, что ты, я просто хочу сказать, что понимаю, что именно произошло. Он очень некрасиво поступил! — Потеряв всякий интерес к Неле, Юра уже торопливо обдумывал, как от нее избавиться и при этом не особенно обидеть. Дверь открылась, и вошел Жора.

— А вот и он, блудный сын! — обрадовался Юра решению проблемы. — Жора, мы тут распиваем твое вино, давай допьем сейчас до конца все втроем, проводим Нелю на метро, и я тебе там куплю бутылку взамен, а то ты же без целой полной бутылки не заснешь!

Умному Жоре ничего не надо было объяснять.

— Только тогда давайте будем поторапливаться, пока не закрылся гастроном на Юго-Западной, — сказал он.

Москва, 1970

Роли

Слева в окне, как манекены в витрине магазина, принимали высокомерные позы элегантно одетые женщины. Справа окна чередовались с нишами, и в первой из этих ниш боролись мальчики и бросали друг друга на маты. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Он шел дальше по коридору-проходу, смотря то налево, то направо, мимо старых людей, прижимающих руки к груди, как бы пытаясь что-то сказать друг другу, и влюбленных пар в разной степени романтическо-эротической близости, мимо замасленных мужчин, тяжело работающих на производстве, стирающих со лба пот и мазут, и клерков в конторах, обложенных бумагами и электронными устройствами, мимо внимательных студентов на лекции и раздувающих ноздри фыркающих пловцов в бассейне, мимо точных своими движениями, как кошки, танцовщиц в бальных платьях и совсем молодых девушек в мини, сознающих магнетизм своей юности и привлекательности. Последним, кого он успел увидать, был пчеловод на пасеке, неторопливо собирающий мед из улья.

И тогда он проснулся.

В университетской клинике это странное чувство театральности, испытанное во сне, не желало оставить, отказывалось покинуть его: ему казалось, что и врачи, и медсестры, и больные состязаются друг с другом на самое убедительное воплощение своих ролей.

Шансы получить освобождение были ничтожны — он уже пробовал вчера, — но Юра дал себе слово сделать все от него зависящее, чтобы не присутствовать на сегодняшнем собрании, где Елисееву будут исключать, — наверняка единогласно — из комсомола.

Хорошо еще, что старшая медсестра терапевта Анатолия Ивановича Водопьянова (ни рыба ни мясо — такое у него создалось впечатление от нового врача), дежурящая сегодня, оказалось другой, а то ему было бы совсем неловко.

Как и вчера, он на всякий случай прихватил свой собственный градусник в надежде подменить, но правила очень посуровели, и теперь больных, измеряющих температуру, уже не оставляли в коридоре без присмотра, а заставляли сидеть в помещении медсестры. Поэтому на самом деле он пришел снова не столько с надеждой на фокус с градусником, сколько для того, чтобы еще раз попытаться поднять себе температуру усилием воли. Вчера ему удалось сделать это всего на считанные десятые градуса: он дошел до 37,8 — достижение, конечно, но, увы, недостаточное для освобождения.

Он надеялся, что сконцентрировавшись как следует, сумеет достичь минимальной для освобождения температуры — при отсутствии других симптомов — 38. Как бы читая его мысли, медсестра (ее звали Клавдия, он ее немножко знал, потому что она работала здесь уже больше года) сказала:

— Вы сегодня уже третий с вашего факультета. Анатолий Иванович говорит, что вчера — меня же вчера не было, работала другая медсестра — приходило еще четверо. Освобождение получила только одна студентка.

— Сколько у нее — какая была температура?

— У нее не было никакой температуры, но при продвинутой беременности и жалобах на состояние врач не может не дать освобождения от занятий. Он мне признался, что несколько дней назад ему позвонили «сверху» и сказали: для вашего факультета в эти дни, включая завтрашний, больничный давать только в исключительных случаях и повысить порог температуры.

— А почему, вы не знаете? Ему не объяснили?

Клавдия заколебалась.

— Или объяснили, но он вам не сказал? Не доверяет, должно быть.

— Почему же, — обиделась она, — ему объяснили, и он со мной поделился! Никто ему не запрещал говорить своим сотрудникам! Если вам так уж любопытно, ему высказали подозрение, что некоторые несознательные элементы будут пытаться освободиться всеми правдами и неправдами. А зачем вам, что это вам так приспичило — я не имею в виду вам лично, а вашему факультету? Или это тайна?

Юра поколебался, признаться ли ей, она на вид вроде была порядочной, но он уже знал, что полагаться на внешнее впечатление может быть не только ошибочно, но и опасно.

— Если тут есть какая-то тайна, то поверьте, Клавдия, что это тайна и для меня. Я могу говорить только за себя: я пришел, потому что и в самом деле паршиво себя чувствую, вчера пошел бегать легко одетым, а был сильный мокрый ветер, и меня продуло.

Клавдия посмотрела на него недоверчиво и испытующе.

— А я слышала, что у вас там одну студентку исключать будут, она что-то такое несоветское сделала. И правильно, если исключат. Дурочка, зачем лезть на рожон, все сидят — не рыпаются, а ей что, больше других надо? А вам — вас Юра, кажется, зовут, — она сверилась с бланком, который он должен был заполнить, прежде чем получил градусник, — да, Юра, так вот, вам я заранее говорю, что если у вас нет серьезных признаков заболевания, таких как, скажем, хрипы в легких и если у вас не получится по-настоящему высокой температуры, то можете не стараться, только мучить себя зря будете!

«Господи, — подумал Юра, — никак догадалась, что именно я делаю!»

— Ничего, — сказал он вслух, — если я уже пришел, то попробую, терять-то мне нечего. А чувствую я себя очень уж погано, можете мне поверить!

Это была чистейшая, стопроцентная правда: одна мысль о собрании, на котором ему придется вместе со всеми поднимать руку, делала его больным.

Сунув градусник подмышку, он плотно сомкнул веки и начал представлять себе, живописуя картинки пламени. Вот он вбегает в пылающий дом, чтобы спасти ребенка. Рушатся горящие балки, на нем начинает дымиться одежда, жар невыносимый. Он находит ребенка, забившегося под кровать, вытаскивает его из-под уже занявшегося покрывала, по которому разрастаются черные дымящиеся дыры, прижимает к груди. Ребенок задыхается, но еще жив. Он сам начинает задыхаться, всюду дым и огонь. Надо немедленно бежать назад, маневрируя между многочисленными местами пожара, — слева горит стол, справа шкаф, впереди этажерка с книгами, — увертываясь от падающих балок…

Он впал в какой-то транс, в забытие, из которого его вывел бодрый голос медсестры.

— Ну, давай посмотрим, Юра, что у вас там, уже десять минут держите: если до сих пор не поднялась, то больше не поднимется!

Она покрутила градусник в руках.

— Сколько? — дрожащим голосом спросил он, все еще приходя в себя после пожара.

— 38,4 — думаю, что больничного он не даст.

— Но это же температура больного человека!

— Он мне сказал: без симптомов меньше 38,5 о больничном листе не может быть и речи. Впрочем, если хотите, если мне не верите, идите к нему и говорите с ним сами, это ваше право.

— Дело не в вере, конечно же, я вам верю, но просто мне необходимо освободиться, то есть я не это хотел сказать, а то, что меня так вчера продуло, что я еле стою на ногах.

Клавдия скептически хмыкнула.

— Ладно, Бог с вами, я тут вообще самый маленький человек, а вы можете прямо сейчас заходить к нему, у него никого нет. Вы же ждали в очереди, меряли температуру, имеете теперь полное гражданское право в соответствии с советским законом!

Она засмеялась, сочтя это, наверное, остроумной шуткой.

«Господи, ну и дура», — думал Юра, входя в кабинет терапевта.

— Не освобожу, у меня инструкции! — Врач избегал встречаться с ним глазами, и Юра испытывал от этого неловкость. Но он пересилил свое смущение: ставка была слишком высока.

— Анатолий Иванович, ответьте мне, пожалуйста, — если вас только не затруднит, конечно, — на один маленький вопрос. 38, 4 — это температура здорового человека или больного?

— Больного, но больничный дать не могу. С меня потом спросят. Вот если б у вас были настоящие гриппозные симптомы: хрипы в легких, краснота в горле, тогда другое дело. Но вы же сами говорите, что симптомов нет. Или все-таки вы хотите, чтобы я посмотрел?

— Нет-нет, не надо, в этом нет никакой нужды, — быстро сказал Юра. — Я не хочу вас затруднять, причинять вам лишние заботы и беспокойство, так сказать. Но тогда не могли бы вы любезно дать мне бумажку с констатацией факта, не больше, что я у вас сегодня был с температурой 38,4?

— Это пожалуйста, сколько угодно, этого мне не запрещали.

Он начал писать.

Юра решил попробовать, не вытянет ли из него большего.

— И не могли бы вы добавить, что есть подозрение на грипп?

— Я вот вам сейчас добавлю, что абсолютно никаких симптомов заболевания нет! — рассердился врач. — И это сейчас же запишу прямо в свою амбулаторную карту — что ни в легких ничего нет, ни даже красноты в горле! Я и так иду вам навстречу! Меру надо знать, молодой человек!

— Нет-нет, прошу вас, ничего больше не пишите! — испугался Юра, — Вот только то, что у меня температура, — то, что вы с самого начала и обещали, сказали сколько угодно, что этого вам не запрещали. А я же просто так, на всякий случай попросил, думая, что если вам нетрудно…

— Мне-то нетрудно, — уже начал отходить врач, тронутый, должно быть, раскаянием Юры, — только я работы своей из-за вас терять не собираюсь!

«И этот тоже играет свою роль — медика к услугам тоталитарного режима, — обозленно думал Юра, выходя из клиники. — Хорошо еще, что не калечит, как эти психиатры, приставленные к диссидентам, чтобы необратимо их изуродовать».

В метро он, сам того не замечая, так уставился на двух девушек напротив, напомнивших ему персонажи его сна, что они начали перешептываться, бросая на него встревоженные взгляды. Поскольку стояла середина мая и было тепло (его рассказ медсестре о мокром холодном ветре, насквозь продувшем его накануне, звучал, конечно, неубедительно: дождичек вчера вечером был легким и теплым), обе были одеты по-летнему, одна в мини-юбку, а другая со щедрым декольте. Пошептавшись еще немного и осмотревшись по сторонам, — проверяя, нет ли у него здесь сообщников или желая удостовериться, что вокруг находятся люди, способные в случае чего их защитить, — девушки стали закрывать открытые места. Та, которая была с декольте, застегнула блузку сначала на одну пуговицу, почти полностью спрятав налитые полушария грудей, оставив на виду только начало их раздвоения, потом, быстро посмотрев на Юру, еще на одну. Ее подруга с такой силой потянула подол мини-юбки вниз, что ткань пронизало множество маленьких складок, свидетельствующих о том, как туго она натянута, — но прикрыв таким образом еще быть может пару сантиметров стройных загорелых ног, обладательница юбки так и не дотянула ее до коленей.

В другое время подобные вещи либо позабавили бы его, либо возбудили, но сейчас Юра воспринимал окружающее как будто сквозь пелену.

Идя по центру Москвы в направлении Ленинской библиотеки, он не мог отделаться от длящегося с самого утра ощущения, что все вокруг — лифты и коридоры университета, помещения клиники, эскалаторы, платформы и поезда метро, здания и улицы города — это на самом деле подмостки с декорациями, где разыгрывается представление. Представление, догадывался он, задуманное как дальнейшее развитие его сна, как продолжающиеся эпизоды сериала, смысл которого ускользал от него.

Уже у самого входа в Ленинку он передумал — был слишком взвинчен, чтобы спокойно работать в читальном зале, — и пошел выпить кофе в кафе Манежа.

— Ты что, кореш, уставился, опознать, что ли хочешь? — вызывающе прокричал ему парень в «битловке», сидевший рядом с девушкой через два столика от него. Прокричав, он с воодушевлением раздул ноздри и фыркнул, как пловец в юрином сновидении.

Юра поймал себя на том, что, должно быть, и в самом деле безотчетно разглядывал их обоих.

— Да нет, извиняюсь, это я просто так смотрю перед собой невидящим взглядом — задумался, так сказать.

— То-то! — уже менее враждебно отозвался парень. Девушка с ним тоже была похожа на одну из фигур в окне, витрине или нише его сна. Она одарила Юру долгим томным взглядом, поправила волосы с обеих сторон и несколько раз облизала губы.

«Как они вошли в роль, — восхитился Юра. — Он — сильный покровитель, хозяин, опекун, она — его женщина, подчиняющаяся ему, но при этом не забывающая флиртовать с другими самцами».

Это курьезное столкновение, вместе с выпитым кофе, немножко взбодрило его, и он заставил себя пойти назад в библиотеку. Но сконцентрироваться было трудно, перед глазами вставала огромная аудитория, обвинительные речи и конечное голосование, на котором у него не было никакого выхода.

Он направился в холл покурить, потом подумал, что в такую погоду приятнее на улице, и вышел из здания библиотеки.

— О чем столь глубоко задумались, молодой человек, никак о смысле жизни размышляете?

Юра вздрогнул. Он думал совсем не на такие высокие темы, а о том, как будет голосовать вместе со всеми за исключение, стараясь не поднимать руку высоко, но, с другой стороны, не слишком низко ее держать, чтобы его не заподозрили в попытке отвертеться и не окликнули персонально. Но, поди знай, в чем заключается смысл жизни…

Он оглянулся. Рядом стоял добрый старый гном. Не гном, конечно, просто невысокий профессорского вида старичок с густой гривой седых волос и небольшой опрятной седой же бородкой. Он тоже курил, но не сигарету, как Юра, а большую диковинного вида трубку.

— В общем-то вы угадали: я примерно в этом направлении и размышлял, можно сказать, эти высокие материи и мусолил мысленно, — признался Юра.

— Ну и что такого надумали?

— Тут, увы, ничего надумать невозможно, безвыходные ситуации ставят само существование так называемого смысла жизни под сомнение.

— Безвыходных ситуаций нет.

— Например? Я не принимаю голословных заявлений — их необходимо подтверждать доказательствами.

Гном вызывал доверие. Юра решил открыть ему душу и рассказать про смазливую и безмозглую Елисееву и про свою ситуацию. Он просто не мог больше все это в себе держать, а в больших глазах его собеседника были теплота и участие.

— Да, зря поторопилась ваша однокурсница, — согласился собеседник, выслушав Юру. — Надо было, конечно, потянуть еще два года и уже потом, с дипломом в кармане, выходить за этого самого своего американца. А теперь, исключив из комсомола, ее автоматически исключат из университета, это простая формальность, которая займет не больше нескольких недель. У нас такие вещи делаются быстро. И потом неизвестно, когда выпустят, да еще выпустят ли вообще, а здесь у нас ей уже никакой жизни не будет.

— Меня злит вся эта история! — горячо сказал Юра. — Она вроде бы из тех дурочек, которые себе на уме: на протяжении трех курсов держится в университете благодаря флирту — а может быть и большему — с преподавателями-мужчинами. Американца своего, надо думать, она тоже подцепила не мощью интеллекта, а напусканием на себя этакой кокетливой беспомощности, безотказно действующей на иностранцев, которые принимают ее за загадку русской женской души. Может, она боится ждать два года: как бы он не раскусил, что никакой там души нет, а есть только хорошо отработанные приемы — стереотипы поведения. Может, из двух зол — риск упустить Америку или исключение из университета — она сознательно выбирает меньшее. Может, надеется, что ее флирт нейтрализует часть обвинителей на мужской стороне. Или думает, что однокурсники за нее заступятся. А может, совсем ничего не думает. Что она мне и что я ей? Она же не заслуживает совершенно никакого сочувствия!

— Вы очень все это переживаете, — отметил старичок.

— Да, конечно, из-за того, что ее проблемы отодвигают мои собственные и занимают у меня такое место!

— Совсем наоборот: вы горячитесь и злитесь именно из-за вашей собственной проблемы.

— Какой проблемы?

— Идти наперекор себе, своей совести.

— Пусть так, и я злюсь из-за этого, и того, и другого, и третьего! Мне утром приснилось, что всё и все вокруг — это театр, и у меня голова вообще ходуном ходит!

Старичок молча и очень внимательно на него смотрел.

— Да, мне противно! — выпалил Юра. — Мне мерзко поднимать руку за исключение — независимо от нее самой! Пусть даже из принципа!

— Ну так и не поднимайте, в чем проблема?

— Тогда раньше или позже дело кончится моим собственным исключением, вы что, не понимаете?

— Я не о том, чтобы вы пришли на собрание и не подняли руку, а о том, чтобы вообще не пришли.

— Я же вам только что объяснил, что не прийти без освобождения врача невозможно, а освобождения он мне так и не дал.

— Я бы на вашем месте рискнул. Позвоните этому своему комсоргу, которого вы упоминали, и скажите, что вы больны и что у вас есть справка от врача. Вы же говорили, что какую-то бумажку от него вы все-таки получили.

— Да, но это не больничный лист, там только записано, что я у него был с такой-то температурой.

— Я бы все равно рискнул. Вы же помните, что написано в книге Исхода: «От лживого слова и поступка удаляйся».

— Не помню, — сказал Юра и, поколебавшись, признался: — я, честно говоря, Библию почти не читал… то есть вообще не читал. У нас же это не поощряется.

Он поколебался еще немножко и рискнул добавить с сарказмом: — Но, может быть, вы этого не заметили — что не поощряется.

— Весьма любопытная заповедь, — продолжал гном, как будто не услышав его. — Возбраняется не только действие, но даже приближение к нему. В древнееврейском оригинале «слово» и «поступок» выражаются одним и тем же словом, однозначно таким образом запрещающим любые контакты с неправдой. Эта тема разрабатывается и в Талмуде, где не рекомендуется приближаться к подлецу. Объясняется это так: подойдете к подлецу близко, обменяетесь приветствиями, начнете говорить — кончится вашей собственной метаморфозой и превращением в подлеца.

— Я не знаю древнееврейского и Талмуда, — смутился Юра. — Я не еврей.

— И я тоже! — с энтузиазмом воскликнул старичок. — И граф Лев Толстой не был евреем, но учил древнееврейский. Это же часть нашей общей культуры — нашей человечности, в конце концов! Основы собственной цивилизации надо знать. Ваш вот покорный слуга сейчас, на старости лет, учит санскрит у одного брахмана, чтобы читать веды.

— Брахман? В Москве?! — изумился Юра.

— Он очень передовой, прогрессивный брахман, — развеселился его собеседник, как маленький ребенок. — Он, как и все мы, атеист и борется за мир во всем мире. Но давайте вернемся к нашей с вами теме — к нашим баранам или, как говорят англоязычные, к нашей баранине. У этого выражения, пришедшего и в русский, и в английский из французского, очень интересная, кстати, история, но о ней в другой раз. Английским вы владеете, мой юный друг?

— Это да, — обрадовался Юра, — английский я знаю.

— Зная английский, вы, конечно, читаете Шекспира на его языке? В истории мировой литературы, включая отечественную, есть ряд примеров, когда крупные литераторы (не будем называть их имен, чтобы не стыдить их лишний раз) знакомились с Шекспиром в более или менее плохом переводе, — а хорошо перевести его практически невозможно, — и выражали свое просвещенное мнение, что его достижения преувеличены и репутация не заслужена.

— Я пробовал в оригинале, но у него очень трудный язык.

— Продолжайте пытаться, мой юный друг. Но давайте, наконец, представимся друг другу. Вас как величают?

— Юра, Юрий Владимиров.

— А по батюшке?

— Юрий Александрович.

— Вот и чудесно, а меня Константин Александрович! Мы с вами каким-то образом родственники! — С церемониальным поклоном он пожал Юре руку.

— Юрий Александрович, вы просто обязаны пообещать мне две вещи.

— Не надо по отчеству, мне неловко, когда вы так ко мне обращаетесь, я еще недостаточно прожил и не заслужил такого уважения.

— Ладно, давайте по имени, Юрий. Во-первых, пообещайте, что вы всегда будете придерживаться максимально возможной дистанции от лжи. А во-вторых, что будете читать Шекспира в оригинале. У него немало интересных наблюдений на тему, которую мы с вами обсуждаем. Так, он говорит о совести, растяжимой, как кожа, которую обрабатывает кожевенник. Я даже специально ходил к мастеру, и он показал мне, насколько можно растянуть кожу, — чрезвычайно впечатляющее зрелище. Вы обязаны знать Шекспира!

— Я обещаю, только не могу обязаться, сколько это у меня возьмет времени, — то есть не дистанция, конечно, от лжи, а Шекспир!

— Отдаление от дурного не должно, не имеет права занимать время, вы начинаете прямо сейчас — тем, что не пойдете на это ваше собрание. А что касается овладевания языком Шекспира — английским 16-го и 17-го веков, то это уж сколько займет, столько займет! Но и тут не откладывайте, начинайте прямо сейчас. Вот вам телефон, — он вырвал листок из блокнота и записал на нем, — вы попадете к Вере Павловне, моей бывшей секретарше, я-то уже на пенсии, если это можно так назвать, — скажете, что от меня, что я просил снабдить вас материалами для изучения Шекспира. Она даст книжки и ксерокопии, все бесплатно, разумеется. А с собранием вашим помните: борцов мало, но каждый человек способен оградиться от нежелательного, создать вокруг себя личное, автономное пространство, не подлежащее осквернению, — типа того, что греки называли «теменос». «Теменос» был кусочком земли, перешедшим из общего пользования в сакральное, освященным и посвященным тому или иному богу…

Юра не мог скрыть иронию.

— Многие в нашей стране поплатились жизнью за попытку закрыться в таком пространстве…

— Это было при Сталине и еще до него, в самые первые годы после революции. Сейчас можно поплатиться только за открытую борьбу, если вы бросаете вызов строю, но не за самоустранение. Режим успокоился и впредь будет менять исключительно внешние черты, оставаясь по сути своей имперским и самодержавным.

— А диссиденты, а народ? Идет же брожение, разве не так? Вольномыслие среди студентов! — не удержался и разоткровенничался Юра.

— Вот это самое брожение и приведет к чисто декоративным переменам, — скажем, слиняет идеология, — но и народу и интеллигенции слишком много столетий промывали мозги имперской мощью. На удочку этой смертоносной идеи попадались даже такие таланты как Тютчев и Толстой, не говоря уже о бесчисленных малых величинах типа Александра Блока. На народе вообще можно поставить точку, он холопский. А интеллигенцию частично купят великодержавной концепцией, частично запугают, не впервой ведь. Рядовому индивиду остается только взять на вооружение завет Уильяма Блейка «Мы не прекратим мыслительного сражения» и неустанно сопротивляться попыткам себя оболванить. Иначе какой в жизни смысл — походить по сцене и исчезнуть в небытие, как сказал тот же Шекспир? Честь и хвала борцам, но сохранить личность, устранившись от непорядочности, это обязанность каждого.

Он говорил с такой убежденностью, что даже побледнел.

«Пора позвонить комсоргу», — подумал Юра, приподнимаясь со стула.

— Я с вами не прощаюсь, потому что сейчас же вернусь и расскажу, чем это кончилось, — вы же не уйдете?

— Нет, я тут еще похожу, вот выбью трубку и набью новую, да и почистить тоже надо. — Старичок достал из кармана что-то вроде кисета и сказал, теперь мягко, по-отечески: — Вам приснилось, что все вокруг — театр. Решите же, какая роль — ваша.

С отчаянной решимостью, как Цезарь, переходящий Рубикон, Юра направился к телефону-автомату в холле.

Поджидая, пока Малов или его соседи подойдут к телефону в коридоре, откуда дежурный звонил в блок, Юра лихорадочно готовил, что сказать. «Слушай, Малов, это Владимиров, я звоню от родственников, я заболел. Так что на собрание завтра не смогу прийти», — «А освобождение от врача у тебя есть?» — «Нет, но есть…» — «Если ты не на больничном и не явишься, то относительно тебя будут приняты меры».

— Слушаю, — раздался в трубке голос Малова.

— Малов, это Владимиров, — голос Юры вдруг сам по себе захрипел, — я тут вот здорово приболел.

— Да, — как бы вникая в его хрипы, отозвался Малов, — я слышу по голосу, грипп, что ли, подхватил?

— Вроде бы, — Юра хрипел все сильнее и сильнее, — от кого-нибудь в метро, наверное.

— Уж точно не от своего брата-студента, — хохотнул Малов, — советский студент он сознательный, не болеет, а если болеет, других не заражает, а если и заражает, то не коллег, а посторонних, ха-ха! Признайся, от бляди какой-нибудь подхватил — на вокзале снял, что ли? Триппер тоже подхватил?

Он заржал, довольный своей шуткой.

— Тебе смех, а я болен, — хрипел Юра. — Говоря о сознательности, я в таком состоянии завтра не могу прийти на собрание.

— Конечно, не приходи, зачем же нас всех, в частности меня, трипперами своими заражать, — согласился Малов. — Голос у тебя, конечно, жуткий, ты там смотри! Потом передашь справку от врача. Ладно, выздоравливай, пей чай с медом и лимоном и на улицу не выходи, а то я тут смотрю сейчас в окно и вижу снегопад!

Он снова заржал, еще сильнее, наверняка сочтя эту свою шутку еще более остроумной, чем предыдущие: на дворе стоял май месяц, и, находясь у телефона в коридорах Дома студента, нельзя было увидеть вообще ни одного окна.

— Ладно, — начал было говорить Юра, но Малов уже повесил трубку.

Победа! — все внутри Юры пело. — Малов слышал, что он болен! А что до справки, то это на потом, как гласит восточная мудрость, либо осел, либо падишах сдохнут. Кроме того, Малов не сказал «больничный» или «освобождение», а «справку», а справка у Юры уже была! Главное, что Малов оказался свидетелем его простуженного голоса.

Он помчался поделиться радостью с Константином Александровичем.

Но того уже не было у входа в библиотеку. Юра успел увидеть, как от библиотеки, разворачиваясь, отъезжала скорая. Он вспомнил побледневшее, изменившееся лицо собеседника.

— Вы не видели тут одного такого человека, старенького, с трубкой, его зовут Константин Александрович? — спросил он у пожилой женщины в очках и мешковатом платье, расхаживающей у входа. — Он только что стоял здесь, несколько минут назад, мы с ним разговаривали…

— Константин Александрович Грудницкий, — с обидой и укоризной выговорила ему женщина, — член-корреспондент Академии Наук СССР, языковед, философ культуры! У него рак, уже последняя стадия, ему стало плохо — слава Богу, скорая мимо проезжала…

— Куда его повезли?

— В приемный покой дежурной городской больницы, надо полагать, — как всех простых смертных. Вот если был бы партийной шишкой, тогда повезли бы в особую…

«Странно как-то он играл свою роль, нехарактерно, — с потускневшей радостью рассказывал Юра. — То, что он практически разрешил мне не приходить на собрание всего лишь с простуженным голосом — это еще не все! Хотя и этого было бы, я думаю, достаточно: с его подтверждением нашего телефонного разговора и той бумажкой, которую мне дал врач, от меня бы скорее всего отстали, несмотря даже на то, что настоящего больничного у меня не было. Но Малов потом даже и не спросил про больничный! Похоже, что он вообще забыл обо мне. Когда мы столкнулись в коридоре через несколько дней после исключения Елисеевой, я пробормотал „Привет“, а он даже не обратил на меня внимания. Как будто вы все это предвидели».

Он сидел на скамеечке у свежей могилы на Новодевичьем кладбище.

«А книжки я все получил у вашей секретарши, спасибо», — заторопился он, увидев, что приближается семья Грудницкого, — жена и сын.

Ему не хотелось ни с кем делить тайну своих мимолетных, но таких для него важных отношений с покойным. Кроме того, надвигалась летняя гроза. Юра встал и, кивнув на прощание могиле, обошел ее с другой стороны. Здесь, на этом месте, его роль была закончена.

Рединг, 1984

«Как-то однажды…»

Как-то однажды жил да был человек с красным зонтиком. И каждый раз, когда он раскрывал этот зонтик, дождь переставал. Как-то однажды жила да была девочка с туфлями из стекла. И когда она надевала их, она могла ходить по воде. И человек с зонтиком держал его все время открытым, так что дождь совсем прекратился, и воды больше нигде не было, и девочка не могла ходить по ней. И они все поехали на автобусе от площади Виру до самого взморья.

И взморье это было ветреное и широкое, и я видел море.

А летом после школы она часто ходила на железнодорожное полотно собирать камешки. Зимой она гуляла по сугробам возле большого деревянного забора. А весной, когда трава в парке Хирве становилась зеленой и начинали летать птицы, она поднималась на самый верх, где стояла башня Толстого Германа, и сбегала вниз по крутой спиральной тропе. А осенью умер дедушка.

Это было однажды воскресным утром в сентябре, когда небо было голубым и на небе было солнце. Кожа да кости и я как раз кончили домашнее задание и пошли к нему домой.

— Спорим, ты не умеешь бегать, как я быстро, — говорит Кожа да кости.

— Спорим, умею, спорим, умею бегать еще быстрее, — говорю я.

И мы побежали к его дому — я мимо стройки, а он по улице Фабрику. И вот я уже стою на ступеньках, когда он еще только появляется, задыхаясь, из-за угла.

— Что же тебя задержало, Кожа? — говорю я.

— Ты сжульничала, Очкастая, говорит Кожа да кости, девчонки всегда жульничают.

— Еще как, Кожа, я нацепила крылья и полетела!

Услышав это, тетя состроила гримасу.

— Лично я, пожалуй, что и нет, — сказала она. — Но я знаю многих других людей, гораздо умнее меня, которые верят.

— Я думаю, что Бог это голова, а не тело, — я ей сказала, и она засмеялась и побежала сообщить маме.

Так проходят годы, и мы уже не чувствуем ветра, несущегося по взморью и сыплющего чистым песком, не можем пройти по удивительному пространству побережья рано утром, мы уже не видим моря.

И сон, однажды увиденный нами, когда дедушкино лицо исчезало на фотографии, этот сон забыт.

На самом деле он совсем даже и не был нашим дедушкой, но мы называли его дедушка. Он приходил обедать с нами каждое воскресенье, и мы все хихикали, когда после компота он говорил: «Было хорошо!» Потом мы провожали его до трамвайной остановки на улице Фабрику. Он жил один с сыном, который совсем его не любил.

На фотографии она стояла справа от него. Его лицо смотрело прямо, перед собой, и его усы тоже с готовностью подались вперед, — как бы в ожидании какой-то встречи. Но затем его лицо начало бледнеть и выцветать, и черты его стали постепенно удаляться. Его половина снимка стала серой, как зола, и все контуры потеряли свою резкость, и бумага начала распадаться. Но ее лицо оставалось нетронутым, оно только стало гораздо старше, превратилось в лицо с гораздо более поздней фотографии.

А теперь она подходит к стеклянной двери в коридоре и видит незнакомую женщину, идущую ей навстречу с другой стороны двери. Но приблизившись к ней, она узнает свое собственное отражение.

Порывы ветра с дождем не стихают на протяжении целых суток. Посредине дороги я увидал серый и вроде неживой комок. Я потрогал его носком ботинка — он весь подобрался, стал совершенно круглым и выпятил все свои иглы. Из туч вышла большая луна и осветила мокрые деревья. Я тряхнул одну ветвь, и на голову мне обрушился настоящий ливень. Дерево вдруг встревожилось, замахало руками, захлопало крыльями, и темный силуэт вырвался из его гущи и унесся прочь.

Лондон, 1985

В дороге

Юра забился в угол сиденья и уткнулся носом в тетрадь. Радио играло веселые песни. Двое азиатов напротив (татары, брат и сестра, как он потом узнал) о чем-то лопотали друг с другом на своем диковинном наречии. Старик-крестьянин в противоположном углу, наискосок от него, грыз бублики. Поезд несся к столице нашей родины Москве.

Принятый на филологическое отделение Московского государственного университета имени Михаила Васильевича Ломоносова, Юра был полон чувства своей собственной значимости. Более того, он ехал в стольный град не с пустыми руками — он вез эту вот тетрадку со своими первыми стихами. Под каждым стихом стояла дата, место создания (всюду одно и то же) и витиеватая подпись. В рассматриваемый момент Юра был погружен в созерцание своего первого сохраненного для потомства стихотворения — «Томящейся девы».

Татары то и дело поглядывали на него — особенно сестра. Ей было, наверно, лет 20, а брату, должно быть, чуть больше — 23 или 25. Для Юры с его семнадцатью веснами они представляли старшее поколение, не говоря уже о худом жилистом мужике, — тот казался ему дожившим до наших дней персонажем какого-то старого романа.

Наконец, сестра-татарка — на редкость красивая девушка с блестящими темными миндалевидными глазами — не выдержала и спросила Юру, что это он так читает и перечитывает, не обращая внимания ни на попутчиков, ни на проводника, который только что предложил им чай. Краснея, он вынужден был признаться, что это его собственные стихи. Тут и брат, и сестра в один голос попросили его показать им свои творения. Дрожащими руками он протянул им тетрадку в синем переплете. Перехватывая ее друг у друга, они впились глазами в страницу с «Томящейся девой».

Брат начал читать стихотворение по слогам, выкрикивая предлоги и делая совершенно неожиданные для автора смысловые ударения. (По-русски они говорили неплохо — особенно сестра, — но чувствовалось, что это не родной их язык.) «Зачем томишься ты?!!» — неистовствовал он, совсем забывшись, увлеченный собственной декламацией. — «Нет, нет, не так, — мягко поправляла его сестра и с романтической нежностью шептала: — Зачем… зачем томишься ты?..» Брат согласно кивал и снова протяжно ревел: «Томишься ты-ы-ы!!!» Юра готов был сквозь землю провалиться от стыда.

В конце концов, он не мог больше выдержать этой пытки и попросил их вернуть ему тетрадь, что они сделали с большой неохотой. Брат глядел на него, не скрывая своего восхищения; в светящихся глазах сестры была какая-то еще не знакомая Юре теплота.

— Мы всегда будем читать все журналы, — сказала она, — чтобы найти ваши стихи.

Юра пролепетал что-то невнятное вроде «пока нет» или «еще будет». В этот-то момент старик-крестьянин, до сих пор молчаливо размачивавший свои бублики в стакане вагонного чая, откашлялся и деловито вступил в разговор.

— Скажи-ка мне, парнишка, — кивнул он в сторону Юры, смотря почему-то в потолок, — вот ты, значит, стихи пишешь.

— Да, пишу, — стыдливо подтвердил Юра.

— Вот я и говорю, пишешь, — удостоверился крестьянин и задал следующий вопрос. — А вот кто по-твоему лучше всех сейчас стихи пишет?

— Как же, — сказал Юра, подумав, — есть тут разные… Вот Евтушенко, например, есть…

— Явтушенко, значит, есть, — сказал старик, презрительно коверкая фамилию. — А вот скажи мне теперь, мальчонка, а вот может твой этот самый Явтушенко написать так, как Пушкин?

— Нет, — ответил Юра, не задумываясь, — не может.

Крестьянин рассмеялся коротким сухим смешком.

— Ну вот, ты и сам говоришь, что не может. А зачем он тогда пишет, бумагу переводит? У нас в деревне бумаги не хватает, а он ее переводит. И все вы — зачем вы бумагу мараете, изводите, деревья губите и сёла сырья лишаете? Ты вот, парень, ты зачем пишешь?

— А я… я затем пишу, — неуверенно начал Юра, уставившись в пол вагона, и вдруг дернул голову вверх и выкрикнул фальцетом: — что я смогу написать, как Пушкин! — У него перехватило дыхание, и, сотрясаясь от собственной наглости, он с вызовом бросил своему собеседнику: — Бог даст, я и лучше смогу написать!

Немедленно вслед за этим он выбежал в уборную.

Когда он вышел из туалета, то увидел татарскую сестру. Она стояла в коридоре у окна, ожидая, пока туалет освободится. Глаза ее лучились.

— Вы не обижайтесь на него, — сказала она. — Он такой старый, что уже ничего не понимает… Я с моим братом буду читать журналы.

Позже, когда Юра уже лежал на своей верхней полке и свет в купе был убавлен до слабого, призрачного фиолетового мерцания, старик-крестьянин сказал, обращаясь к татарам:

— Спит парнишка. Угомонился. Жаль его — хороший парень, зря только бумагу марает.

Татары несогласно и неодобрительно молчали. Поезд несся сквозь летнюю ночь, через просторы России, к самому ее сердцу.

Лондон, 1985

Поэзия Лии Владимировой[19]

И целый день, да, целый день

Кипела белая сирень

И зрела за оградой,

И вы клонили для меня

Две кисти, полные огня,

И ночи, и прохлады.

Разница между настоящей и ненастоящей поэзией в том, что первую хочется цитировать.

С платком в зубах, дразня улыбкой, окая,

Опять — в который раз! — явилась тень

Разметанных по ветру, синеоких,

Великорусских нищих деревень.

Настоящую поэзию, сколько ни цитируй, все мало:

Я проснулась — бело.

И не верю сама:

Так сегодня светло,

Будто снова зима.

Потом, вслушавшись внимательно и всмотревшись в строчки, замечаешь, как они «работают». Симметричность строчки «И целый день, да, целый день» со словом «да» в ключевой позиции убеждает читателя и аргументом, и чувством; после победного, триумфального «да» — великолепной поэтической находки — повтор воспринимается как крещендо. Замечаешь мастерство звукописи, свидетельство самого главного в поэтическом творчестве — безошибочного слуха; целый-кипела-белая-зрела-полные; день-сирень-меня-огня-клонили-полные-прохлады: оркестровку сонорными, особенно мягким, нежным звуком «л» с преобладанием энергичных, так называемых «светлых» гласных «е» и «и». Замечаешь, как искусно главная информация отодвинута в самый конец строфы, в нижний правый угол, держа тебя, читателя, в напряжении: «С платком в зубах» — кто же? — наконец, в конце следующей строки автор дает сказуемое и подлежащее (отметим, что это инверсия: сказуемое определяет подлежащее и обычно следует за ним): «явилась тень». Но мы все еще блуждаем в потемках: что за тень, кому и зачем она явилась? И надо еще проработать четыре определения, чтобы получить объяснение «деревень» — четыре определения, сам порядок которых тоже необычен (что это такое — «разметанных… Синеоких, / Великорусских нищих»? — ведь эти определения разного порядка, надо было сказать «великорусских деревень, нищих, синеоких, разметанных по ветру» или что-то в этом роде). Такая необычайность — тоже один из основных признаков настоящей поэзии… В чем, наконец, секрет третьей процитированной строфы? Сами поэты знают, что нет ничего труднее, чем простота, к которой приходишь только после многих лет одухотворенного творческого труда, — та «неслыханная простота», про которую писал Пастернак и в которую сам он «впал» лишь к концу жизни. Поэты знают, что добиться речевой естественности интонации типа «Я проснулась — бело», или «И не верю сама», или «Так сегодня светло», или «Будто снова зима» — это большая победа. А добиться при такой разговорной раскованности также и лиризма и музыки стиха еще сложнее. Мастерское применение автором двустопного анапеста дает такой эффект: это очень стремительный размер, очень музыкальный (в Греции поэты и декламаторы приплясывали, исполняя анапестический стих), а окорот его до двустопного минимума не дает ему разогнаться, чем и достигается лиричность.

Вообще музыкальность — одно из самых сильных впечатлений от этого сборника Лии Владимировой (четвертого, вышедшей в 1988 г. в Израиле книги «Стихотворения», в которую вошли как новые, так и некоторые из старых стихов). Вот снова анапест, на этот раз чередование двух и трех стоп, создающее впечатление навязчивой, мучительной мелодии:

Дай мне, Господи, пить

Тот полынный, полуденный зной!

Тот потерянный рай

Ты вчера мне вернул не затем ли,

Чтоб смогла позабыть

Окаянный, бездарный, глухой

Этот северный край,

Эту серую горькую землю?

Вот четырехстопный хорей — завораживающий, колдовской:

Будто в небо с поворота —

Звон, Масличная гора.

Вот и скрипнули ворота,

Вот и сгинула жара.

Вот амфибрахий — неторопливый, мерный, как движение волн:

И знойной земли очертанья

Час от часу ближе, ясней,

И слышится волн бормотанье

В полдневном блистанье теней.

А вот и четырехстопный ямб, с двустопным рефреном:

Апа под белым покрывалом —

Шах-и-Зинда,

И косогор в цветенье алом —

Шах-и-Зинда,

И роспись древняя портала —

Шах-и-Зинда,

И все, что Азия шептала, —

Шах-и-Зинда.

Строфы с пятистопным ямбом, с анакрузой в начале стиха, увеличивающей впечатление музыкальности; заметим, что когда, наконец, в 4-й и 6-й строках первая стопа получает причитающееся ей ударение, после трех анакруз уже не ожидаемое слухом, ключевые слова «ты» и «плачь» принимают как бы двойную нагрузку (только один пример органического взаимодействия ритма и семантики у Лии Владимировой):

Я слышу голос: «Только посмотри,

Они с тобой, былые январи.

Былая даль белешенька-бела,

И ты была светлешенька-светла.

В былое поле выйди на мороз

И плачь, не прячь горячих грозных слез!»

Но для того, чтобы сказать, что поэзия Владимировой — настоящая поэзия, совсем не обязательно подвергать ее анализу. Настоящее искусство всегда впечатляет мгновенно — мистически, метафизически, подсознательно. Но если талант действительно идет от Бога, то воплощение его немыслимо без человеческого сотворчества, без взаимоотношений между поэтом и читателем (пусть даже идеальным читателем в будущем, о котором писал Мандельштам) и между самими поэтами — как живыми, так и мертвыми. В поэзии Лии Владимировой мы слышим голоса великих русских поэтов века, с которыми она ведет беседу. Вот она перефразирует Мандельштама:

Пусть дни идут корявой чередой

В поту, в жару или в простудной дрожи —

Я допьяна больна тобой,

Россия… Родина… Рогожа…

Вот обращается к Ахматовой:

Могу ль я память излечить,

Чтобы вчерашним не горела,

Чтобы, устав кровоточить,

Спокойно тлела и старела?

Какой по счету адский круг?

В который раз встает из праха

Все усмиряющий недуг

Благополучия и страха?

Вот отсылает читателя к Цветаевой:

И цветут мои галлюцинации:

Эти дали, ливни световые,

И томятся душные акации,

И толпятся зимы грозовые!

Цветаева вообще близка поэтессе по эмоции и духу:

Я стою с протянутой рукой

Будто на пороге новой эры —

Отврати, Господь, мои химеры,

Возврати мне будущий покой.

Не менее близок ей и Пастернак своей зрелой простотой и своим чувством природы:

Опять тревожный запах прели,

И помню без календаря

Продрогший воздух, вкус апреля

В последних числах октября.

Или вот эти реминисценции, особенно уместные при посещении Переделкина:

И кладбище огибая,

И сосен торжественный ряд,

От редкого снега рябая

Тропинка скользит наугад.

Какая же нынче охота

Месить жидковатый ледок?

Там где-то за поворотом

Писательский городок.

Гола опустелая местность,

Дорога так круто светла,

Как будто успех и известность

В архив посдавали дела.

Сказать, что без Мандельштама, Ахматовой, Цветаевой, Пастернака и Ходасевича (см. «Пятнадцать сонетов» и стихотворение «И вдовий стон, и горький дух горений…» с цитатами из него) не было бы и Владимировой, — это значит наградить поэтессу высоким признанием: ведь нельзя же сказать про, скажем, Крученых или Каменского, что их бы не было без Пушкина, Лермонтова, Тютчева! Гонящимся за дешевыми блестками так называемого «модернизма» (а также «ультрамодернизма», «постмодернизма», «пост-постмодернизма» и т. д.) — бича всей современной поэзии — невдомек, что настоящий модернизм в европейской поэзии уже давно был. В Италии он имел место в XIII веке, в Англии — в XIV, во Франции — в XV. Первым модернистом в Греции была Сафо, творившая в VII веке до нашей эры. Русская поэзия моложе, но и тут пальма модернистского первенства принадлежит не Маяковскому и даже не Хлебникову, а Ломоносову. И для подлинного восприятия Владимировой следует рассматривать ее в преломлении русских поэтических традиций XX века.

Другой подход к ней — это понимание ее творчества в контексте женской европейской поэзии. Хрупкость, мягкость, нежность (одно из любимых слов Владимировой: «Здравствуй, нежность ненужная»), незащищенность гипертрофированно-чуткого восприятия и высокое нервное напряжение (это и имел в виду Мандельштам, сгоряча обругавший в 20-х годах Цветаеву за ее «женскую поэзию», — о чем он потом, кстати, очень жалел) роднит поэтессу не только — напрашивается сравнение — с Сафо, но и с американской поэтессой Эмили Дикинсон и, в наше время, с Энн Секстон, израильскими поэтессами Леей Гольдберг и Далией Равикович, американо-английской Сильвией Плат и английской «поэтессой в прозе» Вирджинией Вулф:

Вбираю, как в начале лета,

Легчайший холод, тонкий зной.

Почти свободны все предметы

От лишней тяжести земной.

Душа моя, доверься слуху,

Остатка сил не береги,

Меня — девчонку и старуху —

Вечерним светом обожги.

Вечные темы материнства — «Я слишком мало матерью была» — слабости, уязвимости слишком чуткого, болезненно восприимчивого внутреннего мира — «Кого сегодня впустишь ты / В свой мир — себя не сознающей / И беззащитной красоты» — молодости –

Я холод глотаю, я праздную вновь

Настой этот, наст недовзрослости терпкой.

Шестнадцать… Еще зелена моя кровь.

И зря меня зрелые жены не терпят —

Взросления, зрелости и цикличности жизни –

Тучи, тучи, тучи из окна,

На крылечке девушка сидит…

И моя посмертная весна

На меня, как девочка, глядит —

Наконец, смертности –

Это яблоня плывет

В холодеющей дали,

Это смерть моя идет

В платье белом до земли —

Все эти такие женские и такие общечеловеческие темы и составляют поэтический мир Лии Владимировой. Но это еще и мир специфически, глубоко русской поэзии, край русской песни, «зачарованная даль» России с ее легендами и сказками:

Мне б узорами цветными

Платье белое расшить,

Мне бы тропками лесными

В темный лес к тебе спешить.

Я платок на косы брошу,

Молча выйду на крыльцо.

Глянь-ка, ласковый, хороший,

В позабытое лицо!

Я еще не износила

Взоров солнечных своих,

Я еще не погасила

Платьев легких, молодых.

Недаром так много роднит поэтессу с Ахматовой и Цветаевой: это и русский фольклор, и напевность, и эмоциональный накал, и дихотомия женщины-поэта в повседневном быту, в общественной среде вообще, и в конкретно русском/советском обществе, в частности. Так, тема неприспособленности и неуклюжести, «горбатости» (часто встречающееся в сборнике слово) проходит лейтмотивом через все стихи Владимировой и не случайно эта тема ассоциируется с Цветаевой:

Стать бы статной, стать бы синеокой

(Чтобы взглядом — наповал!).

Голос мой, надтреснутый до срока,

Вдруг до шепота упал…

На реке, на солнце, близ Тарусы,

Средь песков и ивняков,

Перелью я в синенькие бусы

Твой букет из васильков…

Страдание, ранимость, боль неотъемлемы от поэтического творчества; с неизбежной при этом мазохистичностью — квазимазохизмом — поэт пестует и лелеет обнаженность восприятия:

Как у последнего порога —

Так близко память подошла!

Растет душевная тревога,

Дай Бог, чтобы она росла.

Но это не только творческий эгоцентризм ощущений, это дарение тепла другим, невозможное без боли:

Но тепла таинственным свечением

Вся, насквозь, пронизана невольно.

Ведь не страшно это расточение,

Больно — если вдруг не будет больно!

В соответствии с лучшими традициями мировой поэзии в целом и русской, в частности, поэт — это высокоморальное явление, «средоточие совести» по определению Эудженио Монтале, этическая кульминация эпохи:

Ко мне вплотную подошло

Все одиночество людское.

Пока я билась над строкою,

Оно живительной тоскою

Во мне меня перемогло.

Но послереволюционный поэт в России представляет собой не просто совесть в широком ее понимании — он еще и «плакальщик» (как говорила о себе Ахматова), и утешитель, и голос — порой единственный вопиющий в моральной пустыне — сострадания и протеста:

А над городом — снега…

Полночь, женщина впотьмах.

След тяжелый сапога

На разорванных листах.

Одно из самых сильных, самых впечатляющих произведений в книге поэтессы — это «Соль-минорная симфония» с эпиграфом из Ахматовой — произведение, из которого и взята последняя цитата.

Накал поэтической совести достигает здесь предела: чувство вины — безвинной — за гибель друга, позвонившего, чтобы сказать, что привезет пластинку Моцарта, и не приехавшего, исчезнувшего во Владимирском централе, поглощенного «бездной», — это чувство вины здесь максимально обострено:

То не скорбная страна

Пробуждается на час,

То последняя вина

Надвигается на нас…

И кадит, кадит, кадит

Над пожарищами дым…

Слышишь, колокол гудит

Не по мертвым, по живым.

И не случайно здесь же поэт прощается с Россией:

О Русь моя, мой бедный дом,

Прости меня, как мать простила,

За то, что скорбью и стыдом

Одну себя перекрестила.

Травма отъезда из языка, культуры, природы (российский ландшафт занимает центральное место в стихах Владимировой, а русская зима с ее снегом продолжает преследовать поэта на протяжении всего средиземноморского года), травма эта предсказуемо болезненна:

Всё я и ты… А на небе всё хмарь.

И я листаю южный календарь:

«Ты помнишь?.. Нет?.. Прошу тебя, припомни!

Мы были там час от часу бездомней,

Но цвел, но мел ликующий январь».

Тоска по России сливается с ностальгией по ушедшей молодости:

Не дано мне горя превозмочь,

Оттого с утра и до темна

Снятся мне подснежники… Всю ночь

Бродит неустанная весна

По дорогам черным февраля,

По тропинкам в сумрачный январь,

Снится мне подснежная земля,

Снятся мне подснежники, как встарь…

Столик мой и окна — как тогда,

Всюду он, подснежниковый цвет.

Всюду эта синяя вода,

Свежий холод юношеских лет…

Все это — стихи 1973–82 годов, написанные после переезда Лии Владимировой в Израиль и в большинстве своем, даже если не прямо проникнутые ностальгией, то окрашенные грустью, главная причина которой — «сквозные березовые одежды», «старый тот порожек», «сладкие капли первого дождя», которые лирический герой собирает в дождевую бочку. Но жизнь берет свое, и постепенно в стихах поэтессы начинает проглядывать новый ландшафт — сначала робко, потом все смелее и смелее. Вот уже новая, ближневосточная гроза в стихотворении «По дороге в Иерусалим»:

С холмами, с тучами — лиловое,

Зеленое перемешать!

Как бурно дышит ночь сосновая,

Как горько-весело дышать!..

Почему горько-весело? Да потому, что поэтесса одновременно и здесь, в ее теперешней жизни-ипостаси, и не здесь:

А там, где не было надежды,

Где Время — словно под откос,

В сквозных березовых одеждах

Плутала в зной или в мороз…

Два времени, две неотвязных,

Две горьких памяти — итог.

Сама с собою в жизнях разных

Здороваюсь через порог…

Наследие родной речи, которой не может не принадлежать поэт, и личной памяти, с одной стороны, — и родовая память с ее языком, где «Виноградом и стихом / Дышит древний алфавит», с другой, — это нелегкая ноша, неблагодарный материал для синтеза:

Моя тарусская Россия,

Моя владимирская ширь,

Моя возлюбленная Лия,

И Руфь, и нежная Эсфирь!

И блещет двуединым светом

Крыло у каждого плеча,

И две судьбы, как два завета,

В меня вошли, кровоточа.

Но какая поэтическая ноша легка и какой творческий материал благодарен? (Благодарен он потом, когда художник превратит его хаос в гармонию и синтезирует его антитезы.) Даром ведь не даются эти крылья «у каждого плеча»!

В заключительном разделе книги, в стихах 1981–88 годов, в цикле «Сосны» поэт вдыхает аромат цветения Израиля и возвращается памятью к своему детству в России. Этой цитатой мне бы и хотелось закончить, пожелав Лии Владимировой неиссякаемой творческой молодости:

Боюсь, что вдруг под натиском утрат,

Под натиском подавленной природы

Я съежусь, заржавею, почернею

И сделаюсь смоковницы бесплодней,

Хамсина суше, пустыря пустынней,

Оставленней и горше пепелища.

Но влажны апельсиновые рощи,

И тонок запах легких лепестков,

И светел белый цвет благословенный.

И может быть, я — женщина, как знать?..

Но нет, подобно вечному студенту,

Я — девочка, пожизненный подросток.

Еще звенит порой мой детский смех,

Блестят глаза лукавинкой зеленой.

Мне хочется до августа дожить,

Отпраздновать свой вешний день рожденья:

Исполнится мне вновь шестнадцать лет.

