Лев Портной

Граф Ростопчин. История незаурядного генерал-губернатора Москвы

Научный редактор – К.П. Ковалев-Случевский

Дизайн Сергея Андриевича

В оформлении переплета и форзацев использованы портреты Ф.В. Ростопчина работы Дж. Рейнхольда, С. Тончи, О.А. Кипренского

Иллюстрации публикуются в соответствии со статьей 1274 Гражданского кодекса РФ «Свободное использование произведения в информационных, научных, учебных или культурных целях»

© Л.М. Портной, текст, 2016

© Е.А. Ямбург, вступительное слово, 2016

© С.Н. Андриевич, дизайн, 2016

© ООО «БОСЛЕН», издание на русском языке, 2016

Нет, ребята, все не так, все не так, ребята

(Педагогические размышления над книгой Л. Портного «Граф Ростопчин»)

Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий.

В.О. Ключевский

Идти по живым следам истории – задача увлекательная, интересная, но не безопасная в условиях переживаемого патриотического подъёма. Со времён Ветхого Завета, повествуя о своей истории, племена предпочитали вспоминать о своих победах, триумфах и успехах, передавая эти рассказы из поколения в поколение. Сказителям (в перспективе официальным историкам) противостояли пророки, которые не льстили толпе, но говорили самые горькие истины, исповедуя суровую любовь к своей отчизне. За что их систематически побивали камнями. Принявших от них эстафету философов и поэтов, призывавших смотреть правде в глаза, ждала та же судьба. Овидий и Бродский, Сократ и Флоренский – список фигурантов, не страдавших избыточным историческим государственным оптимизмом, можно расширить на оси времени в обе стороны: до и после р.х. Все они так или иначе докапывались до причин исторического зла, видя его в нарушении нравственного миропорядка. Но сия материя эфемерна и трудноуловима по сравнению с порядком в государстве, устои которого надлежит всемерно укреплять, суля людям процветание и победы, восхваляя свой народ.

Государевы люди не предрекали катаклизмы и катастрофы, но излучали уверенность и оптимизм. Один из них – А.Х. Бенкендорф: «Прошедшее России было удивительно, её настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение. Вот… точка зрения, с которой русская история должна быть рассматриваема и писана». Высказывание, которое вполне соответствует официальной целевой установке преподавания отечественной истории в современной российской школе.

А его заместитель Л.В. Дубельт добавлял: «Не заражайтесь бессмыслием Запада – это гадкая помойная яма, от которой, кроме смрада, ничего не услышите… Для нас одна Россия должна быть самобытна, одна Россия истинно существовать. Все иное есть только отношение к ней». И эта позиция ныне находит широкую поддержку в обществе.

Следы, как видим, остаются, но авторство людей, их оставивших, стыдливо умалчивается. Почему? Боимся сослаться на руководителей третьего отделения? Напрасно, вполне себе эффективная спецслужба, державшая страну под контролем, при аппарате, состоявшем всего из 32 человек. Душители свободы и нашего национального гения А.С. Пушкина? Так это же с целью образумить поэта, к его личной и материальной выгоде, которую вполне можно совместить с пользой для государства. Стихотворение «Клеветникам России» тому яркое доказательство. Искреннее, но в то же время идеологически выдержанное произведение, опубликованное накануне штурма Варшавы, адресовано западным оппонентам. Его суть сводится к трем тезисам. Не вмешивайтесь в древний спор славян между собою. Вы забыли, кто освободил вас от корсиканского чудовища? В случае чего можем повторить свой триумфальный марш. Поэтический дар, знаете ли, необходимо корректировать и ставить на службу родине.

Нет, несправедливы мы к Александру Христофоровичу Бенкендорфу и Леонтию Васильевичу Дубельту, тем более что оба до прихода на работу в спецслужбу – боевые офицеры, герои войны двенадцатого года. Генерал Бенкендорф на плечах отступавших французов первым ворвался на улицы сгоревшей Москвы и железной рукой навел порядок, очистив столицу от сброда, хлынувшего грабить награбленное.

«Скажи-ка дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана»? Вопросы причин и цены победы – центральные в книге Л. Портного. Идти по живым следам истории означает детально знакомиться с деяниями людей, оказавшихся в центре драматических событий. Масштаб их деятельности по мере выяснения конкретных обстоятельств меняется. И тогда вдруг оказывается, что герои первого и второго плана меняются местами. Но меняются крайне неохотно. Почему?

Потому что исторический приговор им выносят не историки, а художники. Но можно ли вполне доверять их оценкам? И да и нет!

Соотношение художественных и исторических оценок

Что мы знаем о графе Федоре Васильевиче Ростопчине? Откуда черпаем сведения о государственном деятеле, без сомнения сыгравшем одну из ключевых ролей в войне 1812 года? Для подавляющего большинства людей, не принадлежащих к профессиональному цеху историков, главным и единственным источником информации об этом человеке служит роман Л.Н. Толстого «Война и мир». На память немедленно приходят «Афишки 1812 года» и дикая казнь купца Верещагина, которого генерал-губернатор Москвы Ростопчин отдал на растерзание толпе. Вот, пожалуй, и все. Словом, перед нашими глазами встает художественный образ, созданный великим писателем. Но насколько этот образ соотносится с реальным историческим персонажем? Для ответа на этот вопрос стоит погрузиться в чтение увлекательной книги Л. Портного «Граф Ростопчин».

В.О. Ключевский замечал, что жития святых так же соотносятся с их биографиями, как икона с портретом. В известном смысле то же можно сказать о соотношении художественного образа с реальным историческим персонажем. Только в житиях мы по законам жанра имеем дело с идеализацией подвижника, а в художественном произведении рискуем встретиться как с вознесением героя на пьедестал, так и с низвержением кумира. В таких оценках слишком многое зависит от мировоззрения художника, тех творческих задач, которые он перед собой ставит, наконец, от субъективного взгляда, продиктованного сменой настроения и житейскими обстоятельствами. Но коль скоро художник – гений, его оценка мгновенно превращается в окончательный приговор, который обжалованию у грядущих поколений за редким исключением не подлежит.

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным, наконец.

А.С. Пушкин, разумеется, – наше все, но данную им оценку героя Бородинской битвы, командира русского оккупационного корпуса во Франции, помимо прочего, расплатившегося своими личными деньгами за долги, которые наделали русские офицеры за границей, новороссийского и бессарабского генерал-губернатора, чьими стараниями расцвела Одесса, М.С. Воронцова справедливой не назовешь. Кроме того, оценки гениями исторических личностей могут меняться.

Он человек! Им властвует мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж, он основал Лицей.

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

И это все о нем, об Александре Первом.

Нет, не случайно недремлющее око властителей стремилось держать под контролем каждый шаг выдающихся художников. Но кому понравится прочитать о себе такое:

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова как пудовые гири верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него – то малина

И широкая грудь осетина.

(О. Мандельштам)

Художник бьет наотмашь, не пренебрегая лобовыми приемами политической карикатуры, что для взросшего на дрожжах мировой рафинированной культуры О.Э. Мандельштама нехарактерно. Но данный исторический персонаж того заслуживает. И будучи дьявольски проницательным человеком (данное определение, на мой взгляд, как нельзя точно отражает его суть), он в большей степени озабочен не сиюминутной нанесенной обидой, но посмертной оценкой своей роли в истории. Решающее значение здесь играет не что, а кем это написано. У этих великих слово действительно не воробей, вылетит – не поймаешь.

Первые лица государства: императоры и генералиссимусы, президенты и генсеки – могут быть кем угодно: реформаторами или консерваторами, кровавыми диктаторами или сторонниками парламентских форм правления. Споры об их роли в истории будут бесконечными, оценки их деятельности меняться в зависимости от политической конъюнктуры и воззрений оппонентов.

Полемика вокруг Петра, длящаяся столетиями, показательна. Такая же участь ждет и М.С. Горбачева. Историческая личность, в результате деятельности которой происходит крутой поворот в жизни страны, не может не провоцировать дискуссий, ибо споры идут не столько о прошлом, сколько о будущем: о путях развития государства и методах достижения желаемых результатов.

Жаль только, что, черпая аргументы в защиту своих воззрений в истории, современные полемисты зачастую имеют весьма приблизительное мифологизированное (созданное стараниями художников и идеологов) представление о прошлом. Но важны-то как раз подробности. И в этом смысле книга Л. Портного о графе Ростопчине представляет несомненную ценность.

Зачем не историкам отягощать себя историческими подробностями?

Известно, что черт таится в деталях. Книга Л. Портного переполнена подробностями, зафиксированными в документах и мемуарах современников, переписке персон, от которых в той или иной степени зависело принятие решений, в том числе судьбоносных для страны. Кому, зачем и для чего эти детали и частности сегодня нужны?

Прежде всего, для того чтобы избежать размашистых эмоциональных оценок исторического прошлого и основанных на них скоропалительных выводов о политических предпочтениях, якобы основанных на неизбывной национальной традиции.

Кроме того, влечение к истории, неизбывный к ней интерес не является привилегией лишь правящего класса, но захватывает широкие массы людей. Интерес этот зачастую удовлетворяется беллетристикой, до предела насыщенной мифологемами.

Но чем более мастеровит автор, тем большую опасность несет историческая беллетристика. Миллионы людей поглощали и продолжают зачитываться романами В. Пикуля, получая при этом превратное представление об отечественной истории, исподволь рождающее надуманные страхи и ксенофобию.

Справедливости ради замечу, что такие разрушительные последствия от чтения исторической беллетристики наступают не всегда. «Три мушкетера» А. Дюма не имеют ни малейшего отношения к реальным событиям истории Франции. Но роман о самоотверженной дружбе не претендует на историософские обобщения и уж точно ни к кому не возбуждает ненависти – ни к гугенотам, ни к англичанам. Разве что к миледи, которая получает по заслугам.

Стремление почувствовать, даже на тактильном уровне, ход истории рождает во всем мире тягу к реконструкциям. Надеть форму воюющих сторон и принять участие в исторической битве – что может быть увлекательней? Тут на первый план выходят свои мелочи и тонкости: карты сражений, маршруты передвижения войск, детали обмундирования и т. п. В педагогическом плане исторические игры на свежем воздухе в целом не вызывают возражений. Ролевая игра – замечательный способ вовлечь детей и подростков в исторический контекст. Вполне вероятно, что постепенно через интерес к пуговицам, ментикам и палашам они перейдут к историческим реконструкциям более высокого свойства.

Книга Л. Портного открывает для этого широчайшие возможности. Она вся по большому счету реконструкция, позволяющая постигать исторический процесс во всей его полноте и противоречивости, благодаря учету исторической психологии действующих лиц и исполнителей разыгрывающихся драм, понимать скрытые пружины, вынуждавшее принимать те или иные решения, которые на поверхностный взгляд представляются потомкам необоснованными и абсурдными. Распутывать эти узлы – занятие не менее увлекательное, чем с барабанным боем бегать по полям с развивающимися штандартами.

Так шаг за шагом формируется подлинный историзм мышления, определяющий трезвое взвешенное отношение к прошлому, настоящему и будущему, изживаются комплексы подростковой культуры, особенно опасные в зрелом возрасте, когда наступает пора принимать ответственные решения и отвечать за них. Неважно, касаются ли они частной жизни или государственных устроений.

Портрет героя в интерьере эпохи.

Теперь обратимся к биографии героя, драматургия которой невероятно интересна, ибо состоит из череды фантастических карьерных взлетов и падений. Но на любом крутом повороте судьбы герой неизменно сохраняет самообладание, собирает волю в кулак и проявляет неуемную энергию для достижения очередных поставленных целей. Не стану лишать читателя удовольствия самостоятельного погружения в этот захватывающий биографический детектив. Меня же в первую очередь интересует иное – внутренние человеческие ресурсы и внешние исторические условия, задающие масштаб подобной личности.

Безусловно, Федор Васильевич может быть отнесен к людям «Self-made» – англоязычный термин, обозначающий человека, который сам себя сделал, добился всего без посторонней помощи, начав с нуля. Разумеется, данную характеристику следует применять с поправкой на эпоху. Во-первых, не совсем с нуля, хотя с родословной были проблемы, вплоть до обвинений в том, что она куплена. Во-вторых, поддержкой великих мира сего он неизменно пользовался, добиваясь ее всеми доступными средствами, включая фальсификации документов и многоходовые комбинации интриг.

У Федора Ростопчина складывалась судьба, типичная для дворянских отпрысков конца XVIII века. В десять лет записан в лейб-гвардии Преображенский полк. Пока ребенок растет, служба идет своим чередом, растут и воинские звания. Но в 1786 году молодой офицер берет продолжительный отпуск. Отец отправил его в Европу продолжить образование. Там он даром время не терял. В Пруссии изучал математику и фортификацию, посещал лекции лучших профессоров с мировым именем в Лейпцигском университете. Учеба занимала дни напролет, с 7 утра до 7 вечера с двухчасовым перерывом на обед. В Англии Федор Ростопчин посещает оперные и драматические театры, жадно читает новинки западной литературы. К периоду заграничного путешествия относятся его первые литературные опыты в жанре путевых заметок. Здесь он предвосхитил Н.М. Карамзина. В «Путешествии в Пруссию» проявляется литературная самостоятельность и свобода автора, живой язык и стилистическое многообразие. Словом, перед нами многогранная личность, жадно впитывающая в себя передовые достижения культуры той эпохи. Отметим для себя, что глава русской партии, поднявший накануне нашествия Наполеона знамя борьбы с растленным западным влиянием, угрожающим нашей национальной идентичности, получил блестящее западное образование.

Параллельно учебе наш герой обзаводился нужными связями, мечтал о дипломатической карьере. Но судьба распорядилась по-другому, забросив его на поля брани. Федор Ростопчин становится активным участником русско-турецкой и русско-шведских войн, принимая участие в самых кровопролитных сражениях. Там он подружился с Суворовым. Нужно было отличаться завидной храбростью, чтобы заслужить расположение великого полководца. Верность этой дружбе наш герой сохранит до конца дней генералиссимуса. Ростопчин единственный из высших сановников не побоится гнева Павла I и придет к умирающему опальному полководцу.

29 декабря 1791 года был подписан мир с Портой на условиях России. Протоколы конференции составлял Федор Васильевич Ростопчин. Так накапливался военный и дипломатический опыт. Между тем нашему герою всего 26 лет. Да, незаурядные способности, личная храбрость, волевой напор – все при нем. Но герою повезло родиться в нужное время. Для реализации способностей одаренных, способных принести ощутимую пользу людей вменяемое государство должно выстраивать социальный лифт. Петр заложил его основу, Екатерина по-своему следовала этой линии. При всех поправках на свободные нравы той эпохи и альковные способы возвышения временщиков для решения реальных государственных проблем привлекались квалифицированные кадры, способные обеспечить успех проводимой политики. Это давало энергичным талантливым людям шанс и формировало из них государственных деятелей, а не тусклых раболепных исполнителей. Славная плеяда полководцев и администраторов (часто их функции переплетались и совпадали) Екатерининской эпохи творила историю и с гордостью осознавала свою миссию, что заставляло служить не за страх, а за совесть. Попасть в эту когорту было заветной мечтой Ф.В. Ростопчина. И он не упустил своего шанса.

Стремительное и краткое возвышение Ростопчина произошло при воцарении Павла I, с которым нашего героя связывали давние особые отношения. (Их история подробно раскрывается в книге.) О кратком царствовании Павла даже читающая публика имеет у нас по большей части карикатурные представления, основанные на исторических анекдотах и сплетнях. Недавно вышедшая книга Наталии Зазулиной «Миссия великого князя», опирающаяся на западные источники, характеризующие путешествие Павла по Европе, дает более полное представление об этой противоречивой натуре.

Но здесь речь не о Павле, которого Ростопчин при всем к нему расположении не идеализировал. При нем наш герой занимает должность личного секретаря императора. Должность скромная. Но только с виду. Ростопчин знал, какой властью обладает тот, кто решает, какое прошение выложить на стол, а какое придержать. В будущем значение Ростопчина возросло. Практически на протяжении всего краткого царствования Павла I наш герой находился на вершине власти, был пожалован в генерал-майоры, назначен генерал-адъютантом. По сути, он являлся чем-то вроде главы администрации императора.

Еще одна проверка на прочность. Пылкой, одухотворенной натуре, человеку, обладающему находчивостью и остроумием и, как мы знаем из его воспоминаний и писем, не стеснявшемуся раздавать едкие характеристики своим современникам, тягостно с головой уходить, как сказали бы сегодня, в аппаратные игры. Эту бы голову напрячь для решения серьезных насущных государственных проблем. Но не тут-то было. В условиях абсолютизма, который неизбежно рождает фаворитизм, держи ухо востро. Без учета реального расклада сил невозможно реализовать ни одну, даже самую продуктивную идею. Фаворитизм в ту эпоху явление повсеместное, но у нас он трансформировался в неизжитую до сего времени систему протекционизма.

От расцвета и до заката императорская Россия была поражена системой протекционизма, что в итоге и привело ее к краху. О чем с исчерпывающей полнотой пишет Уильям Фуллер: «Цель протекционизма, основанного на совместной учебе, службе в провинции, родственных связях и просто симпатиях была неизменной – поддержание и расширение своего круга. Достичь этого можно было, лишь защищая интересы всех его членов. Если повышение получал глава той или иной группы, все ее члены могли рассчитывать на продвижение по службе. И наоборот, случись одному получить понижение или быть уволенным, его сторонники также скатывались вниз по карьерной лестнице, поскольку преемник расставлял на их места новых, своих людей. Таким образом, типичный чиновник, помимо места, занимаемого им в министерской иерархии, обладал также неким положением в тайной иерархии протекционизма. Эта система порождала непрекращающиеся войны между разными партиями внутри каждого министерства, поскольку любой чиновник мог удовлетворить свои личные амбиции лишь ценой поражения враждебной ему группы. Понятно, что царские министры работали с постоянным ощущением того, что возглавляемая ими организация кишит людьми, страстно желающими их поражения и постоянно готовыми способствовать этому любыми интригами. Очевидно, параноидальное поведение многих высших чиновников в последние годы царской власти на самом деле представляло собой вполне понятную реакцию приспособления к той среде, в которой им приходилось работать». (Фуллер Уильям. Внутренний враг: шпиономания и закат императорской России. М., 2009. Новое литературное обозрение.)

Ростопчин с успехом постигал законы функционирования протекционистской управленческой среды, не гнушаясь средствами для упрочения своего положения. Настойчивость и хитрость позволили нашему герою занять должность канцлера. Но в результате интриг он был отправлен в опалу и оказался не у дел на долгие годы.

Главный идеолог русской народности и протагонист пропагандистских войн

Оказавшись в опале, наш герой не скучал. Будучи охотником до новых знаний, он достиг выдающихся успехов в предпринимательстве и в литературной деятельности, что в итоге обусловило его победу на общественно-политическом поприще и новое восхождение по иерархической лестнице власти. Оставим в стороне прибыльные эффективные фермерские хозяйства, которые он организовал, сосредоточимся на идеологии. Ибо она станет главным инструментом его нового возвышения.

Современники отмечали, что Ростопчин, хотя и был царедворцем, но отличался верностью и честью. Многие из них полагали, что не окажись он в опале, убийство Павла было бы предотвращено. А еще он был человеком с идеями, идеями государственника, до сих пор обретающими сторонников в политическом классе России. Судите сами: «Россия, как положением своим, так равно и неистощимой силою, есть и должна быть первая держава мира, и посему самому ей должно недремлющим оком иметь надзор над всеми движениями и связями государей сильных в Европе, дабы они сами собою или содействием подвластных держав не предприняли чего-нибудь предосудительного величию России».

Да, Ростопчин был ярый антизападник, но при этом пишет Александру об угрозах от ущербной политики в отношении немцев, евреев и крымских татар. Незаслуженно притесняемые евреи готовы будут приветствовать любую власть, которая посулит им лучшую долю. Польские крестьяне, знавшие о свободах, которые давал Наполеон, готовы будут взбунтоваться. Крымские татары жаждут воссоединения с Турцией.

Государственническими взглядами определяется накал его антизападничества. Тренд прогресса задавала тогда Франция, но от нее же исходила угроза России в лице Наполеона. Одним из первых ее распознал Ростопчин. Он признавал в Наполеоне Бонапарте великого человека, способного навести порядок во Франции, но понимал, что республиканская форма правления превратится при Наполеоне в ширму, прикрывающую единоличную власть. Французское общество не сразу заметит, что свергнув одну монархию, окажется под пятой новой абсолютистской власти. А когда спохватится, будет поздно. Ближайшее время подтвердило его правоту. А пока наш герой становится во главе русской партии, используя свой литературный талант для разоблачения масонов и агентов влияния Франции, высмеивая раболепную тягу ко всему французскому в модах, в языке и в политических симпатиях. Он безусловный протагонист славянофилов, но не только.

Замечательно, что ярый антизападник берет на вооружение в своей борьбе западные политические инструменты, роль и значение которых европейские политики до конца осознают много позже. Это формирование общественного мнения и пропаганда. Не зря Федор Васильевич считал себя не литератором, а пропагандистом!

Между тем приближается гроза двенадцатого года. Государственник Ростопчин создает и спонсирует оппозиционный журнал «Русский вестник», поднимая в нем своими статьями градус патриотизма. И тем самым ставит в неловкое положение Александра I.

Только недавно подписан Тильзитский мир, антифранцузская пропаганда под запретом. Наполеон, чьи агенты внимательно отслеживают российскую прессу, выговаривает императору за недружественные выпады в печати. Изворотливый и хитрый Александр уходит от ответа, сваливая все на проколы цензуры. Мол, не царское это дело вникать в мелкие детали управления. (Известный прием, используемый в большой политике до сего времени.)

Но почему император, который, как известно, не жаловал Ростопчина, не использовал удобный повод для политической расправы с оппозиционером? Потому что наш герой достиг своего, он и сам ход исторических событий переломили общественное мнение. Армии Наполеона стояли на границах России, неизбежность вторжения осознавали все. В таких условиях патриотическая ненависть к французам и уверенность в себе Ростопчина оказались востребованы. Во главе Москвы нужно было поставить человека деятельного и патриотичного.

Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог?

Метафору «неизвестная война» с недавних пор мы относим к Первой мировой войне, роль и значение которой в советской историографии замалчивались и искажались десятилетиями. Но не меньшее число белых пятен до сих пор в истории Великой Отечественной войны. Рискую предположить, что по большому счету у нас любая война может быть отнесена к неизвестным. 1812 год – не исключение. Во всяком случае, вопрос, поставленный А.С. Пушкиным, не снят с исторической повестки:

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

В пользу каждой из названных причин победы существуют серьезные аргументы. Тем важнее вникнуть в суть событий и детально ознакомиться с деятельностью тех исторических фигур, которые находились в их центре. Ростопчин в прямом и переносном смысле одна из ключевых фигур пожара двенадцатого года.

Выше уже отмечалось, что на героя книги в тот судьбоносный для России момент мы смотрим глазами Л.Н. Толстого. Но роман Толстого не является историческим источником, о чем неоднократно предупреждал сам автор. В отношении же Ростопчина он сознательно избегает прагматических оценок: «Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе». Толстой был убежден, что всякая попытка сознательно воздействовать на ход истории обречена.

Нас же интересует именно то, что заключено Толстым в скобки. Возбуждать патриотическую ненависть к противнику, подступающему к столице, укреплять у народа уверенность в себе – важнейшая задача руководителя обороны. Харизматичность лидера, его внутренняя убежденность в победе самым прямым образом воздействуют на моральный дух населения. «Афишки Ростопчина», позже вызывавшие критику из-за своего лубочного псевдонародного стиля, по свидетельствам современников воздействовали на души простолюдинов, являясь эффективными инструментами военной пропаганды. Он бдительно следил за тем, чтобы новости народу подавались в нужном виде. Напомню, что Ростопчин считал себя в первую очередь пропагандистом. Задачей губернатора было заставить молчать пораженцев и до поры сдерживать страсти патриотов.

Особую тревогу вызывали настроения низших слоев, ибо французские агенты распространяли слухи о свободе и привилегиях, которые получает простой народ в государствах, перешедших под контроль Наполеона. Значительная часть москвичей имела конформистские или пораженческие настроения. Был момент, когда даже Платов готов был перейти к французам. Чем ближе отступавшая армия приближалась к древней столице, тем больше всякого сброда стекалось в Москву. Одновременно с радикальными проявлениями патриотизма процветали мародерство и разбой. Сколачивались целые банды, одни из которых объявляли себя подданными Наполеона, другие же занимались грабежами без всякой политической окраски, а попросту пользуясь временной дезорганизацией государственного управления в местах, соседствующих с территорией, занятой неприятелем. Так на практике выглядела поднявшаяся дубина народной войны.

Остервенение народа необходимо было поддерживать, но при этом по необходимости держать его в узде. Сложнейшая задача, выполнение которой чревато непредсказуемыми эксцессами. До поры ее удавалось решать: арестовывать и высылать выявленных коллаборационистов и пресекать шпиономанию, выливавшуюся в расправы над жителями с иностранными фамилиями. Усилиями генерал-губернатора в Москве до последнего момента царило спокойствие, о чем свидетельствуют очевидцы.

Кроме обеспечения порядка в прифронтовом городе, он организовал снабжение армии боеприпасами и продовольствием, подготовил помещения для размещения раненых. (Невероятно сложные логистические задачи, учитывая возможности того времени и прифронтовую обстановку). Словом, он сделал все, что в его силах и подготовил Москву к предстоящему сражению. Таким образом, заключенный Толстым в скобки вопрос имеет ответ. Старательная и энергическая деятельность графа Ростопчина была полезна! Но битва за Москву не состоялась.

Пятый пункт

Размышляя над причинами, что помогли отвести грозу двенадцатого года, А.С. Пушкин перечисляет четыре пункта (остервенение народа, зима, Барклай и русский бог), но не принимает во внимание пятый – сожжение Москвы, в котором наш герой сыграл ключевую роль. (Именно сожжение, а не сдача древней столицы во имя сохранения и укрепления армии.) Что понятно, поскольку во времена Пушкина преобладала версия о стихийном возникновении пожаров, к ней же склонялся и Толстой, Ростопчин же в своих послевоенных записках всячески отрицал свою роль главного организатора спецоперации. На то были свои причины.

Между тем Пушкин проявляет поразительное историческое чутьё, прозревая суть недавних событий при отсутствии документальных свидетельств, которыми мы обладаем сегодня, обнажая скрытые механизмы, обеспечившие победу в отечественной войне. На первый взгляд, ряд причин, построенных им, выглядит странно. Оставим в стороне нашего неизменного союзника в отечественных войнах – генерала мороза. Но почему Барклай, а не Кутузов, военный гений которого превозносится до сего времени? Как можно ставить в один ряд такие несопоставимые величины, как остервенение народа, деятельность полководца и божественное предопределение? Но внутренняя связь этих факторов существовала и наиболее ярко проявилась в деятельности Ростопчина, волей судьбы оказавшегося на их пересечении.

С самого начала военно-политическое руководство понимало, что разгромить армию вторжения в генеральном сражении не удастся. Избранная тактика отступления была единственно верной, ибо вынуждала Наполеона растягивать коммуникации, отвлекая силы на их обеспечение. Но, втягивая Бонапарта вглубь страны, параллельно этой стратегии была применена тактика выжженной земли. Своей! Реальностью она стала уже в Смоленске. Императору такая стратегия и тактика популярности не прибавляла, поэтому для её реализации был избран человек с пятым пунктом. Если кто забыл, в советских анкетах под этим пунктом фиксировалась национальность. Лукавый властитель осознавал что делал, когда возложил ответственность за сдачу огромных территорий врагу на Барклая, полководца с нерусской фамилией. Бог не имеет национальности. Племенной припиской обладают лишь языческие боги, отличающиеся подозрительностью к чужакам, ревниво охраняющие свою территорию. Такие боги требуют ритуальных жертв и подтверждают своё вмешательство в земные дела чудесными знамениями. Политической жертвой, принесённой на алтарь отечества, стал Барклай, которого Пушкин справедливо считал тем, кто отвёл грозу двенадцатого года. Кутузов, в сущности, лишь продолжил его линию, доведя её до логической точки, сдав Москву.

Свои отношения с русским богом прагматически точно выстраивал Ростопчин, который работал непосредственно на земле. Не берусь рассуждать о такой тонкой трудноуловимой материи, как народный дух, но психологию толпы генерал-губернатор чутко улавливал и искусно манипулировал её страстями и фобиями в целях поддержания порядка в прифронтовом городе и патриотического настроя у его жителей. Во всяком случае, паники, что случилась в Москве 16 октября 1941 года, он не допустил. Вести с фронта все тревожнее, победа при Бородине выглядит сомнительно. Для успокоения масс используется доброе предзнаменование: запутавшийся в веревках сокол (символ супостата Бонапарта), повисший кверху когтями на кресте православной церкви. Этот сюжет получает немедленное отражение в афишках и будет передаваться из уст в уста.

Ритуальная жертва? Пожалуйста. Ей в последний момент станет купеческий сын Верещагин, а в глобальном историческом контексте – сожженная, но не покорённая Москва. «Напрасно ждал Наполеон… Москвы коленопреклоненной». И далее по тексту М.Ю. Лермонтова. Впрочем, между обеими, на первый взгляд, несопоставимыми жертвами прослеживается нерасторжимая связь.

Знал ли Ростопчин о готовящейся сдаче Москвы? Толстой считал, что да. Между тем факты говорят об обратном. Кутузов до последнего момента уверял его в решении оборонять древнюю столицу. Отсюда призыв генерал-губернатора вступать в ополчение, собравшись на Трёх Горках, куда наш герой в последний момент не явился. Почему? В последний момент выяснилось, что, несмотря на клятвенные заверения распределить ополченцев между различными подразделениями, Кутузов намеревался направить отряды, целиком состоявшие из ополченцев, против наполеоновских корпусов, совершавших обходной маневр. Бросать на растерзание профессиональной армии необученных ополченцев. На такой шаг руководство страны будет способно лишь спустя столетие с небольшим. На память приходят строки Б. Окуджавы: «Джазисты уходили в ополченье, цивильного не скинув облаченья».

По распоряжению генерал-губернатора ополченцы были выведены из города и присоединились к отступающим войскам. Вызывает недоумение тот факт, что главное административное лицо Москвы не было приглашено на знаменитый военный совет в Филях, где принималось судьбоносное для города решение. О нем Ростопчин узнает из письма Кутузова, которое повергает его в шок. В романе Толстого на военном совете за принятое решение Кутузов берет всю ответственность на себя. Зная особенности функционирования той вертикали власти, трудно предположить, что опытный царедворец Кутузов предварительно не согласовал такое решение с императором. Разумеется, прямых распоряжений, компрометирующих высшее руководство, не поступало. Достаточно было косвенных сигналов, доказательства которых сегодня у историков имеются. Ростопчин не был готов к такому развороту событий, но, мгновенно оценив ситуацию, резко перестроился, сделав все в тот момент возможное для вывоза из города раненых и церковных ценностей. Все это приходилось делать в считанные часы. Параллельно из Москвы были вывезены пожарные трубы. Следовательно, существовал секретный план сожжения города в случае занятия его неприятелем. О существовании плана спецоперации помимо спланированного вывоза средств пожаротушения говорит заблаговременная подготовка зажигательных снарядов в Воронцове и подбор надлежащих исполнителей этой деликатной миссии. Непосредственное руководство поджогами было поручено полицейскому чину Яковлеву, который одновременно являлся крупным авторитетом в криминальном мире Москвы. Переплетение этих ролей отнюдь не новое явление в нашей истории. А кому же ещё доверить подобную работу? Чистоплюй, воспитанный на кодексе дворянской чести, за неё не возьмётся.

Помимо поднятия градуса патриотизма на уровень остервенения народа, сожжение Москвы преследовало чисто прагматические цели, оставляя запертую в горящем городе армию Бонапарта без материальной и продовольственной базы, заведомо обрекая его на бегство из России в условиях лютой зимы. Русский патриот, граф Ростопчин, действовал в тех условиях быстро, решительно и беспощадно в соответствии с обстоятельствами.

Кто такой купеческий сын Верещагин, которого генерал-губернатор отдал на растерзание возбужденной толпе, окруживший дом градоначальника? По законам военного времени он вражеский агент, распространявший прокламации врага, склонявшие население осаждённого города к сдаче. В ходе расследования было доказано, что выкраденные при содействии сына почтмейстера соответствующие обращения из французских газет были Верещагиным размножены и передавались из рук в руки. Да за такое пособничество врагу в 1941 г. расстреливали немедленно без суда и следствия. В 1812 г. за подобные преступления полагалась высылка из города с последующим тюремным заключением. Ростопчин превысил свои полномочия, сыграв на шпиономании, утолив тем самым потребность остервеневшей толпы в ритуальной жертве, после чего беспрепятственно покинул город. Как следует из писем императора, в целом деятельностью генерал-губернатора в эти критические для страны дни царь остался доволен.

А дальше между ними наступает полное охлаждение отношений, что видно из показного невнимания к письмам и депешам градоначальника, целенаправленное принижение и замалчивание его роли в войне двенадцатого года, вплоть до того, что его портрета нет в галерее героев отечественной войны. Между тем многие историки не без основания считают, что сожжение Москвы едва ли ни главная причина, которая помогла отвести грозу двенадцатого года. Тот самый пятый пункт, которого не достаёт у Пушкина, но органично вписывается в названные им четыре фактора победы. Откуда же такая демонстративная несправедливость начальства, которую остро переживал наш герой?

Служить России лучше вдали от неё

Смолоду Фёдор Васильевич стремился к дипломатической карьере, мечтая приносить пользу Отечеству за рубежом, но судьба распорядилась иначе, вовлекая его в гущу событий на родине.

Администраторам и военачальникам, принимающим решения, связанные с серьёзными издержками, наивно рассчитывать на благодарность начальства и благосклонность общественного мнения современников. Во все времена начальство стремится приписать себе главную роль в организации победы, списав заплаченную за неё цену на непосредственных исполнителей. Чуткое к сигналам сверху общественное мнение мгновенно меняет свой вектор, низвергая с пьедестала вчерашнего героя. Не лишенный проницательности наш герой не сразу понял, от чего впал в немилость императора. Ведь он служил царю и Отечеству не за страх, а за совесть. При назначении на должность отказался от денежных выплат и пожалования деревнями, полагавшихся по статусу градоначальнику в то время. Но теперь он ждал наград, не материальных, но моральных, доказывающих продолжение поддержки со стороны императора. Но не дождался, ордена сыпались на всех, кроме него. Почему?

Война вступала в завершающую фазу. Лукавый властитель сменил политический имидж. Ещё вчера он молчаливо поддерживал остервенение народа в борьбе с врагом рода человеческого. Известно, что когда нужна одна победа, мы за ценой не постоим. Но теперь ситуация изменилась. В экспортном варианте царь выполнял благородную роль освободителя Европы от узурпатора. Поэтому демонстрировал европейский лоск и рыцарское отношение к поверженному врагу. В таком контексте варварские способы ведения войны на собственной территории надо было замалчивать. По сути дела, сталкивались два мировоззрения: европейское, где постулируется примат личности над государством, и восточное, при котором государственные интересы важнее частных. Личными жертвами при необходимости можно легко пренебречь. Этот тренд до сих пор вызывает особое чувство гордости у патриотов.

Но у сокрытия царем спецоперации по сожжению Москвы была ещё одна причина прагматического свойства. Если признать поджог города организованным свыше, то тогда может встать вопрос о компенсациях гражданам за утраченное имущество. А казна была пуста. Владельцы сгоревших домов возвращались на пепелища, вид которых охлаждал их недавний патриотический пыл и побуждал задуматься о том, не слишком ли велика цена победы.

Персональным виновником понесённых утрат публике виделся граф Ростопчин. Наш герой не сразу понял смену вектора государственных и общественных настроений. А когда разобрался, то немедленно стал отрицать свою роль в поджоге Москвы. Лишившись благосклонности императора, он тем не менее стоически выполнял свои должностные обязанности генерал-губернатора опустошённой столицы. Сжигать проще, чем восстанавливать. Для восстановительных работ требуются большие финансовые ресурсы, которыми государство тогда не обладало. Но наш герой не зря в своё время, когда оказался не у дел, приобрёл серьезный коммерческий опыт. Привлекая кредиты и эффективно используя скудный городской бюджет, он медленно, но верно восстанавливал разрушенный город. Однако и на этом поприще умудрился нажить себе могущественных врагов. Причина заключалась в том, что граф был крайне щепетилен в финансовых вопросах, пресекая попытки казнокрадства, от кого бы они ни исходили. О безупречной честности Ростопчина в этом вопросе говорит хотя бы тот факт, что Москву он покинул с тридцатью рублями в кармане. В период той отечественной войны не было принято конфисковывать у населения транспортные средства для нужд армии. Организуя вывоз раненых и ценного имущества, он был вынужден расплачиваться с перевозчиками по большей части личными средствами. Но настали иные времена, война катилась на Запад.

Преследуя отступающего противника, наши войска отбирали у него награбленные в Москве ценности и тут же реализовывали лозунг, впоследствии провозглашённый большевиками: «Грабь награбленное». Конфискованное у французов имущество делилось на две равные кучки, одна из которых подлежала сдаче в казну, а другая рассматривалась в качестве законной добычи победителей. Так поступал и атаман Платов, и некоторые другие прославленные генералы. Кутузов закрывал на эти «шалости» свой здоровый глаз, полагая, что война все спишет. Наш герой неуклонно боролся с коррупцией в рядах армии, наживая себе могущественных врагов.

Итог деятельности русского патриота, получившего заслуженную оценку за пределами отечества

В таких обстоятельствах, оболганный молвой, обойдённый вниманием государя, наш герой ещё некоторое время исполняет обязанности генерал-губернатора, а затем, сочтя свою миссию выполненной, добровольно подаёт в отставку и переселяется в Европу. Поразительно, но именно там его заслуги в победе над Наполеоном были по достоинству оценены. Тому способствовало сразу несколько обстоятельств. Вывозя раненых и ценное имущество из Москвы, генерал-губернатор не позаботился о вывозе своих архивов, которые попали к врагу, были разобраны Французской разведкой и частично опубликованы в западной прессе, что было выгодно Бонапарту для изобличения варварства и дикости русских. Кроме того, многие непосредственные участники русского похода Наполеона, среди них были как опытные военные, так и будущий писатель мирового уровня – Стендаль, сходились во мнении, что решающим фактором, обусловившим гибель французской армии, следует признать сожжение Москвы. Их оценки не были отягощены патриотическими и художественными пристрастиями соотечественников Ростопчина.

Изменило ли это отношение графа к Западу в целом и к Франции в частности, которая продолжала олицетворять собой тренд общественного прогресса.

Отнюдь. Ростопчин умирает на родине, успев едко высказаться по поводу восстания декабристов, одухотворенных идеями свободы, равенства и братства, почерпнутых все из той же Франции. «Обыкновенно сапожники делают революции, чтобы сделаться господами, а у нас господа захотели стать сапожниками».

Педагогические выводы

Поскольку я рассматривал книгу Л. Портного с позиции учителя, постараюсь кратко сформулировать педагогические выводы, возникающие по мере знакомства с ней. Выводы эти призваны ответить на главный вопрос: нужны ли подобные книги юношам, обдумывающим житьё?

Книга развивает критическое чутьё, формируя исторические воззрения, не искаженные идеологическими и иными мифологемами;

В свою очередь, критическое чутьё помогает выстраивать молодому человеку защиту от манипуляций, арсенал которых сегодня невероятно велик;

Книга позволяет увидеть дистанцию между идеалом и действительностью и не впадать в ступор от этого несоответствия;

Её чтение расширяет культурный горизонт, создавая целостную картину исторических и художественных оценок эпохи в их противоречиях и взаимном переплетении;

Автор не навязывает читателю готовых мнений, но исподволь формирует историзм мышления, предполагающий сочетание искренней любви к своим традициям с осознанием ценности общечеловеческой солидарности. Он постепенно подводит читателя к выводу о том, что за железным занавесом, какими бы идеологическими или политическими причинами ни оправдывалось его существование, развитие останавливается, ибо в нормальном культурном организме необходимо кровообращение, которое обеспечивает обмен идей и столкновение мнений. На этих путях преодолеваются племенные страхи и фобии, предотвращается опасное замыкание культуры.

Книга предоставляет богатую пищу для выработки объективного взгляда на исторический процесс в единстве всех его сторон: экономической, политической социальной и нравственной;

Последняя сторона, явно недооценённая сегодня, особенно важна, поскольку, как показывает весь ход истории, обрушению имперских, государственных и прочих построений, представлявшихся современникам незыблемыми, всегда предшествует моральная деградация власти и общества.

И наконец, книга формирует у молодого человека ответственное отношение к жизни, несовместимое с детерминизмом, какие бы идеологические или религиозные формы он ни принимал.

Детерминизм в любой оболочке маскирует рабское отношение к жизни, выраженное в устойчивом убеждении, что от личных усилий человека ничего не зависит. Но человек – творец своей судьбы, а в определенном смысле и истории. Жизнь и судьба графа Ростопчина, сотканного из противоречий русского патриота с мышлением западного скептика, царедворца и крупного администратора, работавшего в предлагаемых эпохой обстоятельствах, тому доказательство.

Подводя итог педагогическому анализу книги, отмечу, что она решает серьезную задачу воспитания историей. Отдаю себе отчет в том, что лишь незначительная часть молодых людей остановит свой выбор на профессии историка, превратившись в архивных юношей. Поэтому нет нужды накачивать всех мертвой цеховой ученостью. Но историческое мышление необходимо каждому человеку, ибо оно не уводит от жизни, а вводит в ее глубину. Да, вступающие в жизнь поколения имеют все основания гордиться своей историей. Но репрессивное и солидарное замалчивание негативного исторического опыта оказывает юношеству дурную услугу.

Е.А. Ямбург

Глава 1

«Он более не был узником, он возвращался на Родину, в Россию».

Софья де Сегюр[1]

Федор Васильевич Ростопчин родился 12 марта 1765 года в селе Козьмо-Демьянске Ливенского уезда. Правда, единого мнения о точной дате рождения нет. Так, например, А. Терещенко датой рождения указывал 12 марта 1763, а не 1765 года[2]. На надгробии графа Ростопчина на Пятницком кладбище в Москве годом рождения также значится 1763-й. Но сам Федор Васильевич писал: «В 1765 г., 12 марта я вышел из тьмы и появился на Божий свет»[3].

В «Родословном сборнике русских дворянских фамилий» В.В. Руммеля и В.В. Голубцова годом рождения значится 1765 год. Оттуда же мы узнаем, что наш герой происходил из дворянского рода, малоизвестного к концу XVIII века. По сведениям, приведенным в вышеназванном сборнике, родословная Федора Васильевича Ростопчина выглядит следующим образом:

«Давыд Рабчак, крымский татарин, жил в начале XV столетия.

Михаил Давыдович Ростопча, выехал из Крыма в Россию около 1432 г.

Степан Михайлович Степуря-Ростопчин.

Игнатий Степанович.

Дмитрий Игнатьевич Молчан.

Иван Дмитриевич.

Юрий Иванович, новгородский помещик.

Андрей Юрьевич, стряпчий и воевода (1636–1658).

Михаил Андреевич, жилец[4], помещик Ливенского уезда (1683). (Его «братом» был Иван Ильич Давыдов.)

Федор Михайлович.

Василий Федорович, отставной майор, помещик Ливенского уезда, за заслуги сына пожалованный в действительные статские советники и кавалером Ордена Святой Анны I степени. Жена Крюкова.

Федор Васильевич Ростопчин…»

Итак, предками Федора Ростопчина были крымские татары, перешедшие на российскую службу. Известен и многими цитируется рассказ нашего героя, изложенный в шутливой форме, о том, почему он не князь. Предки прибыли в Россию зимой. Государь предложил на выбор – княжеский титул или шубу. Мороз стоял крепкий, и они отдали предпочтение шубе. Шутка с намеком на то, что Ростопчин был без пяти минут князем.

Сам Федор Васильевич утверждал: «…Родоначальник нашей фамилии, поселившийся в России назад тому более трех столетий, происходил по прямой линии от одного из сыновей Чингисхана»[5]. Примечателен и тот факт, что в молодости Федор Ростопчин сочинял стихи от имени лирического героя Линдора, персонажа комедии Бомарше «Севильский цирюльник». Под этим именем, как мы помним, скрывался граф Альмавива, желавший до определенного момента не выставлять напоказ свое высокое происхождение.

Совершенно иную версию происхождения Федора Васильевича Ростопчина изложил Филипп Филиппович Вигель в своих «Воспоминаниях». Знаменитый мемуарист утверждает, что отец Федора Васильевича Ростопчина был крепостным, но сумел выкупиться, получить нижние чины и накопить денег, чтобы дать образование сыну. Филипп Филиппович Вигель пишет, что слышал об этом не раз из собственных уст Василия Федоровича Ростопчина, отца будущего графа[6]. Правда, в записках Вигеля имеются очевидные неточности. Так, он сообщает, что Федор Васильевич был единственным сыном в семье. Но известен и никем не оспаривается тот факт, что у будущего графа было два брата – Петр Васильевич Ростопчин, о котором мы еще скажем ниже, и незаконнорожденный Степан Явленский. О последнем Федор Васильевич Ростопчин сам никогда не упоминал, но можно предположить, что тайно ему покровительствовал. Иначе не объяснить тот факт, что в 1801 году Степан Явленский получил потомственное дворянство.

Простим Филиппу Филипповичу Вигелю то, что он недосчитался двух братьев графа Ростопчина. Куда любопытнее свидетельство о том, что Ростопчин происходил из крепостных. По свидетельству Вигеля, сам Василий Федорович Ростопчин неоднократно рассказывал об этом зятю автора записок, некоему Алексееву, служившему в Москве полицеймейстером.

Если Филиппушка, как называли Вигеля друзья, ничего не перепутал и не ошибся, то выходит, что родословная Федора Васильевича Ростопчина была сфабрикована. Вопрос, кто мог ее сфабриковать и возможна ли вообще такая подтасовка.

Если предположить, что родословная была сфабрикована, то, скорее всего, это было дело рук Василия Федоровича Ростопчина, который отдал все силы, чтобы избавиться от крепостной зависимости и вывести в люди сыновей.

Чтобы ответить на вопрос, возможно ли было состряпать такую подделку, обратимся к известному сочинению Александра Николаевича Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». В самом начале присутствует любопытная сценка. В Тосне путешественник, спасаясь от дурной погоды, зашел в почтовую избу, где застал «старого покрою стряпч[его], едущ[его] в Петербург с великим множеством изодранных бумаг». Между ними завязался разговор. Вот что поведал стряпчий: «Я, нижайший ваш слуга, быв регистратором при разрядном архиве[7], имел случаи употребить место мое себе в пользу. Посильными моими трудами я собрал родословную, на ясных доводах утвержденную, многих родов российских. Я докажу княжеское или благородное их происхождение за несколько сот лет. Я восстановлю не редкого в княжеское достоинство, показав от Владимира Мономаха или от самого Рюрика его происхождение»[8].

Дальнейшее развитие событий по сути комично. Стряпчий рассказал, как он предложил свой труд «молодым господчикам», уверенный, что те будут счастливы обрести документальное подтверждение принадлежности к древним дворянским фамилиям. Однако стряпчий был оскорблен, «вместо благоприятства попал в посмеяние». Наверное, горемычный чиновник искал сочувствия у случайного встречного, коим оказался герой «Путешествия из Петербурга в Москву». Но последний посоветовал продать бумаги «на вес разносчикам на обертки». Подобное предложение должно было нанести стряпчему еще большее оскорбление. Но покорный перу писателя горемыка остался в величайшем благоговении, пораженный, видимо, глубиною мысли о зле «хвастовства древния породы».

Томас Лоуренс

Портрет Семена Романовича Воронцова

Василий Андреевич Тропинин

Портрет Николая Михайловича Карамзина

Сэр Джошуа Рейнольдс

Портрет Лоренса Стерна

Пётр Федорович Соколов

Портрет Евграфа Федотовича Комаровского

Вигилиус Эриксен

Екатерина II на коне

Литография Поля Пети

Граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин

Лоренц Паш Младший

Портрет шведского короля Густава III

Гравюра Иоганна Петера Пихлера

Принц Виктор Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбургский

Дмитрий Григорьевич Левицкий

Портрет Александра Васильевича Суворова

Иоганн-Баптист Лампи Старший

Портрет князя Григория Александровича Потемкина-Таврического

Неизвестный художник

Портрет султана Абдул-Хамида I

Иоганн-Баптист Лампи Старший

Портрет князя Александра Андреевича Безбородко

Теперь представим себе, что стряпчий встретил бы в почтовой избе не какого-то вольнодумца, а человека расторопного, только что откупившегося от крепостной зависимости и мечтающего стать еще большим барином, чем тот, которому служил до недавнего времени. Такой чиновник вполне мог бы подыскать за умеренную плату достойного предка.

Происхождение Ростопчина подтверждают «Родословный сборник русских дворянских фамилий» В.В. Руммеля и В.В. Голубцова и «Российская родословная книга, издаваемая князем Петром Долгоруковым». Но их труды основаны на сведениях из разрядных архивов, где стряпчие трудились и стряпали.

Кроме того, имеются и расхождения между сведениями о происхождении Федора Васильевича Ростопчина, приведенными в книге В.В. Руммеля и В.В. Голубцова, и сведениями, изложенными в книге князя П.В. Долгорукова.

В.В. Руммель и В.В. Голубцов ведут происхождение графа Ростопчина от Давыда Рабчака. У Долгорукова о Давыде Рабчаке ничего не сказано. Как не сказано и о его сыне Михаиле, перебравшемся в Россию в 1432 году. Первое упоминание о предках нашего героя в книге князя Долгорукова относится ко времени на сто лет позднее, чем в сборнике В.В. Руммеля и В.В. Голубцова. «Предок их [Ростопчиных. – Л.М. Портной] Борис Федорович по прозванию Растопча выехал из Крыму и принял св. крещение при великом князе Василии Иоанновиче, в шестнадцатом веке», – сообщается в труде князя Петра Владимировича Долгорукова.

Вслед за Борисом Федоровичем по прозванию Растопча князь Долгоруков упоминает внука оного Растопчи – Немира Григорьевича Растопчина, убитого 2 октября 1552 года под Казанью. Затем – некие Иван Растопчин, находившийся «в рындах при царе в походе 1562 года», и Ратай Растопчин, бывший посадным головою в Ряжске в 1585 году.

Ни Борис Федорович, ни Немир Григорьевич, ни Ратай Растопчин не упоминаются в сборнике В.В. Руммеля и В.В. Голубцова. Имеется несколько Иванов, но в числе прямых предков Федора Васильевича Ростопчина есть только один – Иван Дмитриевич. Тот ли это рында, что служил при Иване Грозном, остается неясно.

Наконец, в книге князя П.В. Долгорукова появляется Матвей Игнатьевич, сведения о котором совпадают с информацией из «Родословного сборника русских дворянских фамилий» В.В. Руммеля и В.В. Голубцова. Но он не является прямым предком Федора Васильевича Ростопчина.

Так обстоят дела с предками нашего героя.

Имеются некоторые противоречия в сведениях о родном брате, матери Федора Ростопчина и его старшем сыне.

В «Родословном сборнике» В.В. Руммеля и В.В. Голубцова годом рождения первенца нашего героя указан 1796 год. Между тем известно, что Сергей Федорович Ростопчин появился на свет в конце 1794 года во время первой ссылки Федора Васильевича, когда он с молодой женой по повелению Екатерины II провел год в отцовском имении.

Имеется некоторая путаница и с датами, касающимися родного брата нашего героя Петра Васильевича Ростопчина. В вышеназванном сборнике указано, что он погиб во время русско-шведской войны, взорвав попавшую в окружение шлюпку. Что соответствует действительности, но год смерти – 1787-й – указан неверно, сам военный конфликт начался только в 1788 году. Скорее всего, в «Родословном сборнике» В.В. Руммеля и В.В. Голубцова имеет место быть попросту опечатка. В действительности Петр Ростопчин погиб в 1789 году. Более странным выглядит тот факт, что в этом источнике не указана дата рождения младшего брата нашего героя. А с датой его рождения мы наблюдаем некоторую путаницу. «Русский биографический словарь» сообщает, что мать Федора Васильевича Ростопчина умерла в 1766 году после рождения второго сына, Петра[9]. Следовательно, тому в момент смерти в 1789 году было 23 года. Но сам Федор Васильевич Ростопчин сообщал: «…мой несчастный брат, обретший смерть в 18 лет на водах финских…» Выходит, что Петр Ростопчин появился на свет в 1771 году, то есть через пять лет после смерти матери, если верить сведениям «Русского биографического словаря».

Возможно, Филипп Филиппович Вигель что-то перепутал или оказался в плену какого-то розыгрыша, а может, попросту дал волю собственному воображению. Но в то же время странные нестыковки в биографических сведениях Федора Васильевича Ростопчина не позволяют отбросить версию Вигеля как совершенно невозможную. Нельзя исключать, что отец нашего героя и впрямь некогда был крепостным, который сперва выкупил свободу, а затем приобрел и подходящую родословную.

Но с другой стороны, обратим внимание на тот факт, что никто из современников нашего героя, никто из мемуаристов не сетовал на то, что им, представителям древних фамилий, приходилось подчиняться выскочке из бывших истопников в период службы Ростопчина при дворе Екатерины II и тем более при его возвышении в период царствования Павла I. Потомки Рюриковичей, служившие императорским особам, с ревностью следили за выскочками. Достаточно посмотреть на отклики по поводу возвышения бывшего брадобрея Кутайсова или сожаления Кутузова по поводу того, что приходилось подавать кофе в постель Платону Зубову, чтобы понять: родословная Федора Васильевича Ростопчина не вызывала сомнений.

Ненавидевший Ростопчина граф Никита Петрович Панин в 1814 году в записке «Мои сношения с Ростопчиным» сообщил о предке Федора Васильевича, который в 1707 году указом Петра Великого был сослан на работы в кандалах за лжесвидетельство[10]. Упомянутый указ находится в Полном собрании законов Российской империи под номером 2179.

Впрочем, вместе с благоприобретенной родословной можно было приобрести и каких угодно предков.

Как бы то ни было, а судьба Федора Ростопчина была типичной для дворянских отпрысков конца XVIII века. Он рано лишился матери. Как уже было сказано, Надежда Александровна Ростопчина, урожденная Крюкова, умерла в 1766 году вскоре после рождения второго сына, Петра. Детство и юность наш герой провел в селе Козьмо-Демьянске, окруженный иностранными боннами и гувернерами. Он овладел в совершенстве французским и немецким языками. Но благодаря священнику Петру и няньке Герасимовне проникся русским духом и усвоил русскую культуру[11].

Предположительно, в 1784 году юный Ростопчин встретил и полюбил Варвару Алексеевну Хованскую. Но пятнадцатилетняя княжна отдала предпочтение князю Кириллу Александровичу Багратиону. В этом браке она родила двоих сыновей и умерла 18 апреля 1788 года, будучи 19 лет от роду.