Стихотворения

Из сборника «Рыжие монеты»[20]

I. В изголовье стоят, не давая забыться ночами 1967–1971

«В изголовье стоят, не давая забыться ночами…»

В изголовье стоят, не давая забыться ночами.

Их высокие лбы заставляют метаться в бреду.

Их горящие тени ожогом летят за плечами.

Слишком гулки шаги их, когда они рядом идут…

И врывается поступь, и теплые спальни взрывает.

Пепелящий огонь исступленно клокочет в зрачках.

Нас родили рабы, нас рабами рабы называют,

Нас учили рабы перед мыслью испытывать страх…

А неласковый ветер

швыряет на рифы приливы

И в мятущихся прядях,

как в согнутых мачтах, гудит…

Нам в тени их величия

сыто, уютно, счастливо.

Почему же все чаще

становится пусто в груди?..

Что вам надо от нас?

Отвяжитесь! Чего вы пристали?!

Ваши страшные взгляды

безжалостно рвут нас из нор.

Мы себе цену знаем,

и выползти нас не заставишь

На мучительный свет,

где безумства и мысли простор.

Москва, 1967

«…И быки, когда их на убой угоняют…»

…И быки, когда их на убой угоняют,

ревут.

И солдаты, в решающий бой отправляясь,

поют.

И ребенок,

рожденный зарею, кричит,

Как старик,

тяжело умирая в ночи.

И как грудь, разодрав

перекошенный рот,

Только с воплем возможно

бросаться на дзот.

И поют, и ликуют,

и славят вождя

Легионы, с парада

на смерть уходя…

Надрывалась земля

через стоны и пот,

Из мученья пророс

недоношенный плод.

Он рожден обреченным.

В назначенный миг

Никого не спасет

окровавленный крик.

Почему же так трудно

в безгласность небес

Сделать шаг,

напоследок не выхрипев песнь,

Не взревев,

как ревет над погостом гроза,

Ничего

палачу своему не сказав?..

Рига, 1967

Прошедшее лето

Это лето прошло,

как прошли облака.

Как над морем прошел

запоздалый закат,

Это лето прошло,

и пропал в тишине

Тот напев, что однажды

услышался мне.

И неясны

все неясные сны

в осененье ночном,

И взволнованный шепот

цветов под дождем,

И сомнение листьев

в предутренний час —

Это лето прошло,

отблеск в окнах угас.

Только птицы

надрывно и хрипло кричат.

Только стал по-осеннему

холоден взгляд.

Не ко времени задан,

просрочен вопрос.

Это лето прошло.

Листья ветер унес.

Рига, 1967

Фантазия-экспромт

Она бежит — беспомощно и слепо.

Летят деревья, словно стаи птиц.

Она бежит — и вот на землю небо

Летит слезой, сорвавшейся с ресниц.

Остановись! — По следу мчатся тени.

Остановись! — Мелькают облака.

Как бьется сердце, как дрожат колени,

Как кровь стучит и мечется в висках.

Остановись!.. Один лишь миг! Куда ты?

Одно лишь слово… И скрипит педаль,

И музыка приходит, как расплата,

И разрывают клавиши рояль.

Рига, 1967

«Я боюсь не случайно…»

Я боюсь не случайно.

Я это волнение знаю.

Ночью пахнут цветы,

и светло так, что больно глазам.

На губах поцелуй

свою жадную дрожь оставляет.

И уйти от себя,

и от света укрыться нельзя.

Как понять и назвать

это нервно-невнятное чувство?

Свято носишь в себе

униженье свое и вину.

Ночью руки на плечи

ложатся тревожно и чутко.

Я часами стою

и лицом прижимаюсь к окну…

Нет, не вырваться мысли

из запертой клетки на ветер,

Как не вырваться чувству

из тесных объятий строки…

…В ослепительном свете

качаются белые ветви.

Не несут облегченья

рожденные ночью стихи.

Рига, 1967

«Этой ночью я думал о чайках…»

Этой ночью я думал о чайках,

Исчезающих в красном закате,

И слышал их хриплые крики.

Я думал о чайках,

Спящих безмятежно, как дети,

И видел их белые спины,

Когда они покачивались

На ленивых волнах.

И еще я думал о соснах,

Из века

В век по ночам

Поющих чайкам одну

И ту же бесконечную песню.

Этой ночью я думал о море,

И слышал гудки парохода,

И видел, как отражались в воде

И были одними огни.

Этой ночью я думал о Венеции,

Неповенчанной,

Недосказанной,

И слышал молчание, когда оно

Скользило под Мостом Вздохов.

Этой ночью я думал о Земле,

И слышал ее голоса,

И оставался наедине с ней,

Как бывает,

Когда в темной комнате

Безотчетно крутишь ручку приемника.

И еще

Этой ночью

Я думал о том,

Кто должен уйти на рассвете.

Москва, 1968

Поэма пути

I

Я ночами не спал,

отдаленные шорохи слушая.

Я о встрече мечтал,

как мечтает о мужестве юноша.

Я свидания ждал,

как детей — одинокие матери.

И набросил вокзал

мне на плечи морозную мантию.

Вот один на один

я и поезд во мраке встречаемся.

Неотступно в груди

нарастают печаль и молчание.

Так зачем же, чего-то

ища на перроне глазами, я

Все волнуюсь, как школьник,

берущий билет на экзамене?

Глядя в тусклые стекла

и лед растопляя дыханием,

Перед кем в пустоте

поднимаю я руки прощания?

Но уже под ногами

опора кренится, качается.

В неподатливых пальцах

последняя спичка ломается.

И динамик с душой говорит

об удобстве и выгоде транспорта

И о том, что дает проводник

пассажирам и шашки, и шахматы…

И тогда я встаю

и рывком дверь купе открываю.

Так рвет ручку водитель

летящего с рельсов трамвая.

II

Все мирно спят

в своих собачьих норах.

Размерный храп

врастает в гул пути.

Мне не заснуть

в том поезде, в котором

Я что-то

ожидаю впереди.

Меня не встретят там,

куда я еду.

Назад

я никогда не возвращусь.

Мне важен срок:

смещения рассветов,

А не пространств

я в поезде ищу.

Лишь тоска по мне бродит,

как псы по дворам без ночлега.

От нее не спастись

в этой медленной страшной ночи.

Она душит меня,

словно землю объятия снега,

По вагонам шагает,

в оглохшие двери стучит.

Тем, кто спит, хорошо.

Их дневное убожество стало

Грандиозным всесильем,

безудержной властью во сне.

Репродуктор молчит.

В коридоре — протяжность вокзала.

В лабиринте тоски

все никак не распутаться мне.

Это мозг, словно сердце,

стучит и забыться не хочет.

Ночь дана для бессонниц,

как жизнь для бессмертья дана.

Я всем спящим желаю

огромной мучительной ночи.

Я всем спящим желаю

в ночи беспокойного сна.

III

Но куда же я еду?

Я это опять забываю.

Поезд, в рельсы упершись,

толкает и тащит меня.

Полусонные лампы,

забывшись, бездумно мигают,

И хохочут вагоны

над сменою ночи и дня.

Кто же может ответить,

что завтра со мною случится?

Меня тянет к себе

по откосу летящая тень.

Вот я снова бросаю

привычные вещи и лица,

Чтоб застигнуть врасплох,

на перроне свой завтрашний день…

…Дни приходят,

сбрасывая с себя гордое и значительное

имя будущего.

Дни проходят

сквозь меня, всасываясь в кровь и в душу

мне.

Каждый пройденный день,

даже самый

бессмысленно прожитый,

Оставляет свой след,

чтоб уже никогда не вернуться из

прошлого…

В моем сердце следы,

как подарки на память от жизни.

В моем крохотном сердце

есть место для тысяч следов.

И сливаются дни,

как веселые крики на тризне,

И проносятся годы,

как встречный огонь поездов.

Кто же сможет сказать мне,

что завтра со мною случится?

На перроны судьбы

не прибудет до срока ответ…

За окном семафоры

мелькают, как красные птицы,

И с гудком паровоз

в долгожданный влетает рассвет.

Москва, 1968

«В тот час, когда, гудя, вползали танки…»

В тот час, когда, гудя, вползали танки

На Градчаны и кровь взамен росы

Господь послал на город, у пражанки

В тот самый час рождался в муках сын.

И первый крик ребенка, этим гулом

Задушенный, упал к ногам солдат

И был растоптан. Вновь ружейным дулом

Был взят под покровительство Сенат.

И первенца отец не ждал. Как сгусток

Потухшей крови, солнца шар застыл

В глазах у Влтавы. На костер Ян Гуса

Уже Ян Палах медленно всходил.

Над солдатнёй вздымая к небу руки,

На жизнь и счастье мальчика крестя,

Ты знаешь ли, о мать, какие муки,

Костры какие ждут твое дитя?

Москва, 1969

«И вот я вновь лицом забился в окна…»

И вот я вновь лицом забился в окна,

Причудливо прочитанные льдом, —

Так прячется обиженный ребенок

В большую материнскую ладонь.

Прими меня, объятиями двери

Твои раскрой, притвором отвори,

Пройди со мной все площади и скверы,

Пройди со мной все улицы твои.

Введи меня туда, где замерзает

Дыханием ночная тишина, —

Как я люблю, Москва, в твоих трамваях.

Незанятое место у окна.

1969

Сказка

Гул копытный захлебнулся

в тишине.

Видишь, я к тебе вернулся

на коне.

Я успел,

когда померкли небеса.

Я летел,

забыв о смерти, сквозь леса.

Конь скакал, по ветру гриву

разметав.

Лунный свет казался гримом

на цветах…

Это сон. Во сне страданьям

нет конца.

Так коснись своим дыханием

лица…

Почему ж ты мне навстречу

не спешишь?

В небе звезды, словно свечи.

Ты молчишь?

Может, хочешь,

пред тобою, как в бреду,

Летней ночью

на колени упаду?..

Губы шепчут что-то странное в ответ.

Это сон. Всему виною лунный свет.

«Этих бесчисленных дней и ночей…»

Этих бесчисленных дней и ночей

Странны сплетенья,

Странны мне в зеркале жизни твоей

Дна отраженья.

Только пугает своей белизной

Взгляд исподлобья,

Только кружатся над белой землей

Белые хлопья.

Будто безгрешна, как саван, душа

Этого цвета.

Не потому ли ты так хороша,

Белым одета?

Сколько прошло после полночи лет —

Как я узнаю?

Только, боюсь я, опять этот цвет

Мне помешает.

Лучше уйду я в предутреннем сне,

Нечего делать.

Мечется в небе пронзительный снег —

Мертвенно-белый.

Москва, 1969

«Запрягай…»

Запрягай

Легконогих твоих лошадей,

В дальний край

Мы поедем за жизнью своей.

На мосту

В незнакомой до слез стороне,

Мы черту

Перейдем по звучащей струне.

Что за свет

Там дарила цветам синева,

Сколько лет

Волновалась под ветром трава?

Чья там тень

В снегопаде сквозила, следя

Ночь и день,

За собой сновиденье ведя?

В царстве сна,

Кто б ты ни был, — ямщик, чародей,

Пей до дна

И, чего там, гони лошадей.

Москва, 1969

Стихи о молчании

Есть молчание смерти.

И только трава на гробницах —

Тот безмолвный свидетель,

кто многое мог бы сказать.

Есть молчание страха

на сдавленных ужасом лицах.

Есть молчание глаз,

когда в небо открыты глаза…

Есть молчание губ,

недоступных, как снег на вершинах.

Есть молчание губ,

беспокойных, как запах вина.

И со словом

молчание вечный ведет поединок.

И опять, как всегда,

перед боем стоит тишина.

Есть молчание совести

в темных углах малодушия.

Есть молчание совести

в клетках насилья и лжи.

Так сжигают свободу.

Так душат в бессилии мужество.

Так привыкли войска

сапогами стирать рубежи.

И молчание это

жестоко, как с мертвого слепок.

И молчание это

безжалостно, словно позор.

И в душе подлеца

так же глухо, как в каменном склепе.

И молчание смерти

в душе его, как приговор.

Москва, 1969

Реквием

Голубя ударило машиной.

Не взлети он — мог бы уцелеть.

Было непростительной ошибкой

Потерять доверие к земле…

Как нелепо ты погибла, птица!

Средь бескрылых — это нужно знать —

Иногда приходится платиться

За свое умение летать…

Думала ль ты, птица, о свободе,

Жалко по асфальту семеня?

Как могла просторы небосвода

Ты на ковылянье променять!

Вся твоя свобода — у кормушек

Жадный унизительный дележ.

Но продав за это даже душу,

Крыльев, как ни бейся, не спихнешь!

Вот ты и взлетела к небу, птица,

Кровью искупая слепоту.

Жизнь твоя пускай тебе простится —

Ты погибла все же на лету.

1969

«В час, когда луна встает над морем…»

В час, когда луна встает над морем,

Начинают перекличку травы,

И тогда, на зов их отвечая,

Пробуждается толченье крови,

Крови пробуждается молчанье.

Пробуждается оно, как тень в ущелье,

Как вода в земных глубоких щелях.

Я сливаюсь с криком птиц и стоном

Сосен в их вершинах утомленных,

В их больших натруженных вершинах…

Лунный ветер бродит по равнинам,

Всюду сея смутную тревогу,

Лунный ветер мечется в отрогах,

Проникает в недра океанов

И колеблет тихие туманы.

Я биеньем сердца бег оленей

Различаю в шорохах вселенной.

Я, к земле прикладывая ухо,

Слышу, как она вздыхает глухо.

Вот еще мгновенье — и я слышу

Бога…

<1969>

Голубые пески

По ночам, от скоплений людских далеки,

Над пустыней молчат голубые пески.

В сердцевине огня, темноты горячей

Голубые пески, наважденье ночей,

Взметены и забыты бесстрастной судьбой,

Нерожденных детей погребли под собой.

На больших побережьях, где дремлют века,

Никогда, никогда не сольется закат,

То порывисто-ал, то угрюмо-багров,

С голубой благородною кровью песков…

Пролетающих лет, неприснившихся снов

Нарастает холодная тайна. И вновь

Паутиною вен засыпают виски

Голубые пески, голубые пески.

Москва, 1969

«Только лишь ветер окно…»

Только лишь ветер окно

С треском захлопнул, как вдруг

Свет потушился, — темно

Сразу же стало вокруг.

Стало темно, будто в сеть

Полночь загнала прибой, —

Стало темно надо всей

Смятой метелью Москвой.

И, заключенный, стою

Я, где не видно следа, —

И обреченность свою

Чувствую, как никогда.

Москва, 1970

«В хрустальных медленных огнях…»

В хрустальных медленных огнях,

Прощально строги и спокойны,

Куда уходят без меня,

Вокзал мой, все твои вагоны?

Скажи, вокзал, кто встретит их,

Кому теперь их путь подсуден,

И грохотать им на каких

Теперь придется стыках судеб?

Я закалялся и мужал

На этих мерзнущих платформах,

Я о судьбе своей гадал

И путь в ночи определял

По крупным звездам семафорным.

Но что-то изменилось вдруг,

И вот теперь я для перрона

Не пассажир, а просто друг,

Пришедший провожать вагоны.

Я каждый вечер допоздна

Смотрю, как стрелки переводят,

Как подаются поезда,

Смотрю — как поезда уходят.

Рига, 1970

В зоопарке

Папа (ребенку): «Лёва в клетке, лёву жалко».

Я львица. Я летела по пустыне,

Как повелела мне моя судьба.

Я знаю волю. Знаю я, как стынет

Струя кипящей крови на губах…

Я вижу вашу суетность и слабость.

Как было б хорошо, оскалив рот,

Прибить на месте разом весь ваш сброд

Одним ленивым сонным взмахом лапы…

Вам жаль меня? Что может быть глупее,

Чем сокрушаться узнику, глазея

Самодовольно на чужую клеть?

Ничтожества, меня ли вам жалеть!

Я руки на себя бы наложила

Давно, на вашем месте окажись.

Я вижу — по-тюремному уныла,

Жалка и безысходна ваша жизнь.

Нет, не отдам я за ее убогость

Своей решетки и своей судьбы.

Я все-таки была, была свободной,

Вы ж были, есть и будете — рабы.

«„Торопись!“ — я кричу тебе вслед…»

«Торопись!» — я кричу тебе вслед.

Начинает накрапывать дождь.

Торопись, чтоб остались сухими глаза

и подкожная дрожь.

Сбереги их от ливней судьбы,

я-то вышел сухим из воды.

На бульварах Москвы

дождь слюдой застилает следы…

…Заметает следы,

замывает следы,

прячет в воду следы.

Париж, 1971

II. На автобусной станции, в час заката 1971–1975

«На автобусной станции, в час заката…»

На автобусной станции, в час заката,

Посреди порнографических журналов,

Посреди приволья проституток

И случайного привала хиппи,

Посреди трагических раввинов

В сюртуках,

как рок еврейский,

черных,

Посреди гогочущих туристов,

Беззаботных и самодовольных,

Посреди молитв и богохульства,

Спешки, равнодушья, отчужденья

Пел старик слепой, бренча чуть слышно

На кинноре с паутиной трещин.

Пел на языке он, на котором

Говорил и плакал Иеремия

И в дороге Авраам Исааку

Отвечал о жертве для закланья,

На котором царь любил и Песню

Складывал, и в двух шагах отсюда,

В Храме, в Дни Судьбы, благословлял

Весь замерший народ

первосвященник…

Пел слепец надрывно и невнятно,

Словно вопрошал о чем-то Бога,

И смолкал, подняв глазницы к небу,

И с тревогой

долго

ждал

ответа…

И ответ услышав этот,

хрипло

Вскрикивал

и дико дергал струны…

…И солдат смущенный торопливо

Опускал истертую монету.

Тель-Авив, 1973

«Вся она — фантазия-экспромт…»

Вся она — фантазия-экспромт.

От мазурки, писем и любви

Только шаг, мажорный, как перрон,

До Майорки, хрипнущей в крови.

Только миг, естественный, как взлет,

Колокольня, крылья, колыбель…

Снова кто-то, ночи напролет,

Сочиняет реквием себе.

«Прости меня…»

Прости меня

за тебе причиненную боль,

Прости меня

за не нужную больше любовь,

Прости меня

и за этот прощальный мой стих,

И за просьбу простить

ты, любимая, тоже прости…

Все пропало, прошло.

никогда не вернется назад.

Так прости же меня

за твою обреченность в глазах,

За внезапную осень,

скрестившую наши пути,

За весенний простор

над путями вокзала прости…

Ты мне парки прости,

и ночные скамейки в снегу,

И настойчивость рук,

и слепую искусанность губ,

И твое униженье,

когда, возвращаясь домой,

Репетировать маску

должна была передо мной…

Но в любых круговертях судьбы,

в униженьях любых

Помни — нету в тебе ничего,

что бы я не любил.

Предавая тебя, я прошу:

мне грехи отпусти.

И прощай навсегда.

И меня, если можешь, прости.

Письмо к М. С. в Россию

«Есть время любить и время ненавидеть… время собирать камни и время их разбрасывать… и на круги свои возвращается ветер».

Экклезиаст

Вряд ли ты хоть когда-нибудь

сможешь прочесть

эти нервнобегущие строки.

Истекло наше время любить,

истекло,

все меж нами просрочены сроки,

Многоточия все

превратилися в точки,

все стали неважны причины.

Суждено было мне

поневоле отпраздновать

нашу с тобой годовщину.

По дороге

на скорости семьдесят миль

(это больше, чем сто километров),

Задремав за рулем,

в обреченной ночи

я нечаянно спасся от смерти.

Что ж, пусть будет в другой раз.

Как ветер судьбы,

на свои возвратившийся круги,

Я не связан ничем на земле,

и пусты,

бесконечно пусты мои руки.

Как я нищим пришел в этот мир,

так уйду от него

над недобрым ноябрьским рассветом,

Никому — лишь себе задолжав,

ничего не купив — не продав,

но оставшись поэтом…

Сколько нас разделяет

вокзалов и взглядов —

ты даже представить не можешь.

Умирают года,

только круги все те же,

как небо над нами все то же.

Только прошлоосеннние

желтые листья

мою устилают дорогу,

Пронесенные ветром

сквозь кладбища лет и веков,

как дыханием Бога…

Я вхожу, одинок,

в эту новую осень

чужим неуверенным шагом.

Возвращается вечности ветер

на веси, на веси,

и бродит, как брага

Блудный сын,

возвращается ветер к вершинам

и там над увиденным плачет…

Это я

возвращаюсь от жизни к себе

и глаза виноватые прячу.

Приговор,

возвращается ветер

последним ответом на все вопрошенья.

Это время пришло,

чтоб разбрасывать камни и ждать,

собирая прощенья.

Нью-Йорк — Бостон, ноябрь 1971

Импровизация на тему легенды

Ночь, ах, ночь Иудеи, ах, звездная ночь!

Как проникнута ты, как обласкана близостью Бога!..

Ах, пастух-пастушок все не может себя превозмочь,

Отвести свои очи к земле от небесного ока.

Сколько звездных глубин, сколько тайн в этом небе ночном!

Их не меньше, чем в стаде голов, даже больше, пожалуй…

Ах, пастух, осмотрись, ты заснешь заколдованным сном,

Берегись, не смотри, как по небу звезда побежала.

Осмотрителен будь, не смотри, как мигает звезда,

Не мечтай, как влюбленный Иаков мечтал о Рахили

Двадцать сотен ночей, погоняя Лаваньи стада

На равнинах Арама, чужих, словно идолы или

Словно странность обычаев в том неотцовском краю…

С той поры столько лет уж прошло, сколько стад к водопою.

Не мечтай же, пастух, позабыв про заботу свою,

Не вздыхай и душой не гонись за упавшей звездою.

Волки жадною стаей вкруг стада, смыкаясь, кружат.

Но чудесной ночною свирелью небес зачарован,

Ты не слышишь, не слышишь предсмертного крика козлят,

Беззащитных, как к небу воздетые руки Иова.

Пробуждаться тебе слишком поздно. Взмолись же о том,

Чтоб Он сделал тебя, Животворным Дыханием вея,

Не столбом соляным, а усыпанным звездами сном,

Что наброшен в ночи покрывалом на лик Иудеи.

Иерусалим, 1972

«Ты не встретишь меня, никогда не махнешь мне рукой…»

Ты не встретишь меня, никогда не махнешь мне рукой

В апельсиновых рощах, светясь под апрельским дождем,

Словно птица к воде, ты к цветам не приникнешь лицом,

Ты не встретишь меня на перроне, пропахшем тоской.

Никогда не проводишь, с подножки спеша не сойдешь

В те последние миги, когда проводник отчужден

И вдали паровоз, напряженный, натруженный, ждет,

Посылая по нервам вагонов тяжелую дрожь…

Никогда не увидишь в кошмаре ночном, что бегут

За тобой по дороге, а я у обочины встал,

За тебя не вступился, тебя у врагов не отнял —

Поутру ты без тени улыбки не скажешь мне: — Брут!

Будто я отвечаю за то, как являюсь во снах…

Никогда не простишь, никогда не накажешь меня,

Никогда не расспросишь, какая в России весна,

Никогда не узнаешь, что значат мои имена.

В исступленных камнях Иудеи потрескался зной.

В Средиземное море упал, все различия стер.

Этот звук — рассеченный рапирою воздух тугой —

Словно крылья, свистя, небосвод над тобой распростер.

Ею белому Богу эгиды дано обладать,

Синеву разорвать и агонию Трои зачать.

«Non valable»[21] — это судят тебя, это слабость твоя.

Но во всех поединках твоих я тебе не судья.

Так напомнила ты лебединую песню богов:

Сбросив маску, присев на помост и дыша тяжело,

Как Лигурии царь у реки Эридан под крыло.

Прячешь голову в тайну колен, под шуршащий покров

Белизны, под тяжелых волос золотую парчу.

Извлекается корень судьбы. Математика чувств —

Это мнимые числа.

Лишенные смысла,

Они существуют именами,

Которые прокатывает эхо

По упругим коридорам времени,

Где вневременность чувства

Возводится в миф.

Кейсария, 1973

Хамсин

Опять настали дни больших ветров,

И на дорогах трудно пилигримам.

Тревога в кровь вползает и под кров,

Идет хамсин центуриями Рима.

Кочует тучным стадом, травы мнет

Горячими шершавыми губами,

И серой птицей застит небосвод,

И ночью будит родовую память…

Он шел в Египет. Бог настиг в пути.

И камень, отшлифованный хамсином,

Она тогда схватила, чтоб спасти,

Чтобы отнять плоть крайнюю у сына.

Разбили стан, устав, в пустыне Син.

Рассудок замутив, как тучи пыли,

Как смерч песков, на них напал хамсин,

Лишь столб огня не смог он пересилить.

Но в это лето страшное, когда

Могильные потрескалися плиты,

Он пламя сам раздул, и навсегда

Покончив с Храмом, в мозг вселился Тита…

Спят мертвые. Он им диктует сны.

Поет в ушах солдат перед атакой.

Шевелит мох в расселинах Стены.

Колышет хворост колкий под Исааком…

Забытие. Приход больших ветров.

Спали мне душу пламенем незримым

Твоих, хамсин, стремительных костров —

Но дай дойти до цели пилигримам.

Иерусалим, 1973

Иосиф Флавий

ILLINC QUOQUE UNA CUM TITO MISSUS

AD HIERUSOLYMORUM OBSIDIONEM…

SED ID PLANE DEI SENTENTIA

JAMDUDUM IGNI DAMN AVERAT.

Josephus Flavius, «Bellum Judaicum»[22]

Он так сказал: «Покоя я хочу.

Народа, Богом преданного, я ли

Предатель? Кровью собственной плачу

(Ее другие дорого продали)

Свой долг пред ним… Теперь внесите тьму

И, как примочки, приложите к векам.

В моих глазах горящий Храм, ему

Господней волей в них пылать навеки —

На

веки

вечные…»

Я у Стены стою.

Передо мной в гигантский знак вопроса

Сгибает сильный ветер тень мою —

И убегает к Виа Долороса.

Иерусалим, 1974

Царь Давид

Не шла на убыль ночь. В него, как бес,

Бессонница вселилась. Шерсть верблюжья

Не грела. За окном в кромешной тьме

Такой огромный и тяжелый город

Лежал, таясь, к прыжку готовясь. Ночь

Все разбухала. Холод по костям

Карабкался и, к сердцу подступая,

Обтягивал его тугим кольцом,

Как будто град осадой… Ависага

(Ни состраданья, нилюбвик царю,

Ни страха!) то и дело засыпала.

Он шамкал: — Ависага! — ртом беззубым,

Будил ее, прикладывался к ней

Своим студеным телом, чтоб согреться

Хотя б чуть-чуть в ее тепле, хотел

Ее до слез, хотел до замиранья

Бескровного комка в груди,

До спазмы в горле, так хотел, как хочет

Старуха возвращенья красоты,

Как, может быть, Господь народ свой хочет…

Она была так хороша собой,

Сунамитянка! Словно пальцы — арфы

Просторной струны, ноги лошадей

Все царство перебрали, все пределы

Обшарили его гонцы, ища

Прекраснейшую девушку, мужчины

Не знавшую… И то сказать, к чему —

Невесело шутил он — это рвенье:

Какой она в постель к нему пришла,

Такой уйдет — мужчины не познавшей.

Такой уйдет, в душе над ним смеясь.

Остатки пира царского собаки

Давно слизали…

Но грешно роптать.

Всю свою жизнь — тому Творец свидетель! —

Он мужем был до мякоти костей

Всегда и всюду — на любовном ложе,

На поле брани, или же когда

У камня Азель он следил стрелу

И вслушивался в речь Ионатана…

О мужестве его неслась молва

Быстрей, чем меч вершит свой взмах во имя

Большого Бога… Но не в этом суть,

И ни поток Восорский, ни долину

Соленую, ни дикий конский скок,

Копытом в кровь, от Гезера до Гевы,

Он сам, сказать по правде, не считал

Апофеозом мужества, и если

Ему сейчас сказал бы кто: — Давид,

Сын Иессея, царь в Ерусалиме —

Иль лучше: — Жалкий немощный старик,

В постели этой, здесь, на этом ложе

Любви замерзший, в этот час любви,

Быть может, смерти ждущий одиноко,

Каким воспоминаньем дорожишь

Ты более других — в чем твоя мера?..

Когда его бы так спросили, он

Построил бы, привычно и проворно,

Как полководец — воинство свое,

Пред взглядом своей сути, раскаленном,

Косящем, диком, словно конский глаз,

То шествие, что воскрешал он часто

Суровой властью памяти…

Мужи

Несут ковчег, раскачиваясь мерно.

На каждый шаг шестой взлетает нож,

Своим крылом широким отражает

Блеск нестерпимый солнца, камнем вниз

Летит — и с маху, без труда сбивает

Засовы с крови… Мириады глаз

Вокруг него, вокруг него мелькают,

И кажется ему — он недвижим, а они

Перед ковчегом прыгают и скачут.

Но это сам он пляшет — все быстрей,

Неистовей, забыв про все на свете,

Все исступленней, ноги высоко

Бросая, топоча, маша руками…

Какой бы царь осмелился себя

Ак уронить пред слуг своих толпою!

Вот вам живой пример: Саула дочь,

Мелхола, сверху, из окна смотрела

И рожи корчила…

Он не любил ее,

Холодную, как маайан Шилоах.

Он ту любил, которая вошла

В его судьбу, как будто входит в стремя

Нога, вошла, как будто в Страшный День

Левит служить в шатер походный входит…

Он взял ее, не дрогнув. Он рискнул

Расположеньем мстительного Бога.

Свой самый тяжкий грех он совершил

Лишь потому, что — к счастью иль к несчастью —

Он мужем был и по-мужски смотрел

На поле жизни, все в крови и в страсти…

И разве не простил его Господь,

Не одарил таким отменным сыном,

Наследником престола? Соломон

Зачат бы не был в проклятой постели!

Он вздрогнул вдруг и съежился. Во тьме,

Там, за его окном, раздался шорох.

Потом как будто топот — он, Давид,

Бежал филистимлянину навстречу,

И Урии короткий грузный крик,

Сорвавшись с крупа, хрустнул в перепонках…

То ветер ахал и хрипел в листве —

Ерусалима трудное дыханье.

Иерусалим, май 1975

III. Стоя на мосту неулыбчивым утром 1975–1978

«Стоя на мосту неулыбчивым утром…»

Стоя на мосту неулыбчивым утром,

Когда ветер

То и дело попадает волосами в ресницы,

Раздражает глаза и мешает смотреть,

Глядя на темную гряду облаков над землей,

За которой свершается холодный ритуал заката,

Когда из окна доносится этюд

И бьют часы на городской башне,

Слушая, как начинается дождь,

Когда ветер

Нестройно раскачивает ветви,

Выворачивает листья на исподнюю сторону, словно

зонтик,

Прислонившись к стене, когда холодно,

И в часовне играет орган,

И бутылки из-под шампанского на траве

Пустого университетского двора,

Наблюдая, как в зеркале

Снова и снова

Торопливая кровь приливает к порезу

И расползается по мокрой щеке.

Кембридж, Лондон, 1977

«Погребает гребни берег, весь в слезах…»

Погребает гребни берег, весь в слезах,

Саван пены истлевает на глазах,

И опять приподнимается волна,

Чтобы выполниться мерою сполна,

Чтоб упасть и берег смертью напитать…

Я всегда мечтал о море написать —

О его непримиримости, о том,

Сколько волн и грозной жертвенности в нем.

Я на взморье мог без устали смотреть,

Как серебряную солнечную сеть

На мельчайшие ячейки рвет прибой

Мускулистою упругою рукой.

Городской заморыш, ночью горячо

Бредил морем я, как школьным силачом.

Бредил братом, дна коснувшимся в пути,

Море бродом не прожить, не перейти,

И на берег перебросит длань волны

Лошадей недвижногривых табуны.

Лондон, 1975

Рыжие монеты

Ты сошла, с пути свернула,

Встала у окна,

За твоей спиной скользнула

Листьев желтизна.

Это рыжие монеты,

Брошенные мной,

Как залог возврата в Лету,

Сохранило дно.

Здесь судьба соткала схожий

С памятью узор,

Окружила ветви дрожью,

Сделала упор

На походку коридора,

На случайный взгляд,

На окно и сад, которым

Правит листопад.

И беспомощно застыла,

И сопряжена

Вся твоя улыбка стала

С прямотой окна.

И когда я вспомнил Делос,

Полный до краев

Крепким ветром, почернело

Все лицо твое…

Это тяжких листьев право

Опускало глаз.

Осень в боль свою и правду

Обращала нас.

Лондон, 1975

«Бродя по холмам Иудеи…»

«Walking the hills of Judaea with the beautiful gentle God by my side…»

Walt Whitman[23]

Бродя по холмам Иудеи

рядом с прекрасным и ласковым Богом

отец я сказал

и вздрогнул услышав свой голос

на ветреном пляже в Пирита

у памятника затонувшему кораблю в Кадриорге

у «Русалки» матросы и офицеры

трижды восемнадцать имен

священное число целых три жизни

одна только смерть Господь

упокоит их души

по холмам Иудеи рядом

на дне упокоит

я сказал отец

и не узнал своего голоса

разогнавшись на финках

хрустящей декабрьской ночью

отец тебе задаст

трехкопеечная монета

на воду с сиропом

всегда доставалась мне

теперь как ни зачесывай все равно видно

сочувствие смех нетерпение врачей

первый вопрос а ваш не поделать гены

я разменял монеты но автомат испорчен

на веселой молодой фотографии у памятника

вместе

с матерью

рядом с прекрасным

отрезанная половина

с прекрасным и ласковым

крикнул отец и не услышал

своего голоса высунувшись в окно вагона

бродя по холмам Иудеи

Лондон, 1976

«Полюби города…»

Земля, которую проходили мы для осмотра, есть земля, поедающая живущих на ней.

Числа, 13:33

Полюби города

За гортанную речь площадей.

Позабудь навсегда

Неназойливость летних дождей.

Позабудь о кругах

По хрустящему детскому льду,

О снегах на скамьях,

На ресницах деревьев в саду.

Ничего не купив,

Позабудь, ничего не продав,

Трав щемящий мотив

Позабудь, позабудь навсегда.

Там, где Мертвое море

Смеется над смертью, забудь

О бессмысленном споре

С вагоном, не верящим в путь.

Позабудь о причинах,

О том, что сгорели мосты.

Твоя память — песчинка

В горячем молчанье пустынь.

И судьбу утоля,

Отрекаясь от крови своей,

Знай, что эта земля

Поедает живущих на ней.

1976

«Где так похожи голоса…»

Где так похожи голоса

На листьев легкое паденье,

Там, выпукло закрыв глаза,

Шопен играет светотенью.

Там тяготение не плен,

А право звука на опору,

Там рассыпается Шопен,

Как белого налива поры.

Дробится, словно гребня блеск,

Бездумное волненье мысли.

Но если жизнь — спонтанный всплеск

Души на глади клавиш, если

Жизнь — agitato, presto con

fuoco, вскинутое скерцо,

Сымпровизирует ли он

Судьбу арпеджиями сердца?

И ты часами там стоишь,

Вцепившись, как ребенок, в прутья,

И лишь губами шевелишь,

Притиснувшись к ограде грудью.

Удастся ли?.. Вокруг тебя

Вдруг задрожат и вскрикнут кроны,

И ты услышишь, как судьба

Опять проходит через рондо.

Но будет не судьбе поздней

Дана решающая мера.

О смерти речь — всего важней

Тональная основа смерти.

Ты скажешь — зал пустой она,

Она — закрытое со стуком

Фортепиано, тишина,

Недвижность пальцев, гибель звука…

Но там, где тень рождает свет,

Шопен, от края и до края,

Как будто бы тебе в ответ,

Свой Похоронный марш играет.

Он знает, что в движенье тем

Конечного аккорда нету.

А смерть изменит только темп —

Allegro станет sempre lento.

Лондон, 1976

Шотландия, 1976

К. Р.

«This blasted heath…»[24] Я словно жду чего-то.

Чего-то жду. Над пустошью — закат.

Тяжелый свет сползает с небосвода,

И разрывает ветер облака.

Но вот на небо, как сапог, ложится

Большая тень. Через бойницы век

Я вдаль смотрю и вижу: на границе

Земли и хриплой стаи — человек.

Идет сюда. Он весь испачкан красным.

Он пробивает путь тараном плеч.

Его лицо застыло, словно маска,

В каком-то жадном удивленье. Меч

Оттягивает ножны. Рукоятью

Нелегкая поддержана рука.

Над головой, как перед боем рати

Военачальник, ветер облака

Тасует, перестраивает, движет.

Земля все ближе дышит и дрожит,

И птицы сумасшедшие все ближе…

Он вытирает лоб и говорит,

Что дня такого он еще не видел.

А ветер рвется к Форресу. В прорехах

Огромных туч багровый гаснет свет.

— Макбет, — шепчу я, и в ответ мне эхо

Над пустошью кричит: — Макбет! Макбет!

«В три часа…»

В три часа

начинается дождь

на мосту Ватерлоо

начинается дождь

под мостом

старик делится с чайками

как он большеносыми

своим бутербродом

уходит их крики стихают они

рассаживаются на перилах

между ними равномерные промежутки сырого

деревянного бруса смотри

непохожи на чаек балтийских

средиземно-морские

что летят провожать корабли

провожать корабли ты пришел неизвестно куда

без зонта и плаща

мальчик худенький мальчик

начинает бежать

по мосту Ватерлоо

начинает бежать

под мостом

чайки как солдаты в строю равняются

на редкого прохожего одновременно

поворачивая пингвинные головы и

настороженно кося плоские

черные глаза

а одна

вцепилась

контрастно

как ветви на сером небе

в провода

при каждом порыве ветра

взмахивает чтоб удержаться крыльями

начинает темнеть

на мосту Ватерлоо

начинает темнеть

под мостом

зажигается

цепь

фонарей

дождь —

мишени в реке

огорченье в траве

дождь — ряженый асфальт

складывает крылья и

выбившееся перо

дрожит на ветру

как платье женщины

Лондон, 1976

«Только двери приоткрой…»

Только двери приоткрой

Неуверенной рукой.

Улыбнувшись, заходя,

Отряхнувшись от дождя,

Шарф свой тонкий развяжи

И о платье расскажи,

Что купила ты вчера,

Чтоб ходить на вечера.

Платье — прямо из кино,

И недешево оно,

Соответственно цене

Модный вырез на спине…

Я смотрю — весь пол в следах,

Слышу — хлюпает вода

В прохудившихся, кривых

Туфлях стареньких твоих.

«Не коснуться — стопой ли…»

Не коснуться — стопой ли,

Ладонью ли — дна,

Но проникнуться болью

Дождливого дня,

И в прозрачную темень,

Спутав с небылью быль,

Вверх по берегу Темзы

Сделать несколько миль.

Как полуночью лодка

Посредине реки,

Близок сумрачный Лондон,

Но огни далеки.

Далеки, словно летний

Кесарийский рассказ,

Словно взгляд от коленей

Ставших синими глаз,

Словно плечи, что плачут

На другом берегу…

Но ответить иначе

Я опять не могу.

И опять это лето

Над Европой горит.

Под крылом самолета

Парос, Родос и Крит.

Мне бы самую малость

Торопливого дна.

За душою осталась

Лишь дождя пелена…

Но сносимый теченьем,

Я ударюсь о дно

И пойму — возвращенья

Мне не будет дано.

«И глядя за чаем в окно этим мартовским утром…»

Памяти Ильи Рубина[25]

И глядя за чаем в окно этим мартовским утром,

Ты чувствуешь, как удивляешься медленно жизни, —

Тому, как сплетаются тонкие ветви деревьев,

Тому, как смеются глаза облаков голубые.

И с тем же немного волнующимся удивленьем,

На что-то похожим, похожим на робкое счастье,

В окне вспоминаешь вчерашнюю теплую тяжесть,

Мизинец, арфистам не нужный, и быстрые слезы…

И вскрыв позабытый конверт, узнаёшь, что остался

Набросок стиха и что стих никогда не настанет.

«На бегу, на бегу…»

На бегу, на бегу

на губах

перехлестнута прядь,

И опять

ничего не забыть

и назад не забрать,

Только,

хищно расставив

когтистость неровную рук,

Вдруг упасть

на строку

и упругий испробовать звук.

В час прилива,

когда

навсегда исполняется срок,

От Ортигии к Делосу

пенистый путь

недалек.

Поэма яблока

Царский сын, пастушок,

большеглазый подросток,

с обязательным посохом,

в оба ока следя

за тучнеющим стадом,

рос и трогал пушок над губой,

глядя, как в небесах

пальцы гор облака зацепляют,

созревал и мужал.

Рододактюлос[26]

Взять

в опустевшие руки перо.

Там верхушки деревьев

качались у них под ногами.

На высокой сосне,

высочайшей сосне,

нижний воздух прорвавшей,

вонзившейся в небо,

там, прикрытый ветвями,

там, прячась в ветвях словно плод,

у подножия Иды, горы родников,

и на высях вознесшейся Иды,

где негде от взгляда укрыться.

Восседая на самой

высокой вершине

многоструйных хребтов,

свежие травы под ними,

влажный лотос

и мягкополное

ложе гиацинтов, поднимающих с земли,

там они лежали

в наливном золотом облаке,

из которого, сверкая, падали

спелые капли росы.

Там, в окрестностях Трои, на склоне высокой горы,

на востоке от Трои, в юго-западной Фригии,

сладкогласная птица на ели.

Ее многие воды — истоки налившихся рек.

Вся в зеленых лесах,

а с вершины ее Геллеспонт

хорошо открывался глазам,

виден был, словно плод на ладони.

И они не случайно

любили ее посещать, насыщая свой взор,

когда пламя

разрасталось,

краснело,

хрустя, обжигало персты

многобашенной Трои…

Оно тяжелеет в руке.

Попытаешься сжать —

нарастая, прорвется сквозь пальцы.

Удержать невозможно.

Подняв, не опустишь глаза.

Не избегнешь суда.

Мне ладонь кожура обжигает.

Это хруст отдается.

Язык отдает

ноздреватость за звук,

кисло-сладкость за слово.

Надо кровью размять.

У меня пересохло во рту.

Книзу

от незрячей зеницы

затруднится под кожей,

покажется больно.

Алый плод

станет слишком тяжелым,

разбухнет, сорвется с аорты.

Будто в летнем саду,

запах скошенных трав

кружит голову, ноздри

опять до предела раздуты,

и, быть может, сейчас

лишь чуть-чуть не хватает его,

только самую малость

недостает до прозренья.

Это зрение зреет,

вызревает

гла́за мертвое дно.

Тяжко носишь в себе

расширенье зрачков,

на разрыв разрастанья очей.

Назначенье отдав,

все предметы

превращаются в символы

крови.

Напрягая до хруста

темно-красные

мускулы

вежд,

силясь вспомнить,

я имена повторяю.

Таллин, жизнь начиналась

округленно распахнутым удивленьем,

близким запахом моря.

И тогда, в летний вечер,

пятилетним ребенком

ты отправился на поиски его

и дошел до морской базы.

Там, ворота пройдя,

ты картину смотрел

вместе с матросами,

рядом с самой водой

(женские глаза заполняли экран),

и когда

все вокруг

затаили дыханье,

заплакал,

потому что хотел есть

и над морем была темнота.

Тебе дали яблоко

и отвели домой.

Рига, яблоко, аболс,

в классе пустом

веки въехали в прорезь

под надбровной дугой,

надглазничною лобною костью,

до отказа открылись,

как крышка коробки для хлеба,

и дыхание терпкое вдруг

слишком близко к тебе подошло,

показалось горячим,

и из рук у тебя

изумрудно-рубиновый шар,

школьный завтрак твой, выпал

и покатился по полу.

Ты в испуге бежал.

А еще через год

широко раскрывалась Москва.

Яблоня в цвету

в факультетском саду,

когда скрываешь цветы,

яблоня,

когда соглашаешься,

что под нею, наверно,

хорошо целоваться,

и даришь цветы,

и влюбленно уходишь, не зная,

что тебе никогда не вернуться.

Замыкается круг языка.

Эпл, брали его

на крутом берегу.

Эппел, аппел, апул —

все породы мужской,

наследственность их

неизвестна.

Далеко, далеко

откатилось по склону оно

от начала,

«то мелон»[27],

яблоко-плод.

Это слово по праву

принадлежит Афродите,

победительнице

суда,

и отсюда

Меланион — мальчишка, отмеченный яблоком ею,

быстрым избранный бегом, победой, наградой любви,

Мелос — остров ее,

плодородный стихами.

И опять урожай.

Поднимаешь глаза.

Золотое зерно было названо

яблочным цветом.

Откатилось оно,

изменились цвета,

стали гласные уже, сократилась сонорность.

Но добавился взрыв.

Ибо смена имен

решена семенами —

оно

называется

яблоко

глаза.

Где призванья вещей —

в них самих,

в озвученье рождения их,

в званьях их, в псевдонимах?

Старый спор о начале безразличен тебе:

ты-то знаешь, всю жизнь

подбирая себе имена,

что первична лишь кровь,

но она невозможна без слова.

Отливается в золото яблока красная кровь.

Превращается в избранность выбор,

а избранность — в суд.

Отрекаюсь от власти земной и от мужества брани.

Упираются в брови ресницы,

натружено дышит сетчатка.

Далеко-далеко,

вплоть до крови, до мякоти

взгляд достает,

прожигая пространство

и гены

на дне

высветляя.

Ударенье на тяжести генов

ты услышишь, и вспомнишь —

и поймешь:

замыкается имени круг

возвращеньем к началу.

Это яблока круг.

И названье горы[28]

в притяжательной власти своей

служит именем сына,

что сбудется, плод от плода,

и прозванием бога,

служит словом для пальцев,

что помнят округлость и вес,

и внезапное жжение

кожи, вспотевшей и скользкой —

пальцев, стиснувших купол,

когда жизнь

отдана, словно плод

из далеких садов,

в обмен на бессмертие.

Лондон, июнь-июль 1977

«Оглянись, позади…»

Оглянись, позади

Закружилось в груди,

Эти годы идут

И забвения ждут.

Приближают к лицу

Паутину в лесу,

Где рябит на листве

Яркий солнечный свет.

Эти годы идут

И ведут череду

Недоказанных снов,

Недосказанных слов,

Словно в парке ночном

Блеск стволов под дождем.

Продолжается путь,

Оглянись, не свернуть,

Начинается дождь,

Светотень или дрожь,

Где застыли мосты,

Не свои ли черты

Приоткрывшийся рот

Без конца узнает,

Без конца позади

Воскрешенье пути,

И ложится на лоб

Листопадный озноб.

Эти годы идут

У лица на виду,

Приминая траву,

Как во сне, наяву,

Углубляя тропу,

Словно складку на лбу.

1977

«Только выдохнуть на ветер несколько случайных слов…»

Только выдохнуть на ветер несколько случайных слов,

Наступает вслед за этим расширение висков.

Возникает ощущенье рифмы яблочной в груди,

Горизонта приращенье и прощенье впереди.

И вперед подавшись грудью, чувствуя, что смерть простит,

Вижу я на перепутье, как древесный лист летит.

1977

Эдинбург

I

От Артурова Трона

вид на Черные Скалы

Грантон Крэмонд и Лит

наливаются ветром глаза

ледяные костры

лижут лоб и виски

у земли

наступает любовь

в неожиданной жизни

траве под ногами

наждачном обрывистом ветре

неприступном для слов

Эдинбург Эдинбург

поднимаясь все выше

от травы к Солеберским Утесам

уходя от любви

по кругам

крутоликих камней

по спиралям

шотландской зазубренной речи

возвращаясь к любви

косо ставя стопу

на губах

ощущая обветренный ветер.

II

За Крэмондским островом

полоса синевы

невзрыхленная ветром

ветер

испещрен инфантильными

криками чаек

чайки черною

силуэтною стаей

по ту сторону солнца и неба

небо склоняют

вертикальные крылья

накреняется

кровь

происходит

повторенье лица

и упругость волны

обостренье стиха

и смещенье имен

круговое смешенье имен.

III

Серый день

у конца бесконечной дороги

из мгновенья молчания

из колебания глади

возникает волна

сизый гребень

подается вперед

набухает чернеет

и за несколько метров до берега

встав во весь рост

сбросив птиц

с белоснежною силою рушится

неодновременными

верлибрами

водопадов.

Эдинбург, декабрь 1977

31 декабря 1977 года

И в новогодней непогоде,

Когда моя гортань суха

И жизнь проходит, жизнь проходит,

Не становясь стопой стиха, —

Корабль к соленым скалам гонит,

С отцом бесчеловечна дочь,

И вновь переступают кони,

Косясь и вслушиваясь в ночь.

«Но в жизни есть такая глубина…»

Но в жизни есть такая глубина,

Что разуму живущих недоступна.

Лишь иногда знать о себе она

Дает внезапно листьев дрожью крупной,

Нависшим небом, океаном сна,

Суровым ветром, о лицо истертым,

Полетом птиц… Есть в жизни глубина.

Ее понять дано, быть может, мертвым.

Поэма общежития

«Eugene Dubnov has been awarded a minor bursary with an invitation to write an epic poem celebrating the Hall»[29].

I

Я, родившийся около Мантуи,

Живший в Риме при Цезаре Августе,

Певший сына Анхиза, Энея, который ушел

На неведомый запад, когда Илион был сожжен[30],

Я буду вожатым твоим.

Мужайся и следуй за мной.

Отсюда, от этого входа,

От этих знакомых ступенек,

Сегодня ты вместе со мной

Пройдешь через все этажи.

Там ты услышишь вековечный стон,

Обрывки всех наречий, ропот дикий,

Моленья и отчаянные крики.

Я покажу тебе этаж глупцов,

Чьи обитатели толпятся в коридоре

И, проклиная Бога, день и ночь,

Без права сна, общаются друг с другом;

Этаж, где похотливые должны

Ежеминутно выносить из комнат

И ставить возле двери у стены

Бесчисленные мусорные урны;

Этаж мужей ученых, где во тьме

Доносятся до слуха не: проклятья,

Не жалобы и плач, а только вздохи,

Что спертый воздух без конца колеблют;

Ленивцев и бездельников этаж,

Этаж обжор, этаж без меры пьющих,

Этаж не знающих ни славы, ни позора,

И многие другие этажи.

Ты видишь — над парадным, в вышине,

Скупая надпись сумрачного цвета:

«HUGHES PARRY HELL»[31] — и ниже поясненье:

«Вот вход в обитель бесконечной скорби,

Путь к вечной муке, нестерпимой боли,

Дорога, что ведет к погибшим людям.

Входящие, оставьте все надежды».

Отсюда и начнется наш визит.

II

На полпути

мне было знать дано,

и я ответил: «Quando»[32].

Спросившим объяснил: «Noi fermerem»[33],

сказал: «I nostri passi»[34].

Со мною рядом шли

по нескончаемому коридору

мои соседи, а немного дальше

приятели, знакомые и те,

чьи лица я лишь смутно вспоминал

по лифту, ванной комнате, столовой.

Здесь также был один, кого я знал извне,

он шел, крутя усы и отбивая шаг.

Мы торопились, чтоб не опоздать

(как к завтраку в последние минуты),

друг друга обгоняли, впереди,

я слышал, кто-то время объявлял

и призывал идущих поспешить,

прибавить шаг и вовремя сойти,

спуститься в срок.

А по стене

громадные перемещались тени.

Как будто в сквозняке, дрожали двери.

Глухое эхо к потолку взлетало.

И мы пришли в бассейн,

где я обычно плавал с двух до трех.

Тут было

не так светло, темнее, чем всегда,

значительно темнее, и вода

вдруг стала непрозрачной, и в воде

я посмотрел и увидал

приблизясь к краю

к этим берегам

приблизившись к потоку

я увидал

на берег выйдя

встав на берегу

у кромки волн

у края мрачных волн

придя на голый берег

мутных вод

тяжелых вод

нечистых мглистых вод

Я видел:

из бесцветной зыби

пловцы высовывались то и дело,

вернее, на поверхность поднимаясь,

показывались части тел — плечо,

кусок спины, рука, лопатка, локоть.

И я стоял на кафельном полу

стоял у края самого, когда

те, кто сюда со мной пришли, разделись

и бросились в бассейн.

И вслед за этим

я подошел к служителю, с которым

всегда здоровался, и у него спросил,

могу ль и я, разрешено ли мне

войти сегодня в воду.

Он отпрянул

и хрипло крикнул: «Нет!»

Мне снился ад.

III

И я увидел в лунном свете, там,

где воздух безветрен,

складки лунного света

на груди, на плечах,

лунным светом одета,

скрыта в лунных лучах.

В лунный свет завернувшись,

словно в белую ткань,

замерев, обернувшись,

стиснув грудь и гортань.