Было ему 10 лет, когда по ходатайству отца записали его в лейб-гвардии Преображенский полк. По обыкновению славных екатерининских времен, пока юноша получал домашнее образование, служба шла своим чередом. В 1775 году он был капралом, в 1776-м – фурьером, а в 1777-м – сержантом. В 1782 году он уже был прапорщиком, а в 1785 году явился на действительную службу и сразу же стал подпоручиком.

Через год Ростопчин взял продолжительный отпуск. Отпуск молодым офицерам, только что приступившим к службе, предоставлялся при условии продолжения образования, что соответствовало намерениям Федора Ростопчина. Учиться он хотел за границей. Благодаря финансовой поддержке со стороны отца Федор Ростопчин отправился в Европу продолжить образование. Пребывание за границей длилось два года – с 1786-го по 1788-й, меж тем служба продолжала исправное движение: в 1787 году ему было присвоено звание поручика[12].

Во время путешествия Ростопчин обзавелся крайне полезными для себя знакомствами с русскими дипломатами. В столице Пруссии наш герой был представлен посланнику графу Сергею Петровичу Румянцеву и его предшественнику князю Владимиру Сергеевичу Долгорукову, который еще находился в Берлине. Здесь же Федор Ростопчин подружился с Сергеем Николаевичем Долгоруковым, племянником князя В.С. Долгорукова.

Граф Сергей Петрович Румянцев сочинял небольшие пьесы и басни на французском и русском языке. Вероятно, он поощрял литературные опыты Федора Ростопчина. Позднее, в период проживания в Москве и в бытность московским градоначальником, Федор Васильевич Ростопчин стал частым гостем Сергея Петровича Румянцева. В его доме на Маросейке собиралось московское светское общество. Здесь Ростопчин исполнял свои короткие пьесы и рвал их тут же по прочтении.

В Лондоне Ростопчин познакомился с графом Семеном Романовичем Воронцовым. С графом Сергеем и графом Семеном, как Румянцева и Воронцова называли друзья, наш герой сохранял дружеские отношения на протяжении всей жизни.

Семен Романович Воронцов с большим радушием принимал молодых путешественников из России, полагая, что знакомство с Англией является важной частью образования. Молодые Федор Ростопчин и Виктор Кочубей, племянник графа Безбородко, произвели на него особенно благоприятное впечатление. «Если бы наши молодые люди походили на гг. Ростопчина и Кочубея, – делился Семен Романович с братом, – так мы могли бы только надеяться на будущее. Но ведь это исключения, а вообще те из молодежи, которые не испорчены сердцем, испорчены со стороны ума»[13].

Единственное, что было общего у графа Семена Романовича Воронцова и Федора Васильевича Ростопчина, это любовь к России. Во всем остальном, начиная от возраста и заканчивая взглядами и темпераментом, они были полными противоположностями. «…Эти два человека могли сходиться разве как сходятся крайности, – что ничуть не вредило гармонии отношений» – так охарактеризовал их дружбу биограф графа Воронцова[14].

В Пруссии Ростопчин усердно изучал математику и фортификацию, посещал лекции в Лейпцигском университете, брал частные уроки в Берлине. Его преподавателем по математике стал Максимилиан Салвемини, сын знаменитого немецкого математика и астронома итальянского происхождения Джованни Франческо Мауро Мельхиоре Салвемини ди Кастильоне, более известного под именем Иоганн Кастильоне. Преподаватель был крайне популярен, и записаться к нему было непросто. Но Ростопчин проявил настойчивость. «Для математики я захотел учиться непременно у Кастильона-сына», – сообщал он в письме князю Сергею Николаевичу Долгорукову[15]. Максимилиан Салвемини преподавание математики совмещал с занятиями музыкой. В историю он вошел как музыкант, теоретик и историк музыки.

Уроки фортификации Ростопчин брал у гражданина Беллера. Разработки последнего позднее вошли в учебник «Сведения о полевой фортификации, необходимые для офицеров, предложенные г. Годи, приумноженные гражданином Беллером, переведенные и вновь дополненные капитаном Н. Петряевым, экспедитором по ученой части в Департаменте водяных коммуникаций». Названный труд издан был в 1802 году в Санкт-Петербурге.

Учеба занимала дни напролет с 7 утра до 7 вечера с двухчасовым перерывом на обед с 1 до 3. Впрочем, несмотря на напряженное расписание занятий, не чурался Ростопчин и уроков совершенно иного свойства. В Берлине он играл в карты, а в Англии брал уроки кулачного боя[16]. Вряд ли, конечно, отец нашего героя, провожая сына в Европу за знаниями, имел в виду науку мордобития. Да и азартные игры не предполагались в качестве предмета.

В записках «Путешествие в Пруссию» Ростопчин сообщал, что ввозить карты в королевство Фридриха Вильгельма II было опасно. Если не откупишься, дав талер, таможенники перетрясут походные сундуки в поисках запрещенного. Владельцев карточных колод за игру в карты штрафовали на 100 талеров[17]. Но строгие меры не помогали. Только-только завершилось правление Старого Фрица, как называли Фридриха II Великого. Корона перешла к его племяннику Фридриху Вильгельму II. Он с воодушевлением принялся отменять налоги, раздавать ордена и обустраивать жизнь своей фаворитки, прусской мадам Помпадур, Вильгельмины Энке, графини Лихтенау. О начинающемся упадке прусское общество еще не ведало. Время проводили весело, азартные игры процветали.

Ростопчину везло. Играя, он выигрывал и сумел не промотать папенькины денежки. А однажды будущий граф выиграл в карты свою судьбу. Тогда, конечно, он этого еще не знал. А было так.

В Берлине Ростопчин обыграл прусского майора. Денег у последнего не оказалось, однако представление о карточном долге как о долге чести наличествовало. Пожилой майор отвел в сторону удачливого соперника и пригласил к себе в гости, чтобы договориться. Ростопчин принял приглашение. Дома майор показал молодому человеку внушительную коллекцию оружия, доспехов и военных костюмов. В собрании находились экспонаты начиная с глубокой древности. На стоявшем особняком столе были выставлены фигурки солдат и офицеров. Майор привел в действие специальный механизм, и кукольная армия начала совершать передвижения и перестроения.

Всю эту коллекцию старый майор предложил молодому Ростопчину в качестве уплаты карточного долга. Для приличия будущий граф пытался отказаться, но не слишком убедительно, по крайней мере, прусский майор легко настоял на своем решении. Коллекцию редкостей бережно упаковали в ящики и отправили морем в Санкт-Петербург.

А сам Ростопчин продолжил путешествие по чужим краям.

Коллекцию он увидел много позднее, когда вернулся на родину. Ростопчин расставил экспонаты в своей квартире, и его дом стал местом ежедневного паломничества офицеров. Слухи о необычной коллекции докатились до наследника престола. К Ростопчину пожаловал адъютант цесаревича и объявил, что его высочество желает видеть собрание редкостей и для того намерен почтить поручика визитом. Будущий граф возразил, что сочтет за честь доставить экспонаты ко двору наследника.

В назначенное время он привез коллекцию и расставил предметы в покоях цесаревича. Павел Петрович пришел в восторг. Он предложил Ростопчину продать коллекцию. Будущий граф отказал, он оказался счастлив передать ее в дар его высочеству. Цесаревич кинулся обнимать и целовать гостя. С этой минуты Ростопчин прослыл, во-первых, знатоком военного дела и, во-вторых, преданным Павлу человеком. Первое – предмет дискуссий, второе сомнению не подлежит. (Историю о коллекции, выигранной в карты и подаренной наследнику престола Павлу, приводит М.А. Дмитриев в книге «Мелочи из запасов моей памяти», при этом он ссылается на рассказ самого графа Ростопчина.) Но все это в скором будущем. А пока гвардии поручик Ростопчин плывет через Па-де-Кале. Впереди белые утесы Дувра.

В Англии Федор Ростопчин посещает театры. В «Друри-Лейн» он наслаждается чудесным голосом Элизабет Биллингтон. «Биллингтониха, во всей красе своей упитанности, но в изнеможении от какой-то мнимой болезни, сидит в просторном кресле», – писал о ней Эрнст Теодор Амадей Гофман[18].

Но интересы Ростопчина распространяются не только на те заведения, куда принято приходить «в башмаках, белых шелковых чулках и с треугольной шляпой».[19] Англичанам в отличие от пруссаков не нужны карты, чтобы устроить азартное зрелище. Достаточно, чтобы собрались два джентльмена, будьте уверены, они найдут повод держать пари.

В компании с графом Комаровским Ростопчин посещает петушиные бои и, что более интересно, поединки кулачных бойцов. Парламент запретил подобные развлечения в городах и селах. Букву закона в Англии чтут. Устроители организовали поединок в чистом поле. Тысячи экипажей всех мастей отправились к назначенному месту. Среди них портшез, в котором прибыли Ростопчин и граф Комаровский. Соперниками оказались знаменитые бойцы англичанин Жаксон и ирландец Рейн. На радость зрителей бой выдался напряженным. Победа склонялась то на сторону англичанина, то ирландца, соответствующим образом менялись и ставки. Наконец Рейн сдался. Ликующая толпа ринулась на помост. Жаксона триумфально понесли на руках.

Побежденного Рейна увозит карета. Ростопчин и Комаровский следуют за ней. Они прибыли в трактир, где врач позаботился о Рейне. Получив сведения о месте проживания бойца, друзья покинули заведение.

В течение нескольких дней Ростопчин следил по газетам за состоянием здоровья побежденного бойца. Когда появилось сообщение о выздоровлении Рейна, Ростопчин отправился к нему брать уроки кулачного боя.

Во все времена Европа покоряла сердца и умы многих российских путешественников. На Федора Васильевича Ростопчина заграница произвела двойственное впечатление. С одной стороны, по его собственному выражению, он испытывал «злобу и раскаяние, что поехал в чужие края»[20].

Но с другой стороны, Ростопчин пришел к выводу, что служить родному Отечеству можно и лучше вдалеке от него. В будущем наш герой предпримет немало усилий, чтобы оказаться на службе в заграничном посольстве. Старания его окажутся тщетными.

К периоду путешествия Ростопчина относятся и его первые из ныне известных литературных опытов. Прежде всего, речь идет о путевых заметках «Путешествие в Пруссию». Впервые эти записки увидели свет в 1849 году, через 23 года после смерти автора. Они были опубликованы в журнале «Москвитянин», который издавал Михаил Петрович Погодин.

Скорее всего, Федор Васильевич Ростопчин не задумывался о какой-либо литературной судьбе путевых записок. Он писал для себя и предполагал остаться единственным читателем и критиком своих заметок.

Вольно или невольно влияние на стиль оказали романы Лоренса Стерна «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» и «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Многие образы из сочинений Стерна перекликаются с персонажами заметок Ростопчина. В записках есть прямые ссылки на произведения английского писателя. Влияние Лоренса Стерна отражалось на творчестве нашего героя даже спустя 16 лет после создания «Путешествия в Пруссию». Предвосхищая замечания читателей, Ростопчин заметил, что о написанной в 1812 году повести «Ох, французы!» кто-нибудь скажет: «Дурное подражание Тристрама Шанди»[21].

По всей вероятности, романы англичанина и подали нашему герою идею написать путевые записки. Федор Васильевич впервые совершал заграничное путешествие. Не исключено, что первоначально он знакомился с Европой по произведениям Лоренса Стерна. Представления о Европе начали складываться благодаря впечатлениям от прочитанного. И эти представления, еще совсем свежие, еще только готовые превратиться в стереотипы, заменяются живыми образами, которые встречает наш герой в настоящем путешествии. Они становились для путешественника точками отсчета, объектами узнавания. Но тут же он подмечал что-то новое, дополнял книжные представления собственными наблюдениями и новые впечатления облекал в собственные заметки, меткие и ироничные.

Вот, к примеру, описание денежных поборов, которым подвергается путешественник. На каждом шагу от проезжающего требуют каких-то уму непостижимых выплат, которые можно классифицировать и составить специальный справочник. Федор Ростопчин перечислил восемь видов поборов, которые приходилось выплачивать разного рода субъектам, промышлявшим на почтовых станциях. Последний из поборов наш герой назвал «экспедицион-гельд». Это подаяние, которое выпрашивал у отъезжавшего путешественника инвалид, ветеран войны.

«Экспедицион-гельд – берет Христа ради инвалидный унтер-офицер, определенный к почте в награждение за его службу. Он при отъезде подходит к проезжему, протягивает руку и просит двух грошей. Сии инвалиды приводили мне всегда на память монаха, что просит милостыню у Стерна в Кале»[22].

Собственно, со встречи с монахом в Кале и начинается «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» Лоренса Стерна. «…Ко мне в комнату вошел бедный монах ордена святого Франциска с просьбой пожертвовать на его монастырь»[23].

Тут же читатель видит, как Федор Ростопчин противопоставляет свои впечатления, восприятие и мысли рассуждениям Лоренса Стерна. Наш герой проявляет сочувствие к унтер-офицеру, находит утешительным, что ветеран войны обрел кров и способ пропитания при почтовой станции. Лирический герой Лоренса Стерна отказывается жертвовать монаху. Даже одухотворенный вид францисканца, его голова, как бы писанная великими художниками, становятся объектами едких насмешек. «Каким образом досталась она [голова. – Л.М. Портной] монаху его ордена, ведает только небо, уронившее ее на монашеские плечи; но она подошла бы какому-нибудь брамину, и, попадись она мне на равнинах Индостана, я бы почтительно ей поклонился»[24].

Сочинения Лоренса Стерна пользовались популярностью и оказывали большое влияние на просвещенное общество в XVIII и XIX веках. Прямые ссылки на роман «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» читатель находит и в сочинении Николая Михайловича Карамзина «Письма русского путешественника», написанном в одно и то же время с записками Федора Ростопчина «Путешествие в Пруссию». Позднее, в конце первой четверти XIX века, Яков Иванович де Санглен, сменив поприще секретной полицейской службы на литературную деятельность, написал книгу «Отрывок из жизни и мнений нового Тристрама». В 2005 году английский режиссер Майкл Уинтерботтом снял фильм по мотивам романа Лоренса Стерна «A Cock and Bull Story». В российском прокате лента появилась под названием «Тристрам Шенди: История петушка и бычка».

С самого начала Федор Ростопчин показал самостоятельность, свободу в литературном творчестве. Возможно, этому способствовало то, что он не предназначал свои заметки для публикации и остался свободным от влияния литературных канонов своего времени. Мы уже видели, как, сравнивая свою встречу с инвалидом и эпизод с монахом-францисканцем Стерна, Ростопчин противопоставил свое сочувствие черствости лирического героя английского писателя.

«Путешествие в Пруссию» и по стилю, и по композиции выглядит антитезой роману «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Сочинение английского писателя – это своего рода «постмодернистский» опыт того времени. Роман, громоздкий по объему и по стилю изложения, стал таковым не в силу литературной традиции, как может показаться современному читателю, а в силу особого замысла автора. В этом смысле этот роман можно назвать «Улиссом» XVIII века. Одним из центральных в романе стало рассуждение, получившее название «парадокс Тристрама Шенди». Заключается оно в том, что, добравшись до середины четвертого тома, герой романа признает, что ему требуется год на описание одного дня своей жизни. «Отсюда неизбежно следует, с позволения ваших милостей, – обращается лирический герой к читателям, – что, чем больше я пишу, тем больше мне предстоит писать – и, стало быть, чем больше ваши милости изволят читать, тем больше вашим милостям предстоит читать».

Лоренс Стерн ведет путаное повествование, различными рассуждениями и аллюзиями то и дело прерывая не только сюжетную линию, но и отдельные предложения. Немудрено, что роман остался незаконченным. Что не помешало ему, выражаясь современным языком, стать культовым.

Эту стилистическую особенность романа любопытным образом отобразил в фильме режиссер Майкл Уинтерботтом. Сюжетная линия киноленты то и дело прерывается появлением в кадре членов съемочной группы, снимающей сам фильм, и родственников артистов. Нарушается атмосфера XVIII века. Персонажи XXI века, врываясь в кадр, то пускаются в философские рассуждения, то отвлекают артистов для решения текущих бытовых проблем.

Совершенно иной стиль избрал Федор Ростопчин. Его путевые описания носят характер очень кратких, но емких заметок. В этом смысле стиль записок заметно отличается от частных писем нашего героя, при написании которых он не жалел времени и слов для пространных рассуждений и перечисления подробностей.

При этом очевидно, что такой способ изложения «Путешествия в Пруссию» избран отнюдь не по причине поспешности. Отточенные предложения, афористичный язык свидетельствуют о продуманном замысле, а не о стремлении побыстрее зафиксировать увиденное. Наш герой вел и обычный дневник путешественника, известный ныне под названием «Берлинский дневник» и не представляющий интереса с точки зрения литературы. Зато в «Путешествии в Пруссию» Федор Ростопчин показывает, что вместо тяжеловесных, многостраничных описаний достаточно нескольких слов, чтобы какая-нибудь «лужайка мигом всплыла в памяти и загорелась живыми красками перед мысленным взором»[25].

Среди прочих объектами иронии и остроумия Лоренса Стерна стали почтовые служащие. И это естественно, поскольку каждый путешественник в давние времена на протяжении пути чаще всего сталкивался со всевозможными почтарями, почтмейстерами и прочими чиновниками почтовых станций и получал возможность сравнивать, находить общее и подмечать особенности представителей всей этой братии из разных стран. Все эти почтмейстеры и станционные смотрители давали с избытком поводов для раздражения, но в свою очередь становились объектами сатиры. Писал о них и Карамзин, и Радищев, и многие другие. Не пожалел юмора для них и Федор Ростопчин. И здесь вновь напрашивается сравнение с Лоренсом Стерном. И Ростопчин, и английский писатель, описывая мытарства путешественника, проводят параллели с самыми страшными страданиями, которые обязан выдержать человек, – страданиями во имя религиозной веры. «А так как поблажка эта была резонной и в христианском духе, – то отказать ему в ней без всяких причин и оснований – и, стало быть, дать пищу для толков о нем как о первом Шенди, не покружившемся по Европе в почтовой карете только потому, что он парень придурковатый, – значило бы поступить с ним в десять раз хуже, чем с турком», – написал Лоренс Стерн[26]. «Несчастный русский путешественник, плачь и сокрушайся о ямщиках! Забывай, что лошадь может бежать рысью и скакать! Мужайся и терпи! Ты знаешь, как варвары мучают христиан; но их искупают из плена, а тебя ничто спасти не может», – читаем мы у Ростопчина[27].

Не откажем себе в удовольствии обратиться еще к одной зарисовке Федора Ростопчина, посвященной нравам на прусских почтовых станциях. «Почта сия есть мучение несносное, а почтмейстер тиран бесчеловечный. Ни просьба, ни ласка, ни слезы, – ничто его не трогает. Несмотря ни на что, он испускает из себя сквозь дым слово “глейх” (тотчас). Сей глейх служит ответом на всё и продолжается полтора часа. Иные, рассердясь, хотели их бить, но после были отвезены, на той же почте и еще тише обыкновенного, под суд и подвергли себя наказанию законов. Некоторые их бранили, но тогда почтмейстеры, положа трубку, принимались вытаскивать съеденную ржавчиною шпагу и угрожали отмщением за оскорбление почтовой их чести»[28]. Здесь нельзя не вспомнить строки великого Александра Сергеевича Пушкина: «Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подъячим или, по крайней мере, муромским разбойникам?»[29]

По мнению исследователей творчества Федора Васильевича Ростопчина, заметки «Путешествие в Пруссию» написаны намного позднее времени самого путешествия, приблизительно в 1794 году. Бытует точка зрения, что поводом для написания заметок послужила публикация «Писем русского путешественника» Николая Михайловича Карамзина.

Вероятнее всего, в окончательном варианте заметки были записаны, действительно, позднее, в начале 90-х годов XVIII века. В известной степени это подтверждает само произведение Ростопчина, поскольку в нем автор упоминает гибель родного брата, случившуюся в августе 1789 года.

Однако, как может судить читатель, заметки написаны языком столь живым и ярким, что оставляют впечатление писанного «по горячим следам», а не по прошествии нескольких лет. Я склонен думать, что так называемый «Берлинский дневник» оставался сухим перечнем событий. А заметки «Путешествие в Пруссию» все же составлялись параллельно, поскольку всегда остроумный и вечно охваченный страстью писать Ростопчин не мог не оставить заметок о своем путешествии. Не исключено впрочем, что первоначально они существовали в виде задумок, в виде ироничных замечаний и острот, которые Ростопчин хранил в памяти, а на бумаге изложил позднее.

Но если толчком к написанию путевых заметок стала публикация Карамзина, то возникает вопрос, почему Ростопчин не написал заметок о шведской войне, о путешествии в Яссы, о работе над подписанием мирного договора с Оттоманской Портой? Во всех этих событиях наш герой успел поучаствовать к моменту выхода в свет сочинения Карамзина. Обо всех этих событиях Федор Ростопчин писал много и обстоятельно, но в частных письмах. Он вполне мог переложить некоторые фрагменты из личной переписки в заметки, которые отражали бы более свежие впечатления. От написания же воспоминаний о Пруссии веяло бы явным подражанием, по крайней мере, с точки зрения избранной темы. Творческая же деятельность Ростопчина всегда отличалась оригинальностью.

Но в любом случае представляет интерес сравнение «Путешествия в Пруссию» Ростопчина с «Письмами русского путешественника» Карамзина. Николай Саввич Тихонравов, один из первых исследователей творчества графа Ростопчина, провел такое сопоставление и сделал однозначный вывод в пользу нашего героя. «Путешествие в Пруссию», по его мнению, стало более значительным произведением, чем сочинение будущего историографа.

Николай Михайлович Карамзин старательно следовал законам сентиментального жанра. Отправившись в заграничное путешествие, его литературный герой еще не успел проехать через городскую заставу, как уже предался сильной грусти от расставания с отчим краем, родными и близкими, а сочинитель на нескольких страницах изливал «нежнейшие свои чувства» и «выплакивал сердце»[30].

Видит бог, для Николая Михайловича Карамзина было бы полезнее, если бы Ростопчин своими заметками подтолкнул бы его к написанию «Писем русского путешественника», а не наоборот. Ибо тогда был бы шанс, что Карамзин взял бы на вооружение слова нашего героя: «Он объяснил свои чувства простым языком; но простое красноречие выразительно»[31].

А сравните описания городов. Вот путешественник Карамзина приближается к Цюриху. «С отменным удовольствием подъезжал я к Цириху; с отменным удовольствием смотрел на его приятное местоположение, на ясное небо, на веселые окрестности, на светлое, зеркальное озеро и на красные его берега, где нежный Геснер рвал цветы для украшения пастухов и пастушек своих; где душа бессмертного Клопштока наполнялась великими идеями о священной любви к отечеству, которые после с диким величием излились в его “Германе”; где Бодмер собирал черты для картин своей “Ноахиды” и питался духом времен патриарших; где Виланд и Гете в сладостном упоении обнимались с музами и мечтали для потомства, где Фридрих Штолберг сквозь туман двадцати девяти веков видел в духе своем древнейшего из творцов греческих, певца богов и героев, седого старца Гомера, лаврами увенчанного и песнями своими восхищающего греческое юношество, – видел, внимал и в верном отзыве повторял песни его на языке тевтонов»[32].

Что и говорить, за этими строчками видишь жадного до впечатлений, google-опытного путешественника, на подъезде к Цюриху уткнувшегося в iPad. Но во времена Карамзина переносных компьютеров точно не было. А потому от его сочинения веет пыльными справочниками и кабинетной затхлостью.

Насколько же ярче слова Федора Васильевича Ростопчина: «Город Цилинциг мал, дурен и ничего не заключает примечания достойного; в нем, так как и во всех немецких маленьких городах, лучшие строения – ратуша, кирка и почтмейстеров дом»[33].

Не Карамзин, а Ростопчин почувствовал и предвосхитил русскую словесность. Только что приведенная цитата для нас, читателей XXI века, звучит так же современно, как, например, написанное Ильфом и Петровым. Сравните сами: «В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть»[34].

Возникает вопрос, почему литературный стиль нашего героя стал таким простым, близким к обычной речи, но в то же время изящным? «А потому, – отвечают исследователи его творчества, начиная с Николая Саввича Тихонравова, – что Ростопчин не занимался литературой профессионально, по крайней мере, в период написания “Путешествия в Пруссию”», писал не для публики, а для себя».

По их мнению, парадокс заключался в том, что сочинение Федора Ростопчина стало значительным явлением русской литературы именно благодаря тому, что сам Ростопчин таковым его не считал. Он сочинял свои заметки, будучи свободным от литературных канонов, и избежал влияния сентиментализма и обязательности так называемого высокого слога при письме.

Но я позволю себе подвергнуть сомнению эту точку зрения. Федор Ростопчин был свободен от литературных канонов своего времени отнюдь не случайно. Он сознательно избегал витиеватого стиля. Достаточно еще раз внимательно перечитать «Путешествие в Пруссию», чтобы убедиться в этом. Обратимся еще раз к словам самого Ростопчина: «Он объяснял свои чувства простым языком; но простое красноречие выразительно. Риторика – то же, что богатое платье. На прекрасном теле все природное и чуждое искусства имеет сильное право трогать сердце и душу: украшенное и подделанное действуют над глазами и ушами»[35].

По признанию нашего героя, сколь выразительной и страстной может быть простая речь, он понял, ознакомившись с письмами обитателей сумасшедшего дома, а также с записками приговоренного к казни солдата.

Разумеется, сами по себе записки «пациентов Бедлама» не могли послужить руководством к выбору литературного стиля. Скорее склонность Ростопчина к юмору и насмешке побудила его искать наиболее эффектные способы выражения иронии и сарказма. А шутка звучит тем остроумнее, чем она проще.

Но должна была быть и литературная основа. И в качестве таковой, видимо, послужила французская литература.

Исследователи творчества Федора Васильевича Ростопчина не обращали внимания на его поэтические опыты. Я вообще не встречал упоминаний о том, что он сочинял стихи. Видимо, сам он остался недоволен своей лирикой и не позаботился о ее сохранении. Насколько известно, до сих пор стихи Федора Ростопчина нигде не публиковались. Но у нашего героя была целая «фабрика стихов». Правда, «не королевская». Так высказался о своих поэтических опытах сам Федор Ростопчин в письме к юному князю Сергею Николаевичу Долгорукову от 6 августа 1796 года[36].

Что ж, вот текст стихотворения Ростопчина, взятый из вышеозначенного письма.

ROMANCE

Air: «Je suis Lindor»

J'ai vu la cour, la ville et la village,

j'ai parcouru les palais fastueux.

j’ai ne rien vu; rien n’offrait à mes yeux.

O ma Chloé, tes traits ni ton image.

On peut encore, au sein de l’abondance,

Former des voeux, regretter et gémir;

Près de Chloé j’ai trouvé le plaisir,

Et son amour me tient lieu de l’opulence.

Pour toi, Chloé, ces campagnes fleuries,

Ces bois, ces prés, ces fleurs et ces ruisseaux,

Ces orangers, ces concerts des oiseaux

Entretiendront mes douces rêveries.

C’est la nature au lever de l’Aurore

Que dans Chloé ma voix célébrera;

Je chanterai, l’amour m’inspirera,

Et ma Chloé sera plus bella encore.

Te souvient-il, jeune bergère,

Te souvient-il de ces beaux jours,

Ou sur un trône de fougère,

Tous deux nous connumes l’amour?

L’Aurore venait de paraitre,

L’oiseau matinal sous la hêtre

Célébrait tes charmes naissants,

Et de Flore l’amant fidèle,

Zephire ramenait sur son aile

Les ris, les jeus et le printems.

D’un ruisseau l’onde claire et pure

Roulait sur un tapis de fleurs;

Le calme heureux de la nature

Se réfléchissait dans nos coeurs.

Nous étions seuls dans le bocage.

Tes attraits, nos désirs, notre âge,

Tout nous disait: soyez heureux!

Nos coeurs l’étaient par notre ivresse.

Désirs, pudeur, amour, jeunesse,

Tout a favorisé nos voeux.

Стихотворение носит эклектический характер. Адресата любовной лирики Федор Ростопчин называет Хлоей – по имени героини греческого романа «Дафнис и Хлоя», относящегося ко II веку нашей эры, автором которого считается Лонг. А в следующей строфе древнеримская богиня утренней зари Аврора, которой в древнегреческой мифологии соответствует богиня Эос, соседствует с древнегреческой же богиней цветов Флорой. Но сразу за ними читатель встречает вновь персонажа древнегреческой мифологии, бога западного ветра Зефира, который, по преданиям, был сыном богини Эос. А само повествование автор ведет от имени лирического героя Линдора. Стихотворение даже имеет подзаголовок – «Ария Линдора». Этим именем в комедии Бомарше «Севильский цирюльник» называл себя граф Альмавива, скрывавший свое благородное происхождение, чтобы подвергнуть испытаниям любовь Розины.

Стихотворение явно не самостоятельное. Но образцами для подражания послужили не стихи с высокопарным, декламационным слогом, как, например, у Пьера Корнеля или Жана Расина. Очевидно, что Федору Ростопчину пришлись по душе более поздние авторы с простыми языком и формой. Вот для сравнения первая строфа из стихотворения Вольтера «A Madame de Chatelet»:

Si vous voulez que j'aime encore,

Rendez-moi l’âge des amours;

Au crépuscule de mes jours

Rejoignez, s’il se peut, l’aurore.

Но Ростопчин видел большую разницу между художественными средствами и содержанием. Он выбирал простой, разговорный язык. Но низкие шутки, пошлость, безбожие не могли, по его убеждению, стать предметом литературного произведения. Во времена правления Павла I Федору Васильевичу попались в руки ранние рукописи Вольтера, выкупленные Екатериной II после смерти французского вольнодумца. Бумаги привели Федора Васильевича в негодование. Кажется, он получил неоспоримое доказательство незаслуженной славы Вольтера. Ростопчин не поленился переписать их и снабдить собственными комментариями. «Если бы кто хотел издать эту рукопись, то следует озаглавить ее “Вольтер в халате”, – писал Федор Васильевич. – Но для придания цены изданию нужны бы к каждой почти строке примечания, указующие на нечестие, глупость, невежество Вольтера, на его наивность, его детскость, его сладострастие, недостаток философии, легковерие и проч. Однако подлец был умен…» Свои комментарии завершил Ростопчин эпиграммой:

Oui, monsieur de Voltaire,

Pour le bon heur du genre humain,

Vous auriez mieux fait de vous taire

Et de rester tout simplement un vilain.

Да, господин Вольтер,

для счастия людского рода

вам лучше бы молчать

и в низкой пребывать породе.

Перевод П.И. Бартенева.

Вряд ли Федор Васильевич мог предположить, что благодаря его стараниям эти сочинения Вольтера и увидят свет. Записка Ростопчина, вероятнее всего, через его дочь Софью, будущую французскую писательницу, перешла в руки французского литератора Луи Антуана Леузона ле Дюка. Он-то и издал их в 1881 году в Париже под названием «Le Sottisier de Voltaire» («Дурачества Вольтера»). Подлинные же записки Вольтера остались на хранении в Эрмитаже.

Время от времени Федор Васильевич Ростопчин возвращался к поэтическим опытам. Но, судя по всему, не относился к ним всерьез, а сочинял небольшие стихотворения к разным случаям. Так, например, графиня Головина в своих «Воспоминаниях» рассказывает, как 21 апреля 1791 года, в день рождения императрицы Екатерины II, Федор Ростопчин прислал своего горбатого жокея-англичанина с сообщением в стихах о назначении графа Николая Николаевича Головина гофмаршалом при дворе великого князя Александра Павловича:

Quand le petit bossu

Sera apercu,

Qu’on entende un cri general;

Vive monsieur le maréchal!

Когда появится маленький горбун,

Пусть раздастся общий крик:

Да здравствует господин маршал![37]

Ростопчин избегал высокопарного слога, принятого в его времена. Даже признание в любви к родине, патриотические чувства он выражал просто, без какого-либо пафоса. Ярким примером может послужить стихотворение, написанное позднее в качестве эпиграфа к сочинению «Плуг и Соха», изданному в 1806 году.

Поболе другого я по свету шатался,

Учением, людьми, вещами занимался.

И оттого, что вне России долго жил,

Узнал всю цену ей и больше полюбил.

Как сын, я предан ей и сердцем и душой,

Служил в войне, в делах, теперь служу с Сохой.

Я пользы общества всегда был верный друг,

Хочу уверить в том, и восстаю на Плуг[38].

Вместе с молодым Евграфом Комаровским Ростопчин вернулся на родину весной 1788 года. Дома поджидала та самая коллекция, выигранная в карты, которая послужила поводом для сближения с цесаревичем Павлом.

Бытовало мнение, возможно, преувеличенное, что в период царствования Екатерины II благосклонное отношение со стороны ее сына не способствовало продвижению по службе. Но в этот период Ростопчин и не возлагал карьеристских надежд на великого князя Павла Петровича. Он рассчитывал на покровительство графа Семена Романовича Воронцова, с которым сблизился в Лондоне. Но и поддержка графа Воронцова пока не помогала. И Ростопчин решил добыть славу в бою. Очередная русско-турецкая война была в разгаре. Впрочем, соискателям воинской славы можно было не отлучаться далеко от Санкт-Петербурга. Началась русско-шведская война. Ростопчин не пропустил ни ту, ни другую. В течение ближайших двух лет он постоянно переезжает с севера на юг, с юга на север и снова на юг, успевая принять участие в самых кровопролитных сражениях и в самых важных событиях и той, и другой войны.

21 июня 1788 года шведский король Густав III высадился с войсками у Гельсингфорса и послал своей двоюродной сестре Екатерине II дерзкий ультиматум. В числе прочих он выдвинул требования провести границу между Россией и Швецией по реке Сестре близ Санкт-Петербурга и отдать туркам Крым.

Российская императрица, конечно же, отвергла требования двоюродного брата. Однако положение сложилось непростое. Густав III воспользовался тем, что Россия оказалась связанной войной с Турцией. Главные русские силы находились на юге. Санкт-Петербург не был подготовлен к надежной обороне. В момент нападения численность шведских войск превышала численность русских частей, расположенных на севере. Наша армия, по выражению самого Ростопчина, «более походила на обсервационный корпус во время перемирия»[39]. На случай необходимости быстрого отъезда при дворе постоянно держали наготове 500 лошадей.

На суше шведам противостояла армия генерал-аншефа графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина. На помощь Екатерина II направила генералов барона Игельстрома и князя Виктора-Амадея Ангальт-Бернбург-Шаумбургского. В свите последнего в первом Финляндском походе принял участие и Федор Васильевич Ростопчин.

Князь Ангальт-Бернбург-Шаумбургский пользовался авторитетом боевого генерала и талантливого полководца. Под его началом служил и будущий герой Отечественной войны Барклай-де-Толли. Именно князь первым разглядел в Барклае талант и способности великого полководца. Умирая, он передал свою шпагу Барклаю-де-Толли. Стало быть, заслужить благорасположение князя мог только храбрый и способный офицер. И Ростопчин завоевал дружбу князя Ангальта, как он называл своего покровителя. В том же году они отправились в армию светлейшего князя Григория Александровича Потемкина, на юг, воевать с турками.

Во время штурма Очакова колонны князя Ангальт-Бернбург-Шаумбургского одни из первых поднялись на стены крепости[40]. «Александр Николаевич вошел первый в крепость, а потом с другой стороны Ангальт», – сообщил князь Потемкин Екатерине II в письме от 7 декабря 1788 года[41].

Но какой ценой досталась победа? Противостояние не на жизнь, а на смерть с опаснейшим противником усугублялось неразберихой в русском командовании. «…В очаковском лагере собралось много разного рода начальников – русские и иностранные генералы, принцы и другие знатные волонтеры, каждый из которых претендовал на первые роли», – рассказывает специалист по екатерининскому времени Вячеслав Сергеевич Лопатин[42]. Неоправданные потери стали следствием сложившегося положения.

Вот как описывает одно из сражений очевидец Роман Максимович Цебриков: «27-го июля. Был молебен за одержанную над шведским флотом победу и, как говорят, еще за прогнание неприятеля с финляндских границ, равномерно и за получение от него в добычу довольного числа пушек, пороха, ядер и проч.

Сей день екатеринославский губернатор Синельников просил, при восчувствовании жесточайших болей от полученной ядром в пахах опасной раны, последней у светлейшего князя милости: застрелить себя в лоб пистолетом, и чтобы взял жену и детей его под свое покровительство.

В сей день торжествования нашего изменился в несказанную для нас печаль. О, Боже! Колико судьбы твои неисповедимы! После обеда выступает разженный крепкими напитками генерал-аншеф Суворов с храбрым батальоном старых заслуженных и в прошедшую войну неустрашимостию отличившихся гренадеров из лагерей; сам вперед, ведет их к стенам очаковским. Турки или от страху, или нам в посмеяние, стоя у ворот градских, выгоняют собак в великом множестве из крепости и встравливают их против сих воинов. Сии приближаются; турки выходят из крепости, устремляются с неописанною яростию на наших гренадеров, держа в зубах кинжал, обоюду изощренный, в руке острый меч и в другой оружие, имея в прибавок на боку пару пистолетов; они проходят ров, становятся в боевой порядок – палят, наши отвечают своею стрельбою. Суворов кричит: “Приступи!” Турки прогоняются в ров; но Суворов получает неопасную в плечо рану от ружейного выстрела и велит преследовать турков в ров; солдаты повинуются, но турки, поспеша выскочить из оного, стреляют наших гренадеров, убивают, ранят и малое число оставшихся из них обращают в бегство. Подоспевает с нашей стороны другой батальон для подкрепления, но поблизости крепости турков число несказанно усугубляется. Наступают сотня казаков, волонтеров и несколько эскадронов легких войск, но турков высыпается тысяч пять из города. Сражение чинится ужасное, проливается кровь, и пули ружейные, ядра, картечи, бомбы из пушек и мечи разного рода – всё устремляется на поражение сих злосчастных жертв – разумных тварей – лютость турков не довольствуется тем, чтобы убивать… наимучительнейшим образом, но чтоб и наругаться над человечеством, отрезывая головы и унося с собою, натыкая на колья по стенам градским, дабы зверское мщение свое простирать и на бесчувственную часть, удивительнейший член состава человека – голову. Не щадятся тут офицеры, коих отцы чрез столь долгое время с рачительностью и великим иждивением воспитывали… все в замешательстве, и немного требовалось уже времени для посечения турецким железом наихрабрейших наших воинов, числом против неприятеля весьма немногих, ежели бы Репнин не подоспел было с третьим батальоном и с конным кирасирским полком и не спас сей злосчастной жертвы от конечной гибели, которой пьяная голова оную подвергала.

Князь по человеколюбивому и сострадательному сердцу не мог не пролить потока слез, слыша таковые печальные вести, и когда ему сказано было, что любимый его полк кирасирский поведен против неприятеля, то он – “о, Боже мой! вы всех рады отдать на жертву сим варварам”.

Все иностранные офицеры, бывшие на сем сражении зрителями, удивлялись неустрашимости наших солдат, от коих они слышали, когда возвращались в свой стан окровавленные и ранами покрытые: “Мы-де, солдаты, очень стояли крепко, да некому нами было командовать”. Уже и сами солдаты начинают чувствовать свое достоинство, но правда, есть и офицеры храбрые, а особливо один капитан, низложивший двух турок, отняв у одного из них кинжал, и возвратился в стан весь окровавленный, пеший, держа в руках утешающую его добычу, знак его храбрости»[43].

Светлейший князь Потемкин вскоре навел порядок, удалив из армии целый ряд высокопоставленных персон, замеченных в нарушениях субординации. Князь Ангальт-Бернбург-Шаумбургский, а с ним и Федор Ростопчин, остались в армии.

О штурме, увенчавшемся победой русской армии, Цебриков написал более кратко: «6-го декабря. На день Св. Николая Чудотворца взят штурмом Очаков по утру в восемь часов, ретраншаменты турецкие и крепость взяты в один час с четвертью. Ведение пленных в стан – женщины испуганные, дети замерзлые – страшная сцена! Плач – везде смерть торжествует. 7-го декабря. Прежестокий мороз и много из пленных померло. Везде ужас и пронзительные зрелища страданий человечества»[44].

Свидетельства Цебрикова и других мемуаристов позволяют представить себе картину военного быта и кровопролитных сражений, в которых довелось участвовать Федору Ростопчину.

Но любопытно то, что сам будущий граф отзывался об этих событиях более чем сдержанно, оставляя за скобками и трагедии, и драмы, и героизм участников. «Я видел, как турки бегали и как крепости брали без боя», – сообщал он в письме к графу С.Р. Воронцову[45].

Одно из самых кровопролитных сражений в истории завершилось победой русского оружия. Очаков пал, взяты тысячи пленных, султан Османской империи Абдул-Хамид I, узнав о поражении, впал в черную меланхолию и умер через четыре месяца от сердечного приступа, а Ростопчина судьба вновь свела с Александром Васильевичем Суворовым.

Если верить истории, пересказанной многими, прежде они встречались в Санкт-Петербурге. «Сколько рыб в Неве?» – спросил Суворов в расчете застать дежурного офицера врасплох. Но молодой Ростопчин – а это был, конечно же, он – не растерялся и назвал первое пришедшее в голову число. Находчивость офицера пришлась Суворову по душе.

Если описанный случай не миф, то он имел место быть в самом начале службы Федора Ростопчина, а именно в 1785 году, поскольку, как мы уже знаем, в следующем году будущий граф отправился в заграничное турне. Да и Суворов покинул северную столицу осенью 1786 года, а вернулся в Санкт-Петербург только в феврале 1789 года.

Вновь или впервые, но они встретились не в дворцовых галереях, а в боевых условиях. Ростопчин перешел служить под начальство Суворова. Впереди были знаменитые сражения при Фокшанах и Рымнике. Русско-австрийские войска под командованием Суворова одержали блестящие победы. Высокие деловые и боевые качества продемонстрировал Ростопчин. Суворов отметил их и в знак особого расположения подарил Ростопчину палатку. Нужно было отличаться завидной храбростью, чтобы заслужить расположение великого полководца. При этом Ростопчин критически отзывался о талантах Суворова: «…Говорят, что фельдмаршал Суворов человек с достоинством. Вам лучше это знать; но я, не желая быть цензором, думаю, однако, что он обязан больше счастию, нежели гению, и имел успехи, за которые на него сыпались награды. Он продолжает куралесить в Польше, поместился в замке графини Потоцкой (жены Феликса), обедает в 7 часов утра, ходит в платье из грубой холстины, на голове каска, поет в церкви и уверяет всех, что у него отличный бас, тогда как едва его можно слышать»[46]. Так писал он позднее графу Воронцову в письме от 5 ноября 1796 года. Здесь мы вновь должны принять во внимание вероятность того, что критическими отзывами о прославленном полководце Ростопчин стремился угодить своему покровителю. К тому же по контексту письма можно сделать вывод, что сарказм скорее относится к склонности Суворова к эпатажу, нежели к его военным заслугам. Справедливости ради отметим, что более поздние отзывы о Суворове проникнуты духом уважения и почитания. Так, например, в письме от 6 августа 1812 года граф Федор Васильевич Ростопчин так обращался к князю Багратиону: «Ну-ка, мой отец генерал по образу и подобию Суворова!»[47] Очевидно, что здесь Суворов упоминается как военный гений и образец воинской доблести.

Тем не менее они подружились, верность этой дружбе наш герой хранил до конца дней великого полководца. Через 10 лет Ростопчин единственный из высших сановников не побоится гнева императора Павла I и придет к умирающему опальному генералиссимусу. Заходил еще и Кутайсов. Но тот по поручению его величества, потребовать отчета. Суворов ответил, что готовится к отчету перед богом и теперь ему не до царя.

Наступил 1790 год. Князь Виктор-Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбургский отправился на северный театр военных действий – вновь воевать со шведами. Он пригласил Ростопчина. В этой войне геройски погиб родной брат будущего графа, Петр Васильевич Ростопчин, командовавший галерой. 13 августа 1789 года в сражении он взорвал судно вместе с экипажем, когда возникла угроза неминуемого плена[48].

Потерявший брата Федор Ростопчин отправился в Ливны навестить и поддержать отца. Тяжелая утрата усугубила разочарование в армейской службе. Ростопчин убедился, что даже в боевых условиях, когда гибнут товарищи и каждый в любую минуту может лишиться жизни, – даже в этих условиях процветают интриги и козни. «…Надо скрывать свою честность, если желаешь успехов», – с горечью писал он графу Воронцову[49]. Вновь задумался он о том, чтобы сделаться простым помещиком.

С мыслью об отставке Ростопчин приехал в Санкт-Петербург, где застал тяжелораненого князя Виктора-Амадея Ангальт-Бернбург-Шаумбургского. 18 апреля князь скончался. Но его благорасположение к Ростопчину послужило рекомендацией для другого военачальника – Карла Генриха Николая Отто, принца Нассау-Зигенского, французского аристократа, состоявшего на российской службе. Он поручил штабс-капитану Ростопчину командование гренадерским батальоном. За отличия в боевых действиях 22 и 28 июня будущий граф был представлен к Георгиевскому кресту. Однако награждения не состоялось, вероятно из-за отсутствия влиятельных покровителей в Санкт-Петербурге. Принц Нассау-Зигенский расстроился не меньше, чем оставленный без награды офицер. Ростопчин полагал, что французский аристократ искренне сочувствует ему. Но вскоре последовало новое разочарование. Штабс-капитан обратился к принцу с просьбой вместо награды выхлопотать для него место камер-юнкера. Служба при дворе императрицы по-прежнему оставалась заветной мечтой Ростопчина. Принц с радостью согласился и замолвил слово ее величеству. Екатерина распорядилась подготовить указ о назначении Ростопчина камер-юнкером. 8 сентября 1790 года императрица должна была росчерком августейшего пера решить судьбу молодого человека.

Все бумаги и прошения к императрице проходили через руки ее главного докладчика, графа Александра Андреевича Безбородко. Он и решал, какой из документов положить на стол перед Екатериной, а какой и придержать. Указ о назначении Ростопчина камер-юнкером остался в портфеле статс-секретаря.

Молодой человек еще лелеял надежду, что указ все же будет подписан. Не 8-го, так 22 сентября. И принц Нассау-Зигенский подтвердил, что мечта еще может сбыться, но – при одном условии. Федор Васильевич Ростопчин должен взять в жены незаконную дочь принца. Приданого за невестой, скорее всего, не предполагалось. Заботливый папенька намекнул кандидату в зятья, что печальное событие, каковым была гибель родного брата, имеет и выгодную сторону: наследство целиком достанется Федору.

Ростопчин пришел в бешенство и предал случай огласке, назвав интригу принца «бесчестным поступком»[50]. Справедливо решив, что указ о назначении не попадет на стол императрицы, молодой офицер в очередной раз вознамерился оставить службу, вернуться в Ливны, в Козьмо-Демьянск, в имение отца, и стать «помещиком почтенного нрава»[51].

Но мы не забыли о коллекции, которую Ростопчин великодушно подарил цесаревичу Павлу. Вероятно, тогда же он попал и в поле зрения супруги наследника Марии Федоровны. А она была не только великой княгиней, но еще и принцессой Вюртембергской. Будучи заботливой сестрой, она обратилась к Федору Васильевичу Ростопчину с просьбой – сопроводить ее родного брата Карла в путешествии в Яссы.

Карл Фридрих Генрих еще очень молод, ему всего 21 год. Он прибыл в Россию 19-летним юношей в 1789 году и сразу же, получив чин генерал-майора, отправился воевать с турками под начало князя Потемкина. Евгений Шумигорский в биографии Марии Федоровны приводил рассказы о героических деяниях принца. По его версии, принц командовал кирасирской дивизией, отличился в сражении при Килии, но, повредив ногу, вынужден был вернуться в Санкт-Петербург для операции.

История принца Карла Вюртембергского является наглядным примером того, как рождаются мифы и легенды, которые потомки принимают за факты. Вероятнее всего, версия о подвигах была принята, чтобы польстить самолюбию юноши и представить его в выгодном свете в глазах высшего общества. Письма светлейшего князя Потемкина и Екатерины II раскрывают истинное происшествие с принцем Карлом, который дивизией не командовал, а служил в штабе при светлейшем князе Григории Александровиче.

Он был вынужден покинуть армию по весьма прозаической причине. «Принц Вюртембергский, садясь на лошадь, повредил себя, и нет надежды, опричь операции… Я его отпустил», – сообщал светлейший князь Григорий Александрович Потемкин Екатерине II в письме от 2 мая 1790 года[52]. В Санкт-Петербурге выяснилось, что у принца образовалась паховая грыжа, о чем и поведала в ответном письме императрица. В июне ему сделали операцию. В Павловске он восстанавливал силы, окруженный заботой сестры, великой княгини Марии Федоровны.

Поправившись, принц вновь отправился в армию. Обратно он вернулся вместе со светлейшим князем Потемкиным. Двадцатишестилетний штабс-капитан Ростопчин, побывавший во многих сражениях, представляется зрелым мужем и надежным товарищем в рискованном путешествии. Они уезжали туда, где еще гремела Русско-турецкая война, хотя и готовилось подписание мирного договора.

Ростопчин не предполагал, либо делал вид, что не предполагает какой-либо выгоды от поездки. «Злосчастная судьба… заставила меня… предпринять сие последнее путешествие» – так написал он графу Воронцову[53]. Но принц проявлял искренние дружеские чувства, да и великой княгине отказать Ростопчин не хотел.

По воспоминаниям современников, Карл Вюртембергский пребывал в подавленном настроении из-за осложнившихся отношений между его сестрой великой княгиней Марией Федоровной и ее супругом цесаревичем Павлом. По причине расстроенного состояния духа он и стал, по мнению многих, легкой добычей для смертельной болезни.

Они приехали в Яссы, где свирепствовала эпидемия. Принц вскоре умер при переездах от лихорадки. Болезнь сделалась повальной. Лихорадка поразила и светлейшего князя Григория Александровича Потемкина, да так, что, по свидетельству Ростопчина, во время похорон принца Вюртембергского светлейший по ошибке сел на дроги с телом покойного, перепутав их со своими дрожками.

Вскоре умер и Потемкин. Молодой Ростопчин, острый и резкий на язык, в письме к графу С.Р. Воронцову от 25 декабря 1791 года так написал о смерти светлейшего князя: «Великий человек исчез, не унося с собою ничьих сожалений, кроме разочарования лиц, обманутых в своих надеждах, и слез гренадеров его полка, которые, лишаясь его, теряли также и возможность воровать безнаказанно»[54].

Остановимся на этом месте. Современные историки признают Григория Александровича Потемкина выдающимся государственным деятелем: «Он… по масштабу свершений был крупнейшим администратором в истории России. Если не считать первых лиц государства, у которых гораздо шире горизонт возможностей. Крупнейший управленец и администратор! И таким он должен остаться в массовом восприятии. Он был и реформатор, и строитель! Гениальный человек»[55].

Почему же в словах Федора Ростопчина мы не видим уважительного отношения к светлейшему князю? Можем ли мы предположить, что он недооценивал масштаб личности светлейшего князя Потемкина-Таврического?

Мы увидим, что позднее Федор Ростопчин заслужит славу человека едкого на язык, готового рисковать положением при дворе и благополучием ради сиюминутного внимания, вызванного острой насмешкой. Да и в случае с князем Потемкиным вряд ли будущий граф не понимал, что язвительные замечания могут обернуться серьезными неприятностями. Екатерина II не жаловала тех, кто позволял себе нелицеприятные отзывы о светлейшем. Шутник запросто мог получить сомнительное удовольствие упражняться в чувстве юмора в ведомстве генерал-прокурора князя Вяземского.

Так что же Федор Ростопчин? Действительно ли свойством его характера была неуемная жажда пусть даже и сиюминутной славы? Или же его язвительные шутки только принимали форму простодушной дерзости, а в действительности подчинялись тонкому расчету? Обратим внимание еще на несколько строк Федора Ростопчина из письма графу Воронцову, написанного ранее, 7 октября 1791 года, буквально через два дня после смерти Потемкина: «Верно то, что день смерти Потемкина есть день возрождения честных людей и что никто из военных не сожалеет о нем; но многие думают, что лишились новых чинов, орденов и проч.

Я несколько поправился после моей болезни; вскоре выеду отсюда и надеюсь еще увидеть графа Румянцева, истинно знаменитого европейского военачальника. Я счел долгом сообщить вам эту важную новость и покорно прошу вас уведомить меня, могу ли надеяться на продолжение оказанного мне вами расположения»[56].

Примем во внимание, что граф Семен Романович Воронцов был сторонником главнокомандующего армией графа Петра Александровича Румянцева, получившего за победы над турками звание генерал-фельдмаршала и приставку к фамилии – Задунайский. Это его сын, Сергей Петрович Румянцев, служил посланником в Пруссии, где принимал молодого Федора Ростопчина во время заграничного путешествия.

В свете этих фактов мы можем сделать вывод, что будущий граф хотя и отличался острым языком, но отпускал язвительные замечания с дальним прицелом. В данном случае он в очередной раз искал покровительства со стороны графа Семена Романовича Воронцова и заявлял себя сторонником кланов Воронцовых и Румянцевых. Возможно, этим объясняются и жалобы Ростопчина о том, что он не ждал ничего хорошего от назначения в свиту принца Вюртембергского, на что мы обращали внимание чуть выше. Ведь и тогда сетования на «злосчастную судьбу»[57] высказывались в письме к графу Воронцову.

После смерти Потемкина большинству из его клевретов делать в Яссах стало нечего. Те, кто вчера искали благорасположения князя Таврического, разъехались в Петербург и Москву. Опустевший город, по описаниям современников, сделался грязным и неуютным.

Лихорадка не пощадила и Ростопчина. Он мечтал поскорее покинуть Яссы, намеревался уехать в Санкт-Петербург, как только позволит состояние здоровья. Но судьба распорядилась иначе. С этого момента начинается восхождение Ростопчина, завершившееся карьерным взлетом, а затем опалой при Павле I.

Неожиданная смерть Григория Александровича Потемкина повлекла за собой серьезные перестановки среди высших чиновников и, в частности, вызвала возвышение Платона Зубова.

12 октября 1791 года Екатерина II в чрезвычайном порядке созвала Совет при Высочайшем дворе. Граф Безбородко открыл заседание сообщением о случившейся 5 октября смерти князя Потемкина. Главный вопрос, который предстояло решить: кому продолжить мирные переговоры с турками?

Поскольку Коллегию иностранных дел фактически возглавлял граф Безбородко и все документы проходили через его руки, то он и оказался лучшей кандидатурой для руководства конгрессом в Яссах. Понимая это, Александр Андреевич сам вызвался заменить князя Потемкина.

В тот же день генерал-майору Василию Степановичу Попову, управлявшему канцелярией покойного князя Потемкина, направили указ о назначении Безбородко преемником по ведению мирных переговоров с Турцией. 16 октября 1791 года граф Безбородко выехал из Санкт-Петербурга. Доклад бумаг и дел императрица возложила на Платона Зубова.

Первый уполномоченный на переговорах Александр Николаевич Самойлов предложил Ростопчину исполнять обязанности секретаря. Прибывший вскоре граф Безбородко одобрил выбор Самойлова и поручил Ростопчину ведение протоколов конференций. Тот старательно исполнял новые обязанности, одновременно решив использовать обстоятельства, чтобы побудить графа Безбородко стряхнуть пыль с указа о назначении камер-юнкером. Таковая бумага, как мы помним, затерялась в портфеле Александра Андреевича.

Ростопчин написал письмо графу Воронцову в Лондон с просьбой напомнить о себе графу Безбородко. Граф Семен Романович Воронцов поспешил на помощь. По его рекомендации Безбородко внимательнее пригляделся к секретарю и посчитал, что тот достоин лучшей участи, хотя и отказался жениться на незаконной дочери французского принца.

29 декабря 1791 года мир с Портой подписан на условиях России. Договор подписали со стороны Турции рейс-эфенди (министр иностранных дел) Ессеид Абдуллаг Бири, Ибрагим Исмет бей и Мехмед-эфенди. Со стороны Российской империи подписи поставили генерал-поручик Александр Николаевич Самойлов, генерал-майор Иосиф Дерибас и статский советник Сергей Лазаревич Лашкарев. Один за другим в Санкт-Петербург помчались гонцы с радостными новостями. В знак расположения граф Безбородко отправил Ростопчина в первых числах января 1792 года в северную столицу с тремя наиболее важными протоколами конференции. В письме от себя Александр Андреевич сообщил Екатерине II, что вышеозначенные протоколы сам Ростопчин и составлял.

За хорошие новости гонцы вознаграждались сполна. 14 февраля 1792 года Федор Васильевич Ростопчин наконец-то произведен в камер-юнкеры с рангом бригадира, что соответствовало 5 классу Табели о рангах того времени. Пожалуй, впервые за последние годы он почувствовал себя счастливым человеком. Императрица признается, что слышала о нем много хорошего от графа Безбородко. Кто знает, возможно, Екатерина II лукавила. Умудренная жизненным опытом императрица знала: особое внимание, похвала побуждают честолюбивого офицера к большему рвению, нежели чины и денежные вознаграждения. Иначе кажется странным: граф Безбородко столько раз нахваливал Ростопчина, а об указе о назначении камер-юнкером так и не вспомнил.

Но как бы то ни было, счастливый Федор Васильевич навек забыл о прежних обидах и преисполнился искренней благодарностью к графу Безбородко. Отныне все высказывания его об Александре Андреевиче исключительно восторженны и хвалебны. Последний еще не знал, что, облагодетельствовав протеже графа Воронцова, он и себе обеспечил светлое будущее. Через несколько лет, когда в личных покоях Зимнего дворца более суток будет отходить в предсмертной агонии императрица, Безбородко окажется на краю пропасти, и Ростопчин протянет ему руку.

Глава 2

«Собаки подбежали к своей госпоже

и стали лизать руки ей».

Софья де Сегюр

Итак, сбылась заветная мечта: Федор Васильевич Ростопчин получил чин камер-юнкера. Казалось бы, он добился чего хотел, и должен быть удовлетворен вполне, по крайней мере на данном этапе.

Не тут-то было. Служба при дворе быстро разочаровала Ростопчина. Прежде царский двор представлялся Олимпом, вельможи – небожителями, жизнь и служба которых исключительно благородны и возвышенны. Но как боги-олимпийцы предавались порочным страстям, так и придворные Екатерины II чаще руководствовались отнюдь не благородными помыслами. Внешний блеск не соответствовал содержанию.

Через несколько месяцев после назначения камер-юнкером Ростопчин сообщал в письме графу Воронцову: «Моя жизнь имеет мало приятного: так много вещей мне колют глаза, и, находясь при дворе, я призван все видеть, постоянно изумляться и каждый день находить новое лицо достойным презрения»[58]. Служба при дворе опостылела, едва успев начаться.

В самом начале мы говорили: Ростопчин решил, что служить Отечеству лучше всего вдали от него. Став камер-юнкером, он все силы прикладывал к тому, чтобы получить назначение за границу. Первоначально он предполагал, что будет служить при посольстве в Константинополе под началом Александра Николаевича Самойлова, того самого, который поручал Ростопчину ведение протоколов в Яссах. Назначение нашему герою обещала сама императрица. Ростопчин с нетерпением ждал отъезда в Константинополь.

Но тут интересы не столько Ростопчина, сколько Самойлова столкнулись с интересами Безбородко. Александр Андреевич хотел отдать место посланника в Турции своему племяннику, Виктору Павловичу Кочубею. Екатерина II некоторое время не соглашалась и даже попрекала графа Безбородко тем, что тот не столько хлопочет о пользе дела, сколько о том, чтобы его племянник получил пожалования деревнями. За назначение Кочубея высказался и русский посол в Лондоне граф Воронцов. В конце концов государыня согласилась с протеже Александра Андреевича. Виктор Павлович Кочубей отправился послом в Константинополь. При этом Екатерина II удивила всех тем, что назначила Александра Николаевича Самойлова генерал-прокурором.

Назначения не коснулись Ростопчина. Почти год дожидался он отправки в Константинополь, но посольство его так и не состоялось. Зная желчный характер Ростопчина, можно было ожидать, что он обрушится с критикой на графа Безбородко и более удачливого Кочубея. Но теперь наш герой стал сдержаннее. Более того, в письме к графу Воронцову он выражал одобрение той поддержке, которую Семен Романович оказал Кочубею.

После неудачи с назначением в Константинополь Ростопчин предпринимал новые попытки перейти на дипломатическую службу. Он добился, чтобы в апреле 1793 года его назначили состоять при графе Сергее Петровиче Румянцеве, с которым наш герой поддерживал дружеские отношения со времен путешествия в Пруссию, где в ту пору граф служил послом. Граф Сергей, как называл его Ростопчин, пользовался правом являться к императрице в любое время. Он добивался нового назначения за границу и вскоре отправился послом в Швецию. Но опять-таки без нашего героя.

Ростопчин постоянно хлопотал о переводе в Лондон под начало графа Воронцова. С соответствующим прошением он обратился к Платону Зубову. Сторонник Зубова Аркадий Иванович Марков, игравший в Коллегии иностранных дел главную роль, обещал содействие Федору Васильевичу[59]. Но просьба Ростопчина осталась без удовлетворения. Он обращался к Безбородко – также безрезультатно. Ростопчин предпринимал попытки добиться назначения через графа Петра Васильевича Завадовского. Но тот отделался отговорками и ссылками на то, что все зависит от Зубова. Рассчитывать на благосклонное отношение со стороны последнего фаворита Екатерины II Ростопчин не мог. Уж слишком уничижительные характеристики давал несдержанный на язык Ростопчин Платону Зубову. По этой же причине он тщетно добивался поддержки и от графа Завадовского, которого считал своим другом. Петр Васильевич шарахался от Ростопчина как от огня и втайне призывал других сторониться чересчур острого на язык Федора Васильевича.

На службе при дворе Ростопчин оставался один, без высоких покровителей, из малоизвестного дворянского рода, добившийся низшего придворного звания, но не намеренный на том останавливаться. Харизма, холерический темперамент, искрометный юмор и прилежная служба стали союзниками Ростопчина в борьбе за будущее. Из воспоминаний современников складываются два образа одного и того же человека. Угрюмый на службе, но острый на язык, блистательный кавалер в салонах. Ни в том, ни в другом случае ему не приходилось ломать себя, таковым он был по натуре: когда можно – щедрым на шутки, когда нужно – всецело отдающимся службе. И конечно же, такого человека в зависимости от личных симпатий описывали по-разному. Достойные люди представляли его как умного человека с искрометным юмором, завистники – шутом. Отметим, что и сам Ростопчин называл себя комедиантом. Но он никогда не прикидывался паяцем. Другое дело, сожалел, что при дворе в большей степени ценилось умение рассмешить, нежели деловые качества. Он столкнулся с опасностью, о которой имел прекрасное представление благодаря роману Лоренса Стерна, о котором мы много говорили выше. Есть у английского писателя такой эпизод, когда один герой предупреждает своего острого на язык товарища: «…На каждые десять шуток ты приобрел сотню врагов»[60].

Однажды Екатерина II назвала его «сумасшедшим Федькой». Ни один автор, желающий выставить Ростопчина в невыгодном свете, не обходился без того, чтобы припомнить слова императрицы.

Михаил Шибанов

Портрет Екатерины II в дорожном костюме

Литография неизвестного художника с живописного портрета работы Иоганна-Баптиста Лампи Старшего

Портрета графа Петра Васильевича Завадовского

Петр Федорович Соколов

Портрет Натальи Кирилловны Загряжской

Франсуа Жерар

Портрет князя Виктора Павловича Кочубея

Иоганн-Баптист Лампи Старший

Портрет князя Платона Александровича Зубова

Жан-Батист Изабе

Портрет Аркадия Ивановича Моркова (Маркова)

Александр Рослин

Портрет великой княгини Марии Федоровны

Неизвестный художник (Оригинал Ж.Л. Вуаль?)

Портрет Екатерины Ивановны Нелидовой

Дмитрий Григорьевич Левицкий

Портрет графини Анны Степановны Протасовой

Иоганн-Баптист Лампи Старший

Портрет Александра Николаевича Самойлова

Но давайте посмотрим, при каких обстоятельствах прозвучали слова государыни. Екатерина II любила, чтобы вечера во дворце проходили легко и непринужденно, особенно нравились ей литературные игры. Во время одной из таких игр императрица предложила составить «Главные правила эрмитажных вечеров». И вот что получилось:

«Писать четко, и это по первому пункту. Читать громко и явственно, помнить о здравом смысле, но привешивать к нему добрую порцию веселости.

Не лгать – было бы прекрасною и доброю вещью.

Не уклоняться от предмета.

Не слишком разглагольствовать.

Не льстить.

Не пускаться в эпиграммы.

Кидать на бумагу первую мысль, которая взбредет в голову – без чванства.

В особенности, господа, не злословить.

Иначе тотчас закрою заседания. (Екатерина.)

Быть исправну в своей должности, т. е. сделать двенадцать антраша, прежде чем возьмешься за перо.

Не задавать предметов, о которых нечего говорить, каковы: смерть Буцефала и тому подобное.

Стараться, чтоб академия наша держалась как можно долее.

Самый лучший способ для сего – иметь ум за четверых, хотя бы было нас сорок. (Екатерина.)

Или ума за сорок, хотя бы было нас четверо»[61].

Примем во внимание, что эрмитажные собрания отошли в прошлое после начала Русско-турецкой войны 1768–1774 годов. Но дух эрмитажных собраний порою пробуждался во время официальных приемов, на которых присутствовал и блистал Федор Ростопчин. Легко представить себе, как женщина, которой уже за шестьдесят, самая могущественная монархиня в мире, доведенная или только сделавшая вид, что доведена до слез от смеха молодым камер-юнкером, роняет эту фразу – «сумасшедший Федька». В минуту веселья в этой реплике не было ничего унизительного. Но позднее прозвище стало общим местом для многих литературных, научных и публицистических изданий.

Между тем Ростопчин заработал себе репутацию человека, который ни под кого не подстраивался, никогда не стремился укрепить положение с помощью лести, говорил о людях то, что думал, и своей прямотой скорее вредил своей карьере. В действительности же он умел с разными людьми держаться по-разному. Более всего отношение Ростопчина к тому или иному человеку зависело от отношения государя к этому лицу. Современникам он казался чересчур смелым, но дело, похоже, было в том, что Ростопчин тонко чувствовал, чья удача на исходе, чье влияние недолговечно, и как бы опережал время, сегодня высмеивая того, кто пока еще в фаворе, но завтра станет всеобщим посмешищем.

В те годы фаворитом императрицы был Платон Зубов. В его руках сосредоточена огромная власть. Прочие вельможи ищут его расположения, стараются угодить ему. Но Ростопчин называет его человеком недалеким, бездарным и дурно воспитанным, а людей, заполняющих переднюю фаворита, «презренной толпой» и «негодяями вроде Державина». В таких выражениях он описывает окружение Зубова графу Воронцову. Д.Д. Рябинин, биограф графа С.Р. Воронцова, даже высказал мысль, что и граф Семен Романович Воронцов, и его брат граф Александр Романович Воронцов испытывали опасения, что могут подвергнуться немилости императрицы Екатерины II из-за смелых сверх меры писем Ростопчина. Но тут же Д.Д. Рябинин отметил, что дружба с Ростопчиным обернулась благоприятными последствиями для Воронцова, когда на престол взошел Павел I[62].

Лето Екатерина II проводит в Царском Селе. В июле 1792 года Ростопчин поселился на даче у графини Натальи Кирилловны Загряжской, о которой впоследствии отзывался очень тепло. Есть что-то символическое в дружбе с неординарной женщиной, которую впереди ожидала судьба прообраза одной из самых известных героинь русской литературы.

Наталья Кирилловна Загряжская была старшей из детей графа Кирилла Григорьевича Разумовского. Кирилл Григорьевич был младшим сыном днепровского казака Григория Яковлевича Розума и Натальи Демьяновны, в девичестве Демешко. Недоросль Кирилл пас волов и, вероятно, даже грамотой не очень-то владел. Старший брат его Алексей пастухом быть не хотел, а желал петь, чем ужасно раздражал отца. Однако охота оказалась пуще неволи, юноша бежал из дома. Убежище от сурового отца он нашел у дьячка в соседнем селе Чемере. Мечта его сбылась, на церковном клиросе он воспевал славу Божию. Голосом обладал он ангельским, слухом отменным, и вскоре из Чемера попал в Придворный хор, а оттуда в будуар ее императорского величества Елизаветы Петровны.

Зла на отца он не держал. Но негоже было мужу государыни, пусть даже и тайному, происходить из простых пастухов. В 1742 году всю семью Розумов вызвали в Санкт-Петербург под опеку блудного сына, бывшего к тому времени генерал-поручиком. Розумов переименовали в Разумовских, возвели в дворянство, а четырнадцатилетнего отрока Кирилла отправили за границу учиться, да еще и приставили к нему адъюнкта Григория Николаевича Теплова, человека, которому еще через 20 лет предстояло сыграть весьма неоднозначную роль в истории восхождения Екатерины II, о чем будет сказано несколько позднее.

Кирилл Григорьевич оказался способным учеником. За четыре года он настолько поднаторел в науках, что в восемнадцатилетнем возрасте был совершенно неожиданно пожалован императрицей Елизаветой в президенты Петербургской академии наук. Конечно же, успешная карьера объяснялась отнюдь не научными достижениями, что не умаляло действительно выдающихся способностей юноши. Позднее он стал генерал-фельдмаршалом, последним гетманом Малороссии. Женился Кирилл Григорьевич на троюродной сестре императрицы графине Екатерине Ивановне Нарышкиной. Было у них шесть сыновей и пять дочерей, старшим ребенком и была Наталья Кирилловна, в загородном доме которой проживал Федор Васильевич Ростопчин в бытность свою камер-юнкером.

Наталья Кирилловна не отличалась красотой, но была одной из самых образованных женщин эпохи, живой ум и обаяние привлекали к ней, ей посвящали стихи, ее любили и уважали.

В молодости она единственная из всех фрейлин Екатерины II получила дозволение проживать не во дворце, а в доме родителей.

Позднее члены высшего света почитали за честь быть принятыми у Загряжской. Здесь Федор Ростопчин встречался со многими влиятельными аристократами. С графом Александром Андреевичем Безбородко. С его племянником Виктором Павловичем Кочубеем, который позднее женился на родной племяннице и воспитаннице Натальи Кирилловны, Марии Васильевне Васильчиковой. С Петром Васильевичем Завадовским, который некогда был фаворитом Екатерины II, сменив на этом поприще самую большую любовь государыни, князя Потемкина.

Всех их Ростопчин называл своими друзьями и, как мы видим, все эти вельможи были близки к графу Семену Романовичу Воронцову и графу Сергею Петровичу Румянцеву, с которыми молодой Ростопчин поддерживал теплые отношения со времен заграничного путешествия. В числе друзей Натальи Кирилловны был и молодой граф Никита Петрович Панин. С ним у Ростопчина сложились враждебные отношения. Большое раздражение у нашего героя вызывало благосклонное отношение к Панину со стороны графа Воронцова.

По некоторым сведениям, благодаря тому, что Федор Ростопчин был принят в доме Загряжской, увенчалось успехом его сватовство к Екатерине Петровне Протасовой.

Во время войны с Наполеоном Наталья Кирилловна проживала в Тамбове, в доме своего мужа Николая Александровича Загряжского. В тамбовской губернии 27 августа 1812 года, на следующий день после Бородинского сражения, родилась будущая жена Александра Сергеевича Пушкина, Наталья Николаевна Гончарова, которая приходилась Наталье Кирилловне внучатой племянницей.

Позднее Александр Сергеевич много раз бывал в доме Загряжских. Великий поэт поддерживал дружеские отношения с Натальей Кирилловной. В повести «Пиковая дама» в образе старой графини Пушкин соединил черты двух знаменитых женщин – княгини Натальи Петровны Голицыной и Натальи Кирилловны Загряжской.

Но это в будущем. А пока молодой Ростопчин, пользуясь расположением Натальи Кирилловны, искал дружбы сильных мира сего. Мог ли тогда кто-либо предполагать, что через несколько лет он станет первым министром и возглавит внешнеполитическое ведомство, а Виктор Павлович Кочубей и Никита Петрович Панин окажутся в его подчинении?

Далеко не все, кого Ростопчин числил своими друзьями, отвечали взаимностью. Граф Петр Васильевич Завадовский относился к нашему герою сдержанно. «Гр. Ростопчин… хорошо был у двора, отличаясь пред своими сверстниками остротою. Таковой тон вывел его из здравого рассудка», – писал он о Ростопчине[63]. Заметим, что здесь Завадовский по ошибке именовал нашего героя графом, хотя до получения этого титула оставалось еще 5 лет, и, как мы увидим далее, вряд ли Петр Васильевич предполагал, что таковой титул Ростопчин когда-нибудь получит. Более того, Завадовский предостерегал Воронцовых от дружбы с нашим героем. Но Петр Васильевич не считал Ростопчина недостойным человеком. Опасения его вызывали прямота и горячий нрав Федора Васильевича. Завадовский опасался, что откровенными отзывами о вельможах и членах императорской семьи Ростопчин рано или поздно навлечет на себя и своих друзей немилость государыни и станет жертвой каких-нибудь интриг. Однако граф Семен Романович Воронцов вопреки советам Завадовского продолжал дружескую переписку с Ростопчиным. Тогда Петр Васильевич обратился к графу Александру Романовичу Воронцову с тем, чтобы тот воздействовал на младшего брата. 5 августа 1796 года Завадовский писал: «Ростопчин с ним [с графом С.Р. Воронцовым. – Л.М. Портной] в переписке. Голова… заносчивая! Годовое поучение не исправило его; в интригах придворных его элемент. Такой человек может отважить что-нибудь недозволенное переписке; а ты сам знаешь своего брата неосторожность и сколько он бывает невоздержан на слова во взаимных отношениях. Молви ему от себя в осторожность, чтоб против человека, который не сегодня, то завтра опять нос расшибет, не был слишком открыт»[64].

Ростопчин вел добродетельный образ жизни. Склонность к распутству находила неизменное осуждение с его стороны. Он мечтал о карьере и славе, а пока строго следил за тем, чтобы его имя и биография остались незапятнанными сомнительными знакомствами и похождениями.

По этой причине он даже избегал слишком тесного общения с графом Безбородко, хотя и был обязан тому своим положением. Но Александр Андреевич отличался невоздержанностью, о чем любил и похвастать, если находился благодарный слушатель. «Он жил со своими приятелями, девками и разною сволочью», – писал о нем Ростопчин[65].

Федор Васильевич Ростопчин был в числе тех, кто осуждал отношения великого князя Павла Петровича и Екатерины Ивановны Нелидовой и переживал за судьбу великой княгини Марии Федоровны. Между тем за недостаточное почтение к фаворитке цесаревича и сочувствие к его законной супруге Марии Федоровне можно было потерять благорасположение наследника престола.

На глазах Ростопчина разыгрывался очередной драматический акт затянувшейся мелодрамы. Остановимся на ней подробнее, ибо ее участники в скором времени сыграют важную роль в судьбе самого Ростопчина.

Екатерина Ивановна Нелидова была в числе первых выпускниц 1776 года Императорского воспитательного общества благородных девиц, знаменитого Смольного института. Она была назначена фрейлиной первой супруги великого князя Павла Натальи Алексеевны. Но великая княгиня вскоре скончалась. Цесаревичу подыскали новую супругу, каковой стала София Доротея Августа Луиза Вюртембергская, нареченная в православии Марией Федоровной. В июне 1777 года великий князь Павел Петрович с фельдмаршалом Румянцевым прибыли в Берлин для личного знакомства августейших жениха и невесты.

Через месяц в Мемеле, уже на пути в Россию, Софию Доротею встретила свита во главе со статс-дамой графиней Екатериной Михайловной Румянцевой. Семнадцатилетняя принцесса познакомилась и даже подружилась с Нелидовой. Будущая императрица еще не знала, что эта фрейлина, маленькая ростом и дурная лицом, станет неотвязной спутницей и отравительницей ее жизни на ближайшие двадцать лет.

«Нелидова была небольшого роста, некрасива, с темным цветом лица, с маленькими узкими глазками, широким ртом и с длинной талией на коротких ножках», – так описала ее графиня Головина[66].

Нелидова встречала Марию Федоровну при въезде в Россию, Нелидова сопровождала великокняжескую чету в путешествии за границу в 1781–1782 годах, Нелидова присутствовала в их жизни постоянно. «Обедаем мы обыкновенно в 4 или в 5 часов: великий князь и я, m-lle Нелидова, добрый гр. Пушкин и Лафермьер. После обеда проводим время в чтении, а вечером я играю в шахматы с нашим добрым Пушкиным… [имеется в виду Валентин Платонович Мусин-Пушкин. – Л.М. Портной] восемь или девять партий сряду; Бенкендорф и Лафемьер сидят возле моего стола, а m-lle Нелидова работает за другим», – так описывала свое времяпрепровождение великая княгиня в 1790 году[67].

Впрочем, первые семь лет прошли спокойно. Впервые великий князь Павел начал проявлять особенное внимание к Екатерине Ивановне Нелидовой в 1783 году (по другим данным, в 1784-м), когда увидел ее на сцене.

Многие историки и мемуаристы придерживаются той точки зрения, что страсть Павла носила исключительно платонический характер. Злые языки современников утверждали обратное. Казимир Валишевский также был убежден в том, что Нелидова была именно любовницей Павла I, а не просто близким по духу другом. А утверждения цесаревича об исключительно «дружественной связи» с Екатериной Ивановной Валишевский прокомментировал так: «Но ради того, чтобы защитить от мщения любимую женщину или спасти ее репутацию, какой же мужчина остановится перед ложью?»[68]

Павел I не был затворником. Он любил «попользоваться насчет клубнички» при удобном случае. Таковые случаи обеспечивал ему Иван Павлович, плененный под Кутаиси турок, личный брадобрей, позднее получивший фамилию Кутайсов. «Они обыкновенно отправлялись вдвоем на эти свиданья», – сообщает Н.А. Саблуков в «Записках»[69]. Марию Федоровну не так беспокоили отнюдь не безвинные шалости супруга с легкодоступными красавицами, как его рыцарские отношения с некрасивой Нелидовой. При этом, какими бы ни были в действительности отношения с Екатериной Ивановной, Павел Петрович испытывал плотскую привязанность к красавице-жене.

Его отношения с Нелидовой развивались волнообразно. Очередной прилив, затянувшийся на несколько лет, начался в мае 1790 года. Великий князь Павел Петрович вернулся из Финляндской армии и занемог. Болезнь протекала тяжело. Великий князь, полагая, что умирает, написал августейшей матери Екатерине письмо, проникнутое исключительной заботой о Нелидовой. Павел Петрович клялся, что его отношения с фрейлиной ограничивались исключительно дружбой и духовной близостью, и умолял императрицу позаботиться о благополучии фаворитки в случае его смерти.

Но великий князь поправился и снова сблизился с Нелидовой. Как и прежде, притязания его ограничивались исключительно духовными потребностями, но чрезмерное увлечение фрейлиной и откровенное пренебрежение супругой повлекли за собой нешуточные страсти. Павел не только сам преклонялся перед Нелидовой, но требовал, чтобы и окружение восхищалось фрейлиной.

Мария Федоровна не желала терпеть подобного положения. Она обращалась за поддержкой ко всем, кто мог, по ее мнению, повлиять на супруга или убедить Нелидову удалиться от двора. Однажды великая княгиня призвала на помощь императрицу. Екатерина подвела невестку к зеркалу и предложила той, оценив собственную внешность, перестать беспокоиться по поводу увлечения супруга некрасивой фрейлиной. Действительно, Мария Федоровна отличалась красотой и привлекательностью.

Но она не довольствовалась неостывающим супружеским ложем. Она желала владеть не только телом, но и умом цесаревича. Урожденная принцесса Вюртембергская, будущая российская императрица, почитала унизительным соперничество с демуазелью. Но это был вопрос не только супружеской добродетели и женской ревности. Мы помним, что на чисто плотские увеселения Павла Петровича она внимания не обращала.

От благорасположения августейшего супруга зависело благополучие друзей и многочисленной родни Марии Федоровны. В 1795 году судьба вознесет ее отца Фридриха Евгения на трон герцога Вюртембергского, а позднее ее старший брат Фридрих станет королем Вюртембергским. А пока надежды сестер и братьев, чаяния родителей обращены на удачно вышедшую замуж Софию Доротею, то есть Марию Федоровну.

Понимала великая княгиня и то, что переменчивое настроение Павла угрожало ее собственной безопасности. Некогда дав согласие на замужество и переезд из уютного Этюпа[70] в Россию, под Северной Пальмирой она подразумевала Санкт-Петербург, а не Холмогоры[71].

Екатерина II убеждала великую княгиню «не кручиниться»[72]. Но каково было сохранять спокойствие, если Павел не только требовал от окружения обожания фрейлины, но и приходил в ярость, если замечал с чьей-либо стороны уважительное или сочувственное отношение к законной супруге. Он намекал, а то и прямо угрожал, что симпатизирующие Марии Федоровне рискуют быть удалены со двора. В частности, об этом в жизнеописании Марии Федоровны рассказывал Евгений Шумигорский, приводя примеры из воспоминаний и мемуаров современников. Так, например, граф Никита Петрович Панин делал вид, что не понимал намеков великого князя, чтобы граф прекратил дружеское расположение к великой княгине. По воспоминаниям Панина, цесаревич заявил ему: «Путь, которому вы следуете, милостивый государь, может привести вас только к окну или к двери»[73].

История с Паниным дает представление, до какой степени доходило противостояние с великой княгиней Марией Федоровной и сочувствующими ей. Никита Петрович Панин – родной племянник воспитателя цесаревича графа Никиты Ивановича Панина, вельможи, оказавшего, пожалуй, самое большое влияние на формирование личности будущего императора Павла I. До конца своих дней граф пользовался преданной дружбой и привязанностью цесаревича. Вопреки недовольству императрицы Екатерины великокняжеская чета Павел Петрович и Мария Федоровна посещали Никиту Ивановича Панина, когда тот находился в опале. Они заботились о графе, когда тот был болен. Получив извещение о резком ухудшении самочувствия Панина, цесаревич с супругой немедленно отправились к графу и находились подле него до последней минуты его жизни.

Великий князь не просто гневался, а давал волю своей ярости. По его приказу в ноябре 1791 года была удалена от двора подруга детства его супруги, Анна Юлиана Ирена Шиллинг фон Канштадт, в замужестве Бенкендорф. Эту разлуку великая княгиня переживала особенно тяжело. Тилли, как она называла свою подругу детства, а ныне баронессу Бенкендорф, олицетворяла для Марии Федоровны связь с Этюпом, которому принадлежало ее сердце даже тогда, когда она стала императрицей. Великая княгиня начала встречаться с подругой тайно. Узнав об этом, Павел лишил супругов Бенкендорф денежного содержания.

25 июня 1792 года Нелидова обратилась напрямую к императрице Екатерине с просьбой об увольнении от придворной должности и удалении в Смольный монастырь. Добродетельный Федор Васильевич Ростопчин с одобрением отнесся к намерению фрейлины покинуть двор и отдалиться от своего назойливого рыцаря. Он не сомневался в искренности Нелидовой и полагал, что ее поступок «удовлетворит желаниям всех честных людей и заставит забыть огорчения, которые причинила великой княгине вся эта история»[74]. Так писал Ростопчин в письме от 8 июля 1792 года.

Мария Федоровна была не столь наивна, как Ростопчин. Она понимала, что действия «злой особы» («méchante personne»)[75] – не более чем хитрость, направленная на то, чтобы возбудить в великом князе еще большую страсть и заставить удерживать ее, упрашивать остаться.

Последующие события показали правоту великой княгини. Нелидова действовала не просто хитро, но и коварно, жестоко. Время для мнимого удаления в монастырь она выбрала отнюдь не случайное. Великая княгиня находилась на сносях. 11 июля 1792 она родила пятую по счету дочь – великую княжну Ольгу Павловну.

Непосвященный наблюдатель мог предположить благородные намерения в поступке фрейлины. Удалившись от двора, она бы обеспечила покой великой княгине и заставила бы цесаревича уделить законной супруге больше внимания, в котором она так нуждалась в последние дни перед родами. Все это было бы так, если бы «малявка» («la petite»)[76] действительно удалилась.

Проницательная великая княгиня знала, что коварная соперница рассчитывала на ее смерть. Предыдущие роды Марии Федоровны проходили крайне тяжело, вероятность летального исхода была высока. В те дни великая княгиня писала Сергею Ивановичу Плещееву, что Нелидова готовилась стать «второй мадам де Ментенон»[77].

Нелидова как-то странно ушла в монастырь. Больше года фрейлина дожидалась, пока для нее подготовят келью. К концу ноября 1793 года выделенные для нее апартаменты в Смольном монастыре снабдили всем, «что только может быть придумано роскошью и вкусом»[78]. Но теперь Ростопчин признавал, что «отшельничество ея незаметно»[79] и является всего лишь уловкой.

Екатерина Ивановна Нелидова будет изводить цесаревича своими периодическими уходами в монастырь и возвращениями до самой смерти императрицы Екатерины. Современники в мемуарах и многие историки отмечают рыцарский характер великого князя Павла. Действительно, цесаревич с рыцарским благородством переносил капризы фаворитки. И для того, чтобы пробудить в Нелидовой ревность, в лучших рыцарских традициях, почерпнутых, вероятно, из «Декамерона» Джованни Бокаччо, Павел сделал своей любовницей Наталью Федотовну Веригину, невесту Сергея Ивановича Плещеева. Того самого, который состоял в свите великого князя с 1781 года и к которому обращалась в письмах великая княгиня Мария Федоровна с просьбами усовестить августейшего супруга. Впрочем, этот эпизод и впрямь похож на «Декамерон», ибо сама великая княгиня Мария Федоровна имела интимную связь с Плещеевым.

Федор Васильевич по-прежнему сочувствует горестному положению великой княгини Марии Федоровны. В мае следующего, 1794 года события приобретают совершенно неожиданный оборот. Великая княгиня не только смирилась с присутствием фаворитки, но и подружилась с нею. Сближение Марии Федоровны с Нелидовой тут же вызвало потепление в отношениях августейшей четы. С этого времени две эти женщины, законная супруга и фаворитка, стали действовать сообща. Они стали пользоваться огромным влиянием на цесаревича. В те дни Ростопчин, конечно же, еще не знал, что в близком будущем это влияние будет направлено против него. Великая княгиня, которой он сочувствовал совсем недавно, превратится в его злейшего врага. И ему, чтобы выстоять, придется сделать все, чтобы разрушить отношения Павла не только с фавориткой, но и с августейшей супругой.

Но оставим до поры сердечные дела цесаревича и будущего императора. А что же сам Ростопчин?

На службе при дворе он встретил свою судьбу. Избранницей будущего графа стала фрейлина Екатерина Петровна Протасова. Девушке было 17 лет, она приходилась племянницей камер-фрейлине и личному другу императрицы Анне Степановне Протасовой.

Впервые Федор Васильевич Ростопчин упоминал о предмете своей страсти в апреле 1793 года в письме к графу Воронцову. Кажется, что он сам тогда еще не был уверен в своих чувствах или не решался признать их. «Я вздумал было влюбиться в одну из племянниц г. Протасовой, или, вернее, мне она понравилась», – писал Ростопчин.

Ему самому уже 28 лет. Его сверстники уже следили за продвижением по службе записанных в гвардейцы сыновей и задумывались о будущих партиях для дочерей. А Ростопчин еще только в мыслях примерял себя к семейной жизни. Выводы для себя делал он неутешительные. Представитель малоизвестного дворянского рода, не снискавший пока ни громкой славы, ни богатства, он не мог обеспечить блестящего будущего, о котором мечтала фрейлина ее величества. Так рассуждал Ростопчин.

Но чувства брали верх над доводами разума. Какое тут «я вздумал было влюбиться»! Это любовь, страсть, которая могла сделать его несчастным, но могла и осчастливить. «Я питаю страсть… я люблю племянницу г. Протасовой».

Ростопчин писал о ней трогательно и нежно. Слова звучат так, будто принадлежат не двадцативосьмилетнему офицеру, побывавшему в сражениях, а неопытному юноше. Он, как школьник, опасающийся насмешек, даже не называет предмет своей страсти по имени, но только по фамилии – m-elle Protassow. «Je ne peux jamais etre heureux; mais si je devais l'etre un jour, il faudrait que j'eusse mademoiselle Protassow et votre amitie», – писал Ростопчин графу Воронцову. («Я никогда не могу быть счастливым; но если б это было возможным, то для этого мне были бы необходимы Протасова и ваша дружба»[80].)

Девушка ответила взаимностью. Окрыленный Ростопчин решился на сватовство. В соответствии с обычаями и правилами того времени он написал письмо родной тете и опекуну возлюбленной, камер-фрейлине Анне Степановне Протасовой. В ответ та попросила набраться терпения и подождать. Томительное пребывание в неизвестности сделалось пыткой.

Тогда же, осенью 1793 года Федор Васильевич Ростопчин перешел на службу к великому князю Павлу Петровичу. Цесаревич и весь его «малый двор» до поздней осени находились в Гатчине. Фрейлина осталась в Санкт-Петербурге при императрице. Во время ставших редкими свиданий девушка выглядела грустной и озабоченной. Влюбленный Ростопчин терял голову. Казалось, что надеждам на счастье с Екатериной Протасовой сбыться не суждено.

В какой-то степени преодолеть отчаяние помогала изнурительная муштра, которой великий князь Павел Петрович подвергал свою гатчинскую армию, а заодно и себя и своих приближенных.

Но все же судьба оказалась благосклонной. В Санкт-Петербурге Ростопчина дожидалась радостная новость. Он получил согласие на брак. В следующем письме к графу Воронцову он уже называл фрейлину своей невестой – ma promise (фр., устар. – моя невеста).

Глава 3

«Семь ослов стояли рядом на дворе; я был одним из лучших и красивейших из них».

Софья де Сегюр

В 1793 году Федор Васильевич Ростопчин был откомандирован к «малому» двору. Трудно сказать наверняка, по чьей инициативе произошел этот перевод. Вопрос о нем возник еще в середине 1792 года. В письме от 8 июля сам Ростопчин сообщал графу Воронцову: «…Я, не знаю, право, по какому случаю, сделался любимцем великого князя»[81]. Если верить более поздним рассказам Ростопчина о подаренной великому князю Павлу коллекции, то ясно, что сейчас он лукавил. Вспомним и то, что совсем недавно Ростопчин по просьбе супруги великого князя сопровождал в Яссы ее родного брата принца Вюртембергского.

Отсюда можно предположить, что Ростопчин сам приложил усилия к переводу на службу к великому князю-отцу, как именовали Павла, чтобы отличать от его сыновей, также великих князей. Позднее мы увидим подтверждение этому. При этом в глазах графа Воронцова Ростопчин старательно делал вид, что рисковал впасть в немилость со стороны императрицы. По его словам, Екатерина II не жаловала придворных, отличившихся на службе у ее сына. «Вы знаете… с какими неприятными последствиями бывают сопряжены слишком явные знаки его [великого князя Павла. – Л.М. Портной] благоволения», – писал Федор Васильевич Ростопчин[82].

Императрица давала понять, что Павлу с его характером трудно будет управлять великой державой. Обласканные ею вельможи полагали, что корону, минуя великого князя Павла, унаследует внук Екатерины Александр. Они верили, что останутся при власти, и видели угрозу своему положению разве что от междоусобной грызни.

Но можно предположить, что иной точки зрения придерживался Федор Васильевич Ростопчин. Он видел, что императрица в большей степени «предъявляет свое несокрушимое здоровье»[83], нежели обладает таковым. Она все чаще и чаще хворала, но при этом оставалась невоздержанной в еде и других удовольствиях. Но самое главное, она по-прежнему тянула лямку правления.

Великий князь-отец с утра до вечера занимался муштрой своего малочисленного войска. Армия его имела вид карикатурный. Никто не воспринимал ее всерьез, за исключением самого Павла Петровича. Но он-то явно не в солдатики играл, а готовился к тому, чтобы стать монархом. Насколько успешно – вопрос второстепенный. Самое главное – власть уступать он не собирался.

Кроме того, мало кто обращал внимание на его супругу. А Мария Федоровна была особой весьма и весьма честолюбивой, уверенной, что ей уготована судьба императрицы, а не великой княгини. Забегая вперед, обратим внимание на ее поведение в ту роковую ночь, когда был убит Павел I. Нельзя исключать, что, если бы ей удалось выйти к солдатам, она провозгласила бы себя императрицей, и это была бы совсем другая история.

Наконец, самое главное – Александр! Для проницательного Ростопчина было очевидно, что характер отношений между великим князем-отцом и старшим сыном не таков, чтобы последний осмелился восстать против отца. Ростопчин видел, что рядом с великим князем Александром не было людей, на которых тот решился бы опереться в борьбе за власть. Вельможи, окружавшие императрицу, полагали, что они-то и станут опорой царственному внуку в случае смерти бабушки. Но для того, чтобы он решился опереться на них, он должен был испытывать к ним огромное доверие. А о том, чтобы заслужить такое доверие заранее, никто из сановников не заботился. Полагали, что все само собою сложится. А еще вернее, не ожидали, что кончина императрицы произойдет так скоро.

Итак, мы можем предположить, что переход Ростопчина на службу к цесаревичу не был уж столь неожиданным, как он изображал в письме к графу Воронцову. В то же время он понимал и то, что можно впасть в немилость раньше, чем получишь хоть какую-то выгоду от нового поприща.

Угроза карьере исходила не только и не столько от императрицы, сколько от самого цесаревича. Павлу Петровичу 38 лет, можно было бы сказать, что он переживает кризис среднего возраста, если не учитывать, что вся его жизнь – сплошной кризис.

С самого детства у Павла были непростые отношения с матерью. Принято считать, что Екатерина II не любила сына. Историки и современники упрекают ее в том, что она не интересовалась сыном, пока он был ребенком, и относилась к нему враждебно, когда он стал взрослым. Это чересчур упрощенная и поверхностная характеристика. Если Екатерина и мало интересовалась сыном, то отнюдь не по причине жестокосердия.

По воле августейшей бабушки императрицы Елизаветы Петровны он был отлучен от матери немедленно после рождения. Великой княгине Екатерине Алексеевне подарили сто тысяч рублей, «ожерелье с серьгами и двумя жалкими перстнями»[84] и дали понять, что какое-либо проявление материнских чувств с ее стороны будет воспринято как покушение на власть. Она не только крайне редко видела своего ребенка, но даже остерегалась справляться о нем. «…Спрашивать об его здоровье – значило бы сомневаться в заботе, которую имела о нем императрица, и это могло быть принято очень дурно», – писала Екатерина II[85]. До самой смерти императрицы Елизаветы великий князь Павел имел возможность встречаться с матерью только по особому высочайшему разрешению. До четырехлетнего возраста ребенок находился на попечении у «старых мамушек, которые бестолковым уходом, вовсе лишенным здравого смысла, приносили ему несравненно больше телесных и нравственных страданий, нежели пользы»[86]. Затем появились воспитатели, лучшим из которых с 1762 года стал граф Никита Иванович Панин. Он постепенно начал отстранять нянюшек от ребенка, но окончательно преуспел в этом только после смерти императрицы Елизаветы Петровны.

Казалось бы, после кончины августейшей бабушки мать должна была сблизиться с сыном. Но этому воспрепятствовал не любивший супругу император Петр III. Режим общения с ребенком был смягчен: особого высочайшего позволения на каждое свидание испрашивать более не требовалось, но количество свиданий ограничили до двух раз в неделю.

Жан Луи Вуаль

Портрет великого князя Александра Павловича

Неизвестный художник

Портрет графа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина

Мари-Луиз-Элизабет Виже-Лебрен (?)

Портрет великой княгини Елизаветы Алексеевны

Неизвестный художник

Портрет Никиты Петровича Панина

Александр Рослин

Портрет великого князя Павла Петровича

Царствование Петра III длилось недолго и закончилось бесславно. Но и став Самодержицей Всероссийской, превратившись в самую могущественную монархиню, Екатерина оказалась несвободной в общении с сыном. Теперь ее вчерашний соратник, один из главных действующих лиц переворота, получивший от Екатерины графский титул, серьезно претендовал на участие во власти. Он предложил создать Совет, который ограничивал бы права Екатерины решать те или иные вопросы. Главную роль в Совете Никита Иванович отводил себе.

В те минуты, когда свергнутый император ловил для поцелуя руку Панина, Никита Иванович видел на освободившемся троне не Екатерину, а своего воспитанника Павла I. Мать, по мнению графа, должна была стать регентшей при малолетнем правителе.

В очередной раз, теперь уже окончательно, Екатерине II пришлось свои материнские чувства принести в жертву короне. Слабое здоровье сына и частые болезни представляли угрозу для императрицы. Случись что-то серьезное с Павлом, ее противники или авантюристы вроде Емельяна Пугачева могли спровоцировать восстание, пустив слух, что императрица готовится умертвить или уже умертвила единственного законного наследника и прямого потомка Петра Великого.

Для того чтобы обезопасить себя с этой стороны, Екатерина II оставила сына под опекой того, кто более других говорил о защите прав законного наследника. Граф Никита Иванович Панин продолжил воспитание цесаревича до его совершеннолетия. Заодно, дабы удушить врага в дружеских объятиях, Екатерина II возвела графа в ранг одного из самых важных государственных деятелей. Он был назначен первоприсутствующим в иностранной коллегии и во многих случаях играл первую роль во внешней политике государства. Впрочем, главная роль всегда оставалась за Екатериной.

Через 20 лет Екатерина II, опираясь на светлейшего князя Потемкина, отправила Панина в длительный отпуск, а затем в отставку.

А в течение всего этого времени Никита Иванович продолжал оказывать самое большое влияние на формирование личности цесаревича. Французский язык, начитанность, прекрасные манеры, рыцарское отношение к женщинам, остроумная и изящная речь – все эти черты и свойства характера великий князь Павел Петрович развил благодаря графу Панину.

Никита Иванович внушал ему мысли об ограничении самодержавной власти. Но эти идеи прошли мимо внимания Павла. Зато цесаревич в полной мере осознавал себя законным наследником престола, которому богом предначертано править великой страной.

Роль графа Никиты Ивановича Панина при цесаревиче Павле представляется неоднозначной. Мы не будем подробно рассматривать здесь оценки различных мемуаристов и исследователей, чтобы не уклоняться чрезмерно от главной темы. Ограничимся некоторыми замечаниями.

Многие источники и исследования говорят о том, что в присутствии Панина цесаревич постоянно выслушивал скептические, насмешливые речи об императрице, о ее правлении и политике, о состоянии государственных дел. Впечатлительному отроку внушалась мысль о том, что мать незаконно захватила трон. И ладно бы еще употребила власть на пользу Отечества! Благодаря стараниям графа Панина словно в кривом зеркале цесаревич видел деятельность Екатерины Великой карикатурной и не замечал, как превращался в карикатуру сам.

Но современные исследователи и специалисты по эпохе Екатерины II придерживаются иной точки зрения[87]. Граф Никита Иванович Панин со временем высоко оценил государственные способности Екатерины и, как умный политик, признал ее право на власть. А причиной его отстранения от дел и последующей отставки стали разногласия в вопросах внешней политики. Граф Панин выступал за союз с Пруссией. А светлейший князь Потемкин – за возобновление союза с Австрией, который был необходим для решения вековой задачи, а именно – ликвидации угрозы со стороны Крыма и закрепления в Причерноморье. Борьба с Оттоманской Портой без союза с Австрией представлялась невозможной.

Как бы то ни было, а развязка противостояния Екатерины Великой и графа Панина наступила во время заграничного турне уже взрослого великого князя Павла Петровича и его супруги великой княгини Марии Федоровны. Граф Никита Иванович Панин был отправлен в отпуск еще до начала путешествия. Он всячески отговаривал великого князя Павла Петровича от поездки за границу, пугая тем, что Екатерина II не позволит им вернуться обратно. Заграничное турне началось 19 сентября 1781 года. А на следующий день, 20 сентября того же года, граф Панин был отправлен в отставку.

К этому времени он превратился в старого, больного человека. Но его идеи продолжали жить своей жизнью. За границей, где о состоянии здоровья графа Панина не знали, плелись интриги, ставки в которых делались на него. Интереснейшие исследования в этой области, в том числе и о деятельности княгини Дашковой, провела историк Наталия Николаевна Зазулина[88].

Через полгода так называемое дело Бибикова позволило Екатерине II окончательно ослабить сторонников графа Панина. Сам Никита Иванович оказался в изоляции. «Граф Н.И. Панин, казавшийся из Шотландии, Парижа и Пруссии прежним могущественным вельможей, был больным, отставленным от дел стариком, а после истории с письмом П.А. Бибикова большая часть общества откровенно его избегала», – пишет Н.Н. Зазулина[89]. События апреля 1782 года более похожи на остросюжетный детектив, впрочем, как и вся жизнь августейших особ.

Флигель-адъютант ее императорского величества Павел Александрович Бибиков направил курьером за границу к великому князю капитана Гогеля. Императрица поручила рижскому генерал-губернатору Юрию Юрьевичу Броуну задержать под благовидным предлогом курьера и снять копии с писем. Приказ Екатерины был исполнен. Но генерал-губернатору удалось перехватить лишь одно письмо, написанное Бибиковым в адрес князя Александра Борисовича Куракина. Остальные бумаги, вероятнее всего, Гогель держал постоянно при себе, поэтому найти и переписать их не получилось.

Но и письма Бибикова было достаточно. Флигель-адъютант ее императорского величества в послании к другу весьма неосторожно посетовал на страдания отечества, выразил «надежду на то, что все примет свой естественный порядок»[90], а также изъявил готовность не словами, а делом выразить преданность их высочествам, то есть цесаревичу и великой княгине Марии Федоровне. Екатерина, конечно же, понимала, что под «естественным порядком» подразумевалось царствование прямого потомка Петра I, а не Ангальт-Цербстской принцессы, свергнувшей с престола своего мужа.

Бибикова арестовали. Генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский и заведовавший Тайной канцелярией Степан Иванович Шешковский лично вели допросы. В первую очередь их интересовало, кому еще из окружения цесаревича кажется, что отечество страдает? Кто и каким делом готов выражать преданность их высочествам?

Бибиков, хотя и был страшно напуган и ожидал смертной казни, отвечал уклончиво, друзей не выдавал, а все свои двусмысленные выражения объяснял досадой на князя Потемкина. Конечно же, никто не поверил в его неуклюжую ложь. А круг лиц, разделявших тревогу о страданиях отечества, был вполне очевиден – Панины и Куракины. Но, убедившись, что ничего серьезнее болтовни они не предпринимали, императрица распорядилась прекратить следствие.

В огромной степени благополучным завершением дела Бибиков обязан великодушию Григория Александровича Потемкина. Дело в том, что среди прочих крамольных высказываний он допустил и крайне нелицеприятный отзыв о светлейшем князе. «Кривой, по превосходству над другими, делает мне каверзы и неприятности, но мне на это на…ть. Простите мне это слово; оно свойственно моему костюму; я недаром драгун», – задиристо писал Бибиков[91]. Нельзя исключать, что именно резкие высказывания о фаворите императрицы и послужили причиной ареста, а не чрезмерное выражение преданности великому князю Павлу Петровичу. В этой связи еще раз обратим внимание на то, какому риску подвергал себя Федор Ростопчин, делая саркастические замечания о Потемкине в письмах к графу Воронцову.

Во время ареста Бибикова Григорий Александрович Потемкин находился в Санкт-Петербурге. Но благодаря тому, что Екатерина II завела обыкновение обмениваться с фаворитом записками, у потомков осталось свидетельство о благородном участии Потемкина в судьбе Бибикова. «Всемилостивейшая государыня! Если добродетель и производит завистников, то что сие в сравнении тех благ, коими она услаждает своих исполнителей. Она мой ходатай пред Вами. Она обнадеживает теперь и Бибикова моим уже ходатайством у источника ея», – написал Григорий Александрович в записке от 15 апреля 1782 года[92].

Бибикова сослали в Астрахань. Вся Панинская партия подверглась опале. Самому Никите Ивановичу Панину дозволено было остаться в Санкт-Петербурге только по причине крайне болезненного состояния.

О случившемся Екатерина II сама известила в письме цесаревича и невестку, находившихся в Париже. Хотя государыня и отзывала князя Куракина из свиты великокняжеской четы, тон ее послания явно свидетельствовал о том, что императрица стремилась упрочить отношения с сыном. Однако усилия ее оказались тщетными. Цесаревич не верил в ее искренность. «…Если бы возле меня в моей свите находился самый маленький пудель, ко мне привязанный, моя мать велела бы бросить его в воду», – воскликнул он с раздражением[93].

Мне представляется, что дело Бибикова и последовавшая опала панинской партии стали первыми событиями, послужившими перелому характера Павла. До сих пор они критиковали политику императрицы Екатерины, посмеивались над ее действиями, ругали ее фаворитов, но это проходило в виде прекраснодушных бесед во время обедов. Эти речи сами собою подразумевали, что вот-вот он, законный наследник, помазанник Божий, вот-вот совсем уже скоро возьмет скипетр и державу в свои руки, и тогда страна увидит воистину великое правление. И вдруг в одночасье все это рушится. Бибиков в ссылке, друзья в опале, самого любимого наставника велено предать забвению. О чем думал в эти дни цесаревич, какие вопросы задавал себе, какие давал ответы… Ответов, наверное, не было, но он должен был искать решения. А чего же он ждал? Что после очередного задушевного застолья он встанет из-за стола, его возьмут под руки и проводят к императорскому трону? А августейшая матушка и ее фавориты отойдут в сторону и станут ему аплодировать?

Теперь он со всей отчетливостью понял и прочувствовал, что государыня-мать не собирается уступать ему трон. Мало того, он получил ясное понимание, что находится в полной зависимости от нее. Даже при выборе друзей он вынужден оглядываться на августейшую матушку.

А цесаревичу уже почти 30 лет. Возраст, когда не довольствуются славой, приобретенной по факту рождения. Впрочем, еще не поздно. 30 лет, великий князь в расцвете сил, полон не только честолюбивых замыслов, но и энергии для их воплощения. Всё впереди. Но при одном условии: пора начинать действовать. Время для прекраснодушных бесед затянулось, пора выйти из-за стола.

Однако же от императрицы он получает четкий посыл: мало того, что он и дальше обречен проводить время за пустыми застольями, так и в выборе собеседников не свободен. Великокняжеской чете будут позволены лишь безопасные опыты по превращению Павловска в Этюп[94] и Гатчины в прусский гарнизон.

Цесаревич страстно, а супруга с немецкой педантичностью возьмутся за дело. Павел Петрович не может править, но он может готовить себя к великой миссии. Он создаст собственную гатчинскую армию и станет муштровать ее по прусскому образцу. Теперь Екатерина II не испытывала ни малейшего беспокойства по поводу военных опытов цесаревича. Полторы тысячи верных Павлу гатчинских штыков располагались в непосредственной близости, но никакой угрозы от них императрица не видела. И действительно, угрозы они не представляли. Цесаревич смирился с тем, что сможет приступить к правлению лишь тогда, когда царствование матушки завершится естественным ходом событий.

И вдруг во время Русско-шведской войны ему представлена возможность проявить и себя, и свою армию в настоящем деле. С высочайшего позволения великий князь Павел Петрович отправляется к театру военных действий.

Он рвался на войну и раньше. Согласно традициям, согласно своему положению и воспитанию, великий князь Павел просил дозволения отправиться на войну еще в 1787 году. Григорий Александрович Потемкин уже готовился встретить наследника престола. Мудрая Екатерина II знала, какой обузой для главнокомандующего станет пребывание в армии Павла, и сделала все, чтобы великий князь не поехал воевать с турками.

Шведская война была и ближе, и мельче по масштабам. Екатерина II рискнула удовлетворить военные амбиции наследника престола.

Павел уверен в себе, уверен в том, что вернется с воинской славой. Уверенность его подкреплена тем, что главнокомандующим русскими войсками в войне со Швецией стал граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин. Последний был назначен состоять при великом князе Павле Петровиче в 1783 году. Иными словами, Мусин-Пушкин сменил умершего Панина. Но несмотря на это, Валентин Платонович заслужил расположение и цесаревича, и великой княгини Марии Федоровны. Великий князь был уверен, что они разобьют шведов и вернутся домой, покрытые воинской славой. И самое главное, цесаревич был уверен в том, что его батальон лучше екатерининской армии, лучше тех частей, которыми предстояло командовать графу Мусину-Пушкину. Павел Петрович не сомневался в превосходстве гатчинского войска.

И вот тут цесаревич Павел получает второй удар, второй по силе и воздействию. Императрица Екатерина распорядилась расформировать гатчинский морской батальон, а солдат и офицеров распределить по другим военным подразделениям.

Можно предположить, что инициатором этого решения был граф Мусин-Пушкин. Валентин Платонович оказался в щекотливом положении. Он не блистал военными талантами, но как человек разумный понимал, что карикатурное воинство цесаревича совершенно не готово к настоящим боевым действиям. Плохо обученный гатчинский морской батальон стал бы легкой добычей противника и принес бы больше вреда, нежели пользы, при взаимодействии с другими подразделениями. Но граф не мог сказать об этом открыто цесаревичу. Вероятнее всего, главнокомандующий пустился на хитрость и убедил императрицу Екатерину сделать соответствующее распоряжение от своего имени с тем, чтобы сам граф сохранил доверие со стороны великого князя.