На полу моей комнаты

лунного света квадрат.

В поздний час, в час глубокого сна,

во второй половине второй

или в самом начале

третьей стражи ночной

незваный,

неожиданный гость

ко мне в комнату входит

и молчит, и шуршит

между светом и тьмой,

и вступает в квадрат

от луны под окном,

распуская

прекрасные пряди волос,

когда ночь глубока

и поток высок,

в поздний час полнолуния, в час,

когда ветер ослаб,

когда ветер замолк,

когда ветер притих, как сейчас.

IV

У всех у нас есть что-то общее

раньше или позже:

комендант,

старосты различных этажей,

гордый бухгалтер и его несколько менее гордый

заместитель,

вахтер, который не курит,

вахтер, который пытается бросить курить,

и вахтер-овоцефал[35],

дантисты,

географы,

юристы,

фармацевты,

медики

и студенты английской литературы,

и весь кухонный персонал —

все до одного —

раньше или позже умрем

и я,

ходивший по скверам Москвы и холмам Иудеи,

я понимаю теперь, я вижу —

смерть началась наверху,

и они,

краснеющие на ступеньках,

смеющиеся в столовой,

сознающие свои волосы,

свои волнистые волосы.

Tides, within them blood, not mine[36]

Φαίνεταί μοι κῆνος ἴσος θέοισιν[37]

Quand vous irez, sous lherbe et les floraisons grasses,

Moisir parmi les ossements[38].

In the moon that is always rising[39].

В складках лунного света

я открываю вам тайну,

В холодном лунном свете,

падающем

на зеленые могилы,

на плоские пустыни песка,

на высокую воду и молчанье волны.

Лунный свет

падает

на мертвую и живую траву,

на листву, отдающую лист,

на опавшие листья, что скопляются и рассеиваются.

Лунный свет

белеет

на прибрежных камнях и на низких утесах,

на зеленых мхах и развилках деревьев,

на молодых растениях, набирающих рост,

на всех горных вершинах, мысах, полях и полянах.

В белом окне

кровь при луне,

лунный свет неподвижен

на изгибе груди.

V

И я вижу, как крови цикл,

повторившись, пройдет этажи,

и отец теней отступил,

и мы вышли из смерти в жизнь.

VI

Здесь сидел он, вот на этом месте,

глядя на контрастные ветви деревьев,

на капли дождя на оконном стекле,

на ветер, трясущий листья и стебли в цветочном горшке.

Лондон, март — апрель 1978

Из сборника «Небом и землею»[40]

I. Под шатром синевы

«Удержать колебанье листвы…»

«Mein Leben wàlzt sich murrend fort…»[41]

Franz Schubert, «Der Strom»

Удержать

колебанье листвы

меж лесов

целомудренный трепет травы

меж лесов и полей

избежать

приближенья коней

разминуться с конями

меж лугов

меж лесов и полей и лугов

не спеша

под мостами

под шатром синевы

разрешая упасть

светлым волнам волос

предавая

прекрасные пряди

меж зеленых полей

под огромным шатром синевы

Уэйбридж, 21–22 сентября 1978

«Я просыпаюсь ночью…»

Я просыпаюсь ночью

От звуков собственного голоса

Я просыпаюсь ночью

И молюсь

За душу

Шумана

За мозг его молюсь.

Лондон, 1977

«Старый астматик, я слышу в июньской ночи…»

Старый астматик, я слышу в июньской ночи,

Как задыхаешься каменно ты, как стучит

Хриплое сердце твое на костлявых крестах

Всех перекрестков твоих, как суставы хрустят

Сморщенных улиц, кривых переулков твоих,

Небо твое разломилось, как хлеб, на двоих,

Как я с тобою иду по тебе, пилигрим,

Я не люблю, я боюсь тебя, Ерусалим.

Ночь, ни души, только ветром разносится страх,

Ветер идет по мечетям, шуршит на коврах,

Роется в царских могилах, приветствует прах,

Треплет, забывшись, траву в Гефсиманских садах.

В час этот ветра и ветром отмеченных встреч

Слышу я крепкую крупную римскую речь,

Греческий слышу язык, зыбкогласную течь,

Выдох семитский, горячий и острый, как меч.

Я не люблю, я боюсь тебя, Ерусалим,

Я без конца возвращаюсь к тебе, пилигрим,

Нижнюю кромку одежды твоей теребя,

Ерусалим, я бы мог умереть за тебя.

27 ноября 1978

Из Горация

Видишь, как стали недвижны

белые реки, и в белом

горы снегу, и под ношей

изнемогают деревья.

Самое главное — бросить

в пламя дрова и согреться

крепким вином, остальное

нужно богам предоставить.

Стоит разнять им взбешенный

ветер и пену морскую —

тотчас замрут кипарисы

и успокоятся сосны…

Будь благодарен за каждый день,

принесенный судьбою,

и вопрошать о грядущем

остерегайся, и лета

не пропусти — когда зелень

юных волос неподвластна

белому цвету, под ночью,

в час большеглазых обетов,

в час торопливых объятий,

бега, дразнящего смеха,

выплесни в жизнь без остатка

жаркое счастье любви.

Лондон, декабрь 1978

«Эти невысокие городки…»

Эти невысокие городки

со странными именами,

Где в любом закоулке

слышны раздраженные чайки

и утром просыпаешься от их криков,

где на берегу

между плоской землей и горбатой

неуклюжестью дюн

ты наткнешься на дом

без пенатов и ларов,

что уперся порогом

в подножие дюны,

а поднявшись наверх,

из пустого окна ты увидишь

близорукость всклокоченных

трав и полоску воды.

Северный Уэльс, декабрь 1978

31 декабря 1978 года

Лихорадочный ветер

колючею мелкой крупою

Засыпает лицо,

и опять утопает стопа…

В новогоднюю ночь

с занесенною снегом тропою

Мне вдруг вспомнилась юность моя

и ее снегопад —

У бессонных подъездов,

в минуты неловких прощаний,

В запорошенных парках,

над болью больших площадей:

Все прощенья мои,

все анапесты, все обещанья…

Ни души, только полночь кругом

и метель по щеке.

Далеко уходя

от жилья и собачьего лая.

Через белое поле.

в чужом языке и краю,

Ни о чем не жалея,

вернуть ничего не желая.

Я опять вспоминаю

Россию и юность мою.

II. Небом и землею

1

Имена, шаги и двери,

Яблони, обет,

Эдинбург, обрыв и берег,

Лондон, лунный свет.

Неслучившаяся ласка,

Лампочки накал,

Страх, египетская маска,

Страх и ритуал.

Отбессонилось, отснилось,

Дверь кривым углом,

Что случилось, что случилось,

Пламя над столом.

4

Как хотелось самой быть красивой,

Как была покусана крапивой,

Как над полем птица прокричала,

Как волна плеснула у причала.

Как ждала и сразу выходила,

Как запоминала и любила,

Как смотрела вкось и ревновала,

Как один лишь раз поцеловала.

Как шепталось найденное имя,

Как мечталось самой быть любимой,

Как смычок на струны опустился,

Как фонарь в асфальте отразился.

Как любила нежиться в постели,

Как над лесом тучи пролетели,

Как молчала девочкой у моря,

Как застряла веточка в заборе.

Как хотелось на пол падать платью,

Как стояли туфли у кровати,

Как водою к телу прикасалась,

Как навек непознанной осталась.

5

Прячется вечер

В лунную шаль,

Девичьи плечи

Тайно шуршат.

Света миганье

Гаснет вдали,

Голод желанья

Ли утолим?..

Страстное слово

Будит во мгле

Вёсны покровов,

Паводок лет.

Гладит усталость

Сонную грудь,

Ночью весталок

Нужно уснуть.

Спи же. В ресницах

Кроется дрожь.

Пусть тебе снится

Ласковый дождь.

Спи. До свиданья

В дальней степи.

Ночь ожиданья

Кончена… Спи.

‹…›

10

Оставляя память позади

По другую сторону моста,

Ты опять окажешься один

Пред судьбой последнего листа.

И упрямо посмотрев назад,

Предостереженью вопреки,

Ты увидишь незнакомый сад

По другую сторону реки.

В зелени, где крепко спит вода,

Всё — благоуханье, ритм и свет,

Легкий шорох, таянье следа,

Гибкий ветер, лунный силуэт.

‹…›

16

Все громче звучит в симфонической бездне

Реприза тяжелой высокой болезни,

Тональность реки, пилигрима, вокзала.

Акустику муча концертного зала,

Уверенно звуки и темп нарастают,

Оркестранты свою партитуру листают,

И вот уже коды последний аккорд

Летит над землей как триумф и укор.

17

Словом собирая,

Играя, умирая,

Без конца и края

Вернувшаяся стая.

Словно ветром вея,

Синея, голубея,

Воскрешая злее,

Смертнее и светлее.

Светом над строкою,

Ясною водою,

Близкою весною,

Небом и землею.

Лондон, январь — февраль 1979

«Какою светлою кручиной…»

Какою светлою кручиной

Твой взор и вешний воздух чист,

Какая вечная причина

Тревожит ветвь и мучит лист?

Какая тайная причина,

Все объясняя без труда,

Снимает лица, как личины,

И опьяняет города?

Смущая мальчика, мужчину,

Горячим семенем во сне,

Какая светлая причина

Приводит небеса к весне?

«Только небыли нету…»

Только небыли нету

В ожиданье ответа.

За движением света.

В приближении лета.

Только небыли нету

За волнением цвета.

В удивленье обета.

Над круженьем планеты.

«Напряженным стремительным лётом…»

Памяти Осипа Мандельштама

Напряженным стремительным лётом,

Где светла и чиста синева,

Над высоким до слез небосводом

Догоняют друг друга слова.

В них элизии эллинской пенье

И латинских пиррихиев град,

Итальянских дифтонгов мученье

И французских сонорных игра.

Я люблю наблюдать за всесильем

Их полета и слухом сличать,

Как тугие весенние крылья

В ослепительном ветре звучат.

«Я знаю цену вечных цен…»

Я знаю цену вечных цен,

Как производится обмен

Души на звук, зрачка на бровь,

Горячих слов на плоть и кровь.

Какая красная цена

Своим и общим именам,

Мученью города во сне,

Болезненной голубизне?

В базарный вдохновенный день

За сколько продается тень

И свет, и правота руки,

На что меняются шаги?

За сколько продается песнь,

Почем высокая болезнь,

Чем, не торгуясь, уплатить,

За что продать, за что купить?

Ценою неизменных цен

Я заплатил за сцену сцен,

И если снова покупать,

Я все за все отдам опять.

«Дайте мне листок бумаги…»

Дайте мне листок бумаги,

Нотный стан, перо и знаки,

Я такое вам скажу,

Вас болезнью заражу,

Жаркой злобой напитаю,

Яркий реквием сыграю,

Болью слова накажу

И бессмертье докажу.

«Я вернусь через несколько дней…»

Я вернусь через несколько дней

И смущу ваши сны и мечты

В эгоизме бравады своей,

В эгоизме своей правоты.

Я вернусь на клочки разорвать

Ваш уют покрывал и гардин,

Я вернусь до конца рассказать,

Как я был и остался один.

«Из края рассветов и гроз…»

Из края рассветов и гроз,

Как чистые листья, унес

Туда, где молчат соловьи,

Порывистый ветер мои

Ненужные годы, и зло

В глаза возмужанье вошло,

Огранило складками нос,

Отняло волнистость волос.

«Каким должно быть слово…»

Каким должно быть слово,

Затаскано и ново,

Изведано и странно,

Здоровье, мускул, рана?

Натянуто дугою,

Тугою тетивою,

Расслаблено, готово,

Каким должно быть слово?

Каким должно быть слово,

И страстно, и сурово,

Кипящими мазками,

Горящими смычками?

Упрощено и сложно,

Оправдано и ложно,

Земной оси основа,

Каким должно быть слово?

«Прямые локти плавно изгибая…»

Прямые локти плавно изгибая,

Меняя направление и взгляд,

Она легко на месте выступает

С неравномерной музыкою в лад.

С бесстрастной ритуальной быстротою

Она к стихам прокладывает путь,

Она ведет дыханье за собою

В поэзии ритмическую суть.

Посвящение Джону Мильтону

С обоих берегов могучий ветер мчит

Их перекрестно в запредельный воздух,

Вся пустота земли стремглав летит

Туда, где страшный ожидает роздых.

Вся жалкая незанятость земли,

Вся тривиальность мчит, швырнута в мили

Межзвездные, сквозь миллионы миль,

Что пустоту вселенной поглотили.

Раскиданы, разбросаны, они

Несутся по маршрутам дальних странствий,

Разметаны, мертвы, сопряжены

С нечеловечным холодом пространства.

«Не понимает мокрый лист…»

Не понимает мокрый лист

Песчаной дюны сна и смеха,

Не отвечает птичий свист

Пустотному пещеры эху.

Не ощущают города

Неровной медленности поля,

Не помнит невода вода,

Звезда не ведает неволи.

И здесь, где слышится, Господь,

Мольба и боль, простым решеньем

Ты помещаешь в землю плоть,

Ее готовя к воскрешенью.

«Так болью полнятся глаза…»

Стивену Спендеру

Так болью полнятся глаза,

Когда в низинах и горах

Ждет воскрешения гроза

И моря подступает страх.

Как ветер города, как мыс,

Как рок дороги, как «Дер Штром»[42],

Торопится навстречу мысль,

И говорит в отрогах гром.

Лондон, март 1979

«Флейта летит в эдинбургский туман…»

Флейта летит в эдинбургский туман,

Легкая флейта в шотландском тумане,

Как она мучит и сводит с ума,

Как высотою над городом манит.

Высокая флейта над городом.

С моря

надвигаются пятна тумана.

Завтра

Начинаются

свет и тени

на море

свежесть и глубина

и тугой ветер в парусах

и голос тонущий там

где расходятся волны

у меня воля не своя в синем море

ветер дует

непохожий на ветер холмов

ветер звучит

в раковине раскрытого рта

молчаливые чайки

раскрывают крылья

над гибкими пальцами воды

ритмично работают крыльями

над светом от гребня волны

золотыми россыпями солнца.

Обод вина в чаше

походил на морской горизонт

и его назвали винноликим

но его легкоречивые воды сини

где Пирита

Кейсария

Басс Рок

синее море в солнечный день

всюду есть выход к морю

лишь изгнание из языка

Не кончается.

Эдинбург, 1979

«Руку положив на шар земной…»

Руку положив на шар земной,

Реки и озера возмутив,

Высоко поднявшись, далеко

Залетев, где грозы протекли.

Ослепительные снежные стога,

Золотые ветви, синий свет,

Ветер с островов и дрожь листа

На изогнутом, как радуга, стебле.

Высоко взлетев под облака,

Раскачав на море корабли,

Как стучит земля, шумит трава,

Как вода блестящая звенит.

Одевая звуки теплой мглой,

Память по ковыли разметав,

Расстилая травы легких слов,

Расправляя легкие крыла.

Над холмом и по морской воде,

И где город открывается большой,

На гранит несется яркий цвет,

Капли света бьют в глаза цветов.

К нижнему и верхнему листу,

От корней к нагревшейся коре,

Пробивая путь сквозь синеву,

Не свою присваивая речь.

Эдинбург, Лондон, июнь 1979

«Какой короткозвучною травой…»

Какой короткозвучною травой

На севере земли

Холодный ветер

Треплет твое имя?

Порывы ветра гнут

Негнущиеся звуки.

Твоя трава крепка,

Как выдох из гортани.

Кто хочет пригубить,

Пригнуть траву,

Кто ходит по негнущейся траве

Чужих имен

На севере земли,

Кто трогает, кто пробует слова

Нетвердою рукой, нетвердыми губами?

Твоя трава

Встает во весь свой рост,

Под рост травы

На севере имен

Крутым горячим звукам подниматься

И леденеть на северном ветру.

Я свою силу черпаю в слогах,

Я выдыхаю имя в полный рост,

За звуком звук,

И вот уже гортань,

Уже гортань горит

Горит и вдоха просит.

Лондон, июль 1979

«Заплутать, возвратиться к себе…»

Заплутать,

возвратиться к себе,

Совладать,

позабыть о судьбе,

Затянуть

непрозрачный распад,

Заглянуть

в золотой вертоград —

Разбухая от жизни на смерть,

словно гроздь винограда,

Принимая огромную твердь

многократной наградой.

«Что бы молча ни ждало вас…»

Что бы молча ни ждало вас,

Словно музыка и слово,

Обращая к небу взор.

Запрещая приговор,

Светлым сном и синей ночью

Бог свои раскроет очи.

Явит вам свои уста,

Где зияет пустота.

Где холодной смертью веет.

Приголубит и согреет,

Жизнью сердце оросит.

Духом тело воскресит.

«Полотенцем растершись…»

Полотенцем растершись,

в тишине я стоял и смотрел

на спокойно темнеющий сад

и на небо ночное.

Небо было все в черно-синем,

всё в темном и светлом,

ночь была в облаках.

Над огромною елью,

тенью падающей на высоту,

три звезды трепетали

и луна

убирала с лица облака.

Я стоял и смотрел

на прекрасную сказку судьбы,

ощущая, что всё — это жизнь,

только жизнь,

только жизнью от жизни,

у прозрачной зеленой воды,

возле самой скамьи,

рядом с темными окнами дома,

где все уже спали.

Хенли-на-Темзе, июль 1979

«Как пригнулась трава…»

Как пригнулась трава

Вся испуг и упрек

Здесь

В полуутренней мгле

Бросая зеленые тени в низинах

Высокая трава

Гнется

На каждом ветру

Рядом с подступом к морю

Тревожная трава

Качается

В складках холодных холмов

Не поднимая глаз с колен

В зеленой темноте

Пока время удлиняет тени

Ее тонкие пальцы дрожат

Как трава на ветру

Возле вод что текут далеко

Возле острых утесов.

Ночная стража подходит к концу, аяв постели один[43]

Начинает рассвет расстилаться над морем

Над дикими травами на склонах

В час когда белый парус дрожит

На несильном ветру

Расстилается ранний рассвет

Над волной и утесом

Над высокой и ровной скалой

Там где море глубоко

Пробуждаясь трава на морском чуть колышется дне

Апрель 1980

«Тяжелая волна с грохотом ударилась о берег…»

Тяжелая волна с грохотом ударилась о берег.

Это громкая речь моря,

Его грозный язык.

Пусть продолжится путь ваш,

Не торопитесь в пути,

Под косой высотой парусов,

В поисках троп через море,

По ревущим протокам,

Между стен разъяренных теснин,

Вдоль больших берегов,

Под углом принимающих волны,

В сильных синих ветрах,

На простор океана.

Горные туманы рассеиваются,

И мягкий ветер треплет траву.

Деревья протягивают вперед

Холодные резные ветви.

Голубая нежнеет кора,

И прозрачные листья дрожат.

Молодые ростки пробиваются

Между твердых камней.

Сад застыл.

В неподвижной тиши, словно блестки,

Паутина летит на пруды.

Лондон, 1980

«И тогда с небосвода…»

К. Аркеллу

И тогда с небосвода

Открывается воздух просторный

От широкого сильного неба

К натянувшейся туго земле

И летящему морю

К площадям и садам городов

К самой верхней листве на вершинах деревьев

С распростертых высот небосвода

К семенам что так ветра хотят

Этот воздух дрожит

Над листом над узлом и над стеблем

И над мягкою гибкою ветвью

Над петлею реки

И округлостью острова

Начинает дуть ветер

С расходящейся шири небес.

«Будто в трудную роль…»

Будто в трудную роль,

В мою жизнь ты вошла

И вокзальную боль

Из судьбы принесла.

Опустевший перрон,

Ожиданья шаги,

За вагоном вагон,

Рельсов дальний изгиб.

Не веди на пути,

Не неволь вспоминать,

Не буди — разбудив,

Эту боль не унять.

Как легко над Москвой

Снегопад пролетал,

И мальчишка рукой

На подножке махал.

Как по рижским садам

Ветер сыпал пыльцой,

И в окне навсегда

Сын прощался с отцом.

Это чувство — не ложь

Возвращенья к себе,

Но холодная дрожь

От рожденья к судьбе,

Что ложится на лоб,

Словно лист на пути…

Не буди же озноб,

Память не береди.

Лондон, июнь 1980

«Зеленый лист на стебле…»

Зеленый лист на стебле

Дождь в пыльных городах

Грохот моря о скалы

Поле в ярких цветах

Путь ветвей непрямой

Запах пыли в больших городах

Неподвижность земли и движение моря

Тонкий ил у озер

Урожай рядом с морем

Мост над городом ночью

Прорастанье зерна

Листья расположенные вдоль стебля

Нарастанье волны

Горечь горькой полыни

Расстеленные травы

Сок берез

Что торопится в ритм

Остановки не знающей крови

Запах пыли в дожде и испуг от возможности смерти

«Как рождается стих…»

Как рождается стих

От случайного взгляда,

От сознания смерти,

От чувства стыда,

Окрыленной игрой,

Незаслуженно-щедрой наградой

На коротком пути,

Где садами полны города.

20 июля 1980

«Это было в Риге во дворе…»

Это было в Риге во дворе,

Как ты прыгал мальчиком в сугроб,

На высокой ледяной горе

Направлял салазки. Гардероб

В Таллине был справа. А в большой

Комнате, где печка, за окном

Свешивались ветки, а в другой

Плакал ты, наказанный отцом

И когда кричала из окна

Мама и домой тебя звала,

Прижимался к дому, и стена

Мокрой и холодною была.

В солнечном Ташкенте, где теперь

Лишь одна могила, как визжал,

Когда брат, чтоб шел быстрей, тебе

По дороге руку больно сжал.

Воздух, ветер в первом из дворов

Вечером весною, корабли,

Школа, ударенья трудных слов,

Дедушка и «мальчик, не шали».

Каждый раз, закончив свой компот,

Говорил он: «Было хорошо»

И подолгу тер салфеткой рот.

Как-то он ушел и не пришел.

А еще поглубже, не боясь

Темного подвала, ты войдешь,

Выйдешь и увидишь перевязь

У забора летом, и найдешь

Ножик, и увидишь, как встречал,

Как бежал навстречу теплым днем

Улицей Гранийди и кричал

«Папа!», и закат горел огнем.

Было или не было — зимой

В валенках упругий мягкий бег,

На коньках по льду, и за спиной

Рук не удержать, и падал снег

На каток, как позже на Москву —

Музыка и шум, но ни души

Не было на озере, где звук

Только от коньков, да снег шуршит

По деревьям. Как еще, когда

Вышибалой за чертой стоял,

Мяч не мог докинуть. Как звезда

Провожала утром школьный бал.

С кем все это было, как давно,

Небо, запах моря и трава,

Больно, возвращенья не дано,

Как опять кружится голова.

Но зачем давно ушедший мир

Воскрешать, вытаскивать на свет,

Создавать из прошлого кумир,

Ворошить страницы давних лет,

Напрягаясь, снова вспоминать

Самый первый, трехэтажный дом,

Комнату, широкую кровать,

Где лежал меж мамой и отцом,

Вспоминать, как медленно домой

По уснувшим улицам идешь

С телеграфа смерти, и пустой

Город гулок… Что все это — ложь,

Или слепок, или слева след,

Там где кровь горячая не ждет.

Жизнь не скажет. Может быть, ответ

Вслед за обещанием придет.

Лондон, август 1980

«Молчи, трава, мне душу не трави…»

Иосифу Бейну

Молчи, трава, мне душу не трави

тревожным пробужденьем;

сигарета,

таблетка, задыхающийся бег

по утренней росе

и в летний полдень,

идя вокруг воды,

где ива у стены,

когда пытался чувствовать листву,

и поздно ночью,

в тени деревьев,

в час большой луны,

перед уснувшим домом,

не трави

мне душу правотой своей суровой,

оставь меня,

освободи, я долг

свой заплатил сполна, теперь, на солнце,

когда я жду,

когда пчела жужжит,

и мяч в кустах,

и пальцы пахнут мятой,

не говори со мной, не мучь меня,

не окружай,

не угрожай распадом.

25 августа 1980

«А летом мягкая трава в саду…»

А летом

мягкая трава в саду,

где стояла скамья

и внизу городские огни было видно,

где однажды у самой ограды

в губы я целовал

девушку с именем вереска,

и свет,

падавший на белый стол на веранде,

в самом сердце огромного города,

цветы, что всегда оставались открыты,

и ваш дом,

фотография мужа на низком серванте,

ваши дочери,

внуки,

игравшие в теннис в саду на газоне.

А теперь дом и сад уже проданы.

Это лето ушло.

Здесь деревья охвачены ветром,

что качает высокие травы

и бросает густые беспокойные тени.

Крылья цветов опадают,

и на длинных и узких листах тяжелеет вода.

Приближается гибель ветвей.

(Перевод с английского автора.)

«Где лежит земля и остро дышит грудь…»

Памяти Давида Дара

Где лежит земля и остро дышит грудь,

очнуться

биеньем,

До конца пройдя необратимый путь,

вернуться

в рожденье.

Где извита ветвь и девичьи соски

так ровны

и волны

Сини, смертные черты и дрожь руки,

как рондо,

исполнить.

Эта осень в вертоградах, как мосты,

просторна,

и рано

Утром мальчик очищает от листвы

платформу фонтана.

13 октября 1980

«Это время огорчений…»

Это время огорчений,

Час принятия решений,

Час дождя, блужданий взгляда

По карнизам и оградам.

Время возвращенья к письмам,

Срок последним желтым листьям,

Завершенье дня и года,

Время пасмурной погоды.

Час воды без зыбкой лодки,

Ветви без поющей птицы,

Время тяжко подбородку

На ладони дно ложиться.

Время плача в телефоне,

Неоконченных симфоний,

Крика на мосту, глубокой

Тишины вокруг потока.

Время резкого ответа,

В зеркале лица с поличным,

Час боязни, безразличья,

Время зажиганья света.

Срок бродить вдоль улиц шумных,

Время памяти бездумной,

Злое время вопрошанья,

Час озноба и прощанья.

Октябрь 1980

«Время еще одному ноябрю…»

Время еще одному ноябрю.

Вдоль полотна — годовщины и страны.

В парке, забывшись, я долго смотрю

На равнодушные струи фонтана.

Что-то внутри так похоже на боль.

Здесь, где без ветра дыхание стынет,

Я продолжаю играть свою роль

В жизни, что вновь об отце и о сыне.

Как он расспрашивал путь, как искал,

Как уводил над бойницами башен,

Как он в дороге ему отвечал,

Как умолял пронести эту чашу.

Ветер на взморье, и нет ни души.

Помнишь мочалку, монету и пояс?

«Как ты, отец? — закричал. — Расскажи,

папа!» — в тот миг, когда тронулся поезд.

Годы идут на виду у лица.

Боль постоянная, будто от раны.

В свой день рождения, сын без отца,

В парке я долго стою у фонтана.

2 ноября 1980

«И тогда ты вдруг узнаешь…»

И тогда

ты вдруг узнаешь

В городах

походку мая,

И окно

откроешь в просинь,

Чтоб весной

раскрылась осень,

Эта жизнь

начнется снова,

Рубежи

предстанут словом,

Как мосты —

девичьим станом,

Как черты —

игрой органа.

2 ноября 1980

«Чтобы мелкий ручей…»

Чтобы мелкий ручей

Стал широким потоком,

Чтоб холодные тени на склоне

Защитили от солнца растущие травы,

Чтобы впадины в дюнах,

Что вырыты ветром,

Превратились в звучание длительных гласных,

Чтобы кость под землей

Стала осью зерна.

Лондон, 1980

«В этот теплый летний день…»

Эдди Линдону и Нине Алферовой

В этот теплый летний день

Ветер шепчется с листвой.

И к песку за далью глаз

Вольно ластится волна.

И гаэльский твердый звук —

Будто нота в стане слов.

Мы все вместе по траве

К детству за морем пойдем.

И отыщем на вопрос

Удивительный ответ.

И рукою проведем

По нагревшейся коре.

Июль 1981

«Кто скакал вдоль межи…»

Кто скакал

Вдоль межи,

Загоняя во сне лошадей,

Тот узнал

Эту жизнь

По взволнованной речи своей.

Нет конца

Небесам,

И бессмертны созвездья цветов,

От лица

К волосам

Поднимается бровь городов.

И в глазах

Зацветут

Глубоко голубеющий свод,

Бирюза,

Изумруд,

Васильковость играющих вод.

И пора

Этих дней

Неизбывна, как дрожь лепестка,

И кора

Вдоль ветвей,

Словно голос, неровно-гладка.

Шопен: соната в си бемоль миноре

Юлии Липманович

Легкокрылые пальцы

летят светотенью,

из тени торопятся в свет,

Здесь играет Шопен

похоронное largo свое

в воскрешенной листве.

Приоткрытость беспомощных губ,

напряженность чела,

звуковой глазомер:

Здесь волнуется бренная жизнь —

ma non troppo —

рождая нетленную смерть.

Разметавшихся прядей

прекрасно смятенье,

на щеки ложится закат.

В этом запертом зале

Шопен исполняет

чужую судьбу наугад.

И опять, стиснув грудь и гортань,

возвращается боль,

как бессмертный припев, —

Сердцу биться навзрыд

и листве за окном трепетать

на вершинах дерев.

«Время настало для лёгкокрылатого бремени брани…»

Время

настало для лёгкокрылатого бремени брани.

В стремя

ногу я вдену весеннею гулкою ранью.

В стане

лебяжьем виолы и альты запели мостами.

Встану

с весенним рассветом и к арфе приникну перстами.

Вечно

буду скакать, потому что пространство безмерно.

Речью,

песнью и страстью я сделаю время бессмертным.

Слышу

дальний раскат голубого весеннего грома,

Вижу:

трое встают и глядят в направленье Содома.

Это

рождение сына дано старику и старухе.

Светом

и тенью струится вода, и назойливы мухи,

Жарко,

и надо спешить, чтобы жизнью наполнилось чудо.

Арка

небес необъятна, и девочка поит верблюда.

Ноябрь 1981

Памяти Пушкина

Оборотись,

Чтобы узреть вишневый цвет,

Облокотись

На удивительную ветвь.

Се смех берез,

Источник муки дорогой,

Проливень слез

И мальчик с поднятой рукой.

Мощь языка

И голос лиры и трубы,

Смерть старика,

Благословение судьбы.

Птицы летят,

И сердце вновь тревожит звук.

Веку простят

Чрез вознесенность этих рук.

Вызвездит высь

Морозной пыли серебро.

Остановись,

Неровен час, убьет перо.

И наугад

Переступив судьбы черту,

Мы входим в сад,

Где вишни вешние в цвету.

6 декабря 1981

Новогоднее

Тропы снегом занесло,

Ни темно и ни светло,

Снегопад летит на след,

И тебя со мною нет.

Словно снова светотень

Закружила ночь и день,

И вчерашняя игра

Стала острием пера.

Отвечает кто за что,

Я спустился без пальто,

Только шарф свой захватил —

Тот, что мальчиком носил.

Начинается она

От младенческого сна,

От сиянья детских глаз,

Осененных в первый раз.

Это Бога благодать —

Женщину такой создать,

С ее самых ранних лет

Излучающую свет.

Там, где в сказке Марк Шагал

Ночью краски зажигал,

Добрый молодец ли был,

Красну ль девицу любил.

Таллин, Лондон и Москва,

И кружится голова,

Рижский воздух голубой

Над парижскою рекой.

И на вешних мостовых

Расцветает снежный стих,

И летит поверх разлук

Новым эхом светлый звук.

Лондон, Париж, 23–28 декабря 1981

«Ржи нет конца, и по спелым колосьям…»

Ржи

Нет конца, и по спелым колосьям

Жизнь

В ярких красках и многоголосье

Сна,

Словно дивная дева, ступает.

Наст

Белоснежный скрипит, засыпает

Снег,

В чистом поле следы, и до встречи

С ней

Пролегла неисхоженность речи…

Смерть

Снилась мне молодой и красивой,

Твердь —

Голубой над жнивьем и над нивой.

Лондон, 6 января 1982

«И поднимется ветер над полем…»

Памяти Семена Гринберга[44]

И поднимется ветер над полем,

И глаза потемнеют от боли,

И расширится лоб, и тогда

Золотая взовьется звезда.

И незримы в березовых чащах,

Провожая легко уходящих,

Запоют соловьи, от земли

Оттолкнутся крылом журавли.

Сосны вскликнут вослед: до свиданья!

Ну а мы, облагаемы данью

Просветленной, безгрешной вины,

Свою жизнь изменить мы должны.

Нам судьбы не дано объясненье,

Отпеваньем становится пенье,

Богу — Богово, я не ропщу

И ответа на смерть не ищу.

Я сегодня в столовой увидел

Женский взгляд, и на улицу выйдя,

Я волнение в смертной крови

Ощутил и о месте любви

В вечной жизни подумал — быть может,

Только то нас во всем и тревожит,

Что не знаем, как нужно любить

И тепло без остатка дарить…

Отдаляясь, лицо его стынет

По-над степью, тайгой и пустыней,

И московскою ночью стучит

Чье-то сердце, и птица кричит.

6 февраля 1982

«Как ты стоишь…»

Как ты стоишь

на холодном ветру у подъезда,

Струи дождя

застилают машины стекло,

Как ты стояла,

убравшись фатою, невеста,

Милые сестры мои,

сколько же лет протекло!

Как ты стоишь на ветру

с растревоженным взглядом,

Жизни и вечности

смертные длятся бои.

Кто из ушедших

незримо стоит с тобой рядом,

Женщины, матери, девочки,

сестры мои!

Как ты стоишь,

поднялась настоящая буря,

Ветер и дождь,

тьмою египетской пыль и песок,

Как ты стоишь,

провожая меня, — в верхотуре

Неба гудит

передышки не знающий рок.

Историк Шимон Дубнов и Катастрофа[45]

«Nicht einen Band, mein Kind, ein Kapitel»[46].

И я, выходя из кабины с табличкою «Herren»[47],

поднимаясь на нос парохода,

наблюдая за редкими чайками

на холодном ветру

(впереди — паруса треугольных мостов,

пароход наш идет к Лорелее),

я на снимки смотрю, где они так похожи,

профессор и столяр,

мой двоюродный дед и мой дед.

«Профессор Дубнов», — обратилась к нему эта девочка,

соседа по дому сестренка,

в тридцать третьем году,

в стольном граде Берлине,

воскресным прогулочным утром.

Я, ходивший по лесу под Ригой,

где его застрелил ученик,

сквозь немецкие окна смотрю на немецких детей,

что играют с немецкой овчаркой в немецком дворе.

Это было в Берлине, на улице именем штрассе,

Рулаштрассе название улицы было,

в сотне метров каких-то от Груневальда,

и Дубновых чета возвращалась с прогулки.

И я думаю,

слушая звон с колоколен немецких,

как он мог ошибиться, великий историк,

детально века воссоздавший.

Так спросила его эта девочка (что с нею стало?),

когда, возвращаясь с прогулки,

летним утром в Берлине

соседи столкнулись в подъезде:

«Профессор Дубнов, вы, наверно, напишете,

из-за того, что сейчас происходит в Германии с нами,

новый том, neuen Band, многотомной истории вашей».

И ответил он, руку подняв:

«Нет, дитя, это будет не том, а одна лишь глава»,

и хотел бы я думать,

что так он сказал потому,

что увидел, как огненный столп

передвинулся к берегу моря.

Но убежищем Ригу избрал он, что было ошибкой.

И чему нас история учит, мне трудно понять.

Я растерян в Германии;

рядом, в элегантном кафе, что, сомнения нет, и тогда

было точно таким же, сидят

седовласые немцы. Вернувшись, я трубку снимаю

(и его гейдельбергский студент, застреливший его,

потому что он их гуманизму учил)

и звоня не куда-то, а в Гейдельберг,

я с прекрасной немецкою девушкой,

с юною фройлайн Кристиной —

dein goldenes Haar Margarete[48], —

говорю, ее голос дрожит от любви,

в этом веке конца гуманизма,

и будет ли он лишь главою

или томом, и прав ли был старый еврейский историк,

не за расу расстрелянный в рижских лесах.

Май — июнь 1982

«В голубой воде…»

В голубой воде

над землей плывет

лебединый стан

облаков.

Где весенний день,

в вертоградах бьет

золотой фонтан

голосов.

И подняв глаза

от земной воды

из колодца лет

к синеве,

Скажет дочь-лоза

где стройны сады

и прекрасней нет

из невест:

То скрижалей цвет,

облаков руно —

борода Творца,

я налью

В мои ведра свет,

и судьбы вином

караван отца

напою.

Лондон, 30 мая 1982

III. Часть земли

Сонеты к Айлин

«Eileen agoon…»

«Айлин, любимая…»

(Из старой ирландской песни)

1

Вот то, что не существовало, вот

Небывшему приходит свой черед:

Из хаоса и тьмы, из пустоты

Живые появляются черты.

Смотри, скорей смотри, как из куска

Безликой глины чудо лепестка

Рождается, как вновь поэту

Бог кивает — и уже единорог

В пространстве незаполненном живет

И корма просит, и растет в ладу

Со зрением и слухом стих — и вот

Цветет пустыня щедротою вод,

Дыханьем вазу лепит стеклодув,

Приносит дева свой урочный плод.

2

Расстилая утренние росы

В темно-синей соловьиной мгле,

Снегопады, штормы или грозы

Рассылая морю и земле,

Жизнь легко идет, легко обходит

Все пределы вечные свои,

Пальцем отражения обводит,

Задержавшись, иногда стоит

В детском изголовье, в изголовье

Жизнь порой стоит у старика,

И опять легко идет и ловит

Над рекой рукою облака.

Утром рано средь медвяных рос

Желто-белый асфодель пророс.

3

Видишь, я стою на перекрестке,

И в моей ладони часть земли —

Праха незначительная горстка.

Что ростки корнями оплели.

Поклонившись на четыре ветра,

Я над следом лет не ворожу,

А смиренно знака и совета

У простора вечного прошу.

Ты ответь, пространство, подскажи мне,

Здесь, где сердце сотрясает грудь,

На распутье этой смертной жизни

Как я угадаю правый путь?

Я сюда пришел не налегке —

Часть живой земли в моей руке.

4

Я плыл на корабле глупцов — такой

Мне снился сон… Царила мгла

По борту корабля и за кормой,

Но впереди какая-то была

Лучистая туманность, что росла

По мере приближенья к ней: тот свет

Все ярче становился, и тела

Глупцов меня толкали. Силуэт

Уже виднелся гавани. Чела

Не пряча, я на палубе стоял,

И каждый пассажир кричал: «Хвала

Судьбе!» и чемоданы собирал,

И каждый был собою втайне горд;

Никто не знал, как назывался порт.

5

Я прочитал, как на краю морей

Мать в островной одной стране ждала

Сынов своих, отважных рыбарей,

Когда с небес на дом спускалась мгла,

А утром на плечах качался гроб,

Как лодка на волнах; я увидал,

Как в центре сцены морщил хитрый лоб

Придурок деревенский, шут, что дал

Мне смелость злого смеха (до сих пор

Ирландцы возмущаются, как мог

Ирландец же так осмеять своих

Же соотечественников и вздор

Такой писать, при всех позорить их) —

Я въехал в Дублин лучшей из дорог.

6

Ты, желчный гуманист-лошадолюб, и ты,

Очкарик хитроумный, книжный червь, я вас

Живую вашу плоть — искал в вечерний час,

Бродя по городу, и в лики нищеты

Его тогдашней и теперешней смотря,

И слушая произношенья ваши — весь

Эдвардианский Дублин ими полон — здесь

Меня как будто нет, здесь корчится, застряв

Между торцами мостовых просторных, боль

За худеньких детей — не трогайте ее,

Биограф и турист, тщеславие свое

Откармливая. Здесь ничтожна роль

Моя: у дома семь по Экклз Стрит

Со мной калека пьяный говорит.

7

Уильям Батлер, ты не мог понять,

Зачем верлибры пишутся, ты пел

С акцентом твоей родины, как мать

Должна разжечь огонь, как залетел

в ладонь богатыря скворец — уста

По-старомодному раскрыв, ты пел

Бубенчики на колпаке шута,

На ветви сна, и видел: свет темнел.

Ты с тетивою сравнивал черты

Одной ирландки, чем ее корил;

В эпоху рушащихся башен ты

Без слуха и без голоса творил,

Прислушиваясь к слову пастуха

И рыболова, музыку стиха.

8

Ты, легкий на улыбку, мягкий Бог,

Проникнуть помоги в Твои пути,

Открой, которой из Твоих дорог

Нам надлежит в бессмертие идти.

Я знаю — Ты всемилостив и благ,

Но есть в Тебе суровость, и порой

Я ощущаю вдруг со страхом — так

Тебя боялся отрок — над собой

Внезапный страх Твой посреди игры,

Когда, обеспокоенно, как мать

Из вечного окна, Ты во дворы

Судьбы глядишь, где в жизнь и смерть играть

Должны мы, потому что в этом всех

Замешанных надежда и успех.

9

И что кому-то чье-то имя, в чем

Звучанье плоти — в странном ли твоем

Эллино-кельтском имени с его

Сонорными, дифтонгом, тетивой

Натянутой передней гласной — что

Мне в пенье имени? Когда б не то

Тебе названье дали, как длиной

Зелено-синей я бы выпел твой

Взгляд удивленный, линию колен

Глубокую, волну над станом, плен

Пленительного лона, как на дне

Морском забытие травы — что мне

Чужое имя, что мне до того,

Как прозвучал, Айлин, в нем облик твой?

10

Ты плотской пелены не шевели

Бессонницей, когда я вижу, как,

То гибко наклоняясь до земли,

То распрямляясь, как бы тайный знак

Ты азбукою тела подаешь

Далекому кому-то и в ночной

Бессонный час по клеткам тела дрожь

Тяжелой крови шлешь — передо мной

Так ты снимаешь таинство одежд,

Так пробуждаешь страсть и похоть ты

В бессонный час, когда я плоть сужу

И с высоты молчащей не свожу

Беспомощно воздетых рук, как вежд

Молящих с откровенья наготы.

11

Хотя идешь ты залами, где Я

Сокрыт, — сказал Он, — все лицо твое

Ко Мне обращено, вся жизнь твоя —

Дыханье воплощенное Мое.

В невзрачном уголке вселенной ты

Познаешь до конца любовь Мою,

Когда свобода выбора черты

Мои с тобой изменит на краю

Неслыханного света — и тогда

По всем твоим полям и городам,

По весям всем твоим и всем садам,

Где непрерывен ствол и где дупло,

Где кисл и сладок виноградный плод,

Для духа откровеньем будет плоть.

12

Дальнее лицо твое, уста

Шепчущие тень свечи колеблет.

Я за этот долгий день устал,

Наблюдая рост листа на стебле.

Но твои закрытые глаза

Бережно целуя в полусвете

От свечей, тревожных, как леса

В час ночной, когда крепчает ветер,

Я в себе такую нахожу

Жизни нарастающую силу,

Что смотрю без страха и межу

Поля вижу на краю могилы —

Потому что речь твоя желанна

И по-русски звать тебя Светланой.

13

Любимая моя, я подаю

Тебе лишь нам двоим понятный знак,

Я песню о бессмертии пою

На жизненном пиру — и вот, узнав

Меня, ты к небесам возносишь взор

Условленным ответом, и в ответ

Я вновь тревожу струны и в упор

Смотрю на синий купол, что завет

С тобой и мной хранит. Нас будут ждать

Лихие кони, нам всю ночь скакать

Полями, где лежат богатыри

И видят сны, нам предстоит торить

Тропу в лесах, нам мчаться через гать

И волнорез до утренней зари.

14

Летел он, перьями покрывшись, прочь

От всех полей сражений, полных тел

Раздробленных, разломанных, сквозь ночь

Крылами тяжело маша, летел

Помешанный король ирландский от

Кровавой бойни Банна, на лице

Его безумном ужас был, и рот

Был искажен его, полета цель

Его была за морем, где олень

Ревет во время течки, от равнин

Изодранного дерна Дерри, ран

Смертельных Мойры, в дальний край, где тень

Убийцы не тревожит ни один

Клин журавлиный, лебединый стан.

15

«Scél lem duib…»[49]

Вот мой простой рассказ: кричит олень,

В лесу охотник дремлет у костра,

На поле наползает ночи тень,

Кого-то будоражит жизни страх.

Все лето рдеет в запертом саду

Рябина детства, кислая на вкус;

Свисает с веток, всюду на виду,

Запретной грозди волчьих ягод груз.

Приносит мокрый ветер с моря птиц,

Пространства временного не боясь, —

Крикливых чаек, цапель и синиц —

И жалуется аноним, что связь

Теряет с Богом, что опять, молясь,

Он видит сонм прекрасных женских лиц.

16

Где живут великие морозы,

Толсто намерзают льды, в краю,

Где над ртом нешуточна угроза,

Где метут метели, я свою

Юность разбазаривая, видел,

Как дыханье стынет, и тепло

Привыкал любить и ненавидеть

Разделенье слов на дух и плоть.

И не зная, что готовлю тело

К испытаньям духа, я мечтал,

Чтобы жизнь бессмертием запела

В леденящей стуже — и настал

Срок, когда открылся вдоху рот:

Все произошло наоборот.

17

От камня немоты тогда пошел

Он синим морем, где была вольна

Велеречивость встречных волн, без сна

И отдыха звучавших, и тяжел

Их многословный труд, и чуткий слух

Свой устремляя к ним, он быстро вник

В их сложный, новый для него язык

И очень скоро в разговоре двух

Идущих рядом волн мог различить

Их разное произношенье, и

На край земли вернувшись, он свои

Увидел двери и достал ключи,

И все немоты речью утолил,

И мертвый камень жизнью наделил.

Лондон, июнь 1982

Ньюман Крис

Где сосновые князья

Жили и качались ели,

Опрокинулась бадья,

Полная апрель-капели.

Там гулял по лужам он

Возле собственного лавра,

В дивную красу влюблен

Юной самки динозавра.

Но, спасаясь от долгов,

Был он — тили-тили тесто —

Под венец идти готов

С обеспеченной невестой —

Потому что был как лис,

Дети, хитрым Ньюман Крис.

Посвящение Эндрю Марвеллу

Несется колесница лет, и срок

Приходит телу, и уже песок

Огромной вечности пред нами — и

Поэтому так сладко соловьи

Поют в садах любви.

Блажен же тот,

Кто время понимает и ведет

На жизнь и смерть и на бессмертье счет —

Кто листьев наблюдает перелет.

Июнь 1982

Парижский путеводитель

Клэр, Мари-Лор, Николъ Алъби и Ливии

1

Город, какой затаенной тоскою

Полон твой утренний взор!..

Ветер кружит над пустою скамьею

Белые брызги и сор.

3

В пустой квартире ветер шелестит

газетами, растеньями, цветами,

бумагами, рисунками детей,

захлопывает окна, двери, тут же

распахивает их, опять листает

тетрадь по языку, где ни одной

заглавной буквы нет — о нет,

читатель добрый мой,

не сокрушайся,

никто не умер — слава Богу — здесь:

все укатили от жары на север.

Тому, кто возвратился в дом пустой

горячей летней ночью, тяжело

заснуть под простыней — он беспокойно

ворочается с боку на бок и,

прислушиваясь к шорохам, о жизни

все думает своей, и трет виски

и лоб, и темноты вокруг себя

боится, как ребенок.

4

Первую экскурсию начать

можно отовсюду — скажем, от

школы[50], где во время перемены

голоса детей слышны, сожженных

в крематориях Европы, — от мученья

улочек еврейского квартала,

сердце бередящих, — но таким

образом, любезный мой читатель,

мы Парижа не узнаем. Лично я

русскому поэту-эмигранту,

если он к тому же и эстет,

рекомендовал бы начинать

этот путь от Лувра. Вдоль реки

мы с тобой пойдем, мосты минуя,

перейдем на Иль-де-ла-Ситэ,

мимо Нотр-Дам с его святыми

и его химерами («Отель

Бога» будет слева; мост, ведущий

к церкви Сен-Севрин, чей интерьер

Делоне писал, направо будет) —

мы пойдем с тобой в закатный час

на восток, где утром встанет солнце,

отворим калитку в сад,

придем к Центру Депортации.

5

Легко

нам с тобой сказать: оставь в покое

уравненье жизни-смерти, чье

неизвестное решенье есть

аксиома (принцип, что известен

в математике, — когда решенья нет).

Прислонившись к мраморной плите,

двое всё целуются, ребенок

бегает, рукою гладит букв

вогнутость на памятнике жертвам,

а другая парочка сидит

наверху, обнявшись, наблюдая,

как проходит катер по реке.

‹…›

10

Всем рекомендую я для снимков

памятных известную могилу

неизвестного солдата — хоть огонь

вечный здесь и поскупей, чем на могиле

в Александровском Саду: на нем,

видно, тоже экономят, как на тех

неживых фонтанах, а в России

экономят только на гробах

политзаключенных — но вернемся

к вечному огню в Париже: он

расположен как нельзя центрально.

Сняв его с востока, мы увидим

авеню Великой Армии, а если

с запада, где красное светило

село, Елисейские Поля.

Но еще, пожалуй, лучше с юга:

возвратившись в ваши оклахомы,

вы тогда на заднем фоне фотки

сувенирной сможете увидеть

вам добра желающего: он

скромно на скамье сидит, спиною

на российский север обратись.

‹…›

17

Идя на зов флейтиста, мы с тобой

выходим в этот сад, где светлый ветер

волнует пряди мягкие волос.

Прекрасна жизнь, блажен, кто в летний сад

выходит из музея, тот блажен,

кто в сад идет на голос легкий флейты,

минуя птиц жестяных, кто следит

за птицей, устремляющейся в небо.

18

В Саду Родена в теплый летний день

на параллелепипеде гранитном

спал человек, издалека казавшись

скульптурой тоже — но сообразил

я, что реалистично чересчур

лежит он, чтобы вечным быть искусством.

19

И что же думали они о теле, в суть

проникнув всех изгибов, тяготений

его, наклонов, распрямлений, в суть

в конце концов его проникнув взлетов —

что думали они о матерьяле

его недолговечном, что, лепя

или рисуя плоть, с бессмертной кистью,

резцом, графитом в собственной руке,

заботясь лишь о том, чтобы открыть

и соблюсти законы ремесла —

и лишь тогда нарушить их — следя

за равновесьем средств и результата,

текстуру проверяя, щуря глаз —

что думали они о бренном теле?

20

Разглядывая снимки неживых

Художников, заметьте их глаза,

Смотревшие когда-то в самый дых

Всем этим вечным рекам и лесам.

21

Сходить не упустите в Нотр-Дам

летящими опорами снаружи

понравившийся мне; еще я вам

рекомендую обратить вниманье

на статуи израильских царей

у входа в храм — их приняла толпа

во время революции за статуи

французских королей и обломала

им руки-ноги, но потом они

успешно были реставрированы — и

заметьте, наконец, соборный шпиль,

где между восстановленных фигур

евангелистов и апостолов себя

изобразил бесстыжий реставратор.

22

Вот уличная сценка вам: театр

актера одного (плохого) — он

скрывается за ширмой, рукава

натягивает черные и маски

над ширмой поднимает, что должны

символизировать, как понял я,

мою с тобой, читатель, жизнь — но тут

подходит к ширме грязный пес приблудный

и скалится на маски — и эффект,

с прискорбьем доложу тебе, читатель,

всех аллегорий сразу пропадает.

‹…›

27

О Париж,

ты кому-то о чем-то напомнил бульваром твоим,

Блеском крыш,

растеканьем палитры огней по ночным мостовым.

Под дождем

кто-то быстро шагает куда-то, будя тротуар.

«Подождем», —

кто-то скажет кому-то и сердца услышит удар.

28

У Центра Помпиду, что парижане

зовут Бобур, я вдруг услышал голос

Эдит Пиаф и, растолкав толпу,

увидел — не Пиаф, конечно, все

мы знаем, что ушедшие назад

к живым не возвращаются, — увидел

певицу уличную, чье лицо

немолодое, с резкими чертами,

чуть-чуть вульгарное, похоже было

и непохоже, — но знакомый голос,

голос ее лишь ей принадлежал.

29

О чем поет прекрасный женский голос

на языке чужом, когда окно

открыто в полночь, и каштанов кроны

восходят к небосводу, и свеча

дрожит и оплывает, и двойник

стоит, не шелохнувшись, за спиною

у двойника?

30

Смотри, как свечка оплывает, облака

Как белые плывут по темно-голубому

Ночному небу, вслушивайся в стук

Неровный сердца музыки — друг мой,

Друг мой далекий, вспомни обо мне,

Когда меня не будет: для тебя,

Быть может, жил я и писал, пытаясь

Лицо твое представить, глядя в сад

И пробуя слова, и сигарету

Куря за сигаретой, — я стоял

У этого окна, и летний воздух

Входил в него, и было далеко

За полночь, и дорожка от луны

Лежала рядом, проходя по креслу.