Командир гатчинского морского батальона барон Штейнвер то ли знал, то ли догадался об истинной роли графа Мусина-Пушкина в этой истории. Как бы то ни было, но он заявил великому князю Павлу Петровичу и великой княгине Марии Федоровне, что именно главнокомандующий и является виновником немилости Екатерины. Не исключено, что великая княгиня знала об этом и без подсказок. Судя по ее дальнейшему поведению, она предпочитала, чтобы ее августейший муж оставался дома, пусть и без воинской славы. Мария Федоровна гневно прервала Штейнвера.

Великий князь включил в свою свиту в качестве военного эксперта генерала-квартирмейстера Богдана Федоровича Кнорринга. Но и тот посчитал правильным исполнять инструкции императрицы, а не потакать Павлу, вообразившему себя великим полководцем.

Итак, морской батальон цесаревича расформировали, сухопутный кирасирский полк отправился под началом самого великого князя, однако оставался на второстепенных позициях. Сам цесаревич, по словам Марии Федоровны в изложении Храповицкого, лишь только 21 августа «видел неприятеля и нюхал их порох, то есть рекогносцировали их укрепление, и они, открыв свою батарею, убили у нас лошадь»[95]. «…Генеральное обозрение Его Высочеством шведского ретраншированного лагеря» – так назвал это происшествие граф Петр Иванович Панин в письме к князю Александру Борисовичу Куракину[96].

По умолчанию великому князю Павлу Петровичу предложили это незначительное происшествие считать участием в настоящем деле и таковым участием довольствоваться. Великий князь случайно узнал, что военный эксперт, которому он доверился, генерал-квартирмейстер Кнорринг, скрывал от него истинные сведения о ходе военной кампании, исполняя секретные инструкции императрицы. Цесаревич оказался окружен не только чрезмерной материнской опекой, но и дружескими заговорами, устроенными благоверной Марией Федоровной. Мать и супруга берегли его от реальных опасностей, на чем и закончилось воинское поприще великого князя, на том же закончились мир и согласие в великокняжеской семье.

Характер наследника претерпел окончательные изменения. Он стал не столько вспыльчив, сколько раздражителен. Не столько остроумен, сколько язвителен. Не столько наблюдателен, сколько подозрителен. И ему уже не 28 лет. Ему уже под сорок. К этому возрасту мужчины самые важные деяния уже совершили. Он же еще ни к чему, по сути, не приступил. Он все еще вынужден ждать.

Отсюда в значительной степени, хотя и не в полной, проистекало его враждебное отношение к супруге. Тогда-то Павел и нашел для себя опору в отношениях с Нелидовой. Таким и застал цесаревича Федор Васильевич Ростопчин.

По словам нашего героя, великий князь Павел Петрович окружен людьми, «из которых наиболее честный заслуживает быть колесованным без суда»[97]. Зато о самом Федоре Васильевиче князь Адам Чарторижский высказался так: «Это был, я думаю, единственный умный человек, привязавшийся к Павлу до его воцарения»[98].

В письмах к графу Воронцову Ростопчин описывал Павла без всякой лести: «Невозможно без содрогания и жалости видеть все, что делает великий князь-отец; он как будто бы изыскивает все средства внушить к себе нелюбовь».

Выше я высказывал мнение, что наш герой целенаправленно перешел на службу в «малый двор», имея в виду выстроить карьеру при будущем императоре. Строгий историк упрекнет меня в том, что такое предположение построено на догадках и не подкреплено документами. Но я стремлюсь за письменными свидетельствами и сухими фактами увидеть живого человека, который думал, переживал, любил и ненавидел, который далеко не все доверял бумаге.

Действительно, если мы перечитаем письма Ростопчина к графу Семену Романовичу Воронцову, то они наполнены многочисленными жалобами на несчастную судьбу, которая привела на службу к цесаревичу. Но мне представляется, что это противоречие объясняется характером Ростопчина. Как мы знаем из его же писем и из воспоминаний о нем современников, он давал едкие характеристики людям, невзирая на их положение, и не щадил самого цесаревича.

Ростопчин отличался желчным характером, что подтверждают и его письма к графу Воронцову. Все они, в особенности ранние, наполнены жалобами на несчастья, преследующие автора. Честно говоря, я даже невольно удивлялся тому, как у адресата хватало терпения выносить бесконечные стенания Ростопчина. Это у графа-то Семена Романовича Воронцова, который графу д’Артуа, будущему королю Франции Карлу X Бурбону, заявил: «Когда в жилах течет кровь Генриха IV, то нечего попрошайничать, а надо возвращать свои права со шпагою в руке!»[99] Отметим, что эти ставшие знаменитыми слова графа Воронцова известны в изложении Петра Ивановича Бартенева в примечаниях к автобиографии Семена Романовича Воронцова, которую граф Воронцов составил по просьбе Федора Васильевича Ростопчина. П.И. Бартенев при этом ссылается на детские воспоминания Михаила Семеновича Воронцова, который утверждал, что был свидетелем разговора отца, то есть графа Семена Романовича Воронцова, с графом д’Артуа.

Семен Романович Воронцов хотя и оказывал радушный прием молодому Ростопчину в Лондоне и отзывался о госте крайне положительно, поначалу не склонен был принимать нашего героя в круг друзей. Первое время многие из писем Ростопчина граф Воронцов игнорировал и только с 1791 года стал регулярно отвечать.

Но характер, пылкая одухотворенность, находчивость и остроумие Федора Васильевича Ростопчина с лихвой перекрывали недостатки. Недаром он завоевывал дружбу и уважение со стороны таких государственных деятелей, как полководцы Суворов и князь Виктор-Амадей Ангальт-Бернбург-Шаумбургский. Да и Семен Романович Воронцов хотя и не сразу откликнулся на письма и просьбы нашего героя, но впоследствии оставался другом и покровителем Ростопчина, их переписка продолжалась до самой смерти Федора Васильевича. Для русского посланника в Англии письма Ростопчина служили важным источником информации о происходившем при императорском дворе в России.

Примем во внимание и вот еще что. Откровенными, нелицеприятными отзывами о цесаревиче Ростопчин давал понять адресатам, что он не принадлежит к числу тех царедворцев, которые заботятся исключительно о себе и в угоду господину готовы поддержать любые бредовые идеи и начинания. Такая позиция позволяла Ростопчину рассчитывать на покровительство и продвижение по службе в случае, если бы Екатерина II претворила в жизнь проект по передаче престола великому князю Александру, минуя Павла. В этом проявилась хитрость Ростопчина, изворотливость его натуры, но не забудем, что он позволял себе критически отзываться о Павле даже тогда, когда тот стал императором, а сам Ростопчин – могущественным сановником.

Но пока наш герой в очередной раз пришел к выводу, что надежнее и безопаснее служить вообще вдали от царственных особ и придворных. Он продолжил хлопоты за перевод к графу Воронцову в Лондон.

Он обращался и к графу Безбородко, и к Маркову, и к графу Семену Романовичу. Увы-увы, все усилия потрачены напрасно. Вершителем судеб был граф, а затем и светлейший князь Платон Зубов. По какой-то причине фаворит императрицы оставил просьбы Ростопчина без удовлетворения. Федору Васильевичу пришлось довольствоваться службой при великом князе-отце Павле Петровиче.

Пожалуй, в лице Ростопчина и Аракчеева цесаревич обрел самых верных служителей. Но верность для Ростопчина вовсе не означала бездумного исполнения порою далеких от здравого смысла повелений, а тем более он не собирался потакать чудачествам и нелепым прихотям. Он добросовестно исполнял свои обязанности, но и не стеснялся высказывать свое мнение даже тогда, когда оно противоречило взглядам цесаревича. Безусловно, он рассчитывал и на то, что, став императором, цесаревич не забудет о верности камер-юнкера. Но все же не ставка на выгоду, а свойство характера принуждало Ростопчина к добросовестной службе. Таков он был – либо старался не за страх, а за совесть, либо не брался за дело вовсе.

Наступил 1794 год. Казалось, он станет счастливым для нашего героя. Сохранился доклад графа Безбородко: «Не будучи в состоянии выезжать по причине болезни моей, не мог я изустно всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству о просьбе камер-юнкера Ростопчина о всемилостивейшем дозволении ему вступить в брак с фрейлиною Катериною Петровною Протасовою. Тетка ея, Анна Степановна, со своей стороны, о том же принесет просьбу». Екатерина II поставила на докладе собственноручную резолюцию: «С Богом»[100].

10 февраля 1794 года состоялась свадьба. В большой церкви Зимнего дворца в присутствии императрицы Екатерины II венчались Федор Васильевич Ростопчин и Екатерина Петровна Протасова. Брачный союз по сей день остается поводом для кривотолков. Неизменно находятся желающие представить дело таким образом, что не любовь, а расчет подвигли Ростопчина на женитьбу, поскольку родной тетушкой невесты была Анна Степановна Протасова, камер-фрейлина и ближайшая подруга самой государыни.

Заметим, что, уж если молодой человек служил при дворе, то в кого бы он ни влюбился, любой субъект его чувств оказался бы племянницей, дочерью или сестрой кого-то из приближенных к императорским особам. Любой брачный союз может быть истолкован как союз по расчету.

Вскоре за счастливым событием последовали неприятности. Федор Ростопчин оказался в немилости.

Некоторые офицеры, откомандированные к малому двору, считали хорошим тоном выказывать пренебрежительное отношение к цесаревичу и манкировать обязанностями. По словам графини Варвары Николаевны Головиной, они воспользовались разрешением императрицы «оставаться в Царском Селе сколько им вздумается». Возможно, государыня подразумевала свободное от службы время, но камер-юнкеры истолковали ее милость как позволение забросить службу вовсе. Ростопчин бессменно находился в Павловске при великом князе.

Федор Васильевич направил гневное письмо обер-камергеру Ивану Ивановичу Шувалову, в котором назвал товарищей по службе негодяями и потребовал разобраться с ними. «…Что касается меня, – написал в заключение Ростопчин, – то, как у меня нет ни секретной болезни, чтобы лечиться, ни итальянской певицы на содержании, чтобы проводить с нею время, то я буду с удовольствием продолжать нести за них службу при дворе великого князя».

Обвиненные камер-юнкеры потребовали от Ростопчина извинений, он отказался. Они потребовали сатисфакции. Ростопчин принял вызов. В секунданты он пригласил своего друга графа Николая Николаевича Головина, мужа графини Варвары Николаевны Головиной, в «Воспоминаниях» которой упомянута и эта история.

Назначили время и место. Первыми прибыли князь Михаил Голицын и граф Шувалов. Граф Головин, секундант Ростопчина, будучи человеком веселого и даже безалаберного нрава, убедил дуэлянтов отказаться от поединка. Молодые люди примирились и разъехались.

Несколько иначе передает этот эпизод сам Ростопчин. «Двое только назначили мне встречу в городе, Голицын и Шувалов. Первый разделся, чтобы драться на шпагах, и не стал драться; другой хотел стреляться насмерть и не принес пистолетов»[101].

Но конфликт на этом не закончился. По словам Ростопчина, господин Мятлев и Всеволожский (вероятно, речь была о Петре Васильевиче Мятлеве и Всеволоде Андреевиче Всеволожском) начали распускать слухи, будто Ростопчин на коленях просил прощения у своих обидчиков. Федор Васильевич написал письмо Всеволожскому с требованием объяснений. Тот передал послания князю Зубову, последний показал их императрице.

Екатерина II, будучи противницей дуэлей и, вероятнее всего, с целью предотвратить поединки, приняла решение отправить Ростопчина на год в отставку с предписанием уехать в отцовское имение. Женитьба на племяннице любимой камер-фрейлины государыни нашему герою не помогла.

В числе камер-юнкеров, замешанных в этой истории, был Николай Петрович Панин. Давайте же уделим ему некоторое внимание, поскольку судьбы его и нашего героя еще не раз сойдутся и однажды столкнутся с роковыми для обоих последствиями. До этого конфликта Ростопчин относился к графу Никите Петровичу Панину с большой симпатией. В марте 1794 года по случаю намечавшегося, но так и не состоявшегося назначения Панина посланником в Неаполь Ростопчин писал о нем графу Воронцову: «Граф Панин, молодой человек отменных достоинств и поведения необыкновенного для его возраста (ему всего 24 года)…»[102]. История с вынужденными дежурствами навсегда изменила отношение нашего героя к молодому графу Панину.

Никита Петрович, как уже говорилось, – сын знаменитого Петра Ивановича Панина и племянник не менее знаменитого Никиты Ивановича Панина. О сложных отношениях Паниных с Екатериной мы уже говорили. Можно было ожидать, что отпрыск знаменитого рода будет воспитан в оппозиции к государыне и с мыслью о том, что престол должен был занимать ее сын Павел, а не она. Он и воспитывался в таком ключе. Когда цесаревич отправился в финляндский поход, граф Петр Иванович Панин послал на войну со шведами своего единственного сына Никиту со словами о невозможности такой ситуации, чтобы никого из рода Паниных не оказалось рядом с цесаревичем, когда тот будет совершать ратные подвиги и подвергаться опасности.

Но далее с Никитой Петровичем произошли некоторые метаморфозы. Как мы помним, в конфликте великого князя с супругой Марией Федоровной молодой граф Панин занял сторону великой княгини и получил в ответ угрозы в свой адрес со стороны цесаревича. А он явно демонстрировал неуважительное отношение к великому князю, позволяя себе прогуливать службу. 26 апреля 1789 года, через 11 дней после смерти отца, молодой Панин обратился к цесаревичу за покровительством, заверяя при этом: «Я же со своей стороны не престану хранить в душе моей вернейшие те чувствования, коими покойные родитель мой и дядя удостоились милостивейшей Вашего Императорского Высочества доверенности»[103]. Но торжественные обещания так и остались на бумаге. И внутренние убеждения, и некоторые обстоятельства личной жизни заставили графа отвернуться от будущего императора.

В ходе конфликта он обвинил Ростопчина в наглости и низости. Императрица не поддержала добросовестного камер-юнкера, а заняла сторону его беспардонных обидчиков, в том числе и Панина, отец и дядя которого умерли, но молодой Панин обрел покровителей в лице Орловых.

Молодой граф Никита Петрович Панин – это русский Ромео, который со своей Джульеттой превратил трагедию Шекспира в водевиль со счастливым концом. Некогда его дядя Никита Иванович Панин был одним из главных участников переворота 1762 года. Но Екатерина сделала своей опорой братьев Орловых. Панины и Орловы оказались противниками, почти в течение 30 лет отношения между ними оставались напряженными.

Но получилось так, что Никита Панин познакомился и полюбил Софью Орлову, в ту пору пятнадцатилетнюю дочь младшего из братьев Орловых, Владимира. Девушка ответила взаимностью.

Монтекки-Панины и Капулетти-Орловы решили, что примириться лучше на свадебном пиру, а не над трупами детей. Никита Иванович Панин и Григорий Григорьевич Орлов не дожили до этих дней. Но братья их искренне порадовались случаю породниться. «Вот тебе, сударик Алехан, наиприятнейшие известия для всей моей семьи, следовательно и для тебя… Дни с три граф Петр Иванович Панин поручил спросить меня, хочу ли иметь сына его в моем семействе? Что он сего отменно желает, словом, счастием почтет согласие мое для себя и для всей семьи своей», – в таких восторженных выражениях сообщил Владимир Григорьевич Орлов своему брату Алексею Григорьевичу Орлову о сватовстве Паниных к его младшей дочери Софье[104].

Граф Петр Иванович Панин, посчитавший счастьем породниться с Орловыми, умер в апреле 1789-го, когда до свадьбы оставалось меньше года. В январе 1790-го его сын женился на Софье Владимировне Орловой и оказался под опекой тестя, графа Владимира Григорьевича Орлова, и знаменитого Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского. Братья Орловы всегда поддерживали Екатерину II и не желали видеть на престоле Павла.

Любопытно то, что Федор Васильевич Ростопчин, женившись на Екатерине Петровне Протасовой, вступил пусть и в весьма отдаленное, а все же в родство с графом Никитой Петровичем Паниным, поскольку покойный отец избранницы нашего героя Петр Степанович Протасов и ее опекунша Анна Степановна Протасова приходились двоюродными братом и сестрой братьям Орловым. Выходило, что ненавидевшие друг друга Федор Васильевич и Никита Петрович женаты были на кузинах. Более того, через 20 лет граф Панин станет утверждать, что именно он-де и уговорил Анну Степановну выдать свою воспитанницу замуж за Ростопчина.

Опала еще больше сблизила нашего героя с цесаревичем. Павел решил, что крайняя преданность Ростопчина послужила причиной немилости. По легенде, великий князь не допускал других камер-юнкеров к себе, отправляя их одного за другим назад в Санкт-Петербург. Мы говорим «по легенде», поскольку ссылка длилась около года; надо думать, вряд ли все это время цесаревич обходился без камер-юнкеров.

Великий князь Александр Павлович и его супруга также остались крайне недовольны ссылкой Ростопчина. Правда, они не столько печалились по поводу Федора Васильевича, сколько расстроились из-за разлуки с молодой женой нашего героя. Великая княгиня Елизавета Алексеевна и Екатерина Петровна Ростопчина были подругами. Была опечалена и будущая мемуаристка графиня Варвара Николаевна Головина. Заметив их грустные лица, Екатерина II сказала графу Александру Сергеевичу Строганову: «У них у всех такой вид, точно они узнали, что Ростопчин умер»[105].

Великий князь Александр, которому было тогда 17 лет, навестил Ростопчина, чтобы выразить сожаление. Но ничем помочь нашему герою будущий император Александр I не мог.

20 июля 1794 года опальный камер-юнкер с молодой женой отправились в Орловскую губернию. Во время вынужденного отпуска Ростопчин продолжил образование, воспользовавшись большой библиотекой отца.

В конце 1794 года у них родился первенец, названный Сергеем.

По возвращении Федора Васильевича Ростопчина посетил Петр Богданович Пассек с поручением от императрицы. Екатерина II просила передать, что не хотела наказывать нашего героя, но посчитала его удаление средством предотвратить более прискорбные последствия. Государыня добавила, что надеялась также на то, что у нашего героя «голова… освежится». И она не ошиблась.

За прошедший год Ростопчин сильно изменился, что заметно по тону его писем к графу Воронцову. Свойственные прежде нашему герою беспрестанные жалобы на судьбу и преследующие его несчастья исчезли из его посланий. Он стал более рассудительным и сдержанным. Теперь он придерживает свой острый язык. Но, как и раньше, он вполне откровенен в переписке со своим постоянным корреспондентом в части характеристик царедворцам, да и самим членам августейшего семейства.

Ростопчин вернулся к исполнению своих придворных обязанностей. Великий князь Павел Петрович немедленно вызвал его в Павловск и предоставил право являться к его высочеству в любое время без доклада. С этого времени цесаревич не желал ни дня проводить без Ростопчина и посылал за ним каждый раз, когда тот по каким-либо причинам не появлялся во дворце наследника.

Радость возвращения в Санкт-Петербург вместе с Ростопчиным разделили и великий князь Александр со своей молодой супругой Елизаветой.

С сожалением наш герой замечает, что в положении цесаревича перемен к лучшему не произошло. К наследнику относятся с пренебрежением. Ситуация усугубляется еще и тем, что отношения между Павлом Петровичем и его супругой оставляют желать лучшего.

В период службы при цесаревиче произошла история, известная из записок Михаила Александровича Дмитриева и пересказанная многими, кто касался личности Ростопчина. Речь идет о награждении Федора Васильевича орденом Святой Анны. История эта стала поводом для многочисленных спекуляций, представляющих Ростопчина в зависимости от отношения к нему рассказчиков в выгодном или, наоборот, в негативном свете. При этом авторы, хотя и ссылаются на записки М.А. Дмитриева, но одни добавляют вымышленные подробности, другие опускают существенные детали, третьи откровенно искажают рассказ мемуариста. Искажения сводятся к следующему. Одни приписывают излишнюю храбрость Ростопчину за то, что он, не убоявшись гнева императрицы, стал открыто носить на передней чашке шпаги орден, которым цесаревич Павел наградил его втайне. Другие сообщают, что наш герой носил орден на задней чашке, чтобы, напротив, скрыть награду от глаз Екатерины II. Кто-то возражает, утверждая, что это был орден Святой Анны IV степени, который и полагалось носить на шпаге и которым великий князь имел право награждать. Отдельно упоминается хитрость Ростопчина, который-де тайно испросил у государыни позволения носить этот орден.

Давайте же вернемся к первоисточнику и увидим, что было на самом деле, по крайней мере в изложении М.А. Дмитриева.

А для начала расскажем о самом ордене.

21 мая 1725 года старшая дочь Петра I Анна Петровна сочеталась браком с герцогом Карлом-Фридрихом Шлезвиг-Гольштейн-Готторпским. Договоренность о бракосочетании была достигнута еще при жизни Петра Великого. При Екатерине I герцог пользовался большим влиянием. Но после ее смерти он поссорился с Александром Даниловичем Меншиковым и в 1727 году вынужден был покинуть Россию. Вместе с супругой Анной Петровной герцог уехал в Киль, столицу герцогства.

Там через год Анна родила сына, которому дали имена в честь его великих воевавших друг с другом дедов – шведского короля Карла XII и российского императора Петра I. Мальчика назвали Карлом-Петером-Ульрихом. Роды прошли тяжело, и через месяц Анна умерла.

Ей было всего лишь двадцать лет, но она была одной из самых образованных женщин эпохи Петра Великого. Карл-Фридрих искренне любил ее. Через семь лет в память о ней и по имени Святой Анны, матери Богородицы, герцог учредил орден.

Сам Карл-Фридрих-Ульрих Шлезвиг-Гольштейн-Готторпский умер в 1739 году. Герцогский престол перешел к его 11-летнему сыну. Но через три года его родная тетка по материнской линии, то есть российская императрица Елизавета Петровна, решила завещать ему российскую корону.

Мнения самого Карла-Петера-Ульриха никто не спрашивал. В обстановке большой секретности его перевезли в Санкт-Петербург, где он принял имя Петра Федоровича и даже успел полгода поцарствовать под именем Петра III. На всем протяжении своего несчастливого правления он никак не мог свыкнуться с мыслью о том, что он император великой державы, а все больше занимался делами крошечного Гольштейна. Как правитель этого государства он награждал подданных орденом Святой Анны, являвшимся именно гольштейнским, а не российским. Наконец Екатерина положила конец и императорству, и герцогству незадачливого потомка великих дедов. Императрицей России она стала сама, а вот на Гольштейн-то у нее прав не было. Герцогом стал ее восьмилетний сын.

Вот таким образом Павел и обладал правом награждать орденами Святой Анны – не как российский цесаревич и великий князь, а как герцог Гольштейнский. Никаких степеней пока что у этой награды не было, орден Святой Анны – и всё.

Непростые отношения между Екатериной II и ее сыном затронули и вопросы награждения этим орденом. С одной стороны, герцог Гольштейнский имел право сам решать, кого ему наградить. Но с другой стороны, наградив кого-то без позволения императрицы, цесаревич рисковал навлечь гнев и на себя, и на новоиспеченного кавалера ордена. Повелось так, что Екатерина II сама составляла списки тех, кого награждал Павел.

Вот тогда-то цесаревич и придумал новую форму ордена – размером поменьше и с винтиком для крепления на задней чашке шпаги. Этими орденами он и стал награждать всех, кого ему вздумывалось, с указанием носить награду скрытно от посторонних глаз.

Так наш герой оказался в числе счастливчиков, пожалованных цесаревичем тайно, о чем и рассказал М.А. Дмитриев. Ростопчин действительно посчитал чересчур рискованным носить орден даже скрытно без позволения императрицы. Но он не побежал к государыне, а обратился за советом к тетке своей супруги, Анне Степановне Протасовой. А та уже и передала Екатерине II опасения Федора Васильевича прогневить императрицу или оскорбить цесаревича. «Ах, он горе-богатырь! – передает Дмитриев ответ Екатерины. – И этого-то получше не выдумал! Скажи Ростопчину, чтобы он носил свой орден и не боялся; а я не буду замечать». А далее, уже от себя, Дмитриев отметил: «Вот происхождение 4-й степени Анны»[106].

Получив через Анну Степановну Протасову разрешение от Екатерины II, Ростопчин прикрепил орден к передней чашке шпаги, чем поверг в трепет великого князя.

«Что ты делаешь! Я велел привинтить к задней чашке, а ты привинтил к передней! Императрица увидит!

– Милость вашего высочества так мне драгоценна, – отвечал Ростопчин, – что я не могу скрывать ее!

– Да ты себя погубишь!

– Готов погубить себя; но докажу этим преданность вашему высочеству.

Павел чрезвычайно удивился этой преданности и твердости, а Ростопчин остался при своем»[107].

Некоторые российские военные и государственные деятели награждались орденом Святой Анны еще при императрице Елизавете Петровне. Но только после восшествия на престол Павла I в день коронации 5 апреля 1797 года орден был причислен к российским государственным наградам. Он получил и четыре степени. Орден Святой Анны IV степени полагалось прикреплять к шпаге, сабле или палашу, – так, как это придумал Павел в бытность свою наследником.

В 1796-м году произошло событие, которое, казалось бы, могло стать исполнением заветной мечты Ростопчина о переходе на дипломатическую службу, причем сразу же на пост посла. Виктор Павлович Кочубей в частном письме предложил Федору Васильевичу занять его место – место посланника в Турции. Свою просьбу он объяснил желанием отправиться на воды для поправки здоровья. Вскоре с этим предложением Кочубей обратился к своему дяде графу Александру Андреевичу Безбородко.

Выше я высказывал предположение о том, что, поступив на службу в «малый двор», Ростопчин делал ставку на то, что верная служба зачтется ему, когда великий князь Павел Петрович станет императором. И теперь мы видим подтверждение этой догадке.

Ростопчин, который столько сил прикладывал к переводу на дипломатическую службу, отказался от предложения графа Безбородко и Кочубея. Нужно заметить, что назначение посланником сулило Федору Васильевичу весьма существенное возвышение и приумножение богатства. Ему прочили место не канцелярского чиновника или советника, а сразу же посланника. Должность предполагала пожалование имением и деревнями – должен же посол на что-то жить и устраивать дипломатические приемы. Таким образом, из мелкого помещика и неродовитого дворянина Ростопчин мог превратиться в богатого землевладельца и влиятельного сановника.

Но наш герой отказался от заманчивого предложения. Свое решение он объяснил предположением, что императрица не согласится на такое назначение из-за его близости к цесаревичу. Но известно, что государыня в таких вопросах прислушивалась к мнению графов Безбородко и Воронцова. Ростопчин посчитал, что переводу на должность посланника помешает князь Платон Александрович Зубов в отместку за независимый характер нашего героя. Но при желании назначение в Турцию государыня могла преподнести и как ссылку.

Можно предположить, что Ростопчин отказался от перевода на дипломатическую службу из соображений безопасности. К этому времени за ним прочно закрепилась репутация любимца цесаревича. Наш герой мог полагать, что его положение вдали от великого князя Павла Петровича окажется непрочным и самая блестящая карьера оборвется, даже не начавшись.

Кроме того, предложение занять пост русского посланника в Турции вообще выглядит странным. В Европе шли беспрерывные войны с революционной Францией, в которые неминуемо втягивалась Россия. Сохранение мира с Турцией было крайне важно в этот период. А значит, был крайне важным и пост посланника в Турции. В этой связи представляется невероятным, чтобы назначение получил Федор Ростопчин, не имевший достаточного опыта дипломатической работы. Не исключено, что в предложении Кочубея скрывался некий подвох.

В письме к графу Воронцову Федор Васильевич написал: «…Чувство благодарности за дружественное расположение великого князя внушило мне решимость доказать ему, в какой мере я ценю это расположение. Видя, как он всеми забыт, унижаем и оставлен в пренебрежении, я не хочу видеть его недостатков, происходящих, быть может, от характера, ожесточенного обидами»[108].

Близость к великому князю Павлу Петровичу из-за его переменчивого характера была опасной, о чем мы уже говорили. Но теперь Федор Ростопчин оказался в таком положении, когда отдаление от наследника престола представляло для него еще большую опасность.

История с предложением Безбородко и Кочубея произошла в конце февраля 1796 года. До восхождения на престол Павла I еще полгода. Но кажется, Ростопчин чувствовал, что царствие Екатерины II вскоре естественным образом закончится. Скоро, очень скоро, он сообщит графу Воронцову о том, что назначен генерал-адъютантом его величества, и уже будет не испрашивать, а сам давать советы своему покровителю.

Глава 4

«Пройдемте скорее, мы вас ждали, не клали в гроб до вашего приезда».

Софья де Сегюр

Смерть Екатерины II застала врасплох всех царедворцев. Только что многие из них демонстрировали цесаревичу Павлу его ничтожество, будучи уверены в том, что трон перейдет к великому князю Александру и все они останутся при власти. Но вот парализованная государыня-матушка застряла в проходе между комнатами вместо того, чтобы, предупредив заблаговременно о своей кончине, умереть красиво и возвышенно в окружении друзей, как обещала когда-то. В этот момент вельможи поняли, что, во-первых, проект передачи власти внуку, минуя сына, не готов к исполнению; а во-вторых, если кто-нибудь попытается этот проект реализовать, цесаревич Павел подавит противников и расправится с ними. И тогда все те, кто вчера насмехались над непутевым сыном великой императрицы, бросились наперегонки доказывать ему свое верноподданичество.

Самыми резвыми оказались братья Зубовы. Старшему из них, Николаю, Екатерина II в свое время устроила брак с дочерью генерала-фельдмаршала Суворова. Таким образом императрица позаботилась об укреплении клана Зубовых. Свадьба с Натальей Александровной состоялась 29 апреля 1795 года. А в июле 1796 года в соответствии с секретным повелением генерал-фельдмаршал Суворов был назначен командующим шестидесятитысячным корпусом, подготовленным для войны с Францией. Могли ли Зубовы попытаться опереться на эту силу, чтобы удержать власть в своих руках? Не будем подталкивать историю к сослагательному наклонению и оставим этот вопрос без ответа. В любом случае они такой попытки предпринимать не стали. После совещания Николая Зубова отправили в Гатчину, куда он примчался первым, чтобы сообщить цесаревичу печальную новость о смерти императрицы и радостную весть об окончании утомительного ожидания очереди поцарствовать.

Незадолго до этого Екатерина II вырвала у великого князя Александра Павловича письменное согласие стать наследником престола. Верный сын тут же и отца заверил в преданности, и даже назвал августейшего папеньку в письме «императорским величеством». Но когда в Гатчине появился родной брат фаворита императрицы Николай Зубов, цесаревич решил, что тот приехал арестовать его. Павел заперся во дворце, велев никого не пускать. «Мы погибли, дорогая», – слабеющим голосом молвил он жене. Зятю великого полководца Суворова пришлось едва ли не штурмом брать Гатчинский дворец, чтобы пасть ниц перед Павлом, поцеловать ему руку и крикнуть «Виват, император!». Цесаревич перекрестился и вздохнул с облегчением.

Федор Васильевич Ростопчин совершенно иначе описал эту сцену. По его версии, цесаревич Павел возвращался с Гатчинской мельницы, где изволил кушать, и узнал от примчавшегося навстречу гусара, что прибыл Николай Зубов с крайне важным известием. Цесаревич вообразил, что шведский король Густав IV Адольф одумался и решил-таки жениться на дочери Павла великой княжне Александре Павловне. И вот-де именно об этом и приехал рассказать Николай Зубов.

Цесаревич поспешил в Гатчинский дворец, расположился в кабинете и велел пустить к нему посланника. Явившийся Николай Зубов опроверг предположения Павла. Шведский король мало того что не одумался, а еще и довел российскую императрицу до апоплексического удара: до такой степени государыня-матушка огорчилась давешним отказом подлеца Густава жениться на внучке. И пока цесаревич изволил кушать кофий на Гатчинской мельнице, а Николай Зубов дожидался аудиенции, натурально его высочество превратились в его величество.

Неизвестный художник

Портрет канцлера Александра Андреевича Безбородко

Неизвестный художник

Портрет графа Николая Александровича Зубова

Иоганн-Баптист Лампи Старший

Портрет княгини Екатерины Федоровны Долгорукой в виде Гебы, кормящей орла

Гравюра Джеймса Уокера с оригинала Иоганна-Баптиста Лампи Старшего

Портрет князя Платона Александровича Зубова

Неизвестный художник

Портрет графа Ивана Павловича Кутайсова

Иоганн-Баптист Лампи Старший

Портрет Алексея Ивановича Мусина-Пушкина

Неизвестный художник

Портрет графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского

Михаил Федорович Воинов

Портрет Ивана Андреевича Остермана

Воочию этой сцены Ростопчин не видел, поскольку, по собственному признанию, встретил Павла уже в Софии[109]. Причем сперва Федор Васильевич увидел Зубова. Могучий брат Николай требовал от станционного смотрителя лошадей именем императора.

Здесь мы несколько забежали вперед, пропустив важный вопрос: почему Ростопчин оказался в Софии?

Итак, первыми в гонке с изрядным отрывом стали Зубовы в лице старшего брата Николая. Вторым был великий князь Александр Павлович. Но, поскольку самому его высочеству не пристало мчаться очертя голову, он послал к августейшему отцу Ростопчина.

Думаю, что в эти минуты великий князь Александр Павлович испытывал больший страх, чем кто-либо другой. Только что бабушка смутила его покой предложением стать наследником престола. Только что он «сдал» бабушку папе и присягнул ему на верность. И нате вам! Бабушку хватил удар, а папеньки рядом нет. И не исключено, что, как только бабушка испустит последний вздох, кто-нибудь воскликнет «Да здравствует император!», имея в виду его, великого князя Александра Павловича. Можно только догадываться, какой ужас охватил девятнадцатилетнего юношу при мысли о таком повороте дел. Он еще не то что не чувствовал себя готовым управлять империей, он и мысли не допускал об этом. Он вообще хотел уехать в Швейцарию и удить рыбу в Женевском озере. Кроме того, весь предшествующий ход истории России давал великому князю однозначное понимание, что в противостоянии за корону один из претендентов не просто терпит поражение, но и лишается жизни. Софья Алексеевна была едва ли не последней, кому позволили умереть своей смертью, наблюдая в окно покачивающиеся трупы повешенных сподвижников. Была еще Анна Леопольдовна. Она тоже умерла своей смертью. Но если бы не ссылка в Холмогоры, то, может быть, кончина не постигла бы ее в двадцать семь лет.

Но самое главное, в 1796 году юный великий князь еще не был готов отрешиться от человеческих чувств и положить сыновнюю любовь на алтарь государственных интересов и политической выгоды. Пойти против отца представлялось ему диким, противоестественным, совершенно невозможным.

И, несмотря на стресс, великий князь проявил гениальную изворотливость. Приняв для себя однозначное решение, он сделал два безукоризненных шага. Во-первых, он отправил к отцу самого верного цесаревичу человека, Федора Васильевича Ростопчина. А во-вторых, великий князь пошел к себе и переоделся. Он надел гатчинский мундир, до этой минуты запрещенный при большом дворе. Увидав мужа в «утрированно<м> подражани<и> старой форме полков Фридриха»[110], великая княгиня Елизавета Алексеевна залилась слезами. «Великие князья Александр и Константин Павловичи появились в своих гатчинских мундирах, напоминая собою старинные портреты прусских офицеров, выскочившие из своих рамок», – иронизировал Николай Александрович Саблуков, в эти минуты еще не знавший, что вскоре в пруссаков переоденутся все[111].

Великий князь Александр Павлович отправил гонца за Ростопчиным. Посланник не застал Федора Васильевича дома и догадался искать нашего героя у Анны Степановны Протасовой. Ростопчин действительно находился там. Он зашел проститься с тетушкой своей супруги перед отъездом в Гатчину, предстоящим на следующий день. В апартаментах Анны Степановны Ростопчин застал одну из своячениц и Екатерину Полетику. Дамы заливались слезами. От них Ростопчин и узнал о несчастье, постигшем императрицу. Сама Анна Степановна уже находилась при умиравшей Екатерине II. Ростопчин направил туда лакея за последними новостями. Но его порученца опередил гонец великого князя Александра Павловича, искавший Ростопчина.

Федор Васильевич немедленно отправился к Александру Павловичу, застал в покоях Парланта, служившего камердинером Павла. Тот попросил Ростопчина дождаться возвращения Александра Павловича.

Минут через пять появился великий князь. Он несколько раз обнял Ростопчина и попросил его немедленно ехать к великому князю – отцу. Александр прибавил, что «хотя граф Николай Зубов и поехал в Гатчино, но я [т. е. Ростопчин. – Л.М. Портной] лучше от его имени могу рассказать о сем несчастном происшествии»[112].

Мог ли наш герой рассказать о случившемся лучше графа Николая Зубова? В скором времени мы увидим, что Федор Васильевич не раз использует художественный дар и богатое воображение, чтобы лучше других рассказать о событиях, непосредственным свидетелем которых он не был.

Вот и сейчас Ростопчин знал о предсмертном состоянии Екатерины II только со слов других людей, да и те в свою очередь ничего собственными глазами еще не видели, а пересказывали с чужих слов. Исключением являлся великий князь Александр Павлович. Но в том-то и дело, что он посылал Ростопчина к цесаревичу именно с тем поручением, чтобы наш герой рассказал от «его имени», от имени великого князя, сына и соперника, отказывающегося от борьбы в пользу отца. Александру Павловичу во избежание конфликта нужно было, чтобы к цесаревичу примчался гонец именно от него. К тому же он был уверен, что Ростопчин станет действовать в интересах цесаревича Павла Петровича. Бог весть, была ли такая уверенность в отношении графа Николая Зубова.

Ростопчин вернулся домой, приказал запрягать тройку лошадей в маленькие сани и, не мешкая, отправился в Гатчину. Через час в Софии он и застал Николая Зубова. Встречу Федор Васильевич описал с присущим ему юмором. «Хотя и вовсе не было до смеха, однако же тут я услышал нечто странное. Человек, который шумел с графом Зубовым, был пьяный заседатель. Когда граф Зубов, по старой привычке обходиться с гражданскими властями как с свиньями, кричал ему: “Лошадей! Лошадей! Я тебя запрягу под Императора”, тогда заседатель весьма манерно, пополам учтиво и грубо, отвечал: “Ваше сиятельство, запрячь меня не диковинка, но какая польза? Ведь я не повезу, хоть до смерти изволите убить. Да что такое Император? Если есть Император в России, то дай Бог ему здравствовать; буде Матери нашей не стало, то ему виват!”»[113]

Через некоторое время появился экипаж, запряженный восемью лошадьми. Подъехавший цесаревич, услыхав голос Ростопчина, воскликнул: «А, это вы, мой дорогой Ростопчин!» Они говорили, дожидаясь, пока сменят лошадей. Затем поехали дальше – Павел в экипаже, Федор Васильевич следом в карете. По дороге до Санкт-Петербурга, по подсчетам Ростопчина, они встретили еще пять или шесть курьеров и около двадцати человек прочих посланников, отправленных в частном порядке, – все с извещением об апоплексическом ударе, случившемся с государыней. Павла спешили уведомить все – от графа Николая Ивановича Салтыкова до повара и поставщика рыбы.

При свете фонаря со свечой, предусмотрительно захваченного Ростопчиным, цесаревич читал записки и продолжал путь. Все посланцы пристраивались в хвост, образовалась, по выражению Ростопчина, «предлинная свита».

Не доезжая до Санкт-Петербурга, цесаревич сделал остановку, вышел из экипажа, Ростопчин присоединился к нему. Впоследствии он описал эту сцену, соединив с изумительным мастерством пронзительную лиричность и торжественность момента. Предоставим слово нашему герою.

«Проехав Чесменский дворец, наследник вышел из кареты. Я привлек его внимание на красоту ночи. Она была самая тихая и светлая; холода было не более 3 градусов; луна то показывалась из-за облаков, то опять за оныя скрывалась. Стихии, как бы в ожидании важной перемены в свете, пребывали в молчании, и царствовала глубокая тишина. Говоря о погоде, я увидел, что Наследник устремил взгляд свой на луну, и, при полном ее сиянии, мог я заметить, что глаза его наполнялись слезами и даже текли слезы по лицу. С моей стороны, преисполнен быв важности сего дня, предан будучи сердцем и душой тому, кто восходил на трон Российский, любя Отечество и представляя себе сильно все последствия, всю важность первого шага, всякое оного влияние на чувства преисполненного здоровьем, пылкостью и необычайным воображением самовластного монарха, отвыкшего владеть собою, я не мог воздержаться от повелительного движения и, забыв расстояние между ним и мною, схватив его за руку, сказал: “Ah, Monseigneur, quel moment pour Vous!” (Ах, ваше величество, какой момент для вас! – фр.). На это он отвечал, пожав крепко мою руку: “Attendez, mon cher, attendez. I'ai vecu quarante deux dans Dien m'a soutenu; peut-etre, donnera-t-il la horce et la raison pour supporter 1'etat, au quel il me destine. Esperons tout de Sa bonte” (Обождите, мой дорогой, обождите. Я прожил сорок два года. Господь меня поддержал; возможно, Он даст мне силы и разум, чтобы выполнить предназначение, Им мне уготованное. Будем надеяться на Его милость. – фр.)»[114].

Несомненно, восклицая «Ах, ваше величество, какой момент для вас!», Федор Васильевич Ростопчин понимал и чувствовал, что это был момент и для него.

Через несколько минут они вместе появились в Зимнем дворце. Цесаревич не проявил какой-либо растерянности. Очевидно, и он, и его супруга Мария Федоровна воспринимали кончину великой императрицы как свое освобождение. «Вы не можете себе представить, какая сделалась ужасная пустота, до какой степени все, кроме “их величеств”, поддались унынию и горести», – сообщала в письме своей матери великая княгиня Елизавета Алексеевна, супруга будущего императора Александра I[115].

Павел предельно собран и точно знает, что нужно делать, хотя весь его опыт до сих пор ограничивался управлением маленьким поселением и карикатурной армией. Тот факт, что Российская империя несколько отличается от Гатчины размерами, ничуть не смущает Павла I.

С первых же минут рядом с ним верный ему Ростопчин. Во многих мемуарах, во многих исторических работах при описании событий 5–6 ноября 1796 года Федор Васильевич не упоминается вовсе. Авторы говорят о Безбородко, общим местом стал рассказ, как тот кивком головы подсказал Павлу I бросить в камин перехваченный черной ленточкой конверт, предположительно с завещанием еще дышавшей императрицы о престолонаследии.

Дворец заполнили приближенные цесаревича, все в гатчинских, прусского образца, мундирах, диковинных для обитателей Зимнего, с трепетом ожидавших перемен.

Особенно тяжело переживал случившееся Платон Зубов. «Положение бедного Зодиака [прозвище Платона Зубова. – Л.М. Портной]… очень плохо… мы все думали, что он сойдет с ума: волоса у него становились дыбом, он как-то ужасно поводил глазами; плакал мало, а если плакал, то плакал с страшными гримасами», – описывала состояние светлейшего князя великая княгиня Елизавета Алексеевна[116]. Несколько часов назад он был самым могущественным сановником, а теперь даже лакеи шарахались от него, как от прокаженного. Федор Васильевич Ростопчин собственноручно подал ему стакан воды.

Знаменитейшие особы выглядели столь опечаленными, словно уже лишились своих должностей. В их числе и Безбородко. Граф имел все основания опасаться за дальнейшее свое положение. Если окружение цесаревича находилось в немилости у императрицы, отчего же ему жаловать фаворитов матери?

Павел своими действиями немедленно подкрепляет опасения сановников. Формально императрица еще жива, но Павел уже дает распоряжение обер-гофмаршалу князю Федору Сергеевичу Барятинскому отправляться домой. За последнего вступается дочь, княгиня Екатерина Федоровна Долгорукова. Она просит цесаревича помиловать отца. «У меня тоже был отец, сударыня», – зловеще ответил Павел.

Самые знатные вельможи ждали катастрофы. А мелкие, но в гатчинских мундирах, чины, которых до этой минуты никто не воспринимал всерьез, с деловым видом повелевали и отдавали распоряжения. Самым влиятельным среди них был Ростопчин. Павел доверял ему более, чем кому-либо еще. По крайней мере, в начале нового царствования.

Федор Васильевич убедил Павла в том, что Безбородко – сановник крайне полезный, нужный и верный. «Вошедши к Наследнику… я нашел удобным описать отчаяние графа Безбородко», – сообщил Ростопчин[117]. Мы помним, что некогда Александр Андреевич придержал в портфеле указ о назначении нашего героя камер-юнкером. Но вот они поменялись ролями, теперь Безбородко оказался во власти Ростопчина. Но у них было время узнать друг друга и проникнуться взаимным уважением. И Ростопчин оказал истинную поддержку графу Безбородко. Зла на него Федор Васильевич не держал.

Был, конечно же, еще и Кутайсов, мы о нем не забыли. Но что Кутайсов? Кутайсов пожалован в гардеробмейстеры. Кутайсов – это подать перчатки, шляпу и женщину. А дела первостепенной важности, военное ведомство, внешняя политика, государственная почта – все это поручено Ростопчину.

Впрочем, Кутайсов хорошо знал характер своего господина и как никто другой умел ловко использовать слабости и вспыльчивость теперь уже нового императора. Иван Павлович станет участником многих интриг, но участником пассивным, не имеющим собственных политических планов, а всегда готовым превращаться в орудие воздействия на императора со стороны того, кто больше заплатит. Личный интерес Кутайсова будет прост – сидеть в пригретом под мантией месте и пользоваться соответствующими милостями. Если сам он и станет затевать какие-либо интриги, то лишь против тех, кто начнет угрожать его положению. Однажды и Ростопчин станет жертвой обидчивого Кутайсова. Но об этом рассказ впереди.

Граф Безбородко всего на семь лет старше цесаревича. Но не жалевший себя на службе, изнуренный разгульным образом жизни, он давно убелен сединами, современники называют его стариком. Однако же личное обаяние, невероятная работоспособность, искренняя готовность беззаветно служить новому императору вызвали симпатию и уважение Павла I.

Граф прошел в кабинет через комнату мимо умиравшей императрицы и был принят цесаревичем в присутствии Ростопчина. «Вот человек, от которого у меня нет ничего скрытного!» – сказал Павел графу о Федоре Васильевиче[118].

Безбородко докладывает Павлу о состоянии дел, о делах, не терпящих отлагательства, и делах, которые могут и подождать. Семидесятилетний вице-канцлер граф Иван Андреевич Остерман, стремясь показать Павлу служебное рвение, лично приволок два узла документов. Граф Безбородко поражает цесаревича тем, что помнит едва ли не наизусть все эти документы и по почеркам безошибочно определяет их составителей.

По окончании доклада цесаревич сказал Ростопчину: «Этот человек для меня дар Божий; спасибо тебе, что ты меня с ним примирил»[119].

Велика вероятность и того, что граф Безбородко завоевал расположение Павла I тем, что вручил будущему императору завещание Екатерины II о передаче престола великому князю Александру Павловичу. Еще один экземпляр документов о передаче короны Александру хранился у обер-прокурора графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, о чем сообщали позднее его дочери Екатерина Алексеевна, в замужестве Оболенская, и Софья Алексеевна, в замужестве Шаховская. По их утверждению, по воцарении Павла I их отец уничтожил бумаги, доверенные ему Екатериной II[120].

С высоты нашего времени открывается удивительная трагичность положения Павла I, сложившаяся с первых минут его воцарения. На какой поступок, на какое действие императора ни взгляни, от каждого прослеживается цепочка роковых событий, приведших к страшной ночи с 11 на 12 марта 1801 года. Если бы Павел I не приблизил к себе графа Безбородко, как знать, может, командиром императорского конвоя стал бы кто-то другой, кто не пустил бы заговорщиков во дворец. Но случилось так, что за личную безопасность его императорского величества отвечал Федор Петрович Уваров.

Какая связь между канцлером Безбородко и назначением Уварова шефом Кавалергардского корпуса, а затем полка? Павел поручил графу Безбородко заготовить указ о восшествии на престол. Вскоре предстояла коронация, по традиции проходившая в древней столице. И тут выяснилось, что самый большой, самый богатый дом в Москве принадлежит графу Безбородко. Павел I принял решение остановиться в нем. Из почтовых денег, назначенных на увеличение жалованья чиновникам, выделяются средства на отделку московского дома графа Безбородко и строительство при нем деревянной церкви. 1600 человек работают денно и нощно при свечах, чтобы поспеть к коронации[121].

Стук топоров возвестил подполковнику Федору Петровичу Уварову о новых, головокружительных возможностях. Главное было не упустить свой шанс. Но об этом позднее.

А пока вернемся в Зимний дворец. У изголовья умиравшей императрицы стояли великокняжеская чета Павел Петрович и Мария Федоровна, Федор Васильевич Ростопчин и Сергей Иванович Плещеев. И в эти трагические минуты наследник престола и наш герой уже претворяют в жизнь секретный план, участие в котором ясно доказывает степень доверия к Ростопчину со стороны будущего императора. Отныне эти два человека связаны тайной, не разгаданной и поныне и породившей один из мифов российской истории. Речь идет о тайне смерти императора Петра III.

Среди бумаг императрицы цесаревич обнаружил письма графа Алексея Григорьевича Орлова Екатерине II, отправленные в начале июля 1762 года из Ропши, где он исполнял обязанности начальника стражи свергнутого императора. Алексей Орлов, родной брат фаворита императрицы Григория Орлова, длительное время считался убийцей Петра III. Найденные тексты считались главными уликами, доказывающими вину графа.

Однако же самой главной улики, третьего письма, в котором Орлов сообщал о смерти, никто не видел. О существовании этого документа, а самое главное, о его содержании известно только со слов Ростопчина.

Современные историки утверждают, что третьего письма вообще не было. Доказательства фальсификации привел в своих работах О.А. Иванов, на протяжении полутора десятков лет изучавший биографию графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского. Письмо, вероятнее всего, являлось фальшивкой, сфабрикованной Федором Васильевичем Ростопчиным. Как мы увидим позднее, эпизод с сомнительным письмом окажется не последним в жизни нашего героя.

На основе вновь открытых фактов историки сделали иные выводы: во-первых, Екатерина II была непричастна к убийству мужа; во-вторых, организатором убийства был не кто иной, как граф Никита Иванович Панин; в-третьих, убийство совершили с целью повязать Екатерину II кровью, ограничить ее власть и обеспечить свою безопасность.

Мог ли Ростопчин по собственной инициативе сфабриковать письмо от графа Алексея Орлова? Представляется очевидным ответ: вряд ли. Более того, а фабриковал ли он в действительности это письмо или же история об этом третьем письме вообще является более поздней выдумкой и сфабрикованной является только так называемая копия, которую Ростопчин якобы снял с настоящего письма? Свидетельство об обнаружении Павлом третьего письма графа Алексея Орлова появляется в записке самого Ростопчина «Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I» и в «Записках» княгини Дашковой, которая сама не присутствовала при описываемых событиях, а пересказывала их, скорее всего, со слов опять-таки Ростопчина. Таким образом, остается вопрос: действительно ли в момент смерти Екатерины II обнаружилось так называемое третье письмо графа Алексея Орлова или история с обнаружением этого письма является всецело позднейшей выдумкой Ростопчина? Одно остается верным: если в день смерти императрицы Павел I держал это письмо в руках, значит, оно могло быть сфабриковано заранее Ростопчиным. Здесь мы будем придерживаться версии, что письмо все же было.

Вероятнее всего, Ростопчин изготовил фальшивку по договоренности с Павлом I. Возникает вопрос: для чего понадобилась такая фальсификация? Третье «сфабрикованное» письмо служило доказательством, что Петра III убили назначенные сторожить его стражники. Причем конкретное имя убийцы в письме не названо. Вот текст письма:

«Матушка, милосердная государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу; но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть; но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка – его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором, не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил; прогневали тебя и погубили души на век».

Первая мысль: Петра III убил князь Федор, то есть Федор Сергеевич Барятинский. Но дальше автор письма пишет «сами не помним, что делали; но все до единого виноваты», а помилования просит для себя одного, впрочем, повторяя, что и смерть принять готов.

Словом, сфабрикованное письмо ничего нового не добавляло к вопросу о том, кто убил свергнутого императора.

Для чего же Павел поручил или дал согласие Ростопчину на эту фальсификацию?

Очевидны две цели. Во-первых, политическая. По официальной версии, смерть Петра III наступила от геморроидальных колик. Конечно же, современники знали, что в Ропше на самом деле произошло убийство. Но знания эти имели форму слухов и догадок.

Возмущение, которое вызывал факт убийства императорской особы, за 34 года блистательного царствования Екатерины II угасло. На смену ему пришло сомнение: а может быть, он и вправду умер естественной смертью? В конце концов, чего бы не умереть невоздержанному в употреблении вина человеку средних лет после столь сильного потрясения! Известное дело, мужчины так устроены, что крушения в карьере переживают тяжело. Случай, когда вполне здоровый человек умирает из-за переживаний, вызванных служебными неприятностями, не редкость.

Вспомним смерть современника Екатерины II Романа Илларионовича Воронцова. Генерал-губернатор многих губерний, заработавший за лихоимство прозвище «Роман – большой карман», умер после того, как получил от императрицы намек на то, что надо бы алчность свою поумерить.

К концу царствования Екатерины II официальная версия о естественной кончине Петра III из откровенной лжи превратилась в миф, в который верили или старались верить, а главное, с этим мифом уже не хотели расставаться. Но для Павла I это была история о родном отце, боль от утраты которого не оставляла его все 34 года. В течение этих лет он не только пребывал в томительном ожидании очереди поцарствовать, он также дожидался и того дня, когда сможет покарать убийц.

«Найденное» среди бумаг императрицы письмо, прочитанное вслух в присутствии супруги Марии Федоровны, фаворитки Нелидовой, графа Безбородко и Ростопчина, стряхивало пыль с истории, о которой все хотели забыть, имена убийц назывались вполне четко, и Павел получал легитимное в глазах общества право карать или миловать. В этом и заключалась, как я полагаю, первая цель сфабрикованного текста.

Но была и другая цель. Мы наблюдаем еще один акт продолжительной драмы сына и матери. Акт сыновнего милосердия. Как мы говорили выше, «найденное» письмо не добавляло никого нового к списку убийц, не проясняло вопроса «кто же именно убил», зато оно давало ясный ответ на вопрос о том, кто к убийству был непричастен. Оно выгораживало Екатерину II. На великой императрице оставалась вина только за то, что все эти годы она покрывала имена цареубийц.

Остается загадкой, как же на самом деле расценивал Павел I участие матери в убийстве? Действительно ли считал он ее невиновной и сфабрикованным письмом только подкреплял ее невиновность в глазах общества? Или же он полагал, что убийцы действовали по указанию или по меньшей мере с согласия Екатерины II?

Существуют две версии насильственной смерти Петра III. По одной, убийство – дело рук Орлова и Барятинского. По другой версии, убийство организовали Григорий Николаевич Теплов и Федор Григорьевич Волков, а непосредственным исполнителем стал Александр Мартынович Шванвич. Он-де и удушил свергнутого императора ремнем.

Странная же компания назначена была караулить Петра III! Начальником стражи назначили Алексея Орлова. С ним гвардейцы, в том числе двадцатилетний князь Федор Барятинский и Григорий Потемкин. Тут все ясно. Но что там делали основатель первого русского театра Федор Григорьевич Волков и действительный статский советник Григорий Николаевич Теплов? Не послали же их развлекать ссыльного монарха. О талантах и того, и другого Петр III придерживался невысокого мнения, и на этой почве между ними и императором были серьезные конфликты.

Что делал в карауле Шванвич? Это его сын Михаил позднее стал прообразом Швабрина в романе «Капитанская дочка». А о самом Александре Мартыновиче Шванвиче Пушкин писал: «Шванвич был сын кронштадтского коменданта, разрубившего некогда палашом в трактирной ссоре щеку Алексея Орлова (Чесменского)»[122]. Орлова, который теперь назначен начальником стражи.

Через год Федор Волков умер от воспаления легких. Но до конца своих дней пользовался правом являться к императрице в любое время без доклада. Теплов сразу же стал одним из самых видных государственных деятелей. Все это подпитывало подозрения, что они были доверенными лицами Екатерины II и могли сделать то, чего кодекс гвардейской чести не позволил бы сделать Орлову, Барятинскому, Потемкину или любому другому офицеру гвардии.

Современный исследователь Мария Александровна Крючкова в книге «Триумф Мельпомены. Убийство Петра Третьего в Ропше как политический спектакль» высказывает версию, что Шванвич, Теплов и Волков именно разыграли спектакль, убив в Ропше некоего двойника Петра III. А сам свергнутый император еще некоторое время жил в другом месте.

Многие современные историки утверждают: кто бы ни был непосредственным исполнителем, организатором убийства был Никита Иванович Панин. Такая версия дополняет драму императрицы и матери. Если придерживаться ее, то выходит, что Екатерина II оставила сына на воспитание не просто политическому противнику, а еще и убийце отца ребенка.

Как это было на самом деле, какие доподлинные знания и какие догадки терзали бедного Павла, возможно, так и останется тайной. Возможно, именно с Ростопчиным делился будущий император этой мучительной болью. Возможно, вместе с Ростопчиным они задумали и привели в исполнение идею с поддельным письмом Алексея Орлова. Ростопчин сообщил, что Павел дважды прочитал послание Алексея Орлова, а затем бросил бумагу в камин – письмо сгорело. Текст остался известным благодаря тому, что Ростопчин успел это письмо переписать, точнее, как мы теперь знаем, сочинить. В этом сочинении в полной мере соединились талант драматурга и изворотливость политика.

Не нужно быть экспертом, чтобы увидеть, сколь сильно третье письмо отличается по стилю от двух предыдущих писем. Одно обращение к императрице на «ты» чего стоит. В первых двух письмах Алексей Орлов обращался к Екатерине II исключительно на «вы». Впрочем, если допустить, что третье письмо все же было написано самим Орловым, то обращением на «ты» он взывал к Екатерине не как к государыне, а как к «матери родной», как к близкому человеку, на милость которого только и уповал.

Текст бессвязный, отрывистый, как мы говорили выше, однозначного вывода, кто же именно убил императора, из письма не сделаешь, а при этом в пересказе дело приняло такой оборот, что ни у кого сомнений не осталось – сам Алексей Орлов и убил. А то, что слог какой-то не такой, так тут все просто – писал Орлов, будучи пьян.

Ростопчин не так долго находился при дворе, но успел повидать и взлеты, и падения. Он предусмотрел вероятность и такого развития событий, что однажды в отношении Орлова император сменит гнев на милость. Кто мог поручиться за то, что будет на уме у неуравновешенного Павла I завтра? Кто мог поручиться, что завтра не откроются еще какие-нибудь обстоятельства смерти императора, например, доказывающие, что убивал кто-то другой, а Орлов, напротив, защищал Петра III, и вина его в том, что сперва защитить не сумел, а потом молчанием покрывал убийц? Но при таком повороте как раз и будет достаточно еще раз внимательнее перечитать письмо и увидеть, что оно не содержит признания в непосредственном убийстве. Кается Орлов и признает себя виновным не как душегубец, а как начальник стражи, допустивший смерть узника.

Чего же добились с помощью фальсификации Павел I и Ростопчин? Думаю, того, чего и хотели. Ярким подтверждением служат «Записки» Екатерины Романовны Дашковой. Историю с «обнаружением» писем Алексея Орлова она описала так, словно сама присутствовала при этой сцене. «После ее смерти, – сообщает Дашкова, – Павел приказал графу Безбородко разобрать и прочитать эти бумаги в своем присутствии. Когда было окончено чтение этого письма, Павел, перекрестившись, воскликнул: “Слава Богу! Теперь рассеяны последние мои сомнения относительно участия матери в этом деле”. Императрица и молодая Нелидова присутствовали при этом; государь также велел прочитать письмо великим князьям и графу Ростопчину». А то, что произошло в Ропше, Дашкова называет «преступлением Алексея Орлова».

Позднее в поддержку сфабрикованной версии Ростопчин писал: «…Слог означает положение души сего злодея и ясно доказывает, что убийцы опасались гнева государыни, и сим изобличает клевету, падшую на жизнь и память сей великой царицы»[123].

Через сто лет Петр Иванович Бартенев записал: «Таким образом, мы обязаны графу Ростопчину за сохранение этого письма, доказывающего неприкосновенность Екатерины к гибели ее супруга. Почти полтора столетия великая память ее омрачалась клеветою, и лишь в недавнее сравнительно время при имени ее в иностранных биографических словарях опускается слово “мужеубийца”»[124].

Дело сделано, слухи приняли нужный оборот, мнение общества вполне сформировалось, покойная императрица осталась вне подозрений, а Павел волен по своему усмотрению поступить с виновниками смерти отца. Но Ростопчину предстоит новое, нелицеприятное действие.

«Ты устал, и мне совестно, – говорит Федору Васильевичу император, – но потрудись, пожалуйста, съезди с Архаровым к графу Орлову и приведи его к присяге. Его не было во дворце, а я не хочу, чтобы он забывал 28 июня. Завтра скажи мне, как у вас дело сделается».

«Весьма бы я дорого дал, чтобы не иметь сего поручения», – пишет далее Ростопчин. И это крайне примечательные слова.

Ростопчину, ставшему, по его собственному выражению, новым временщиком, приходилось многим екатерининским вельможам сообщать неприятные известия об отставках и удалениях. Не думаю, что он тяготился этой обязанностью. Современники говорили, что Федор Васильевич одним своим видом наводил страх. Отчего же предстоящая встреча с Алексеем Григорьевичем Орловым так тяготила его? Не оттого ли, что предстояло встретиться лицом к лицу и смотреть в глаза человеку, ставшему жертвой сфабрикованной руками Ростопчина истории?

Истинная, но не озвученная в мемуарах цель поездки Ростопчина, думаю, заключалась в том, чтобы не допустить появления Орлова в свете. Павлу I и Федору Васильевичу важно было, чтобы Алексей Григорьевич не начал публично опровергать «найденное» письмо, не стал бы искать и изобличать фальсификаторов. А как еще объяснить поведение Ростопчина в доме Орлова? Вот как он сам описывал эти события: «[Орлов] говорил с огорчением насчет того, как мог государь усомниться в его верности; говорил, что, служа матери его и Отечеству, он служил и наследнику престола и что ему, как императору, присягает с тем же чувством, как присягал и наследнику императрицы Екатерины. Все это он заключил предложением идти в церковь. Архаров тотчас показал на это свою готовность; но я, взяв уже тогда на себя первое действующее лицо, просил графа, чтобы он в церковь не ходил, а что я привез присягу, к которой рукоприкладства его достаточно будет»[125].

Орлова не было во дворце. Павлу нужно было, чтобы он и не появлялся. А спустя несколько дней, когда новое знание об убийстве Петра III окончательно овладело умами, попытки оправдаться, случись Орлову их предпринимать, выглядели бы жалкими и нелепыми. В декабре покойную императрицу хоронили вместе с убитым 34 года назад мужем. Траурная процессия двигалась в Петропавловский собор. По утверждению Николая Ивановича Греча, участники убийства граф Алексей Григорьевич Орлов, князь Федор Сергеевич Барятинский и Петр Богданович Пассек несли концы покрова[126]. Теперь уже было опасно оправдываться, ибо для этого нужно было бы убедить императора в том, что невиновность его матери отнюдь не доказана. А ведь Павел так радовался, так радовался.

Глава 5

«Горе тому, кто дотронется до меня. И еще большее горе тому, кто меня побьет».

Софья де Сегюр

Екатерина Великая умерла.

Немедленно объявлена война «соединенным врагам России: круглым шляпам, фракам и жилетам»[127]. Несколько сотен полицейских солдат и драгунов на улицах Санкт-Петербурга срывали круглые шляпы, разрезали отложные воротники, кромсали фраки и жилеты. Обескураженные петербуржцы осеняли себя крестами и возвращались домой, оборванные и полунагие.

Наступила новая эра, новые времена.

Наступил новый период жизни Федора Васильевича Ростопчина. Теперь он встает ни свет ни заря, каждое утро в 6.15 является на доклад к его величеству и присутствует при государе до двенадцати – часу дня. А потом до позднего вечера разбирает новые депеши и готовится к следующему дню.

«Я тебя совершенно знаю таковым, каков ты есть, и хочу, чтобы ты откровенно мне сказал, чем ты при мне быть желаешь?»[128] – спросил Павел нашего героя в те минуты, когда императрица еще дышала, но пребывала в коме. Ростопчин попросил о должности личного секретаря по приему прошений. Должность скромная, очень скромная, но только с виду. Кто, как не Ростопчин, знал, какой властью обладает тот, кто решает, какое из прошений выложить на стол, а какое и придержать.

Чем же руководствовался Федор Васильевич – действительно ли скромностью или хитростью?

Должность секретаря была замечательна тем, что избавляла от личной ответственности, от необходимости принимать самостоятельные решения. Возможно, Ростопчин просил о таком назначении, объективно понимая, что никакого опыта государственной деятельности у него пока нет. Впрочем, не будем пускаться в домыслы. Но отметим вот что. Хотя Ростопчин и достиг почти пика карьеры, но нельзя сказать, что на вершине власти он оказался в одиночестве или же в окружении лиц, видевших в нем только временщика. В числе высших сановников оставались вельможи, хорошо знавшие Федора Васильевича и относившиеся к нему с искренним уважением, заслуженным по прежней службе.

Сохранил и укрепил свое положение граф Безбородко, ставший канцлером и светлейшим князем. С ним Ростопчин поддерживал теплые отношения.

Генерал-прокурором Правительствующего сената еще со времен Екатерины был граф Александр Николаевич Самойлов, тот самый, который некогда избрал Ростопчина секретарем на конференции в Яссах при подписании мирного соглашения с турками. Деятельность его в Сенате оценивается весьма неоднозначно. Он ужесточил цензуру, прославился некоторыми курьезами, а еще от лица Сената провозгласил Екатерину «великой». Государыня в свою очередь изъявила соизволение на возведение Самойлова в графское достоинство.

Правда, через месяц после восшествия на престол Павел I назначил генерал-прокурором своего человека, князя Алексея Борисовича Куракина. Однако граф Самойлов остался членом Совета при Высочайшем Дворе.

Оставался на посту русского посланника в Лондоне друг и покровитель Ростопчина граф Семен Романович Воронцов. С первых же минут нового царствования отношения между ними перевернулись. Отныне не граф Воронцов покровительствует дерзкому юноше, а он, вчерашний камер-юнкер, оберегает графа. При первой же возможности Федор Васильевич Ростопчин ходатайствовал за Семена Романовича Воронцова перед Павлом I, о чем известно из писем нашего героя и что подтверждается свидетельствами других государственных деятелей, например графа Петра Васильевича Завадовского и Дмитрия Прокофьевича Трощинского. Граф Воронцов пользовался особым уважением Павла I, поскольку во время переворота 28 июня 1762 года со шпагой в руках защищал императора Петра III. Но в последующее время он служил Екатерине II, и Павел I мог переменить отношение к графу. Но благодаря ходатайствам Ростопчина Воронцов был осыпан многими милостями.

Владимир Лукич Боровиковский

Портрет Анны Петровны Гагариной

Гравюра Джеймса Уокера

Портрет Петра Васильевича Лопухина

Владимир Лукич Боровиковский

Портрет княгини Екатерины Николаевны Лопухиной

Неизвестный художник

Ираклий II

Йозеф Крейцингер

Портрет Александра Васильевича Суворова

Владимир Лукич Боровиковский

Портрет Сергея Лазаревича Лашкарёва

Степан Семенович Щукин

Портрет императора Павла I

Неизвестный художник

Портрет Богдана Федоровича Кнорринга

Неизвестный художник

Портрет князя Гарсевана Ревазовича Чавчавадзе

Гравюра Луи-Филибер Дебюкура

Людовик XVIII

Гравюра Франческо Бартолоцци

Людовик-Жозеф де Бурбон, принц Конде

Расположение императора зашло намного дальше, чем хотелось того Семену Романовичу. Павел I посчитал, что не найдет лучшей кандидатуры для воспитания своего сына, великого князя Николая Павловича, чем граф Воронцов. Над Семеном Романовичем повисла реальная угроза возвращения в Россию. Граф был преданным слугой своей родины, но более всего он желал остаться в Англии. Желание это основывалось на двух главных причинах. Во-первых, он хотел, чтобы его сын закончил образование в Англии. Во-вторых, графу было уже за пятьдесят, и здоровье оставляло желать лучшего. Перспектива «фигурировать на вахтпарадах в дожди и морозы»[129] приводила его в ужас. А ведь одним из пожалований Павла I стало производство в полные генералы. Избежать чуть ли не ежедневных упражнений на плацу в случае возвращения в Санкт-Петербург графу не удалось бы.

Граф Воронцов и Ростопчин сумели убедить императора, что он принесет больше пользы за счет знаний и связей в Англии. Семена Романовича оставили служить послом в Лондоне.

Сохранили свои должности и многие менее известные или совсем неизвестные чиновники, на которых можно было опереться для принятия профессиональных решений, что впоследствии и делал Ростопчин.

Как бы то ни было, но Павел посчитал должность секретаря для Федора Васильевича мелкой. Приказом от 7 ноября 1796 года он назначил Ростопчина генерал-адъютантом при его императорском величестве, а на следующий день возвел в звание генерал-майора[130].

В будущем значение Ростопчина возросло. Практически на протяжении всего царствования Павла I наш герой находился на вершине власти. Он лучше других понимал императора, понимал его с полуслова. «Государь разговаривал с Ростопчиным пантомимами», – вспоминал Василий Семенович Хвостов, в ту пору предводитель дворянства Гдовского уезда[131]. «Он [Ростопчин. – Л.М. Портной] оставался… главным, часто негласным, деятелем все 50 месяцев этого чрезвычайного царствования, и только с его высылкою в Москву дела приняли невозможный ход», – писал о нашем герое Петр Иванович Бартенев[132].

Павел I стал одной из самых противоречивых фигур российской истории. Одни называют его безумцем, сокрушившим то могущество, которого Россия достигла при Екатерине II и которого более уже не достигала.

Другие называют его гением, который привел бы страну к небывалому процветанию, если бы его жизнь не оборвалась трагическим образом.

Кем бы ни был Павел I – великим государем или посредственным монархом, – но соавтором его правления являлся Федор Васильевич Ростопчин.

Нашему герою чуть больше тридцати. Но теперь он умудрен опытом, язык свой сдерживает и старается поладить с другими приближенными его величества. В первую очередь он заручился дружбой с Иваном Павловичем Кутайсовым.

Одновременно Ростопчину приходилось считаться и с возвращением во власть партии Марии Федоровны и Нелидовой, по сути – бывшей панинской партии. Но обо всем по порядку.

Первое, чем поручил нашему герою заняться Павел I, – делами Военной коллегии. А первыми преобразованиями нового императора стали военные реформы. И с первых же дней нового царствования Федору Васильевичу Ростопчину, человеку в общем-то не военному, пришлось заниматься военным ведомством.

Новые военные уставы готовились еще в бытность Павла наследником. Теперь император поручил Ростопчину отредактировать их.

Все эти уставы представляли собой документы внушительного размера. Ростопчин и Аракчеев работали не покладая рук и справились менее чем за месяц со дня вступления императора на престол. 29 ноября 1796 года вступили в силу воинские уставы «О полевой и пехотной службе», «О полевой кавалерийской службе» и «Правила о службе кавалерийской». Позднее принимается воинский устав «О полевой гусарской службе».

Известно, что Федор Васильевич внес поправки, ограничивавшие полномочия фельдмаршала и поднимавшие значения инспекторов. Иногда утверждают, что он руководствовался личными интересами, поскольку сам находился во главе инспекторов. Даже если это и так, несомненно, нововведения оказались крайне полезными.

Инспекторов назначал лично император из числа генералов, подчинялись они лично его величеству и имели старшинство над любым офицером и генералом подконтрольной войсковой части. Выплата жалования и компенсация расходов были организованы так, чтобы исключить зависимость от военного ведомства. В обязанности инспекторов входило неожиданное посещение по несколько раз в месяц вверенных частей и предоставление ежемесячных отчетов лично императору.

Павел I приказал упразднить военную форму, некогда установленную Григорием Александровичем Потемкиным. Несомненно, Ростопчин поддержал это решение. За образец нового обмундирования приняли прусскую форму времен Фридриха Великого, выглядевшую старомодной и вызывавшей открытые насмешки в бытность Павла цесаревичем и скрытое раздражение ныне, когда открыто возражать не решался… почти никто.

Гениальный полководец Александр Васильевич Суворов публично насмехается над подражанием прусскому обмундированию. Свои высказывания он облекает в форму солдатских прибауток. Автор «Науки побеждать» вызывает не только гнев императора, но и раздражение Федора Васильевича Ростопчина. Поведение прославленного военачальника наш герой трактует как эскападу. В феврале 1797 года император отправил Суворова в отставку. Комментируя опалу полководца, с которым сохранял дружеские отношения, Ростопчин написал: «…Граф Суворов вынудил Государя, неприличиями и странными письмами… дать ему отставку»[133].

Военная форма, введенная князем Потемкиным, по всеобщему мнению, отличалась функциональностью. Но перед глазами Павла I в бытность его цесаревичем стояла несколько иная форма – та, в которой принято было блистать при дворе. Генерал-майор Николай Александрович Саблуков весьма критически отзывался о гатчинских мундирах. Но вот что он писал об обмундировании, принятом при Екатерине II: «…Надо заметить, что наша форма была очень нарядна, дорога и неудобна для постоянного ношения»[134].

Военные реформы Павла I требуют отдельного изучения. Оценивая их, историки часто впадают в крайности. Одни порою ставят в заслугу Павлу I то, что было сделано до него, а он лишь закрепил в своих уставах. Так, например, ему приписывают ограничение службы рекрутов, набранных из крепостных, сроком в 25 лет. Но это нововведение произвела Екатерина II в 1793 году. Прежде принятых на службу по воинской повинности увольняли, только когда они становились непригодными к службе по состоянию здоровья.

Другие ставят Павлу I в вину чрезмерную жестокость и слепое подражание прусским порядкам, не принимая во внимание даже того, что и современные воинские уставы в значительной степени повторяют павловские.

По моему же мнению, две цели, которые преследовали новые уставы, свидетельствуют о положительном значении реформ Павла I. Во-первых, это гуманизация отношения к низшим чинам, вплоть до рядовых. Во-вторых, это установление строгого порядка взамен произвола офицеров и пренебрежения службой.

Часто говорят о чрезмерной увлеченности Павла I внешней стороной военного дела, а именно муштрой и фрунтом. Действительно, он любил парады, практически ежедневно присутствовал на разводах и, пожалуй, уделял избыточное внимание этим занятиям. Но считать строевую подготовку чисто внешней стороной военной службы неправильно.

В те времена армия не только передвижения и маневры, но и боевые действия совершала в строевом порядке. Пулеметы еще изобретены не были, и войско, нарушившее строй, становилось легкой добычей вражеской кавалерии. Вот почему так важна была строевая подготовка. Воины, не обученные передвигаться и разворачиваться так, чтобы не покалечить друг друга громоздкими ружьями и эспантонами, скорее представляли бы угрозу для самих себя, чем для армии противника.

Современники Павла I, а за ними историки нередко в качестве примеров проявления самодурства описывали нетерпимость императора к малейшим ошибкам, допущенным солдатами, а уж тем более офицерами. Говорится о многочисленных случаях, когда прямо с плаца провинившиеся отправлялись в Сибирь. Правда, авторы записок забывали упомянуть о том, что обычно никто до Сибири не доходил, ибо император был вспыльчив, но и отходчив.

Если дать себе труд прочитать воинские уставы Павла I, то откроется несколько иной взгляд на нетерпимость императора. Красной нитью проходит мысль о том, что солдаты должны допускаться до непосредственной службы только после того, как будут обучены. Например, это положение повторяется в ряде пунктов Воинского устава «О полевой и пехотной службе», а в пятой части, в пункте 10 главы IV «О лучшем способе, как выучить солдат и привести полк в порядок, не изнуряя людей» прямо говорится: «Новых солдат, которые во время учения в роты определяются, учить, как выше сказано, но одних, и не прежде ставить к учению в ротах, пока несовершенно все уметь будут делать; ибо в противном случае новых с старыми напрасно мучить». Мало того, следующий пункт предписывает повторение учебы для отпускников: «Отпускных же, которые прибывают в те месяцы, когда учение бывает, сперва учить поодиночке, дабы то, что может позабыли, опять могли вспомнить, и тогда уже их заставить службу нести и ставить по-прежнему в роты»[135].

Воинский устав не дозволял прощать ни малейшей ошибки солдату. Но отнюдь не подразумевалось наказание. Офицеры должны были терпеливо объяснять солдату, как исправить ошибки. Наказанию полагалось подвергать только тех, кто допускал сознательные нарушения. «Чтоб люди были равно до совершенства и хорошо выучены в ротах, следующее примечать: никогда не дозволять или прощать ни малейшей ошибки солдату, и не прежде оного ставить в роту или заставлять его службу отправлять, пока не совершенно выучен будет, так как старый солдат. Если сначала запустит рекрута, а оный будет в строях, где не можно усмотреть за ним, то всегда будет таковой ошибаться, мешать и портить равенство всей роты»[136].

Согласитесь, теперь гнев императора по поводу ошибок в строю выглядит несколько иначе. Да, он был неврастеником, обладал характером мрачным и неуравновешенным. Но как было ему не приходить в ярость, если, по его мысли, плохо обученный солдат вообще не должен был появляться на плацу.

Военные реформы Павла I в отношении нижних чинов и рядовых носили гуманистический характер. Император хотел видеть в солдате не пушечное мясо, а человека, достойного уважения. Ярким символом нового отношения к низшим воинским чинам стала церемония оказания воинских почестей при похоронах рядовых солдат.

Или вот еще. Прочитайте следующий пункт Павловского устава и сравните с нынешним положением дел в современной армии. «При таковом учении солдатам иметь в неделе три дни отдыху, а полк в сие время можно привести в порядок без отягощения людей, и не много будет слабых или больных». Попробуем представить себе в нашей современной армии «в неделе три дни отдыху»!

До воцарения Павла I солдатам и офицерам надлежало самим заботиться о теплой одежде. Единственным форменным элементом зимнего обмундирования была епанча, сама по себе не спасавшая от холода.

Реформы Павла I избавили солдат от необходимости приобретать зимнюю одежду за свой счет. Впервые появились теплые жилеты и шинели, которые спасли жизни многим тысячам солдат и офицеров. По новым правилам офицеры и солдаты, заступавшие в зимнее время в караул, надевали овчинные тулупы и валенки. Новые уставы предписывали наличие в караульных помещениях такого количества валенок, чтобы каждая смена использовала сухие.

Уставы, подробно расписывавшие воинские распорядки, в значительной степени ограничили произвол офицеров и предоставили больше прав нижним чинам вплоть до рядовых. Отныне офицеры несли личную юридическую ответственность за жизнь и здоровье своих подчиненных. Павел I запретил привлекать солдат для выполнения работ, не связанных со службой. В первую очередь запрет касался использования военных в качестве рабочей силы в личных имениях военачальников. Примечательно то, что подобные злоупотребления не истреблены и до нашего времени.

Итак, если оставить в стороне вопрос о прусской форме, в остальном составленные Павлом I и отредактированные Ростопчиным уставы носили прогрессивный характер, отвечали требованиям времени.

Отчего же они вызывали насмешки, неприятие? Отчего и они послужили прологом к трагической развязке царствования Павла I?

Реформы проводили лица, не имевшие в глазах армии никакого авторитета. Сам император не пользовался ни любовью, ни уважением. Ему 42 года, на протяжении всей его жизни Россия вела войны, в результате которых стала могущественной державой. Но он, будучи цесаревичем, не принял участия ни в одном сражении. Не пускали матушка-императрица с супругой – великой княгиней? Достойное оправдание для будущего монарха, отца народу и просто мужчины. Как-то раз любимчик Павла I Алексей Андреевич Аракчеев оскорбительно назвал знамена прославленного Екатеринославского полка «екатерининскими юбками». Но этот полк пронес свои знамена через победоносные войны в Турции в то время, когда цесаревич, пусть и против своей воли, как раз и прятался за екатерининскими юбками и юбками Марии Федоровны.

Наконец он стал императором. И что? Возомнил себя Фридрихом Великим и с натиском, от которого не устояла бы Европа, бросился на борьбу с длинными косичками и подвязками. Прежняя нелюбовь к нему скорее была равнодушием, ибо в нем не видели претендента на народную любовь. Но теперь он стал самодержцем российским, и подданным полагалось воспылать любовью. Не получилось. Павла невзлюбили, возненавидели. Он раздражал, причем больше непредсказуемостью, нежели жестокостью. Уж если наказывать, так рубить головы, провинившегося на кол, а не в Сибирь, а сослал, так сослал, не стоит миловать на следующий же день. У нас любят психопатов, неврастеников не прощают.

Трагедия Павла I заключалась в том, что уважением военных он не пользовался, напротив, внушал нелюбовь, ненависть к себе, а при этом затеял преобразования, которые, как и всякие серьезные реформы, оказались болезненными для тех, кого затрагивали. А вводились новшества в первую очередь в гвардии, в той среде служащих, которые всегда занимали привилегированное положение в обществе, к тому же иные из представителей гвардии по спеси ничуть не уступали его величеству.

Свою гатчинскую армию император воссоединил с гвардией. «…Новые пришлецы из гатчинскаго гарнизона были представлены нам. Но что это были за офицеры! Что за странные лица! Какие манеры! И как странно они говорили! Это были по большей части малороссы. Легко представить себе впечатление, которое произвели эти грубые бурбоны на общество, состоявшее из ста тридцати двух офицеров, принадлежавших к лучшим семьям русского дворянства. Все новые порядки и новые мундиры подверглись строгой критике и почти всеобщему осуждению. Вскоре, однако, мы убедились, что о каждом слове, произнесенном нами, доносилось куда следует. Какая грустная перемена для полка, который издавна славился своею порядочностью, товариществом и единодушием!» – писал Н.А. Саблуков[137].

Ну и самое главное! Павел I замахнулся на святое – на привилегию гвардейцев спать, пока служба идет.

«Гвардейские полки набиты были множеством офицеров; но из них и половина не находилась при полках, а жили они отчасти в деревнях, отчасти в Москве и в других губернских городах, и вместо несения службы только лытали, вертопрашили, мотали, играли в карты и утопали в роскошах; и за все сие ежегодно производились… в высшие чины», – свидетельствовал Андрей Тимофеевич Болотов[138].

В первые же дни своего царствования Павел I приказал всех вернуть в полки! И не для того, чтобы в кои-то веки взглянуть на числившихся в гвардии и распустить их вновь по домам. «Образ нашей жизни офицерской совсем переменился, – сетовал граф Комаровский, – при императрице мы помышляли только, чтобы ездить в общества, театры, ходить во фраках, а теперь с утра до вечера на полковом дворе, и учили нас всех, как рекрут»[139]. Отныне разрешены отпуска – 30 дней в году офицерам, 28 – рядовым. Остальное время извольте служить, господа.

Что-что, а заставить шевелиться Павел I умел. Его приказы исполнялись бегом. «И как повеление сие начало… производиться в самой точности, то нельзя изобразить, как потревожились тем все сии тунеядцы и какая со всех сторон началась скачка и гоньба в Петербург. Из Москвы всех их вытурили даже в несколько часов», – продолжал рассказ Болотов[140].

Итак, военные реформы Павла I, в проведении которых непосредственное участие принимал Ростопчин, были полезны и своевременны. Точнее, задуманы были хорошо, исполнены плохо. Главным виновником провала был, конечно же, сам Павел I. Он действовал непредсказуемо, в зависимости от своего сиюминутного настроения, восстановил против себя старую гвардию, а опорой сделал гатчинцев. Способности большинства из них только умением выглядеть пруссаками и ограничивались.

Матвей Иванович Муравьев-Апостол пересказал истории, услышанные им от отца Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола, служившего в те времена русским посланником в Гамбурге. Эти эпизоды дают общее представление об уровне образованности офицеров, избранных Павлом I в качестве образца.

В Гамбурге у одного из гатчинских офицеров сбежал, не выдержав побоев, крепостной слуга. Офицер докучал Ивану Матвеевичу Муравьеву-Апостолу просьбой представить его к гамбургскому королю с тем, чтобы тот позаботился о розыске беглеца. «Хорош город, в котором нет ни короля, ни съезжей!» – возмущался офицер, когда русский посланник пытался ему разъяснить, чем Гамбург отличается от Гатчины.

Возвратившись в Россию, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол рассказал графу Ростопчину о том, как ему приходилось краснеть из-за проделок гатчинцев. Федор Васильевич отвечал, что и ему досталось немало хлопот с этим воинством, и поделился такой историей.

Во время смотра перед отправкой в Гамбург государь пришел в восторг от того, как один офицер изображал «неподражаемо верно прусского генерала со время Семилетней войны». Император пожаловал отличившемуся гатчинцу 50 червонцев. Последний сразу же после смотра обратился к Ростопчину с просьбой быть вновь представленным его величеству с тем, чтобы отблагодарить государя за щедрость. «Этих денег вам недостанет, чтоб доехать до места», – заметил Федор Васильевич. «Помилуйте, граф, всякий извозчик довезет меня за десять рублей; я знаю городишко, я в нем стоял с ротой», – возразил гатчинец, полагавший, что император отправил его в уездный город Ямбург, находившийся в 120 верстах от Санкт-Петербурга[141].

Даже друг, благодетель и наставник нашего героя граф Семен Романович Воронцов относился к военным преобразованиям крайне отрицательно. Уже после смерти императора Павла I в 1802 году он составил обширный обзор – «Записку графа С.Р. Воронцова о русском войске»[142]. Странным выглядит, что русский посланник в Лондоне, проведший десятки лет вдали от России, пустился рассуждать о состоянии армии. Граф Воронцов и сам признавал, что взялся за трудную задачу, поскольку не имел необходимых сведений. Тем не менее по просьбе графа Петра Васильевича Завадовского Воронцов составил вышеназванную записку для предоставления императору Александру I. Вероятно, бывший фаворит и кабинет-секретарь Екатерины II граф Завадовский решил заручиться авторитетом графа Воронцова для того, чтобы убедить его величество в несостоятельности военных реформ свергнутого Павла I.

Но в то же время нет никаких сомнений, что граф Воронцов разносил в пух и прах военные реформы покойного императора не в угоду графу Завадовскому, а согласно собственным убеждениям. Много позднее, уже в 1814 году, в частном письме к графу Ростопчину он писал: «Она [Екатерина II. – Л.М. Портной] начала производить нововведения; сын ее низверг все, не заменив ничем…»[143].

Граф Воронцов высказывал нелицеприятные суждения о деятельности Павла I графу Ростопчину, ближайшему сподвижнику императора, соавтору реформ. Но с самого начала царствования Павла I Федор Васильевич столкнулся с тем, что неуравновешенный государь своими эксцентричными действиями привносил такую сумятицу в дела, что сам же сводил на нет все свои благие намерения.

Известно, что граф Воронцов, хотя и приложил все силы к тому, чтобы дать детям английское образование, однако же готовил сына к военной карьере в России. Ростопчин, видя, что служба при Павле I стала невыносимой, тайным образом через лейб-медика Джона Сэмюэля Роджерсона посоветовал графу Воронцову не отпускать на воинскую службу сына. Обсудив секретные советы со своим братом, Семен Романович стал искать поблажек для сына. При содействии Безбородко он добился того, что его сына, Михаила Семеновича Воронцова, произвели в камергеры с дозволением остаться при отце на службе в посольской канцелярии. Но как только в России правление сменилось, сразу же после гибели Павла I, Воронцов-старший отправил сына на родину. В мае 1801 года юноша покинул Англию и в том же году прибыл в гвардию, в Преображенский полк. Так началась карьера самого знаменитого из рода Воронцовых, будущего героя войны 1812 года, будущего губернатора Новороссии, будущего князя Михаила Семеновича Воронцова.

Военные вопросы непосредственным образом касались и внешней политики. Вследствие чего Федору Васильевичу Ростопчину и как генерал-адъютанту, и как лицу самому приближенному к государю приходилось заниматься иностранными делами, хотя он еще и не был назначен в Коллегию иностранных дел.

Павел I все чаще и чаще привлекал Федора Васильевича к вопросам отношений с другими государствами. Совместно с Ростопчиным государь разбирал дипломатическую переписку Екатерины II. Дошло до того, что в начале 1798 года канцлер Александр Андреевич Безбородко выразил желание удалиться от дел. Многие посчитали, что он стал жертвой интриг Ростопчина, желавшего занять место в Коллегии иностранных дел. Но проблема заключалась в том, что император доверял нашему герою как никому другому. И когда государь хотел быть уверенным, что его поручения будут исполнены в точности, он давал их Ростопчину, не принимая во внимание, относятся ли эти дела к служебным обязанностям Федора Васильевича или находятся в компетенции других сановников.

Во второй половине 1797 года возникла критическая ситуация в отношениях с Англией, во время которой русский посол граф Семен Романович Воронцов на свой страх и риск нарушил прямое указание Павла I. Что же произошло?

С 1795 года совместная англо-российская эскадра блокировала голландские берега, с тем чтобы предотвратить высадку французских войск на британские острова. Русские военные корабли находились сперва под командованием вице-адмирала Петра Ивановича Ханыкова, а с 1796 года – под командованием контр-адмирала Михаила Кондратьевича Макарова. Побочным эффектом экспедиции стало брожение умов в среде русских моряков. Английская парламентская оппозиция выражала сочувствие идеям Французской революции и пропагандировала демократические преобразования. Особенную поддержку эти идеи находили в Ирландии. Высадки французов на ее берегах более всего и опасались.

Павел I справедливо решил, что брожения в умах его подданных намного опаснее, чем борцы за демократию на британских берегах. Император распорядился немедленно вернуть русскую эскадру в Ревель и соответствующий рескрипт направил графу Воронцову весною 1797 года. Государь поручил русскому послу заверить английское правительство в том, что наши действия не направлены на ослабление русско-английской дружбы. Император выражал уверенность в том, что ввиду громадного превосходства английского флота необходимость в использовании русских кораблей отпадала. Павел I повелел русской эскадре возвратиться в Ревель к 10 июля 1797 года.

Граф Воронцов приступил к исполнению указа. Но неожиданно в английском флоте вспыхнул бунт. Волнения охватили порты в Портсмуте, Плимуте, Ширнессе и Норе. Английские матросы захватили корабли и объявили, что не выпустят ни одного судна до тех пор, пока не добьются прибавки к жалованью, увеличения мясного рациона и долевого участия в призовых деньгах.

В распоряжении английского адмирала Адама Дункана осталось только два корабля. Противостоял им голландский флот, насчитывавший четырнадцать судов. Английское правительство готово было вступить в переговоры с бунтовщиками и пойти на уступки. Лорд Уильям Гренвиль обратился за помощью к русскому послу. Он просил отсрочить отправку русских кораблей в Россию.

Граф Воронцов на свои страх и риск задержал исполнение рескрипта Павла I, поручив вместо этого Михаилу Кондратьевичу Макарову направить корабли в Тексель на подмогу адмиралу Дункану. Русская эскадра удержала голландский флот от наступательных действий и развязала руки английскому правительству в подавлении бунта.

Павел I совместно с Федором Васильевичем Ростопчиным, графом Петром Васильевичем Завадовским и английским послом Чарльзом Уитвортом подробно рассматривал меры, которые предпринял граф Воронцов, нарушивший при этом царский указ. К счастью, император признал действия Семена Романовича правильными.

В письме к графу Воронцову Ростопчин назвал «убийственной» ту четверть часа, которую император потратил на чтение депеши.

В марте 1798 года произошла первая отставка Федора Васильевича Ростопчина. Попав в опалу, наш герой не отчаялся, не опустил руки и не смирился с поражением. Его соперникам вскоре пришлось убедиться, что Ростопчин в совершенстве овладел искусством дворцовых интриг. Мало того, будучи по происхождению из небогатого, малоизвестного дворянского рода, он дал отпор не только фаворитам, но и августейшей особе. Противником Ростопчина оказалась сама императрица Мария Федоровна.

Противостояние между нею и нашим героем возникло почти сразу же после вступления на престол Павла I. Выше мы говорили о том, что в первые же дни своего царствования император вернул на службу так называемую «панинскую» партию, ставшую с этого времени «партией Марии Федоровны». Императрица покровительствовала не только Куракиным, Репнину и Панину. Ее окружали многочисленные выходцы из Пруссии, интересы которых она всячески отстаивала. «Жаль, – писал Ростопчин графу Воронцову, – что ему [императору. – Л.М. Портной] не дает покоя…, которая вмешивается в дела, суетится, сплетничает, окружает себя немцами и дозволяет негодяям ее обманывать»[144]. Наш герой поставил многоточие, но имел в виду именно императрицу, Марию Федоровну, что становится очевидным из контекста письма.

Как следует из рассказа Ростопчина, непосредственно в день смерти Екатерины II Мария Федоровна приняла решение вновь сойтись ближе с Нелидовой, с тем чтобы иметь более надежное влияние на супруга. В 1794 году, как мы помним, тогда еще великая княгиня уже сходилась с фрейлиной, отчаявшись вырвать супруга из объятий соперницы. Но незадолго до смерти Екатерины II между Павлом и Нелидовой произошла ссора, после которой строптивая фрейлина отказывалась от общения с цесаревичем. С уверенностью можно сказать, что она, узнав о намерении императрицы передать корону внуку Александру, посчитала за лучшее порвать с неудачливым претендентом на престол. Нелидова охотно исполняла роль роковой женщины при наследнике, с завидной страстью готовилась стать фавориткой императора, но вот разделить судьбу узника замка Лоде в планы ее никак не входило. Что ж, дайте срок, августейший любовник ей это еще припомнит.

В октябре 1796 года объединились великая княгиня Мария Федоровна, Сергей Иванович Плещеев, великий князь Александр и великий князь-отец Павел. Они поставили своей целью предотвратить передачу престола Александру, минуя Павла. Мария Федоровна примирила отца и сына. Александр присягнул на верность Павлу и назвал его императором, хотя августейшая бабушка еще была жива. Нелидову в свой круг они не звали. Никто из них еще не знал, что Екатерина II доживала последние дни.

Но к неудовольствию Марии Федоровны, в те минуты, когда великая императрица пребывала в агонии, одной из первых забот Павла оказалось примирение и воссоединение с Нелидовой. Посредником в этом вопросе он избрал родного брата фаворитки, состоявшего камер-пажом при Екатерине II. Аркадий Иванович Нелидов в день смерти императрицы стал майором, а за следующие два дня дослужился до подполковника.

Памятуя о том, как печально закончились прежние попытки избавиться от соперницы, Мария Федоровна рисковать не стала. «Она, для большей уверенности в успехе, вступила в союз с госпожою Нелидовою, которую справедливо ненавидела и которая сделалась ее близким другом с 6 ноября прошлого года», – сообщал Ростопчин о новом сближении законной супруги и фаворитки Павла I. И здесь же наш герой писал: «Нас трое или четверо, нетерпимых этими особами: ибо мы служим одному только императору…»[145]

Итак, императрица Мария Федоровна, которой сочувствовал наш герой в бытность ее великой княгиней, отныне объединилась со своей соперницей, и теперь обе эти женщины угрожали карьере и благополучию Федора Васильевича. «Приятелю нашему Ростопчину не по-прежнему: едва ли удержится», – сообщил граф Завадовский графу Воронцову.

«Этим союзом с новой подругой императрица укрепила свое влияние, и обе они стали вмешиваться во все дела, во все назначения и в особенности поддерживали друг друга», – сообщает графиня Головина[146]. «По личному выбору государя возле его особы был один только граф Ростопчин», – продолжает она же[147].

Любопытно то, что в первые месяцы царствования Павла I наш герой, несмотря на то что был из всех сановников самым приближенным к его величеству, предпочитал добиваться решения некоторых вопросов через Екатерину Ивановну Нелидову. Сохранилось письмо Ростопчина к неизвестной просительнице из Москвы, которая, судя по тексту, оказалась жертвой какого-то связанного с землевладением конфликта. Приняв участие в судьбе неизвестной, Федор Васильевич обратился за помощью к фаворитке, о чем и сообщал в письме: «Я написал Нелидовой, объяснив, какая последовательность привела вас в настоящее положение. На другой день она говорила с государем, а сегодня царь, великодушный и действительно великий, подписал указ, копию с которого вам посылаю. Напишите Нелидовой и считайте ее вашей настоящей благодетельницею»[148].

Возможно, этот эпизод служит еще одним штрихом к портрету императора. Из-за непредсказуемого характера Павла I даже Ростопчин предпочитал лишний раз не беспокоить его. Но не исключено и то, что Федор Васильевич не желал обращаться к государю с вопросами личного характера, сохраняя за собой репутацию сановника, который заботится исключительно о государственных делах.

Через полтора года после восшествия на престол Павла I императрица Мария Федоровна и Екатерина Ивановна Нелидова добились своего в интригах против Федора Васильевича. 4 марта 1798 года Павел I отставил Ростопчина от всех должностей. «Но граф был не из тех, кто прощает подобные обиды», – написал по этому поводу Адам Чарторижский, хотя в те дни Ростопчин еще не был графом[149].

Государь характер имел неуравновешенный, а потому неожиданные отставки никого не удивляли. Но опала Ростопчина послужила грозным предвестником падения самого императора. Современники знали, что граф никогда не предал бы государя и более того – пожертвовал бы своей жизнью ради его спасения.

Оказавшись не у дел, наш герой остался в Санкт-Петербурге. Он задался целью вернуть расположение государя. Тогда, в марте 1798 года, Ростопчин, конечно же, не предполагал, что своими усилиями он откроет дорогу будущим убийцам Павла I.

Граф остался в более чем доверительных отношениях с другим фаворитом императора, Иваном Павловичем Кутайсовым. Они затеяли интригу, целью которой было сокрушение партии императрицы – князя Репнина и князей Куракиных. Для успеха дела необходимо было рассорить императора с супругой, императрицей Марией Федоровной, и фавориткой, Екатериной Ивановной Нелидовой. А время для того, чтобы рассорить их, было весьма подходящим.

Только что мы рассказывали о том, что, не успев вступить на престол, Павел I возродил угасшую было связь с Нелидовой. Что ж, его триумф оказался и последней вспышкой, в которой давняя страсть наконец-то догорела.

Ко времени отставки Ростопчина связь императора с фавориткой Нелидовой продолжалась около 15 лет. Срок более чем достаточный для охлаждения самых пылких чувств. Павел I не просто готов был расстаться с Нелидовой, он искал замену ей. Время Екатерины Ивановны прошло в тот момент, когда он стал императором. Он находился в том состоянии духа, в каком пребывают многие из мужчин, добившихся знаковых вершин в карьере. Ему требовалась новая жемчужина в короне, новый символ успеха, новое свидетельство благосклонной фортуны. Как современному нуворишу нужна содержанка – непременно актриса или звезда подиума, так и Павлу I требовалась новая пассия. Такая, в восторженных глазах которой отражался бы блеск его величия, а не свет милосердия и воспоминаний о том, каким был он несчастным, всеми отвергнутым и нелюбимым. Сердце императора алкало новой любви, Павел I пребывал в поиске.

Нелидова прекрасно чувствовала и понимала настроение его величества. Это в прежней жизни в ответ на вылазку Павла в постель к Веригиной Екатерина Ивановна пишет: «…Ничто не могло бы меня заставить возобновить обманутую дружбу»[150]. А теперь, когда Павел стал императором, она посылает дорогие подарки дамам, приглянувшимся его величеству, с тем чтобы те убрались куда-нибудь подальше – с глаз его долой.

Так, например, Павел I неожиданно осыпал милостями Петра Петровича Пуатье де Фромандиера. Француз некогда бежал из-за дуэли в Россию, где поступил на службу, превратился из Пьера в Петра Петровича, преуспел в карьере и женился на выпускнице Смольного Серафиме Николаевне Зверевой. Необыкновенная красота их дочери Марии и послужила поводом для императорской милости. Павел I потребовал, чтобы девушку привели к нему. Пуатье де Фромандиер поспешно рассадил по каретам жену, двух дочерей и сына, и все семейство навсегда покинуло Санкт-Петербург. Гордый француз предпочел скрыться в Белорусской губернии, нежели отдать дочь в наложницы. В пути их нагнал курьер с посылкой и благодарственным письмом от императрицы Марии Федоровны и пока еще фаворитки Екатерины Ивановны Нелидовой[151].

Что ж, на мадемуазель Пуатье де Фромандиер свет клином не сошелся. Павел продолжал поиск. А пока подходящая кандидатура не сыскалась, как истинный рыцарь, возле которого непременно должна была быть прекрасная дама, а то и не одна, Павел терпел Нелидову.

Екатерина Ивановна, как и гардеробмейстер Кутайсов, похоже, не имела собственных политических предпочтений. Если посмотреть на список тех, кого император возвысил, то прослеживается влияние императрицы. Вероятнее всего, Мария Федоровна подсказывала Нелидовой, за кого той замолвить словечко перед его величеством.

Усилиями этих двух женщин немедленно после смерти Екатерины II на службу вернулась панинская партия. 62-летний князь Николай Васильевич Репнин, женатый на племяннице графов Паниных, возведен в звание генерал-фельдмаршала. Возвращен из ссылки и осыпан милостями князь Александр Борисович Куракин, друг и спутник великокняжеской четы в годы их молодости. Граф Никита Петрович Панин получил чин генерал-майора и был назначен служить в Коллегии иностранных дел. Все они были связаны между собой родственными узами, все составляли ближайшее окружение великокняжеской четы, пока в 1782 году Екатерина II не разогнала эту партию, воспользовавшись делом Бибикова, о чем мы рассказывали выше. Теперь, после воцарения Павла, эту партию именуют уже не панинской, а партией Марии Федоровны.

Репнины, Панины, Куракины – все они представляли угрозу выскочке Кутайсову. В борьбе с ними интересы гардеробмейстера совпадали с интересами Ростопчина. Они решили дать понять императору, что тот стал игрушкой в руках женщин. Успеху мероприятия способствовал ряд обстоятельств.

Как ни странно, но главной соперницей Нелидовой могла оказаться сама императрица Мария Федоровна. Она по-прежнему сохраняла природную красоту, и Павел I за долгие годы супружеской жизни не утратил физического влечения к ней. До сих пор ни одной из побывавших в постели императора дам не удалось завладеть его сердцем. Уверенности в том, что это удалось бы новой кандидатке, конечно же, не было. Оставался риск, что, порвав с Нелидовой и немного поиграв с новой игрушкой, Павел I вернулся бы в объятия законной супруги.

Заговорщикам важно было разлучить его с обеими женщинами.

28 января 1798 года Мария Федоровна произвела на свет десятого по счету ребенка, сына Михаила. Акушер императрицы Иосиф Моренгейм объявил, что еще одни роды императрица не переживет. А потому эскулап категорически не рекомендовал предаваться впредь плотской любви. Вследствие чего, по выражению историка Валишевского, «наслаждения брачного ложа были отняты». Графиня Варвара Николаевна Головина высказала предположение, что акушера подкупил Кутайсов.

Итак, все было подготовлено для того, чтобы в жизни Павла I появилась новая женщина, которая заменила бы и супругу, и фаворитку. Выбор пал на московскую красавицу, дочь сенатора Петра Васильевича Лопухина Анну.

Выше мы говорили о том, что во время коронации Павел I воспользовался гостеприимством Безбородко. Дом графа был лучшим в Москве. Именитые архитекторы Джакомо Кваренги и Матвей Казаков применили при строительстве свои таланты. По указу Павла в доме произвели отделку за счет казны, пристроили церковь и переименовали дом в Слободской дворец.

В Москве проживала любовница графа Александра Андреевича Безбородко Екатерина Николаевна Лопухина, урожденная Шетнева. Была она женщиной грубоватой и малообразованной. Но женился на ней не кто иной, как Петр Васильевич Лопухин, который, как поговаривали, и разглядел в этой женщине то замечательное качество, что была она любовницей всесильного вельможи. Граф Безбородко, пользуясь безграничным доверием Екатерины II, немало поспособствовал продвижению Петра Васильевича по службе.

Екатерина Николаевна имела не очень хорошую репутацию, поскольку в интимные связи вступала не только с теми, от кого получала выгоду, но и с теми, которые, наоборот, рассчитывали на вспомоществования от нее. Наиболее преуспел на этом поприще подполковник Уваров Федор Петрович.

Итак, в Немецкой слободе полным ходом шли приготовления к приезду императора Павла I. Дом графа Безбородко был окружен прекрасным садом. Павел I приказал вырубить все деревья – нужен плац для парадов. И когда стало «слышно, как далеко в саду стучат топором по дереву»[152], на Екатерину Николаевну Лопухину устремились полные надежд глаза благочестивого мужа и честолюбивого любовника. Хитрость восполняла ей недостаток образования. Она подготовила наступление по всем направлениям.

По обычаю император не мог появиться в Москве просто так, а непременно должен был поразить москвичей величественной процессией. И потому, прибыв к древней столице 15 марта 1797 года, Павел I остановился в Петровском путевом дворце, где потратил почти две недели на подготовку торжественного въезда.

В течение этих дней он ежедневно посещал Москву инкогнито. Можем представить себе, как старательно горожане не узнавали императора, окруженного всем царским двором.

Наконец 27 марта Павел въехал в Москву верхом на старом белом коне. 5 апреля, в Светлое Христово Воскресение, состоялась коронация в Успенском соборе Кремля. Еще много дней после освящения нового царствования проходили приемы, целование августейших рук, представления и балы. Времени для осуществления задуманного у Екатерины Николаевны Лопухиной было предостаточно.

Граф Безбородко представил государю московского сенатора Петра Васильевича Лопухина и рекомендовал поручить ему расследование некоего Ярославского дела, по которому предварительно Павел I получил жалобу. Дело это, очевидно, было уже со всех сторон изучено. Через короткое время Петр Васильевич сделал его величеству доклад, поразив императора скоростью расследования и знанием мельчайших подробностей. Да и странно выглядела бы некомпетентность Лопухина, ведь именно он-то и был ярославским, а заодно и вологодским генерал-губернатором. Руководил Петр Васильевич вверенными губерниями из Москвы. Многие из прочих чиновников этих губерний практически не показывались на службе, будучи заняты собственными негоциями. Например, «ростовским городским головой числился купец Межевской… По своим торговым делам он со дня избрания находился в постоянной отлучке…» – читаем в записке современника[153]. Все свои должностные дела городской голова перепоручил неграмотному сотруднику, который попросту ставил печать на все подносимые ему документы.

Но как бы то ни было, Павел I остался крайне доволен деятельностью сенатора и генерал-губернатора Петра Васильевича Лопухина.

В эти же дни Павел заметил прелестную барышню. Ее огненные черные глаза пленили императора. Подле девушки находились две совсем еще юницы, также не спускавшие с его величества влюбленных взглядов. Прелестницы оказались не кто иные, как дочери Петра Васильевича Лопухина – Анна, Екатерина и Прасковья Лопухины, двадцати, четырнадцати и тринадцати лет.

О, Екатерина Николаевна и саму себя принесла бы в привычную жертву. Ради любимых мужчин. Но те, должно быть, отговорили ее. Император славился утонченным вкусом, а тут – дремучая, суеверная баба. Решительно невозможно! И в ход пошли падчерицы.

Анна Лопухина произвела на императора сильное впечатление, что заметили многие и что не могло оставить равнодушными ни императрицу Марию Федоровну, ни фаворитку Екатерину Ивановну. Обеспокоенные женщины по обоюдному согласию настояли на том, чтобы Павел I поскорее покинул Первопрестольную и возвратился в Санкт-Петербург.

Император оставил Москву. Но он уже не мог выкинуть Лопухину из головы. А Иван Павлович Кутайсов, обязанный вовремя подавать перчатки, шляпу и женщин, предусмотрительно включил московскую барышню в кадровый резерв. Он сразу почувствовал, что для его величества Анна станет не мимолетной забавой, а чем-то гораздо большим. А значит, в нужный момент ее можно использовать как козырь в игре.

Иван Павлович Кутайсов внимательнее пригляделся к семейству Лопухиных. Мы говорили о том, что он был не только любимцем императора, но и товарищем по части любовных похождений. Но в этот раз Кутайсов решил не размениваться на мелкие шашни. Петр Васильевич был представителем древнего дворянского рода Лопухиных. Кутайсов же был выскочкой, по прихоти императора вознесенным на вершину российской власти. И брадобрей решил породниться с семейством, в генеалогическом древе которого была даже царица – первая супруга Петра Великого Евдокия Федоровна Лопухина. Вероятно, еще тогда, во время торжеств по случаю коронации, Кутайсов задумал женить сына на младшей дочери Петра Васильевича Прасковье Лопухиной.

Не осталась обделенной и средняя дочь сенатора, Екатерина Лопухина: ее заметил Григорий Александрович Демидов. В конце того же 1797 года четырнадцатилетняя Екатерина составила ему счастье. Правда, барышня мечтала о большем и через год, оказавшись в Санкт-Петербурге, принялась разыгрывать роковую страсть к великому князю Александру Павловичу. Но тщетно, на будущего императора ее чары не действовали.

Но вернемся назад в будущее из 1797 года в 1798-й. Федор Васильевич Ростопчин оказался в отставке. Вернуть нашего героя во власть оказалось в интересах Кутайсова и Безбородко. Пришло время использовать заготовленный козырь – Анну Петровну Лопухину.