31

Свеча горит быстрее на ветру

И оплывает быстро, и порою

Грозит угаснуть — и тогда ее

Ладонью нужно защитить. В ней слабость

Есть жизни человеческой — всего

Один порыв — и пламя умирает

Бесповоротно.

Чья ладонь меня

Оберегает, в неспокойном сне,

И в смутном пробужденье, и когда

Я спотыкаюсь днем на перекрестке?

Сейчас, в ночи, волнуясь пред свечой,

Беспомощной, бессильной, слыша шелест

Дождя в листве — уже осенней — я

Вдруг чувствую, как кто-то покрывает

Мои глаза ладонью, говоря

Как будто: «Угадай, кто это руку

Тебе кладет на веки — чья десница

Недремлющая бережет тебя?» — и я

Угадываю с дрожью узнаванья.

32

По вечерам уже прохладно. Скоро

мне уезжать обратно в Лондон. Там

всего прекрасней осень, а в Париже —

весна: я в первый раз тут в мае был.

Прохладно у реки. Пожалуй, лучше

рубашку застегнуть. Как ярок свет

от катеров: после него еще

темней как будто. Свет, он лучше тьмы,

но и она нужна — для совершенья

таинства сна и таинства любви.

33

В полумраке света и теней

И зеркал обманчивых природы

Жизнь и смерть увидеть так посмей,

Чтоб земля открылась небосводу.

34

Плакучей ивы листья над водой

свисали; мошкара в огнях

цветных от пароходов танцевала.

Роскошнейший из всех мостов Парижа,

мост Александра Третьего, с гербом

Санкт-Петербурга и эмблемами Невы

был впереди, за поворотом Сены.

35

Тому, кто ждет, когда настанет срок,

Легко в начале осени в Париже:

Он пьет «перье», друзьям открытки пишет

И повторяет пройденный урок.

‹…›

38

«Если я вдруг потеряю коня,

Что без него буду делать я?» — так

Пел по-гаэльски, целуя меня,

Пьяный шотландец в пивной на Сен-Жак.

Париж, август — сентябрь 1982

«Я стоял в саду и слушал время…»

Дэйвиду и Шарон Розен

Я стоял в саду и слушал время,

Что всходило от корней к листве.

Думал я: уставший сеять семя

В час, когда вечерний меркнет свет,

Скоро понесет снопы колосьев

Легкою стопой в высокий храм;

Скоро — думал я — многоголосье

Разнесется к четырем ветрам.

Долго, опираясь на качели,

Я стоял и слушал, как вдали

От тревоги сердца дети пели

О покое неба и земли.

Нужно только запастись терпеньем —

Я подумал вдруг — и свет окна

Вздрогнул, показалось мне, и пенье

Чуткая прервала тишина.

Дублин, сентябрь 1982

В такой-то час…[51]

«Какую все же власть имеет…»

Какую все же власть имеет

Над всей землей свободы зов…

Река, от робости немея,

Проходит между берегов.

Под их надзором неустанным

Течет покорная река.

Ей говорят: у океана

Точь-в-точь такие берега.

Но, значит, есть тому причина,

Когда, рассудку вопреки,

Бывают все-таки стремнины

И водопады у реки

Недаром в грозовые годы,

Так беспредельно широка,

Река выходит на свободу

И в гневе рушит берега.

Москва, 1968

Январская ночь

Еще горят огни в двух-трех квартирах,

Их мягкий свет лежит на мостовой.

Снег падает. В пустынных парках тихо.

Лишь хлопья шелестят над головой.

Звезда сверкает ярко в небосводе,

И чувствую всей чуткостью своей

Себя я лишним здесь, чужим природе,

Неведомым и безразличным ей.

Как будто я попал сюда случайно,

И след мой незаметен на снегу —

Как будто есть в ней неземная тайна,

Что время и пространство стерегут.

И я бреду, забыв свои заботы,

Глубоким равнодушьем окружен…

И я люблю молчание природы,

Ее холодный безучастный сон.

Москва, 1969

«Жизнь, какими именами…»

Жизнь, какими именами

Ты смущаешь нас —

Разговариваешь с нами

Снами в бренный час.

Возвращаешь к жизни лица

Чьи-то, голоса

Воскрешаешь, дрожь в ресницах

Будишь, боль в глазах.

Я, твои читая строки,

Заживо уснул.

На обочине дороги

Ветер иву гнул.

Париж — Лондон, ноябрь 1982

«Будто в небо рвется птица…»

Будто в небо рвется птица,

Будто взгляда ищут лица,

Будто пыль столбом клубится

Над скрещением дорог —

Или сцена в центре сцены,

Оклик и побег из плена,

Зреющая перемена

И растущая волна —

Чтоб в груди громадной зала

Звуку места не хватало,

Чтобы музыкою стало

Слово и лишило сна.

Будто узнанные ветви,

Карта с направленьем ветра,

Расстановка тьмы и света

На яснеющем холсте —

В час, когда густеют соты

Сладкозвучною работой,

Мы всесилие полета

Ощутим в земном пласте.

Париж, декабрь 1982

Проходя мимо

Над фонтанами возносится стекло,

От рожденья много жизни утекло,

Он не смотрит ни вперед и ни назад

На пути своем из сада в сад.

Только, отраженное стеклом,

Узнает одно лицо с трудом

И опять шагает напрямик,

Подбородок пряча в воротник.

26 февраля 1983

В краю озер

1

Чтоб поверить в небыль,

Наблюдая небо,

Не смыкая глаз,

Расскажи рассказ,

Как одной тропою

Кони к водопою

Рано утром шли

На краю земли,

Как по-над горами

Несся за ветрами

Молодой олень

И летела тень

Самолета с точкой,

Где набухшей почкой

Зрело сердце, как

Подавала знак

Тайна Песни Песней,

Как витал над бездной

В воздухе пустом

Голубь над гнездом.

2

Голубиной той голубизною

Ты зовешь дыханье за собою,

Козьими тропами сердце мучишь,

Увлекая в облака на кручи.

Тучами заводишь грозовыми,

Снежными ермолками Твоими

На вершинах гор озерных манишь,

Зрение Твоей любовью ранишь,

Будто солнца блеском нестерпимым —

Взглядом этим, явным и незримым.

3

Вечер. Над сиреневой водою

Контуры лесов и гор. Спросил

Я нечаянно, что будет стоить

Мир Его, который я купил.

Он ответил: «Ничего, простится

Долг тебе за эти времена

Вдохновения — считай, что птицы

Путь узрев, ты заплатил сполна».

4

Над грядой вечерних облаков

Проступила первая звезда.

На душе спокойно и легко,

И глаза подолгу без труда

Смотрят, как поверхность ровных вод

Днем и ночью отражает высь.

Темнота сгустилась. В небосвод

Сосны молчаливо поднялись.

5

Омывая гальку побережья,

Неизменно оставаясь прежним,

По краям чернея валунов,

Обновляясь вечно, море слов

Дышит глубоко и равномерно,

Бьется, как бы молвя, что бессмертны

Наши души и не спит Господь,

Что воскреснет в час урочный плоть.

6

Я говорю: я вижу то, что вижу, —

Деревья, восходящую луну,

Причал и лодку, слышу то, что слышу, —

Крик чайки, набежавшую волну.

Но где нема глухая и слепая

Грудная клетка, нарастает там,

Переполняя слух и подступая

К расширенным до глубины глазам,

Волнение вершащегося чуда…

Ночь убывает. В кольях от дождя

Лист прячется. Бараны сбились в груду,

За перекрестком с пастбища следя.

7

Как мыс, вдается в поле черный лес.

Через ночную сельскую дорогу

Сова перелетела. Край небес

Уже светлеет. Это щедрость Бога.

Под звездный шорох на ветвях и плеск

Огней от деревень в озерах горных

Я задремал. Мне снился сон. Поблек

Вечерний свет. Слюды пластину скоро

Как будто кто-то начал поднимать

Передо мной, с чередованьем света

И тьмы полос, неясных зон, и знать

Мне дал, сказав: «Следи следы — эта

Вселенная добра и зла: отметь

Отлично чем от одного другое,

Запомни карту жизни и ответь

За все, что будет сказано тобою».

Камберленд, 10–16 апреля 1983

Весенняя песнь[52]

— Ты пришел издалека, пришел сюда…

— Да, я пришел, как и ты.

Из прозы Пауля Целана

«Я спою вам цикл страшных песен…

Они стоили мне столько крови,

сколько не стоили никакие другие песни».

Из разговора Франца Шуберта с друзьями[52]

«Ты не обманывай себя: эта последняя лампа

не дает больше света — тьма всего лишь

еще больше углубилась в себя».

Из прозы Пауля Целана

1

Мы выбирать не можем

Места и времена

Для путешествий наших

В край ледяного сна.

Земля внизу и небо

Вознесшихся путей

Однажды вышлют снега

За нами суховей.

И каждый бренный странник

Тогда пойдет в страну

Свою, что у буранов

Забвения в плену.

2

Пред мерзлотою ночи,

За робой облаков

Нам виден свет: пророчит

Он обогрев и кров.

3

Рядом с печкою

Огонек горит,

И становится

Ночь светлей.

В этом домике

Старичок один

Учит азбуке

Малышей.

Разгорается

Красным заревом

Над Европой тьма —

В поздний час

Все согласные

Вместе с гласными

Мы прочтем за ним

Много раз.

4

Путем ручьев журчащих

Пролег весны маршрут,

Вдоль соловьиной рощи,

Где спуск полог и крут.

Был в направленье тучи,

Застлавшей горизонт,

Наш поиск, быстротечным

Чтоб стал тяжелый сон.

Кому-то странствий наших

Труды могли помочь,

Так окрыляя пеший

Поход ушедших в ночь.

И лишь открылась трасса

Сквозь призрачность огней,

Мы приступили к розным

Путям своим по ней.

5

Мне снятся майские цветы,

А снегом все лицо

Истерзано, — так освети

Мне лучиком крыльцо.

Я вижу ночью на стене

Детей рисунки: там,

Во сне, в неведомой стране

Легко расцвесть цветам

Цветных мелков — но души те

Уже в ночном пути

Меж снежных скал: там в темноте

Для них цветам цвести.

6

Мягко-жесткая земля:

О добре тебя моля,

Как спускались на краю

Мы однажды в глубь твою…

Путь земной, весенний путь,

Зимний путь, стеснивший грудь;

Путешествующих сон

Видит воздух и вагон…

Здесь дорога их лежит —

Явь, и майский лист дрожит.

Здесь всего конкретней сны

Жизни, осени, весны…

И опять, своим путем,

Мы проедем и пройдем

Рубежи добра и зла,

Чтоб унять колокола,

Где тропа, стезя и гать,

Человечность воссоздать,

Воскресить, вернуть весне

Искры, плавящие снег.

7

Много слез из глаз упало

Путников в дорожный снег,

Много образов предстало

Перед нами в зимнем сне.

Там поток один широкий

Назначения достиг,

Там поплакал одинокий

Голос эха да затих.

За двусмысленную землю

День и ночь идут бои,

И поют, немоте внемля,

Неуемней соловьи.

8

Напрасно, путник, ищешь

Ты чей-то след в снегу:

Забвенья ветер свищет

На этом берегу.

То меты заметает,

То вехи снежный вихрь,

В забытие вплетает

Небытие живых.

Ты белым утром рано

Отправился пешком

В далекий путь за странным

Разутым стариком.

И сам ты, странник, скоро,

Взгляд бросив на часы,

Родной покинув город,

Куда-то шел босым.

И чем быстрее мимо

Шли за ночами дни,

Тем жгло невыносимей

В снегу твои ступни.

И встали у потока

Вы оба, коркой льда

Покрытого до срока

Открытия следа.

И как в забвенье канул

Шарманщик за рекой,

Ты поднял над веками

Скорбящий голос свой.

9

Ты знаешь горный кряж — путь в облаках,

Страну, где все цветет? Недалека

Она, за пропастью и за рекой,

В теснинах до нее подать рукой.

Ты знаешь ли ее? Туда, туда

Из этих мест уйдем мы навсегда.

В пещерах на пути ты знаешь тьму,

Драконьи зевы страшные в дыму?

Ты знаешь дом, где всюду яркий свет,

Где с болью на меня посмотрит свод

Высокий и сапфирно-голубой:

Что сделали, дитя мое, с тобой?

Когда сумрак окутал Германию.

10

Я на холме, весной разбуженном, лежу

И за парящей птицею слежу,

И облака

Мне крыльями становятся. Легко здесь,

Волнуясь, грезить: в сумерках река,

Зелено-золотые ветви, дальний поезд…

Весна, весна, когда я успокоюсь?

Когда полночь подступит к Германии.

11

Я тоже в книжках для детей искал

Картинки. Я землей и небом стал.

Я был когда-то здесь самим собой —

Комочек праха под твоей стопой.

Рассвета нарастанье видел я

И свет считал основой бытия.

Тень палача приблизилась ко мне

Затмением на солнечной стене.

12

Теней игру я наблюдал и света

В реке немецкой — и она была

Такой, как все, и не было ответа

Мне о природе ни добра, ни зла.

13

Вид на зеленую долину

Открылся вдруг, и паутина

Уже качалась и плыла

На водах воздуха, и зла

Как будто не существовало

От жизни самого начала…

Но мы спешили в путь — и вот

Шоссе нас встретил разворот.

Боюсь я этих перекрестков

В Германии, боюсь отростков

Уродливых истории, дорожных

Всех этих указателей, возможность

Дающих вдруг свернуть в иную даль,

К Дахау, по пути на фестиваль.

14

В этом переулке дом

был, я слышал, где всегда

Музыка звучала, — нет ныне от него следа.

Что ж остановился ты,

дверь ища незримую, —

Уж не хочешь ли ты встретить здесь свою любимую?

Соберись-ка лучше с духом,

вспомни все слова

И начни — а мы подтянем —

раз и два.

Ты сыграй, поведай нам

голосом и скрипкою,

Ножки стройные какие и фигурка гибкая

Были у нее и как

у ее крылечка вы,

Друг на друга долго глядя, расставались вечером.

О своей невесте песню

спой и повтори,

С этим темпом и размером:

раз, два, три.

Громче рельсы — и быстрей —

над оркестром рей, зола,

Каблучки ее заслышав, воссоздайте Рейзеле,

Что бежит домой, тропу

к вам найдя окольную,

Что влетает в сновиденья ваши птицей вольною.

Музыканты пепелищ

и вы, певцы путей,

Гряньте реквием и кадиш:

эйнс ун цвей.

15

Вечером у ратуши «Sieg Halle»[54]

уличный флейтист

Брамса исполнял. Грядой стояли

Облака над городом и чист

Был немецкой флейты звук в немецком

Воздухе весеннем; тень и свет

Сонмов неба делали пометки —

Словно тайнопись — на синеве.

16

Брат мой, коснувшийся здесь метафизики зла,

Правишь ты ноты на смертном одре добела,

В темно-студеную прыгаешь воду с моста —

Встретит ли губы — мои и твои — пустота?

Больше, огромней, чем смерть, мы стоим на земле,

Сны наши вечную жизнь исходили, и след

Их протянулся до врат сострадания, до

Боли последних вершков над плывущей грядой.

Ты, мой двойник, что все время блуждаешь со мной

Рядом, по вереску, мху, сквозь цветенье и зной,

По заболоченной местности, в дождь, в снегопад,

Берегом моря, вдоль рек и озер, наугад,

По деревням, в городах, восходя на пути,

Где искуплением время и нас начинает трясти.

17

Упругими толчками время шло

По волноводу — чем спускались ниже

Его слои, тем медленней несло

Оно свой вес и тем звучало тише.

И остановки времени боясь,

И уповая на нее, мы громко,

Гортанью всею пели эту связь

Меж преходящей и недвижной кромкой.

А наверху стояли корабли,

Флотилии, армады — и лагуны,

Фарватеры, моря их в дрейф легли,

Чтоб голос рос и креп ежесекундно.

18

Ты ли, скрытый Бог,

Приближаешь срок

Светом потрясти

Смертные пути?

Тут готов сверкнуть

Откровенья путь,

Делает гроза

Ясными глаза.

Будет словом свет,

Яркий силуэт,

Продиктуешь Ты

Тайные черты.

Явится сюда

Явь — сквозь ночь звезда,

Чтоб исчезло зло,

Пролетит светло.

19

Из окна вагона

Виден темный лес,

Где уходят кроны

В край ночных небес.

За стеклом недвижным

Парохода — свет;

Я смотрю и вижу

Порта силуэт.

Так поется тайна

Виденья и сна,

Перелетной стаи,

Временного дна.

Языка соцветья

Так цветут опять,

Виноград созвездья

Время покупать.

Траекторий звука

И небесных тел

Так идет наука

К тем, кто захотел.

Я родился в эти

Годы на краю,

И поймали сети

Жизни песнь мою.

И с тех пор, как сталось

Это, я вставал,

И что диктовалось

Мне, я создавал.

20

Будто бы горит

Куст и не сгорает,

Будто серебрит

Полночь крылья стаи.

Так, должно быть, явь

Видится из яви —

Кто пустился вплавь

По небесной славе?

Кто подземных рек

Пробудил сознанье,

Вызвал костный бег

К центру мирозданья?

Сделал так, чтоб звук

Бросил на весы я, —

Как его зовут,

Кто идет? Мессия.

21

Удлинились тени в чистом поле

И почуял вышедший на волю

Чью-то настороженную близость,

Будто чайки чуткой белокрылость…

Бело-черно-синим океаном

Плыли мы однажды утром рано,

Поднимался над волненьем вод

И светлел сапфирный небосвод.

Кёльн-Мюнхен-Зальцбург-Мюнхен-Кёльн-Льеж-Остенде-Дувр, 9–20 мая 1983

Петь на воде

Вижу я, будто бы легкая лодка,

Голос неся пред собою, плывет,

Будто из таинства пения соткан

Над головой голубой небосвод.

Время летит на невиданных крыльях —

Ах, понеси нас к источнику вод,

Где сновиденья становятся былью,

Где песнопенья ведут хоровод.

Будет весельем волны беспокойство,

Будет игрой светотень — и вот-вот

Духа, пространства и времени свойства

В лучшей из песен певец назовет.

3 июля 1983

«Ты встанешь у рампы…»

Ты встанешь у рампы

Листа на траве

И желтую лампу

В зеленой листве

Увидишь — кто это

Играет с тобой

Оттенками цвета,

В транзите землей

Кто смотрит, и слышит,

И прячется вдруг

За дальние крыши,

В невидимый круг,

Что чертится птицей,

Кто в прятки опять

Желает пуститься

С тобою играть

Ты вскрикнешь: откройся,

На миг покажись

Сквозь это устройство

Твое же, как жизнь,

Известное в драме,

Как боль на лице,

Что сухо глазами

Мы видим в конце

Чудесного лета,

Что носит черты

Твои же, по следу

Твоей красоты

Блуждая, мы просим

Тебя, как любви,

Прекрасная осень

Волненьем в крови

Свершается, тайной,

Которой изрыт

Пульс времени, — дай нам

Дыханья навзрыд.

4 сентября 1983

«Мимо груды кирпичей в саду…»

Мимо груды кирпичей в саду

Я прошел вчера. В окне моем —

На работе новой — на виду

Странная стена, и в ней проем,

Сквозь который мне видна трава

И высокий ствол, что освещен

К вечеру наполовину. Два

Дня я здесь, и буду здесь еще

Много дней, недель и, может быть,

Даже лет. Лишь Режиссер кино

Знает, где, когда и как любить,

Жить и умереть мне суждено.

Октябрь 1983

«Послушайте, я вам хочу сказать…»

Послушайте, я вам хочу сказать,

Что жизнь дается много раз и с каждым

Ее дареньем надо выбирать,

Как дальше быть. Часть бытия, однажды

Себя узнал я, проходя в саду

Осеннем мимо яблонь, освещенных

Фонарным светом, — был я на виду

У всей вселенной перевоплощенной.

Октябрь 1983

«Ты маячишь часами над площадью — знать…»

Ты маячишь часами над площадью — знать,

Это мысли твои далеко.

Фонари зажигаются: время стоять

И смотреть на гряду облаков.

Время силы копить к продолженью пути,

Приближению времени гроз,

Время сдвинуться с места, мосты перейти

И купить виноградную гроздь.

Запах хвои густой, светофоров огни,

Толкотня, оживленье — молчи,

Пешеход, подытоживай ночи и дни,

Подбирай к их значенью ключи.

Мостовые ли здесь, тротуары стопой

Размеряя, минуя дома —

Чтоб навеки была неразлучна с тобой

Нашей общей тревоги зима.

Париж, декабрь 1983

«Мы пришли не связать…»

Мы пришли не связать

Звук и звук, но для вечности выжить,

Чтоб кому-то сказать,

Как в дождливое утро все выше

Устремляются птиц

Поднебесные стаи, как хочешь

Перед таинством ниц

Вдруг упасть и кому-то пророчишь

Долгий путь в высоту,

Отраженье в прозрачности, света

Перелив на свету —

Речь идет не о той, а об этой

Жизни — в этом порту

О рождении рода и вида

Лебедей — и в цвету

Преходящих преследует свита

Майских яблонь — и вот

Кто-то стал сам себе не по нраву

И обрел небосвод

По какому-то высшему праву.

Март — апрель 1984

«Тонкие покровы с откровенья…»

Тонкие покровы с откровенья

Бережно снимая на рассвете,

Мы почуем, мы услышим пенье

В небесах — как будто веет ветер

Над землей, весенний ветер веет

Над водой и сушей, там, где вьется

Нить пространства, вольно время реет,

И легко, свободно сердце бьется.

И в таком раскрытии сиянья

Света зазеркальнейшею тайной

Тени как бы чудное слиянье

Нам с тобой почудится случайно.

Незнакомых образов — как будто

Удивленные взлетят ресницы —

И клубок творения распутав,

Мы пойдем по следу певчей птицы.

1984

Брошенный

И такая сила вдруг

Обретет тебя, что круг

Разорвется, и рукой

Этой в центр творенья свой

Будешь брошен ты, где сна

Начинается волна.

<1984>

«Кто боролся до рассвета…»

Ричарду Шервину

Кто боролся до рассвета,

Вывихнув бедро,

Будет помнить ту победу

Всем своим нутром.

Кто обрел второе имя,

Упредив восход,

Всеми фибрами своими

Избранность поймет.

Кто решил остаться ночью

На краю реки,

Всех на свете одиночеств

Уплатил долги.

<1984>

«И вышел Моисей от фараона…»

И вышел Моисей от фараона

В горячем гневе, и его лица

Он больше не увидел. На глазах

Длиннее становились тени: ночь

Так близилась — и полночь, что собою

Связует обе половины суток:

Суровость Бога, убыль света и

Божественную милость, нарастанье

Живительных лучей — и вот в ноль-ноль,

В двенадцать ночи начался обход,

И жуткий вопль поднялся в черный воздух

Над домом рабства. В этот час в домах

Спасенного народа неземным

Огнем горели свечи: там к свободе

Приготовленья шли, там Бог являл

Свою любовь нелепую — в ночи

Египетской являл Господь любовь,

Сравнимую лишь с кровью крайней плоти.

<1984>

Сон Иакова

Он обратился к Месту, и земля

Между горой заклания и Лузом,

Что северней, внезапно сократилась,

И прежде срока солнце закатилось,

И ночь настала сразу, и обузой

Сон навалился — и тогда, моля

Отцова Бога в первый раз в ночной

Молитве, он собрал двенадцать местных

Камней и как подушку уложил их

Под голову (сплели, смягчившись, жилы

Края камней, чтоб стать одним известным

Ему под утро камнем)… Пеленой

Глаза его окутал сон, и вот

Увидел он четыре те ступени,

Что от земли восходят к выси Храма

(Оттуда открывалась панорама),

И силы неба шли по ним, как тени

Добра и зла, и видел он кивот

С обнявшимися ангелами… Бог

На лестнице, с ним рядом, отгоняя

Назойливых, как будто насекомых,

Стоял и говорил ему: «Знакомой

Земли моей Я вижу пласт. Я знаю —

Ты будешь красотой моих дорог».

1984

Жертвоприношение Исаака

1

И спросил его: Ты видишь что-то?

И ответил: Дивных очертаний

Гору вижу я, что небосвода

Замысел как будто прячет тайный.

И спросил их: Видите ли что-то?

И сказали: Нет, а что должны мы

Видеть на равнине этой? Счетом

Ровным ничего, лишь пыли дымы.

И сказал тогда им: Я и отрок,

Мы пойдем, поднимемся как будто

К месту одному, к вершине смотра,

Вы ж покуда при осле побудьте.

2

И раскрыв глаза широко,

Полный страха, он

Над собой увидел Бога

Колесницу-трон.

Вкруг ее летали сонмы

Ангелов, и был

Этой стражею бессонной,

Треволненьем крыл

Отрок поражен, и слезы

Вдруг упали их

На глаза ему, чтоб грозный

Гул в мозгу утих.

И от слез небесных очи

К старости его

Будто бы глубокой ночи

Стали естеством.

1984

Место над землей

Войцеху Шатковскому

И вот, ступая там, где не ступал

Никто из нас, мы видим: не исчез

Летучий лист, не убыл блеск небес,

И ни один с душою не пропал.

Завесу раздвигает светотень,

И от конца к началу предстает

Дорога жизни этой — узнает

Себя в ней каждый пережитый день

И каждый сон приснившийся: для всех,

В ком есть душа, есть место над землей —

Кино такое, где увидит путь свой

Человек как устремленность вех.

1984

Ромео и Джульетта

1

Легкая, воздушная Джульетта

(Пред тобой с овацией встаем),

Жертва танца чести и вендетты

И любви, — когда с тобой вдвоем

Повзрослел дурачившийся мальчик,

Женщина над трупом подняла

Реквиема руки — и в молчанье

Безголосом мир добра и зла

Обнажился, и тела подростков

Соловьиной ночью расплелись…

От скрещенных шпаг до перекрестков

Линий силовых судьбы легко ль

Размерять свой шаг и прыгать в высь

Музыки играющему роль.

2

Что же случилось?

Дрожь опустилась

Счастьем хрустальным,

Часом печальным.

В чуткости зала

Чудо настало

Локона, банта,

Легких пуантов.

3

Попавшиеся звездам на пути

Их роковом любовники — мы все,

Сидящие здесь в зале, обрести

Вас призываем здравый смысл и сесть

Тут рядом с нами в кресла — но к росе,

Горячее чело студящей, вы

Стремитесь — не сносить вам головы.

4

Руки тискают тело, и рот

Начинает рассасывать губы,

И паломником юность идет

В ту страну, где желания грубы

И нежны, как бывают слова:

Мы об этом давно позабыли,

Лишь порою, когда голова

От сирени закружится или

Дождевые дорожки прильнут

Так легко и доверчиво к окнам,

Вспомним поздних подъездов приют

И дыханье горячее в локон.

5

На освещенных жизненных путях

Вы встретились и сразу в роль вошли,

Чтоб наши сострадание и страх

Очистились на благо всей земли.

Друг к другу вы прильнули, чтоб в слезах

Раскаянья светлел наш темный взгляд,

Чтоб началась и кончилась гроза

И повенчались небо и земля.

6

Близко иль далёко

Над холмами

Неземного ока

Следуют за нами

Кучевые взгляды,

Перистые взоры,

Видят склянку с ядом,

Отмечают скорость

Скока легких конских

Ног, контакт с землею

Зрят копыт короткий,

И как тонким слоем

Улицы Вероны

Покрывают росы,

Как на все балконы

И сады без спроса

Вечером ложатся,

И как над покоем

Светлячки кружатся,

И как за рекою

На краю долины

Тихо солнце село,

И до половины

Даль уже стемнела…

7

Любовь, отмеченная смертью,

Самоубийством, — для того,

Кто сочиняет колдовство

Сюжета, — знак, что крутит-вертит

Тут дух нечистый, — и отпрянуть,

Конечно, в ужасе должны

Мы от проделок сатаны,

Что наши слезы льет на раны.

1984

Кэш Антоний[55]

Кэш Антоний, что симфоний

Был любителем и джаза,

Был сейчас на телефоне —

Я узнал его не сразу.

Но когда сказал он фразу

О московской полуночи

И о том, как что есть мочи

Будет услаждать нас, вздрогнул

Я и кровью всей дорогу

Жизни ощутил, что дверцу

В напряженье держит сердца.

Лондон, 12 июня 1985

Памяти Джо Диммока

Последним, что он смастерил, была

Табличка для доски в библиотеке.

Ему за это не платили. Он

Мне показался странным и далеким —

Как будто бы уже ходил меж тем

И этим миром. Он мой слушал голос

И сквозь меня смотрел куда-то. Мир

По мере приближения чертами

Его овладевал и размерял

Его шаги по школьным коридорам

Все медленней и медленней…

Спи

Спокойно: я предсмертную работу

Здесь сохраню твою и для себя

Отмечу, что последним оказаться

Любой наш может труд и что за нас

Оставленное нами отвечает.

Уоллингфорд-на-Темзе, июнь 1985

«Ветер поднимается, неймется…»

Ветер поднимается, неймется,

На закате ищет взор покой.

Как невольно здесь передается

Возбужденность чайки над рекой.

Все темнее небосвод, и воды

В тон ему свой убавляют свет,

Будто бы снабдила их природа

Фотоэкспонометром… Чей след

Намечается и тут же тает

В сумеречном воздухе. Здесь дух

Днем и ночью, отдыха не зная,

Над живой материей витая,

Трудится, чтоб отблеск не потух.

Лондон, 15–16 октября 1985

«Катера на причале качаются…»

Катера на причале качаются,

Волны плещутся в берег — взгляни,

Здесь опять ничего не случается,

Лишь сменяются ночи и дни.

Кто по доскам прошел, кто — другой уже —

Расторопно узлы развязал,

Ты напрасно за них беспокоишься,

И твоих им не нужно похвал.

Для того, кто здесь вырос, течение —

Что шаги по земле для тебя,

Как он чувствует зыби волнение,

Самокрутку в руках теребя!

От реки уходя, ощущаешь ты

Униженье — как будто она

Мимоходом с тобою общается,

А другим отдается сполна.

1985

«Мы краснолесьем шли. Вид у деревьев…»

Мы краснолесьем шли. Вид у деревьев

Был гордым, отрешенным. Сосен медь

Торжественно сверкала. Голубеть

Не уставал эфир над этим древним

Соборным миром. Но уже смеркалось,

И небо разглядев через очки

Из сказки, мы увидели клочки

Слоистых облаков — так показалось

По крайней мере нам — и по опушке

Мы к ним пошли, и дальше от лугов

К самой реке, чей мерный и глухой

Сон голосами был полуразбужен.

Огромная луна вставала. Звезды

Бледнели и синели сквозь туман —

Как будто бы оптический обман

Нам уготовил морозящий воздух.

1985

«Каким начать…»

Каким начать —

Высоким или низким стилем,

Земную стать

Словами песни славя, — или

Начать молчком

И все спешить глядеть куда-то,

Чтоб к горлу ком

Вдруг подкатил, как вал девятый,

Иль нож конька,

Когда, встречая наши тропы,

Кругом стога

Светло возникли, как сугробы…

Там, вдалеке,

Восходит поле к небосклону,

И налегке

Мы начали свой путь зеленый:

С решетки ли

В саду диковинном, поросшем

Игрой земли,

Как тайно воскрешенным прошлым,

Что манит нас

Открыть ее, не выдавая

Волненья глаз,

Где боли влага нарастает,

Или с моста,

Что над живящею рекою

Связал места

Страстей с кладбищенским покоем,

Что просит взять

Себя основой панорамы

Земли, избрать

Подмостками небесной драмы,

Иль, наконец,

Начать со сквера или с парка,

Где ждет птенец

У входа от шоссе под арку,

Когда весна

Вольет его окрепший голос

В гимн-диссонанс

Традиций модернистской школы…

…Тревожный строй

Мелодий и обрывки пенья

Плывут порой

Прозрачной этою осенней.

Звучанье их,

Не помогая, не перечит

Тем, кто затих,

Кто приступает к смертных речи.

<1985>

В лодке

Достичь души маленькими движениями весла…

Жюлъ Сюпервъель

Заглядясь в отраженную высь,

Небесами небес вдохновись —

И окажется полночь светла

За отмеренным взмахом весла.

Нам грести днем и ночью, идти,

Светотенью волнуя пути,

В естестве облаков, мастерстве

Дуновенья по зыбкой листве.

За волнами, за вольностью вод,

Где светлеет полуночный свод,

Открывается даль — посмотри:

Будто небо у неба внутри.

<1985>

По мотивам агадической притчи

В поток однажды кто-то бросил щепку,

Она с другой схватилась — тут же цепко

К ним плывший мимо сор пристал и склеил

Их воедино. Шли столетья, блеял

Баран на ближнем пастбище, пастух

К беде другого пастуха был глух.

Ил и речная грязь слипались в ком,

Он рос, и в остров, и в плавучий дом

Рассадник превращался центробежных

Сил зла — и вот уже песок прибрежный

Кругом его объединился с ним.

Так рабства центр возник, имперский Рим.

1985

Много лет спустя

1

В груди как будто слабость легкая, тепло

Как будто растеклось по ней и как мело

Давно однажды по земле, я вспомнил вдруг,

Увидев, как стояла ты среди подруг.

Где падал снег-снежок, прохожий, торопясь,

Шел через ломкий лед и слякотную грязь,

И много лет спустя, на диво хороша

Меж девушек, ты вышла — и к тебе душа

Вся так и льнет, когда, волнуясь, ты

Пленяешь вдохновеньем красоты.

2

Морская горькая вода,

Почуяв это, встрепенулась,

И, пресная под коркой льда,

Невольно напряглась и вздулась.

По струям воздуха поплыл

Цвет яблоневый, и запели

Настроенные струны крыл,

Услышав глокеншпиль[56] капели.

3

Флейты магия и колокольцев

Шутовских могущество; твоя

Незначительная роль, околиц

Сцены лишь достойная, — и я

Шею выгибаю изощренно,

Чтоб тебя увидеть лучше: здесь —

Как повсюду в жизни — примадонны

Ходят, подбоченившись, и спесь

Их мешает зрителям заметить,

Что недалеко от них, в тенях

У кулис фонарь волшебный светит,

Сказка о земных ночах и днях.

4

Как льдинки, морем птицы плыли — чайки

И гуси-лебеди. Я рядом шел,

Взгляд опустив, и на перо случайно

Наткнулся — и как будто бы нашел

Прошедших много лет — и вдруг увидел,

Что я стою на рубеже земли,

Участник представления и зритель,

А близ меня, за сценой, корабли

Развязки ждут и занавеса — вся

Охвачена волненьем, высоко

Волшебное свеченье пронося,

С подмостков ты уходишь в глубь веков.

5

Брызги с крыльев чайки мне летят

На ресницы; в этот странный день

Не поймешь, восход или закат

Здесь распределяет свет и тень.

Лебедь выгибает шею, зыбь

На воде мешает мысли: дом

Ветра где? не холодно ль? иззяб

Кто, вспотел, кто думает о ком?

6

Когда виднее дно и громче слышен

Тяжелый якорь, угадав тебя,

Я поднимаю слух и зренье выше,

Летящий на созвучия, дробя

Пух тополиный — и уже выходишь,

Зардевшись, к рампе ты, уже в мои

Зрачки глядишь, и словом колобродишь,

И временные путаешь слои.

7

Как будто голубое

Пространство свысока

Взяв с бою, над землею

Проходят облака.

Явившись на пределе

Волненья и тебя

Еще прекрасней сделав,

Жизнь временем знобя,

Идут высокомерно

Они пред солнцем — знак

Неведомый, но верный

Того, что будет так.

8

Опять пасутся кони — днем и ночью,

Подходят, на ладони дышат, взгляд

Отводят, в небо смотрят и воочью

Там видят что-то — и сама земля

Без измененья, в бугорках и ямках,

На листьях иней или без конца

Льет дождь — но это все теперь, как рамка

Для одного знакомого лица.

9

Идя по тесному пути

Меж двух полей зелено-белых,

Я слово пробовал найти,

Что ты в ином обличье пела,

Плетя венок и расплетая

Тяжелую свою косу,

Еще не зная, не гадая,

Что будет кто-то на красу

Твою во все глаза дивиться

И чувствовать, как он идет

По самой той земной границе,

Где в декабре подснежник ждет.

10

По озеру бежал по льду зимою

Однажды — и внезапно овладел

Заснеженный февраль другой землею,

Не ведающей холода, — удел

Чтоб разделила белый — и случилось

Как будто что-то здесь, произошло —

И время, как пространство, сократилось,

И все метелью стежки замело.

11

Будут волны дрожать в нетерпенье,

Трепетать под игрой отраженья,

Будет песня звучать по долинам,

По лесам и садам соловьиным.

Вот уже и холмы заходили,

И в ладоши деревья забили —

И как дар драматурга бесценный

Ты вернулась царицей на сцену.

12

Прикрыта небесами, грудь

Земли заволновалась: где-то

Держал свой правомочный путь

Один из вестников, и это

Его движенье, вне часов

И счетчиков пространства, было

Причиной радости лесов

И новой неуемной силы

Побегов, было для ручья

Таинственнейшей светотенью

И вдохновляло соловья

на подвиг голоса и пенья.

Декабрь 1985 — март 1986

Ландшафт

Спускаясь вглубь от мантии земли,

К подошве подходя земной коры,

Мы замечаем лодки на мели

И рыбаков прибрежные костры.

Ты что-то хочешь мне сказать, но в дрожь

Твои бросает губы…

Тишина

Кругом. Под теплым ветром гнется рожь,

И память воскрешает имена.

Дождь золотой ракитника застыл.

Являет явор высветленный лист.

Перепела тугим усильем крыл

Уже с земли пред нами поднялись.

Так мы однажды шли. Была черта

Яснее, чем размотанная нить.

Но кто-то при рожденье

пальцем рта

Легко коснулся —

и велел забыть.

Уоллингфорд-на-Темзе, июль 1986

Весть для зодчего

Послушный теслу и гранилу

Бессмертный камень строевой

И семисвечник, что в горниле

Был выкован над головой,

У кромки эллинского моря

Ведут беседу в этот час,

Когда Акрополь, волнам вторя

И чудом пламени лечась,

Стройнее все летит и выше,

От гор отталкиваясь. Есть

В паренье здания без крыши

Для зодчего благая весть.

Афины, 31 августа 1986

Путешествие в Иерусалим

1

Безветрие при ясном небе,

Но вот уже со склонов гор

Ветра срываются и гребень

Волны уносят. Разговор

Сейчас идет о поврежденной

Коре деревьев, о листве,

С них напрочь сброшенной, лишенной

Опоры, и о рукаве

Высокооблачном, что рядом

С хребтом прошел и, вызвав град

В апреле, пред бесслезным взглядом

Вновь стал водой…

То есть возврат

Духа — круговорот в природе.

2

За облаками наблюдая,

Следя их облики, пилот

Погоду в них предугадает

И, как на нить, на самолет

Нанижет следом их — и годы

Легчайшим трогают крылом

Архитектуру небосвода

За новым жизненным углом.

А дальше, там пасутся козы

Вблизи дороги, и спешат

Переменить, поправить позу

Пространство, время и душа.

3

Шел с небосклона накаленный свет

На холм, где нет травы и смерти нет,

Быть может — где увидим ясно мы

В происходящем пораженье тьмы.

1986

Площадь Бранзвик

1

Здесь, в этом парке, где пять лет назад

Я бегал ранним утром, задевая

Рукою ветви в розовом цвету,

Сейчас срываются с деревьев листья,

Кружатся плавно, вниз легко скользят —

И вот уже лежат или стоят,

Дрожа меж зеленью живой земли.

2

Я иду к площади

И потею, потому что жарко.

Завтра я должен забрать новую пару очков

Из аптеки неподалеку.

Я постригся в местной парикмахерской,

И друзья говорят, что теперь поредение

Гораздо менее заметно.

Я больше думаю о чем-то —

С растущим страхом и отчаяньем.

3

С подругами простившись, на углу

Налево повернула. Вешний ветер

Ее колени плотно обтянул

Зеленым платьем, и ее пальто

Расстегнутое бешено забилось

Полою об упругие чулки.

4

Старик-газетчик, обходящий этот

Жилой квартал уже так много лет,

Что даже старожилы не упомнят,

Когда ж он появился тут, еще

Заметней постарел: он ходит,

Все чаще спотыкаясь, и кричит

Все более гортанно и неясно.

Ноябрьским поздним вечером, холодным

Для Лондона, газеты свежий номер,

Совсем не нужный мне, я у него

Беру на перекрестке и даю

Ему пять лишних пенсов. «Молодец», —

Он говорит и дальше, спотыкаясь,

Бредет себе…

5

Здесь есть дома такие,

На корабли похожие: их окна,

Расставленные длинными рядами,

Одно к другому жмущиеся, вам

Иллюминаторы напомнят, этажи

Их кверху сужены. В туман и дождь они

Плывут как будто бы — на юг, потом

Вниз по реке, чтобы, достигнув устья,

Там развернуться и держать свой курс

На северо-восток, к балтийским портам.

1986 (Перевод с английского Е. Дубнова)

На тему талмудической легенды

Они лежат в пустыне, там, где пали,

Незахоронены, незримы — их

Багровы лица вспухшие, как будто

От алкоголя. Так лежат и ждут,

Погибшие из рвения и время

Пространства миновавшие. Но в час,

Когда повсюду сами по себе

Все грянут инструменты, и в огромный

Рог затрубит Господь, и все дороги

Одною станут пробкою движенья

Ветвей зеленых и росой покрытых

Цветов, —

в тот час они стряхнут свой сон.

1986

В такой-то час

1

В такой-то час, в нечаемое время

нечаянно поднимутся глаза

и за летами этими и теми

увидят путь, что не ведет назад.

Мороз прихватит землю; над рекою

возникнет пар, и кожа рук краснеть

начнет без рукавиц — и про другое

бессмертие студеный ветер петь

в ушах горящих станет, что как будто

намечено тут начерно узором

заиндевелой проволоки, путы

свои давно порвавшей: наши взоры

она пленяет белизной — простора

преддверием, мерой вечности минутной.

2

Я выхожу в пространство. Теплый ветер

обои облачные рвет. Сейчас,

мне кажется, на время нет на свете

перегородок, созданных для нас,

которыми мы мучимся. Такое

есть время пожелания в году,

когда проводишь по губам рукою, —

и далеко отсюда борозду

проводит плуг, и вдруг твою дорогу

из-за плеча осветят фары… Здесь

уже ночной последней стражи строгость

смягчается. Такое время есть,

когда особенно близка благая весть

и в ясном небе звезд не перечесть.

3

Куда отходит время, ток куда

отводит — над его путями бьешься

ты столько трудных лет, но не сдаешься,

хотя, предупреждая, провода

гудят, когда опять до сердца схемы

цепи доходишь ты, — и не твоя,

мне кажется, вина, что вдруг, тая

волненье, ты без церемоний тему

меняешь и посылки разговора —

и молча в этот сумеречный час,

когда тебя кому-нибудь из нас

не терпится вернуть обратно к спорам

о времени, наводишь резкость глаз

на даль пространства — на леса и горы.

4

Памяти Алика Хролова

…То выключит, то включит: ураган

Здесь к ночи поднялся, проникнул в сеть,

Чтоб целиком, как правдой интриган,

Высокой целью тока завладеть.

Но право есть, должно быть, у него

В пустых домах молитвенных судить

Объявленное вещим вещество

И лампы зажигать или гасить.

На скатерть пролилось вино. Свеча

Вот-вот окончится. Суровей нет

Во времени, что убавляет свет,

Полночной бури часа — для врача

И повитухи, лунного луча,

Для адвоката человечьих лет.

5

Гершелю Бен-Хайиму

Двенадцать ночи без пяти минут

На всех его часах — предупрежденье,

И сломанного дерева паренье —

Намек (так говорит он). Время тут

По кругу ходит от скамьи к колодцу.

На арфах ангелы играют. В даль

Уже уходит поезд, где прольется

Огонь из туч багровых… Зябко шаль

Старушка поправляет. На столе

Заоблачном лежит раскрытой книга

Глубо́ко-голубая: чтоб проникнуть

В ее слои, у нас не хватит лет…

Испытываться время так на вечность

Должно, и смертный шаг — на бесконечность.

6

Кто выломал гранитную плиту

На пустыре за городом, какой

Каменотес точил ее, в ладу

С уклоном ветра, твердою рукой?

Желанье загадав, кто в дар принес

Ее порталам времени? По ней

Прах, надрываясь, тащит муравей,

Роняет ангел на нее осколки слез…

В окне трясет цветы сухие ветер

И занавеску за карниз бросает;

Среди деревьев — дом умалишенных.

Свод мира по своей природе светел,

Его гореньем вечным обожженный,

Песок в часах без передышки тает.

7

Там, в седловине Иудейских гор,

Меж вышками Бейт-Эля и Хеврона,

Лежит на плоскогорье том короной

Град Ерушалем, ослепляя взор.

Град Русалимум, памятный Египту

Еще четыре тыщи лет назад;

Ир Ариэль, что значит Божий град,

Где лев солому ест под эвкалиптом…

Вот ящерица быстро вдоль балкона

Бежит и исчезает… Это сон,

И наше время — это время оно,

Когда, не прибегая к телефону,

Здесь царь Давид себя с небесным троном

Соединял, чтоб уточнить закон.

8

Как мало здесь земли, ты видишь в срезе

Карьера вертикальном: тонкий слой.

И цветовод на дно оврага лезет

С лопатой и мешком, чтоб дар земной —

Работы результат кротов упорной —

Найти и перенять, и превратить

В опору цвета — бурый или черный

Кусок земли цветеньем наделить

И ароматом. Крашеные камни

Я видел и ступени,

Что вели в сам небосвод. Как мало тут земли,

хотел подумать — но уже веками

навстречу Городу зоны шли

и распускались вечными цветами.

9

В ладони тельце ящерки свернулось —

как будто спит, — но плиссировка век

тяжелая подобралась, стянулась

И обнажила глаз чернильный свет.

Младенца-динозавра вам в подарок

я утром нес. Кусты и стебли все

в улитках белых были, как в росе.

И думал я, что бытие недаром

на выдумки гораздо рядом с нами:

чтоб мы могли следить за чудесами,

метаморфозой темноты и света,

обманами оптическими, летом,

меж февралем и маем, самолетом,

что ускоряет сердце над горами.

1986–1987

Иерусалимские строфы

1

Пламенем светильников закат

Снизу озарен, и двух огней

Встречу превращают облака

В единенье света и теней.

…

Глыбы ледяные, снег сплошной

Кучевых, слоистых облаков.

Даже здесь, внизу, спадает зной,

Жженье убавляется веков.

…

Древние ворота: там верблюд

Снова тяжело вставая, крик

Краткий бросит свой в туристский люд

И уйдет во время, как старик.

…

В нише сулеймановой стены

Прыгает беспечно воробей.

Через щели лучникам видны

Зарева небесных кораблей.

…

За краями рваными бойниц

Плавно растекаются холмы.

Перед ними каждым утром ниц

Вечность повергает время тьмы.

2

В пределы вечности вступая,

Знакомого пространства ты

Увидишь замкнутость, где утопают

Всех силовых полей-садов цветы,

Что веки и века слипают.

Террасы каменные, мусор,

Колючки, щебень: дело вкуса —

Овраги вот, кораблик — локоть

У валуна присевшей музы,

Из парусины и обломков,

Что были некогда шезлонгом.

…

День начался, но вся во влаге

Еще земля и в росных снах.

Пасутся козочки в овраге,

Лощине, балке, буераке

Кого-то мучит жажды страх.

Во многих стольных городах

Есть дарящие воду реки,

Но здесь сухой воскреснет прах.

…

Звезда повисла над холмами.

На станцию очередной

Пришел автобус. За стеной

Уже молились — и как в драме,

Где зрители — актеры, сами

Собрали кворум для ночной

Молитвы пассажиры: в гаме

Пространства стали голосами

Для ноты времени одной.

…

Шоссе, машины, девочка ведет

Баранов стадо, позади идет

Старик-араб, что, подгоняя их,

Приплясывает, палкой в бубен бьет

И крики то и дело издает

Гортанные… Зачем в лото пустых

Пространств они играют — не растет

Тут ничего — но вот уже затих

В овраге бубен: время, видно, ждет

Их переходов вдоль путей своих.

…

Не видевший, как здесь цветет миндаль,

Не видел одного из величайших

Чудес земли. Однажды, отвечая

Всевышнему, взгляд устремляя вдаль,

Пророк миндалевую не случайно

Увидел ветвь, всю в розоватых чашках

Цветения. Скорей всего февраль

Стоял тогда — вот как сейчас — редчайшей

Миндальной красоты пора. Печаль

Сырой и ветреной зимы кончая,

Весенний открывался фестиваль.

…

Миндаль цвел всюду, почки набухали

Оливкового цвета, и ветвей

Рост быстрый новых шел, и плод скорей

Созреть старался, чтоб благословляли

Его на праздник. На пути к своей

Высокой цели группу повстречали

Левитов мы и дальше вслед за ней

Пошли. Кругом число людей

Все возрастало. Громко заиграли

На флейтах вдруг левиты. Мы подняли

Глаза — и ахнули: белей и золотей

Мы ничего на свете не видали.

1986–1989

«Я в туман выхожу, застилающий парк…»

Я в туман выхожу, застилающий парк.

Предо мною

Словно в инее, встали деревья,

одною листвою

Выдавая присутствие здесь

и влиянье Гольфстрима:

Иней этот морозный, как с болью вдруг понял я, —

мнимый.

Что реальность и виденье что,

все труднее понять мне,

Все становится грань между речью и песней

невнятней,

Все обманчивей кажутся осени эти,

все дольше.

Я смотрю в небосвод, что все ближе как будто

и дальше.

И так лучше, мне кажется, —

так приближаешься к смыслу

Проявлений материи,

так через жизнь коромысло

Привыкаешь нести феномена и яви

и тяжесть

Смертных дней и ночей

ощущать вдохновенного стажа.

<1987>

«Дыханьем дух был создан, речью — тело…»

Дыханьем дух был создан, речью — тело,

Дабы рекло на выдохе оно,

Звенело, резонировало, пело,

Как немоты и вечности звено

Связующее, и, провозглашая

Здесь волю, ты почувствовал, как грудь

Акустику все время улучшает,

Чтоб голос твой не мог передохнуть.

<1987>

«Что увидишь, что запомнишь — сосен…»

Что увидишь, что запомнишь — сосен

Темные вершины, буков ряд

Полуоблетевших — это осень

Шествует по времени, парят

Стаи птиц над парком, голоса их

Возбужденные, что слышишь ты

В час, когда прощально угасает

Вечер листопадной красоты.

Кто-то скажет: избавляйся

От волненья легкого листа,

Приближаясь к смерти, отдаляйся,

Дорогие памяти места

Обходи — быть может, кто направит

Шаг твой по аллее в ранний час,

В поздний час, в закатный час, по травам,

Вдоль деревьев, где бродил не раз,

Может быть, ты сам когда-то: будет

Сном твое хожденье по листве,

А под утро вновь тебя разбудит

Жизнь в ее осеннем торжестве.

<1987>

Сон

Мне снился сон январским утром. Был

Пожар как будто где-то, и машина

Пожарная остановилась рядом

С тем домом, где мы с мамой жили. Дым

Шел из его трубы, и мне казался

Обычным дымом печки — но уже

Пожарные, с бортов попрыгав, шланги

Развертывали и тянули. Вдруг

Я осознал, что тут не дом горел,

А начинал работу изверженья

Вулкан. Паря на дикой высоте

Над снежными хребтами, я увидел

За много тысяч верст внизу огонь

Внутри горы — там закипал как будто

Расплавленный металл, и удивлен

Я был попыткою людей залить

Его водой, тем более, что были

Они так далеко оттуда… Здесь,

С полета над-орлиного смотря

На горы и ущелья, где курились

Туманы снеговые, думал я,

Что странствие по этим перевалам,

Карабканье к вершинам этим, спуск

На дно расселин этих в снег, в буран,

Должны отнять, наверно, годы — нет,

Десятки лет, и, может быть, не хватит

Всей жизни человеческой на путь

От дома с теплой печкой и трубой

До огненной вершины… Подо мною —

Я видел с замираньем сердца — вихри

Рождались снега, по горам сурово

Мела поземка, грозные плато

То исчезали в белой пелене,

То открывались вновь, и жутко было

Парить над мирозданьем мне — и страх

Со мной остался после пробужденья.

<1987>

«Только рельсы вдруг осветит…»

Только рельсы вдруг осветит

Быстротечный свет,

И подхватит фразу ветер —

И ответа нет.

И опять ты в сумрак будешь

Пристально смотреть,

И далекий дом разбудишь,

Где огню гореть.

Слово словно по старинке

За слово — и сказ

Начат так о поединке

Светосилы глаз

С тьмой, покуда ночью мчится

Этот поезд твой

И обходчик путевой

Молча сторонится.

1987

Посреди блеска зеркальных волн[57]

На веревке бьется

Белое белье,

Лист дрожит, поется

Боли колотье.

И к холодной выси —

Капля бытия —

Жалобу и вызов

Обращаю я.

Почему жестоко

Отдана всегда

Из своих истоков

Чистая вода

На смятенье спуска

К устью от вершин,

Замутненность русла,

Илистость низин.

И ответный голос

Объясняет мне,

Что величье голо

Духа в вышине,

Что должно одеться

Полностью во плоть,

Колотиться, петься

И в груди колоть.

И река страдает

Разве зря от ран,

Вглубь и вширь впадая

В море-океан.

1987

«Не увидеть, не услышать…»

Не увидеть, не услышать,

А почувствовать, как свет

Близится: уже под крышей

От него укрытья нет.

Моросящей ночью в темный

Выйдя сад, узнаешь ты

Свод светлеющий, огромный,

Требующий правоты.

Оправданий не приемля,

ждет он платы за красу

Светотени, жизнь и землю

У вселенной на весу.

1988

Шатровая акация

Лии Владимировой и Якову Хромченко

1

Шатровая акация в окно

Входила смело, к столику ветвями

Тянулась. Разговора волокно

О значимости слов прялось меж нами.

«Не Духом жив единым человек», —

Так к завтраку я приглашен был. Жар свой

Уже в атаку слал из-за ветвей

Безжалостный шар солнца. Поражался

При этом я целебным сквознякам

В квартире — выбирался «микроклимат»

Здесь человеком, что наверняка

Знал, каково на юге быть палимым

В разгаре лета. Встала у стола

Араукария — совсем как елка.

Мы говорили о словах. Мела

Метель в них и ложилась на иголки.

2

В окне акации шатер

Почти скрывает грязь и мусор,

Помоек лопнувших позор,

На тротуаре картой мысы,

Моря, проливы, реки… Тут,

По эту сторону, читают

Стихи, и горлицы поют

Библейские, и снова тает

Весною снег, то ли в Москве,

То ль на Хермоне… Еле-еле

Проходит время — вот и сквер,

Где неизвестно, но в апреле.

3

Никто не знает, сколько нас,

Последовавших зову речи,

Песнь языка поющих в час

Бессмертного со смертным встречи.

Всего нас, может, тридцать шесть

Ревнителей неявных Слова,

И в нашем даре Бога есть

Частица вечного живого.

И мы живем, следя, как ветвь

На фоне облаков качает

Вечерний ветер, или свет

Над полем быстро прибывает

Перед восходом солнца век

Сдержать пытаясь трепетанье.

Мы берегами вольных рек

Спешим в волненье на свиданье

С мостами… Сами по себе

Уста в движение приходят

И, будто гайка по резьбе,

Судьбу к катарсису приводят.

Апрель — октябрь 1989

«Любуясь многоликою корой…»

Любуясь многоликою корой,

Я шел меж исполинов-эвкалиптов

И вспоминал весной платанов строй,

А осенью — черемуху и липу.

Мои мешались мысли, и коры

Коричневой, отжившей я касался

И гладя нежный сизый слой, поры

Грядущей листопада опасался…

О времена щемяще-разных лет,

Судьба деревьев в землях и широтах

Различных, облетанья тень и свет

Листа, на черенке круговороты.

Иерусалим, 30 августа 1989

«Держась за каждый слог, по языку…»

Держась за каждый слог, по языку

Я иволг шел, и память воскрешала

Наклон к траве оленя и цветка,

Движение за светом, неизбывность

Форм бытия, где каждый поглощен

Рожденьем, ходом жизни, умираньем.

<1990>

«Язык, он дразнит гласными, бросает…»

Язык, он дразнит гласными, бросает

Согласных вызов, ставит на пути

Дифтонги, снова звуком заставляет

Железную дорогу перейти

Меж болью и всесилием, услышать

И выразить невольным языком

Мелодию луны, что красит крышу,

И дюны, что пропитана дождем.

<1990>

«Над холодным мостом, там, где небо пластом, возникает…»

Над холодным мостом, там, где небо пластом, возникает,

Перемены суля, в золотистых полях плоть нагая,

Завершившая путь свой тернистый земной, вся омыта,

Подготовлена вся к очной ставке, вися между бытом

И бессмертьем, творя, вероятно, не зря опростанье,

А под ней на глазах замирает в слезах мирозданье.

1990

«Я в городе на леднике…»

Я в городе на леднике

Все ждал, когда норд-вест

Знакомой белою стопой

Метелиц этих мест

Коснется, но готовил мне

Сюрприз декабрь, — и вот

Я утром флейту услыхал,

Что в зимний небосвод

Взлететь хотела, и тотчас

Весь воздух городской

Озвучен пихтой был, ольхой,

Шотландскою сосной.

И в их мелодиях я звук

Расслышать мог шагов

Поэта и немолчный шум

Его живых стихов.

Так ты певучестью своей,

Как бы пургой самой,

Кружил, бесснежный Эдинбург,

Мне голову зимой.

1990

Сосновые иглы для Роберта Бернса

Как певучи голубые горы

На картине. Скоро позади,

Будто с комом, тающим в груди,

Я оставлю этот звучный город,

Где слова, что ноты, и ласкают

Ухо переливы-трели «р»,

И прохладно-сладкий воздух щедр —

Сколько бы ни пил, не убывает

Он под глубочайшим, ярко-синим

Дном небесной чаши. Я с собой

Детский запах увезу морской,

Павший мне под ноги лист осины,

Двойню кубово-зеленых, узких,

Твердых игл сосны шотландской — и

Голос, что читал и пел стихи

У могил красавиц эдинбургских.

1990

Женщины Ирландии

На грубом стуле будет мать

Потом одна сидеть,

Молчать и только сына ждать,

И медленно седеть.

А умирать из молодых

Никто здесь не хотел,

Войти в ивовые сады

Никто здесь не успел.

Но суждено им продолжать

Дела своих отцов,

Как женам — мальчиков рожать,

Смотря судьбе в лицо.

Лондон, август 1990

«Давай угадывать слова…»

Давай угадывать слова,

Чтоб кроны вновь зазеленели

И закружилась голова

У воскрешенного апреля.

Давай выдумывать, играть

Упругими, как мяч, слогами,

У лавра не ища наград,

Но одобренье в птичьем гаме

Услыхав, лип и тополей

Увидев легкое киванье,

Покуда август по земле

Идет прологом к расставанью.

Лондон, август 1990

Вблизи Темзы

Практически на самый луг

Учительская выходила;

В актовом зале, стол к столу,

Опять выпускники трудились.

Там я однажды у стола

Стоял, за речкой наблюдая,

И к горлу подошла весна,

Такая дерзко-молодая,

И красотой сдавила грудь,

И опьянила, и куда-то

Вдоль берега позвала в путь,

Откуда не было возврата.

Лондон, август 1990

«Приближая, отдаляя…»

Приближая, отдаляя

Неба и земли

Край, где исчезает стая,

Жизнь опять сулит

Тот жасмина и сирени

Детский запах, ту

Первую, как в день творенья,

Моря красоту.

Лондон, август 1990

«Вечер, полный грачей…»

Вечер, полный грачей,

наступил над рекою.

Все здесь спокойно,

даже контуры стай.

И устав

от сумятицы лиц,

смены дней и ночей,

вот ты встал

у земли

на блаженном краю, у лучей

на пороге — и только уста

шевелишь

под дирижерской рукою,

для грядущих ли песен и страстных речей,

об игре светотени вдали.

Лондон, 13 августа 1990

«Большой тот камень под водой темнел…»

Большой тот камень под водой темнел

И рябился, и был наощупь скользким,

И за него держаться ты не мог,

Когда ступал по самой острой гальке

На дне теченья… Весь тот детский мир,

Такой крупномасштабный, измельчал,

И прошлым месяцем, когда зашел ты

В свой самый первый, широчайший двор,

Он оказался просто лилипутским.

Сужается пространство (под конец

Для тела хватит самой скромной меры),

Но панорама времени зато

Пред мыслью и душою все крупнеет —

Так, словно бы с годами входим мы

В мир настоящий истинных пропорций,

Где медленною съемкой снятый смех

Выходит на рыдание похожим,

И виден страх в решительности рта,

Когда опровергает слово

Задержанное самоё себя.

Лондон, сентябрь 1990

«В начале сентября наверно вдвое…»

В начале сентября наверно вдвое

Осенних листьев стало больше, чем

В последних числах августа, они

Все прибывают с каждым днем и часом,

Тропу мою заносят и растут,

Как будто желто-красные сугробы…

Вон там проход был в зелени недавно,

Где за руку я как-то проводил

Знакомую одну свою с высоким

И чистым лбом (пригнуться нам пришлось,

Чтоб не задеть нависших низко веток).

Сейчас там два куста каких-то и

Лужайка — нет сокрытия, нет тайны,

Интимности, волненья, риска, где

Непредсказуем выход… Как садовник

С пилой, жизнь отрезает ветви лет,

Пустоты открывая, где резвятся

Собаки, гуляют голуби, в свои

Играют игры дети, и где нет

Уже ни одного из прежних нас.

Лондон, сентябрь 1990

«Ты, зеленое поле…»

Ты, зеленое поле,

Все в алмазах росы,

Как ясна твоя воля,

Как язык твой красив!

Добрый молодец смело

Ехал в бой, но притих,

Изумрудный и белый

Свет травинок твоих

Увидав, и январской

Снежной ночью с коня

Он сошел, чтобы сказкой

Вечной стать у огня.

В дни весеннего сева

Проходил здесь отряд

Полных сил и веселья

Мужиков и ребят.

А порой сенокоса

На высоком стогу

Расплела свои косы

И волнение губ

Отдала, не колеблясь,

Взгляд открыв в небеса,

Зависть цвета и стебля,

Всей округи краса.

А когда на закате

Паутина плыла,

Словно белые пряди,

Тихо женщина шла

От гумна через поле,

По жнивью вдоль межи,

Вспоминая без боли,

Как рожала во ржи.

Лондон, сентябрь — октябрь 1990

«Холодным северным ветрам…»

Холодным северным ветрам

Срок наступает. Дождь

И град по городу с утра

Жестоко хлещут — что ж,

Пришла шотландская зима

С началом декабря,

И скоро норд сойдет с ума

И, ледяным горя

Огнем, надраит все лицо,

Как палубу матрос,

И с мягкой снежною пыльцой

За ним придет зюйд-ост…

Еще одну, еще одну

Мы пережили здесь

Деревьев зелень, желтизну

И боль, когда раздет

Был каждый сад, и ты, спеша

В позднеосенней мгле,

Шел по аллее, где лежал

На стынущей земле

Наряд ракитников, убор

Черемух, полусвет

Рябин и буков, разговор

Меж кленами, привет,

Который шелестом каштан

Слал адиантуму

И ближний относил платан

К трезубцу своему…

К зиме готовясь, ты носить

Ботинки начал — в них

Ты без усилия месить

Мог красоту своих

Друзей давнишних, проходя

По гордости весны,

Промозглым ноябрем следя

Как бы со стороны

За временами года… жизнь,

Похоже, для тебя

Уже не драмы падежи,

А краткий, второпях

Проговоренный монолог

Из подлежащих и

Сказуемых… Но ты продрог,

Опять шаги твои

По снегу талому слышны

Отсюда, профиль твой

Сквозит в пока пустых весны

Владеньях, где морской

Свежеет ветер. Век наш тут,

Где кровь стучит в виски,

Когда метелицы метут

И веют лепестки,

Еще неограничен — мы

С тобой не раз, не два

Отметим тризны все зимы,

Весны все торжества.

Октябрь 1990

«Погоди, погоди, не влеки…»

Погоди, погоди, не влеки

Во владения эти, тропа —

неизвестность, как прежде,

Пусть сначала окрепнут шаги,

На последние листья упав.

Подожди, не веди по следам

Возле поля и речки, постой,

Дай забыться созревшим плодам

Над одною дорогой лесной.

Где коричневы листья ольхи

И поблекшая липа стоит,

Не испытывай из ностальгии

Наихудшую — там, где горит

Все убранство черемух и бук

До конца облетает, оставь,

Не протягивай тысячу рук,

Снова путая память и явь.

Мне б с тобою идти и идти

В незнакомую даль, но боюсь,

Что покажется вдруг впереди

Темный зал и смычки запоют

Или взмоют над лугом стрижи

И прорежется складка на лбу,

И на дереве лист задрожит,

За свою опасаясь судьбу.

Эйлсбери, ноябрь 1990

Памяти Самуила Вайдмана, букиниста

С восходом солнца море зашумело,

И лодка показалась на волнах.

Гребцы одеты были мглой, но в белом

Фигура на корме стояла. Страх

Превозмогая, мы туда поплыли,

Где гребешки стучались в борт, — и вмиг

Окружены воды и пены были

Игрою, как старинной вязью книг.

А сердце крепло, и над Мертвым морем

Парил орел. Ладья уже неслась

На бирюзовом солнечном просторе

Небесной книги, и рождалась связь

Меж всеми письменами, и читали

Мы удивительный рассказ о том,

Как души вместе с буквами витали

И возвращались в вечный том, — свой дом.

Иерусалим, декабрь 1990

Флейта

Памяти Осипа Мандельштама

1

То не в зоне смерть, не в подвале казнь,

Не топор, не крик тополиный,

Не злодея смех, палача указ,

Не удушье кровавой трясины —

Долгожданная то пришла гроза,

Чтоб над горькой страною пролиться:

Увлажнить гортани, промыть глаза

И ясней у всех сделать лица.

2

Невзрачный щупленький щегол

Не умолкая пел

В тот самый час, когда кругом

Последний свет темнел.

Он, как перчатку, песнь бросал

В сгустившуюся тьму

По всем глухонемым лесам,

Но вот уже к нему

За голосом его пришла

Безмолвнейшая ночь,

И песне в казематах зла

Нельзя было помочь.

3

И порванные струны лиры,

Ему казалось, оплели

Не только лагерь, но земли

Все окна, все высоты мира.

И флейты хриплый голос сквозь

Мороз все глуше раздавался,

И кто-то криво усмехался,

Вбивая в крышку гроба гвоздь.

4

Когда весна придет сюда, земное

Больное оживляя естество,

Сон отрясем и пальцы рук омоем,

Чтоб встать под незапятнанной листвой.

Мы все, повинные в непротивленье

Большому или маленькому злу,

Возьмем под козырек, увидев тени,

Знакомые по снимкам, грубый слух

Свой обострим — и разговор услышим

О том, что все еще стоит гора,

В которой царь Кащей живет и дышит

Всеобщим нашим воздухом добра.

5

То не плач над пустою землею

И не траурный марш над страной,

Но рождение между тобою

И отчизной твоей ледяной

Пуповины — вставай, высветляйся

На высоких кремнистых путях,

Приближайся к нам и отдаляйся,

Смерть минуй, наважденье и страх —

Чтобы наши коньки заносило,

Когда ночь изумленно тиха,

Чтоб распалась нечистая сила

От магической силы стиха.

6

Как повеет ветер с чиста поля,

Навестит как соседнюю рощу,

Ярко-красные кисти рябины

Затрепещут, задрожат, запечалятся.

Как повеет ветер с чиста поля,

Как подует по дорогам и по трактам,

Пыль поднимется столбом в поднебесье,

Что успела осесть над следами.

Как повеет ветер с чиста поля,

Как пойдет по опустевшим подземельям,

Цепи все загудят, словно лебеди,

Словно лебеди на тихих на заводях.

7

Там, на море-океане,

На острове Буяне

Черн-горюч надгробный камень

Там лежит.

О него порой олень

Трет рога, лиса подходит,

А порой над ним поморник

Пролетит.

8

Под черемухой рядом с рекою

Меж людей он живет, завернувшись

Весь не в нашего времени листья,

И, незримый-невидимый, часто

Кормит свежими крошками хлеба

Голубиную стайку вдали.

9

В небесах торжественно и чудно,

И звезда с звездой — могучий стык,

И за долгой ночью утро чуя,

Флейты потревожили персты

Мертвецов, и свет внутри молекул

И галактик, вздрогнув, засветил

Вечней, будто бы — чтобы калеки

Боен встали, вышли из могил.

10

От мундиров голубых,

Берегов серо-зеленых,

Где сатрапы по гробы

Хаживали заключенных,

В сторону морей и рек

Вольных путь лежит кремнистый:

Завтра утром на заре

По нему пройдут флейтисты.

11

То не смерть и не море, но флейты

Голос ласково-хриплый звучит.

Музыкант вдохновлен: излечить

Надо раненый век, чтобы лето

Колосилось и осень с весною

Срок свой знали и в белом зима

Смело шла, не блуждала впотьмах

По-над черной от страха страною…

Как сирень, эта свежесть и воля

Звуков флейты слагается в песнь —

Обращенье к простору небес

От больного земного раздолья.

Так играй же, флейтист, в изголовье

И умелым дыханьем вещай

Про свободу и свет — возвращай

Землю к музыке, танцу, здоровью.

1990–1991

Море возле рожденья

1

Море возле рожденья шумело, и заняты были

Корабли подготовкой к отплытью, и злели ветра,

И уже начинали сновать на виду у прохожих

В сером небе снежинки.

2

Не по склону ль в саду городском хорошо кувыркаться

Было, глядя на небо и чувствуя землю, дыша

Газированным воздухом мая, — не в детстве ль

Голова закружилась.

3

Город вровень с любовью шагал и хотел, чтобы вышло,

Затаили дыханье трамваи, троллейбусы, мост

Свою спину подставил — а вечером там зажигались

Светлой сказкой для них фонари.

4

И Шекспир на стене с одобреньем кивнул, и профессор

Поднял брови, за окнами зала шумела листва

Лета зрелости, вся волновалась, плескалась,

Словно била в ладоши.

5

Я связать ничего и ни с чем не могу — лишь страницы

За столами трещат и под куполом множится звук.

Обруч страха сжимает виски и в невидящий взгляд

Входит смертность.

6

Рядом со стопкой работ курсовых, у доски, в кабинете

Или в актовом зале (ручные часы на столе,

Допотопном и шатком), пред тысячью глаз, за спиною

Время преподавало.

7

Жизнь дошла, дотянулась до нескольких мокнущих галек,

Горькой складки песка и легко набежавшей волны

На одном побережье — как будто знакомом — и тихо

Подле сосен уснула.

8

Дребезжанье как будто будильника, яркий как будто

Не за окнами ль свет, не волны ли звучанье вдали

И растущая вера, что жизнь ничего не забудет,

Все вернет до конца — до мельчайшей частицы земли.

Июнь — июль 1991

«Закат уже окрасил облака…»

Закат уже окрасил облака,

Вернее, их подол, в охряный цвет,

И вновь обуза эта нелегка —

Смотреть, как небо убавляет свет.

На окна самолета пали три

Спокойных капли — снаружи дождь,

Как видно, начинается — внутри

Всё сердце съест, покуда взлета ждешь.

Но вот уже, под облака взлетев

И выше, вижу, что и весь их верх

Оранжевее солнца, золотей,

Похож на парк один, осенний сквер.

Минутой позже бело-голубой

Туман вокруг,

Подсвеченная мгла

Без напряженья режется дугой

Уверенного серого крыла.

Я перелетной птицею осенней

Лечу неутомимо с севера на юг,

Порой поглядывая на багаж с сомненьем:

А хватит ли для чемоданов рук?

Сентябрь 1991

Ирландия

Вся золотая пыль девичьих снов

Смешалась здесь с земли кровавым потом,

И тень ползет убийцы вновь и вновь

По этим беззащитным первым всходам.

Добро пожаловать — луга, поля,

Здесь каждый час меняется погода

И кто-то погибает — вот земля,

Что принимает кровь за родом рода.

<1991>

Лесные этюды

1

Маленькие белые везде

Чашки ландыша висят, малины

Шапочкам мохнатым кто-то рдеть

Повелел меж сосен-исполинов.

Ежевика вдалеке блестит,

Как начищенный ботинок, — всюду

Красота, гармония — вести

Себя здесь надо, как рядом с чудом.

2

В ельнике-зеленомошнике

Мы проснулись, в сосняке уснув

На полу его, таком изношенном,

Проводив высокую весну.

И теперь чернику и бруснику

Будем собирать и есть с утра,

Чтоб осенне-зимний след коснулся

Вечно-изумрудного ковра.

3

В рощице мы беляка и белку

Видели, косулю, барсука,

И меж тяжких крупных елей мелко —

Лиственную дрожь березняка.

Кто потом уснул под пихты лапой,

Кто под тонкой веточкой ольхи,

Кто всю ночь носился на крылатом

Лосе и читал ему свои стихи.

На валких санях как ехали по снегу,

Глубокому и рыхлому, друзья —

Полевка и медведь — через Онегу,

Где ждали их сосновые князья

В вершинах, чтоб держать совет о роли

Поэзии в опаснейшие дни

Писак, вождей и кинозвезд — и вскоре

В весенней роще встретились они.

4

Олени на ходу легки,

И снег лежит на всем, как невод,

И, будто на свету зрачки,

Расширены границы неба.

И жизнь надежна и добра,

Как некто, правящий упряжкой,

А смертность — детская игра

В тенях-тенетах снежной пряжи.

5

Едва задул осенний полуношник,

Как к ледяным припаям подошли

Стада тюленей с пестро-гладкой кожей,

Морские зайцы с шерстью до земли.

Мы им сказали: «Дорогие гости,

Мы ждали вас — вот вам ведро плотвы,

В которой есть малюсенькие кости:

Их лучше выплюнуть, чем проглотить».

6

Из-за зелени ветлы река

Серебрилась, и вставал крутой

Черный берег, и уже рога

Месяца над елью и сосной

Проступали. Здесь мы родились,

Возле хвойно-лиственных лесов

И потока, что впадал вдали

В серый холод моря. Жизни зов

Там страстней казался и черствей,

Чем в других местах, и может быть

Тот, кто рос там, чуточку быстрей

Обучался умирать и жить.

7

Полос белесых на воде

Число росло, и звук

Усиливался, и весло

Не покладало рук.

Моряна веяла на лоб.

Кричали птицы. Край

Земли менялся, и озноб,

Как детская игра,

Тебя всего завлек, всего

Всецело поглотил,

И вот вернуться в возраст свой

Уже не стало сил.

И блеск блаженных островов

Слепил твои глаза,

Где вечной хвоей и листвой

Оделися леса.

И видел ты, как на песок

Ложился след, легчал, —

Как будто не от смертных ног, —

И в солнце пропадал.

8

Косуля — это маленький олень,

Совсем бесхвостый, с желто-красной кожей.

Доверчивая, часто целый день

Она пасется в парках, от прохожих

Совсем неподалеку, но, робка,

Она порой лишь в сумерки выходит,

И повезло тому, кто видел, как

Жених косули вкруг невесты ходит.

9

Лишь черные края ушей на белой

Равнине видно — это там беляк

Бежит дугой своей широкой, смелой

К опушке леса — видишь, как земля

Под ним легко пружинит слоем снега.

Он любит ранний вечер, рощу, бор

Деревьев хвойно-лиственных, где следом

За ним идти уже не может взор.

10

Падет на море свежий ветер,

Пойдут морщины по лицу,

И, позабыв про все на свете,

Зальется тетерев в лесу

Глухого к будущему детства…

11

Мы по широким светлым пятнам нежных

Узнаем пуночек, на крыльях и хвосте,

По их обилью перьев белоснежных,

По танцу их полета в высоте

Над берегом морским, когда кружиться

Им вольно и ныряя петь и пить

Прохладу воздуха, и от снежинок

их трудно — невозможно — отличить.

12

Барсук короткохвостый нам по сердцу

Своей контрастной длинной маской и

Красивою фигурою — все дверцы

Он запирает хорошо в своих

Апартаментах глубоко под снегом.

Но спит он мало — и его уже

Мы видим рано утром в марте, в неге

На солнце с целым рядом малышей.

13

Там ржанка над морским заливом пела

И над лугами вдоль большой реки,

И золото груди ее горело

На зимнем солнце, сузив нам зрачки.

Озимые за ней следили, вереск

Ковровых пустошей вернуться звал,

«Спустись!» — кричали мы — но в солнца сфере

Уже весь силуэт ее пылал.

14

Кто липы любит лист густо-зеленый,

Изогнутый, остроконечный, кто

Любуется изящной, удлиненной

Иглой сосны шотландской — я ж за то,

Чтоб все деревья нравились, от дуба

До можжевельника, без предпочтений, все

От пят и до макушек, равно любы

В земной их — или неземной — красе.

15

Раскачивались сосны высоко

Над морем, выше ветви поднимали,

Чтобы послать и переслать ушедшим далеко

Своим подругам весточку печали

И радости за них, — там шторм крепчал

И злел, и бил по доскам корабельным,

И знаменитый свой девятый вал

Бросал на них — но напрягаясь пели

Они одну и ту же песнь без слов,

Исполненную гордости и силы,

Которой, бурям будущим назло,

Их побережье в детстве научило.

16

И все мы видели спросонок

Как улыбался медвежонок,

Как ствол обхватывал осины,

Когда над нами голосили,

Раскрыв хвосты и вставши в позу,

Стихами глухари и прозой.

17

Орешниковой сони из гнезда

Выглядывала мордочка — себя мы

Могли считать везучими, когда

Увидели ее внезапно, прямо

Перед собой в орешнике — она

Обычно до предела осторожна,

Себя не кажет — даже грызунам

Другим — лишь только в сумерки, возможно,

Да разве на заре еще — застать

Ее врасплох, когда она выходит

Улиток, земляных червей искать

Иль на прогулку малышей выводит.

18

Бобер достоин уваженья: он

Весьма общителен, но независим,

Трудолюбив на зависть. Зимний сон —

Вернее, отдых зимний — не превысит

Двух-трех недель у большинства бобров.

Мы любим их еще за чистоплотность,

Семейственность и тот высокий кров,

Что каждый хвалит беспристрастный плотник.

19

Кто не восхищался черно-белым

Гаг геометрическим узором,

Длинным их, большим, тяжелым телом,

Низким их полетом и нескорым.

Кто не ахал никогда, завидев

Царственного селезня в полете, —

Жизнь того скучна и незавидна,

Серый человек он и холодный.

20

Вот белая сова, ночная птица

С большой и круглой головой и глаз

Пугающею желтизной. Гнездится

Она на мшистых кочках в тундре. Раз

В четыре только года прилетает

Она из Арктики, чтоб мы могли

Следить за этой одинокой тайной,

Скользящей в серебрящейся пыли.

21

Ржанки золотистой полет

Нам напомнил что-то, давно

Канувшее в речку, на дно

Легшее неслышно, беззвучно, бесшумно, и тот

Берег возле устья, где свет

Долго не кончался, где твой

Залило зеленой водой

Ослепительный пламенный след…

В этот зимний день на лугу

В солнечно-коричневых вся

Пятнах птицы грудь — оглася

Жизнь прекрасно так, что врагу

Образа и звука здесь нет,

Не должно быть места — летит

Ржанка над рекой, золотит

Времена пережитых лет.

22

Там мелькнула росомаха,

Зверь, не ведающий страха, —

Тайной полные зрачки,

След, как шишки вдоль реки.

Не поймать ее капканом,

Не убить и даже рану

Ей не нанести — как будто

Перед нами жизни чудо.

23

Круглый этот след когтей

Не покажет — берегись!

Может быть, из всех зверей

Зверь неслышный самый — рысь.

Одиноко рысь живет

В скалах и густых лесах,

Жертву намечает, ждет

И летит с огнем в глазах.

24

С черники черно-синей, очень вкусной,

Знакомство с лесом начиналось — в рот

Так и просились ягоды, чтоб грузной

Корзинка наша не была. Ковром

Зеленых мхов вокруг-кругом цвели брусники

Прозрачно-розовые лепестки,

А дальше нас манили земляники

То белые, то желтые цветки.

25

Ель и береза этот лес вдвоем

Составили: хотя порой осина

Вдруг попадется или липа в нем —

Не изменяют общую картину

Они: прямой высокий ели стан

В ее тяжелом изумрудном платье

И рядом с ней зеленый сарафан

Ее товарки, что прекрасно ладит

С ее иголок колкостью, — но ты

Увидишь позже разницу меж этой

Моделью вечной хвойной красоты

И прелестью березовой раздетой.

26

«И совсем мои иголки

Не такие, как у елки,

И совсем я не похож

На нее», — ответил еж

Молодой вороне, севшей

На него, но отлетевшей

Тут же в сторону и, зренье

Обвинив свое, прощенья

Попросившей у него.

«Значит, только от того,

Что игольчаты мы оба,

Ваша юная особа

Не заметила значительной

(Чтобы не сказать разительной)

В росте разницы меж нами.

Посудите же вы сами:

Десять, может быть двенадцать,

Ну а максимум пятнадцать

Сантиметров достигаю

В высоту я, а простая

Полуграмотная елка,

Без понятия и толка,

Может вознестись на двадцать —

Тридцать метров, и хоть зваться

Не могу экспертом я,

Эрудиция моя

Позволяет мне сказать,

Что еще нас распознать

(Независимо, кто выше)

Можно по обилью шишек

Или же, наоборот,

Их отсутствию, и тот,

Наконец, из юных птиц,

хоть ворон, а хоть синиц,

Кто своею дорожит

жизнью, знает, что лежит

Разница меж мной и хвойным

Деревом еще и в свойствах

Наших непохожих крайне

С точки зрения питанья:

Из фруктового обеда

Состоит моя диета,

Но летать, скажу без фальши,

Лучше от меня подальше».

27

Я углубился в темный лес,

Где ждал меня мой верный лис.

«Ну, как дела», — я у него

Спросил. — «Да в общем ничего,

Вот только отдавил мне хвост

Медведь вчера — во весь свой рост

Болван во время вечеринки

(Чтоб выйти молодцом на снимке)

Как встал — да так и повалился,

И хвост мой пышный защемился

Меж тушею его огромной

И по сравненью очень скромной

Фигурой муравья лесного.

Пожалуй, вот и все, что ново:

Болит мой хвост от распрямлений

Медвежьих гордых и падений,

А в общем все без изменений».

28

Лось некрасивый, но из всех оленей,

Пожалуй, самый интересный. Он,

С любовью и почетом приручен,

Вам будет помогать, не зная лени.

Но лучше вы на воле и в покое

Его оставьте, издали его

Могучею любуясь головой

И точно в цель ступающей ногою,

Издалека завидуя уменью

Естественно бродить, бежать и плыть,

Спокойно с небольшой семьею жить, —

И склонности его к уединенью.

29

Зелено-серебристой дрожью

Листва осины трепетала.

В осенний лес мы были вхожи,

Где все еще весна витала.

Аукались мы и смеялись,

И песни в полный голос пели,

Зверья лесного не боялись

И путали октябрь с апрелем.

30

Там с фазанами олени

На одной паслись поляне,

Полной ягеля и прели,

В октябре или апреле,

Там же, в царстве светотени,

Кувыркалися форели,

Или айсберги стояли,

Или пробегали лани,

Или жаворонки пели

В бирюзовом океане.

31

Журавль сибирский и удод

Играли в прятки меж берез,

Ведущих светлый хоровод

По лесу после майских гроз.

Их радостна была игра,

С курлыканьем и свистом — весь

Ее до вечера с утра

Переживал весенний лес.

32

Жил да был муравей

Средь серебряных ветвей

И дружил он с соловьем,

Что себе построил дом

В тростниках речных, и крот

(Он в скворечниках живет)

Уважал их и любил,

И охотно заходил

Утром в гости к ним чуть свет,

Чтоб послушать их дуэт.

33

Куропатка лишь зимою

Белая. А осенью и летом

Только крылья у нее белы. Собою

Хороша она особенно, одета

В палево-коричневое платье

С черной хвостовою оторочкой.

Скромная, она прекрасно ладит

С вересковой пустошью и кочкой

На болотной местности, с кустами

Можжевельника. А если вы вспугнете

Невзначай ее, вскричит: «Отстаньте!»,

Оглянувшись в быстром своем лёте.

1991–1992

«По вечерам кричит сова: то ухнет…»

Чарльзу Пику

По вечерам кричит сова: то ухнет,

То всхлипнет… Вот ведь странно! Никогда

Совы не видел я, но чуть заслышу,

Как тотчас берег вспомню прибалтийский.

Я поругался с мамой — и сбежал

Из дому. Мой ровесник, брат

Двоюродный, в беде меня не бросил:

Мы, сев на электричку, укатили

Вдвоем на взморье, в Бабите, — и там

Под соснами лесною земляникой

Отъелись вволю. А когда стемнело,

Лес посуровел, сделался зловещ, —

Нам в голову пришло, что дома нас,

Пожалуй, заждались…

И тут — хлопок

И плеск: с пугающим и скорбным криком

Стремглав большая птица пронеслась —

И явно хищная: должно быть, филин…

А в Англии он редок, и меня,

Неясыть, видно, дразнит. За рекою

В померкшем небе очерк колокольни

Рисуется, обозначая мир

Далекий, чуждый и не представимый

В дни детства моего… Однако ж, брат

Ни птицы той, ни нашего испуга

Не помнит. Остается допустить,

Что мне пригрезилось, а то и вовсе

Всё сочинил я, — или позабыл,

Какою живой реальностью дышал

Тот образ. Выясняется, что память

Хитра — и по заслугам воздает

Рассказчику, в чью кровь и плоть вошло

Пристрастье к вымыслу.

Февраль 1992

Вчера лишь здесь

Памяти Джона Аддиса

1

Под мысли о весне я засыпаю —

О чьем-то быстром шаге, о чуть-чуть

Раскосой расстановке глаз, как стаи

Клинообразной перелетной путь.

Но вот уже с волнением иным

Лица другого вижу выраженье…

В лес ударяет ветер. Воздвиженье

Так мертвых приближается к живым.

2

Дороги жизни под ногами

Насторожились, напряглись,

И за далекими снегами

Костры, как годы, поднялись.

Суда поплыли свежим ветром

Тугим в пристанище. Я ждал —

И красоту земного спектра

Из полумрака увидал…

И будто кораблем о сушу —

Тотчас такой удар в груди.

Он неожиданностью душу

Потряс и время пробудил.

Вчера лишь здесь, еще не старый,

Ходил, хромая, педагог,

И не было суровей кары

Для школьника, чем, добр и строг,

Из-под бровей его кустистых

Взгляд, — а теперь он далеко

Идет по тропам золотистым,

Где обгонять уже легко.

3

Путь жизненный встает, как мост, пред нами,

Свечи в руках дрожит и рвется пламя

Уйти к вершинам за ночами-днями

Пережитыми; капает из крана

Кровь-не-вода и вспять сочится в рану.

Еще не поздно, но уже не рано

За временем отправиться в те дали,

Куда телят Макары не гоняли —

Где ждут челны бессмертья на причале.

4

Кто играл в снежки, и жил, и с болью

Искренности пел, и под дождем

Радовался жизни, и путем

Шел своим, минуя лес и поле,

Тополиный пух ловя рукой, —

Для того однажды в белизне

Сбудется испытанный во сне

Легкий взлет над утренней рекой.

5

Вернулось все негаданно-нежданно,

И лица будто в зал сошли с экрана,

И время их приметы сберегло.

Раскрой же руки и пожми плечами

В несуетливом жесте: перед нами

Вершится что-то — да, нам повезло.

<1992>

«Покосившиеся избы…»

Покосившиеся избы,

Рядом лес, река.

Можно видеть берег близкий

Лишь издалека.

Всюду изгороди, снега

На земле налет.

Слишком скользкий для побега,

Слишком ломкий лед.

Зимнее очарованье

Прячет этот край,

Открывает узнаванью

Только белых стай —

Только тех, кто с болью вольным

Воздухам весной

Не умедлит преисполнить

Дух бессмертный свой.

1992

Северные мотивы

1

Круглолистую березу

Я в лесу искал и прозой

Думал написать о ней

Для читающих детей.

Но не проза у меня

Вышла тут на диво дня,

А певучая стихия,

Строчки нот вечноживые.

Эта песня о лесах,

О лугах и стрекозах,

О березах самых разных

И о диких розах, красных,

Розовых и белых — в общем,

Скажем так: пишу о рощах

Я стихи, о соловьях

И о пчелах и цветах

И еще об очень многом,

Что за вашим за порогом

Дышит и цветет, и строки

Можно петь мои в дороге,

В школе (только на большой

Перемене) и, с душой,

Перед всем огромным светом —

Но не дома за обедом.

2

Морж и летающая рыба

Друг другу нравились. — Какой

Величественный ты, как глыба

Арктического льда — рукой

Крылатою маша, кричала

Она ему в полете в час

Предштормовой, когда вскипала

Студеная вода вкруг нас.

И наблюдали мы, как шаркал

Всей неуклюжею своей

Он ластоногой ножкой (жарко

Горел тем временем зыбей

Узорчатый фасад), и слышал,

Уже с трудом я, как в ответ

Кричал «спасибо» он (и крыша

Курилась моря), и сквозь свет

Грядущей бури пролетая,

Она как будто о любви

Рассказ вела, и золотая

Ее парча уже слепить

Нас начинала, и все меньше

Слов можно было разобрать

В ревущем ветре: — Не изменишь

Ты мне, я знаю. — Нет, играть

Мы вечно будем с морем. Легкость

Твою люблю я и бивней мощь!

Мы вместе, близко и далёко

От берега. — И в штиль, и в дождь,

И в шквал, когда все льдины стонут…

— И на глазах у нас, когда

Исходят вспышками и тонут

Непрошенные здесь суда.

3

От июня солнце там

И до сентября, а после

Только звездам и цветам

Северных огней без пользы,

Видимо, гореть дано,

Освещая пак полярный,

Будто это мира дно.

Красотой холодно-яркой

Феерии озарил

Мироздания Создатель

В день творения светил —

Чистого искусства ради.

4

Беломорит неподалеку

От Каменки, Онеги, Кеми

Мы добывали белоокий,

Что скрыло в своих недрах время.

Он был на Кольский полуостров

Похож в одном чудесном перстне,

И знали мы, что в мире взрослых

Детей о нем слагают песни —

О красоте его неброской

И чародействе мест и сроков,

Что может в детство очень просто

Перенести в мгновенье ока.

5

Опал на Северном Урале

Высокосортный добывали.

Он — родственник беломорита,

Но в белизне его сокрыты

Все краски спектра: посмотрите

В него на свет и затаите

Дыхание: вот стал он алым,

Похожим на рубины, лалы,

И вот уже почти зеленым

Смарагдом, изумрудом, склонным

Менять свой цвет на море Крита

И становиться лазуритом.

Еще чуть повернуть — в опале

Оранжевые заиграли

Тона и палевые — балом

Камней цвет одного опала,

На вид простого, обернулся

И жизни тайной всколыхнулся.

6

А начнется тут пурга —

Вся громадная тайга

Ходуном заходит. Звук

Станет множиться — вокруг

Мы услышим скрежет, лязг,

Голоса каких-то дрязг

Между небом и землей

И пространства гул и вой…

В эту пору лучше нам

В сани сесть и по снегам

На оленях путь держать

В край, где сладко зимовать.

7

Стужа грозная и мгла

Здесь вчера еще была,

А сегодня поднялось

Солнце — и исчезла злость

На лице природы. День

Начался полярный. Тень

От торосов льда лежит

Там, где первая кружит

Чайка летняя, и спор

Ледяных и снежных гор

Начинает утихать.

Скоро станут прилетать

Буревестники сюда,

Пуночки, а по следам

Их воздушным позже чуть —

Кулики и гуси. В путь

Санный мы тогда с тобой

Тронемся к себе домой.

8

Инея кристаллы просверкали

Впереди ли, иль песец мелькнул —

Так мы толком и не разобрали,

Прижимаясь теплым лбом к окну.

Но еще мгновенье — и игрою

Ярких красок все пространство вдруг

Озарилось, будто бы рукою —

Самой чудодейственной из рук —

Небосвод расписывался… Немы

Были мы от этой красоты,

И лучи свеченья диадемой

Стали и распались на цветы —

Украшения полярной ночи.

Наконец, огни погасли. Свет

Слабый оставался лишь от клочьев

Мглы морозной за окном, да след

Здесь и там мелькал пушного зверя.

Чудная стояла тишина.

В дар небесный все еще не веря,

Мы не отходили от окна.

Время года светлое настало,

Место уступив разводьям, лед

Мощный неожиданно истаял,

И в воде раскованной полет

Чайки отразился. Проливные

Летние дожди начнутся тут

Очень скоро и с собой густые,

Теплые туманы приведут.

Волн морских пространства разрастутся,

В ясную погоду взгляд дразня,

И с полярных странствий к нам вернутся

Все подруги наши и друзья.

9

На санях, запряженных оленями,

Мы отправимся в белую даль

За покрытыми снегом кореньями,

Что зимой утоляют печаль.

10

Снег пошел, и вскрылась полынья

В самой середине речки. Странным

Оказался месяц май в краях

Этих, что зазимовали рано,

А проснулись поздно, — мало в них

Лета, осени, весны, но вдоволь

Снега и оленей, и огни

Дальнего сияния готовы

Разукрасить северную ночь —

Словно по заказу представленье.

И когда особенно невмочь

Темнота и вечное гуденье

Ветра над равниной, сноп лучей,

Вырываясь из-за горизонта,

Был вознагражденьем для очей,

Так истосковавшихся по солнцу.

11

Мимо белых медведей и нерпы,

Где нарвалы и заяц морской,

Мы неслись на оленях, чтоб с вербой

Снова свидеться ранней весной.

Чтобы иву росистую встретить

В ее пору цветенья, домой

Мчались мы, с каждым днем все быстрее,

В край смыкания тундры с тайгой.

12

Пальто здесь люди носят

Соболье, рысье, лисье,

На торг пушнину возят

Здесь по торосов плису.

И веет старой сказкой

От городов и весей,

Звериной жаркой лаской

От поля и от леса.

Кто раз хотя бы в чаще

хвост видел черно-красный,

Вновь двинется в манящий

Таежный путь опасный.

13

Края реки вдруг укрепились льдом

Буквально за ночь. Начал малый снег

С утра сходить на землю, а потом

Спускаться в полусвете, как во сне,

Густые хлопья стали. «С добрым утром», —

Друг другу мы сказали и коньки

Пошли точить — и были белокуры,

Идя вдоль замерзающей реки.

14

Даже летом не тепло

Рядом со Студеным морем,

Осенью уже бело

Все пространство на просторе.

В ноябре из моря кит

Выброшен на снег был. Чайки —

Глупыши, поморники

И маевки все кричали

Над границею земли

И с зарею нас будили —

И тогда смотреть мы шли,

Как большие льдины плыли.

15

Этой пустоты полярной тайна

Будет нас преследовать всегда:

И тогда, когда взгрустнем случайно

Мы в веселых южных городах,

Или в разговоре о погоде

Ничего не скажем, промолчим,

Вспомнив то, как звезды не заходят,

Не восходят в ледяной ночи.

16

Начала подошва ледяная

У реки оттаивать. Пошел

Мягкий снег, и мы, в снежки играя,

Видели, как груз еще тяжел

Над водой плененной. Лето было

Далеко еще, но знали мы,

Что уже идут на убыль силы

Всемогущей северной зимы.

17

За окном пурга-метелица заносит

Низкорослые деревья и кустарник,

От природы все глаза чего-то просят,

Все цветного дожидаются подарка.

18

Бесконечны белые поля,

Взломанные кое-где. Ночами

Звезды светят им, по ним пылят

Снежные бураны, что пургами

Прозваны в широтах этих. День

Краток здесь. Днем видно от торосов

Длинную синеющую тень.

Посмотри, как в воздухе морозном

Сероватый вновь повис туман,

Предвещая снежный шторм, как будто

Северная грозная зима

О своих предупреждает бурях.

19

Ледяные пустоши и купол

Ледяной над ними. Сколько дней

Бесполезно шевелятся губы

В этом сне торосистых теней.

Звуку тут невмоготу. Молчанье —

Как мороз по коже. Все слова

Застревают в горле — лишь звучанье

Своего дыхания, едва

Слышное, да легкий звездный шорох

Тишину тревожат… Сколько ждать

До весны полярной, до мажорной

Трескотни, когда начнут играть

И бороться льдины полыньями

Около оттаявшей земли

И когда, не опоздав, за нами

Наши возвратятся корабли

20

Небеса, покрытые туманом,

И земля, окутанная мглой, —

Приближенье снежного бурана,

Что от века здесь зовут пургой.

Надо быть готовым к завываньям

Ветра на просторах тундры, к злым

Мелкой снеговой пурги метаньям

За окном, когда морозный дым

До сеней добрался, — быть готовым

К длительной белесой темноте,

К занавесу ночи, за которым

Далеко лежат широты те,

Где сейчас уже крепчает солнце,

Растопляя съежившийся снег,

И звенят сосульки за оконцем

С песней глокеншпиля о весне.

21

Как по льду метелица захлещет,

По краям всторошенных громад,

Как мороз виски захватит в клещи,

Так узнаешь: вот она, зима.

Небо над застывшим океаном,

Лишь метель уляжется, холсты

Развернет полярной осиянной

Пылкой полуночной красоты.

Будто бы огромные знамена,

Ленты, веера, вуали всю

Цветовую гамму небосвода

Держат перед нами на весу.

И о грозном позабыв морозе,

Мы поглощены игрой лучей:

То малинов он, то бел, то розов,

Свод, то ярче краски, то бледней.

Наконец, померкло все, и снова

Воцарилась темнота кругом,

И насквозь пронизанные нордом,

Радостные, мы вернулись в дом.

22

Сплошной венец, пучки лучей,

Дуга, светящаяся ровным

Спокойным светом, и мечей

Гигантских огненных суровость,

И мягкое сиянье вдруг

Как будто бы нежнейшей ткани —

И вот уже весь свод вокруг

В горящем тонет океане.

Но пламя гаснет, и пятно

На горизонте возникает

Желто-зеленое — оно

К зениту руки поднимает

Полос, чьи зыбкие цвета

Меняются все время, ярче

Становятся. Светать

Тем временем под темной аркой

Большого облака в другом

Районе неба начинает,

И веер искрометный сном

Из красок створки раскрывает.

Но вот лучей из-за него

Сноп вырывается внезапно,

И вот под куполом путь свой

С востока держит к нам на запад —

И в узел сходится, чтоб стать

Сияющим венцом, короной —

Главу чтоб гордо украшать

Арктического небосклона.

23

Сильное свечение морское,

Как бывает часто перед штормом,

Наблюдали мы. Над головою

Тучей по небесным коридорам

Водяные птицы мчались — чайки,

Кайры или чистики. Свежало.

Ветер, все крепчая и крепчая,

Грозовым оказывался шквалом.

И уже чуть ли не в самом центре

Мы вращавшегося шторма были

И глаз бури видели — бесценный

Дар от сказок севера и былей.

1992–1993

Как будто

Шатры деревьев, в полный рост поднявшись,

Парят, и голубеет вешний свет

Полупрозрачный… С гребней волн сорвавшись

Внезапно, золотые стаи лет

Взмывают в купол неба… Я ли чашу

Пригубил жизни той? Как будто я

В далеком терему однажды княжил

И воду пил из чистого ручья,

Как будто видел быстрые ресницы

И мельком взгляд — творили времена

Своим неспешным почерком страницы

Былинного и сказочного сна.

<1993>

«Сказал садовник: „Вон жена моя…“»

Реймонду и Памеле Харпер

Сказал садовник: «Вон жена моя,

Как будто бы сошла с ума: из лейки

Дорогу поливает». И не мог

Я догадаться — и со снисхожденьем

Тогда он объяснил, что так она

Птиц выручает этих, прилетевших

На днях назад из Африки — стрижей

И ласточек (и я тогда увидел

Стремительный полет их над собой):

В дни без дождя для них приготовляет

Она строительную грязь, и там,

В деревне дальней (чьи виднелись крыши

За полем), на карнизах вьют они

Уже себе на лето гнезда. Был я

Растроган. Солнце жгло. Садовничиха

Все поливала пыль и улыбалась.

<1993>

Легкий пух

Одри Никольсон

1

Вот мальчик с красным петухом,

Его на жертвенник несущий, —

Он тоже хочет со стихом

Во сне остаться вечносущим.

Все эти виденья затем

В картину жизни жизнь приводит

Вне объяснений и систем —

Лишь мальчик с петухом проходит.

Но где видений колыбель,

И что их значит отраженье:

Вот нас пугает карусель,

Двусмысленность ее круженья.

С нее сошли мы, и тогда

Нам показалось вдруг, что время

Ушло и облаков гряда

Спустилась, — легкий пух — на темя.

2

Река течет стальным листом,

Вокруг проносятся машины

Не нужным никому путем,

Изнашивая даром шины.

Везде весенняя страда,

На крышах солнце, птиц волненье

Переполняет города,

Поля и рощи светотени.

А тишина палат меж тем

Растерянностью полнит душу,

И море молвит и затем

Бросает корабли на сушу.

3

Откуда мы пришли, куда

Теперь идем мы, спотыкаясь,

Не оставляя здесь следа,

Во всех проступках смертных каясь,

Из глубины взывая к вам,

Суровые отцы, в далеком

Клочке небесном — такова

Заслуга наша перед роком:

Вас молит кровное родство

Замолвить слово на высотах

За прах — за плоти естество,

За боль мгновения живого.

4

Сон, забытье, тяжелый бред,

Вокзал и поезд, речка, лодка,

В апреле или октябре

Деревьев ровная походка —

И шаг нетвердый, будто в твердь,

И лихорадочная запись

Намеков-знаков высших сфер,

Когда все то, что было завязь

На древе жизни, подошло

К своей развязке неизбежной

И горло сладко обожгло

Глотком сонливости безбрежной.

5

Явь наяву, печальней ли,

Взволнованнее и светлее:

Четыре стороны земли

Потушенным пожаром тлеют.

И снова легкий, легкий пух

Тех облаков над головою,

Что и материя, и дух,

Глаза влекущий за собою.

<1993>

«Сейчас сорвался с дерева каштан…»

Сейчас сорвался с дерева каштан

И на шоссе упал, и по нему

Проехала машина. Одному

Легко идти, и сумка-чемодан

Не кажется тяжелой. Желтизна

Вокруг. Туман густеет. Лес

Полупрозрачен, как намеки сна,

Как свет все убывающий небес.

<1994>

Средиземноморье

Л. Г.

1

Как меж этой и другою

Жизнью промежуток, как

Вольность лета над рекою,

Что во сне тревожит так,

Как рыбак, что у прибоя

Ставит удочку и ждет,

Или небо голубое,

Или черно-синий свод,

Как земля, легко пружиня

Под стопой, приносит в дар

Вдохновенье смертной жизни,

Боль и сладость этих чар, —

Я клянусь тебе в свободе

Небывалой — подожди:

Снова о тебе заботу

Примут летние дожди.

2

Мне в лесу волос ли росных

Видятся березы, сосны,

Буки, эвкалипты, ели,

Тень, в которой света щели.

3

Обращу я каждый волос

Этих прядей в гулкий голос,

Чтоб токкатою и фугой

Стала ты в пространстве звука.

4

Встану, пленник светотени,

На поляне на колени

И воскликну: «Тени нити

Перед светом распрядите!»

5

На опушке упаду я

Навзничь, плача и ликуя,

Чтобы сквозь твои ресницы

Небо увидать и птицу.

6

Попрошу тебя: останься

В перекличке наших стансов,

Где взволновано дыханье

Циклом встреч и расставаний.

7

И скажу: и был, и не был

Я с тобой, как быль и небыль,

Будто я уснул, проснулся

И волос твоих коснулся.

1994–1995

«След остался ль от пальцев…»

След остался ль от пальцев

На бурой поверхности камня,

На которую дочка хозяина фермы

Весною ступила,

Чтоб достать

До вершины ограды

Между лугом и полем.

Я хотел бы спросить,

Не остался ли где-нибудь след

Ее узкой ступни,

Не осталась ли память

О походке ее или беге,

Об отдыхе тела

На траве у воды.

Утонула она, я узнал,

Прошлой осенью,

ночью купаясь в холодной реке.

<1995>

Гребец

Дорогу на тропе нам уступил

Каурый конь. Смеркалось. По реке

Греб кто-то к цели, не жалея сил,

На весла налегая, — налегке

Неслась байдарка, и тревожил страх,

Что Время тут расставило своих

Людей с секундомерами в руках, —

А мы как будто и не видим их.

<1995>

«Туманной дымкою река…»

Туманной дымкою река

Была подернута. Неслышно

Из сновидений ивняка

На утренний простор мы вышли.

Железная дорога ввысь

Вела куда-то, а под нею

Сказало эхо: «Отзовись,

Ответь, чей лик земли краснее».

И мы вскричали: «Солнца!»