Выбрав удобный момент, Иван Павлович Кутайсов напомнил его величеству о московской красавице с огненными глазами. В начале мая Павел I отправился в Первопрестольную. По его приказу туда уже стягивались войска. Его величество намеревался провести военные маневры. Великие князья Александр и Константин последовали в Москву.

Супругу и Нелидову на этот раз оставили в Санкт-Петербурге.

Павел I провел в Москве всего неделю. Император руководил военными учениями, но душою и сердцем находился в театре иных действий. Он приказал брадобрею Кутайсову возглавить осаду Лопухиных и, если потребуется, взять крепость штурмом. Иван Павлович отправился в поход. Император с нетерпением ждал, волновался, как юнец.

И было из-за чего! Крепость Лопухиных была укреплена со всей тщетной предосторожностью, двери заперты наглухо, ключи от всех дверей доверены… нет, не дону Базилю[154], а сразу же цирюльнику.

Дело сделано, счастливый император отправился в Казань. Предмету его страсти со всем семейством указано немедленно перебираться в Санкт-Петербург. Папенька и мачеха, сестры и брат спешно рассаживаются по экипажам. Старшая Лопухина везет с собою сундук, в сундуке Федор Петрович Уваров.

К концу июня Павел I вернулся в столицу. Императрица с Нелидовой встречали его на подъезде – в Тихвине. «…И обе были поражены тем, как он к ним переменился»[155]. Дамы пригласили государя в Павловск. Императрица приготовила пышное празднество. Здесь впервые на сцене появилась мадам Шевалье.

Тем временем Анна Лопухина, орудие заговора, душою которого был Ростопчин, уже подъезжала к Санкт-Петербургу. Остались считаные дни до того момента, как юная Анета погубит карьеру Нелидовой. И полтора года до того дня, как мадам Шевалье погубит карьеру Ростопчина.

В последние месяцы жизни Екатерины II, когда тайной Полишинеля стало намерение императрицы передать престол внуку, Екатерина Ивановна Нелидова поспешила оставить цесаревича. Павел этого не забыл и не простил. Фрейлина не желала разделить с августейшим любовником участь узника замка Лоде. Теперь ей придется встретить эту судьбу в одиночестве.

Она желала по обыкновению удалиться в свои роскошные апартаменты в Смольном монастыре. Павел повелел удалиться ей из Санкт-Петербурга.

В замок Лоде.

Отныне Павлу I достаточно услышать фамилию Лопухин, чтобы рассыпаться в милостях.

– Фамилия? – спрашивает суровый император на разводе гвардейского поручика.

Тот еще не знает, чем вызвал внимание государя, чего ждать – кнута или пряника.

– Лопухин, – отвечает гвардеец, оказавшийся однофамильцем новой фаворитки.

– Жалую вас штабс-капитаном, – объявляет император.

Сразу же после развода недавний поручик Петр Ефимович Лопухин мчится к Петру Васильевичу Лопухину и падает в ноги с просьбой принять в родство. Иначе бог весть что случится, когда Павел I узнает, что осчастливил человека, не имевшего отношения к фаворитке. «Ну хорошо, будь племянником, – сказал, усмехнувшись, старик. – Поезжай скорее во дворец, свези записочку Анете, чтобы она знала, что ты нам родня»[156].

Новоиспеченный брат Анны Лопухиной вскоре дослужился до генерал-адъютанта. Впрочем, после смерти Павла I он вышел в отставку и при Александре I оставался не у дел.

Отправленный 4 марта в отставку Ростопчин лишь 3 июля выехал в отцовскую деревню. Он проследовал через Москву, добрался до родного поместья, но пробыл там всего три дня. Прискакал курьер с письмом от государя. «Едва успел я приехать к себе в деревню, как на четвертый день получаю письмо от государя, в котором он выражает желание иметь меня при себе», – записал Ростопчин[157]. Павел I вызывал Федора Васильевича назад, в Санкт-Петербург. С 24 августа 1798 года Ростопчин вновь приступил к исполнению обязанностей начальника Военного департамента в чине генерал-лейтенанта. Партия Марии Федоровны потерпела поражение. Вице-канцлер князь Александр Борисович Куракин отправлен в отставку и выслан в Москву. Его младший брат князь Алексей Борисович Куракин уволен с должности генерал-прокурора. «…Один глуп, как бессловесное животное, другой бездельник, годный на виселицу», – сказал о них напоследок Ростопчин[158].

Не пощадил в своих высказываниях наш герой и саму императрицу. Вот как он писал об утраченном влиянии на Павла I со стороны императрицы Марии Федоровны: «Какой ужасный характер у… [поставлено многоточие, но ясно, что речь об императрице. – Л.М. Портной]. Ее прошлый идол – общественное мнение; настоящий – деспотизм и страсть к господству. Она не пренебрегла сообществом старой кокетки и своей заклятой соперницы [имеется в виду Е.И. Нелидова. – Л.М. Портной], чтобы управлять мужем и через восемнадцать месяцев вывести, наконец, из терпения примерную покорность ее воле»[159].

Зато самые лестные характеристики давал Ростопчин семейству Лопухиных. «…Новый генерал-прокурор [Петр Васильевич Лопухин. – Л.М. Портной] есть самый скромный и в делах самый ловкий человек на свете… Его жена весьма обходительная особа, но не светская и не имеет никакого на него влияния. Дочь, в которую влюблен государь, самого кроткого нрава. Это страсть рыцарских времен; никогда государь не видит ее иначе как в обществе или в присутствии ее отца или мачехи»[160].

Правда, не мог Ростопчин удержаться от язвительных шуток в адрес супруги новоиспеченного генерал-прокурора. Любвеобильная Екатерина Николаевна давала чересчур подходящие поводы. Уже в Санкт-Петербурге у нее появился новый любовник, сенатор, некто по фамилии Мороз. Федор Васильевич говорил, что княгине Лопухиной «всегда холодно, потому что Мороз дерет ее по коже»[161]. Что ж, оставим правдивость этих слов на совести нашего героя и последуем дальше.

Круг обязанностей Федора Васильевича Ростопчина расширился. Ему и прежде приходилось заниматься иностранными делами. Но теперь он получил официальный статус. 17 октября 1798 года Павел I назначил Ростопчина третьим присутствующим в Коллегии иностранных дел, Федор Васильевич при этом сделался действительным тайным советником.

Успешная интрига с удалением от дел партии императрицы обернулась неожиданным последствием для лондонского друга нашего героя, графа Семена Романовича Воронцова. Отправив в отставку и изгнав в Москву князя Александра Борисовича Куракина, государь император решил предложить освободившееся место вице-канцлера графу Семену. Здоровье самого канцлера Александра Андреевича Безбородко к этому времени серьезно пошатнулось. Ему требовался опытный помощник. И Павел I, и князь Безбородко считали русского посланника в Англии наиболее подходящей кандидатурой. Граф Воронцов вновь оказался в щекотливом положении. В самом начале нового царствования уже поднимался вопрос о возвращении Семена Романовича в Россию. Тогда ему удалось под благовидным предлогом остаться в Англии. Из писем своих друзей – в первую очередь Федора Васильевича Ростопчина и Никиты Петровича Панина – граф Воронцов знал, что полтора года назад сделал правильный выбор: в целях личной безопасности служить России было лучше вдали от ее повелителя.

И вот – новый рескрипт его императорского величества от 8 сентября 1798 года: «Желание вице-канцлера князя Куракина получить увольнение от службы представляет мне ваканцию места им занятого. Я оное препоручаю вам… я есмь вам благосклонный Павел».

Граф Воронцов крайне желал, чтобы высочайшая благосклонность выражалась иным образом. Впрочем, на его счастье, император написал в рескрипте: «Не сжимаю отнюдь ваших расположений; вы мне можете прислать ответ чистосердечный…»[162] Семен Романович решился отказаться от предложения императора. Он тщательно продумал ответ и в первую очередь сослался на проблемы со здоровьем. По его словам, он с трудом переносил английские зимы, когда температура не опускалась ниже «минуса шести градусов». Что же говорить о российских морозах! При этом граф Воронцов заверял его величество в безграничной верности и написал даже такие слова: «Я всегда видел в вас законного своего Государя, когда вы и не сидели еще на принадлежащем уже давно вам престоле»[163].

Красноречие Семена Романовича возымело свое действие. Павел I назначил вице-канцлером Кочубея.

Таким образом, коллегами Федора Васильевича стали князь Безбородко и племянник последнего Виктор Павлович Кочубей. И с тем и с другим, как мы видели выше, Ростопчин поддерживал дружеские отношения. Однако теперь, когда они оказались тесно связаны службой, между ними начались трения. В конце 1799 года император произвел новое назначение: еще одним вице-канцлером стал граф Никита Петрович Панин, человек, о котором Ростопчин придерживался самого низкого мнения.

Вскоре известия о разногласиях в Коллегии иностранных дел достигли Лондона. Графу Воронцову представили дело так, что причиной размолвок был неуживчивый характер Ростопчина, что в определенной степени было правдой. Говорили также, что Федор Васильевич задался целью принудить к отставке своего благодетеля князя Александра Андреевича Безбородко и занять место канцлера.

Граф Воронцов высказал откровенные критические замечания в адрес Ростопчина. Федор Васильевич дал пространный ответ Семену Романовичу, в котором подробно описал историю взаимоотношений со светлейшим князем Безбородко, начиная еще с конференции в Яссах. Ростопчин признавал, что некогда Александр Андреевич оказал ему покровительство и выхлопотал место камер-юнкера при императорском дворе. Но в дальнейшем, со слов Федора Васильевича, выходило, что Безбородко более не поддерживал его, более того – отворачивался в трудные времена, во время ссылки при Екатерине II и в период первой опалы при Павле. Ростопчин же использовал все возможности, чтобы поддержать князя Безбородко. И если верить нашему герою, то именно ему светлейший князь обязан всеми царскими милостями, начиная от звания статс-дамы для матери князя и заканчивая несметными помещичьими угодьями и десятками тысяч крепостных. «Я встретил в нем ненасытную страсть к наживе и приобретению… – писал граф Ростопчин о Безбородко. – Он променял бы всю Россию за какой-нибудь бриллиант»[164]. Такая характеристика выглядит особенно жесткой, если принять во внимание, что она вышла из-под пера Федора Васильевича через несколько дней после кончины князя.

«Языки, которые и тогда уже гоняли меня сквозь строй, распустили молву, что будто бы я ожидал кончины канцлера с каким-то тревожным нетерпением, будто бы то и дело посылал справляться, дышит ли он? Это вздор, сущий вздор», – рассказывал спустя десять лет граф Ростопчин Сергею Николаевичу Глинке[165].

Печальный, но естественный ход событий разрешил конфликт с Безбородко. В конце 1798 года Александр Андреевич тяжело заболел и подал прошение об отставке. Император посчитал, что князю достаточно будет отпуска. Павел I крайне дорожил канцлером Безбородко. Однако вскоре стало очевидным, что дни Александра Андреевича сочтены. Не дожидаясь его кончины, Павел I вновь обратился к графу Воронцову с предложением занять в Коллегии иностранных дел пост – теперь уже канцлера. Видимо, император не слишком доверял жалобам Семена Романовича на плохое здоровье.

6 апреля 1799 года в возрасте 52 лет светлейший князь Безбородко умер. Место канцлера стало вакантным. И тут наш герой показал чудеса византийщины. Заботливый Федор Васильевич Ростопчин, памятуя о неизменном желании графа Воронцова не возвращаться в Россию, написал Семену Романовичу: «Нужно предупредить вас об одном обстоятельстве, которое… успокоит вас, в случае, если вы отклоните предложение прибыть сюда: а именно, государь император ожидает вашего отказа»[166]. Когда же дипломатический курьер некто Винт доставил-таки письмо графа Воронцова с отказом, Ростопчин драматически восклицал: «Вот угас для меня последний луч надежды обнять вас, видеть, слушать и подражать вам. Но вы здесь были бы несчастливы»[167].

Остается только догадываться, как сложились бы отношения между Федором Васильевичем и графом Воронцовым, если бы последний принял предложение Павла I. Очевидно, что дружба Ростопчина, как и любовь к отечеству, становилась бы тем крепче, чем дальше находился объект нежных чувств. Но не будем предаваться фантазиям, вернемся к истории.

Граф Воронцов остался в Англии. Вице-канцлер Федор Васильевич Ростопчин хотя и был третьим присутствующим, но фактически уже во время болезни Безбородко играл первую роль в Коллегии иностранных дел.

Целых полгода место первоприсутствующего оставалось вакантным. Государь выказывал поддержку Федору Васильевичу. 22 февраля 1799 года император возвел нашего героя в графское достоинство, распространив титул на потомков и мужского, и женского колена.

Вице-канцлер Виктор Павлович Кочубей был пожалован графом лишь 3 апреля. Сразу же после смерти дяди светлейшего князя Безбородко, случившейся через три дня, Кочубей подал прошение об отставке, по словам Ростопчина, «отчасти вследствие неприятностей, встречаемых в исправлении своей должности, отчасти вследствие государева личного предубеждения против него»[168]. Из несметных богатств покойного Безбородко его племяннику ничего не досталось. Нельзя исключать, что втайне к лишению наследства приложил руку Ростопчин. В письме к графу Семену Романовичу Воронцову еще от 5 февраля 1799 года Виктор Павлович Кочубей сообщал о полном расстройстве в деятельности Коллегии, дела называл убогими и бессмысленными, а в конце сделал приписку: «Я уже не говорю о финансах»[169].

Государь, однако, не спешил отпускать Кочубея в отставку, и наш герой на всякий случай изменил тон в отношении графа Виктора Павловича. Ростопчин стал всячески восхвалять его и уговаривать не покидать службу. Федор Васильевич сетовал, что в случае отставки честного Кочубея получит «товарища в лице какого-нибудь пройдохи или дуботолка»[170].

Виктор Павлович Кочубей был одним из ближайших друзей великого князя Александра Павловича. Когда последний взошел на престол, граф Кочубей стал одним из четырех членов так называемого «негласного комитета». Неудивительно, что долгое время при Александре I не торопились возвращать Федора Васильевича Ростопчина на государственную службу.

В августе 1799 года Виктор Павлович Кочубей наконец получил отставку. Но тут сбылось худшее из предсказаний графа Ростопчина о том, кого он получит в товарищи. Новым вице-канцлером император назначил графа Никиту Петровича Панина.

Граф Ростопчин и граф Панин – два этих человека люто ненавидели друг друга. В скором будущем взаимная вражда погубит карьеры их обоих.

Будучи Великим Магистром Суверенного Военного Ордена Госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты, Павел I не оставил и своего фаворита без участия в делах этой организации. 30 марта 1799 года граф Ростопчин стал обер-канцлером Мальтийского ордена.

В гонке за должностью канцлера вновь заявила о себе «партия императрицы». Их безуспешные потуги с присущей ему язвительностью описал граф Ростопчин: «Кандидатов много на должности канцлера и вице-канцлера… Они большею частью известны как творения императрицы и едва ли будут иметь успех. Таковы Репнин, Куракин, Румянцев Николай и Сиверс… Первый… достоин играть главную роль в передних и ползать вместо того, чтобы ходить прямо. Второй – такой болван, что следовало бы ему быть немецким принцем, изгнанным из своих владений, или же идолом у дикарей. Третий – бесхарактерный, тщеславный, неспособный и француз в душе, может только быть придворным бревном и болтать вздор с утра до вечера. Четвертый почти впал в старческое слабоумие…»[171]

Перебирая кандидатов на должность канцлера, положительные отзывы Ростопчин дал лишь троим претендентам: графу Семену Романовичу Воронцову, его родному брату графу Александру Романовичу Воронцову и графу Аркадию Ивановичу Маркову. Первому, прекрасно зная, что он не захочет покидать Англию, Федор Васильевич для пущей надежности сообщил, что государь и не ожидает от него такой жертвы во имя отечества.

Александра Романовича Воронцова государь по неизвестной причине не любил.

Граф Аркадий Иванович Марков имел огромный опыт дипломатической службы. Он играл вторую по значению после графа Безбородко роль во внешней политике в последние годы правления Екатерины II, будучи одним из ближайших сподвижников князя Платона Зубова. По этой причине граф Марков оставался безопасным соперником. Во все время царствования Павла I Аркадий Иванович пребывал не у дел.

«Я очень доволен одним обстоятельством, а именно тем, что не предстоит мне никакого перемещения или определения на должность, по-видимому, высшую, – лукавил граф Ростопчин в письме к графу С.Р. Воронцову. – В городе думали и думают еще до сих пор, что я добиваюсь сделаться канцлером»[172].

Только лишь 25 сентября 1799 года император привел юридическое состояние дел в соответствие с фактическим. Государь назначил графа Ростопчина президентом Коллегии иностранных дел, или, как еще называли эту должность, первоприсутствующим. Федор Васильевич стал канцлером и оставался на этом посту полтора года, вплоть до второй, роковой опалы.

Итак, граф Ростопчин встал во главе Коллегии иностранных дел. Завидная настойчивость и хитрость позволили нашему герою занять должность канцлера. Но вот чего ему недоставало, так это знаний и опыта. Вчерашний камер-юнкер не мог в одночасье стать искусным дипломатом, несмотря на всю изворотливость его характера. Участия в Ясской конференции при прежнем царствовании и исполнения отдельных поручений при новом императоре было недостаточно для усвоения всех премудростей руководства внешнеполитическим ведомством. Опыт, накопленный Федором Васильевичем, мерк по сравнению с послужными списками других чиновников. Даже граф Никита Петрович Панин благодаря исполнению обязанностей русского посланника в Берлине был более искушенным политиком, чем наш герой.

Что ж, история знает немало примеров, когда обласканного высочайшей милостью дилетанта выносило на высокие посты, которым он ни знаниями, ни опытом не соответствовал. Взять того же князя Платона Зубова, официальный титул которого занимал полстраницы, а из перечисленных должностей действительности соответствовали разве что звание генерал-адъютанта ее императорского величества да звание почетного любителя Императорской академии художеств. В том его фактическая роль и заключалась: любить императрицу и художества. Он, конечно же, капризничал и вознаграждения получал с размахом, соответствующим статусу, но делами заправляли другие. Например, вопросами внешней политики – тот же Аркадий Иванович Марков.

В отличие от князя Зубова граф Ростопчин не собирался отдавать реальное руководство делами кому-либо еще, будь это толковые чиновники или даже его собственные выдвиженцы. Федор Васильевич намеревался вести дела сам. Недостаток опыта его не смущал, до новых знаний он всегда был страстным охотником. Оставалось наладить дело таким образом, чтобы сама организация работы подстраховала от неверных шагов, особенно на первом этапе.

Граф Ростопчин установил новые порядки работы как с иностранными дипломатами, так и внутри коллегии иностранных дел. Суть изменений заключалась в том, что посланники других стран не могли обращаться напрямую ни к императору, ни даже к канцлеру. Это правило распространялось на дипломатов всех уровней вплоть до послов. Высшим чиновником коллегии иностранных дел, к общению с которым они допускались, был вице-канцлер. Последний, в свою очередь, также не имел права докладывать напрямую императору, а был обязан изложить суть дела канцлеру, то есть графу Ростопчину.

Таким образом, все нити управления иностранными делами сосредоточились в руках нашего героя. И только он, сам канцлер, пользовался правом доклада его величеству.

Обратная связь осуществлялась точно таким же образом. Император излагал свою волю канцлеру, тот давал соответствующие указания вице-канцлеру, а последний напрямую или через чиновников меньшего ранга сообщал о принятом решении иностранным дипломатам.

Лишь после того, как вышеописанным образом вопрос был окончательно решен, иностранный дипломат мог удостоиться аудиенции канцлера или даже императора.

Такой порядок работы подходил именно для этой пары государственных деятелей – императора Павла I и канцлера графа Ростопчина. Две задачи решались благодаря этим нововведениям.

Во-первых, оградив себя от непосредственного общения с иностранными посланниками на ранней стадии обсуждения вопроса, граф Ростопчин избавлял себя от необходимости давать какие-либо немедленные ответы. Он получал дополнительное время для того, чтобы разобраться в проблеме, проконсультироваться с опытными сотрудниками коллегии иностранных дел, и только после этого принимать решение.

Во-вторых, в значительной степени предотвращались ошибочные, поспешные шаги, которые могли быть совершены вспыльчивым, непредсказуемым императором.

Тут нужно оговориться, объяснить, как работал Павел I, показать, что он все же не был до такой степени безумцем, каким его чаще всего изображают. В течение дня император частенько давал волю гневу или еще какому-нибудь минутному чувству, эмоциям, под влиянием которых делал распоряжения. Но Павел I не только осознавал это свойство своего характера, но и противопоставлял ему такое замечательное качество, как способность признать и исправить ошибку. Он изрекал самые разные повеления в течение дня, иногда заставлял секретарей записывать их под диктовку, иногда отправлял их подготовить тот или иной рескрипт, дав указания о содержании, иногда ограничивался устными поручениями. Вечером император собирал все записи, произведенные помощниками, и пересматривал их уже в спокойной обстановке. Многие из тех распоряжений, что были приняты в порыве эмоций, Павел I отменял. Потому и случалось так, что сосланные в Сибирь возвращались из ссылки, не успев выйти из дома, а разжалованные в солдаты на другой день становились генералами.

Такие проявления высочайших гнева и милости были приемлемы для верноподданных, но никак не подходили для общения с посланниками других держав. Если утром сгоряча объявить западному соседу войну, не факт, что вечером удастся превратить конфликт в шутку. Ростопчин организовал дело таким образом, что у государя оставалось время на взвешенное обдумывание вопросов и даже отмену скоропалительных решений.

Разумеется, мы должны понимать, что вышеописанная система то и дело нарушалась. Какими бы ни были совершенными церемонии, отнюдь не всегда они исполняются в точности. Иногда иностранные послы в ходе аудиенций, воспользовавшись случаем, поднимали не подготовленные предварительно вопросы. Иногда Павел I устраивал сюрпризы. И конечно же, никакие продуманные Ростопчиным протоколы не могли запретить его величеству общаться лично с любым чиновником, если государь император изволил пожелать такого общения. А за некоторыми чиновниками император сохранил привилегию личных еженедельных докладов его величеству, как это было, например, в отношении Сергея Лазаревича Лашкарева.

Полтора года занимал граф Ростопчин пост канцлера Российской империи. Он взвалил на плечи бремя, для многих непосильное. Но и во времена напряженной службы, не оставлявшей времени на семью, граф Ростопчин оставался остроумным и язвительным. Вот один из эпизодов, записанных князем Петром Андреевичем Вяземским со слов графа: «Один из наших посланников писал: “Я бросил свой лот в океан политики”. Граф Растопчин был тогда главноуправляющим по иностранным делам; он отвечал ему: “Вследствие донесения вашего, имею честь уведомить вас, милостивый государь, что его величеством поручено мне повелеть вам вытащить свой лот и возвратиться в раковину спокойствия”»[173].

Срок службы на посту канцлера был коротким, но на этот период выпали события, предопределившие на долгие годы отношения России с южными и западными соседями. Чаще всего исследователи царствования Павла I уделяют большое внимание европейской политике России. О событиях в Азии и на Кавказе говорят вскользь, а то и вовсе опускают эту тему. Впрочем, не забывают упомянуть в качестве курьеза несостоявшийся поход в Персию.

Между тем восточная политика России в бытность графа Ростопчина руководителем Коллегии иностранных дел была вполне успешной и ознаменовалась переходом в российское подданство Калмыкии и практически завершением перехода в российское подданство Грузии.

Отношения Российской империи с восточными и южными соседями отличались большей ясностью, чем с западными державами. С Австрией, Англией, Пруссией и уж тем более с Францией соседство всегда складывалось согласно известной поговорке «от любви до ненависти один шаг». А уж за направление этого шага никогда нельзя было поручиться хоть на сколько-то продолжительный срок. Вина была обоюдной. Интересы России и интересы западных стран то и дело менялись. Сегодня Австрия и Англия хотят, чтобы русские войска били французов. Назавтра, глядишь, хотят, чтобы французы били русских. Да и Россия сегодня хочет вернуть французский престол Бурбонам, завтра приветствует первого консула, послезавтра опять велит Бурбонам смахнуть пыль со своей короны.

Международные противоречия – вещь неприятная, но естественная. А канцлеру Ростопчину приходилось думать еще и о том, как преодолеть противодействие со стороны высших сановников, в том числе и собственных коллег, например вице-канцлера графа Панина. А еще Мария Федоровна, которая хотя и стала российской императрицей, но в душе оставалась немецкой принцессой.

В вопросах же азиатской политики графу Ростопчину было несколько проще. Помощником и надежной опорой канцлеру служил руководитель Азиатского департамента Коллегии иностранных дел Сергей Лазаревич Лашкарев. Читатель помнит, что уже встречал это имя, когда речь шла о Ясской конференции, где молодой Ростопчин исполнял обязанности секретаря, а Лашкарев был одним из трех подписантов мирного договора с Оттоманской Портой.

Стоит сказать еще несколько слов об этом государственном деятеле.

«Маленький богатырь», «богатырь» – так императрица Екатерина II, а за нею и Павел I величали отличавшегося небольшим ростом Сергея Лазаревича Лашкарева. Его отец, небогатый грузинский дворянин Лазарь Григорьевич Лашкарев-Бибилури, перебрался в Россию еще при Петре Великом и женился на русской дворянке. Жизнь Сергея Лазаревича Лашкарева наполнена была невероятными приключениями, которых хватило бы на дюжину шпионских романов. Будучи студентом, он был направлен в Константинополь по линии Коллегии иностранных дел для изучения иностранных языков. Послом в Турции в это время служил Алексей Михайлович Обресков. Но судьба уготовила Лашкареву суровые испытания.

По распоряжению великого визиря в ноябре 1768 года Алексея Михайловича Обрескова и еще 11 членов посольства арестовали и заключили в подземелье Едикуля, знаменитого Семибашенного замка в Константинополе. По настоянию самого султана Мустафы III русскую дипломатическую миссию возглавил Сергей Лазаревич Лашкарев.

Началась первая русско-турецкая война 1768–1774 гг. Сергею Лазаревичу Лашкареву было 29 лет. Вполне зрелый возраст по меркам былых времен. В непростой ситуации Сергей Лазаревич Лашкарев сумел организовать регулярную передачу разведывательных сведений русским полководцам графу Алексею Григорьевичу Орлову и графу Петру Александровичу Румянцеву. Он добился благополучного завершения дел всех русских купцов, которых война застала в Константинополе, и всем им сумел помочь выбраться из Турции на иностранных судах под вымышленными именами. Лашкарев поддержал волнения в Греции.

Позднее, в 1772–1773 годах, он не раз исполнял секретные миссии на территории противника. Однажды во время тайного пребывания в Негропонте турки раскрыли его местонахождение. Толпа окружила дом и потребовала его умерщвления. Сергей Лазаревич вышел на крыльцо с наполненным тазом и пригрозил, что крестит всех во имя отца, сына и святого духа, выплеснув на них воду. Воспользовавшись замешательством турков, он вскочил на лошадь и скрылся.

Еще через 10 лет Сергей Лазаревич Лашкарев сыграл решающую роль в присоединении Крыма к России.

Екатерина II осыпала героя многими милостями. Лашкарев стал главным специалистом по взаимоотношениям с южными соседями. Он создал и стал руководителем Азиатского департамента Коллегии иностранных дел и продолжал ведать вопросами политики в Азии и на Кавказе и при Павле I.

Как мы говорили выше, Сергей Лазаревич пользовался правом, а точнее, обязан был раз в неделю являться с докладом к государю, минуя канцлера.

Однако глава Азиатского департамента соблюдал субординацию и имел обыкновение предварительно обсуждать с графом Ростопчиным материалы, подготовленные для его величества. И только получив одобрение канцлера, Лашкарев отправлялся к государю императору.

Однажды Сергей Лазаревич зашел к Федору Васильевичу и застал дома у шефа графа Кутайсова. Канцлеру и начальнику Азиатского департамента было что обсудить, но титулованный брадобрей откланиваться не спешил. Время шло, и Лашкарев рисковал опоздать к императору. Сергей Лазаревич собрался уйти, пообещав графу Ростопчину, что по окончании высочайшей аудиенции сразу же вернется и расскажет, как прошел доклад. Граф Кутайсов предложил не стесняться и обсуждать дела в его присутствии. Лашкарев отказался, сославшись на секретность некоторых вопросов. Иван Павлович возразил, заявив, что ему император доверяет тайны поважнее, чем Коллегии иностранных дел. Ну конечно! Какие могут быть секреты от того, кто каждое утро промывает уши царю.

Сергей Лазаревич ответил, что не сомневается в доверии императора Кутайсову, но сам доверится ему, только когда увидит указ о назначении в Коллегию иностранных дел, ибо хранит верность данной присяге.

Иван Павлович рассердился и поспешил пожаловаться на Сергея Лазаревича Павлу I. Однако император встал на сторону Лашкарева. «Нет, этого богатыря ты у меня не тронь», – ответил государь обидчивому брадобрею.

Примечательный случай произошел во время обсуждения кандидатуры на должность главного пристава Калмыкии. Павел I предложил человека, неизвестного ни графу Ростопчину, ни Лашкареву. Сергей Лазаревич настаивал на другом кандидате. «Почему же ты не хочешь С…?» – спросил император. «Как я смею не хотеть; но я его не знаю и прошу только уволить меня от ответственности за него», – ответил Лашкарев. Разгневанный государь вскочил. Все присутствующие встали, и только Сергей Лазаревич остался сидеть по забывчивости. Вельможи и присутствующие на аудиенции члены калмыцкой делегации, включая ламу, дрожали от страха.

«Он даже забыл, что говорит с государем!» – вскричал Павел I. Лашкарев встал. Император попросил графа Ростопчина высказать свое мнение. Зная характер императора, Федор Васильевич отделался уклончивым ответом.

Тогда Павел I вновь обратился к Лашкареву: «У тебя, богатырь, я чаю, и указ готов?» Сергей Лазаревич достал подготовленный документ из портфеля, и государь тут же подписал его.

Намного сложнее проходило сближение с Грузией. Катализатором процесса стала очередная агрессия со стороны Персии.

В 1783 году Ираклий II подписал Георгиевский трактат, в соответствии с которым Грузия переходила под верховную власть и протекторат Российской империи. Первоначально Екатерина II направила в Картли-Кахетинское царство два батальона. Но через короткое время русские войска были отозваны. Фактического перехода Картли-Кахетии под российскую юрисдикцию не произошло. Существуют разные точки зрения по поводу того, по чьей воле – России или Картли-Кахетии – Георгиевский трактат остался лишь на бумаге.

Ираклий II продолжал попытки договориться о вхождении в состав Российской империи. Когда Павел I вступил на престол, царь Картли-Кахетии немедленно отправил в Санкт-Петербург своего министра Гарсевана Чавчавадзе. Посол передал российскому императору грамоту с изъявлением «повержения моего, дома моего, а купно и всего царства моего высокому Вашему Императорскому Величеству покровительству»[174].

После смерти в январе 1798 года Ираклия II престол унаследовал его сын Георгий XII.

Продолжив политику отца, Георгий XII обратился к Павлу I с просьбой о присоединении царства к Российской империи. Для себя и своего наследника он просил сохранения титула царя.

По поручению Павла I переговоры с послами Георгия XII вели граф Ростопчин и глава Азиатского департамента Коллегии иностранных дел Лашкарев. Царь и высшие сановники Картли-Кахетии знали Сергея Лазаревича и вели с ним постоянную переписку.

Сергей Лазаревич Лашкарев провел всю необходимую предварительную работу. 14 ноября 1800 года граф Ростопчин дал аудиенцию представителям Георгия XII.

Посол Гарсеван Чавчавадзе передал канцлеру официальное обращение о приеме Картли-Кахетии в подданство России. Георгий XII заверял, что царь, вельможи, духовенство и народ искренне желают этого подданства и обязуются исполнять все законы Российской империи и повеления российского императора. Он просил сохранить за ним и его наследниками титул царя с ограничением, что управление будет производиться в соответствии с российскими законами и никаких самостоятельных законов вводиться не будет.

Ростопчин объявил, что император Павел принимает в вечное подданство царя Картли-Кахетии и весь его народ. Решение российского императора вступало в силу при условии, что послы вернутся к себе на родину, там объявят о решении Павла I царю и получат второй раз грамоту от Картли-Кахетии с изъявлением желания вступить в подданство Российской империи. За Георгием XII сохранялся титул царя.

28 декабря 1800 года Георгий XII умер. И тогда Россия привела в исполнение решения, не вполне соответствовавшие представлениям Ираклия II и Георгия XII о порядке перехода в российское подданство.

18 января 1801 года был обнародован манифест Павла I, а в феврале этот манифест был объявлен в грузинских и армянских церквях Картли-Кахетии. В соответствии с ним Картли-Кахетинское царство было упразднено, переименовано в Царство Грузинское и подлежало вхождению в состав Российской империи на правах обычной губернии. Давид XII назначался генерал-губернатором, правда, также за ним сохранялся титул царя грузинского. Но фактически он был отстранен от власти. Управление осуществляли царские чиновники.

Присоединение Грузии к России оценивают по-разному. Одни доказывают, что это была аннексия и Россия выступила в качестве агрессора. Другие говорят о добровольном вхождении Грузии в состав России.

Однозначную оценку здесь дать невозможно, поскольку единодушия по поводу перехода в российское подданство не было ни среди простого народа, ни среди элиты. Вдова Ираклия II царица Дареджан и ее сыновья не признавали ни власти Давида XII, ни присоединения к России. Ее сын Александр, сводный брат Георгия XII, еще в 1799 году бежал в Персию и при поддержке персидских войск на протяжении трех десятков лет не оставлял попыток завоевать царскую корону. Борьба проходила в форме вооруженных вылазок, заговоров и длительной русско-персидской войны.

Как и предупреждал Сергей Лазаревич Лашкарев, большой проблемой для России стали горцы. Войны с кавказскими племенами продолжались в течение шестидесяти лет и утихли только после пленения имама Шамиля в 1859 году.

Немаловажную роль сыграл граф Ростопчин в жизни будущего короля Франции Людовика XVIII, которого в России в ту пору называли «митавским королем».

9 июня 1791 года Станислав-Ксаверий, граф Прованский, брат французского короля, бежал из Франции. Через полтора года Людовик XVI, поинтересовавшись, не объявился ли уже пять лет как пропавший граф де ла Перуз, и простив всех виновников собственной казни, сложил голову на эшафоте. Граф Прованский провозгласил себя регентом при признанном всеми европейскими дворами короле Людовике XVII. Малолетний монарх томился в Тампле. А его дядя-регент скитался по Европе. В 1795 году несчастный ребенок, не выдержав революционного воспитания, умер. Станислав-Ксаверий, граф Прованский, провозгласил себя королем Франции под именем Людовика XVIII.

В 1814 году он действительно занял трон по решению французского сената. Но все эти 19 лет король вел скитальческую жизнь, постоянно переезжая с места на место. Ни в одной стране не находил он покоя. Иногда его выдворяли под давлением правительства Франции, иногда вследствие политических интриг, порою он сам покидал очередное убежище из опасения быть выданным французским властям или же быть захваченным французскими агентами. Обращался он за помощью и к Екатерине II. Российская государыня с удовольствием принимала у себя французских мыслителей, но французскому королю с не вполне ясным статусом предпочла сочувствовать на расстоянии.

Все изменилось с воцарением Павла I. Российский император взял под свое покровительство и претендента на французскую корону, и других французских изгнанников и беглецов. Многие поступили на русскую службу, получили высокие звания, например, герцог Бролио был принят генерал-фельдмаршалом.

Павел I отправил Людовику XVIII 200 тысяч рублей и предложил поселиться в Йевере. Этим городом, расположенным в Нижней Саксонии, некогда владел Фридрих Август, последний принц Ангальт-Цербстский. Он умер бездетным в 1793 году, и Йевер унаследовала его родная сестра, российская императрица Екатерина II. С этого времени город принадлежал российской короне вплоть до 1818 года, когда Александр I подарил Йевер своим ольденбургским родственникам. А пока Павел I счел этот город вполне подходящим местом для проживания короля-скитальца.

Однако Людовик XVIII отказался, справедливо рассудив, что не найдет покоя в Йевере, вблизи от Французских республиканских войск. Опасения были вполне обоснованы, что доказал расстрел герцога Энгиенского в 1804 году.

В августе 1797 года принц Людовик Жозеф де Бурбон-Конде обратился к российскому императору с просьбой принять его войско, знаменитый корпус принца Конде, на русскую службу. С соответствующим письмом прибыл генерал-майор барон де Ларошфуко. В 1782 году, когда цесаревич Павел Петрович и великая княгиня Мария Федоровна путешествовали по Франции под видом графов Северных, на них особенное впечатление произвел замок принца Конде – Шато Шантильи. Людовик Жозеф де Бурбон-Конде оказал им радушный прием. Став императором, Павел I решил отблагодарить гостеприимного принца.

Государь совместно с Ростопчиным составили подробные инструкции о принятии корпуса принца Конде на русскую службу. Условия были более чем щедрые. Войско принца должно было принять российскую присягу и произвести реорганизацию в соответствии с российской военной структурой. Служащие корпуса переходили на российскую службу без потерь в званиях и с сохранением размеров жалованья. Желающие выйти в отставку освобождались от службы и получали право покинуть пределы Российской империи или же поселиться в Новороссийской губернии на пожалованных им землях.

Полковник князь Василий Николаевич Горчаков выехал вместе с бароном де Ларошфуко к принцу Конде, с тем чтобы провести иностранное войско к новому месту службы.

Принц Конде посетил Санкт-Петербург, где был осыпан милостями российского императора. По указу Павла I в Гатчине для принца построили Приоратский дворец. В течение последующего года принц Людовик Жозеф столь часто изъявлял благодарность и клялся в верности, что наконец утомил российского императора своими письмами. Дошло до того, что Ростопчину пришлось сделать внушение принцу Конде. В письме от 3 ноября 1798 года к князю Василию Николаевичу Горчакову наш герой просил убедить принца Людовика Жозефа, «чтобы его светлость, не обидясь, унялся бы от пространного писания»[175].

Еще раньше, в январе того же года, Федор Васильевич Ростопчин так писал графу Воронцову о принце Конде: «…Этот человек имел наглость спросить императора, не будет ли ему еще чего, и не забывают ли, что он Бурбон». Впрочем, в том же письме Ростопчин признавал: «С ним обращаются невнимательно; но как это своего рода проходимец, герой и француз, то как-нибудь справится»[176].

Принц Людовик Жозеф уже обживал подаренный ему дом, а с королем-скитальцем еще только велась переписка о переезде в Россию. Йевер он отверг, и Павел I предложил Людовику XVIII поселиться в Митаве, в замке курляндских герцогов. Король-скиталец принял приглашение. 9 марта 1798 года он прибыл в Митаву с супругой Марией Жозефиной Луизой и многочисленной свитой. В их распоряжение предоставили замок и костел, назначили содержание в размере 200 тысяч рублей ежегодно, а также направили для службы при особе короля в виде телохранителей 100 человек из корпуса принца Конде, о котором речь впереди. Привередливый Людовик XVIII посчитал, что огромные по тем временам деньги предназначены ему одному, и немедленно начал жаловаться и требовать дополнительных денег на содержание свиты и откомандированных к нему гвардейцев. «Павел I обстановил меня здесь с грехом пополам», – писал позднее Людовик XVIII в автобиографических записках[177]. Словом, и здесь впору припомнить саркастический вопрос Ростопчина: «Не забывают ли, что он Бурбон?»

Не забыли. Бурбон в русском языке превратился в имя нарицательное, означавшее грубого, невежественного человека. Вот, к примеру: «…И потом сошел с ума в одной из кавказских крепостей, попав под начальство начальника этого укрепления – непроходимого бурбона, т. е. офицера из нижних чинов»[178].

Пребывание короля-скитальца с многочисленной свитой и принца Конде с его войском доставили немало хлопот и императорскому двору в целом, и Ростопчину в частности. Разумеется, своим острым языком наш герой не обошел и Людовика XVIII, назвав его «митавским королем» и высказавшись по поводу скитаний так: «Какая нация! Изверги и невежи остались в своем отечестве, а глупцы его покинули, чтобы умножить число шарлатанов по белому свету»[179].

Но можно сказать, что со второй половины 1798 года до марта 1800 года Павел I и французский король-скиталец были объединены общими интересами. Россия вступила во Вторую антифранцузскую коалицию, в которой участвовали Австрия, Великобритания, Неаполитанское королевство и Турция. Возглавил поход Александр Васильевич Суворов, в отношении которого по такому случаю под давлением Великобритании Павел I сменил гнев на милость и с царской щедростью отправил великого русского полководца проливать кровь за то, чтобы Людовик XVIII получил возможность перебраться из Митавы в Версаль и Лувр. Впрочем, к русскому войску присоединился и французский корпус принца Конде. Не забыли, не забыли, что он Бурбон.

Во время краткосрочного пребывания графа Суворова в Санкт-Петербурге произошел случай, словно позаимствованный из сюжета еще не написанного романа «Три мушкетера», но имевший на российской почве характер водевиля, а не драмы.

Пожелав угодить старому полководцу, государь решил сделать дорогой подарок дочери Суворова Наталье Александровне, бывшей замужем за будущим убийцей Павла I Николаем Александровичем Зубовым.

Император отправил Ростопчина к придворному ювелиру с приказанием доставить перстень с большим бриллиантом. Мастер не смог исполнить повеления государя тотчас же и сообщил, что должен заказать драгоценный камень в Голландии и дождаться доставки. Павел I разгневался и пригрозил, что сошлет ювелира, и, конечно же, не в Голландию, а туда, где его никто не найдет.

На другой день перстень с огромным бриллиантом поступил в распоряжение его величества. Довольный император передал подарок Александру Васильевичу Суворову. Фельдмаршал навестил дочь и во время обеда кинул перстень ей в тарелку с супом. Графиня Наталья Александровна была в восторге, выудив перстень с бриллиантом размером с 20-копеечную монету.

Но через несколько дней к ней пришел придворный ювелир. Мастер признался графине, что бриллиант в ее перстне фальшивый, но заверил ее, что через два месяца получит настоящую драгоценность из Голландии и заменит подделку. До той поры ювелир умолял сохранить подтасовку в тайне.

Он сдержал свое слово. В указанное им время графиня Суворова получила бриллиант, который оценивался в 12 тысяч рублей. Сумма по тем временам весьма внушительная[180].

Граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский покрыл себя славой в Итальянском походе, в награду от Российской империи получил титул князя, а наградой от Европы и Англии стала невероятная популярность русского полководца. Русские послы заказывали миниатюрные изображения Александра Васильевича, поскольку не было отбоя от желающих заполучить портрет в подарок или хотя бы взглянуть на него.

Вчерашние союзники России испугались. Решили, что мировая слава русского оружия – неприемлемая цена за освобождение французского трона для августейшего зада Людовика XVIII. Позднее о дальнейших событиях граф Ростопчин рассказывал: «…Он [А.В. Суворов. – Л.М. Портной] слишком круто наступал на грудь членам гофкригсрата, которые и там привыкли к раздумью, где дело само собою кипело. Суворов это знал. Жаль, что на этот раз не прикинулся лисой. Тут пригодилась бы и змеиная хитрость»[181].

По настоянию Австрии и Великобритании армия Суворова, вместо того чтобы идти на Францию, отправилась в Швейцарию. Швейцарский поход должен был превратиться в западню для русской армии. Но гений Суворова опрокинул предательские замыслы вчерашних союзников. И хотя цель не была достигнута, но Сен-Готард и Чертов Мост стали символами беспримерного героизма русской армии. Суворов получил звание генералиссимуса, четвертого за всю историю России.

Разочарованный предательскими действиями союзников Павел I решил разорвать союз с Австрией и отозвать свои войска. Мало того, он решил объявить войну Австрии. Граф Ростопчин пытался отговорить императора от крайних мер, но, исчерпав все средства убеждения, вынужден был сдаться. Государь находился в том душевном состоянии, когда спорить с ним было бесполезно и даже опасно. По приказу Павла I граф Ростопчин составил манифест об объявлении войны Австрии. Подписав документ, император приказал немедленно передать его князю Безбородко для опубликования в Сенате. Но едва Федор Васильевич покинул кабинет, раздался звонок колокольчика, государь потребовал вернуться. «Садитесь!» – приказал Павел I вернувшемуся графу. Император остыл и теперь был готов не только говорить, но и слушать. Граф Ростопчин убедил Павла I в необходимости сохранения мира. Император порвал манифест и клочки его бросил в камин. «На чем держалась участь Франции и России, а может быть, и судьбы Европы! Уступи вы двумя минутами ранее, и все было бы кончено!» – воскликнул по этому поводу в беседе с графом Ростопчиным А.Я. Булгаков[182].

В конце октября 1799 года Суворов получил рескрипт от императора с повелением прекратить боевые действия и вернуться в Россию. Уже по пути домой великий полководец вновь впал в немилость. По выражению графа Ростопчина, «…перья сбили с поля битв штыки победоносные»[183]. А во Франции в эти дни случилось 18 брюмера. Власть в государстве захватил Наполеон Бонапарт.

В Санкт-Петербурге силы оставили Суворова. Он оказался не в состоянии предстать перед императором. Великий полководец остановился в квартире своего дальнего родственника, поэта Дмитрия Ивановича Хвостова. Федор Васильевич Ростопчин оказался единственным из правительственных чиновников, кто не убоялся царского гнева и навестил великого полководца перед смертью, о чем мы говорили выше.

Политику Павла I обычно называют непоследовательной, запутанной, как бы отражающей его неустойчивый характер. Но поворот во внешних делах, последовавший вслед за приходом к власти Наполеона, был совершен в соответствии с концепцией графа Ростопчина, занимавшего с сентября 1799 года должность первоприсутствующего в Коллегии иностранных дел. Основные взгляды на внешнюю политику России он изложил через год в специальном мемориале, подготовленном для Павла I. Документ составлен с присущим графу Ростопчину юмором, благосклонно принятым императором, о чем можно судить по собственноручным пометкам его величества.

О, если бы в те времена существовали бы в нынешнем виде средства массовой информации и отдельные выражения сильных мира сего становились бы достоянием гласности, с каким изумлением общественность обнаружила бы, как просто порою обсуждаются судьбы мира! Это потом секретари и помощники облекают рассуждения и распоряжения его величества в высокопарный слог манифестов и рескриптов. А поначалу слова звучат так, словно произносят их мальчишки, которые делят гатчинский двор, а не карту мира.

Например, граф Ростопчин записал: «Португалия – в обмороке, ни полезна, ни вредна быть не может». А Павел I сопроводил эту запись репликой: «Ототрут англичане»[184].

Или вот еще. Граф Ростопчин написал о желании англичан «развесить в Балтийском море флаг свой». А император пометил: «Как сушат белье»[185].

Граф Ростопчин увидел в Наполеоне Бонапарте великого человека, способного навести порядок во Франции. Уже тогда наш герой понимал, что республиканская форма правления при Бонапарте превратится в ширму, прикрывающую единоличную власть. «Франция… оканчивает ныне преданием себя в самовластие иноземца Бонапарта», – писал Ростопчин[186]. Он понимал, что французское общество не сразу заметит, что, свергнув одну монархию, оказалось под пятой новой абсолютистской власти. А когда спохватится, будет поздно. Но это должно было произойти в будущем. Как показал дальнейший ход истории, в недалеком будущем.

В настоящем же французский народ не смирился бы с реставрацией династии Бурбонов. Возвращение Людовика XVIII на трон вызвало бы новые вспышки гражданской войны во Франции. Внутренние конфликты ослабили бы государство. Граф Ростопчин считал, что в интересах России сильная, а не слабая Франция. Вот если бы наш герой мог из 1799 года заглянуть в 1812 год, увидеть французских солдат на улицах Москвы, Наполеона – в Кремле!

В 1799 году граф Ростопчин считал, что для России никакой угрозы Франция не представляет в силу ее отдаленности от российских границ. Зато он считал, что сильная Франция сама собой послужит для обуздания геополитических устремлений Австрии и Пруссии.

Сближение с Францией означало охлаждение отношений с Англией. Ростопчин не верил в прочный союз с Великобританией. Англия не пожалеет средств и сил ради того, чтобы остаться единственной морской владычицей.

Словом, Федор Васильевич придерживался мнения, что лучше первый консул, чем восемнадцатый Людовик. В этом он убедил и его величество Павла I.

Да и первый консул Французской республики Наполеон Бонапарт демонстрировал исключительно миролюбивое настроение в отношении России. «Ловкой услугой Бонапарт сблизился с нами. Мне, как министру иностранных дел, прислал он золотой столовый прибор, принятый мною с изволения государя», – рассказывал граф Ростопчин[187].

Разумеется, Наполеон отнюдь не золотыми вилочками привлек на свою сторону Павла I и графа Ростопчина. По приказу первого консула русским военнопленным сшили новое обмундирование, вернули оружие и отпустили на родину. «Ваш император, – писал графу Ростопчину Шарль-Морис де Талейран-Перигор, – увенчался бессмертной славой. Он первый очам Европы великодушной рукой представил пальмы мира, ибо он для нее только сдвинул храбрые полки свои. Желание мира в нынешних важных обстоятельствах есть желание счастья вселенной»[188].

В 1798 году Наполеон захватил Мальту. Когда остров заняли англичане, ни на секунду не помышлявшие о том, чтобы отдать его российскому императору, Наполеон заговорил о необходимости передать Мальту Великому магистру ордена Святого Иоанна Иерусалимского Павлу I.

Император согласился с доводами графа Ростопчина. И вот уже о недавней Второй коалиции европейских держав против Франции Павел I говорит как о досадном недоразумении, в которое Россия оказалась втянута в результате происков англичан. «Англия… вооружила попеременно угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции», – записал граф Ростопчин. «И нас грешных!» – так прокомментировал слова канцлера император[189].

Некоторое время Павел I еще терпел присутствие претендента на французскую корону в пределах Российской империи. Но в январе 1801 года император направил приказ генералу Ферзену объявить Людовику XVIII, чтобы тот убрался вон в первый же день после объявления ему этого повеления. 10 января 1801 года король-скиталец, получив от рижских банкиров 3604 червонца на дорогу, покинул Митаву и переселился в Варшаву, в ту пору принадлежавшую Пруссии.

Граф Ростопчин считал Российскую империю самодостаточным государством, которому не нужны никакие иные отношения с другими странами, кроме торговых. Он предлагал императору руководствоваться исключительно российскими великодержавными интересами.

Взгляды графа Ростопчина на положение государства и его политику наиболее полно выражены следующими его словами: «Россия, как положением своим, так равно и неистощимою силою, есть и должна быть первая держава мира, и по сему самому ей должно недремлющим оком иметь надзор над всеми движениями и связями государей сильных в Европе, дабы они сами собою или содействием подвластных держав не предприняли чего-нибудь предосудительного величию России».

Действовать граф предлагал хитростью. Заключив союз с Францией и договорившись с Австрией и Пруссией, Россия, по мнению канцлера, смогла бы произвести раздел Турции, забрав себе Румынию, Болгарию и Молдавию.

Павлу все эти замыслы пришлись по душе. «…Греки и сами подойдут под скипетр Российский», – заявил Ростопчин. «А можно и подвести!» – заметил император[190].

Позднее, после заключения Люневильского мира, окончательно положившего конец Второй антифранцузской коалиции, граф Ростопчин добавил, что, заключив договор с Бонапартом, император заберет всю Восточную Пруссию.

Переговоры с Францией и другими европейскими державами граф Ростопчин предлагал, сколько возможно, держать в тайне от Великобритании. С этой целью он сам вызвался стать секретным посланником. «…Я распущу слух, что пришел в немилость, напишу к Вашему Императорскому Величеству письмо, испрашивая позволения ехать лечиться к водам, и получу отпуск, – предлагал граф Ростопчин. – На другой день за столом вы извольте спросить у Нарышкина: скоро ли я еду, и засим через него дать мне внушение ехать поспешнее, что я и исполню на другой день, отправясь через Франкфурт-на-Одере, Лейпциг и далее. Из какого-нибудь маленького городка поеду уже под чужим именем, а может быть, и из самого Мемеля. Подозрения предродить я никакого не могу, имея маленькую коляску и одного человека, никаким другим языком, кроме русского, говорить не умеющего»[191].

Словом, Федор Васильевич расписал сюжет, которому позавидовал бы современный автор политических триллеров. И себя самого назначил в исполнители всех ролей. Император, в целом одобрив планы канцлера, применительно к этой части написал: «Мешать дело с бездельем!»[192]

Рассчитывал ли граф Ростопчин всерьез на то, что Павел I отпустит его за границу? Если да, то здесь мы вновь наблюдаем желание нашего героя оказаться на службе вдали от родины. И это после того, как путем интриг он добился назначения на фактически высшую государственную должность. Даже став канцлером, он ощущал шаткость своего положения рядом с непредсказуемым императором.

А впрочем, почему непредсказуемым? Напротив, графу Ростопчину не составляло труда предвидеть свое будущее. Он понимал, что рано или поздно приязнь императора сменится на немилость попросту в силу характера Павла I, в силу того, что рано или поздно человек, столько времени находящийся рядом, начнет раздражать одним своим присутствием.

Кроме того, граф Ростопчин постоянно находился в неловком положении по отношению к другим сановникам. Частенько приходилось ему претворять в жизнь указы, подвергающие опале того или иного вельможу. И как ни старался Федор Васильевич убедить других, что, несмотря на высокий чин, его роль сводится к секретарской, ему не очень-то верили.

Словом, неудивительно, что граф Ростопчин, оказавшись на вершине власти и предвосхищая падение, искал способа продолжения службы за границей. Он как бы подсказывал императору, как поступить со своим фаворитом, когда последний ему надоест. Впрочем, в плане граф Ростопчин предусматривал свое возвращение – как бы в результате смены императором гнева на милость.

Одновременно с предложениями канцлера графа Ростопчина сделал свои предложения и вице-канцлер граф Никита Петрович Панин. Он выступал против союза России с наполеоновской Францией и настаивал на укреплении союза с Австрией и Англией против французов. А самое главное, граф Панин предлагал создать Европейский конгресс с тем, чтобы международные вопросы решались путем переговоров, а не угроз и военных столкновений. Для себя Никита Петрович отводил роль представителя Российской империи. Как мы видим, он тоже полагал за лучшее служить родине за пределами ее границ, в этом они сходились с графом Ростопчиным.

Как мы уже говорили, Павел I отдал предпочтение плану графа Ростопчина. Парадоксален тот факт, что граф Панин в значительной степени утратил доверие императора из-за провала порученной ему дипломатической миссии. В период пребывания в качестве посла в Берлине Никита Петрович не сумел склонить Пруссию к вступлению во Вторую коалицию против Франции. Ныне Павел I говорил, что в этот союз Россию втянула Англия, однако не прощал графу Панину неудачи.

В дальнейшем Павел I вел внешнюю политику согласно записке графа Ростопчина. Европейский конгресс, предложенный графом Паниным, отвергнут был с негодованием, сам вице-канцлер отправлен в отставку.