Все,

Уже заоблачные дали,

В его торжественной красе

Над нами плыли и пылали.

Так начинался новый день,

Алел и разгорался краше,

Принять его живую сень

Нам было весело и страшно.

А в чемодан полупустой грудной

Вошли тревога и печаль, и там,

Окутанное синеватой тьмой,

Все сердце отдано их голосам.

<1995>

За гранью сознания

Мы не можем, не можем уснуть

В эти ночи, когда за окном

Поднимается снежная муть

И от ветра шатается дом.

То тяжелый, то легкий метет

Там, за гранью сознания, снег

И ведет загрязненью учет

В многозначной своей белизне:

На дороги ложащейся, рвы

Засыпающей, ждущей у шпал,

Приоткрытые суетно рты

Забивающей… Кто-то шагал

(Так в предутренней дремоте

Наяву нам как будто казалось),

Стиснув зубы, сквозь ночь и метель,

По шоссе напрямик от вокзала.

<1995>

Дань Роберту Бернсу

Вчера, когда под звуки струн

Мы в танце шли из зала в зал,

Продрогнув на сыром ветру,

Я все глядел тебе в глаза.

Когда тебя увидел я

В весеннем парке, под листвой,

Волнение с трудом тая,

Я вспомнил взгляд и голос твой.

Когда в желанный, жданный час

Свиданий и обетов ты

Вошла сюда, не постучав,

Твои приснились мне черты.

Я не могу тебя забыть,

Мария-Мирьям, — мы давно

Расстались, но, возможно, быть

Нам вместе где-то суждено.

Лондон, апрель 1998

Лондонские четверостишия

1

Здесь на всем как будто знак

Есть вопроса и сомненья —

И поэтому вершенье

Речи здесь волнует так.

Посмотри: зажег апрель

Яркую свечу каштана.

Это значит — первозданный

День рожденья, колыбель.

Дождь знакомый за окном —

Не свидетельство ли чуда,

И безмолвие повсюду

Разве не громчайший гром.

В парке новые скамьи,

Но черты деревьев те же,

И цветут все так же нежно

Все черемухи мои.

И сирени кисть висит

Будто бы на том же месте,

Как последнее известье,

Что усилье воскресит.

В ранах весь асфальт, разбит,

Весь в кровоподтеках, бедный,

По нему так трудно бегать,

Да еще в глазах рябит.

Пух, сережки, семена

Вновь снимаются, кружатся,

На траву легко ложатся,

Как на годы — имена.

Снег в конце апреля — снег

В Лондоне — и непреложна

Мысль о том, что все возможно

В жизни-смерти, как во сне.

2

Ты, август, предскажи, когда,

Как будто бы в ответ

На музыку, придет сюда

Ярчайший цвет и свет.

Мое окно выходит в сад,

Верней, зеленый двор,

Где много лет тому назад

Был безмятежным взор.

Лежит, как палица, тяжел

На солнце у травы

Каштан — он мирный, он пришел

Сюда погреть шипы.

Каштанов время, свежих сил,

Что плоти дарит дух, —

Вон ветер устья оросил

Растительность в саду

Немногих сна лишат листвы

Порывы за окном,

Но если не подумал ты

О них, то твой непрочен дом.

Стерпи до срока, погоди,

Душа моя, уймись,

За ветром на его пути

Высокие не рвись.

Сейчас о ветре разговор

Начнется, что стучит

В порталы сердца, ранит взор,

Дыханье бередит.

Однажды утром ты с крыльца,

Задумавшись, сойдешь

И вдруг почувствуешь: лица

Коснулся летний дождь.

Студеный ветер, фонарей

Речных знакомый свет —

И все наглядней и ясней

Пролег искомый след.

Живая тайна немоты,

Листва — послушать лишь —

В истоме или дрожи ты

Без умолку молчишь.

Сентябрьский дождь, промокший день

Привычно-сладкий дух

Библиотеки — по воде

Идут круги в саду.

Во всем глубокий смысл — в дожде

И предрассветной мгле,

В закате, облаков гряде,

В мучительной земле.

Уже осенний ветер губ

Своим прохладным ртом

Коснулся жарко? То строку

Целует вновь «дер Штром»[58].

Контраргументы крутизны,

Звучаний спор и букв,

Пульсация голубизны

Легка на смертном лбу.

Спасибо, что остался тут,

Где жизнь стучит в виски,

Когда метелицы метут

И веют лепестки.

3

Ни полсловом не отвечу,

Лишь скажу, скрепя:

Здесь декабрьский вечер

Время движет вспять.

С той сторонки призаносит,

Облако идет,

На дворе у ивы просит

Ласки новый год.

Нам приснился снег, идущий

Мягко по реке,

Силуэт, к себе зовущий

В белом далеке.

Солнце как слепит, холодный

Ветер лоб воды

Как морщинит — чтоб свободны

Стали все следы.

Кожа рук вся как в экземе,

Как шаман, ветла —

Из Ревеля? Туулеэма,

Мать ветров, пришла.

Недооблетела ива,

Все еще ярка —

В декабре — трава, дождливы

Годы-облака.

Сильный ветер, зимний вечер,

Холодок в груди,

Время раны то ли лечит,

То ли бередит.

Рождество, в тряпье бездомный

Спит в подъезде, раж:

Траты денег и огромных

Скидок-распродаж.

А причина грусти нашей

После всех страстей —

Не студеная ли тяжесть

Капли на листе.

Пусть темно, но знает мастер:

Даже в этот час

В целое вернутся части,

Где горит свеча.

Август — сентябрь 1998

Памяти Уильяма Блейка

1

Европейским городам

Жалости не занимать:

Позволительно всегда

Нищему в подъезде спать.

Разрешается везде

Побираться, пить и петь,

В Рождество и Пасху здесь

Вкусны ужин и обед.

2

Здесь обманчив уют, иллюзорна свобода: за деньги

(Но большие) юрист что угодно докажет в суде.

Здесь еще не унялись горящие детские тени

Из вчерашней — и может быть завтрашней — хроники.

Здесь

За фасадом участья — все та же бесправность несчастья,

За красивыми фразами — ложь, что века бередит.

Потому в городах европейских люблю я в ненастье —

В полночь, в дождь ледяной, снег и ветер — гулять

выходить.

1998

Памяти родителей

Ступеньки птичьих песен, по которым

Мы к смерти поднимаемся, восхода

Нездешнего несут лучи — и взоры

Все чаще ищут в это время года

На верхних ярусах живой комочек,

Заполненный гармонией своею

Средь голых веток и растущих почек

Листов, что падают и зеленеют.

<2002>

«И кони на ходу легки…»

И кони на ходу легки,

И снег на всем лежит, как невод,

И, будто в темноте зрачки,

Расширены границы неба.

И жизнь надежна и добра,

Как некто, правящий упряжкой,

А смертность — в сон и явь игра

На светотени снежной пряжи.

2003

Вот Англия[59]

Все очень по-английски: у реки

Пасутся кони, стертые ступени

Ведут к Мостовой улице, а та —

На рыночную площадь, где народу —

Полным-полно (поскольку на дворе

Сегодня пятница).

Еще два паба

Найдете тут же, ратушу за ними,

Чуть дальше — церковь и погост при ней,

Сырой, унылый… Вот они, столетья,

Над миром прошумевшие, — о них

Читали книги мы, кино смотрели,

Другим несли их смысл… Родись я тут,

Уехал бы отсюда непременно.

Не то — сюда пришедший из совсем,

Совсем другой страны: скорее мил

Английский облик мне, его степенность,

Застенчивость провинции, люблю

Бесцельно я здесь в городских садах

По вечерам бродить, лицом к закату.

«Густеет хвойно-лиственная тень…»

Густеет хвойно-лиственная тень

В моем окне. Смеркается. Иные

Из веточек под легким грузом птиц

Прогнулись, но пернатым не сидится,

И большинство шныряет меж деревьев,

Заметно оголившихся…

Неделям

Затеял счет я. Если интервал

Осенним равноденствием начнем

И зимним завершим солнцестояньем, —

Окажемся как раз посередине

Сегодня вечером, — я с ним, кто умер

Во сне, в сезон ветров, штормов и бурь,

Способных мертвого поднять. Себя

Он завещал кремировать. Немного

Осталось от него: лишь то, что я

И прочих несколько еще знакомых

Удерживаем в памяти. Он жив,

Когда мы думаем о нем и голос

Его припоминаем, дым табачный,

Рукопожатье, — и когда следим,

Как в брюках старых, мешковатых он

Гулять уходит в глубину деревьев.

За всполохом

Зеленым, голубым и белым полон

Мир, но мое окно полупрозрачно

И скрадывает краски. Полдень, лето.

Из приоткрытых створок свежий воздух

Втекает в комнату. Чуть день пойдет на спад,

Прохладой благостной повеет, нежной,

Как шелк, или как женские чулки

На старых лентах и холстах. Сейчас —

Поднялся легкий ветер, взбудоражил

Листву и хвою, стая перелетных

Птиц небо взволновала — и опять

За всполохом покой на мир нисходит.

Переселенцы

Стояла середина ноября.

Птиц перелетных стая над тобою

Пересекала небо. Что-то вдруг

Тебя заставило поднять глаза,

Очнуться от раздумий и успеть

Увидеть их — как высоко они

Летели клином — гуси или утки —

Внизу, на дне воздушного колодца,

Сказать не мог ты, слышать клики их

Не мог, если они перекликались…

Вот так и вижу это все с тех пор:

Ноябрьский полдень ясный, крыльев блеск

В негреющих лучах, пернатый клин,

Нацеленный в далекие края,

И пешеход, внезапно взор поднявший.

Облака за окном

Свободно повисают облака,

Чуть розовые, в голубом окладе.

Вершины елей к ним устремлены —

К их нежному темнеющему брюху.

Садится солнце. Птицы пролетают

По временам под ними. Цвет зари

Неторопливо блекнет. Наконец,

Все эти странные скопленья ваты,

Гагачий пух и тополиный пух —

Все снизу доверху померкло, небо

Окрасилось стальным и синим — в цвет

Морской волны — и абрис облаков

Размыло. Сплав стихий над головой

Минуты претворяют постепенно

В одноосновную ночную тьму.

А вот уже и хвойные верхушки

Объемлющего неба не черней —

И возвращается моряк домой из странствий.

Световые перемены

Где я родился — море и шторма

Непредсказуемо меняют освещенье.

То вдруг ночные сумерки вспугнет

Внезапный свет, то полдень потемнеет

В косых лучах. Из впечатлений детства

Сильней всего запали в душу мне,

Теперь я вижу, эти перемены

И смысл их: что нельзя предугадать

Прилив и ветер, воздуха свеченье

Над берегом — не оттого ль и взгляд,

На небо кем-то брошенный случайно,

Так уязвим — и потому свободен?

Здесь бытие…[60]

Tempus edax rerum.

Ovidius[61]

Perche la voce e роса, e I’arte prediletta

immensa, perche il Tempo — mentre ch’io parlo! — va.

Guido Gozzano[62]

И мост над ним поднялся

Гранитным серым гребнем.

Лев Мей

You too must die

And so must I

Yet each with different speech can say…

Conrad Aiken[63]

Стучат, гремят, вертятся, никого не боятся,

Сами не человеки, а считают чужие веки.

Загадка

Рабби Тарфон говорит: «День короток, работа велика».

Талмуд, трактат «Авот»

Voi ch’ascoltate in rime sparse…

Francesco Petrarca[64]

1

Здесь бытие шагами

Измерено в садах,

И днями и ночами

В растерянных трудах —

И вновь одна попытка

Не жизнь, не смерть, не пытка,

И замер за плечами

Творенья вечный страх.

Над бездной дух витает,

Дыхание от уст

Горит и не сгорает

Невзрачный, мертвый куст,

И подойти отсюда

Туда, где длится чудо,

До слез в глазах мешает

Льда кисло-сладкий хруст.

2

— В яблоневый сад священный

Просит разрешить войти,

Хочет получить прощенье

За беспечные пути.

— В несолидных, рваных джинсах

И рубашках детских, он

Не готов еще для жизни

Здесь, где спелый плод — закон.

Не созрел, и там, где больно

От всего, ему, видать,

Еще долго будет вольно

Спотыкаться и страдать.

3

Я вижу воду сквозь стекло с присохшею к нему

Светло-зеленой бабочкой — как будто бы саму

Жизнь-смерть свою, что так себя явить желает мне

Я вижу здесь, в одном порту, в еще одной стране.

4

Ибо Ты справедлив.

Над Твоим Беспристрастным Холмом

Я вижу небо с ястребом.

Под Твоим Судящим Холмом

Мы скорбим,

Ибо Ты обоснован.

Посреди Твоих Золотых Полей разлагается мертвый сурок,

В Твоем Цветущем Саду истекает кровью покалеченная

жаба.

Я не жду, не играю,

Я не строю, не вью —

Правдой опровергаю

Справедливость Твою.

Откровенье мне дай, напои

Корни мои.

5

Время есть сотворенное исчисляемое движение,

состоящее из прошлого и будущего, но существующее —

как старик, уже мертвый, и еще не рожденный ребенок.

6

Время элементарно,

Как тычинка и пестик.

Эти пульса удары —

Ритм трагической песни

Океана, где волны

В ряде движутся шествий

И отчаянья полон

Каждый слог, каждый жест их.

В высоте ли воздушной

И скалистых обрывах

Мысли, в зное и стуже

Страсти непоправимой

Пешехода утеха

На дороге куда-то.

Путь его, словно вехи,

Размеряют утраты.

7

Время

в свое время,

в свое самое-самое сокровенное время,

в свой сезон.

‹…›[65]

9

Холодные загадки в тех местах

Зимуют под высоким потолком,

Отдельно друг от друга, на листах

Вольфрама, накаленных языком.

Пугает зренье их морозный блеск;

Горит и греет речи нашей край;

Все образы — воображенья всплеск,

На грани бытия и сна игра.

10

У окна стоял и что-то

Вдруг увидел вдалеке:

Ветра ли в ветвях работу,

Светотень ли на реке.

И с тех пор, как бы недугом

Мечен узнаванья, стал

Близким, посвященным другом

Мира, полного зеркал.

И душа, мечася в теле,

Захотела, чтобы с ней

Вместе плакали и пели

Гимны осени-весне.

11

Крылья раскрыв, кружит

под облаками чайка

И на фонарный столб

садится на мосту.

Взгляд следует за ней

и как бы не случайно

От высоты скользит

к опавшему листу.

12

Мы в зимний сад вошли, и я сказал:

«Давай держать пари, что я сумею

Войти вот в эту реку, окунуться

И до конца ее в саду проплыть».

Вода струилась медленно и быстро —

Прозрачная студеная вода.

На дне реки я видел щепки, ветви

И камни — и боялся я, что он

Согласен на пари — но он тогда

Вдруг нервно засмеялся… С облегченьем

Я побежал по берегу реки,

По снегу на траве, — а он пошел

К ограде сада, к круглому пруду…

На смерть намеки были в этом сне —

Так думаю теперь я, много позже.

13

Думал про смерть и не верил, что смертен, и спорым

Телом горячим мороз разрезая, катался

Часто на «дутышах» в парке ночном — и остался

След от коньков до сих пор на студеных озерах,

На несказанных, немыслимых детства просторах.

14

Мне снилось, что мать и кто-то еще

Вошли в мою комнату тихо —

А я все проснуться не мог и во сне,

Как мертвый, не мог шевельнуться.

15

Я головой прикоснулся во сне

К изголовью, и мне показалось —

Всего лишь на миг — это смерть подошла

Сзади и жесткую руку

На голову мне положила.

16

Дверь приоткрыв, проверяет кто-то

Сплю или нет я и можно ль порыться

В рукописях, в манускриптах моих.

Страшно мне. Кто-то за дверью,

Приоткрывая ее, затворяя бесшумно.

Будто бы — кажется мне — дверь дрожит на ветру.

Я, напрягая все силы, пытаюсь спросить:

Кто там, кто хочет войти, кто играется дверью?

Но не могу, только страх ощущаю —

И, наконец, заставляю себя пробудиться

Нечеловеческим воли усилием — долго —

Долго в себя прихожу, и окно над кроватью

Дверью мне той начинает казаться…

17

Я шел по коридору,

Где он сворачивал, — висело

Там зеркало, а позади меня

Перегорела лампочка, и вспышка

В нем отразилась. Испугавшись,

Пошел назад я, но боязнь и тьма

Мой сковывали шаг, и, не дойдя до двери,

Я лег на пол и голову закрыл руками, и тогда

Из коридорной глубины

Возникла женская крылатая фигура

И, подойдя, склонилась надо мной.

Нет, не меня, — шепнул я, — не меня.

18

Застигнут кем-то на равнине,

Я выкрикнул: в моих руках

Морозный серебрится иней

И возвращает детский страх.

Мы вышли на дорогу. С фермы

Навозом пахло. Предо мной

Прошли две струйки: достоверно

Я знал, что пыль маршрутный свой

Путь к назначенью держит. С сеном

Проехал грузовик — и вдруг

Я годы увидал на сцене,

Не покладающие рук.

19

Как будто бы день века, день сегодня:

Река пылает, ветер дом трясет

И дверь распахивает в небо, сотни

И тысячи, мне кажется, несет

Птиц тугокрылых — что-то там вершится

Вне времени и зрения. На свой

Трон, окруженный светом, Дух садится

Безжизненной материи живой.

20

Вода летит через камень и лист,

Через трепет ресниц торопливый.

Мне справляться с метафорами земли

И намеками неба не диво.

Только все пробужденья от сна тяжелей

И растерянней утра; я вижу:

Кто-то виденный где-то идет от полей

И подходит все ближе и ближе.

21

Поле с рожью — смотри —

Будто огнем горит,

Речки на солнце блеск

Режет глаза, и лес

Ранит сверканьем своим

Все мышленья слои.

23

Шуман в до-ре-ми-фа-соли

Слышал жизнь, как мог;

Свет и цвет на антресоли

Постигал Ван-Гог.

В Энденихе и Овере

Койка или стул

Кто, зачем вас к высшей мере

В детстве повернул?

Иль проводка от рожденья

Вся не как у всех

В мире виденья-виденья,

Слуха ям и вех?

24

Взглянул — язык отнялся,

Дохнуло духом крепким,

Увидел: мост поднялся

Во сне высоким гребнем.

Над скатом черепичным

Мост гребнем встал гранитным,

Где лился дождь безличный,

Как слизняки на нитках.

‹…›

26

В нейтральной темноте то гальки блеск,

То свет крыла; в двузначной тишине

То с ветром ветви, то легчайший всплеск,

То будто скрип далекий на лыжне.

27

Ничто не лечит и не согревает,

Ландшафт жесток до сухости в глазах —

Расширившихся щелочках — и страх

Врачующее время не скрывает

За пациента. Видишь: побледненье,

Потеря листьев, мертвая земля,

Тень вдалеке — мы всё начнем с нуля:

Распад, химический процесс, рожденье.

28

Белесых на воде число

Полос росло, и звук

Усиливался, и весло

Не покладало рук.

Моряна веяла на лоб.

Кричали птицы. Край

Земли менялся, и озноб,

Как детская игра,

Тебя всего завлек, всего

Всецело поглотил,

И вот вернуться в возраст свой

Уже не стало сил.

И блеск блаженных островов

Слепил твои глаза,

Где нежелтеющей листвой

Оделися леса,

Где на рассыпчатый песок

Ложился след, легчал —

Как будто не от смертных ног —

И в солнце пропадал.

29

Я сказал свече: «Твой красный воск — смотри —

Так и будет на подставку до зари

Капать медленно, себя ты принесешь

В жертву нескольким словам, в которых ложь

Тела — истины правдивей духа; боль

Лишь одна приводит к воплощенью в роль».

Мне ответила свеча: «У нас на всех

Свой огонь, фитиль, провал, успех;

Воск дарю тебе я свой, чтоб превозмог

Листопад и чтоб бесстрашно за порог

Выходил, когда двусмысленный туман

Зренье манит в откровенье и в обман».

30

Птицы то и дело над тропою

Перелет свершают быстрый; грязь,

Глинозем и прель — и кеды с боем

Каждый бугорок берут, стремясь

Неуклонно к возвышенью места.

Пасмурно кругом, вот-вот начнет

Сверху лить, а где-то неизвестный

Близкий друг распутицу клянет.

31

Mi vide, un laccio che di seta ardiva

Tese fra l’erba, ond’e verde il camino.

F. Petrarca[66]

From where Pan’s cavern is

Intolerable music falls.

W. B. Yeats[67]

Pan sifflote dans la forêt…

G. Apollinaire[68]

Quando il carro sonoro

Di Bassareo riporta folli mugoli…

E. Montale[69]

Поэтому мы изменили свою жизнь.

Й. Сеферис

— Ты скажи мне, чистая вода,

Ты откуда мчишься и куда,

Не сбавляя скорости своей,

Вспенивая выступы камней?

— От вершин природных я стремлюсь,

К долам я нерукотворным льюсь,

К деревням и городам мой бег,

Где любовью вечен человек.

— Ты скажи мне, радостный поток,

Для чего тебя придумал Бог

И зачем спешишь ты с крутизны,

Второпях тревожа валуны?

— Я живу, вбирая свет и тень,

Чтобы в этот яркий синий день

Лик твоей любимой отразить,

Чтобы дать ей жажду утолить.

32

Время холмов зелено-голубое

Течет неторопливо — посмотри:

Вот мастер черепицей крышу кроет,

Вот школьники на кроссе «Раз-два-три»

Кричат: повсюду собранность, усилье,

Открытость жизни — только ты опять

Тревожащихся глаз от птичьих крыльев

Не можешь — и не хочешь — оторвать.

33

Проходи же рядом, как принцесса,

Взор даря, высоко лоб держа, —

Будто бы над полем и над лесом

Я слежу взмывание стрижа.

34

Она как будто за пределы тени

Ступает, статно и легко. Под ней —

Земли горячий трепет. Со ступеней

Своих янтарный свет полей

Соседних и зеленый блеск далеких

Холмов я вижу. Всюду тишина.

Я говорю — но воздух ловит слоги

И остается бессловесность сна.

35

Ты ли это, Лайла-Нойя,

По тебе ли сердце ноет

В нервном, интровертном зное

Ты ли — абрис паранойи?

…В январе прекрасным снегом

Как бросала ты в подруг,

И апрель за вами следом

Делал все нежнее луг…

…Валуны через ручей я

Как бросал, чтобы пройти

Легче, статней и виднее

Ты могла бы впереди…

36

Светотеневые переходы

Эти сделали твое лицо

Переменней — функцией погоды,

Вод, лугов, холмов, полей, лесов.

Зимнею порою, непогожей,

И в цветенье, в листопад, в жару

Видит он, больной тобой прохожий,

Только бликов разную игру.

37

«Вдруг от толпы отделилася женщина» — это

Ты и была, Лайла-Нойя, и летнего света

Сразу же луч устремился вдогонку тебе,

В юность, туда, где по стеблям росистым стопе

Было легко твоей дальше идти, пригибая

Сетку из трав и цветов, через луг, увлекая

Всех, кто смотрел и кого опьянили следы,

К берегу, к волнам, к покою лазурной воды.

38

Уже как будто не хватает дней,

И ночи все заполнены тобою,

И эта одержимость, как в запое,

Все сделала обманчиво-ясней…

Когда, казалось, буря улеглась,

Навстречу с непокрытыми власами,

В потемках плоти ощущая пламя,

Перерожденной Ева поднялась.

39

И ради чего все:

тысяча кораблей,

гребни далеких прибоев,

удары копий,

крики, бьющие в небо,

прыгающие вниз камни,

набухшие кровью реки,

цепи пленения?

Ради

атмосферного призрака:

складки воздуха,

движения ветра,

волнения простыни,

пустой туники.

40

Вдыхая эту темноту

Благого лета, рядом сидя,

Мы абрис двери в пустоту

Перед собою вдруг увидим.

И полумрак прекрасный тьмой

Окажется, как для слепого,

Дохнет нездешнею зимой,

Застынет в жилах с кровью слово.

41

Пронзительно молчащая прохладным

Уже сентябрьским утром зелень — и

Страх испытать тебя, проникнув взглядом

В глаза непережившие твои.

Росы меж нами хрупкость, быстротечность

Пылинок золотых в луче, тепло

Недлящееся камня здесь, где вечность

Торопит время на своем табло.

42

Языческий язык огня,

Тебя согревший и меня

Вчера, не может вечным быть

И время завтра опалить:

Лишь в результате смертных игр

Словами этими, чей миг —

Частица бытия, мы здесь

Нетленную оставим смесь.

43

Никому не стоит говорить,

Как петляет вьющаяся нить,

И мелькают следом адреса,

И вступают в тему голоса

Новых инструментов — промолчать

Лучше и в уме подсчет начать

Множителям времени, корням

Жизни — счет начать ночам и дням.

44

No worst, there is none.

Gerard Manley Hopkins[70]

Beyond our gate and the windy sky

Cries out a literate despair.

Wallace Stevens[71]

Тут неделя за неделей, будто дождь дождит,

Месяцы идут, как ручей бежит,

Время идет, как река шумит.

Тут виденье красоты, как бабочка и снег,

Сны, полные птиц,

Смех женщин.

Время-то идет день за день,

День за день, как трава растет,

Год за год, как вода течет…

Спотыкаясь,

В немом ледяном листопаде,

Я дотрагиваюсь до себя — жив ли я.

А и время опять, как дождь дождит,

Год за годом, как река бежит.

45

Заставляет ли память вокзала

Так подрагивать жилкой висок,

Или змейка в песок убежала —

Пуст, и сух, и бесслёзен песок.

46

И ты, жестокая вода,

Твои глотки свободы

Обманом канут без следа,

Не утоляя годы.

47

Спокойствие потока беспокоит,

Все кажется, что смотрят с катеров,

Глазами изогелий, голокопий

Детали видят, разницу тонов.

Следят за каждым шагом: в этот полдень

Ленивый летний, с сумкой на плече,

И на ночь глядя, лугом, лесом, полем —

Куда идешь, откуда и зачем?

48

Семичастный и Андропов,

Крепелин и Камерон —

Кто-то шел за мной по тропам,

Вот такой мне снился сон.

Я проснулся: в доме пусто,

Надо по тропе идти

Снова в город, с жутким чувством,

Будто кто-то позади.

‹…›

63

Это дерево помнит, кто гладил его,

Кто смотрел, как трепещет листок

Провожали нас в даль сентября колдовство,

Майский пух и январский снежок.

64

Широкое снежное поле, его окружают

Холмы ледяные. На каждом есть мальчик, и он

К опасному спуску готовит салазки. Вдали,

За полем и лесом, там кто-то на взрослой кровати

Спит, детскими снами взволнованный, весь освещенный

Загадкою лунной. Деревья стоят в белизне.

Болит, и неймется, и девочка — в красном капоре

И синем пальто — без перчаток, руками берет

С развилок берез излученья неясного снега.

65

Вода течет в песок

Вниз, по деревьям ток

Вверх от корней идет,

Жизнь никого не ждет.

И только там, где сон

И детский горизонт,

Снегурка ждет тебя,

До вечности любя.

‹…›

67

Полупрозрачность музыкальных нот.

И отраженье города в глазах,

В пределах досягаемости — вод

Речных и океанских голоса.

Что для приличной красоты еще

Необходимо? Ждать, играть, водить,

В одной рубашке тонкой под плащом

В дождь ледяной ноябрьский выходить.

68

Черты смягчает берег, спокойны катера.

Здесь завтра, как сегодня, сегодня, как вчера.

Спросите: что случилось? — Так, ничего, — скажу, —

Я просто заигрался, забыв, что я вожу.

69

Остался где-то сзади твой без ключа засов,

Фантазию в миноре ты слышишь для часов,

За сложенною дверью хранится сложный рок,

Там жизнь тебе покажет, где Бог, а где порог.

70

Запомнишь мост и перевоз,

начала и конца

Запомнишь бездну и без слез

защитника-истца

Лицо запомнишь и союз

добра и зла и слов,

Что правят нами на краю

сознания и снов.

71

Процесс, что чувствует душа,

нельзя остановить —

Мышленья ток, высокий жар,

волнение в крови.

Как от мелодии, когда

по улице идешь,

От мыслей кипятка и льда

тебя бросает в дрожь…

И вот теперь, перечитав

посланья неживых

И вновь старинным другом став

и адресатом их,

Холодный ветер воплотить

и в поле, и в лесу,

Брожение распространить,

смятение, грозу;

В окно автобуса взглянуть,

где рядом самолет

Бесстрашный начинает путь

в манящий сердце лед;

Из сада выйти и опять

войти, все позабыв,

И дар принять, и жизнь отдать,

побыв и не побыв.

‹…›

73

Не бойся: весь в напевах этот остров,

Луг мелодичен, песнями полны

И лес, и поле, складен звук погоста

И гармоничен шум речной волны.

Но кто же это, что все время смотрит

Из-за стены, наводит на плетень

Видения, — чей слышится мне окрик?

Ответил кто-то: на ступеньках тень.

74

Мы вдоль стены идем, покрытой битым

Бутылочным стеклом: огнем горит

В осколках острых чешуя морская.

Я о константе говорю с тобой

Космологической, той тайной силе —

Энергии, что, сообщив момент

Пространству, заставляет мирозданье

Само собой движенье ускорять.

Ты прерываешь вдруг: «Кто это смотрит

Из-за Стены, кто там за ней стоит?»

75

Белая птица на взлобье холма,

Легкий прибой — это сводит с ума

Бог, насылает закат и рассвет,

Прячется в дымку исчезнувших лет.

76

И волны делят и смыкают блеск

Хребтов своих, сомненье, смуту сея

На одиноком нашем корабле,

В отчаянье ввергая Одиссея.

‹…›

78

Различной речью скажем об одном:

Блажен, кто выбирает сам, как жить,

Кто строит — иль не строит — сам свой дом,

Блажен, кому приходится платить

По собственному счету за свои,

А не чужие сны, — когда виска

Коснется смерть, он языка слои

С ней общие сумеет отыскать.

‹…›

80

Август. Тейм на Темзе. Бродят

Где-то в крупных городах

Чудищ призраки. Выходит

Йейтс с ребенком на руках.

81

С той вершины Кавершэма

В Рединге она видна

И тебе, и мне, и всем нам —

Арнолда река-страна,

Каули долина, Поупа

Лес и луг, где во вратах

Всех вращений наших тропы

Видим —

на свой риск и страх.

82

Меж деревней и лесом широкое поле колосьев,

Не волнуясь, лежит в этот теплый безветренный день.

Нет ни звука, лишь изредка птицы какой-то доносит

До изгнанника голос — намек односложный, что тень

На плетень как бы, муча догадку, наводит… Идущий

Больше смотрит наверх, чем вперед, к этой тленной земле

Равнодушен, на небе надеясь прочесть Вечносущность,

Разглядеть, счесть все кольца в бессмертном бытийном стволе.

Так идет он, настойчивей, чаще как будто бы тыча

Своим взглядом в наглядность вознесшихся перистых снов,

Чтоб тебе завещать этой явственной тайны обличье,

Для которого нету у нас и не может быть слов.

83

Стремительный зигзаг бекаса

Над мокрым лугом, вопреки

Болезненному ветру — сказка

Все сказывается у реки.

Дождь слог за слогом поглощает:

Он тихо моросит с утра

И шепотом в ответ вещает:

«Проточная вода — пора».

‹…›

86

Тебя вобрал метаболизм листвы,

Наклоны света, шепоты лугов

И окна Бога — ряд вещей простых.

Кричу: вернись! — но ты и был таков.

90

Небо рушится вкруг нас в могучих движениях снега,

Ранит воздух-стилет каждый кожи открытый кусок:

Это место подходит ушедшим от нас для ночлега —

Перевала-привала, чтоб силы набрать на бросок.

91

Где наша тень встречает лунный свет,

Будто была пора, а теперь время

Оконные рамы трясет от порывов принять снег

И с ним войти, как в гости, — только вреден

Воздух гостиной для снега, а там,

Снаружи, он, как в помещеньях

Сна, легок и высок ударит час — и нам

Уже придет пора просить прощенья

У этих так легко скользящих двух

Прохожих, двигающихся на границе

Срока и сознанья сквозь листву

Снежно-лунную, узнав их лица.

‹…›

94

Близоруко вглядываясь в тени,

Видим мы, как в пустоши, степи

Северной вслед за собою стелет

Ветер вереск. Время затопить

Печку детскую и занавесить окна,

За которыми готовят все свою

Смерть — жизнь перегнать и вздрогнуть

От щелчка на стартовом краю.

95

Вот поле, школа, музыка барокко,

Рождение и смерть, и между ними —

Стихи, любовь и дальняя дорога,

Родители, фамилия и имя.

‹…›

98

Кто живет в нашем доме, какая погода над ним?

Удаляется берег, бежит и бежит горизонт —

И вот сам он летит, этот дом наш, сквозь ночи и дни,

Через весь бытия полный явственных образов сон.

99

Когда в окно, в домашний полумрак

Тяжелой тенью входишь вглубь теней

И пола пыль твой невесомый шаг

Не беспокоит и лежать на ней

Недвижно продолжает лунный свет,

В подветренное время яви-сна,

Как будто млечных крыльев силуэт

Беззвучно вылетает из окна.

‹…›

101

Чем их дольше нет, тем больше их

Неизменно четкая реальность

Изумляет, мучит. Проходя

Вместе с легким серебристым ветром

Сквозь мускулатуру сна, они

Будто для визитов одевают

Памятные нам одежды — лишь

Изредка проглядывает что-то

Грозное, нездешнее, что всех

Будет нас сопровождать до самой

Встречи — до угла со временем.

‹…›

104

Метафорами тела говорить

Возможно ли теперь? Мы все владеем

Свободно этим плоти языком

Домашним, чувственным, но, подбирая

Слова, что, может статься, подойдут

Для одиссеи послесмертной духа,

Мы здесь молчим все чаще и вперед

Все чаще смотрим опустевшим взглядом.

105

В работе черной над метемпсихозом

Земли и почвы с телом не прощанье

Мы зрим, а лишь его метаморфозу,

Намек, подобье, символ, обещанье —

И видим за окном ландшафт посмертный:

Недвижна времени клавиатура;

Дождь падает бесстрастно, равномерно

На темные и светлые фигуры

С меняющимся абрисом; звучанья

Запутанного языка дрейфуют

По ветру, как снежинки, отвечая

И вопрошая; блики неживую

Как будто воплощают стену; ближе

Подходят горизонты и несется

По льду травы, могилы свежей ниже,

Ночь на коньках к стволам высоким солнца.

‹…›

110

Легкие как

Листья они

Уже выпали из времени

Там покуда здесь

Корни судорожно пьют

Силу воскресения.

111

После их отбытия мы сверху

Холоду открыты стали — и,

Их благополучие на веру

Принимая, думать про свои

Собственные вынуждены души,

Что неподготовлены к борьбе

С пустотой, и прятаться от стужи

Этой непредвиденной небес.

‹…›

113

Что мы способны дать — на ручке руку

И подбородка на ладони вес —

Теперь уже на вечность отстоящим

От смерти? Здесь, у отмели стиха,

В потоке этом радиационном

Всех элементов времени, найдем

Мы и пристанище, и утешенье.

120

Благоухание и звук

И сердца неживого стук —

Процессия передо мной

Плывет сквозь прах и тлен земной.

Откуда все они пришли,

С краев ли неба и земли

Бессмертных сонмов череда

Откуда движется, куда?

Проходят мимо облаков,

На фоне солнца, широко

Раскинувшись, вдоль темных стен,

Лотков и театральных сцен.

Немножко тени здесь еще

Для них бы высветлить — и счет

Тогда другого бытия

Пошел бы и увидел я,

Как каждый временный вокзал

На окнах шторы опускал.

‹…›

124

Средоточие тени и света,

Из-за дальнего поля ко мне

Не явилось ли дерево это,

Будто гость, в выразительном сне,

Чтобы что-то сказать, курс какой-то

Указать на какую-то цель?

Здесь все больше растерянность годы

Полнит, как пустота — колыбель.

125

По эту сторону (а мы

Другой не знаем) циферблата

Все больше проникает тьмы

Полупрозрачной в наши даты.

Не ополчимся же сплеча

На жизни временную меру:

По эту сторону луча

Сомнение — синоним веры.

‹…›

127

Преследуют и поражают нас

Своими ликами из неоткрытых

Районов времени; смотря вперед,

Воскресной силой дышат, мощью речи

И музыки, как небо и земля,

Парадоксальных, как загадка, сложно —

Элементарных — мы сейчас о них

Трагически возвеселимся.

128

При вечере, вечере,

При последнем часу времени

Мне причудился чудесный сон —

Как будто родители да широкий двор.

Я сплю-не сплю,

Смотрю, не летят ли где ласточки,

Не глядит ли рассвет

К нам чрез забор.

129

Они видны за побережьем. Запах

У моря детский. Альвеолы, нёбо

Я ощущаю. Голоса внезапно

Проходят сотрясением ознобным.

130

Родителей касанья,

Ряд имен

(Непреходящих ли?),

Страстей и смерть

Бессрочной юности —

Все в голосе времен,

Что диктовал: отмерь, отрежь, отмерь, —

Звучит, и прозвучит, и будет вечно

Звучать на световых просторах речи.

131

Ветер с запада приносит

Запах пиний. Ночь светла.

Вечность как бы время просит

Все свои решить дела.

Труд пространства беспредельный

Никогда так не был спор,

И душа о душном теле

Затевает разговор.

А меж тем над головою,

Посланы издалека,

Вдоль луны и под луною

Проплывают облака.

Стоит нам отвлечься — тут же

Паруса высоких стран

Густо мировой воздушный

Покрывают океан.

По дорожке серебристой

Мы идем как будто к ним

И на движущейся в пристань

Неба лестнице стоим.

Лондон, Рединг, Монжуэлл Парк, Уоллингфорд-на-Темзе, 1983–87; Лондон, 2001–04

Из Ури Цви Гринберга (1896–1981)

С Богом моим, кузнецом

Словно главы пророчества, горят мои дни во всех откровеньях,

И тело мое между ними — как масса металла для ковки,

И стоит надо мной мой Бог-кузнец, и сурово, с тяжелою силой ударяет:

Рана каждая, времени врезка в меня, Ему вход открывает,

Скрытый огонь вырывается в искрах мгновений.

И это моя судьба, приговор мой, доколе закат не пришел;

И когда возвращаюсь я, чтоб выкованным броситься на кровать,

Весь мой рот — открытая рана.

И нагой, говорю я так с Богом своим: «Ты тяжело поработал.

Пала ночь. Дай нам обоим отдохнуть».

На краю небес

1

Как Авраам и Сара в Элоней-Мамре

Перед благой вестью,

И как Давид и Батшева в царском дворце

В нежности первой ночи,

Поднимаются мои святые замученные отец и мать

Над морем на западе,

И на них — все лучистые короны Бога;

Под тяжестью своей красоты они погружаются,

Не торопясь…

Над их головами могучее море течет,

Под ним — их глубокий дом…

У этого дома нет стен ни с одной стороны,

Вода в воде он построен.

Утопленники Израиля

Прибывают вплавь со всех концов моря

Со звездою во рту.

О чем они речь там ведут — стих не ведает сей,

Это знают лишь те, кто в море…

Как лира, чья лучистая мелодия остановлена,

Так и я, их хороший сын,

На морском берегу возвышающийся вместе со Временем.

И порой вечер входит в мое сердце вместе с морем,

И я к морю иду —

Как будто я вызван на край небес для того, чтоб узреть:

По обе стороны опускающегося солнечного шара

Видны

Мой отец справа и моя мать слева,

А под ступнями их босых ног

Несет свои воды

Горящее море.

2

В лунные ночи моя святая замученная мать говорит

Моему святому замученному отцу:

«Когда родился сын у меня,

Луна оказалась в окне;

Тут же открыл он глаза и взглянул на нее, и с тех пор

Это сиянье поет свои песни в крови у него,

По стихам его вольно гуляет луна с той поры…»

Много тоски беспокойной в отце моем было,

Но не стояла колесница блужданий во время томленья и жажды

У дома его.

Поэтому знал он молчанье и песню-напев —

Знал хасидский нигун —

И глазами любил крылья птиц.

«Хотят лететь — и летят себе — так».

Но мама моя — у нее

Томление страстное крепко привязано было

К колеснице той странствий.

Путем понимания сердца

Все ее существо умело ходить, ступая ногами по морю,

Следуя следом луны на волнах

Ко мне, ее сыну в Сионе…

Но она не нашла меня — я не сидел

На морском берегу и не ждал ее.

И она возвратилась — по следу луны на волнах,

Изможденная странствием, с головой в лихорадке, пораженная морем.

И теперь моя мать, как отец, — оба мученики молчания.

На искрящихся волнах есть след от луны

Да еще есть единственный сын

В целом мире,

Уцелевший на кровавом следу грозы.

Перевод с иврита Евгения Дубнова

Из сборника «Тысячелетние минуты»[72]

«И еще тебе скажу я: землю…»

И еще тебе скажу я: землю

В красоте щемящей листопада

Я с тобой, такой как есть, приемлю,

И другой мне без тебя не надо.

Небо облака распределяет

Далеко от нас, над горизонтом,

Будто реостатом, убавляет

Свет заката по долготным зонам.

Так должно быть: дрожь листвы и ветер,

Сердца взбудораженность и духа,

Свет и тень, игра теней при свете,

Зрения и внутреннего слуха

Обостренье — осень разложила

Перед нами все товары-краски

И в закатный час разбередила

Музыку земной любимой сказки.

14–15 октября 1983

«И кому-то как бы снится…»

И кому-то как бы снится:

Пароход идет,

Поезд едет, и глядится

Кто-то в небосвод.

Как, скажите, провожали

В путь-дорогу вас,

На перроне, на причале,

Не смыкая глаз,

До конца вам вслед смотрели

И, маша рукой,

О далеких встречах пели

Над большой рекой…

Кто б ты ни был, проходящий

Жизнью, проходи,

В зазеркальный свод молчащий

Долго не гляди,

Ибо так твой дух захватит

От его путей,

Что для слез тебе не хватит

Жизней и смертей.

1984

Вся моя Россия

Я видел фильм: летели журавли,

Любимых добровольцы покидали

В той части — самой памятной — земли,

Где я родился и мне имя дали.

С экрана телевизора мой взгляд

Переходил все время на портреты

Вождей, над ним висевшие, на ряд

Тяжелых лиц правителей — и эта

Взаимосвязь трагедии и зла,

Цинизма и покорности впервые

Открылась мне так явственно: была

Картина эта — вся моя Россия.

Рединг, 1984

«Речка-реченька струится…»

Речка-реченька струится

За моим окном,

Будто сон, который снится

Нам с тобой вдвоем.

Все прохладней вечерами

В голубой дали

Предстают во сне над нами

Тучи-корабли.

Там, пред вольною рекою,

Твой двойник встает,

Чтоб увидеть за листвою

Белый пароход,

В ягодах кустарник, будку,

Мост, калитку, птиц —

И в неясном сне как будто

Возвращенье лиц…

Тот один, кто превращает

Явь в другую явь,

Образных значенье знает

Обликов — так славь,

Брат мой, друг потусторонний,

Школьных дней звонком

Над речной водою кроны

И под небом дом.

Октябрь 1984

Назначение

Волнуясь, ты бежишь, скользя, по снегу

Перронному, маша рукою вслед,

Скользя и оступаясь, — сколько лет

Прошло с тех пор, а ты так предан бегу…

Да я и сам, чего греха таить тут,

Тобой любуюсь — тем, каким ты был,

Каким остался, был каким да сплыл —

И на пластинке проиграв сюиту,

Знакомую обоим нам, пытаюсь

Тебя окликнуть — но не слышишь ты:

Ты поглощен собой, твои черты

Напряжены — скользя и спотыкаясь,

Ты будто бы ко встрече, неизвестной

Мне самому, торопишься — и там,

Глаза расширив и отдав словам

Свой детский рот, стоишь у края бездны.

Лондон, август 1985

«Встрепенутся хвойные иголки…»

Встрепенутся хвойные иголки,

Задрожит в волнении листва,

Над рекой, как будто эхом гулким,

Скрытые прокатятся слова.

Весь вперед подавшись, обратившись

В обостренный слух, услышишь ты

В кратковременном земном затишье

Голоса немолчной высоты.

Так возобновится путь, с молчанья

На тропе от леса к полю, где

Убран урожай, и слов звучанье

Полетит, как чайка по воде.

Сентябрь 1985

«Под дождем плакучей ивы пряди…»

Под дождем плакучей ивы пряди

На пути взволнованном твоем.

Мимо поля, трепля или гладя,

Ты меня увидишь — как вдвоем

Мы идем сквозь осень, удивляясь

Красоте ее и краскам, кровь

Разбудившим, дали, что являет

Таинство заката вновь и вновь…

Поскользнувшись, как на льду, на листьях,

Мы с тобой сумеем удержать

Равновесье — лишь рябины кисти

Будут на сыром ветру дрожать.

Видно, время года нас тревожит,

В землях странствий мучит переход

От озноба троп к дорожной дрожи,

Горизонта жизни — в небосвод.

Уоллингфорд-на-Темзе, ноябрь 1985

В протяженности времени

Только полупрозрачность повсюду преследует в этой

Протяженности времени, тени сомнений и света,

Колебания блика на стеклах и в зеркале блеск,

Гребня утром и вечером непредсказуемый всплеск.

Диалог лишь навязчивый с кем-то, все время молчащим,

Кто с таким же упорством спешит, продираясь сквозь чащу,

Так же пристально смотрит на озеро, реку и пруд,

С состояньем небес ежечасно сверяя свой труд.

Одержимость одна углубленностью в каменных щелях,

Наваждение вдоха и выдоха, к меркнущей цели

Вдохновенье движения, мука осознанных тут

Многократно усиленных тысячелетних минут.

Оксфордшир, 1987

«Когда увидишь и оценишь взглядом…»

Когда увидишь и оценишь взглядом

Свое лицо в окне зеркальном, дождь

Начнет идти как будто где-то рядом,

Как шарканье изношенных подошв.

Ты скажешь: сколько лет прошло и сколько

Дождей мосты омыло на пути —

И оттого глазам, быть может, больно,

Что жизнь прожить — не поле перейти.

«Вышедший в осенний сад из дома…»

Вышедший в осенний сад из дома

Временного, чувствует, как боль

От того, что все вокруг знакомо,

Ширится, и поперек и вдоль

Пройденная жизнь уже отходит

Как бы за кулисы, и пред ней

В ярком свете сцены происходит

Действие, что зрителям видней.

«Лесные голуби летели…»

Лесные голуби летели

Далёко, вдоль и поперек

Не замечавшей их метели,

Как будто был им задан срок.

Они летели все быстрее,

Где мы не видели ни зги, —

Полоски белые на шее

Сливались с белизной пурги.

«На побережье редкий снег, волна…»

На побережье редкий снег, волна,

По-детски беззаботная еще

Недавно, синяя еще вчера,

Уже тяжелый серый морщит лоб.

Здесь ничего нет лишнего, для всех

Одни и те же крики чаек, плот,

Корабль, челнок, ладья на всех одни,

И можно только запахнуть пальто

Негреющее. Кто-то ходит здесь.

То время от утесника к сосне

Идет неспешно — и легко назад —

Неузнанное нами — потому,

Быть может, утомленные не спят

Мятущиеся чайки и молчит

Дух места здесь, на этом берегу.

Изгнание

От перелаза к перелазу,

От поля к лугу, от корней

Зеленых к желтым стеблям, сказ мой

Опять о севе и стерне.

Вдоль полускошенного поля

И бледной, мертвенной травы

Проходит путь души в неволе,

Как путь полевки и совы…

Сейчас, когда леса умолкли

И одиноко на мосту

И птицы под дождем промокли,

Я чувствую синхронность ту:

В час, что над Темзой пролетела

Сквозь синий ласточка рассвет,

Разгоряченный лоб задела

Метель на площади в Москве.

«Здесь цель ясна воды: сточив края…»

Здесь цель ясна воды: сточив края

Скалы, занять их место; из глубин земли

Пред нами вырывается струя

Вибрирующих мощных серых глин.

В движенье все, и воздух за спиной

В ту пустоту, где только что ты был,

Уже своею мягкою стопой

По всем правам и правилам вступил.

Триптихи

В глубинах морозно-ресничной страны

1

Там хранится, в глубинах морозно-ресничной страны,

И костюм медвежонка, и шапка-ушанка.

Сквозь пургу и столбы верстовые путь к ним пролег,

Сквозь слоящийся снег и пылинки пушистого инея,

По изумрудного света венам и разноцветным мостам водяной пыли —

В осязаемый край,

Где сказка переливается в сказку.

2

Машины слепят и, заметив тебя, к середине дороги

Лавируют, тени деревьев с обеих сторон от их света дрожат.

Только б глаза не ошиблись и ослабевшие ноги

Только б не подвели и смогли до конца добежать.

3

Я вдруг услышал шорох

Настойчивый, как будто

В безмолвье кипарисы

Все громче шелестели,

Как будто бы в огромной

Степи река искала

Неведомое море —

И я на шум тот вышел.

Не плавают ни гуси, ни лебеди

1

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни бурые малые утеныши.

В настежь пустом окне под холодной дрожью звезд

Берег проходит мимо, маяки и причалы.

Но кто,

Кто зажег,

Кто зажег лампу Богу Моста

В этой комнате запах распада.

Кто, кто зажег?

В этой комнате все не лечится рана.

2

Ты слышишь граянье ворон,

Крик ласточки? Слов

Какие слышишь ты сквозь звон

В ушах — «листва», «трава»?

Сухая мостовая, снег

Лежалый, мокрый пляж,

Тень, поезд, солнце на стене,

С деталями пейзаж?

Чем меньше эта глубина

Пространства, тем ясней

Фонемы каждой смысл, звена,

Скрепляемого ей.

3

Многорук, многолик, ветер схватит тебя за одежду,

То свалить норовит, то скрутить и наверх вознести.

То отпустит на миг, то еще неотвязней удержит

На твоем, уже ставшем привычным, опасном пути.

Злых шараханье фар, нету рядом ни друга, ни брата,

А в груди треволненье, томление нервное, страх,

И ни зги не видать, — а потом еще надо обратно,

Но уже веселее, с тяжелою сумкой в руках.

У окон

1

Ветра нет, да тучу нанесло,

Тучи нет, да будто грозный дождь,

А и дождя-то нет, да только гром гремит,

Гром гремит и свищет молния.

За окном калина и рябина,

С другой стороны река под окнами.

Нынче ветрено, светлый день прекрасен.

Ветер раскачивает мосты из тонкой березовой коры

Между зимой и летом за облаком пыли на дороге

В царстве-государстве, девстве-королевстве

Надбуквенных тильд и умляутов, макронов и седилий

Там вровень с землей

Пресечение дней.

2

Через взволнованное поле

В передничке, я вижу, ты

Идешь домой… Познанья болью

Еще не тронуты черты

Твои на этом фотоснимке,

Что был иль не был сделан… Дождь,

Шатаясь, с ветром злым в обнимку,

По полю, беспокоит рожь.

3

Мой оттиск пальцев на стекле

Мне вовсе не знаком —

Как будто кто-то здесь во мгле

Проходит босиком.

Морозный воздух к нам в окно

Летит и все летит,

Меня желая встретить, — но

Вновь переплет закрыт.

Хотел я просто поиграть

С тобой в снежки, хотел

В тебя я снегом побросать —

И вот опять вспотел!

Все выговорено, и нет

Для разговора слов.

Люблю литоты (скажем, «не

Совсем еще здоров

Уже хронический больной»),

Дразнилки и стишки —

И окна…

Открывать окно

Люблю, лепить снежки.

Ни следу, ни снегу

1

Не было снегу, не было и следу.

Голова наполняется сумерками.

Мы кляксы в тетради сажали в сказочном городе,

Где жили забияки и воображули

И нимфы плясали и топотали стопой —

И мы ехали к морю гулять.

Но ни снегу, ни следу.

Хорошась через листья, гроздья рябины манят.

Реки тьмы набухают.

Придя в лес зеленый, никого, ничего не увидишь,

Только боль светового потока,

Отфильтрованного кронами.

И ни следу, ни снегу.

2

Вот дева на велосипеде

И с попугаем на плече

Никто не может дуб приветить,

Дум его тайных и речей

Понять. — Как пациент? — Ботинок

Намок (он видит из окна),

Что кто-то на дороге кинул.

Шел дождь, и было не до сна.

3

Бьет ветер в рамы и дрожать

Их заставляет. Свист,

Знакомый, кажется, опять

Я слышу — поздний лист

Торопится упасть. Но нет,

Так плотно эти все

Закрыты окна, что нельзя

Услышать, даже сев

На подоконник и прижав

К зазору ухо, звук

Наружной жизни — нет, в ушах

Лишь тот же сердца стук.