Однако действовать скрытно, как советовал канцлер, не получалось. Да, собственно, и сам граф Ростопчин даже в своем докладе не делал секрета из характера государя, упоминая «меры, кои происходят от минутных неудовольствий Вашего Императорского Величества и вместе с сердцем проходят».

А самое главное, ко времени написания ростопчинского мемориала конфликт с Англией успел зайти слишком далеко.

Еще годом ранее Павел I искал возможности более тесного сближения с Лондоном. После того как Австрия изменила союзу с Россией и оставила без поддержки русские войска во время Швейцарского похода А.В. Суворова, император дал указание графу Семену Романовичу Воронцову провести переговоры с Сент-Джеймским кабинетом о заключении союза между Россией, Англией, Пруссией и Оттоманской Портой против Австрии. Соответствующий рескрипт в адрес графа император подписал 9 октября 1799 года.

Лондон уклонился от участия в таком альянсе. Вскоре последовал разрыв отношений с Англией.

20 января 1800 года Павел I повелел графу Воронцову отозвать ордена, посланные ранее английским адмиралам. Еще через десять дней император потребовал замены английского посла Чарльза Уитворта, «желая избегнуть неприятных последствий, какие могут произойти от дальнейшего пребывания лживых министров»[193]. Еще несколько месяцев после этого английский посол находился в Санкт-Петербурге.

А в апреле 1800 года Павел I отправил в отставку лондонского посланника графа Семена Романовича Воронцова. Посылая своему другу официальную корреспонденцию, к указу об отставке Ростопчин приложил личное, зашифрованное письмо: «Видите, что мне приходится подписывать, и могу ли я оставаться! Если с вами так поступают, чего ждать мне? Сердце мое обливается кровью, и мне жаль вас. Орошаю слезами ваши руки. Будем плакать вместе. Делать нечего».

Письмо датировано 4 апреля 1800 года. До отставки самого Федора Васильевича оставался почти что год.

Исполняя рескрипт Павла I, граф Семен Романович Воронцов 4 мая представил английскому королю действительного статского советника Василия Григорьевича Лизакевича в качестве поверенного в делах. До этого господин Лизакевич служил под началом графа Воронцова.

А в России 13 мая граф Ростопчин объявил английскому послу, что «его величество позволяет ему ехать». 27 мая Чарльз Уитворт покинул Санкт-Петербург.

Заговорили о Втором вооруженном нейтралитете.

Вооруженный нейтралитет представляет собой право защищать торговые суда с помощью военной силы от воюющих стран, не вставая при этом ни на одну из воюющих сторон. Первый вооруженный нейтралитет был союзом России, Дании и Швеции, действовавшим в период войны за независимость США в 1779–1783 годах. Тогда страны-участники союза договорились закрыть Балтийское море для военных судов находившихся в состоянии войны Англии, Испании и Франции.

Идея Второго вооруженного нейтралитета заключалась в том, чтобы закрыть Балтийское море для военных кораблей Англии. Англичане же стремились к бесконтрольному господству в морях. Для того чтобы предостеречь Данию от вступления во Второй вооруженный нейтралитет, Англия совершила нападение на датский транспорт, следовавший через Ла-Манш в сопровождении военного фрегата «Ля Фрея» под командованием капитана Крабе.

Реакция последовала противоположная той, которой хотели добиться англичане. Граф Ростопчин и граф Панин составили декларацию о создании Второго вооруженного нейтралитета и 16 августа направили предложения о вступлении в союз Дании, Пруссии и Швеции.

Павел I начал более резкие действия, от которых Ростопчин пытался удержать государя, но чаще всего безуспешно. С 1 августа 1800 года при императоре появился князь Павел Гаврилович Гагарин, муж фаворитки, той самой Анны Петровны, теперь уже не Лопухиной, а Гагариной. Некоторое время Павел I действовал по подсказке своего тезки. Князь Гагарин, потакая вспышкам гнева императора, подталкивал государя к необдуманным шагам.

25 августа 1800 года в 7 часов утра англичан, находившихся в Санкт-Петербурге, разбудили полицейские. Им объявили приказ явиться к 10 часам утра того же дня к военному губернатору генералу от инфантерии Николаю Сергеевичу Свечину.

В назначенное время собралось около пятидесяти человек во главе с Александром Шарпом, родным братом английского консула Стефана Шарпа, находившегося в отъезде. Генерал-губернатор объявил, что на имущество англичан, находящихся в России, налагается арест. Англичанам было приказано предоставить перечень принадлежавшего им имущества с указанием стоимости и списки их дебиторов с указанием размеров долгов. Многие из англичан проигнорировали требования российских властей. Вследствие чего через три дня полиция произвела обыски и конфискацию торговых книг.

В тот же день, 25 августа, адмирал Петр Иванович Ханыков, командовавший галерным флотом и портом в Кронштадте, получил указ о наложении эмбарго на английские суда. Корабли были притянуты друг к другу, на каждом выставили по часовому, назначили дозорную шлюпку для постоянного объезда. 29 августа из опасения сопротивления были высажены на землю, отведены в бараки и оставлены там под арестом матросы, всего 210 человек.

В течение всех этих дней граф Ростопчин искал случая убедить его величество в том, что меры, предпринятые против англичан, чересчур жестки и нанесут больше вреда интересам России. Наконец канцлеру удалось настоять на своем. В 6 часов утра 31 августа Павел I подписал указ о снятии эмбарго и освобождении заключенных.

В то же время канцлер понимал, что он добился всего лишь временной передышки в эскалации конфликта, но впереди неминуемое обострение. Вследствие этого граф Ростопчин направил письмо Василию Григорьевичу Лизакевичу с приказом тайно покинуть Лондон. Канцлер опасался, что конфликтующие стороны забудут о дипломатическом иммунитете. Он имел все основания тревожиться. Несмотря на то что 31 августа император отменил эмбарго, на следующий день, 1 сентября, прибывшему в Кронштадт английскому консулу Стефану Шарпу запретили оставаться в России. Он не смог попасть в Санкт-Петербург и был вынужден отправиться восвояси.

Василий Григорьевич Лизакевич занял в банке 250 фунтов стерлингов и на следующий день после получения письма от графа Ростопчина тайно покинул Лондон. Архив посольских документов он передал на хранение священнику Якову Ивановичу Смирнову. 18 сентября, день, когда Лизакевич покинул Лондон, был четверг. В случае, если бы англичане обнаружили его отсутствие, Яков Иванович Смирнов должен был сказать, что посланник поехал отдохнуть в деревню. Используя паспорт на чужое имя, Василий Григорьевич добрался до Ярмута и сел на корабль, отправлявшийся в Копенгаген. Он благополучно добрался до места назначения. Следом в Копенгаген передали приказ о назначении Лизакевича посланником в Дании.

В Англии не осталось ни одного официального представителя Российской империи. Руководство лондонской миссией пришлось взять на себя настоятелю посольской церкви Якову Ивановичу Смирнову. Российская власть попыталась придать положению вещей официальный статус. 29 сентября 1800 года император Павел I издал высочайший рескрипт о назначении поверенным в делах Якова Ивановича Смирнова. Однако верительные грамоты ему так и не были переданы, соответственно, он не мог официально подтвердить свои полномочия в Англии. В связи с этим английские власти юридически не признавали его в качестве российского посланника, хотя и принимали в качестве такового фактически.

Враждебные действия продолжались с обеих сторон. 5 сентября английские войска заняли столицу Мальты. Павел I, принявший в 1798 году сан Великого магистра Мальтийского ордена и считавший Мальту своей губернией, пришел в ярость. Как только император узнал, что англичане подняли над Валеттой флаг Великобритании, он предпринял куда более жесткий ответ, чем при наложении первого эмбарго.

Конечно же, последовало новое эмбарго на суда англичан. Но вслед за тем были опечатаны все английские магазины в Санкт-Петербурге, изъяты записи у английских купцов об имуществе, капиталах и расчетах с дебиторами. Впредь до нового указа им запретили заниматься торговлей. Затем был установлен запрет на уплату долгов англичанам. Были созданы ликвидационные конторы: в Санкт-Петербурге – 25 ноября 1800 года, в Архангельске и Риге – 15 января 1801 года. Они занимались продажей конфискованного у англичан товара, а также взысканием долгов с дебиторов английских купцов. Подавать апелляции против решения ликвидационных контор было запрещено.

Английские капитаны и матросы были арестованы и сосланы во внутренние города России, в основном в Смоленск и Тверь. Александр Шарп за свой счет покупал соотечественникам одежду и вещи, а также снабжал их деньгами.

Последовал ожидаемый ответ со стороны Англии. Сент-Джеймский кабинет принял решение наложить эмбарго, а также захватывать все российские, датские и шведские суда.

28 января 1801 года граф Ростопчин направил предписание Якову Ивановичу Смирнову с приказом обеспечить выезд из Англии флотских офицеров, корабельных мастеров и других россиян, не являвшихся дипломатическими служащими. Затем предлагалось выехать в Гамбург сотрудникам посольства и самому Якову Ивановичу Смирнову. Однако русские офицеры были задержаны, за Смирновым установлено постоянное наблюдение. Попытка Якова Ивановича покинуть Англию обернулась бы арестом и тюремным заключением.

В феврале 1801 года Павел I в счет уплаты долгов российской казне лондонскими банкирами конфисковал имения графа Семена Романовича Воронцова, который почти что год находился в отставке.

Обе стороны готовились к военным действиям. Павел I приказал атаману Донского казачьего войска Василию Петровичу Орлову начать поход в Индию, чтобы там нанести неожиданный удар по Британской империи.

Англичане, не склонные к экстравагантным и фантасмагорическим действиям, готовили вполне реальную угрозу для Российской империи. Был сформирован Балтийский флот под управлением адмирала Хайда Паркера. Более половины всех военных судов перешли под его командование. Вице-адмиралом был назначен прославленный Горацио Нельсон.

Пребывавший в солидных летах Хайд Паркер не спешил с началом похода. Он только что женился вторым браком на девятнадцатилетней леди Фрэнсис Онслоу и наслаждался «медовыми месяцами» с молодой женой. Прибывший в Ярмут Горацио Нельсон прервал супружескую идиллию, настояв на немедленном начале похода. Вице-адмирал считал, что необходимо совершить нападение на русскую флотилию до того, как растают льды и в Кронштадте откроется навигация. Он планировал сначала бомбить русские корабли, стоявшие в Ревеле, а затем двинуться на Кронштадт. Нападение нужно было произвести до того, как открылась бы навигация и разрозненные части русского флота смогли бы соединиться.

Английская эскадра под управлением адмирала Хайда Паркера и вице-адмирала Горацио Нельсона покинула Ярмут и направилась в Балтийское море. Путь пролегал мимо Копенгагена. Пушки датчан угрожали английским кораблям. И хотя эскадра имела возможность пройти узкий пролив, не вступая в бой, азартный Нельсон убедил старого адмирала в целесообразности нападения на Копенгаген. 2 апреля 1801 года состоялась грандиозная битва, вошедшая в историю под названием Копенгагенский разгром.

Столкновение завершилось капитуляцией датчан. Около недели еще английская эскадра стояла у Копенгагена, проходили переговоры и подписание мирного договора. За это время весть о печальном завершении царствования Павла I достигла англичан, война потеряла смысл.

В некоторой степени избежать войны удалось благодаря предательству графа Панина. Никита Петрович еще до отставки успел вступить в тайные переговоры с английским кабинетом и договориться с графом Петром Алексеевичем Паленом о необходимости насильственного отстранения императора от власти. Жить Павлу I оставалось считаные месяцы.

Рассказ об окончании его царствия впереди.

А мы пока займемся историей о том, как граф Ростопчин прибрал к рукам российскую почту.

Одним из сановников, с которым отношения у Ростопчина не сложились, оказался Иван Борисович Пестель. Память о себе отец будущего декабриста оставил крайне противоречивую. Так, Николай Иванович Греч написал о нем: «Иван Борисович Пестель был человек очень умный, хорошо образованный, может быть, и честный, но суровый, жестокий, неумолимый». Но буквально через несколько строк добавил о нем же: «Пестель был генерал-губернатором в Сибири и затмил собой подвиги всех проконсулов, Клейва, Гастингса и подобных тиранов. Сибирь стонала под жесточайшим игом»[194].

Впрочем, угнетать Сибирь ему довелось уже при Александре I. А при Павле Иван Борисович Пестель служил Петербургским почт-директором и президентом Почтового департамента.

Что послужило причиной конфликта между ним и Ростопчиным, осталось неизвестным. Некоторые предположения, но самого общего характера – зависть, соперничество, – сделал Вяземский. Известно, что Пестель добивался запрета на передачу писем в частном порядке. В соответствии с подготовленной им реформой предполагалось разрешить местным представителям власти обыскивать путешественников с целью изъятия корреспонденции.

Ростопчин выступал против подобных нововведений. Проект Пестеля носил ярко выраженный реакционный характер и к тому же вообще не оставлял многим подданным Российской империи возможности обмениваться письмами. Ведь на всю страну приходилось всего около восьмидесяти почтовых станций.

Расхождение во взглядах на свободу частной переписки или же что-то еще послужило обострению конфликта, неизвестно. Но в мае 1799 года Ростопчин перешел к решительным действиям. Он заманил противника ровно в ту ловушку, которую сам Пестель пытался устроить для вольнодумцев. Дальнейшее известно со слов Николая Михайловича Карамзина в пересказе Вяземского.

Ростопчин написал письмо от неизвестного к некоему заграничному адресату, в котором излагал план заговора против императора Павла. В заключение была сделана приписка: «Не удивляйтесь, что пишу вам по почте; наш почт-директор Пестель с нами»[195].

По распоряжению Ростопчина кто-то из его подручных отнес письмо в почтамт и вел себя подозрительно, с тем чтобы побудить почтовых служащих передать послание главноуправляющему для перлюстрации.

Иван Борисович Пестель знал характер Павла I и не решился доложить о письме императору. На это и рассчитывал Ростопчин. Он выждал несколько дней и, убедившись, что главный почт-директор утаивает крамолу, рапортовал его величеству об испытании, которому он подверг Ивана Борисовича.

Государь поблагодарил Федора Васильевича за усердие и распорядился гнать Пестеля со службы.

Помните, как неуютно чувствовал себя Ростопчин, когда приводил к присяге Алексея Григорьевича Орлова после того, как подделал письмо от его имени? С тех пор прошло чуть более двух лет. Теперь наш герой не испытывал былого смущения. Добившись отставки Пестеля, Ростопчин устроил своего рода представление для повергнутого соперника. Наш герой пригласил его к себе на обед и во время приема едва ли не заискивал перед гостем. Пестель решил, что его ждало повышение и что раньше всех узнавший о том Ростопчин хотел его задобрить. Иван Борисович расслабился и даже поделился с хозяином своими планами на будущее.

Скрывая насмешку, Ростопчин всячески нахваливал Пестеля и, провожая, выразил уверенность в реализации всех его честолюбивых замыслов. Довольный Иван Борисович отправился к себе. Дома его ждало официальное уведомление об отставке со всех должностей.

«Как я ни уклонялся, но государь назначил меня главноуправляющим почтовою частию, – сообщил Федор Васильевич графу Воронцову и далее сделал несколько противоречивое признание: – Ни страшные доходы этого ведомства, ни чиновники не затрудняют меня; но я не знаю, как привести его в порядок»[196].

Главным директором почтового департамента Ростопчин стал 31 мая 1799 года. Он сразу же произвел кадровые перестановки, в частности президентом Почтового департамента назначил своего друга графа Николая Николаевича Головина.

Работа над проектом по запрещению пересылки писем в частном порядке распоряжением Федора Васильевича Ростопчина была прекращена.

Одновременно Ростопчин занялся расширением почтовой службы. Он планировал создать 377 губернских и уездных контор, а также 2795 почтовых станций. Работа по реализации этого проекта завершилась уже после отставки нашего героя при новом императоре Александре I.

Кроме того, за время руководства почтовым департаментом Ростопчин наладил переводы денежных средств за границу. До Ростопчина деньги за границу приходилось передавать с оказией.

Не забывал при этом Федор Васильевич и об интересах государства. В казну взимали полпроцента с суммы денежного перевода. А также Ростопчин ввел весовой сбор с посылок.

Однако вряд ли Ростопчин руководствовался только заботой о состоянии почтовой службы, когда добивался смещения Ивана Борисовича Пестеля. Скорее Федор Васильевич хотел прибрать к рукам те возможности, которые открывались перед руководителем почтового ведомства. Контроль над перепиской открывал доступ ко многим тайнам. Теперь Ростопчин мог первым узнавать о замыслах своих недоброжелателей. Он получал новое средство для воздействия на императора. Достаточно было в нужное время донести нужную информацию, чтобы побудить государя на те или иные действия. А если нужного повода нет, то можно создать его самому.

Но тут граф Ростопчин жестоко просчитался. Так полюбившиеся ему манипуляции с письмами вскоре погубили его карьеру.

Глава 6

«…У нас произойдет ужасная сцена,

оставь дверь открытой, и если услышишь мой крик,

то приходи скорей…»

Софья де Сегюр

В годы правления Павла I граф Ростопчин работал на пределе возможного. Еще бы! Занимать высшие государственные посты, да еще при таком императоре. На литературные занятия не оставалось ни времени, ни сил. Да и в повседневном общении Федор Васильевич уже не был светским кавалером и балагуром. «Зверообразное, калмыковатое лицо его и свирепый взгляд, когда он бывал невесел, должны были в каждом производить страх» – таким увидел Ростопчина в те годы Филипп Филиппович Вигель[197].

Если в этот период Ростопчин и блистал чувством юмора, то большей частью в общении с его величеством. Шутки служили последним средством, когда нужно было обезоружить императора, поддавшегося неконтролируемому гневу.

В преданиях сохранилась история о том, как Павел I приказал подготовить указ об удалении императрицы в монастырь. А Федор Васильевич ответил, что в Российской империи не хватит грязи, чтобы замазать щеки его величества для сокрытия стыда перед всей Европой.

Признаем, что эта история не столько похожа на правду, сколько на так называемые «разговоры на лестнице», когда герой, покинув собеседника, уже за дверью выдумывает смелые и остроумные реплики и позднее выдает их за подлинные ответы.

Более правдоподобно эта история выглядит в изложении архиепископа Леонида Ярославского, хотя он и передавал ее в качестве анекдота, рассказанного митрополитом Филаретом. Впрочем, не забудем, что в те времена под анекдотами понимались исторические случаи, а не скабрезные юморески.

По словам владыки, император дал повеление Федору Васильевичу Ростопчину написать указ об удалении императрицы Марии Федоровны в монастырь. Наш герой, ни словом не возразив, удалился для исполнения высочайшей воли. Разгневанный Павел I несколько раз посылал пажа к Ростопчину выяснить, исполнено ли его поручение. Федор Васильевич каждый раз присылал ответ, что «дело делается со всевозможною поспешностью». Таким образом он протянул с исполнением поручения до следующего дня. Утром Ростопчин прибыл в кабинет его величества с подготовленным указом и только тогда высказал государю свое убеждение в невиновности императрицы, а главное – соображения, что разлад в императорской семье может вызвать народную смуту. В заключение владыка Филарет, а за ним архиепископ Леонид привели такие слова Ростопчина, обращенные к Павлу I: «Я сказал все как верноподданный; а теперь делайте со мною что хотите». Остывший за ночь император расцеловал своего фаворита и разорвал указ. «Так с ним [с Павлом I. – Л.М. Портной] всегда поступали, когда он был не в себе, – сделал заключение архиепископ Леонид. – Если он присуждал наказание, то должно было молчать, щадя несчастного: иначе заступление подвергло бы его большим бедствиям; но можно было на другой день, выбрав минуту» защитить попавшего в немилость[198].

В другой раз, по воспоминаниям князя Петра Андреевича Вяземского, император повелел объявить войну Англии. Но сменил гнев на милость и разорвал уже подписанный манифест, после того как граф Ростопчин исполнил арию из итальянской оперы[199].

2 октября 1800 года император вернул графу Ростопчину мемориал с высочайшей конфирмацией: «Опробую план ваш во всем, желаю, чтобы вы приступили к исполнению оного: дай Бог, чтоб по сему было!»[200]

Тут же к первому консулу отправили повышенного по такому случаю до звания генерала от инфантерии Георга Магнуса Спренгпортена. 10 декабря посланник императора получил аудиенцию у Наполеона Бонапарта. Первый консул выразил непременное желание заключить мир с Российской империей и, по словам Спренгпортена, высказался «в самых сильных выражениях о своем уважении и преклонении перед священной особой» его императорского величества Павла I. Российский император, еще не получив этих донесений, писал первому консулу: «Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается».

Георг Магнус Спренгпортен проследил за отправкой в Россию 6000 русских военнопленных, освобожденных решением Наполеона. А затем предался соблазнам французской столицы. И только грозное напоминание о служебных обязательствах со стороны канцлера Ростопчина вырвало генерала из вихря удовольствий.

На фоне судьбоносных исторических событий продолжались стычки между заклятыми врагами графом Ростопчиным и графом Паниным. Однажды во время пребывания императорского двора в Гатчине покои огромного дворца были распределены таким образом, что вице-канцлеру не хватило места. Графу Никите Петровичу Панину пришлось провести ночь в карете. Ворочаясь с боку на бок, вице-канцлер, должно быть, вспоминал, как в бытность Павла великим князем он со товарищи оставили камер-юнкера Федора Ростопчина на несколько суток без смены.

Вскоре разыгрался очередной акт, ставший еще не завершением драматических отношений графа Ростопчина и графа Панина, но кульминацией, стоившей карьеры обоим участникам. В ход пошли излюбленные средства борьбы Федора Васильевича – письма.

Граф Ростопчин пользовался услугами шпионов, из которых некоторые служили только ему, а иные всем без разбору, лишь бы платили. В числе последних была мадам Бонейль, международная авантюристка, которая путешествовала по миру в сопровождении племянницы. Дама обольщала членов высшего общества, одних собственными чарами, а тем, кто обладал более взыскательным вкусом, подкладывала юную спутницу.

В конце XVIII века обе женщины оказались в России. Позднее в Берлине мадам Бонейль утверждала, что ее связывали с канцлером Ростопчиным «нежные чувства». Скорее всего, она преувеличивала, точнее, набивала себе цену. Зато остались подозрения, что граф Панин, по выражению Казимира Валишевского, «вкусил прелести» то ли самой мадам Бонейль, то ли ее племянницы.

Так или иначе, а в России мадам пришлась ко двору – к митавскому. Нужно же было приглядывать за королем-скитальцем. И когда Павел I попросил Людовика XVIII покинуть пределы Российской империи, мадам Бонейль передала графу Ростопчину перехваченные письма, изобличавшие графа Панина. Вице-канцлер вел собственные, не санкционированные Павлом I, переговоры с Бурбонами.

Джордж Доу

Портрет Леонтия Леонтьевича Беннигсена (Левина)

Августин Христиан Ритт

Портрет графа Валериана Александровича Зубова

Неизвестный художник

Портрет графа Николая Александровича Зубова

Гравюра Джеймса Уокера

Портрет графа Петра Алексеевича Палена

Джордж Доу и мастерская

Портрет Федора Петровича Уварова

Граф Панин хотя и находился в отставке, но все же представлял угрозу для Ростопчина, поскольку пользовался поддержкой многих сановников, в том числе и лондонского друга Федора Васильевича графа Воронцова. Впрочем, Семен Романович сам пребывал в опале. Зато вдруг ставший любимцем граф Петр Алексеевич Пален пользовался доверием государя и вполне мог при удобном случае убедить его величество сменить гнев на милость в отношении графа Панина. В интересах Федора Васильевича было убедить Павла I в исключительной зловредности бывшего вице-канцлера.

Письма, добытые мадам Бонейль, были представлены государю и привели его в негодование.

На том бы графу Ростопчину успокоиться и более не искушать судьбу. Но он продолжал и дальше отслеживать переписку графа Панина, отчасти по долгу службы, ведь Ростопчин стоял во главе почтового ведомства. Вскоре в руки Федора Васильевича попало новое письмо, уличавшее заклятого врага в нелояльности. Граф Панин осмелился назвать Цинцинатом опального князя Репнина. Ростопчин поспешил доложить об этом его величеству. Павел I вновь пришел в ярость. Что было дальше…

Но прежде расскажем историю роковой женщины.

До сих пор мало говорили о той роли, которую в трагической кончине Павла I сыграла мадам Шевалье. Можно сказать, что именно из-за ссоры с этой женщиной Ростопчин вторично попал в опалу и покинул Санкт-Петербург. А по всеобщему мнению, если бы граф Федор Васильевич оставался при императоре, заговор не имел бы успеха.

Изначально заговорщики не планировали использовать мадам Шевалье для отстранения графа Ростопчина. Но так уж случилось, так уж им повезло.

Мемуаристы часто упоминают мадам Шевалье, но никто не называет ее имени: мадам Шевалье и все. Известно, что она родилась в Лионе в семье бедного танцмейстера месье Пуаро в 1774 году. Семейные традиции и чистый голос, которым наделила ее природа, предопределили судьбу девочки. Семнадцатилетняя мадемуазель Пуаро в 1791 году дебютировала на сцене Лионского театра и вскоре вышла замуж за балетмейстера Пьера Бриссоля, но превратилась в мадам Шевалье, поскольку ее мужа знали не столько по фамилии, сколько по сценическому псевдониму – Шевалье. Под этим именем она и вошла в историю.

Мадам Шевалье обладала не только хорошим голосом, но и актерским талантом. На сцене ей не было равных. Ее муж не был столь талантлив, зато имел коммерческую смекалку и пробивной характер. Он видел, что дарования супруги могут быть проданы намного дороже, нежели за те деньги, которые можно найти в Лионе. Чета Шевалье перебралась в Париж. Вскоре мадам Шевалье блистала на сцене Итальянского театра во французской столице. Здесь и увидел ее директор Императорских театров князь Николай Борисович Юсупов. Он заключил контракты с самой мадам Шевалье, с ее братом танцовщиком Огюстом Пуаро и мужем Пьером Шевалье, и все трое прибыли в Санкт-Петербург в 1798 году.

Некоторые историки годом приезда в Москву называют 1797 год, но это явная ошибка. Мадам Шевалье дебютировала на российской сцене в июне 1798 года. Первое же ее выступление состоялось перед императорским двором и самим императором. Произошло это во время празднества, которое устроили императрица Мария Федоровна и фаворитка в честь возвращения императора Павла, посещавшего Москву и Казань. Как известно, в 1797 году Павел I короновался в Москве, где находился вместе с супругой и фавориткой, а поездок в Казань в 1797 году не совершал вовсе. Следовательно, точными сведениями по этому вопросу поделилась графиня Головина, которая сообщает о первой встрече Павла I с мадам Шевалье в июне 1798 года.

Для императрицы Марии Федоровны праздник омрачился той переменой, которую она заметила в отношении к ней со стороны супруга. Тревога охватила и Нелидову. «Ее случай был на ущербе, и хоть она себе в этом не хотела сознаться, но ее туфля уже не могла больше летать»[201]. Еще бы! Семейство Лопухиных находилось уже в пути из Москвы в Петербург. И в эти часы на сцене появляется мадам Шевалье, также пленившая Павла I, но еще больше пленившая Ивана Павловича Кутайсова. Для последнего, судя по всему, французская певица стала любовью всей жизни. Они жили в открытой связи, у них родилась дочь, Кутайсов до самой смерти носил на груди портрет мадам Шевалье. Ни законный муж, ни могущественный любовник не мешали одновременно и Павлу I пользоваться любвеобильной актрисой. Слухи о любовной связи императора с мадам Шевалье разлетелись далеко за пределы России. Так, герцог Евгений Вюртембергский, тринадцатилетним подростком приехавший в Санкт-Петербург в январе 1801 года, писал в мемуарах: «Я видел там тоже ту знаменитую m-elle Шевалье, французскую певицу, которой, как говорили, Император посвящал свои ночные аудиенции»[202]. Мы уже говорили о том, что в отношениях с женщинами Павел соблюдал «рыцарские манеры», почерпнутые из сочинения Джованни Бокаччо. А потому ничто не мешало ему попользоваться возлюбленной своего любимого фаворита Кутайсова. Некоторые считали, что в жизни Павла I мадам Шевалье играла большую роль, чем Анна Лопухина. Поговаривали, что император вынашивал планы развестись с императрицей Марией Федоровной и жениться на французской актрисе.

Не исключено, что любовная связь Павла I с мадам Шевалье была досужим вымыслом. Возможно, что император проявлял к ней повышенное внимание только как к талантливой актрисе и возлюбленной своего фаворита. Во время обыска, произведенного в ее доме на следующее утро после убийства императора, у нее нашли бланки с подписью Павла I и перстень с его вензелем. Но можно предположить, что чистые бланки, подписанные императором, прятал в доме любовницы граф Кутайсов. Да и перстень еще ничего не доказывает. Но имело значение уже не реальное положение дел, а то, во что верили люди. «Распространяли ли заговорщики такие клеветы нарочно, с целью вербования единомышленников, или действительно такие нелепости пробегали в голове императора? Как бы то ни было, россказни эти распространялись, повторялись, и им верили», – сообщила в воспоминаниях Дарья Ливен[203]. Интрига с мадам Шевалье развивалась одновременно с фавором Анны Петровны Гагариной. Но положение княгини Гагариной представлялось вполне пристойным. Официальная фаворитка, сама знатного, едва ли не царского происхождения (помните, Лопухины состояли в родстве с первой женой Петра Великого), отец – светлейший князь, законный муж – генерал-адъютант, даже распутная мачеха – и у той репутация заметно улучшилась, ведь теперь главный из ее любовников не какой-то подполковник, а начальник конвоя его императорского величества, то есть начальник личной охраны императора. Словом, все вполне благопристойно, все сообразуется с этическими правилами того времени.

А нравы общества несколько изменились за сто лет. Главному военному инженеру Ибрагиму Петровичу Ганнибалу не ставили в вину то, что некогда он был арапчонком Петра Великого. Фельдмаршалу Александру Даниловичу Меншикову редко кто припоминал лотки с пирожками. Как и не принято было обращать внимание на то, что Марта Скавронская, прежде чем стала Екатериной I, обслужила нескольких генералов, в том числе и того же Меншикова.

Но все это истории почти что вековой давности. Да и масштаб Павла не тот, что первого российского императора. То, что было позволено Петру I, не позволено Павлу I. Современники из дворянских родов не желали прощать возвышения вчерашнего брадобрея Кутайсова. А уж восхождение новой Марты Скавронской никак не входило в планы ближайшего окружения его величества, да и простому народу вряд ли пришлось бы по нраву удаление Марии Федоровны. «Более всего запятнано было царствование Павла ненасытным корыстолюбием известной госпожи Шевалье», – записал в мемуарах Август Коцебу[204].

Делился ли Кутайсов своей любовью с государем или проводил ночи с французской актрисой один, уже было неважно. Репутация императора катастрофически пострадала. А мадам Шевалье, чтобы проворачивать свои делишки, было достаточно и Кутайсова. Вместе с законным мужем они торговали влиянием и, весьма вероятно, вели шпионскую деятельность в пользу Наполеона Бонапарта.

Так подкупленная братьями Зубовыми мадам Шевалье убедила Кутайсова поспособствовать их возвращению в 1800 году в Санкт-Петербург. В частности, о ее участии в их судьбе сообщил в «Записках» Николай Иванович Греч. Через год все трое – Платон, Валериан и Николай Зубовы участвовали в убийстве императора.

Связанная с мадам Шевалье подозрительная история и послужила окончательным толчком к отставке Ростопчина. В Санкт-Петербурге находился некий пьемонтец. Его подозревали в шпионской деятельности, о чем доложили графу Ростопчину. Федор Васильевич распорядился о высылке этого иностранца из страны. Во время допросов из уст пьемонтца прозвучали имена мадам Шевалье и ее законного мужа. Узнав об этом, мадам Шевалье добилась того, чтобы этого иностранца быстро судили как обычного преступника, клеймили, били кнутом, приговорили к ссылке, а по пути в Сибирь уморили до смерти.

Разгневанный произволом, учиненным по прихоти мадам Шевалье, граф Ростопчин пришел к Кутайсову. Между ними состоялся тяжелый разговор, который закончился ссорой.

«…Я почитал Кутайсова человеком честным и привязанным к государю, как и я, чувством благодарности… Заметив, что Кутайсов сделался слишком развязен и неразборчив, убедившись, что у него нет других побуждений, кроме соблюдения во всем личной выгоды, я не только разошелся с ним, но перестал посещать его и подходить к нему», – позднее вспоминал граф Ростопчин[205].

Ссорой из-за женщины и воспользовался граф Пален, предпринимавший всевозможные усилия, чтобы добиться отставки и, главное, высылки графа Ростопчина из Санкт-Петербурга. По общему мнению заговорщиков, присутствие Федора Васильевича в столице делало невозможным исполнение заговора. Чтобы добиться своей цели, граф Пален старался поссорить Ростопчина с Кутайсовым. И на его счастье они поссорились сами из-за мадам Шевалье. Палену осталось воспользоваться случаем. И мадам Шевалье, и граф Кутайсов, хотя и ослепленные собственными обидами, вряд ли интриговали бы против Ростопчина, если бы знали, что опала Федора Васильевича откроет дорогу убийцам императора.

Кутайсов, обидевшийся из-за обвинений в адрес своей пассии, донес на Ростопчина Павлу I. Вот тут-то и пошла в ход история с очередным письмом графа Панина.

Вернемся же к ней.

Итак, граф Ростопчин перехватил письмо графа Панина, в котором Никита Петрович называл Цинциннатом князя Николая Васильевича Репнина. Того самого, о котором Федор Васильевич писал: «…Достоин играть главную роль в передних и ползать вместо того, чтобы ходить прямо». Федор Васильевич поспешил доложить о том Павлу I. Император прогневался. Цинциннат – символ добродетели и простоты! Как посмел граф Панин величать этим именем Репнина!

И Павел I приказал московскому генерал-губернатору графу Ивану Петровичу Салтыкову выслать графа Панина из Петровско-Разумовского еще дальше, в глушь, чтобы впредь неповадно было давать опальным вельможам прозвища в честь героев Древнего Рима.

Через некоторое время в Санкт-Петербурге объявился некто Петр Иванович Приклонский, человек из числа доверенных лиц Панина и Репнина. Он явился к графу Палену с повинной. Дескать, не Панин был автором того письма, а он, Иван Петрович Приклонский, и, хотя сознает, что называть князя Репнина Цинциннатом есть преступление против самых основ Российской империи, но уж точно не граф Панин должен нести наказание за эту провинность.

Историю Приклонского и подкинул граф Пален Ивану Павловичу Кутайсову, подсказав брадобрею, что Ростопчин преследует графа Панина из личной ненависти. Дело было представлено таким образом, будто неприязнь Федора Васильевича к графу Панину продолжалась с того времени, когда Ростопчину пришлось дежурить при цесаревиче вместо не явившегося на службу Панина.

Кутайсов, прекрасно знавший характер Павла I, его неуравновешенность и вспыльчивость, преподнес историю в такой момент и таким образом, что вызвал вспышку гнева у императора. Титулованный брадобрей сыграл на самолюбии его величества, дав понять Павлу I, что он, государь, стал игрушкой в руках Ростопчина, орудием мести.

Любопытные подробности этой истории сообщает Август Коцебу. Он также придерживается мнения, что мадам Шевалье была агентом Наполеона Бонапарта. Но несчастного пьемонтца представил жертвой банальной алчности супругов Шевалье. По версии Коцебу, пьемонтец ходатайствовал о пересмотре наследственного дела в интересах одного из Нарышкиных. «Другой Нарышкин, в Москве» – так именовал Август Коцебу интересанта дела. По его словам, пьемонтец поднес мадам и месье Шевалье жемчужное ожерелье и 30 тысяч рублей, пообещав еще 30 тысяч по завершению дела.

Мадам Шевалье попросила об услуге Кутайсова, и тот обратился к императору. Павел I незадолго до этого отменил решение Екатерины II и изменил наследственное решение Анны Никитичны Нарышкиной, урожденной Румянцевой. Ее брак с обер-шенком Александром Александровичем Нарышкиным оказался бесплодным, и она оставила завещание в пользу сыновей фельдмаршала Румянцева, приходившихся ей племянниками. И вот после смерти Анны Никитичны Александр Львович Нарышкин добился того, что по указу Павла I завещание было аннулировано, а наследственное имущество перешло в его, Нарышкина, пользу.

Когда же Кутайсов стал просить за еще одного Нарышкина, император справедливо решил, что это перебор, и в пересмотре дела отказал, запретив вообще говорить о нем.

Некоторое время чета Шевалье водила за нос пьемонтца, убеждая того, что дело движется и вот-вот решится ко всеобщему удовольствию. Наконец пьемонтец окольными путями выведал правду и потребовал вернуть ожерелье и деньги. В ответ прозвучали угрозы и насмешки.

Тогда пьемонтец обратился за помощью к некой загадочной француженке, о которой, по словам Коцебу, «никто не хотел знать, а император терпел». Она обратилась за помощью к графу Ростопчину. По требованию Федора Васильевича загадочная француженка пригласила к себе пьемонтца, чтобы тот еще раз поведал свою грустную историю. На всем протяжении его рассказа граф Ростопчин пряталя за ширмой. Чувство справедливости в Федоре Васильевиче возмутилось в высшей степени. Он доложил о случившемся государю, а тот приказал немедленно выслать господина Шевалье из России. Далее выходило, что Кутайсов никак не мог смириться с тем, чтобы мужа его любовницы выгнали взашей. Бывший брадобрей убедил императора в невиновности Шевалье, а затем обвинил пьемонтца в якобинских настроениях.

О том, что произошло дальше, мы уже знаем.

Записки Августа Коцебу более похожи на авантюрный роман, чем на мемуары очевидца событий. «Еще один Нарышкин из Москвы», который действует через безымянного пьемонтца, это при том, что его близкий родственник Александр Львович Нарышкин состоит в числе личных друзей императора Павла, служит гофмаршалом, а также является директором Императорских театров. Загадочная француженка, которую в обход всех приближенных и фавориток, «терпит император»! Но обращается она не напрямую к государю, а к министру иностранных дел Ростопчину. А последний прячется у нее за ширмой, чтобы собственными ушами услышать росcказни какого-то пьемонтца! Все это больше похоже на эпизоды театральной комедии.

Да и вся история в изложении Августа Коцебу слишком сильно напоминает историю с ожерельем, обернувшуюся грандиозным скандалом для Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

Через полвека Александр Дюма перенес эти события в XVII век и положил в основу сюжета «Трех мушкетеров». Похоже, немецкий драматург Август Коцебу тоже сочинял роман, но, не преуспев в этом начинании, случайно или умышленно перенес наброски в мемуары.

Пален добился своей цели. Государь в сердцах обозвал Ростопчина чудовищем и дал согласие на отставку и высылку его из Санкт-Петербурга в Москву. Практически сразу же Павел I, искренне любивший Федора Васильевича, послал тому собственноручную записку для примирения. Граф Ростопчин написал ответ и отправился на прием к его величеству. Письмо графа императору не передали. Мало того, доложили Павлу I, что озлобленный Ростопчин отвечать не пожелал. Действовавший заодно с графом Паленом обер-гофмаршал Нарышкин сказал Федору Васильевичу, что включил его в список представлявшихся, но в действительности не сделал этого. Ростопчин напрасно прождал высочайшей аудиенции и, решив, что император не желает более его видеть, уехал.

Граф Аракчеев был оставлен от службы еще раньше.

Охрана императора подчинялась Федору Петровичу Уварову. Тому самому офицеру, которого мачеха фаворитки Анны привезла в Санкт-Петербург из Москвы в «сундуке». Графиня Варвара Николаевна Головина в «Мемуарах» писала, что именно Уваров ударил саблей по голове единственного вставшего на защиту царя гусара, успевшего выкрикнуть: «Спасайтесь, государь!» Следует принять во внимание, что сама мемуаристка воочию не видела, как убивали Павла I. Но писала мемуары она по совету супруги Александра I Елизаветы Алексеевны. Можно предположить, что ее воспоминания отражают и взгляды императрицы на прошедшие события.

Сам же Федор Петрович Уваров утверждал, что в злополучную ночь с саблей наголо охранял императрицу Марию Федоровну. Хорошо охранял! Заодно не позволил ей выйти к солдатам и объявить себя императрицей. Он, единственный из участников кровавых событий, остался на службе и считался любимым адъютантом Александра I. Позднее новый император вернул на службу и Леонтия Леонтьевича Беннигсена. Александр I так ценил его военные таланты, что простил участие в убийстве отца.

После отставки Федора Васильевича более никого на пути у заговорщиков не было. Жить и царствовать Павлу I оставалось считаные дни.

Барон Барант в воспоминаниях сообщил о том, что Павел I за несколько дней до смерти пытался вызвать к себе графа Ростопчина. Однако заговорщики задержали послание императора. На следующее утро граф Пален показал его величеству перехваченное письмо и сказал: «Государь, под вашу руку подделываются». Барон Барант пересказал этот эпизод со слов другого мемуариста. Поэтому к его сообщению приходится относиться критически. Но его рассказ отражает общую убежденность, что граф Ростопчин сумел бы предотвратить убийство императора. Если считать сведения барона Баранта достоверными, остается неясным, почему Павел I остался в безысходном положении, что помешало ему возразить графу Палену и потребовать графа Ростопчина к себе[206].

Часто говорят: историю пишут победители, они-то и выставили образ убитого императора в самом неприглядном свете для того, чтобы, сколько возможно, обелить себя и найти оправдание своим преступным действиям. И здесь крайне ценными становятся записки и письма Федора Васильевича Ростопчина, написанные при живом Павле I. Выше было приведено много цитат и ссылок на высказывания нашего героя, из которых видно, что неуравновешенный характер несчастного императора, непоследовательность в действиях, привычка давать волю гневу и ярости по малейшим поводам – все это не более поздние выдумки, а действительно присущие Павлу I качества. И потому, к несчастью для него, трагическое окончание его жизни никого не удивило. «Случилось то, чего можно было давно ожидать: произведен переворот…» – сообщила в письме своей матери великая княгиня Елизавета Алексеевна[207].

Едва известие о смерти императора вырвалось за пределы Михайловского замка, как небывалые веселье и радость охватили жителей Санкт-Петербурга. «Невозможно дать вам отчет в шуме и криках радости, доносившихся до нас и до сих пор раздающихся у меня в ушах», – продолжала великая княгиня Елизавета Алексеевна[208].

Что ж, сегодня нас больше интересует судьба графа Ростопчина. Так что оставим несчастного императора наедине с убийцами и последуем за Федором Васильевичем.

Глава 7

«Лишь только освободили меня от седла и узды, как я побежал рысью…»

Софья де Сегюр

Настоящая часть посвящена жизни и деятельности нашего героя в период со дня восшествия на престол императора Александра I до назначения графа Ростопчина на должность московского генерал-губернатора. Первоначально при составлении плана этой книги я дал такое рабочее название этой главе: «Не у дел при Александре I». Выбрав такой заголовок, я пошел на поводу беглого, невнимательного взгляда. Внешне этот отрезок жизни нашего героя выглядит ничем не примечательным. Граф Ростопчин не занимал никаких государственных должностей, не совершал никаких исторических деяний, не удостаивался особых высочайших милостей, не становился жертвой громких отставок, не попадал в опалу.

Но, перечитав документы, письма и мемуары современников нашего героя, я полностью изменил свое мнение, пришел к выводу, возможно, парадоксальному. Именно это десятилетие стало периодом наивысшего расцвета графа Ростопчина. Выдающегося подъема и успехов он добился сразу же по трем направлениям: в предпринимательстве, в общественно-политической деятельности и на литературном поприще. Конечно же, он не был баловнем судьбы. Прибыльные, эффективные хозяйства, литературная слава и общественно-политическое признание – все это стало результатом энергичной деятельности. Здесь мы видим проявление таких завидных качеств графа Ростопчина, как работоспособность, жесткая требовательность по отношению к себе, высочайший уровень самоорганизации и превосходное, передовое для того времени образование.

Неизвестный художник

Портрет Александра I

Джордж Доу

Портрет графа Алексея Андреевича Аракчеева

С литографии Сальмена

Портрет барона Густава Армфельда

Карл Август Зенф

Портрет графа Петра Христофоровича Витгенштейна

Джордж Доу

Портрет Александра Дмитриевича Балашова

Константин Адт

Портрет Сергея Николаевича Глинки

Луи де Сент-Обен

Портрет принца Георгия Петровича Ольденбургского

Алексей Гаврилович Венецианов

Портрет Николая Михайловича Карамзина

Неизвестный художник

Портрет великой княгини Екатерины Павловны

С гравированного портрета Гопвуда

Портрет Армана Огюстена Луи де Коленкура

С портрета Жана Анри Беннер

Портрет Николая Михайловича Лонгинова

Щукин Степан Семенович (?)

Портрет Николая Николаевича Новосильцева

Дмитрий Григорьевич Левицкий

Портрет Екатерины Романовны Дашковой

С рисунка Ореста Адамовича Кипренского

Портрет Николая Петровича Румянцева

Неизвестный художник

Портрет графа Петра Ивановича Салтыкова

Неизвестный художник

Портрет Михаила Михайловича Сперанского

Гравюра А. Данкана по оригиналу Луи Рубио

Портрет князя Адама Чарторыйского

Мари Элизабет Луиза Виже-Лебрен (?)

Портрет графа Павла Александровича Строганова

Джордж Доу

Портрет Александра Семеновича Шишкова

В 1801 году Федор Васильевич уже не был тем молодым человеком, каким он появился не так уж давно в Санкт-Петербурге, – без связей, со скромным наследственным капиталом за спиной, ищущим способа зацепиться при дворе, укрепиться в свете. Сколько раз в начале карьеры, когда казалось, что фортуна никогда не будет к нему добра, он порывался вернуться в Козьмо-Демьянск и довольствоваться жизнью мелкопоместного дворянина. Теперь он стал одним из богатейших помещиков, обладателем графского титула. Он мог почивать на лаврах – и не в Ливенском уезде, а в подмосковном имении, растить детей и коротать век с супругой и домочадцами.

Послушать самого Федора Васильевича, так он и сделал. Он вставал рано и занимался хозяйством до завтрака. Завтрак подавали в восемь с половиной утра, за столом собиралась вся семья. До десяти часов граф проводил время с женой и детьми. Затем он ездил два часа верхом, укрепляя здоровье. С двенадцати до двух читал. В два вся семья обедала, после чего граф прогуливался пешком и проводил время с женой. В шесть пили чай. До девяти граф распоряжался делами и, если оставалось свободное время, играл в биллиард. Ужинали в девять, а в одиннадцать ложились спать. Пастораль, одним словом, или, как определил наш герой сам, «жизнь фермера, который любит Бога, свою семью благотворит, ложится спать и просыпается без угрызений совести»[209].

Но не мог граф Ростопчин с его кипучим характером довольствоваться деревенской идиллией. Он жаждал деятельности государственного масштаба. Он был первым министром в прежнее царствование, но это было не то, не то. Тогда, даже поднявшись на самую вершину власти, получив чины, богатство и титул, он оставался, или старательно делал вид, что оставался, всего лишь секретарем у царя-сумасброда.

С восшествием на престол Александра I все могло измениться. Молодой император обещал, что все будет как при бабушке. Умные люди понимали, что возврат к прошлому невозможен. Но они несомненно ждали, что, как в лучшие годы Екатерины II, блистать будут великие умы, посредственность останется на задворках. Надежды эти оправдались до некоторой степени, только до некоторой.

Юный Федор Ростопчин готовил себя к государственной деятельности. Зрелый муж граф Ростопчин был готов стать государственным деятелем.

Обо всем этом речь впереди. Начнем же с очень важного понимания: это десятилетие было временем противостояния графа Ростопчина и императора Александра I. Противостояния, закончившегося тактическим поражением его величества и стратегическим поражением Федора Васильевича. В этом противостоянии переплелись как личные мотивы, так и столкновение взглядов. Отчасти отношения с молодым императором напоминали конфликт отца и сына, когда отец всеми силами старается навязать свою любовь, доказать, что без его мудрости сыну не обойтись. А молодой человек бежит от отца, потому что представления о жизни у них разные и объятья отца удушливы.

Как бы Павел I ни внушал нелюбовь к себе, но он был старше нашего героя на десять лет. Такая разница в возрасте накладывала определенный отпечаток на отношения. Иное дело – Александр I. Новый император был на двенадцать лет младше нашего героя. Для графа Ростопчина это был молодой человек, который только вчера дрожал на плацу под испепеляющим взглядом отца, прикусив от обиды губы, и ветер сдувал слезы с его лица. Прошло совсем немного времени, всего-то четыре года с лишком, с того дня, как Александр, напуганный, как бы кто не крикнул в его адрес: «Да здравствует император!», – просил Ростопчина вызвать из Гатчины отца, чтобы тот принял корону из рук умирающей матери.

Покровительственное отношение старшего к младшему нисколько не умаляло благоговения Ростопчина перед царской особой. Слова «государю угодно» были для Федора Васильевича священными, являлись руководством к действиям и образу мыслей графа. Другой вопрос, что молодой император, по мнению Ростопчина, заблуждался в вопросах о том, что его величеству угодно.

Итак, Федор Васильевич Ростопчин страстно желал вернуться на государственную службу, служить императору и отечеству.

Но что же Александр?

В первые годы службы при «малом дворе» Федор Васильевич Ростопчин близко сошелся с великокняжеской четой – Александром Павловичем и Елизаветой Алексеевной. Мы помним, как опечалены были они, когда наш герой отправился в годичную ссылку, и как радовались, когда он вернулся. Казалось бы, граф Ростопчин вправе был ожидать, что, вступив на престол, Александр I призовет его на службу. Но нет, назначения не последовало. За время службы в царствование Павла I открылись новые черты Ростопчина, разглядев которые, молодой император счел за лучшее оставить нашего героя вдали от государственной службы, а еще лучше – подальше от Санкт-Петербурга.

Чаще всего встречается мнение, что Александр I и Ростопчин не сходились во взглядах. Граф был крепостником, а новый государь окружил себя прогрессивной молодежью, затеял либеральные реформы.

Глупости!

А что, граф Аракчеев не был крепостником? Тот самый, по прозвищу Длинный, по прозвищу Бульдог, который, поучая провинившегося солдата, забивал несчастного до смерти! Тот самый, благодаря которому политическое устройство времен Александра I прозывается «аракчеевщиной»?

Или не был крепостником граф Михаил Федотович Каменский, вызванный новым государем из опалы и назначенный генерал-губернатором Санкт-Петербурга?

Примеров можно привести великое множество. Да и о чем вообще тут говорить! Куда могли деться в начале XIX века из стана русских вельмож крепостники?! Они и сейчас, через двести лет, не перевелись!

Объясняют, что граф Аракчеев, в отличие от Ростопчина, свои политические убеждения «считал своею домашней собственностью, а в жизни государственной беспрекословно исполнял то, что повелевал государь»[210]. Теплее, как говорится, теплее, но все же не это главное. При дворе и в непосредственном окружении молодого императора было немало сановников, открыто критиковавших политику государя. Правда, немногие умели делать это столь же язвительно, как Ростопчин. Тем не менее, Александр I мирился с фрондерами, лишь бы дело делали, а смелость суждений чтобы не простиралась дальше болтовни.

А вот чего действительно Александр I тщательно избегал, так это возвышения тех, кто обладал яркими качествами лидера и способен был воодушевлять, вести за собой. Забегая вперед, обратим внимание на назначения главнокомандующих во время войны 1812 года. Только под крайне сильным давлением он согласился на кандидатуру Кутузова. Самому императору куда спокойнее было бы, если бы дело довел до конца Барклай-де-Толли. Когда Кутузов в 1813 году так удачно для Александра I умер, новым главнокомандующим он назначил Петра Христиановича Витгенштейна. Когда же тот вызвал чрезмерный протест со стороны других генералов, император вернул на должность главнокомандующего Барклая-де-Толли.

Витгенштейна, Барклая-де-Толли, но только не Ермолова, не Милорадовича – никого из тех, кто благодаря русской фамилии мог бы завоевать симпатию народа. Чем может обернуться народная слава успешного полководца, Александр I знал не понаслышке – пример Наполеона стоял перед глазами у всей Европы. Потому – Витгенштейн, потому – Барклай-де-Толли. Прекрасные солдаты, талантливые полководцы, но главное – отсутствие политических амбиций. А если бы и имели политические виды, то шансов – ноль. Пусть Витгенштейн и снискал народную любовь как спаситель града Петрова, но не пойдет русский народ за Витгенштейном, разве что тот сменил бы фамилию. Тем более не мог стать народным любимцем Барклай-де-Толли, ему еще французов у стен Москвы не простили. Благословенный царь отличался хитростью, изворотливостью. Оберегая свою репутацию, он держался в стороне от неудач; зато чужие успехи умел с завидной ловкостью превращать в неудачи, хотя бы в глазах общества.

В ночь на 12 марта 1801 года цесаревич Александр по окрику графа Палена утер слезы и отправился царствовать. Петербуржские жители стряхнули пыль с круглых шляп и до утра оглашали улицы радостными криками. Ко двору потянулись экипажи. Вельможи – неважно, осыпанные милостями или опальные, ударом табакерки и тугим шарфом все уравненные в эти минуты, – спешили присягнуть на верность в надежде выхватить счастливый билет на пороге нового царствования.

Федор Васильевич Ростопчин никуда не поехал. Он не собирался, как прочие, «закрыв глаза и зажав уши… без души разыгрывать снова безумную лотерею слепого счастья»[211].

Граф Ростопчин решил ждать, пока его позовут.

Федор Васильевич остался в Москве. Но голос его был слышен в Санкт-Петербурге: граф открыто критиковал новое правление, приправляя критику едкими остротами в адрес самого императора. Александр I не спешил приглашать Ростопчина на службу. Государь предпочел бы вообще обойтись без него.

Но только ли идейные разногласия стали причиной царской немилости или свою роль сыграли причины личного свойства? Графиня Варвара Николаевна Головина в «Воспоминаниях» рассказывала о глубокой обиде, которую молодая императорская чета держала на графа Ростопчина.

Здесь мы должны принять во внимание, что свидетельства современников всегда носят субъективный характер, а тем более записки, созданные спустя продолжительное время после описываемых событий. Это замечание всецело относится к «Воспоминаниям» графини Головиной, тем более что, как указывал Казимир Валишевский[212], графиня Головина писала мемуары по просьбе и под руководством супруги Александра I. А императрица Елизавета Алексеевна никак не могла оставаться беспристрастным свидетелем случая, послужившего к размолвке между ее мужем и графом Ростопчиным, ибо она и была главной причиной конфликта. К тому же, как мы увидим, и у самой графини Головиной имелись весьма веские причины личного характера для того, чтобы в выгодном свете выставить графа Ростопчина.