День и час

1

День и час упразднился.

Растерян, полон детских страхов,

я говорю: я родился

будто в шелковой рубахе

под вот этим вот деревом

и, ближе

подойдя, у крыльца

в первый раз вижу

серогривого жеребца.

Вот я близким

цепочкой слов

напишу записку —

и всех делов:

У древа,

у сыра дуба

много листу много полисту

да много листику зеленого

много

листику

зеленого.

2

Комочки глины разминая,

Чтоб вылепить свое лицо,

Похожее на маску, знаю

Что там, где мнится край отцов,

Строй каждый атмосферный спорит

С соседним, борется, чтоб дождь

Пролился б на сухом просторе

Души — и всходов вызвал дрожь.

3

Спотыкаясь в ночи, ослепляемый фарами, видел

Ты, насколько легко перейти бытия рубежи.

Так протягивай миску, не будь на медбрата в обиде:

Кто-то, знать, попросил за тебя, если ты еще жив.

Сюита в трех частях

1

Как ртуть, блестит вечерняя дорога

Над речкой после теплого дождя,

И если б не тревога, то немного

Хватило бы для счастья: перейдя

Гранитный мост, спуститься по ступеням

К воде и катерам, в которых свет

И голоса — и вдруг услышать пенье

Какой-то птицы высоко в листве.

2

Будто крик в тишине между тиком и таком часов —

При суровой луне на пути своем невозмутимом

Будто голос совы или в мыслях раздавшийся зов

Из потока, что назван извечным и необратимым.

Между мыслью и мыслью, ударом одним и другим

Учащенного сердца похоже, что белки летучей

Свист и шорох слышны, между дрожью и дрожью руки

Грянул гром в отдаленных пространством и временем тучах.

3

По ступеням желанья спускаясь

в склеп его, под желобчатый свод,

восходя к каннелюрам колонн,

выходя, чтоб последовать за торопливою тенью,

на земле от высоких нагих облаков:

наша плоть,

наше тело —

дело

на срок не поспело.

Метель

1

Эти камни стены, согревавшие руки

Будто только вчера, принимают метель,

Абсорбируют ветра звериные звуки,

Открывают ему щедро каждую щель.

Я подстроюсь под ветер дыханьем, синхронны

Чтобы стали мы с ним, — пусть стихийность его

Прямо здесь и сейчас на мгновенье затронет

Всею мощью своей все мое естество.

2

Мороз на дворе о вчерашней поре,

Звенящею гласною почва, бессмертный

Доносится слог горизонта, скорей

Окно распахнем, чтобы Кая и Герду

Увидеть успеть. Холод хочет войти

С невнятною речью своею — откроем

Все выходы в ночь, фонарем посветим,

Захвачены гибельной детской игрою.

3

Здесь дети играют

каштановыми полднями,

за ними родители наблюдают,

а здесь полосами

по подоконнику проносятся тени от облаков,

несущихся через ужесточенное небо,

нет никого,

кто в окне бы двигался легко,

доски пола травой

поросли,

остужается снегом

центробежное тепло

земли,

все быльем поросло,

дождем пронизалось и ветром,

сбивчивое дыхание

мы

выпускаем в холодные километры,

где камни и корни,

и полногрудые холмы,

и сама

тьма,

сгустившаяся в нервные формы,

в траурные контуры

и очертания,

приобретают хрустящую резкость яви

во сне,

что все травит и травит

душу на ее обрыве

в глубине

мироздания.

Урочная пора

1

Сегодня

в урочную пору виденья

открывается

чистый

ярко светящийся

ветер,

разворачивающийся на пляже.

2

Бледность в этих фарах, как на лицах

Тяжело больных; в ушах звенит

Новая дорога; серебрится

Речка и над ней моста гранит.

Пред лицом дыханье лепит формы

Скрытых смыслов — там же, где верхи,

В черных нескольких местах надорван

Небосвода серый балдахин.

Колыбелит тьма распад, снежинки

В ветре, как согласные, звучат

В гласных неназойливо, слезинки

На глазах как будто сгоряча.

3

Вот идет прохожий вдоль поземки,

Пешеход, сквозь время шагом легким,

Невесомо движется туда, где

Все произойдет согласно дате.

Встреча

1

Вот мост, вот тишина, вот спуск

К самой воде, вот поздний вечер,

Перил тепло отдавший брус,

Влюбленных встреча.

2

Приходи вечернею порою

Смело и без стука: я теперь

Не запру и даже не закрою

До конца, пока ты рядом, дверь.

Год прошел, а вечера все те же,

Продолжает отравлять меня

Эта смесь тревоги и надежды

На закате, в заключенье дня.

Я держусь за жизнь свою; темнеют

Тропы, луг и берег ближний, где

С катеров причаленных позднее,

Свет когда зажгу, начнут глядеть.

3

Время целиком время,

тело целиком тело:

в срочной жизни

детская улыбка, моложавая походка,

ранняя седина,

часы остановились

для отвода глаз,

чтоб в уме завременило, —

и мы видим —

сквозь зелень,

проверяющую воображение,

за окнами,

что внимательно смотрят,

поверх светотени,

где земля поднимается навстречу, —

как все это время

время следит-наблюдает за телом.

В беспокойном сне

1

Загадаю же я вам загадку

хитру- мудру- неотгадливу.

И сразу будто осень, кругом уж лес посыпался,

весь лист облетел,

и птицы рядом вскрикнули и поднялись,

а что гусли играли,

так это быстра река,

это волны заволновались,

стали бить о берег.

Мосты заросли травой,

вода все замыла и унесла.

2

Идя по лезвиям травы

К тревожной, трагедийной цели,

Под беспокойством синевы,

Как соловьи в саду запели

Однажды далеко, услышим — и

Продолжим путешествия свои.

3

Смотри, все ближе мост и город сам

Провинциальный этот, эти спины

И лица горожан, их голоса

Спокойные, их пабы, магазины.

По дороге календарной

1

По дороге календарной

унесло и улелеяло

мимо кистей рябин

из непрожитой жизни

вдоль туманной реки в океан.

2

Здесь нет нигде рябины,

В палате храп и пук,

Жар печки нестерпимый

И сердца полый стук.

А завтра на рассвете

Вставать и вновь идти…

Ты эту боль и эти

Мученья мне зачти.

3

Мой дальний берег — мнится

Мне здесь — уже парит

Над городом, как птица

В горении зари.

Но почему-то зябко

Не по сезону — то

Отплытья лихорадка

Велит надеть пальто.

1986–1988

Четверостишия Роберту Бернсу

1

Если ты кого-то встретил,

Пробуя слова,

Может быть, теперь в ответе

Ты за острова

Облаков, за ржи колосья

У калитки, птиц

Вешнее многоголосье,

Выраженье лиц.

2

Если, тайну сохраняя,

Распрямилась рожь

И пролился, возбуждая

Память, теплый дождь,

И озвучились иначе

Поле, луг и лес, —

Сдержится и не заплачет

Тот, кто вновь воскрес.

3

Если отдаленным зовом

Огласится бор

И взбунтуются основы

Ледниковых гор

И столкнется с кем-то кто-то

Будто в первый раз, —

Пусть отмерят сухо годы

Всем нам влагу глаз.

Лондон, 1998

Меж ветвей

Раздвинуть попытавшись темноты

Ветвистость, чтоб увидеть в бликах лица,

Знакомые с рожденья, их черты

Текучие при свете, что струится

Легко из синтаксиса языка

Приснившегося, из нездешней речи,

Ее чудной фонетики, рука

Вся задрожит пожатьем дальней встречи.

2003

Родители

Куда они смотрели, различали

За камерой на снимке что? Зимой

Разрывы желтые пыльцы акаций,

Мороз прозрачный летом? Не нашлось

Ни музыки, ни речи, сохранившей

Их перевод на звук. В изгнанье все

Ушли слова и ноты. Здесь, по эту

Грань объектива клин гусей летит

И клубнелуковица начинает

Теплеть и растоплять весенний снег.

2003

«Когда мы были молодыми…»

Когда мы были молодыми

листьями, когда

изумрудными своими

глазами времена-года

хотели задержать, не знали, что простыми

смертными являемся, — тогда

мы полагали, что мы вечны, — да,

отказывались верить, что беда,

со всеми происшедшая другими,

настигнет нас, что хрупкими, седыми,

землисто-бурыми, глухонемыми,

незрячими окажемся, — что имя

свое забудем мы и вслед за ними

распадемся без следа.

2003

Дань Франческо Петрарке

Voi ch’ascoltate in rime sparse il suono…[73]

И вы, что звуки рифм разбросанных услышав,

Неровен час, утратите покой —

Внимайте, словно это снова дождь на крыше

Иль птичьи восклицанья над рекой.

Нет выше чести частью быть земных звучаний,

Означенности сложной их, как слой

Высоковольтных туч, их смыслов глубочайших,

Как действующий тихо перегной.

2004

Ветры Эстонии

1

Удачи неожиданные мысли,

Откусанные ветром голоса

На кроссе школьников с утра умылись

Холодной влагой осени леса.

Ноябрьский жесткий свет свободно плечи

Охватывает, воля облаков,

Герольдов декабря, свободной речи

Передается честно и легко.

2

Озябные ветры приносят

С востока ноябрь и не просят

Их вспомнить, махнуть им рукою,

Почувствовать их за спиною

Годов и десятилетий:

Жестоки эстонские эти

Ветра, антисентиментальны,

Их дело — готовить в путь дальний.

3

Кого опустит время, поразит

Зависимостью, вылечит, поднимет,

Забвением мгновенным наградит

И подберет счастливейшее имя —

Смотри: оно взбивает ветром свет,

Сгущает, удлиняет наши тени,

Растягивает миг на много лет,

Которые бегут быстрей оленя.

Из сборника «За пределами»[74]

«Ты руки на излучины заламывай…»

Ты руки на излучины заламывай,

Меня зовет смеющаяся ива

Туда, где журавли летят нал Ламою,

Эпиталамною, влюбленною, в разливе.

Их светлый путь — Альгамбра, алебарды,

Калабрия, лепленая, с ее

Большими облаками алебастра,

Обратно — в ливень, в смех, в забытие.

1969

Метрополь

В этом баре напротив светло и пустынно. Один

Или два посетителя в нем. Мы в пути.

Кто-то тронул орган в сотне метров каких-то от нас.

Слышишь: кто-то играет токкату в полуночный час.

Как высок этот голос! Под ним небоскребы пластом.

Как раскован! Свободней большого полета мостов.

Мы вцепились в него и взлетели; с его высоты

Так, Нью-Йорк, нам внезапно представился ты:

Ты — убежище тех, кто в ночных забегаловках пьют,

Одиночеств оплот, органистов церковных приют.

Нью-Йорк, 1971

«Грея руки…»

Грея руки

Перед рассветом,

Когда никнет трава

Под росой,

Меж пустых могил

Воскрешенных,

Рядом с домом без двери

И дверью от дома,

Рядом с мокрой корой,

Бледным светом рассвета

На холодной траве

В росе,

Черный блеск по волне,

Голоса через море

Там, где падает тень

На песок.

По ковыльным степям

Разметав свою память,

Спотыкаясь о корни слов,

В час холодного света,

Под которым дрожит

Вся изнанка листвы,

Когда вновь

Ветер ветвь бередит.

Мой дом затих,

Мой дом теперь совсем затих.

1979

«За окном моим новым…»

За окном моим новым —

ночные деревья, и справа —

Цепь огней вдоль домов.

Освещаются ближние травы

Моим собственным светом.

Вдали будто клюшек удары —

Только нет здесь хоккейного поля —

звучанье пожара.

На коньках я неплохо

когда-то катался, и место

Даже занял — второе —

по бегу на скорость; известно

Мне волнение лета по льду,

под ногами скрипенье,

Поворот, и прямая,

и свист несмолкаемый, пенье

Рассеченного ветра в ушах —

чтобы дух захватило

От работы в пространстве и времени

собственной силы…

То горит, мне сказали,

поблизости бензоколонка.

Я слежу, как багровые дымы

восходят над склоном

Той и этой земли;

за окном моим новым я слышу

Голос жизни моей,

что все дальше как будто и ближе.

Рединг, 1983

Полонез[75]

Гаснет и гаснет поздний свет,

Несутся кони, пыль стоит столбом,

И возвращенья, знает каждый, нет

Туда, где был когда-то отчий дом.

Что же печаль, как снег, светла,

Когда по шляху жизни кони мчат,

И дальний дом уже сгорел дотла,

И губы вечно сущие молчат…

…Ночью ненастной у окна

Сидящий вдруг услышит ветра шум,

Треск сухой дождя, и голос сна,

Пришедшего тревожить смертный ум.

Лондон, 27 ноября 1983

«За еще одним в жизни окном возвышается ель…»

За еще одним в жизни окном возвышается ель.

Ночью этой бесснежной, дождливой, окно распахнув,

Я дотронусь до ветви; за тридевять с лишним земель

В этот час, зимним сном, протяженным уснув,

Ветви гнутся под тяжестью снега, и ты на катке

Начинаешь свой стартовый бег с напряженных бросков —

Прямо в скорость — и где-то на третьем-четвертом рывке

Входишь в ритм, докрасна раскаленною кожей висков

Ледяной режешь ветер, как лед под ногами — коньки

Хорошо перед тем наточив — и подавшись вперед,

Приклонившись к несущей земле, над которой круги

На поверку нетрудны, пружиня колени и рот

Для дыханья раскрыв, начинаешь работать легко

И свободно руками и зорко за трассой следить,

К повороту стремясь… В эту зимнюю ночь далеко

Ты бежишь на коньках от меня, чтобы жизнь упредить.

1984

Эппингский лес

1

Не осоки шумят и не клочья тумана летят,

Не светила горят и не чайки парят пред водой,

То не трубы трубят над земною корою, но взгляд

Напряженно следит за вечерней дорогой лесной.

Не метели метут, не ветра по вершинам поют,

Не мосты восстают, не вагоны идут полотном,

Но прозрачные листья на солнце трепещут и ждут

Возвращенья друг к другу влюбленные ночью и днем.

Так ступай же, блуждай, задевая рукою стволы,

Гладя ветки по локонам их, прядям, челкам, кудрям,

В полночь тайно скупая цветы из-под звездной полы,

Приноси на рассвете букеты охапками в храм.

2

Там, где пели сосны и звенели

Ели, жили белые метели,

В ноябре морские ветры злели

И слова не на словах, на деле

Грели кровь и сердце. Там родился

Я, где снежный след за лесом вился.

3

Я лежал в желанной той постели,

Не смыкая глаз, и слушал ветер

За окном — и думал об уделе

Собственном на общем этом свете.

И со стен смотрели в полумраке

Смело на меня девичьи снимки,

И, казалось, подавали знаки

Мне меж ними лица-невидимки.

Сад шумел невыносимо. Голым

Я вставал и к свету шел. Летели

Тени по ветвям, по частоколу,

По калитке — будто бы хотели

В дом войти. Я начинал сначала

Жизни счет. Всю ночь листва гудела.

Я то накрывался одеялом,

Что одно разбуженное тело

Согревало спящее, то снова

На пол сбрасывал его. Подушка

Отпечаток щек хранила. Слово

Мучилось, рождая слово. Душно

Было мне во сне чужом, горячем.

Я дышал, поверх дубов и сосен

Из окна смотря — и взглядом зрячим

Видел, как идет за летом осень.

Лондон, август 1984

Канадские строки

Рэйчел Ивз

1

Страна снегов мне снилась, продолженье

Другой страны снегов, и в этом сне

Испытывал я прежнее волненье,

Идя по первозданной белизне.

Я шел и шел, и снег скрипел; в сугробы

Проваливался я порой; метель

Вдруг начиналась и стихала; тропы

Я отыскать пытался, чтобы цель

Скорей увидеть — и вставал в пыли

Белесой ночи Берингов пролив.

2

Границы прямота и лист кленовый,

Озера всюду, и в снегу тайга,

И даже если это и не к слову,

Но оба главных местных языка

Как бы не те, что вам нужны для пенья,

Когда изводят ели звуком вас

И черные суровые каменья

В арктической метели этой час

Как будто страждут голоса раскатов —

Таких, что вихри снежные завьют.

В невиданный еще буран — здесь трату

Безумную дыханья камни пьют.

3

По голубому насту тени, тени,

И черный человек уже ступени

В хрустальной ледяной горе пред нами

Вытесывает; взор подняв свой, пламя

Горшечника мы видим на вершине:

Там обжиг ждет нас, где дыханье стынет.

4

Долины, хоры, царственность лесов,

Обилье вод; здесь люди туну тащат,

Напрягшись, через борт; зерно везут

На элеватор и рогатый скот

Пасут на ранчо; лес сплавляют; лед

Здесь режут ледоколы; у подножья

Скалистых Гор, сколь хватит взгляда, в даль

Стремятся прерии; по назначенью

В большой и малый порт идут суда;

Здесь близок полюс — рядом с ним все воды

Обиты льдами круглый год; здесь нефть

И газ идут по трубам, что не рабским

Трудом сработаны, и много здесь

Бумаги производят: половина

Почти всей прессы мировой на ней

Лжет, правду говорит и полуправду.

5

Решенье формы, цветопись, горшечник

Неглазированный сосуд готовит, глин

Землистость, каменистость, быстротечность —

И я один остался на один

С твоею вазой, где перо — что лист,

И рукоять — что черенок, меня

Узнавшие: я пред собою чист

В наследье глинозема и огня.

Июль 1985

У реки, один

Встав у реки,

Ты вспомнишь, как однажды

У вод других,

Высокой мучим жаждой

Слов, на гряду

Смотрел белесых клочьев,

Как бы на льду

Увидев сон воочию.

Крутом парча

Реки в слепящих блестках

Была — лучах

В проекции на плоскость.

Суда вдали

Шли к морю-океану

И край земли

Менялся непрестанно…

Размерив путь,

И время, и пространство

Твою стопу

Послали в русло странствий,

Чтоб заболел

И вылечился болью,

Без эполет

И страха сжился с ролью,

Чтоб жизнью весь

Со всех сторон объятый,

Ты создал здесь

Стихи, места и даты.

Сентябрь 1985

На пути

На пути беспрекословном

Встретишь и утратишь лиц

Много торопливых, словно

В ветре снежных верениц.

Кто-то крикнет: «Полной грудью!»

Кто-то бросит: «Полно, пой!»

Бой курантов, гул орудий

Остаются под тобой.

И случится, что у края

Круч и облаков слеза

Или капля дождевая

Навернется на глаза.

1988

Монжуэлл, Оксфордшир

Начинался тот путь

от тропы у крыльца и от рощи,

Шел потом через поле

с колосьями спелыми ржи,

Покрывался асфальтом

у входа в деревню, но проще,

Приземленнее был,

огибая могил рубежи

Во дворе старой церкви.

И дальше, минуя ограду,

Выходил на луга,

где порою ты видел коней,

Что спокойно стояли,

косясь на пришельца, — а рядом

Из речных тростников,

из-за ивы плакучей ветвей

Куропатки шотландские

в воду бросались. Дорога

Торопила вперед,

без оглядки, под мост над рекой,

Где скрывалось

упругое эхо до самого срока

Твоего появления там,

до удара ногой

По всегда чуть сырой,

чутко дремлющей каменной тени…

И потом мимо кузницы,

через село, к крутизне,

Заставлявшей бежать осторожней,

бояться паденья,

Как боишься упасть

из-под неба в полете во сне.

Плес был прямо внизу,

катера на причале и домик

Возле самой воды…

Но уже ты бежал по тропе

Меж деревьев,

цветов и растений в июньской истоме,

И птиц и пчел,

полных жизнью своей, безразличных к тебе.

Дальше было большое

футбольное поле, а сзади

Был еще один мост

и железнодорожный вокзал —

Полустанок скорее,

которого, может быть, ради

В даль такую упорно

ты вечером летним бежал.

1989

Итог

Жара сломалась, и пришла

На смену ей пора печальных

Дождей: природа подвела

Итоги лету и прощальный

Банкет устроила, где роль

Хозяйки отвела спокойной

Тактичной осени, что боль

Садов и парков этих стройных

Сумела приглушить воды

Безостановочным потоком,

Что покрывает все следы

В мгновение земного ока.

Лондон, 1990

Уэлинские сады

Снова рядом с дорогой поля ярко-желтого капра

Вперемежку с травой, и пространства спокойной воды,

Где пытаются что-то сказать раздобревшие карпы, —

Так встречают приезжих Уэлинские сады.

Воскресенье, апрель. Все на отдыхе. Первые капли

Окропили деревья, пригорок, ладони, чело.

Вверх взглянули, а там уж ни сини, ни даже прогалин —

Не успели заметить, как небо заволокло.

Пасторальная Англия в облике мягкого света,

В неназойливой речи, в нешумном весеннем дожде,

Извиняясь за все неудобства, вставала, воспета

По заслугам в признательном ей чужестранном труде.

1991

Неопределенная земля

1

Кричат цветы. Речь ничего не значит.

Кто знает, что мы видим пред собой

На гребне той, последней самой, дюны,

Когда уже прошли свою траву

И вдоль, и поперек. Нас поглощает

Большая белизна, где стелется песок

И колыбелит снег пыльцу акаций.

2

По тенистой скользя, по теневой

Летя земле бесшумно-громогласно,

Как поезд, на виду у всех и свой

Наглядный темп стремительный неясным

Здесь представляя, временной процесс,

Что мотылькам и перелетным птицам

Знаком, все больше на твоем лице

Родителей изображает лица.

3

Взлетело дерево — десятки птиц

Оторвались вверх от ветвей и воздух

Весь испещрили, будто ноты — стан,

И показалось: синева запела…

Здесь мы живем и умираем здесь,

Мы обеспечены землей и небом.

4

Наши мертвые совсем-совсем легки,

Невесомы даже. За зеленым

Ополаскиванием листьев, за древесной

Гордостью и болью, на прекрасных

Безупречных крыльях улетают

И саван облаков они, от нас

Отдаляясь все непоправимей.

5

Я на холм травянистый взошел,

И тогда шапка наземь упала,

И я понял, что будет тяжел

Путь обратно к равнине вокзала.

Я стоял в этом явственном сне

И следил за вечерним покоем

И бесслёзно родители мне

На прощанье махали рукою.

6

Жестки и упруги на снегу

Траурного шествия шаги

С каждым взмахом новым вас гнетут

Меньше, отстраненней, как флажки —

Зверя, что ушел от них. Легко

С высоты вам различать вдали

Над вокзалом, храмом и рекой

Слоги эмфатической земли.

7

В ванночке с проявителем

появляются черты,

их в фиксаторе закрепить,

и вот уже ты

можешь без страха включить

свет и бросить годы

в чистую воду.

Поздний час, дом

замер,

спят родители,

отдохнем,

так лучше,

свет потушим,

включим таймер.

8

Расширения и сужения времени,

словно дышит лягушка

глубоко под теменем —

меж тем бередит душу

спор скрытных дверей

с настежь распахнутыми окнами

в одноразовом краю холодно блестящих дней

и бессонных ночей с потоками

жарких мыслей и образов

со светящимся центром,

движущихся, как светляки, вниз по течению ветра, —

но чу! уже поднимаются, вместе и порознь,

эти стати, знакомые с детства,

со своего места

высоко,

величаво-легко,

в стране облаков.

9

По другую сторону погоды

И ее программы находясь,

Из-за самых-самых небосвода

Верхних сфер они целуют нас

Незаметно в лоб, глаза и щеки

Снегопадом, ветром и дождем,

Лучиком весенним — теплым, легким

И лица коснувшимся листом.

10

Своею легкою стопою

Уже размерили они

Пространство жизни под собою

И в небо взмыли, эти дни

Немногих лет с их временами;

Паря над ними, зрите вы,

Как сонмами идет за нами

Краса деревьев полевых.

2002

«Спиною к пустоте стоял…»

Спиною к пустоте стоял

На берегу одной реки

Однажды на рассвете я

И тер замерзшие виски.

Передо мной мои следы

Лепила белая зима

Из ряби ледяной воды,

А сзади клочьями туман

На плечи наползал. Была

Так близко тайна, что реке

Готовился я сдать дела,

Когда почувствовал: свежей

С реки повеяло, слеза

Набухла на ресницах, сон

Прошел, и кто-то вдруг сказал:

Я твой хранитель — ты спасен.

Лондон, декабрь 2002 — январь 2003

Поздняя осень

Ветер бьет в пораженные листья —

те считанные, что остались.

Он ударяет по траве и отскакивает.

Одиночество легло в дрейф у этих берегов.

Странник останавливается на несколько мгновений,

чуть приклоняется к земле,

чтобы расслышать утолщающуюся тьму

и обнаженные снежинки в их падении —

и снова идет, все дальше и дальше.

Вы там, внутри, не посмотрите

С пренебреженьем на обитель

Свою же и родной очаг

Не прокляните сгоряча.

2003

Примечания из жизни

Энн Стивенсон

1

Поле с рожью — смотри —

Будто огнем горит,

Речки на солнце блеск

Режет глаза, и лес

Ранит сверканьем своим

Все мышленья слои.

2

Время холмов зелено-голубое

Течет неторопливо. Посмотри:

Вот мастер черепицей крышу — кроет,

Вот школьники на кроссе: «Раз-два-три!» —

Кричат. Повсюду собранность, усилье,

Открытость жизни. Только ты опять

Тревожащихся глаз от птичьих крыльев

Не хочешь — и не можешь — оторвать.

3

Я не хотел этот холм покидать,

Дальний, зеленый, напротив реки,

Я лихорадочно жаждал впитать

Света осеннего складку. Виски

Мне окроплял неназойливый дождь,

Слух мой настраивал ветр, высота

Неба струила легчайшую дрожь:

Речь моя, верил я, строилась там.

4

В лично мое, ничье иное время

На нестабильном горизонте я

Увидел против солнца крону, всеми

Пернатыми любимую: края

Древесные затмением чернели,

А у корней, внизу (пока в листве

О жизни возбужденно птицы пели)

Небесный преломлялся в камне свет.

5

Десятки, сотни птичьих флейт звучат —

Невидимые — перевозбужденно

В ветвях и листьях, и одна свеча

Уже дрожит, мерцает сквозь прогонный

Бессмертия колодец — сквозь времен

Все кладези, без крышки и без дна,

Среди чешуек световых имен,

Звездочек душ, снежинок ярких сна.

6

Туман на стеклах. Умножать опасно

Слова: язык нас предавал уже

Неоднократно — и предаст еще раз,

Как только сможет… Но скажи, скажи,

Когда по нашей хрупкости огромной

Очередной свой нанесет удар

Погода свыше? Ветер леденящий

На птицу дует, что готова петь.

7

Вот я глотаю (ветер говорил

Во сне) частицы времени и дальше

Спешу, туда, где нету на двери

Дощечки с именем, — в ту даль, где даже

Сам дом неактуален, где

Прямая переводится изгибом

И я оказываюсь весь одет

Как будто в свет, в слепящей тени кипы.

8

Из разных языков сюда ведет

Слова случайный ветер, наполняют

Их слоги время — те, которых нет,

Свой собственный ландшафт с собою принося,

Покуда с головою вся земля

Уходит в созиданье разложенья.

9

Взглянул — язык отнялся,

Дохнуло духом крепким,

Увидел: мост поднялся

Во сне высоким гребнем.

Над скатом черепичным

Мост гребнем встал гранитным,

Где лился дождь безличный,

Как слизняки на нитках.

10

Все, что скрепляло листья, все,

Что клеило кору, распалось,

И нам, кого ноябрь несет

Сквозь зодиак, осталась малость:

Быть может, лишь на тропах звук

Шагов, и веток одинокость,

И сердца отрешенный стук,

Когда мы смотрим вдаль из окон.

11

Гласные высокого подъема,

Ряда широта и теснота,

Звука напряженность и истома

Теребят полудремоту рта.

Гонят в города и вертограды,

В зелень и туман на берегу

Пережить грозу над автострадой

И увидеть тени на снегу.

Как восходит день по ночи темной

Заставляя слушать и весной, —

Жизнь, когда становится огромной,

Обонять и трогать перегной.

12

Мы землю в пальцах крошим и вдыхаем

Ее прекрасный запах. Высоко

Над этими комками пролетая,

Петь начинает птица — и висков

Своих незащищенность и предельность

В пространстве и во времени мы здесь

Внезапно чувствуем — и к борозде

Склоняемся, чтобы услышать весть.

13

Наедине оставшись с языком

Во время подведения итогов,

Когда на море шторм и темнота

И одиночество желанно, как общенье

С ушедшими, ты, проходящий, речь

Подслушаешь случайно и усвоишь

Живой диалектической воды.

14

Сквозь несобранный, неопрятный осенний ветер

Ты вдруг начинаешь бежать во весь опор,

Словно пытаясь касанием ног захватить и присвоить —

Или вновь овладеть нерешенной загадкой, сырою землей.

Задыхаясь, спеша, торопясь обогнать время,

Чтобы успеть погладить кору на дереве речи,

Вдоль степенных, достойных, медлительных рек,

что словно желают

Успокоить, напомнив, что ты — путешественник, странник.

2000–2004

«Переводя на жизнь и смерть…»

Переводя на жизнь и смерть,

Мы слышим за своим окном

Безудержный девичий смех

И чувствуем, как к горлу ком

Подкатывает, — оттого,

Что мы с рождения больны

Календарем и перевод

В срок до решающей весны,

Быть может, не сдадим. Слова

Ведут борьбу, чтоб передать,

Как этой страсти синева

Нас опьяняет в городах.

2014

Колыбель

1

Помнишь ли грибно-ягодный лес,

Резкий ветер ноябрьский морской,

Холодок прибалтийских небес

Иногда ощущаешь с тоской,

Полной радости? Майскую трель

Птицы слышишь ли? Там, за спиной,

Место числится, как колыбель, —

Часть пространства, кусочек земной.

2

В этом музыка. Видишь: одно

Будто бы открывается вновь

В летний сладостный воздух окно,

Чтобы ты удивленную бровь

Поднимал. Зеленеют слова

В переводе на время, и вех

Гармоническая молва

Воскрешает и слезы, и смех.

3

Эти улицы, эти сады,

Эти реки, луга и поля,

Зимний лес в его космах седых,

Это небо и эта земля.

2014

За пределами

I

1

Здесь пространство и время в пыли

Подорожника движутся вспять,

Чтобы заново нас опалить,

Остудить, по-иному назвать.

Птица-Феникс крылом колыбель

Поколеблет, и заново мы

Различим нашу общую цель

За пределами света и тьмы.

2

Здесь подлежащие, их установим

Во времени: пространство, тень и свет,

Цезура, прах — положим за основу

Все зримое и слышимое, след

Дыханья на стекле, как аксиому

Возьмем снег на губах, изгибы рта

Творящего. Вот мы ушли из дому

И не пришли. Осталась пустота.

3

Меж ноябрем и декабрем

Как будто не бывший период,

Дешевый третьесортный ром,

В висках квинтет, квартет и трио.

Лик зеркала невозмутим,

В нем не видны ни род, ни племя,

Ни тот пространства драматизм,

Который раздирает время.

4

В меня стучался снег. Сова взлетела.

При пробужденье трудно было мне

Определить свой статус: в чьих пределах

Я существую и в какой стране —

Сна или яви… Перешедших лица

И очертанья наших общих лет

Меняются все время, как границы

Струй дождевых на утреннем стекле.

5

Есть дорога, идущая вверх, меж полей и деревьев,

Проходящая сквозь города и сады; с каждым шагом по ней

Мы все больше и лучше молчим, говоря, молодеем, старея,

Замедляем шаги, все быстрее идя вдоль теней.

Чем полнее забыты черты, тем точней и подробней

Мы на нашем знобящем пути оживляем их, в слог

Обращаем их речи, в язык, поднимающий брови

Тех, кто рядом скользит, кто вернулся уже на каток.

6

Разрыв перспективы здесь, потеря

Пространства и времен смещенье. Дождь

Промолвил: «Ничего. Все перемены

Даются одиночеством». Метель

Сказала: «Надо жить, пока в устах

Язык живет, работает, играет».

7

Пока мы представляли, как трава,

Вся в изморози, ломко под ногами

Звучит, пока мы жили образами, жизнь

Толкала землю снизу, пробивалась

Могучим стеблем, раскрывала окна,

Спала на струях воздуха, как стриж,

Ждала нас чутко за стеной снесенной.

8

Стена разбилась на куски, за ней,

Как таинство, открылся горизонт,

И ветер, все бесстрастней и сильней,

Развеял многолетний полусон.

Наш взгляд, вобравший дали, поведет

Туда, где не смыкает глаз людской

Дозор, где город неумолчно ждет

И до свободы вновь подать рукой.

9

Все отдаляется в процессии

Сезонов холода, тепла,

Барометр, Фаренгейт и Цельсий

Выходят на передний план.

Но сквозь движение погоды

Нет-нет да и проглянет взгляд,

Которым города и годы —

И веси, и сама земля —

Нас изучают. И все больше

Жизнь наша, выраженье лиц,

Раскованность и песнь похожи

На время и пространство птиц.

10

Расспрашивай лист городской сколько хочешь,

Упавший на груду разрытой земли —

Беззвучно иль с шорохом — в этот урочный

Ноябрьский свой час. Отстраненный залив

Вплотную к забору прилег и на ветер

Бросает звучанье суровой волны.

Эстонские там рыболовные сети,

Скелеты на дне, что России верны.

Места на другие места намекают,

Пространство и время за нами следят,

Тестируют речь, в языках возникают,

Сквозь жизнь наяву и во сне проходя.

11

Нет сожалений, лишь места и лица,

Чужие и свои, как на шоссе —

Дорожных знаков ряд, как вереницы

Метелиц и поземок. Речи все

Себе присвоит воздух. Выдыхай же

Слова на ветер. Высь, земля, гудрон,

Свет, горизонт, что отбегает дальше,

Язык, пространство четырех сторон.

12

Кричащие и тихие тона

Осенних красок, всюду разговор:

Трава и ветер, листья и луна,

Рассвет и речка затевают спор.

Обочина дороги говорит

С полями на закате, доказать

Пытаясь что-то, аргумент зари,

Каштанов убеждающий глаза,

Виден и слышим, гальки блеск и луг,

Стволы деревьев, сор на мостовой —

Дискуссии кругом, дебаты, стук

В воспоминанья.

«Кто там?»

«Бывший свой».

13

Река, которой нет на карте, рушит

Все берега. Язык, которым мы

Общаемся с собой, непознаваем.

То, как они на заднем плане вновь

Неявно возникают, будто кони,

Когда идешь по лугу сквозь туман,

Нас соблазняет, поглощает. Годы

Все больше превращаются в места,

И старые размотанные нити

Крепчают, суровеют на ветру.

14

Покуда есть возможность приложить

Ко времени и месту наши лица,

Как фото к документу, не должно

Быть сожалений. Все слова уместны.

Темп музыки взят правильно. Холмы,

Расставившие ноги, обратились

В любовь, и страсть, и похоть языка.

II

1

День, горизонт, смеркается. Рука —

Тень дуба на асфальте. Детский свет

Фонарный. Над влюбленными — заря

И ястреба полет. Невинность, смерть

Полёвки. Ляжем же на дерн и ухо

Приложим к почве, где они живут, —

Личинки, черви, крепнущие корни…

Любовь, и жизнь, и страсть, и мокрота

Травы после дождя. Ландшафт и время,

Пространство временное, поезд, часть

Земли и музыки — и каждой клеткой

Взывает плоть о продолженье дня.

2

Покрыв великое пространство

(Холодный отраженный свет

Не научил ли постоянству,

Не дал ли страннику совет?),

Увидев много мест, услышав

И тут и там чужую речь, —

И зов, все подходящий ближе,

На ложе и в могилу лечь,

Я, Одиссей, умолк. Мое посланье

Последнее — язык морской волны

На берегу и пена, расстиланье

Беременной от мифа тишины.

3

Услышим заново волны

Молчание и речь, и жизни

Толчки почуем — тем сильны,

Что неподсудны укоризне.

И если время сдавит вновь

Гортань своею цепкой властью,

Взбунтуемся, взволнуем кровь:

Путь в память — усыханье страсти.

4

И ты, мой отец, перешедший

во враждебное пространство, что

бесцветно и безголосо, ты

возникаешь передо мной

на зеленом горизонте детства,

полного звуков и запахов,

чтоб занять свое место,

свою точку на карте,

до сих пор светящуюся музыкой.

5

Здесь, что тоже пространство,

в этом своеобразно музыкальном месте,

мы, ушедшие от галчат в дупле дуба,

чтобы вернуться в город, увидели,

как ранним утром ветер подхватывает платье,

заставляет его биться, трепетать и играть,

меняя очертанья,

обнимать тело и покидать его,

уходить на какое-то время…

Убаюканные мелодичностью плоти,

мы теперь спим и ждем.

Наши сны с их изначальной двусмысленностью

наделяют пространство и время тревогой,

и мы все прибываем

к явлению вопросительного знака,

на который нет и не будет ответа.

6

Наша юность под небом,

Как большой кинозал;

Снег встречался со снегом

И в себе исчезал.

Будто бы на экране

Шли и шли города

И весеннею ранью

Все неслись поезда.

День и ночь, синь и зелень,

Светотень и весло,

И любовь на пределе

Неизведанных слов.

7

Вот слово, заменяющее имя,

година и простор, и сожаленье —

лицо, что показалось на платформе

за стеклами, когда экспресс пронесся

однажды ночью мимо полустанка.

Язык родней, интимней, обращает

он местонахожденье в речь — и к песне

склоняет неритмичный горизонт.

8

На заднем плане зренья — самый первый

ажурно-контурный мягчайший снег,

себя зовущий,

пробующий звуки,

о речи говорящий

про себя.

III

1

Между двух безымянных мостов музыкальная мысль

Порождает восторг и экстаз и морскими судами

Обнимает пространство, проливы исследует, мыс

Огибает, за дружбу с портовыми пьет городами.

Ветер дует на пальцы, чтоб их остудить, и земли

Путеносный простор неизбывен; согласных и гласных

Груз, звучание слов днем и ночью везут корабли,

Без которого были бы море и суша напрасны.

2

Тротуар, мостовая и желтые листья в руке,

Сада гордый торжественный траур — чего еще надо?

Так идти б и идти по путям городским налегке,

Ни о чем не грустя, мимо школы, вокзала и сада.

В равнодушном холодном прозрачном триумфе небес

Ты прочтешь все, что хочешь прочесть, и прерывистый голос

Птицы певчей прекрасно-невзрачной услышишь, припев,

Посылаемый ею с ветвей, почти полностью голых.

Так подарим и мы, бросим в невозмутимую высь

Эти звуки и слоги, что жили в нас, как кислорода

Постоянный приток, отдадим их на суд синевы,

Забирающей все — смех и слезы, пространство и годы.

3

Не узнали себя, когда заплясали,

не узнали, когда заплакали,

и к наградам-то припоздали,

пели все да балакали.

«Поезжай-ка ты, — прокричали мне

птицы с моря, — вместе

с тем, чего у тебя полон рот,

да на солнца на восход,

едь столько-то дней

и начни в другом месте,

с тени дерева на стене,

когда края пространства темнеют».

4

К деревьям прислонившись за окном,

мычат коровы. Луг в тумане. Жизни

не хватит. Где-то очень далеко,

играет кто-то на рояле в нижнем

регистре…

Все меняй, пока не стало

лицо свое лицом совсем чужим,

не превратилось в маску карнавала.

5

Вот я закрываю глаза,

и безымянное стоит предо мной.

«Многословный рот, —

говорит оно, —

заполнится

ветром, дождем, снегом.

Пересеки мост, отыщи брод».

«Оставь, — говорит оно, —

местонахождение,

постоянство ночлега,

передвинь рождение,

воскреси тело,

уйди за пределы».

6

Они выключили свет в комнатах,

сняли сандалии, взяли их в руки

и покинули дом;

они завязали глаза

и полетели дальше.

Да и я ведь уже тоже вышел.

2014–2015

Эстонская песня

Я родился, спелёнат двойными эстонскими гласными,

Убаюканный морем, я видел во сне острова

И проливы, я думать учился согласно

Направлению ветра во времени года. Слова

Выговаривал русские я, но в контексте звучаний

Слов, совсем непохожих на русский язык: eestii maa[76].

Я гонял по вечернему городу финские сани,

Моей детской подругой была прибалтийка-зима.

Все, что помню я с детства, предельно элементарно:

Небо, море, земля, парки, улицы, два языка

И кому-то — чему-то — за это всегда благодарный,

Я весны холодок ощущаю порой у виска.

2015

Стихи 2014–2019

Здесь время и пространство

Он, шумный, издает свой рев — там жизнь

Кричит и плачет. Из молчанья сада,

Благоуханья лавра и цветов,

Из-за бессмертных статуй, что маячат

В лучах заката, вновь перехватив

Дыханье, стиснув грудь, она выходит.

От полусвета на воде

До калиброванного ветра

Холмов преследует везде

Нас в этих милях-километрах

То целомудрие. Не скрыть

Нам от самих себя улики:

Вне правил сдержанной игры

В слова — бунтующие крики.

Туман, нагроможденный на реке,

Весь залит ярким солнцем. Нам с тобой,

Похоже, остается налегке

Идти вперед и пробовать любой

Путь жестких парадоксов — тех,

Которые уже нам нанесли

Немало горьких слов, — и знать, что грех

Себя жалеть перед лицом земли.

Все начинается от бессловесности,

От мокрого городского камня.

Там, где мы значимы, дороги

К прибытию не подготовлены.

Тогда и возникает язык.

Эти места чужды друг другу,

Их похожесть обманчива.

В бездорожье мы берем себя в руки.

Рассвет занимается между стволами деревьев.

Вот лес речи —

И мы произносим слова: губы, рот, язык.

Калачиком свернувшись, словно лист,

Холодный, словно лист, ты жвачку

Жевать начнешь воспоминаний. Слизь

В углу от слизней. То ли вечер ранний,

То ль утро позднее — определить,

По правде, трудно. Хочется смеяться

Порой, но чаще — жажду утолить

И что-то спеть из оперы «Паяцы».

И несентиментальный взгляд

Холодный даль холмов отметит,

Как стелется за рядом ряд

Вдогонку ветру трав, — в ответе,

Похоже, за его дела —

И ветер тоже отвечает,

За атмосферу… Всходы зла

Добро обычно пожинает.

За той омелой белой — мне сказали —

Кресс водяной растет. Играли две

Виолончели. Даже по стандартам

Снов этот очень странным был. Кто здесь

Диспетчер сновидений — переводит

Кто стрелки сна? Хозяйничает кто

В лимбической системе нашей ночью,

Как фокусник, выдергивая все,

Что хочет? И зачем упругою

Стопой идет по жизни этой, сну,

В нем образы творя и оставляя,

Которые захватывают дух.

Живущий с малыми вещами утро

У изголовья видит и, лицо

Вверх обращая, принимает трудно

Лик искаженный городской с листвой

Невыносимо-яркой. Дни и ночи

Без счета и следа куда-то вниз

Скользят, как на салазках, — полномочность

Как будто признают все ночи-дни.

И мощь особой, ненормальной жажды

За тридевять земель уже трясет

От откровений двойника — однажды

Опишет это, кто перенесет.

И потолок, и небо — в них одна

И та же безучастность — или это

Плечами пожиманье: чья вина

Расхлебывай, коль заварил. С рассветом

Мышиный цвет сменяет черный. Есть

Еще порой как будто где-то синий

Веселый яркий свет. Но солнца весть

Пугает больше, чем мимозу — иней.

Поляну солнце разостлало шире,

Зеленее, изумрудней, и глаза

Болят смотреть, как свет и цвет транжирят

Себя в безлюдных рощах и лесах.

Природы бытие великодушно

И лишено рефлексии. Себя

Здесь хорошо терять и ждать послушно,

Не бодрствуя-не спя.

Неподготовленным застали здесь

Тебя безмолвие и темнота,

На этой лунной зелени везде

Примятые следы внезапно стал

Ты различать. Покуда не прошла

Совсем урочность времени, свече

Вдогонку оплывающей, дела

Расследывай-изведывай, как имена вещей.

Сильнее освещенье на чертах,

Которых нет уже, — на свете свет —

И если пересилят ноты страх,

То речь решит головоломку лет.

(Лишь бытия здесь вездесущий страх

Мешает нам решить загадку лет.)

Песня ветреной воды

Здесь оставила следы,

Чтобы мучились века

Отраженьем языка.

На откосах тонкий прах

Речевого серебра

Засветился при луне —

Наяву, а не во сне.

Листовидный ли песок

Осыпается у ног,

Мягкий мох ли и трава

Соблазняют как слова?

Ты скроешь свой горячий лоб в ладони

Листа, когда поднимут вихри пыль

Над крышами и совершится чудо:

Сквозь летний дождь внезапный, через струй

Наклонность серебристую звучанье

Скрипичных струн дойдет до этих мест сюда из мест,

Где множеств ледяных ушедших тайна

Ключу доступна музыки одной.

Личное бередит клавиши, тревожит струны,

Не унимается, требует безраздельного слуха

И взгляда, утверждается как единственный

Образ. Она повернулась и посмотрела.

Ее волосы были все целиком в снежинках,

Тающих и не тающих. Нас окутала светящаяся

Снеговая ткань. Над городом поднималось

Огромное пространство, я говорил

На языке, полном гласных, они распахивали

Мне губы и уносили мой голос поверх

Падающего снега к бесчисленным звездам.

Факт подлежащего неоспорим.

Все остальное — домыслы, догадки.

Вот город: обоняем, зрим

И слышим, ощутим в своем упадке,

Расцвете, сгустке времени и черт

Цивилизации. Вот многосложно

Залегший камень, под который течь

Живым здоровым водам невозможно.

Пред нами урбанизма небосвод,

Его непостоянное обличье,

Все километры и часы свобод,

Лежащие по-над полетом птичьим.

Между домами — речи синева

И облачность, слова и звуки, память

И музыка. Одно окно, едва

Раскрытое, асфальт под ним, стопами

Размеренный из года в год. Огни

Вечерние уже зажглись, и скоро

Засветятся все ночи и все дни

В волшебном фонаре, и этот город

Стихов и страсти будет ждать, когда

К граниту центра и дворов крапиве,

Где двуязычный воздух неизбывен,

Вернемся мы, перечеркнув года.

Январь — май 2014

Четверостишия

Время года правит языком,

Выбирает выраженье гласных,

В городе, чей голос так знаком,

Требует предельную неясность.

С каждым новым шагом наших странствий

Время все стремительней бежит,

Все быстрей берем мы часть пространства,

Чтоб ее гармонией обжить.

Многоэтажный ветер ищет, где

Входы есть, расщелины, пустоты,

Чтоб вакуум заполнить и одеть:

Слабость воздуха — его забота.

В садах, на площадях нам нет покоя,

На улицах мы — лодка без весла.

Бунт языка — явленье городское,

Лишь здесь готов он нашу сбросить власть.

Далеко-далеко кто-то хочет войти

В первый дом свой, отсюда откроем ему,

Задержавшись на миг в беспрестанном пути:

Если хочет, пусть входит в слепящую тьму.

Найдет потомство след всех наших слов,

Смертельно необдуманных вопросов,

Развернутых во времени стихов,

Пространство сконцентрированной прозы.

Язык — городская реальность,

Страсть улиц и улочек, где

В разборках любви и морали

Решается речи удел.

Холодный отраженный свет

Заставит проходящих дальше

Остановиться и в листве

Заметить неприятье фальши.

Дыханье наше все в пути,

Все в сполохах — и вот

О темный лес, что впереди,

Крылами птица бьет.

Придем на тот широкий двор,

В зеленый выйдем сад,

Упремся в ветреный забор,

Поверим в чудеса.

Смотри: вагонное стекло

Расчесывает дождь,

Как будто грабли; тяжело

Нам видеть капель дрожь.

Здесь антифонный птиц дуэт и запах

Сырой земли, здесь ветер солнце то

Спиралями своими ужасает,

То бережно ресницы бередит.

2014

«Я хотел пройти сквозь свет и мрак…»

Я хотел пройти сквозь свет и мрак,

Я мечтал испробовать ногой

Насколько грунт упруг.

Лист сворачивается вокруг

Капли дождя.

Корни цепко держат землю —

Продолжение самих себя.

Думал я, что будут все слова

До конца ясны, но день пришел —

И язык, как будто синева

За дождем.

5 февраля 2014

«На мгновенье мое дыхание было под вопросом…»

На мгновенье мое дыхание было под вопросом,

Но холмы, и тротуар, и вид города напомнили мне,

Что именно находится под угрозой.

В первую очередь я обязан

Вывести себя из своей памяти.

Смотри, как я существую:

С одними существительными,

Скупясь на глаголы

И пренебрегая прилагательными.

Это празднует память твое забыванье.

Мое дыхание на зеркале исчезает.

Любовь — это полуночная тень в скрипении двери.

12 февраля 2014

«В утробе сна калачиком свернувшись…»

В утробе сна калачиком свернувшись,

ты жизнью параллельною живешь,

свободной корреляцией минувших

мест и событий, что бросают в дрожь

при пробужденье ум и заставляют

гадать, какие образы хранит

сон бытия, быть может, где являет

другая явь другие ночи-дни.

Здесь рука всегда на ручке двери

И неясно лишь одно: когда

Отворять, во что при этом верить

И с усильем или без труда.

Притолока и порог — и пальцы

Нервнее всё и напряженней. Свет

Там разлит иль ночи тени пали

На траву, и блики по листве

Лунные скользят? Какие формы

И движенья, запахи, слова

И выраженья, сколько семафоров

До вступления в свои права

Путешественником на конечной

Станции — там, где увидит он

В праздничном убранстве подвенечном

Жизнь и смерть, что ждут его вагон?

25 февраля 2014

«Замечаемое становится жизнью…»

Замечаемое становится жизнью.

Форма, цвет, природа вещей, плотность воздуха,

Штормовая вода, достающая дюны,

Снежинка, упавшая на снежинку,

Светящийся туман, едва

Различимые силуэты,

Переходящие из комнаты в комнату.

Непостижимая земля.

3 марта 2014

«Начнем отсюда, где темнеет край…»

Начнем отсюда, где темнеет край

Земли, со снимков тех, кто как бы канул

В те воды вечно-черные, где нам

Ни зги не видно, с вакуума здесь,

С наполненностью лиц, переведенной

На пустоту, чтоб кончить там, где мы

Бессмертны были, где фонемы детства

Легко ложились на язык и где

Трава просила, чтоб по ней катались.

Свет неуверенно вступил

В пространство языка

В том городе, что позабыл

Как будто нас. Закат

Мы как зарю перевели

На воскрешенья речь,

И после шторма корабли,

Не опасаясь, лечь

Сумели в дрейф. Мы ждем весны

Зеленый монолог,

Не зная за собой вины,

Рожденья помня слог.

Меж городским заливом и

Аллеями покров

Урбанистической земли

И нежен, и суров.

19 марта 2014

«Вихрь городской захватил нас…»

Вихрь городской захватил нас,

Понес через море,

Туда, где окно открывается широко, где

Пустота не поглощает, а заполняется,

Где зеленеет

Еще не переведенная земля.

Апрель 2014

«Над городом глубокое пространство…»

Над городом глубокое пространство.

Свет включается и выключается

В окнах, которые нельзя посетить.

Требуя удовлетворить свое либидо,

Город лечит отчаянье главного героя

На открытом месте, где языки встречаются:

От этого зависит обновление.

1 мая 2014

«Но слово было и осталось…»

Но слово было и осталось

Здесь, в городе, не разошлось

И не истратилось на малость,

Ни в умиление, ни в злость

Не обратилось. Тут стоял я

И наблюдал за светом, и

Ловил каденции, что талый

Мартовский снег, его ручьи

Играют в парке. Там громоздко

Темневший воздух ноября

Вдыхал, и ледяные звезды

Считал, и верил, что не зря

Светили мне они у входа

Под кров родительский. Звезд нет,

Нет юности и крова, годы

Ушли — но слово есть и след.

2 мая 2014

«Движенье в сторону деревьев…»

Движенье в сторону деревьев

Бессмертья не подарит, но

В пространства музыку и танец

Нас вовлечет. Смотри: там дождь

Струится по коре, там зелень,

И листопад, и свежий снег,

И дрозд поет, и белка мчится:

Была — и след простыл… Тропа

В разнообразии природы —

Пусть городской — дарила нам

Слова и слоги. Это тоже

Какой-то путь в бессмертье. Речь —

Единственное обещанье

Того, что здесь воскреснет плоть.

12 июня 2014

«Я посылал слова свои…»

Я посылал слова свои

Разведать немоту,

Занять безгласные слои

Пространства, пустоту

В преддверье вечной мглы найти

И вытеснить иль сжечь.

Как столп огня, шел впереди

Язык, родная речь.

Зачем я эти все дела

Здесь складываю в стих,

Где кончиками пальцев мгла

Коснулася моих

Висков?..

Мы время перейдем,

Минуя смерти страх.

Кондуктор машет фонарем,

Как будто бы в сердцах.

12 июня 2014

«Обступающий свет…»

Обступающий свет,

Проникающий в сердце,

Волю к вечности свей,

Чтоб я словом усердным

Заслужил на простор

Своевременно-ранний

Выходить с этих пор

Из стесненья гортани.

Март 2015

«Здесь место времени ушло…»

Здесь место времени ушло

На травяное дно,

И затерялось все тепло

В пространстве ледяном.

Когда небо расстелется в свою

Немерную длину и ширину

И ветер прорвется за пределы,

На берегу

Я узнаю вас,

Прозрачно струящиеся образы,

На пороге рождения.

Следуя за Гомером и его каталогами,

начнем с подлежащих: земля, прах, тень, пустота,

природа вещей, фактура, структура,

этимологии, диалекты, мифы,

дрейфующие ритмы, звучности, мелодии,

репризы, трели птиц.

Начнем с имен: Зеленка, Марчелло.

Начнем со снимков: исчезнувшая реальность.

Как ящерица — хвост, отбросив то, что

Уже у смерти в пасти и грозит

Всему тебе небытием, воспрянешь ты…

8 июня 2015

«Здесь место и пространство…»

Здесь место и пространство

Достаточны, сюда

Вернутся после странствий

Все дерзкие суда,

Изведавшие штормы,

И бросят якорь. Здесь

Для духа, что подорван,

Успокоенье есть.

Их капитаны ждали,

Что мир, как ветер, путь

Изменит, жизни дали

Свою раскроют грудь,

Чтоб их обнять. Но силы

Огромных амплитуд

Кружили их, носили,

Ловили на лету,

Как щепки, как пылинки…

И все ж не проиграл

Сражения ни юнга,

Ни старый адмирал.

31 декабря 2015

«Погодить на пути, передумать маршрут…»

Погодить на пути, передумать маршрут,

чтобы жизнь удержать на пределе.

Но каждый, кто скачет, не может достать,

не может добраться до цели.

Только скачущий каждый.

Ничего нам не надо,

лишь дайте нам здесь проскакать

и попробовать звуки,

поиграть со словами на каждом мосту,

пострадать, взять себя на поруки.

На мосту светотень, что щедра на слова,

что как муза полна вдохновенья,

что велит быть предельно и вечно живым,

запрещая нам сон и забвенье.

Апрель 2016

«Ушедшему от всех приятен смертный…»

Ушедшему от всех приятен смертный

Зеленый шум и холодок весны.

Дождя интимность он берет примером

Для подражанья. Творческие сны

Он дарит небу. Все, что остается

К приходу лета, — это птичья трель,

Что эхом нескончаемо поется,

И ветер, что колеблет колыбель.

23 мая 2016

«Пригоршня ветра, охапка света…»

Пригоршня ветра, охапка света

И выбор между зеленью и всем,

Что не зеленое, на протяженье лета —

Вот молодость твоя: в ее красе

Темнеют, рдеют, облетают листья

И стынут краски небосвода. Вдруг

Увидишь ты рябины зимней кисти

И безучастность города вокруг.

23 мая 2016

«Этот запах просторный не будет повторен. Зима…»

Этот запах просторный не будет повторен. Зима

Со снежками, коньками, студеною речью своей

Долго жить приказала, дыханье беречь, а сама

Растворилась во времени, в сонме лесов и полей,

Городских перекрестков и парков, железных дорог,

Новостроек, лугов и холмов, пролетающих птиц,

На бумаге оставила ряд зачарованных строк

И в предутреннем сне нестареющих несколько лиц.

6 июня 2016

«Я помню, как в кровать всегда ложился…»

Я помню, как в кровать всегда ложился,

К груди прижав, обняв то существо,

Что было моим самым лучшим другом:

Я с мишкой (косолапым) засыпать

Привык ребенком.

Хочется мне думать,

Что он на свалке городской своей,

Кому-то отдавая душу, верил,

Что пред концом моим предстанет он

Моим глазам, смыкающимся ясно,

Таким, как был тогда, во всей своей

Неповторимой красоте тряпичной.

9 июня 2016

«Поле в самый полдень, кони…»

Поле в самый полдень, кони,

Речка, луг, тропа,

Здесь тебя никто не тронет.

Присмотрись: слепа

Девочка, что на ступеньках

Лестницы моста

Колыбельную ли песню

Шлет тебе ли, — встав

В полный рост свой величавый.

Это смерть твоя

Ждет свидания, по праву

Сна и бытия.

27 июня 2016

Сакральный уголок

1

Земли известное пространство

Хранит сакральный уголок,

Что огражден и залит светом

И переполнен звуковой

Игрой и болью, — это дом твой,

Родной язык, там всплеск воды

И птичьи всклики — всё силлабо —

Тоническое, без остатка, всё

Мгновенно преходящее, длиною

В дыханье человеческое, в жизнь.

2

Грохочущий ветер доносит сюда отдаленный

Звон яростных волн океана из памяти. Ты

Во рту до сих пор ощущаешь вкус самой соленой,

Морской этой, детской, холодной эстонской воды.

Полечу же я, пущусь за море красовитое, многозвучное,

куда мне думно,

куда мне нужно.

Вдруг пал туман на сине море,

ничего не видать.

И летим далеко ли — низко, высоко ли — близко,

против неба и воды.

И птица подняла меня под страшную вышину,

чуть не под самые облака

взяла эта птица, стряхнула с себя против моря,

но не допустила до воды,

схватила меня

и не дала потонуть.

3

Душа поднимается

с цветка

и летит на родину.

Пчела — в улей

С полей,

с цветка на цветок,

мимо грома и луны,

через смерть и

пробужденье.

От цветка до цветка и до улья.

Домой.

4

Спасибо кому-то, что выжил,

А мог бы в два счета и не.

Еще поиграю и выше,

Взлечу на качелях во сне.

И в дождь погуляю апрельский,

И в майскую ночь соловью,

Творцу переливчатых трелей,

Пошлю благодарность свою.

5

И за море Балтийское, лучшее в мире, спасибо,

Парки, скверы, траву и цветы (от цветка до цветка),

Балто-финские звуки, их странные ласки, ушибы,

И славянские слоги, взросленье среди языка,

И народ, что меня окружал и боролся за волю

И за землю свою: вместе с ним день и ночь я вдыхал

Упоительный воздух свободы на Певческом поле.

Вырастая под властью тирана, я разницу знал

Меж раздольем и гнетом, как будто в сакральном пространстве

Благосклонность вселенной со мною была, — сохранил

И пронес через все рубежи, речь и музыку странствий

Я признательность эту за детские ночи и дни.

Июнь 2016

«Вот черный дрозд легко поет, частица…»

Вот черный дрозд легко поет, частица

Знакомого до боли бытия,

Где так естественно ему случиться.

С ним никогда б не расставался я.

Там среди зелени цветок один алеет,

И в этом есть символика своя.

Нельзя ли задержаться на земле мне,

Пока ее не разгадаю я?

Не смерть, но вечность пусть легко коснется

Всех дней моих и всех моих трудов,

И голос мой пусть навсегда проснется

Среди живущих сел и городов.

4 июля 2016

Эти годы легки и проворны

1

Наши годы легки, быстроноги, в воронке вода исчезает,

И родители наши уходят скорей, торопливей назад отбегают,

Речь родная от уст отрывается, в небо летит вместе с птицей,

Как девчонка, несется по роще весенней, во сне будто мчится!

2

Многозначны, порывисты годы и дни, как родная

Речь, что, крепчая, слетает у нас с языка,

Как заветный олень, как искомая детская стая,

Запредельна до проливня слез и до боли близка…

Здесь случается ветер в ветвях поперечный, продольный,

Снег на солнце играет и невозвращенца слепит.

Здесь сосна, и песок, и угроза дремоты — и только

Многозвучное вечное море не спит и не спит.

3

Наши общие жизни проворны, живая вода

Все бежит и бежит, и живая земля собирает

Рощи, тропы, поляны, веси и города

И зовет обойти и познать их от края до края.

Быстроногий олень с глаз опять исчезает вдали,

Время заново сыпет песок, каждый раз по-другому.

Все подняв якоря, возвращаются в порт корабли.

Покинувший дом свой уже приближается к дому.

4

Мы идем и идем по любимым привычным пескам,

Отбивая ногами просодию, ищем знакомые волны,

И мерещится нам, будто чья-то здесь сыпет рука

Этот желтый песок, чтобы детские ямки заполнить.

Ветер гонит и воды, и годы, и дюны, и дни

Коридорами времени, лепит их в новые формы.

Но школьный звонок все звенит:

Мы по кругу вернулись к нему, ибо годы проворны.

5

На глазах эти формы все время меняют лицо,

Неустойчивы, зыбки, сыпучи, беспечная смерть

Заставляет слова трепетать на ветру от лесов

До лугов, от холмов до полей, где уже землемер

С головою уходит в работу… Все время, как ткань

После стирки, садится в оставшийся нам

Промежуток. И явственней видится внешняя грань

Наяву, как из памяти, первого в жизни окна.

2016–2017

«Все действия издалека…»

Все действия издалека

Сливаются в одну картину,

В ночи в витрине магазина

Искрящуюся, как фольга.

Вблизи же прекрасная жизнь

Подчас ущербна, хромонога,

Как человека или Бога

Случайнейшие рубежи.

И близоруко этим днем,

Одновременно здесь и там,

К земным вплотную мелочам

Мы сами по себе живем.

14 июля 2017

«Листва и птицы за листвой…»

Листва и птицы за листвой,

Движение и песня. Бьется,

Волнуясь, сердце. Этот твой

Мир покидать, когда придется,

Невыносимо будет мне.

Когда бы мог, я б взял с собою —

Хотя б в каком-то светлом сне —

Наш путь весеннею тропою.

18 сентября 2017

Я слова собираю и лица…

1

Они с фотографии сходят. В ночной

Мучительный час я из дома

В метель выхожу и вступаю в иной,

Недетский ландшафт незнакомый.

Они продолжают куда-то смотреть,

И хлопья по-прежнему падают,

Не тая, на землю немую. Яснеть

Черты их за этой оградою

В предутренней мгле начинают. Я здесь

Слова собираю и лица,

А в поле заснеженном по борозде

Играючи прыгают птицы.

2

Здесь под мостом

Городским мальчик ищет кого-то знакомого. Рядом

Из асфальтовых трещин невзрачный росток

Пробивается к небу, полудетских корней

Несет в своих жилах награду —

Из земли этой жизненный ток.

3

В окне, что день и ночь сквозь явь и сон

Синестезии исполняет соло,

Я вижу свой исходный горизонт

И на краю его живую школу

Недалеко от моря. В ноябре

Там дарят колыбели каждый вечер

Ветра многоголосье гласных — пред —

Определенье аппарата речи.

4

Ясней и чище все летят

Весной, бегут они как кони,

Как будто бы поймал их взгляд

Случайный твой в окне в вагоне.

Слогов и слов луга, поля

Все центробежней и вольнее,

Переведенная земля

Неудержимо зеленеет.

5

Отмечает ли память твое забыванье, уход

Всех низин и всхолмлений, локаторов неба, тропинок,

Трасс и взлетных полос, всех мостов и катящихся вод,

Всех твоих расставаний и встреч с Прозерпиной?

Нам по месту и честь. Шейка птицы, мы видим, дрожит

В упоении творчества. Празднует память забвенье.

Здесь пространства и времени гнет нам дано пережить,

Чтоб услышать так явственно самозабвенное пенье.

6

Вернемся к удивленной

Испуганной воде,

Недалеко от клена,

Ольхи и мирта, где

Похитило пространство

Нас, чтоб играть в слова,

Древесное убранство

Забрало все права.

Вернемся на мгновенье,

Вдохнем тот воздух — и

Отпразднуем забвенье

Как имена свои.

7

Этот мост между словом и словом пролег между звуком и звуком.

Он длиной в твою жизнь, даже если ее ты профукал.

Он как будто воздвигнулся сам по себе без участья людского,

Будто строился он на основе звучащего слова.

Не стесняйся ж гордиться структурой невиданной: это

Есть наследье твое, завещание тени и света,

Результат речевых изысканий твоих без наград и без премий

Жизни, что воздвигает мосты сквозь пространство и время.

8

Вдоль зеленых теней вырастают они,

Сердцевиною слов освещаясь и зрея.

Удлиняются в будущем ночи и дни

И без всякого страха добреют и злеют.

Стрелки карт, будто жесткие стрелки часов,

Направляют на срочные белые пятна,

Годы сам по себе открывает засов,

Время гонит в пространство все более внятно.

Там скрываются, будто бы в детской игре,

То в высокой траве, то за первой стеной

Все искомые слоги, там вновь в ноябре

Ветер с моря покажется ранней весной.

2017

«В основе творенья…»

В основе творенья

вопросительный знак.

Это есть, скажем сухо,

область яви и сна

вне слуха.

И на самом краю зренья

лепесток и тычинка

получают с небес

что их тянет к себе.

И земля, что питает их корни,

то, что нужно для жизни.

По какой-то причине

они поднимаются вверх без запинки

все упорней.

30 января 2018

«Губы потрескались, город озвучился…»

Губы потрескались, город озвучился

Голосом, речью и песней без слов.

Сколько в могильном молчании мучились

Мы, предавая свое ремесло!

Друг ли помог, Бог не выдал ли,

Спрятала жизнь ли в объятья свои —

Жажду смертельную мы с тобой вынесли

В этом саду, где поют соловьи.

1 февраля 2018

«Но случается, что, путешественник по языку…»

Но случается, что, путешественник по языку,

Ты словесною страстью своей побуждаешь процесс

Постепенного таянья, что наполняет строку

Влагой вечных фонем, отраженьем весенних небес.

6 февраля 2018

«Облаков наважденье, то низких, дождливо-слоистых…»

Облаков наважденье, то низких, дождливо-слоистых,

То кучевых, схожих с женскими формами, то

Высочайших, на вечность похожих надменных солистов,

Белых перьев, устлавших небесный простор.

За музыкой открылась дверь в просторный

Актовый зал, где нам предстоит

Пройти экзамен на способность выжить,

Не жалуясь в беззвучной пустоте

И, что еще трудней, — не сожалея

О тех дорогах, что остались вне

Интимного касания ступни,

Тактильного и зрительного знанья.

12 февраля 2018

«От белых и желтых фонарей…»

От белых и желтых фонарей

свет падает то на траву, то на

листву. Я выхожу, фонарь у входа

то зажигается, то гаснет — все

до яркости освещено в одну

секунду и погружено во мрак

секундой позже. Время есть гример

взаправду, не в театре. Начинает

идти осенний дождь, порывы ветра

срывают листья с клена: я засек

и подсчитал, что за минуту их

упало пять.

5 марта 2018

Дерево, причесывающее ветер

…За спиною моей

Крики птицы водяной

Слышатся и днем, и ночью.

Ручей болтлив, как юность,

Река — царица,

Море — воевода.

Все жили вечно:

И улица, и город весь

Дарили образы на вес

Златых фотонов там и здесь.

Мы причалили, ступаем осторожно, чтобы птиц

не спугнуть. Как изваянья, в утренних лучах они

у воды сидят, как будто все мы в сказке, будто мы

заколдованы.

Птицы разворачивают свои кратчайшие жесты,

их формы яснеют,

небо сходит с ума от их обилия.

Животные и птицы тоже умирают.

Наши кошки стареют у нас на глазах, их прощанье

Тяжело выносить, этот грустный их взгляд

Говорит обо всем, все принимает.

Кошки смертны, как мы.

16 марта 2018

Волшебный город

1

Далекая дорога в темноте

ведет в волшебный город, чье названье,

как имя божества, запрещено

произносить изведующим тропы.

Они, паломники пространства, свет

с собой несут свой, голоса и вести

живого детства, синий горизонт,

что неизбывен, пряный запах снега,

наркотик зелени…

Встает луна,

чтоб привести их через мост к открытым

всегда для них воротам городским.

2

А за мостом дворец, светло повсюду,

и мы с тобою по мосту пошли.

Мы шли и шли и наконец расстались:

ты как бы вышел на море, а я

добрался до дворца и попытался

ключом в замок попасть, но не сумел.

И ждал меня вокзал, пустой, с холодным

ноябрьским ветром, что крепчал и тряс

все двери и распахнутые окна.

3

Открылась утром маленькая дверь —

я словно вышел в снегопад

и птиц увидел. Снег их любит, их

легчайшее прикосновенье след

на коже снега оставляет.

4

Я ушел через сине море.

(Переход океана огромен, и огромны последствия.)

Через море этот город завиднелся,

и я вышел на берег.

Остался открытым тоннель, соединяющий

комнаты моего детства:

морскую комнату с башенной комнатой,

и когда я закрываю глаза, то слышу только воду

и вижу только небо.

И я тоже оперился и окрылател.

5

Свет фонаря наряжает листву и снежинки.

Синее море, напротив, линяет к началу зимы.

Разными красками имя шумит и играет.

Мы возвратились к картинкам, цветным временам

года всесильным. Язык упирается в нёбо,

воздух проходит вдоль полости детского рта.

Звуки и образы строят слова, предложенья:

ветер в деревьях, след птицы на лужице — речь

движется, годы проворны, как вешние воды,

каждая дверь открывается ночью во сне.

6

Ты пошел равнинами, пустынями,

болотами и скалистыми горами.

Пошел по путеносной земле,

по занятому и порожнему пространству,

неся с собой все свои родные

произношения и иностранные

акценты. Все свои личные

бури. Это жетоны, шепчет она,

которые мы должны выплатить,

чтобы пройти по земле. Чтобы

пролететь над ней, не противясь

вихрям, которые подхватывают нас

в дрейфе и опускают в любом месте.

Чтобы видеть вещи в сумерках,

и в темноте, и на свету. Ты

отправился, ехал на утренней

заре, приехал на вечерней.

7

Если у путешествия нет конца,

может быть, оно было так поведано,

сказано с самого начала.

Я пошел легким ходом по морю.

Под утро в ноябре море взбушевалось,

море сдвинулось, трудное слово

распалось на слоги. Я стал спускаться,

но земли не мог достать. Взглянул на низ,

на низу море. Подул ветер. Язык

был неумолим в своей строгости.

8

Смотри, как прекрасно тело улитки,

которое она несет на своем пути через этот сад,

заметь, с каким достойным молчанием она пересекает

долгую длину сада. Там неподалеку

ты бежишь за поездом

в книге на другом языке.

9

Лицо создает мост над временем,

вернее, мираж моста,

потому что прежнее лицо сохранилось

только на фотографиях и стало

образом в памяти.

Призрак лица позволяет пройти

понарошку по твердому

несуществующему асфальту

меж вознесшихся мостовых арок

воображения, от речи к речи,

которая одна и существует.

10

Весна, весна! Как воздух чист!

Как ясен небосклон!

И громкой песнью ранний петел

Мне утро возвещал.

Евгений Баратынский

Там, справа, дом последний самый, в окнах

Его темно, стена в углу совсем

Почти разрушена, на ней волокнам

Тончайших паутин легко висеть.

Вот путник, местный житель бывший,

Застыл на узеньком мосту, дуэт

Услышав птиц, пространство сокративший…

Местописатель больше, чем поэт.

Ни звука нет, молчанье смотрит хмуро,

И тишина идет по тишине:

Ты обозначишь все это цезурой

И наяву, и в предрассветном сне.

Вслед за рожденьем возникало слово

В прибалто-финских недрах языка,

Оказываясь всех морей основой;

Потом струилась юности река.

Свет звуковой слепил, преображались

В нем сумеречный страх и немота,

Просодиею становилась шалость,

Взросленье заполняло полость рта.

Смотри же: нет ни улицы, ни дома,

Остался только этот самый стык

Земли и неба, заново знакомый,

К себе зовущий властно, как язык.

2018

«Этот звук, овладевший внезапно моим языком…»

Этот звук, овладевший внезапно моим языком,

Всею полостью рта, воскрешает других, неотмщенных,

Что владели свободно им и окровавленным ртом

В нашей общей отчизне хватали чернеющий воздух.

Это память страны, безымянных могил, языка,

Вся огромная память огромной преступной державы,

Где ответа никто никогда не держал и века

Приходилось на речь у сатрапов выпрашивать право.

Ты к вселенной звучащее слово свое обрати,

Поднимая свой слог, на погосте возмездья проситель,

Ты за всех ничего палачам и вождям не прости

И слезу оброни о замученной речи в России.

2018

«Представим звуки, прежде чем услышим…»

Представим звуки, прежде чем услышим.

Обдумаем сонорность их и стык

Их в какофонии. Направим лыжи,

Коньки наточим и уйдем в язык.

Неутомимо созидает голос,

Как композитор, образ звуковой,

И по равнине, лишь недавно голой,

Весенний шум наряд проносит свой.

Январь 2019

«Я сделал это, когда мы расстались…»

Я сделал это, когда мы расстались.

Я отправился за худым до дистрофии горизонтом,

Чтобы утихомирить раскаленный край земли.

Между пунктами отсылки, отправления и прибытия

Пространство взорвалось, как почка,

Расстояния стали моей собственной топографией

И метафорами погоды.

Но в каком направлении я бы ни шел,

Между нами всегда будет мертвая земля,

И вы никогда не встретите меня

В стране слов.

23 января 2019

«Блестяще-гладкие вороны…»

Блестяще-гладкие вороны

И босые ноги наши все в пыльце.

Открылась пусть не дверь, но форточка

На детство, юность, их ландшафт, пейзаж,

Пространство, время, ветвь, что вырастает

В окне, организатор-ветер, кровь,

Что взбудоражена всего одним

Зевком ленивым юбки… Воробьи,

Куда бы мы ни шли, не отставали…

Да. Вроде бесконечная стена

За поворотом, за углом оборотилась

Вдруг комнатой одной. Мы здесь хотим

У времени забрать пространство, мы

Выскальзываем из калитки детства

И держим путь туда, где день и ночь

Нас ожидает многозвучность моря.

Его артерии и вены темно-сини,

Его язык — из группы угро-финских.

Мы сядем на песок, чтоб наблюдать,

Как начинает дождь идти по волнам.

23 января 2019

«Дождь распахивает тени…»

Дождь распахивает тени,

Обостряет слух,

Жажду утолив растений,

К пилигримам глух.

Начинает по дорогам

Ветрено хлестать

И тебя манить с порога

Стать ему под стать.

Так разденься же до детства,

Побратайся с ним,

Будешь ты, частица действа,

До конца храним.

24 января 2019

«Сова сидит и смотрит на вороний…»

Сова сидит и смотрит на вороний

Полет, на нас с тобой, на горизонт,

Вывертывая голову комично,

Но оставаясь мудрой. Облака

Хранят свой шифр, известный только ветру.

В раскрытом рту двери — слова, язык,

Родная речь…

Невзрачная певунья

Вдруг села на плечо твое, устав

От перелета через наше море.

30 января 2019

«Там собрана в холмы земля и листья…»

Там собрана в холмы земля и листья

Общительны, неотделим язык

Там от ландшафта, беспокойный дождь

Тактичен, сдержан. Память возвращает

Стихии, для которых нет ни слов,

Ни образов. Сюда доносит шум

Повозки Вакха, что проходит мимо,

Минуя удовлетворенье и

Возможность счастья, может, для того лишь,

Чтоб в памяти остаться… Но катексис

Губителен для формы и ее

Напора, а спонтанность избегает

Того, что очевидно в мире жестких

Вещей и карт, чьи контуры тверды.

Есть слова в твоей речи родной, что тебе никогда

Не откроются, пятна на карте любого из нас,

Что белы, потому что язык больше всех нас, и льда

До конца не растопит никакая весна.

30 января 2019

«Есть в легком снегопаде нежность, что…»

Есть в легком снегопаде нежность, что

Похожа на любовь. Интимный снег

На веках собирается, на плечи

Ложится, аромат его едва

Лишь уловим, он обонянье дразнит,

Мешаясь с памятью, он создает

Свободу. Ты, хионофил[77], находишь

В неторопливом снежном спуске ритм

Сокрытый и дрейфующий, ты видишь

Игру теней, печаль и яркий свет,

И мифы, что полны соблазна, — это

Твое начало, музыка и речь.

6 февраля 2019

«По дорогам вдоль рек ты придешь в этот город, где снится…»

Nāk pa ceļiem, nāk pa upēm[78]

Jānis Rainis

По дорогам вдоль рек ты придешь в этот город, где снится

До сих пор языку твое первое чувство. Узнав

Голос твой, перепутает ветер страницы

И вернется из юности лучшая в жизни весна.

Издалече,

Из-под дуба зеленого течет речка.

Через речку рябина цветет.

Мы надумали идти и искать край той реки.

Мы идем по крутым берегам,

По чистым сыпучим палевым пескам,

Восходим к разговорчивым листьям

И видим: небо сходит с ума от скворцов,

И девушки поют

Там, где город стоит

В стране слов.

Из-под дуба зеленого течет река

Даугава,

широка, глубока,

в ней светлая —

светлая живая вода

завита,

золота,

молода.

Это наша река обучила нас всем

настроеньям и смыслам всех рек

за пределами мифов, преданий и даже

нашей собственной жизни с ее языками.

Она зарябила там, где на нее упал лист,

она взволновалась, послышалось пение.

Это девушки пели.

Видишь, город стоит.

Здесь разговорчивые листья

и лубок дерева зеленый,

и жар мокрой, раскрытой земли.

Разразилась непорочная страсть —

под дождем, в снегопад и на ярком солнце.

Остановись же здесь весной,

чтобы мост над рекою

вдавил время и тебя в свое имя,

переведенное удивленным языком.

Остановимся же здесь весной.

Поднимемся на мост над рекой.

Его имя пред рассветом

на грани света

и тьмы.

Это время

и мы.

7 февраля 2019

«Легкий жар коры и поле…»

Легкий жар коры и поле

движущегося дождя

до предела рот наполнят,

что блуждает, находя

образ, музыку и слово,

слог, звучанье и мотив,

чтоб вознесся, огласован

мир его, пока он жив.

25 марта 2019

«А дом пустой еще как будто полон…»

А дом пустой еще как будто полон.

Ты чувствуешь присутствие всех тех,

Кто навсегда отсутствует. Друзьями

Заполнен до отказа детский двор.

Язык не прекращает через время

В светящемся пространстве возводить

Мосты, чья мощь лишь с памятью сравнима.

Апрель 2019

«Поземки рваные бинты…»

Поземки рваные бинты

По ослепленным площадям

Неслись, как бешеные. Ты

Словно был мальчишкой там,

В другой какой-то жизни за

Стеклом, как будто бы в музей

Вошел, — и сразу на глаза

Во всей своей смешной красе

Попался виденный уже,

Когда во сне парил по-над

Ночным собраньем ворожей,

Щемящий сердце экспонат.

7 мая 2019

«Останавливает меня незнакомка…»

Останавливает меня незнакомка

И говорит: куда ты идешь?

Ты меня узнаешь?

Я помню тебя ребенком

Вот на этой вот улице,

Что как будто сутулится

На подъеме к прибежищу ласточки,

Смотри: вон гнездо она вьет

Под крышей башни Толстой Маргариты.

Здесь твое

Через калитку просочившееся детство.

27 мая 2019

«Полоска суши вдоль воды…»

Полоска суши вдоль воды,

Глаза, исхлестанные ветром,

По мокрому песку следы

Тех, кто любил тебя и щедро

Вернулся в виде света. Здесь,

На этом детском побережье,

Как будто бы намеки есть

На жизнь всего, что было прежде.

27 мая 2019

«Я спорил с тенью слов и с отраженьем…»

Я спорил с тенью слов и с отраженьем

Своим в реке, когда ее вода

Была прозрачна, спорил с пораженьем

Всего живого ныне и тогда,

Когда ушли родители. На деле

Моя аргументация была

Безрезультатна, но как птичьи трели,

Как поворот летящего крыла,

Я делал то, ради чего родился,

И в поражении конечном я

Учую органическую милость

Неисчерпаемого бытия.

8 июля 2019

Примечания

1

Статья была опубликована в нью-йоркском «Новом журнале», 1991, выпуск № 183.

2

Цитата из стихотворения Евгения Дубнова «Смотри, как свечка оплывает…» Статья была опубликована в сетевом журнале «Заметки по еврейской истории» № 5–6 (223) за май-июнь 2020 г.

3

См. статью «Спасти одного человека», помещенную в настоящей книге.

4

Энн Стивенсон (1933–2020) — известная англо-американская поэтесса, эссеистка и переводчица.

5

Перевод Элеоноры Шифриной.

6

Статья публикуется с незначительными сокращениями.

7

Английский писатель польского происхождения.

8

Знак ѓ произносится с легким придыханием, как буква h в английском слове hier.

9

Книга Притчей Соломоновых.

10

Это интервью, проведенное в 1986 г., было впервые опубликовано в сетевом альманахе «Еврейская старина» № 4 (103) за 2019 г.

11

Здесь и далее в квадратных скобках приводится написание, принятое в Синодальной Библии.

12

Статья вошла в книгу X. Венгера «Пророки в своем отечестве» (Иерусалим, изд-во «Лира», 1998).

13

Это интервью, проведенное в середине 80-х годов, было опубликовано в сетевом альманахе «Заметки по еврейской истории» № 10–12 (219) за октябрь-декабрь 2019 г. Приводится с некоторыми сокращениями.

14

Ед. ч. «са́бра» (кактус) — уроженец Израиля. Сравнение с колючим пустынным растением, у которого сладкий и мягкий плод, намекает на то, что сабра-кибуцник — «колючий» снаружи, но «мягкий» и «сладкий» изнутри.

15

Перевод Элеоноры Шифриной.

16

Дословный перевод: «Я памятник воздвиг прочнее меди».

17

Крис Ньюман родился в 1958 г. в Лондоне, живет в Берлине. Он — современный композитор, художник, переводчик, поэт. С 2001 г. — профессор Академии искусств в Штутгарте.

18

Перевод Элеоноры Шифриной.

19

Статья была опубликована в журнале «Грани» № 160 за 1991 г.

20

Книга была выпущена в 1978 г. лондонским издательством Goldfinch Press.

21

Non valable (франц.) — недействительно, не принимается — термин в фехтовании. (Примечание Е. Дубнова.)

22

Оттуда вместе с Титом я был отправлен к осажденному Иерусалиму…

Впрочем, было ясно, что Бог уже давно обрек его огню.

Иосиф Флавий, «Иудейская война». (Перевод Е. Дубнова.)

23

Перевод эпиграфа из Уитмена приводится в двух первых строчках стихотворения.

24

«Эта проклятая пустошь…» — цитата из «Макбета» (I, 3).

25

Илья Рубин (Москва, 1941 — Иерусалим, 1977) — поэт и эссеист. Его единственная книга «Оглянись в слезах: стихотворения, статьи, проза» вышла в 1977 г. посмертно на средства, собранные друзьями поэта.

26

Рододактюлос (древнегреч.) — розовоперстая — эпитет Эос, богини утренней зари, у Гомера; впоследствии это слово использовалось Сафо и другими древнегреческими поэтами. (Примечание Е. Дубнова.)

27

То мелон (древнегреч.) — яблоко; золотые яблоки Гесперид; плод; шар, округлость; метафорически — груди девушки; мелопс — золотистый, цветом похожий на яблоко, желтый — слово, обозначающее цвет спелого зерна. (Примечание Е. Дубнова.)

28

Имеется в виду гора Ида. Идайос — связанный с Идой, в греческой мифологии имя одного из сыновей Париса и Елены; эпитет Зевса, родившегося на Иде; в древнегреческом языке магическое название пальцев или пальца (возможно, указательного). (Примечание Е. Дубнова.)

29

«Юджин Дубнов был удостоен небольшой стипендии и пожелания написать эпическую поэму, воспевающую Общежитие».

30

То есть древнеримский поэт Публий Вергилий Марон. Две первые главки поэмы — это пастиш «Божественной комедии» Данте: автор, подобно Вергилию (точнее, его тени), провожатому Данте по загробному аду и чистилищу, проводит гостя по общежитию Лондонского университета.

31

Игра слов — HELL вместо HALL: «ад [имени] Хьюза Пэрри» вместо «общежитие [имени] Хьюза Пэрри».

32

Quando (итал.) — когда.

33

Noi fermerem (итал.) — мы остановимся.

34

I nostri passi (итал.) — наши шаги.

35

Овоцефал — яйцеголов; латинско-греческий неологизм Дубнова.

36

Tides, within them… (англ.) — волны, в них кровь, не моя.

37

Φαίνεταί μοι… (древнегреч.) — начальная строка 31-го фрагмента (называемого также Второй одой) Сафо. Транслитерация: Fáinetaí moi kénos ísos téoisin. Перевод В. В. Вересаева: «Богу равным кажется мне по счастью». Подстрочник С. А. Карпухина: «Кажется мне, тот равен богам».

38

Quand vous irez… (франц.) Цитируется стихотворение Шарля Бодлера «Падаль» («Une Charogne»), неоднократно переводившееся известными поэтами и переводчиками. Но поскольку они не передают смысла выбранной Дубновым цитаты (две заключительные строки предпоследнего катрена), то мы приводим ее подстрочный перевод: «Когда вы начнете, под травой и пышным цветеньем, / Гнить среди [могильных] костей».

39

In the moon… (англ.) — Под вечно восходящею луной. Строка из стихотворения Дилана Томаса «Папоротниковый холм» («Fern Hill») в переводе Вяч. Чистякова.

40

Эта книга, которую автор посвятил памяти своего старшего брата Владимира (Биньямина), трагически погибшего в 23-летнем возрасте, была выпущена в 1984 г. лондонским издательством Amber Press.

41

«Моя жизнь журчащим потоком стремится вперед…» (начальная строка песни Франца Шуберта «Поток»).

42

«Der Strom» («Поток») — песня Шуберта.

43

Ночная стража подходит к концу… — парафраз строк из фрагмента 8 °Cафо. (Примечание Е. Дубнова.)

44

Семен Гринберг (1935–1981) — зять Е. Дубнова, муж его сестры Леи Гринберг-Дубновой, которая является составителем настоящей книги.

45

В стихотворении используется одна из версий гибели историка, приведенная в «Черной книге» Ильи Эренбурга.

Беседа историка с юной соседкой по дому в Берлине воспроизводит свидетельство очевидца. В мае 1980 г., работая над докторской диссертацией по английской литературе в Лондонском университете, я обратился за стипендией в «Объединение евреев-выходцев из Прибалтики в Великобритании». Председатель «Объединения» Jacob Lossos пригласил меня на интервью. Подписав стипендию, — в которой, кстати, я очень нуждался — он рассказал, как юношей в Берлине был соседом четы Дубновых и присутствовал при этой самой беседе в подъезде.

46

«Nicht einen Band, mein Kind, ein Kapitel» (нем.) — «Нет, не том, мое дитя, только глава».

47

«Herren» (нем.) — мужчины.

48

Dein goldenes Haar Margarete (нем.) — твои золотые волосы, Маргарита — аллюзия на цитату из Гёте в стихотворении «Фуга смерти» («Todesfuge») Пауля Целана. (Примечание Е. Дубнова.)

49

«У меня есть вести для вас…» (из средневековой ирландской поэзии).

50

Эта школа рядом с домом, на котором сохранилась надпись времен Великой французской революции: «Liberté, Égalité, Fraternité». (Примечание Е. Дубнова.)

51

Этот неизданный сборник Евгений Дубнов начал составлять в середине 1990-х. В него вошли как стихи, публиковавшиеся в периодике, так и неопубликованные.

52

Части 9 и 10 цикла представляют собой вольное переложение соответственно «Миньоны» Гёте и «Весною» Мерике; следующая за ними строка — аллюзия на «Фугу смерти» Целана. Части 3 и 14 берут за основу еврейские песни соответственно «Ойфун припечек» и «Рейзеле» (автор — Мордехай Гебиртиг, 1877–1942, знаменитый «соловей Польши», погибший в Катастрофе). Цикл использует также реминисценции песен Шуберта на слова В. Мюллера «Winterrise» («Зимний путь»), а также, в 16-й части, аллюзии на книги стихов Целана «Schneerpart» («Часть снега») и «Zeitgehôft» («Двор времени»). Цикл публиковался в серии «Евреи в культуре Русского Зарубежья», выпуск 3, Иерусалим, 1994. (Примечание Е. Дубнова.)

53

Последней, предсмертной работой Шуберта была корректура второй части цикла «Winterrise» — «Зимний путь».

54

«Sieg Halle» (нем.) — «Зал Победы».

55

Энтони Кэш вел музыкальную программу русской службы «Би-би-си» в 60-х годах прошлого века.

56

Колокольчики — ударный музыкальный инструмент с определенной высотой звучания.

57

Из песни Шуберта на слова Штольберга. (Примечание Е. Дубнова.)

58

Аллюзия на песню Шуберта «Der Strom» («Поток»).

59

Это стихотворение и пять последующих были переведены с английского Юрием Колкером в начале 2000-х годов.

60

Поэт Юрий Колкер, приславший составителю эти стихи, сопроводил их запиской: «У меня сохранился в машинописи цикл стихотворений Дубнова под названием „Здесь бытие…“, пересыпанный эпиграфами на пяти языках. Насколько мне известно, этот цикл не публиковался. Первое стихотворение этого цикла — мое любимое у Дубнова. Интонация этих стихов, при всей их видимой простоте, кажется мне подлинной и оригинальной, не вызывает в моей памяти никакого прообраза, — а ведь именно интонация чаще всего заимствуется и эксплуатируется подражателями».

61

Tempus… (лат.) — Время, пожиратель реальности (Овидий).

62

Perche la voce… (итал.) — Поскольку голос мал, а любимое искусство / огромно, поскольку Время — даже пока я говорю! — идет… (Гвидо Гоззано).

63

You too… (англ.) — Ты тоже должен умереть, / и я, / но каждый разной речью может сказать… (Конрад Эйкен).

64

Voi ch’ascoltate in rime sparse… (итал.) — Вы, слышащие / в этих моих/ рассыпанных рифмах… (Франческо Петрарка).

65

Пропуски в нумерации, помеченные знаком ‹…›, введены как для стихов, которые автор (иногда с редакторской правкой и композиционными изменениями) перенес в неизданный сборник «В такой-то час…», так и для включенных в двуязычные сборники «Тысячелетние минуты» (2013) и «За пределами» (2017).

66

Mi vide… (итал.) — Увидев меня, нить, которую из шелка пряла, / Она протянула через траву, где зелен путь. (Франческо Петрарка).

67

From where Pan’s cavern… (англ.) — Оттуда, где пещера Пана, / Ниспадает мучительная музыка… (Вильям Батлер Йейтс).

68

Pan sifflote… (франц.) — Пан свистит в лесу… (Гийом Аполлинер).

69

Quando il carro… (итал.) — Когда звенящая повозка Вакха доносит дикие крики… (Эудженио Монтале).

70

No worst… (англ.) — Худшего нет (Джерард Мэнли Хопкинс).

71

Beyond our gate… (англ.) — За нашей калиткой и ветреным небом/Кричит литературное отчаяние. (Уоллес Стивенс).

72

Книга, выпущенная в 2013 г. ноттингемским издательством Shoestring Press, была снабжена параллельными переводами (по подстрочникам Евгения Дубнова) на английский Энн Стивенсон и Джона Хит-Стаббса.

73

Вы, слышащие в этих моих рассыпанных рифмах…

74

Книга, опубликованная в 2017 г. ноттингемским издательством Shoestring Press, была снабжена параллельными переводами Энн Стивенсон на английский (по подстрочникам Евгения Дубнова).

75

Михаил Казимир Огинский (1729–1800) написал свой знаменитый полонез «Прощание с родиной» (точнее, отчизной. — Е. Д.) по дороге в изгнание. Мое стихотворение пытается воспроизвести ритм и романтическую меланхолию произведения. (Примечание Е. Дубнова.)

76

Eestii maa (эст.) — эстонская земля. (Примечание Е. Дубнова.)

77

Хионофил — снеголюб. Хионофилы (от греч. chion — снег и phyléo — люблю) — растения и животные, способные существовать под снежным покровом, например, подснежники и полёвки.

78

Nâk pa celiem… (латыш.) — Приходи по дорогам, приходи вдоль рек.

Content

«Голос жизни моей…»
Памяти Евгения Дубнова
Статьи о творчестве Е. Дубнова. Воспоминания друзей. Проза и поэзия

Лея Гринберг-Дубнова. Предисловие

Статьи о творчестве Евгения Дубнова

Лия Владимирова. «И все немоты речью утолил…»

Владимир Френкель. На пути домой Слово о поэзии Евгения Дубнова

Лея Гринберг-Дубнова. «Друг мой далекий, вспомни обо мне…»

Энн Стивенсон. О переводе стихов Евгения Дубнова

Юрий Колкер. Он был необычаен… К портрету Евгения Дубнова

Эстер Пастернак. Подтексты души

Интервью

Лея Гринберг-Дубнова. «За нас оставленное нами отвечает…»

Хаим Венгер. Спасти одного человека

Михаил Хейфец. Евгений Дубнов: одержимость английским

Воспоминания о Евгении Дубнове

Джон Хант. «Exegi monumentum…»

Елена Лейбзон (Дубнова). Читая псалмы…

Крис Ньюман. «Если бы не эта встреча…»

Джастин Люмли. «Работа с ним обогатила меня»

Менахем Анджел. «Мне он был очень дорог»

Проза Евгения Дубнова

Турнир поэзии

Роли

«Как-то однажды…»

В дороге

Поэзия Лии Владимировой

Стихотворения

Из сборника «Рыжие монеты»

I. В изголовье стоят, не давая забыться ночами 1967–1971

«В изголовье стоят, не давая забыться ночами…»

«…И быки, когда их на убой угоняют…»

Прошедшее лето

Фантазия-экспромт

«Я боюсь не случайно…»

«Этой ночью я думал о чайках…»

Поэма пути

I

II

III

«В тот час, когда, гудя, вползали танки…»

«И вот я вновь лицом забился в окна…»

Сказка

«Этих бесчисленных дней и ночей…»

«Запрягай…»

Стихи о молчании

Реквием

«В час, когда луна встает над морем…»

Голубые пески

«Только лишь ветер окно…»

«В хрустальных медленных огнях…»

В зоопарке

«„Торопись!“ — я кричу тебе вслед…»

II. На автобусной станции, в час заката 1971–1975

«На автобусной станции, в час заката…»

«Вся она — фантазия-экспромт…»

«Прости меня…»

Письмо к М. С. в Россию

Импровизация на тему легенды

«Ты не встретишь меня, никогда не махнешь мне рукой…»

Хамсин

Иосиф Флавий

Царь Давид

III. Стоя на мосту неулыбчивым утром 1975–1978

«Стоя на мосту неулыбчивым утром…»

«Погребает гребни берег, весь в слезах…»

Рыжие монеты

«Бродя по холмам Иудеи…»

«Полюби города…»

«Где так похожи голоса…»

Шотландия, 1976

«В три часа…»

«Только двери приоткрой…»

«Не коснуться — стопой ли…»

«И глядя за чаем в окно этим мартовским утром…»

«На бегу, на бегу…»

Поэма яблока

«Оглянись, позади…»

«Только выдохнуть на ветер несколько случайных слов…»

Эдинбург

I

II

III

31 декабря 1977 года

«Но в жизни есть такая глубина…»

Поэма общежития

I

II

III

IV

V

VI

Из сборника «Небом и землею»

I. Под шатром синевы

«Удержать колебанье листвы…»

«Я просыпаюсь ночью…»

«Старый астматик, я слышу в июньской ночи…»

Из Горация

«Эти невысокие городки…»

31 декабря 1978 года

II. Небом и землею

1

4

5

10

16

17

«Какою светлою кручиной…»

«Только небыли нету…»

«Напряженным стремительным лётом…»

«Я знаю цену вечных цен…»

«Дайте мне листок бумаги…»

«Я вернусь через несколько дней…»

«Из края рассветов и гроз…»

«Каким должно быть слово…»

«Прямые локти плавно изгибая…»

Посвящение Джону Мильтону

«Не понимает мокрый лист…»

«Так болью полнятся глаза…»

«Флейта летит в эдинбургский туман…»

«Руку положив на шар земной…»

«Какой короткозвучною травой…»

«Заплутать, возвратиться к себе…»

«Что бы молча ни ждало вас…»

«Полотенцем растершись…»

«Как пригнулась трава…»

«Тяжелая волна с грохотом ударилась о берег…»

«И тогда с небосвода…»

«Будто в трудную роль…»

«Зеленый лист на стебле…»

«Как рождается стих…»

«Это было в Риге во дворе…»

«Молчи, трава, мне душу не трави…»

«А летом мягкая трава в саду…»

«Где лежит земля и остро дышит грудь…»

«Это время огорчений…»

«Время еще одному ноябрю…»

«И тогда ты вдруг узнаешь…»

«Чтобы мелкий ручей…»

«В этот теплый летний день…»

«Кто скакал вдоль межи…»

Шопен: соната в си бемоль миноре

«Время настало для лёгкокрылатого бремени брани…»

Памяти Пушкина

Новогоднее

«Ржи нет конца, и по спелым колосьям…»

«И поднимется ветер над полем…»

«Как ты стоишь…»

Историк Шимон Дубнов и Катастрофа

«В голубой воде…»

III. Часть земли

Сонеты к Айлин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Ньюман Крис

Посвящение Эндрю Марвеллу

Парижский путеводитель

1

3

4

5

10

17

18

19

20

21

22

27

28

29

30

31

32

33

34

35

38

«Я стоял в саду и слушал время…»

В такой-то час…

«Какую все же власть имеет…»

Январская ночь

«Жизнь, какими именами…»

«Будто в небо рвется птица…»

Проходя мимо

В краю озер

1

2

3

4

5

6

7

Весенняя песнь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Петь на воде

«Ты встанешь у рампы…»

«Мимо груды кирпичей в саду…»

«Послушайте, я вам хочу сказать…»

«Ты маячишь часами над площадью — знать…»

«Мы пришли не связать…»

«Тонкие покровы с откровенья…»

Брошенный

«Кто боролся до рассвета…»

«И вышел Моисей от фараона…»

Сон Иакова

Жертвоприношение Исаака

1

2

Место над землей

Ромео и Джульетта

1

2

3

4

5

6

7

Кэш Антоний

Памяти Джо Диммока

«Ветер поднимается, неймется…»

«Катера на причале качаются…»

«Мы краснолесьем шли. Вид у деревьев…»

«Каким начать…»

В лодке

По мотивам агадической притчи

Много лет спустя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Ландшафт

Весть для зодчего

Путешествие в Иерусалим

1

2

3

Площадь Бранзвик

1

2

3

4

5

На тему талмудической легенды

В такой-то час

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Иерусалимские строфы

1

2

«Я в туман выхожу, застилающий парк…»

«Дыханьем дух был создан, речью — тело…»

«Что увидишь, что запомнишь — сосен…»

Сон

«Только рельсы вдруг осветит…»

Посреди блеска зеркальных волн

«Не увидеть, не услышать…»

Шатровая акация

1

2

3

«Любуясь многоликою корой…»

«Держась за каждый слог, по языку…»

«Язык, он дразнит гласными, бросает…»

«Над холодным мостом, там, где небо пластом, возникает…»

«Я в городе на леднике…»

Сосновые иглы для Роберта Бернса

Женщины Ирландии

«Давай угадывать слова…»

Вблизи Темзы

«Приближая, отдаляя…»

«Вечер, полный грачей…»

«Большой тот камень под водой темнел…»

«В начале сентября наверно вдвое…»

«Ты, зеленое поле…»

«Холодным северным ветрам…»

«Погоди, погоди, не влеки…»

Памяти Самуила Вайдмана, букиниста

Флейта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Море возле рожденья

1

2

3

4

5

6

7

8

«Закат уже окрасил облака…»

Ирландия

Лесные этюды

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

«По вечерам кричит сова: то ухнет…»

Вчера лишь здесь

1

2

3

4

5

«Покосившиеся избы…»

Северные мотивы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Как будто

«Сказал садовник: „Вон жена моя…“»

Легкий пух

1

2

3

4

5

«Сейчас сорвался с дерева каштан…»

Средиземноморье

1

2

3

4

5

6

7

«След остался ль от пальцев…»

Гребец

«Туманной дымкою река…»

За гранью сознания

Дань Роберту Бернсу

Лондонские четверостишия

1

2

3

Памяти Уильяма Блейка

1

2

Памяти родителей

«И кони на ходу легки…»

Вот Англия

«Густеет хвойно-лиственная тень…»

За всполохом

Переселенцы

Облака за окном

Световые перемены

Здесь бытие…

1

2

3

4

5

6

7

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

23

24

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

63

64

65

67

68

69

70

71

73

74

75

76

78

80

81

82

83

86

90

91

94

95

98

99

101

104

105

110

111

113

120

124

125

127

128

129

130

131

Из Ури Цви Гринберга (1896–1981)

С Богом моим, кузнецом

На краю небес

1

2

Из сборника «Тысячелетние минуты»

«И еще тебе скажу я: землю…»

«И кому-то как бы снится…»

Вся моя Россия

«Речка-реченька струится…»

Назначение

«Встрепенутся хвойные иголки…»

«Под дождем плакучей ивы пряди…»

В протяженности времени

«Когда увидишь и оценишь взглядом…»

«Вышедший в осенний сад из дома…»

«Лесные голуби летели…»

«На побережье редкий снег, волна…»

Изгнание

«Здесь цель ясна воды: сточив края…»

Триптихи

В глубинах морозно-ресничной страны

1

2

3

Не плавают ни гуси, ни лебеди

1

2

3

У окон

1

2

3

Ни следу, ни снегу

1

2

3

День и час

1

2

3

Сюита в трех частях

1

2

3

Метель

1

2

3

Урочная пора

1

2

3

Встреча

1

2

3

В беспокойном сне

1

2

3

По дороге календарной

1

2

3

Четверостишия Роберту Бернсу

1

2

3

Меж ветвей

Родители

«Когда мы были молодыми…»

Дань Франческо Петрарке

Ветры Эстонии

1

2

3

Из сборника «За пределами»

«Ты руки на излучины заламывай…»

Метрополь

«Грея руки…»

«За окном моим новым…»

Полонез

«За еще одним в жизни окном возвышается ель…»

Эппингский лес

1

2

3

Канадские строки

1

2

3

4

5

У реки, один

На пути

Монжуэлл, Оксфордшир

Итог

Уэлинские сады

Неопределенная земля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

«Спиною к пустоте стоял…»

Поздняя осень

Примечания из жизни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

«Переводя на жизнь и смерть…»

Колыбель

1

2

3

За пределами

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

II

1

2

3

4

5

6

7

8

III

1

2

3

4

5

6

Эстонская песня

Стихи 2014–2019

Здесь время и пространство

Четверостишия

«Я хотел пройти сквозь свет и мрак…»

«На мгновенье мое дыхание было под вопросом…»

«В утробе сна калачиком свернувшись…»

«Замечаемое становится жизнью…»

«Начнем отсюда, где темнеет край…»

«Вихрь городской захватил нас…»

«Над городом глубокое пространство…»

«Но слово было и осталось…»

«Движенье в сторону деревьев…»

«Я посылал слова свои…»

«Обступающий свет…»

«Здесь место времени ушло…»

«Здесь место и пространство…»

«Погодить на пути, передумать маршрут…»

«Ушедшему от всех приятен смертный…»

«Пригоршня ветра, охапка света…»

«Этот запах просторный не будет повторен. Зима…»

«Я помню, как в кровать всегда ложился…»

«Поле в самый полдень, кони…»

Сакральный уголок

1

2

3

4

5

«Вот черный дрозд легко поет, частица…»

Эти годы легки и проворны

1

2

3

4

5

«Все действия издалека…»

«Листва и птицы за листвой…»

Я слова собираю и лица…

1

2

3

4

5

6

7

8

«В основе творенья…»

«Губы потрескались, город озвучился…»

«Но случается, что, путешественник по языку…»

«Облаков наважденье, то низких, дождливо-слоистых…»

«От белых и желтых фонарей…»

Дерево, причесывающее ветер

Волшебный город

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

«Этот звук, овладевший внезапно моим языком…»

«Представим звуки, прежде чем услышим…»

«Я сделал это, когда мы расстались…»

«Блестяще-гладкие вороны…»

«Дождь распахивает тени…»

«Сова сидит и смотрит на вороний…»

«Там собрана в холмы земля и листья…»

«Есть в легком снегопаде нежность, что…»

«По дорогам вдоль рек ты придешь в этот город, где снится…»

«Легкий жар коры и поле…»

«А дом пустой еще как будто полон…»

«Поземки рваные бинты…»

«Останавливает меня незнакомка…»

«Полоска суши вдоль воды…»

«Я спорил с тенью слов и с отраженьем…»

Примечания