Итак, в августе 1799 года императрица Мария Федоровна приказала своей невестке, великой княгине Елизавете, прислать ко двору дочь Марию трех месяцев от роду. Императорский двор в это время находился в Павловске.

Граф Ростопчин и граф Григорий Григорьевич Кушелев находились рядом с кабинетом Павла I, когда мимо них прошла Мария Федоровна с маленькой княжной на руках. Со словами «Не правда ли, какой прелестный ребенок?»[213] она прошла в кабинет государя. Через пятнадцать минут она вышла и с ребенком на руках удалилась быстрым шагом. Следом из кабинета государя вышел Иван Павлович Кутайсов и произнес: «Господи, и зачем только эта несчастная женщина ходит расстраивать его своими сплетнями!»[214] По поручению императора он пригласил к его величеству графа Ростопчина.

Пребывавший в состоянии бешенства Павел I сообщил, что настоящим отцом великой княжны Марии является не великий князь Александр, а князь Адам Чарторижский. Император приказал графу Ростопчину немедленно подготовить приказ о ссылке Чарторижского в Сибирский полк.

Граф Ростопчин отказался исполнить повеление его величества, заявив, что переданное является не чем иным, как клеветой, и что ссылка князя Чарторижского только опозорит ни в чем не повинную великую княгиню. Разгневанный император требовал составить приказ. «Тогда Ростопчин, видя, что невозможно его разуверить, ограничился заявлением, что никогда не согласится написать подобный несправедливый приказ, и ушел из кабинета. Государь прислал ему записку, где излагал обстоятельства, оправдывавшие отданное им приказание. Ростопчин вновь отказался повиноваться, и гнев государя наконец успокоился»[215].

Этот эпизод в описании графини Головиной выглядит не вполне убедительно. В ее рассказе граф Ростопчин спорил с пребывавшим в состоянии бешенства императором, отказывался исполнять его приказы, да еще и «ушел из кабинета» в знак протеста! Только что дверью не хлопнул! А разгневанный Павел I написал графу Ростопчину записочку, в которой оправдывал свое приказание! Все это выглядит фантастично. Но давайте запомним записочку Павла I. Вскоре она сыграет важную роль в судьбе Федора Васильевича.

Далее, со слов графини Головиной, графу Ростопчину удалось убедить его величество отправить князя Адама Чарторижского не в Сибирский полк, а посланником к королю Сардинии.

Южная Европа, без сомнения, более приятное место, чем Сибирь. Однако и князь Адам Чарторижский, и великий князь Александр Павлович восприняли назначение посланником в Сардинию как ссылку. Некоторое время они терялись в догадках о причинах царского гнева. А затем граф Толстой пересказал великокняжеской чете Александру и Елизавете подробности свидания императора с трехмесячной внучкой. Рассказал он и о том, что после того, как императрица Мария Федоровна унесла великую княжну, государь беседовал с графом Ростопчиным и Кутайсовым, после чего Федор Васильевич дал поручение подготовить приказ о назначении князя Адама Чарторижского посланником к королю Сардинии. В результате великий князь Александр Павлович и великая княгиня Елизавета Алексеевна остались в полной уверенности, что именно граф Ростопчин и оклеветал их, приписав отцовство великой княжны Марии Александровны князю Адаму Чарторижскому. Причем Федор Васильевич сделал это «по наущению графа Головина, который давно уже питал неприязнь к Чарторыйскому [так ранее писали. – Л.М. Портной], а также мог отомстить великому князю»[216].

Так выглядит эта история в изложении графини Головиной. Если считать ее достоверной, неудивительно, что, вступив на престол, Александр I не желал видеть графа Ростопчина. Графиня Головина в «Воспоминаниях» возвращалась к этой истории еще раз. Следуя за ней, несколько позднее вернемся и мы.

Ближайшими сподвижниками Александра I стали четыре человека, вошедшие в историю первых лет нового царствования под общим наименованием «молодых друзей» императора, или «негласного комитета». Кстати, не так уж они были и молоды, особенно по меркам XIX века. Николаю Николаевичу Новосильцеву было 40 лет, князю Адаму Чарторижскому – 30 лет, Виктору Павловичу Кочубею шел 33 год, самым младшим был граф Павел Александрович Строганов – в 1801 году ему было 27 лет. Но речь не о возрасте. Казалось бы, как минимум двое из ближайших друзей молодого императора могли бы замолвить за Ростопчина словечко его величеству. С Кочубеем наш герой сотрудничал еще при Екатерине II. При Павле I оба входили в Коллегию иностранных дел.

Новосильцеву Федор Васильевич помог выехать в Англию, вдобавок снабдив беглеца рекомендательным письмом к графу Воронцову, когда Николаю Николаевичу грозила немилость Павла I[217].

Но правда и то, что граф Кочубей ушел в отставку вскоре после смерти своего дяди, канцлера Безбородко. Удержаться на службе с таким коллегой, каким был Ростопчин, без сильного покровителя Виктор Павлович не смог. Вероятнее всего, Кочубей был против возвращения графа Ростопчина во власть.

Навряд ли и Новосильцев замолвил слово за Федора Васильевича. Николаю Николаевичу ни к чему было ссориться с графом Кочубеем. Кроме того, он только что вернулся из Лондона и наверняка знал во всех подробностях, как граф Ростопчин «приглашал» занять пост канцлера графа Воронцова. То, что Семен Романович и сам не желал возвращаться на службу в Санкт-Петербург, значения не имело.

Кстати, о графе Воронцове.

Через полтора года после восшествия на престол Александр I назначил государственным канцлером графа Александра Романовича Воронцова, старшего брата лондонского посланника. Молодой граф Михаил, сын Семена Романовича, перешел на службу к дяде. Сам Семен Романович после 17-летнего отсутствия летом 1802 года вернулся на родину. С ним приехала дочь, девятнадцатилетняя Екатерина, будущая леди Пемброк. Молодой государь принимал графа, они подолгу обсуждали вопросы внешней политики и внутреннего устройства.

За полгода пребывания в России граф Воронцов так и не встретился с Федором Васильевичем. Наш герой предпочел совершить поездку по центральным губерниям, а не мчаться в Санкт-Петербург. Граф Ростопчин категорически не хотел выглядеть просителем, он по-прежнему выжидал, когда же его пригласят на службу.

Конечно же, он возлагал надежды на давнего своего благодетеля. А как же? Александра Романовича и Семена Романовича Воронцовых он числил в друзьях. Что ж из того, что при Павле I официальные приглашения в Санкт-Петербург он сопровождал недвусмысленными дружескими пожеланиями не высовываться из Лондона? Разве они не отвечали искренним желаниям самого графа Воронцова остаться в Англии?

Граф Ростопчин и граф Воронцов продолжали переписку во время пребывания Семена Романовича в России. Но самолюбивый Федор Васильевич не стал напрямую просить о том, чтобы за него похлопотали. Ростопчин позаботился о том, чтобы у его благодетеля был нейтральный повод говорить о нем с императором. Тема разговора вроде бы не имела отношения к политике, к назначениям на государственные должности, вопрос касался экономического проекта. Наш герой хотел, чтобы Семен Романович напомнил его величеству о деятельном и, главное, дельном графе Ростопчине. Но если вдуматься, то можно предполагать, что уже тогда Федор Васильевич метил на должность московского градоначальника.

«Вы знаете, что барки, поднимаясь по Оке и по Москве-реке, с великим трудом достигают города Москвы по причине мелководья. Расходы этого пути доходят иногда до чрезвычайных размеров», – сообщал граф Ростопчин[218]. Далее он предлагал построить плотину в бывшем имении князя Гагарина на реке Истре, управляя которой, можно было бы поднимать уровень воды в бассейне Москвы-реки в период судоходства, с тем чтобы барки проходили без затруднений и не приходилось бы использовать бурлаков и лошадей.

Но вот поездка графа Воронцова в Россию подошла к концу, Семен Романович Воронцов с дочерью уехали в Англию. Теперь уже навсегда. Граф Ростопчин ждал. Но прошел год, а о нем так и не вспомнили. В чем же дело? Неужели император так враждебно настроен к нему, что даже заступничество графа Семена Романовича не помогло? Между тем стало известно, что здоровье старшего из братьев Воронцовых стремительно ухудшалось. Было ясно, что должность канцлера ему занимать оставалось недолго. Граф Ростопчин встревожился не на шутку. «Очень вам признателен за письмо от 12 июля; оно рассеяло во мне тягостную мысль, которую начинал я питать о том, что вы меня позабыли. Зная про нежную любовь, которую питаете вы к вашему брату, я хорошо постигаю, что вы должны уговаривать его, чтобы он сложил с себя бремя дел, позаботился о здоровье своем и возобновил спокойную жизнь, которой лишен в настоящем своем положении. Но за его отсутствием кому будут поручены дела? Кто сумеет сдерживать эгоизм, жадность и глупость, коими отличается большинство должностных лиц?» – писал Федор Васильевич графу Воронцову 23 августа 1803 года[219].

Но и это письмо не возымело действия. Тогда Федор Васильевич начал осторожно наводить справки. Вероятнее всего, он получил сведения о том, что за него не только не замолвили словечка, а и напротив – укрепили Александра I во мнении, что не стоит возвращать на службу графа Ростопчина.

Обидевшись, Федор Васильевич прервал всякое общение с графом Воронцовым. Переписка прекратилась на 10 лет.

В письмах к своему другу князю Павлу Дмитриевичу Цицианову граф Ростопчин так говорил об охлаждении отношений с графом Воронцовым: «… Он [граф С.Р. Воронцов. – Л.М. Портной] с приезда его в его отечество и наше точно как на масленице в моем уме скатился с горы…..Видя, как он себя вел в Петербурге и узнав много внутренних об нем анекдотов, я его обратил ныне из богов в идолопоклонники», – так отозвался граф Ростопчин о бывшем своем благодетеле и друге графе Воронцове[220].

Многие склоняются к версии, что причиной размолвки стало расхождение во взглядах на отношения с Пруссией. Но мне представляется эта версия сомнительной. Скорее, Ростопчин ссылался на политические разногласия, чтобы не выставлять напоказ истинную обиду. Они и раньше во многом не сходились во взглядах, что не мешало поддерживать уважительные и дружеские отношения. Подлинная причина размолвки заключалась в том, что граф Воронцов не замолвил слова за графа Ростопчина.

Незадолго до размолвки с Семеном Романовичем наш герой несколько раз встречался с родной сестрой своего благодетеля, знаменитой княгиней Екатериной Романовной Дашковой. В одном из последних писем в Лондон граф Ростопчин поделился впечатлениями о ней: «Ей все кажется, что она живет в 1762 году, и она никак не хочет убедиться, что лучший способ спокойно смотреть на современные события заключается в сознании невозможности устранить зло и в ограничении своей деятельности определенным, непереступаемым кругом»[221].

Когда Федор Васильевич понял, что не может рассчитывать на помощь графа Воронцова, он постарался ближе сойтись с княгиней Дашковой и воспользоваться ее связями. Он сумел подружиться с Екатериной Романовной. Княгиня Дашкова даже позволила Федору Васильевичу переписать письма Дидро к ней и включила графа в завещание, велев душеприказчикам передать нашему герою портрет Екатерины II, украшавший ее спальню.

Граф Ростопчин не скупился на хвалебные отзывы о княгине. Он упоминал Екатерину Романовну в своих произведениях, подогревая таким способом расположение княгини. Так, в 1806 году в очерке «Плуг и соха» Федор Васильевич рассказывал, каких успехов добилась Дашкова в выращивании сирийской пшеницы, прозванной в России «божьей лаской». «Она покоится среди трудов и занятий, сродных благотворной и возвышенной душе ее», – писал Ростопчин о Екатерине Романовне[222]. «Плуг и соха» были опубликованы за подписью Степного дворянина. Некоторое время предполагали, что за этим псевдонимом скрывалась сама княгиня Дашкова, увлекавшаяся сельскохозяйственными опытами, как и Ростопчин.

В самом известном своем произведении «Мысли вслух на Красном крыльце российского дворянина Силы Андреевича Богатырева», опубликованном годом позже, Ростопчин вновь упомянул Екатерину Романовну, назвав ее в числе великих людей России.

В это же время у княгини Дашковой гостили сестры Кэтрин и Марта Вильмот. Марта, в замужестве госпожа Бредфорд, уговорила княгиню написать мемуары, затем тайно вывезла записки княгини из России и пыталась опубликовать их в Англии, чему воспрепятствовал граф Воронцов. Но для нас сейчас интересно другое.

Марта Вильмот вернулась из России в Англию в 1808 году. И уже из Лондона она написала письмо Екатерине Романовне, предупредив ее о том, что граф Ростопчин пытался сблизиться с императорским двором, используя дружеское расположение княгини Дашковой. Мисс Вильмот не назвала в письме открыто имя нашего героя, но так описала человека, от дружбы с которым хотела предостеречь Екатерину Романовну, что сомнений не оставалось: речь шла о графе Федоре Васильевиче Ростопчине.

Что же такое могло произойти в Лондоне – а может, по пути в Лондон, – что могло подтолкнуть Марту Вильмот написать княгине Дашковой письмо с предостережениями, отчего побоялась она открыто назвать имя Ростопчина? Уж не граф ли Воронцов, услыхав о дружбе княгини Дашковой с Ростопчиным, высказал неодобрение по этому поводу? Потому-то, возможно, мисс Вильмот и не назвала имени Федора Васильевича открыто. Граф Воронцов мог предполагать, что однажды Федор Васильевич все же вернется во власть. На такой случай не хотелось оставлять письменного подтверждения действий, принимавшихся против его нового восхождения.

Справедливости ради нужно сказать, что Марта Вильмот могла ополчиться против Ростопчина и без подсказок со стороны графа Воронцова. Существует версия, что англичанка подозревала Федора Васильевича в доносительстве.

Когда мисс Вильмот покидала Россию, ее задержали, и она провела несколько дней под арестом в Кронштадте. Надворный советник Кайсаров не скрывал, что ему поручили найти и изъять записки Екатерины Романовны Дашковой. Российские власти опасались, что мемуары знаменитой участницы переворота 1762 окажутся за пределами государства. Марте Вильмот все же удалось обмануть офицера и вывезти записки в Англию. О записках Дашковой знал Федор Васильевич. Княгиня давала графу Ростопчину читать мемуары. Возможно, мисс Вильмот подозревала, что Федор Васильевич предупредил власти об опасных записках и о планах передать их за границу. По крайней мере, крайне учтивый надворный советник Кайсаров, державший под арестом путешественницу, зачем-то упоминал в разговорах с нею графа Ростопчина.

Впрочем, княгиня Дашкова то ли не разгадала, то ли сделала вид, что не смогла разгадать намеков Марты Вильмот. «Я не могу понять, кто этот человек, который, быв долго в опале и удалении от двора, старался подняться на мой счет», – ответила Екатерина Романовна в письме от 3 ноября 1809 года.

Думаю, графу Ростопчину понадобилось немного времени, чтобы разобраться: отнюдь не разногласия во взглядах на способы управления государством разделяют его с императором. Проницательный наблюдатель понимал, что все разговоры Александра I о конституции и либеральных реформах, все его посиделки с «молодыми друзьями» – не более чем игра. Молодой император затеял реформы, посредством которых рассчитывал повысить эффективность государственного аппарата, но эти реформы никоим образом не ограничивали его власть. Властью ни с кем Александр I делиться не собирался. А того, кто этого не понимал, ждали глубокое разочарование и весьма неприятные последствия.

Тот же Семен Романович Воронцов пришел в ужас от тех «либеральных» в кавычках реформ, которые проводил Виктор Павлович Кочубей. Граф Семен никак не ожидал, что его ученик, человек, который много времени провел в Англии, не усвоил преимуществ либерального устройства и конституционных ограничений монархической власти. Граф Воронцов написал большое послание графу Кочубею, в котором с досадой и болью говорил о том, как под видом прогрессивных реформ внедрили новые формы деспотизма[223].

Напрасно противники либеральных реформ с легкой руки Гавриила Романовича Державина называли «молодых друзей» императора «шайкой якобинцев». На деле они оказались большими реакционерами, чем иные из консерваторов. Да и разговоры о конституции практически прекратились после того, как «молодые друзья» осенью 1802 года из задних комнат, где заседал «негласный комитет», пересели в министерские кресла.

При новом императоре нашлось место всем. Но только Федора Васильевича предпочитали держать не у дел.

Что ж, если графу Ростопчину не давали дела, он умел найти его сам. Федор Васильевич с головой ушел в предпринимательскую деятельность, занялся фермерскими хозяйствами. Сегодня можно многое узнать о том, чем жил Ростопчин в те годы, в том числе и благодаря его сложившейся привычке в подробностях рассказывать о событиях своей жизни в письмах к графу С.Р. Воронцову, написанных до того, как расстроилась их дружба.

Большую часть времени граф проводил в Вороново с семьей. Детей было уже трое: сын Сергей и две дочери – старшая Наталья, и младшая Софья. Были и домочадцы, которым граф предоставил кров. «Общество наше состоит из г-на Крафта, искусного медика и хирурга, который предпочел ехать со мною сюда докторскому месту при нынешнем государе; из одного француза-эмигранта, находящегося при моем сыне и живущего здесь с женою своей, урожд. графинею Миних, дочерью Веры Николаевны, скончавшейся два года назад; из англичанки, которая воспитывала мою жену; и из немца-берейтора, очень даровитого и образованного человека. С ним и с одним музыкантом я занимаюсь музыкой», – рассказывал граф Ростопчин[224]. Француз-гувернер, о котором упомянул Федор Васильевич, – это граф д’Аллонвилль, а его жена – это Екатерина Антоновна, дочь графа Антона Сергеевича Миниха и Веры Николаевны, урожденной Чоглоковой, предмета первой, еще детской влюбленности Павла I. Таким образом, Екатерина Антоновна по отцовской линии приходилась дальней родственницей знаменитому фельдмаршалу Миниху, а по материнской принадлежала к роду Чоглоковых.

Теперь все они рассчитывали на графа Ростопчина, на то, что он прокормит их и даст им кров.

Павел I за время своего правления частенько отправлял тех или иных вельмож в их собственные имения. И это были такие своеобразные ссылки, поскольку император выдворял их из Петербурга не за провинности, допущенные на службе, а за упущения в принадлежащих им деревнях. Император требовал, чтобы помещики навели порядок в своих вотчинах, обеспечили исполнение реформ, добились облегчения жизни крестьян и обеспечили эффективность своих сельских хозяйств. Большинство же из сосланных по этим причинам, привыкшие барствовать в годы правления Екатерины II, продолжали праздную жизнь вдали от столицы, а обиды свои вымещали в мемуарах, описывая жестокость и произвол Павла I.

Теперь наш герой решил по собственному почину стать фермером и создать образцовое фермерское хозяйство. За дело граф Ростопчин взялся основательно, но и с размахом одновременно. Он решил внедрить в России передовые достижения и опыт английских фермеров. «Англичане превзошли всех в умении улучшать землю и собирать обильные урожаи», – писал он.

За помощью граф Ростопчин обратился к настоятелю русской церкви в Лондоне Якову Ивановичу Смирнову. Федор Васильевич просил прислать ему машины и толкового управляющего.

Он закупил более ста голов овец и баранов шведской породы и задумал скрестить их с английскими овцами. Он планировал за несколько лет вывести новую породу, которую будет отличать внешняя красота и превосходная шерсть.

Но исполнению замысла мешала одна сущая безделица – английских овец-то у графа Ростопчина не было.

Зато в ту пору еще был друг, граф Семен Романович Воронцов. Федор Васильевич просил Семена Романовича прислать ему английских овец и баранов. Просьба оказалась весьма щекотливой. Англичане очень дорожили породами своих овец, производство качественной шерсти стало одним из важнейших преимуществ государственной экономики по сравнению с экономиками других стран. Не зря «овцы съели людей». В связи с этим королевские власти запретили экспорт английских овец под страхом смертной казни. Граф Ростопчин это знал. Но также знал он и то, что контрабандисты, невзирая на риск, вывозят из туманного Альбиона овец, правда, в небольших количествах. Настойчивый Федор Васильевич решил склонить к незаконным сделкам российского посла. «Мне хорошо известно, что в Англии запрещено их вывозить под опасением смертной казни… Вам будет очень легко приобрести их на Ваше имя. Желаю не более 12 овец и 4 баранов», – писал наш герой графу Воронцову 23 ноября 1803 года. Семен Романович оставил просьбу Федора Васильевича без внимания. Переписка прекратилась почти что на десять лет по причинам, о которых мы говорили выше.

Граф Ростопчин не рассчитывал, что английские технологии и знания, примененные на русской почве, сами по себе дадут результаты. Тем более что перед глазами нашего героя были весьма неудачные примеры. По его свидетельству, половина скота, поступавшего на государевы фермы, погибала от нерадивого ухода. Что и говорить, управление казенной собственностью никогда эффективностью не отличалось.

Важнейшим для себя делом Федор Васильевич посчитал изучение и обобщение опыта работы русских заводчиков. В ожидании исполнения своих просьб, порученных Якову Ивановичу Смирнову, граф предпринял путешествие по России. Он объездил четыре губернии и всюду изучал быт и способы ведения хозяйства. Выбранные места из писем, где наш герой рассказывал о своих наблюдениях, пожалуй, затмили бы известный труд Радищева, если бы были изданы отдельной книжкой.

В Воронове граф Ростопчин открыл английскую школу земледелия, о чем сделал сообщение в газете. Он искал возможности не только самому использовать передовые достижения, но внедрить их в других хозяйствах. «Крестьяне там не более обременены работой, чем в других местах: земледельческие машины, порядок и система – вот что дает доход в пять раз более обыкновенного», – рассказывал князь Андрей Иванович Вяземский[225].

Амур-Огюст-Луи-Жозеф Бертло, барон де Бай, посвятил себя изучению России и издал около сорока книг. Одну из них он целиком посвятил хозяйству графа Ростопчина. Книга вышла в 1909 году в Париже под названием «Вороново. Ростопчинский замок» («Voronovo. Le Chateau de Rostoptchine». Par le Baron de Baye. Paris, 1909)[226]. Петр Иванович Бартенев отметил, что с точки зрения русского человека было бы правильнее назвать книгу «Ростопчинское поместье». Но то, что русскому богатому помещику служило обычным домом, французам казалось замком.

Свой опыт и накопленные знания Федор Васильевич обобщил в очерке «Плуг и соха», о котором мы уже упоминали выше. Степной дворянин – так подписался автор под своим сочинением – подробно рассмотрел преимущества и недостатки сохи и плуга. Непосвященный читатель не сразу поймет, о чем идет речь, поскольку в обиходе слова «плуг» и «соха» часто используются как синонимы. Соха – изобретение славянских народов. Плуг известен еще с античных времен и представляет собой орудие более совершенное, чем соха. Тут мы поспорили бы с графом Ростопчиным. Федор Васильевич дал вполне определенные рекомендации, как усовершенствовать соху, чтобы она не уступала по производительности плугу. Одно из главных усовершенствований, рекомендованных нашим героем, – колесо, благодаря которому соху не нужно будет поддерживать руками. На мой взгляд, в результате такой модернизации соха как раз и превратится в плуг. Последний имеет много разновидностей, вот соха на колесе и станет одной из них. Но не будем вдаваться в подробности. Те, кому интересны технические детали, могут воспользоваться Интернетом и получить наглядное представление о предмете разговора.

Да и в очерке графа Ростопчина Плуг и Соха – это не столько сельскохозяйственные орудия, сколько метафоры, символизирующие английскую и русскую системы хозяйствования. Федор Васильевич не только использовал свой опыт, но и анализировал статистические материалы, чтобы доказать, что английские фермы с их порядками и укладами, начиная от отношений между владельцами и наемными работниками и заканчивая орудиями производства, не могут быть эффективно применены в российских условиях. Слепое подражание ведет к чрезмерным расходам и проигрыше в конкуренции.

Граф Ростопчин заранее отверг обвинения в квасном, как сказали бы сейчас, патриотизме, когда из любви ко всему русскому априори не признаются иностранные достижения. «Хотя я русский и сердцем и душой и предпочитаю Отечество всем землям без изъятия; но не из числа однако ж тех, которые от упрямства, предрассудков и самолюбия пренебрегают вообще все иностранное и доказательства отражают словами: ПУСТОЕ, ВЗДОР, НЕ ГОДИТСЯ»[227].

Основная причина заключается в различиях социального устройства российского и английского обществ. Там – капиталистический способ производства. В России – пока еще феодальный. На скорые перемены рассчитывать не стоит. Граф Ростопчин привел сведения о том, что в центральных российских губерниях крестьянам достаточно было работать 24 дня, чтобы обеспечить себя и свою семью продовольствием на целый год. Многие ленились и предпочитали выпрашивать пропитание у помещика, а собственную землю не обрабатывать вовсе. При такой ситуации в первую очередь сами крестьяне не желали никаких перемен. «Можно ли, не показав крестьянину очевидной пользы, решить его переменить вдруг образ его жизни и работу?.. На что и так трудную крестьянскую работу обращать в египетскую?»[228] В этих заключениях кроется и причина неприятия либеральных реформ. Федор Васильевич Ростопчин понимал, что с отменой крепостного права крестьяне под видом обретения свободы потеряют землю, то есть лишатся драгоценной собственности, которая позволяет им, отработав 24 дня, оставшееся время года жить в сытости и относительном достатке.

Выпустив сочинение «Плуг и соха», Федор Васильевич Ростопчин подвел итог своей деятельности рачительного помещика. Он наладил хозяйство, которое и впредь работало эффективно уже без непосредственного руководства со стороны нашего героя. Теперь граф сосредоточился на вопросе возвращения к государственной деятельности. В конце 1806 года письмом от 17 декабря он вновь напомнил о себе императору. Федор Васильевич выражал преданность его величеству, высказывал тревогу по поводу мыслей о вольности, овладевавших умами, и призывал гнать прочь из России «сонмище ухищренных злодеев»[229].

Можем ли мы сказать, что граф Ростопчин был реакционером, противником прогресса? Конечно ж нет, хотя зачастую именно так его и представляют. Должно отметить, что имеется большая доля его собственной вины, а может, наоборот, заслуги в том, что он порою представлялся и современникам, и потомкам чуть ли не мракобесом. В частности, виною тому чересчур азартная пропаганда патриархального образа жизни и воспитания, которое мы видим в художественных произведениях графа.

Обратимся к написанному примерно в одно время с очерком «Плуг и соха» сочинению «Ох, французы! Наборная повесть из былей, по-русски писанная». Здесь в полной мере раскрывается яркий талант графа Ростопчина как литератора и в то же время самым наглядным образом проявляется несостоятельность его идей культурного и политического изоляционизма. Сюжет повести построен на истории женитьбы главного героя Луки Андреевича Кремнева на княжне Глафире Юрьевне Мишурской. Повествование ведется с юмором, с описанием множества красочных деталей, то и дело в судьбе героев возникают перипетии, которые тут же разрешаются комическим образом, и в конце концов дело заканчивается счастливым браком. Более всего сюжет подходит для водевиля, а в наше время материал мог бы послужить для экранизации в духе «Женитьбы Бальзаминова» или «Соломенной шляпки».

На страницах повести появляется сатирический персонаж, который мы еще встретим в «Вести, или Убитый живой». Это Маремьяна Бобровна Набатова, прообразом которой была влиятельная Настасья Дмитриевна Офросимова.

Повесть «Ох, французы!» отличается многоплановостью. Ростопчин постоянно отвлекается от сюжетной линии и то пускается в рассуждения, то приводит вставные рассказы, одни из которых возвеличивают все русское и иронизируют над поклонниками французской культуры, другие высмеивают предрассудки и косность обывателей, в том числе и представителей высшего света. То и дело меняется стиль повествования, словно автор обращается то к образованному обществу, и тогда его речь – это речь интеллектуала и блестящего эрудита, то к простонародью, и тогда язык становится нарочито простым, отчасти лубочным и насыщенным яркими образами. В 1812 году именно этим стилем воспользуется граф Ростопчин в дружеских посланиях от московского главнокомандующего к жителям Москвы, прозванных «афишками». Однако многочисленные отступления и вставки нисколько не делают повесть скучной, а, напротив, в конечном итоге придают ей цельность и законченность. Кажется, что граф Ростопчин уловил и использовал многие литературные приемы, к которым впоследствии будут прибегать наши классики.

На страницах его сочинения вдруг появляются кулинарные рецепты, и читатель узнает, что няня – это не только нанятая для присмотра за ребенком женщина, а еще и вкусное блюдо из телячьей головы и гречневой крупы.

А возьмите описание кареты, сыгравшей роковую роль в жизни Луки Андреевича. Кажется, что она вот-вот заживет собственной жизнью. Не отсюда ли спустя двадцать лет появился нос коллежского асессора Ковалева?

Повесть преследует вполне четкую цель, что видно из самого названия. Верный себе, граф Ростопчин высмеивает последователей французской культуры и превозносит русскую культуру. «Я не философ, а русский, живу по-русски, думаю по-русски, и если б не родился русским, то сокрушался бы, что не русский»[230]. Современному читателю так и хочется добавить: «Я русский бы выучил только за то…»

Ростопчин выступает уже не просто апологетом всего русского, его идеи становятся более радикальными, теперь он признает только русское. «Хоть мамы эти, кои хаживали за детьми и были простые барские барыни, без просвещения, в набойчатых или ситцевых кофтах, с повязанным на голове платком, но они отнюдь у детей ни умов, ни сердец не портили; хотя и пугали их волками, мертвецами и смертью-курноской, но не говаривали, что отец дурак, мать зла, что все после детям достанется. И чем жены английского конюха, швейцарского пастуха и немецкого солдата должны быть лучше…»[231] – писал граф Ростопчин, призывая оградить детей от иноземного воспитания.

Возникает чувство, что это уже не тот Ростопчин, который написал «Плуг и соху», где отвергал слепое поклонение загранице, но все же призывал использовать передовые достижения англичан. В повести «Ох, французы!» наш герой предлагает и вовсе отгородиться от внешнего мира. Достаточно, чтобы «по-русски… учил священник, арифметике сам отец»[232].

Полагаю, что здесь наш герой поддался чрезмерному азарту, а не искренним убеждениям. В любом случае, литературный талант пересиливает и доказывает несостоятельность идеи культурного изоляционизма. Во-первых, сам автор постоянно демонстрирует высокую эрудицию, прекрасное знание античной и современной западной культуры. Во-вторых, граф Ростопчин высмеивает предрассудки и невежество, но удивительным образом игнорирует то обстоятельство, что выведенные им сатирические типы как раз и являются порождением той системы воспитания, которую он преподносит как единственно правильную.

В действительности Федор Васильевич выступал против резких, революционных изменений. Он полагал, что реформы должны совершаться вслед за приобретением знаний, вслед за повышением образованности. Но и заблуждаться не будем. Что касается политического устройства, то Ростопчин был последовательным монархистом и ярым противником малейших проявлений народовластия.

В обществе царила сложная атмосфера: с одной стороны, ужасались кровавым последствиям революции во Франции; с другой стороны, господствовала мода на все французское, в том числе и на идеи. «…Одеты мы по-европейски, но образованности у нас еще очень мало. Самое худое то, что мы перестали быть русскими, купив знание иностранных языков ценою дедовских нравов», – высказывался граф Ростопчин еще в 1803 году[233].

Влияние Франции беспокоило задолго до появления на политической сцене Наполеона Бонапарта, причем тревогу выражали не только националистически настроенные, но и просто критические умы. Граф Семен Романович Воронцов в 1785 году предостерегал канцлера Александра Андреевича Безбородко от предоставления французам каких-либо преференций в российских морских портах. Конечно, можно сказать, что граф был лицом заинтересованным, поскольку служил послом в Англии и отвечал за благоприятные отношения с Лондоном. Но примечательны следующие слова Семена Романовича Воронцова: «Я знаю, что сие неизбежно и что поздно или рано мы будем в руках этой коварной [французской. – Л.М. Портной] нации»[234].

Вот и наступило то время, когда перспектива оказаться «в руках этой коварной нации» стала реальной угрозой. По крайней мере так считал граф Ростопчин, и, нужно признать, небезосновательно.

Формальным поводом обратиться к царю с письмом послужили указы императора «О составлении и образовании временных ополчений или милиции» и Сената «О высылке из России всех подданных французских». Граф приветствовал эти решения по сути, но выступал с резкой критикой порядка исполнения. Указ Сената позволял остаться в государстве тем, кто даст присягу на верность Российской империи. Федор Васильевич справедливо восклицал, что хорошо устроившиеся французы с легкостью дадут присягу, но продолжат действовать во вред России.

Но все это слова, слова, формальный повод снестись с его величеством. А между строк – недвусмысленное изъявление желания вернуться к государственной деятельности.

Своим письмом наш герой давал Александру I возможность пригласить его, графа Ростопчина, на службу как бы без давления со стороны, по собственной высочайшей воле. Император этим шансом не воспользовался. Отставной неуемный сановник своим посланием рассердил государя. Александр I ответил с нескрываемым раздражением. «Граф Федор Васильевич! К немалому удивлению моему, письмо ваше от 19 декабря содержит изъяснение такого образа мыслей, который вовсе не сходствует с тем, что мне поныне известно было… Я желаю, чтобы вы яснее представили мне, в чем состоят те нелепые разглашения, своевольство, презрение к министерству и неуважение законов, которые, по словам вашим, погашают преданность и любовь ко мне народа… Опасение ваше о толках мнимой вольности, которые, впрочем, несвойственны истинному просвещению, а разве тому, которое называется вами несчастным, и ничто иное есть как невежество, было уже предусмотрено… Я желал бы только знать, какой повод имели вы к заключению о внушениях слугам о вольности, которые делаются здешними французами и заставляют ожидать их Бонапарте» – в таких выражениях прозвучал ответ его величества нашему герою[235].

Что ж, позорный Тильзитский мир еще впереди. А в декабре 1806 года русская армия только-только вступила в войну против Франции, получившую названия «война четвертой коалиции» или «русско-прусско-французская война». Александр I еще верил в военный гений возвращенного на службу убийцы своего отца барона Леонтия Леонтьевича Беннигсена. Император еще готовился появиться в расчищенной русскими штыками Европе и просветить народы на путях либеральной монархии.

Но через полгода побежденный Александр I вернулся из Тильзита столь сильно расстроенный, что, махнув рукой на внешние приличия, ни от кого не скрываясь, отправился к Марии Антоновне Нарышкиной, к «Минерве похоти», как назвал ее Державин. Государь искал утешения в объятиях любовницы, ибо в глаза супруги-императрицы и вдовствующей императрицы-матери смотреть был не в силах.

Грозно звучали слова императора в ответе графу Ростопчину: «Я желал бы только знать, какой повод имели вы!..»

А вот он, повод, ваше величество!

Вот он: герцог де Ровиго, Анн Жан Мари Рене Савари, собственной персоной прибыл в Санкт-Петербург.

Тильзитский мир был унизителен для России и лично для Александра I. Впрочем, подписывая договор, Наполеон думал об интересах своей империи. Унижение российского царя было побочным, но приятным для Бонапарта следствием. Французский император не преминул показать Александру I, что отныне миром правит он, Бонапарт, а российскому монарху надлежало смиренно глотать обиды. Послом в Россию Наполеон направил Савари.

Двумя годами ранее Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский, командовал собственной казнью. Последнего представителя из рода Бурбонов-Конде расстреляли у стен Венсенского дворца. Александр I направил Бонапарту возмущенную ноту. Наполеон ответил: «Жалоба, предъявляемая ныне Россией, побуждает задать вопрос: если бы стало известным, что люди, подстрекаемые Англией, готовят убийство Павла и находятся на расстоянии одной мили от русской границы, разве не поспешили бы ими овладеть?» Александр I вынужден был проглотить оскорбление. А ныне должен был принять Савари в качестве французского посла. Того самого Савари, который руководил арестом и судом над герцогом Энгиенским.

Вскоре Наполеон увидел, что допустил крайность с этим назначением. Самому-то российскому императору ничего не оставалось, как терпеть. Но работа Савари оказалась малоэффективной, поскольку не только Александр I, но и царские сановники не испытывали симпатии к одному из главных организаторов убийства герцога Энгиенского.

Тогда Наполеон Бонапарт немного подсластил пилюлю. В ноябре 1807 года он назначил нового посла – Армана де Коленкура. Он также участвовал в похищении герцога Энгиенского, о чем российский император знал. Остальным же предлагалось чаще вспоминать о том, что именно Коленкур в 1801 году приезжал в Санкт-Петербург, чтобы от имени Наполеона Бонапарта поздравить Александра I со вступлением на престол.

Что ж, убийцы августейших особ чувствовали себя в безопасности под сенью российской короны, пока таковая украшала голову Александра I. Вспоминал ли тогда государь свои слова, брошенные в ответ графу Ростопчину: «Я желаю, чтобы вы яснее представили мне, в чем состоят те нелепые разглашения… которые погашают преданность и любовь ко мне народа?»

Александр I не желал замечать нашего героя. Граф Ростопчин добьется того, чтобы о нем заговорили все, чтобы императору не осталось ни малейшей возможности игнорировать его.

Более четверти века Россия, и в первую очередь высшие слои общества, находилась под сильнейшим влиянием французской культуры. Революция 1789 года внушала ужас, но она же породила и массы эмигрантов, которые нанимались в учителя, в гувернеры – все эти наставники передавали своим воспитанникам свои знания, свои мысли, свои взгляды. Но военные неудачи и в особенности Тильзитский мир пробудили патриотические чувства в обществе. Антифранцузские настроения обернулись мощной волной, на гребне которой возвышался граф Ростопчин. Ему, собственно, уже и не нужно было предпринимать дополнительных усилий, чтобы заявить о себе и оказаться в центре внимания; достаточно было просто отпустить вожжи.

В начале 1807 года, еще до заключения тильзитского соглашения с Наполеоном, распространялось в рукописных списках ставшее самым знаменитым сочинение Федора Васильевича Ростопчина «Мысли вслух на Красном крыльце».

Герой сочинения – дворянин из небольшого города Ефремова Тульской губернии Сила Андреевич Богатырев, отставной подполковник, кавалер орденов святого Георгия и святого Владимира, в третий раз избранный предводителем дворянства. Несложно увидеть за литературным персонажем личность автора – выходца из города Ливны Орловской губернии, отставного генерала, кавалера ордена святого Александра Невского, ордена святого Андрея Первозванного и многих других орденов, неофициального предводителя московского дворянства.

Сила Андреевич приехал в Тулу закупать ружья «по случаю милиции», то есть для исполнения того самого упомянутого выше указа императора «О составлении и образовании временных ополчений или милиции», послужившего поводом для обращения к его величеству. Император не пожелал слушать графа Ростопчина. Теперь устами выдуманного героя граф Ростопчин обратился ко всей России.

В Туле Сила Андреевич Богатырев узнал о победе под Прейсиш-Эйлау и отправился в Москву, чтобы навести справки о своих сыновьях, брате и племяннике. В Москве, отстояв службу в Успенском соборе, он сел на Красное крыльцо, то есть на ступени Грановитой палаты, и стал размышлять вслух.

Далее и последовала основная часть сочинения – обращение ко всему русскому народу и в первую очередь к дворянству, призыв к чувству национальной гордости, предложение отказаться от подражания французам, среди которых, по убеждению героя, и нет никого достойного подражания.

Здесь же выражено и отношение автора к царствующему императору: «Боже, сто лет здравствовать государю нашему, а жаль дубины Петра Великого: взять бы ее хоть на недельку из кунсткамеры да выбить дурь из дураков и дур»[236].

Сочинение графа Ростопчина российская общественность встретила с восторгом. «Мысли…» завладели умами, о сочинении говорили, в «Московских ведомостях» появилась восторженная рецензия. Голос Ростопчина стал голосом народа.

Через пять лет Александр Семенович Шишков в заключение своего «Рассуждения о любви к Отечеству» написал: «Я покусился сказать нечто о любви к Отечеству, голос мой слаб; не столько достоин внимания вашего, почтенные посетители, сколько бы я того желал. О, если бы искусство пера моего могло сравниться с жаром моего усердия!»[237]

Искусство пера графа Ростопчина отражало жар многих усердий. Тогда, в 1807 году, А.С. Шишков не удержался от соблазна и без ведома автора издал «Мысли вслух на Красном крыльце». При этом Александр Семенович внес некоторые изменения в первоначальный текст. Так, он из перечня великих людей, которых перечислял герой сочинения ефремовский дворянин Сила Андреевич Богатырев, исключил Дашкову и Маркова.

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова в представлении не нуждается. А Марков – это граф Аркадий Иванович Марков (иногда его фамилию пишут как Морков), государственный деятель эпохи Екатерины II, тот самый вельможа, который был правой рукой во внешнеполитических делах последнего фаворита великой императрицы князя Платона Александровича Зубова. Аркадий Иванович и впрямь был талантливым дипломатом и неутомимым тружеником. Граф Марков и граф Ростопчин походили друг на друга характерами. Аркадий Иванович, как и наш герой, отличался острым умом и насмешливым нравом. По воле Екатерины II они чуть было не породнились. Императрица хотела, чтобы граф Марков взял в жены Анну Степановну Протасову. Аркадий Иванович отказался, заявив, что и он, и Анна Степановна столь дурны собою, что только обезобразят человечество своим браком. В годы царствования Александра I граф Марков занимал радикально антифранцузскую позицию и призывал к войне с наполеоновской Францией.

Конечно же, граф Ростопчин был не в восторге от столь вольного обращения с его текстом. Особенно ему не понравились дополнения, сделанные издателем. Александр Семенович Шишков счел нужным смягчить тон сочинения и добавил от себя такую фразу: «Если читателю не понравятся некоторые жесткие выражения Силы Андреевича, то да простит ему оные, уважив горячее чувство и любовь к отечеству, искони славившемуся гостеприимством, веротерпением и покровительством гонимых за честность и правду». И совершенно неприемлемым стало для графа Ростопчина упоминание барона Беннигсена. Сила Андреевич Богатырев, закончив свои мысли, поднялся с Красного крыльца со словами: «Ура, русские! Вы одни молодцы. Победа пред вами, Бог с вами, Россия за вами». Шишков к этому добавил еще «Слава тебе, храбрый Беннигсен!»

Дополнение было не случайным и представлялось издателю логичным. Еще недавно русская армия отступала и в ходе отступления терпела невиданные потери. Главнокомандующий престарелый граф Михаил Федотович Каменский едва не сошел с ума и, бросив войска, бежал. Новым главнокомандующим был назначен Леонтий Леонтьевич Беннигсен, который почти сразу же дал бой французской армии под командованием самого Наполеона Бонапарта. Сражение под Прейсиш-Эйлау стало самым кровавым за всю историю войны. Позднее возобладало мнение, что бой был бессмысленным и не принес ни одной из сторон никакой пользы, а только огромные потери. Однако современники восприняли результаты сражения как победу русского оружия. Вот почему издатель посчитал возможным редактировать сочинение графа Ростопчина, добавив панегирик новому главнокомандующему.

Но граф Ростопчин не простил барону Беннигсену участия в убийстве Павла I и, конечно же, не стал бы славить цареубийцу.

Недовольный действиями издателя, Федор Васильевич за свой счет издал новый тираж «Мыслей…», добавив «Письмо Силы Андреевича Богатырева к одному приятелю в Москве». Новое сочинение стало ответом Александру Семеновичу Шишкову. «Зачем перекроили меня? – спрашивал граф Ростопчин устами литературного героя. – Ведь я думал, что хотел, а другой изволил придумать иное. Кто просил? Иного всунули, другого вытолкнули, а там оговорка: жестка, дескать, речь. И ведомо так, вить правда не пуховик»[238].

Изданное самим графом Ростопчиным сочинение разошлось неслыханным для того времени тиражом. Семь тысяч экземпляров! Думал ли Федор Васильевич Ростопчин, что «Мысли…» станут событием литературы? Предполагаю, что нет. Граф Ростопчин выступал в качестве пропагандиста. Впрочем, одно другому не противоречит. Его сочинение и рассматривается как произведение, которое преодолело рамки просто литературы, превратилось в манифест, воодушевивший и сплотивший тысячи и тысячи русских людей.

Но важно отметить вот какое свойство Ростопчина-пропагандиста. Граф подчинял свое перо определенной задаче и, добиваясь художественными средствами ее достижения, отнюдь не всегда говорил то, что думал на самом деле. Главным для него было воздействие на читателя. Ради этого он мог погрешить против своего личного отношения. В случае с «Мыслями…» мы видим это на примере характеристики Наполеону Бонапарту. «Угорелая кошка», «кочерга» – так называл Сила Андреевич Богатырев французского императора и продолжал: «Мужичишка в рекруты не годится; ни кожи, ни рожи, ни виденья; раз ударить, так след простынет и дух вон…»[239]

Совершенно иное отношение к Наполеону Бонапарту высказывал Ростопчин в частных письмах, хотя и предрекал французскому императору скорое падение. «Вопреки всем французским военным приготовлениям и грозе Бонапарта, я уверен, что сему последнему несдобровать; потому что… войну ведет он один, а одного человека… всегда можно одолеть. Но мне будет очень жаль, если он погибнет, потому что я считаю его великим человеком и, зная сам, что такое род человеческий, я даже извиняю ему качества выскочки. Государь или глава народа может у себя дома жить, как ему захочется; но когда он на виду у всех, необходимо, чтобы окружало его величие, чтобы личность его внушала уважение и являла в нем повелителя подданных. Можно ненавидеть этикет, относиться с презрением к околичностям и пышным оказательствам, но нельзя царствовать инкогнито»[240].

Вскоре после заключения Тильзитского мира французские дипломаты докладывали о появлении так называемой «русской партии», или «партии старых русских». Неформальный центр «партии» находился в Москве, представляли его два друга, два единомышленника, сблизившихся через состоявших в отдаленном родстве жен: граф Федор Васильевич Ростопчин и Николай Михайлович Карамзин. Михаил Яковлевич Морошкин писал: «Главный центр и очаг этой партии была Москва (в ней проживали Н.М. Карамзин, Ф.В. Ростопчин, С.Н. Глинка), а главным поджигателем ее был Ростопчин; под его подстрекательством этот город падших величий совершенно превратился в клуб фрондистов»[241].

После заключения Тильзитского мира популярность Александра I упала настолько, что французские дипломаты опасались нового переворота. Французский генеральный комиссар по торговым делам Жан Батист Бартоломье де Лессепс докладывал 22 октября 1807 года по старому стилю из Санкт-Петербурга министру внешних сношений Жану Батисту Номперу де Шампаньи: «Настоящие обстоятельства дают мне возможность напомнить вашему превосходительству… по поводу злобного настроения, господствовавшего в России против императора Александра, и войти в некоторые подробности о кознях, направленных против него; это тем более заставляло опасаться несчастного события, что привычка здесь к этому доказала, насколько это легко. Низвергнуть зараз северного монарха и счастливую систему, связывающую его с Францией, – вот в чем состоял план недовольных, число и смелость которых не соблюдали даже законов приличия и осторожности, обычных при подобных обстоятельствах»[242].

Судя по воспоминаниям современников, граф Ростопчин сочинял много. Он писал небольшие пьесы, которые зачитывал в обществе и сразу же после прочтения собственноручно уничтожал. Федор Васильевич рвал рукописи в клочья, не позволяя никому сделать копии. Как тут не вспомнить слова его собственного персонажа, как не воскликнуть вслед за Маремьяной Бобровной Набатовой: «Ну, как изволили пуститься!.. Браво! Жаль, что у меня память слаба и что я забыла записную книжку…»[243]

Однако публика принимала его выступления с восторгом. Он по-прежнему оставался остроумным и интересным собеседником, но при этом и желчный характер нашего героя никуда не делся. «Я… чувствовала к нему [Ростопчину. – Л.М. Портной] какое-то отвращение, которое не сумею объяснить, – признавалась актриса Луиза Фюзиль. – А между тем я с удовольствием слушала его, так как разговоры его были поучительны, увлекательны, язвительны, пересыпаны порою остроумием, которое неизменно имеет успех»[244].

Вот пример его остроумия, описанный современницей. Однажды граф Разумовский пожаловался, что не может выселить из флигеля своего дворца семью, которой некогда сдал внаем жилище. Он всячески увещевал арендаторов, что это помещение теперь нужно ему самому. Однако они тянули с выселением, намереваясь дождаться постройки собственного дома.

– Ну, я вижу только один исход, и я бы к нему прибегнул, – сказал граф Ростопчин.

– Какой? – воодушевился граф Разумовский.

– Поджечь флигель, – ответил граф Ростопчин.

Свидетельницей их разговора оказалась Луиза Фюзиль, которая поместила эту историю в своих воспоминаниях. События происходили в 1808 году. Оставалось 4 года до того, как граф Ростопчин воспользуется собственным советом уже не в шутку, чтобы вытеснить незваных гостей из Москвы.

Видимо, сам граф не относился всерьез к своим литературным занятиям и видел их ценность только в качестве средства убеждения – пропаганды. Но как общественный деятель он не ограничивался собственными сочинениями. В 1808 году при поддержке графа Ростопчина начал издаваться журнал «Русский вестник».

Шумный успех брошюры графа Ростопчина «Мысли вслух на Красном крыльце» и навел Сергея Николаевича Глинку на идею регулярного издания патриотического журнала. Но нужна была финансовая поддержка. Журнал стал издаваться на деньги графа Ростопчина. Распространением «Русского вестника» занялся книготорговец Филипп Сверчков.

21 декабря 1807 года в «Московских ведомостях» было дано сообщение о начале издания нового журнала: «В книжной лавке на Никольской улице во флигеле Заиконоспасского монастыря, у книгопрадавца Филиппа Сверчкова, принимается подписка на журнал под названием “Русский вестник”, который состоять будет из 12 книжек, выдаваемых ежемесячно по одной. Содержанием сего журнала будет все то, что непосредственно относится к отечественному, как-то: о воспитании русских, их образе жизни и обыкновениях; о свойстве князей славянских и русских, о свойстве бояр и проч. знания людей, что все основано на исторических доводах. Издатель, желая по возможности соединять полезное с приятным, будет предлагать почтенным читателям русские исторические повести, многие исторические любопытные отрывки, которые никогда еще не были напечатаны; замечания о всем русском, достойном памяти каждого патриота. В сем же журнале будут помещаемы политические известия касательно токмо до России и известия о добродетельных деяниях, общеполезных заведениях, открытиях и проч.

Цена подписная за все 12 книжек 12 рублей здесь в Москве. Первая книжка сего журнала выйдет в январе 1808 года. Особы, желающие подписаться на сей журнал, благоволят адресоваться к помянутому книгопродавцу Сверчкову, от которого и получат билет на вышеозначенный журнал».

Новости о журнале разлетелись еще до официального объявления в «Московских ведомостях». Так, известный общественный деятель Василий Назарович Каразин в письме от 9 декабря 1807 года оповестил о готовящемся издании Дмитрия Прокофьевича Трощинского и послал в подарок билет, означавший подписку на журнал, хотя Трощинский как раз получал бы журнал и так. Но, видимо, Казарин желал, чтобы «Русский вестник» не потерялся в текучке и не ускользнул от внимания Трощинского.

Центральное место в первом номере журнала занимало «Письмо к издателю от 22 декабря 1807 г. из села Зипунова». Анонимный корреспондент писал: «Хотя я имел и сам с десяток заморских учителей, зевал на чужой земле и говорю на нескольких иностранных языках, но со всем тем Бог охранил меня от заразы. И я узнал свою отчизну, помня примеры предков, поучения священника Петра и слова мамы Герасимовны, остался до сих пор русским». Автором этого письма, конечно же, является Федор Васильевич Ростопчин. Письмо из села Зипунова по форме и по существу являлось напутствием издателю, который начинал выпускать журнал на деньги нашего героя. «Вы имеете в виду единственно пользу общую и хотите издавать одну русскую старину, ожидая от нее исцеления слепых, глухих и сумасшедших, но забыли, что неизменное действие истины есть колоть глаза и приводить в исступление…» – наставлял граф Ростопчин. Издатель же тут же поблагодарил «почтенного жителя села Зипунова и соседа его Силу Андреевича Богатырева» и попросил обоих почаще присылать свои сочинения. Таким образом, комментарии издателя еще раз указали на автора письма – графа Ростопчина.

Уже в январе 1808 года были готовы новые материалы для следующих номеров «Русского вестника». На этот раз под собственным именем граф Ростопчин опубликовал записку «О Суворове» и отдельные места из переписки с великим полководцем.

Под руководством С.Н. Глинки и при поддержке графа Ростопчина журнал «Русский вестник» стал консервативным изданием, направленным на прославление всего русского и борьбу с влиянием Запада, и в особенности с влиянием Франции и французов.

Можем ли мы сказать, что проблема влияния Запада была надуманной, была плодом воображения патриотически настроенного графа Ростопчина и других представителей так называемой «русской партии»? Думается, что нет. Чрезмерное влияние Франции осознавал и сам император Александр I. Еще в 1805 году князь Адам Чарторижский подал его величеству специальный доклад, в котором в частности писал: «Поверхность, какую приобретает французское правительство над общенародным мнением, употребляя газеты и разные периодические сочинения к распространению зловредных правил своих, побуждает меня представить вашему императорскому величеству о необходимости учредить секретную цензуру…»[245]. Александр I согласился с необходимостью создать цензуру и на записке Чарторижского написал: «Быть посему».

Парадоксально то, что цензура, созданная для борьбы с французским влиянием, через три года начала исполнять прямо противоположную функцию: запрещать публикацию сведений, показывающих в невыгодном свете Францию и Наполеона Бонапарта. Впрочем, сам император хранил молчание. Александр I сознавал неизбежность столкновения с Наполеоном, но пока избегал конфликтов. Такая позиция его величества позволяла Федору Васильевичу Ростопчину и Сергею Николаевичу Глинке преодолевать цензурные ограничения. «Русский вестник» активно противодействовал поклонению Наполеону, убеждал читателей в том, что победы французского императора происходили из-за предательства, а не гения, и предрекал скорую гибель Наполеону.

Историк генерал-лейтенант Николай Федорович Дубровин расценивал издание «Русского вестника» как начало литературной войны с повелителем Франции. Французы восприняли эту войну более чем серьезно. Когда директор императорских театров Александр Львович Нарышкин показывал его величеству экземпляр «Русского вестника», одновременно к Александру I заявился французский посол Арман де Коленкур с протестами против статьи в журнале о Тильзитском мире. Подручные Коленкура специально для него сделали перевод статьи. Александр I, стараясь избежать осложнений в отношениях с французским послом, заявил, что не знал о существовании журнала. Впрочем, государь тут же добавил, что не вмешивается в дела печатных изданий лично, а полагается на цензуру.

В качестве подачки французам Сергея Николаевича Глинку уволили из Московского театра. Однако издание «Русского вестника» продолжилось.

Вот что рассказывал сам Сергей Николаевич Глинка о публикации, которая так не понравилась французскому послу: «В “Русском вестнике” 1808 года было напечатано, что Тильзитский мир, заключенный в 1807 году, был только временным перемирием, и что если, по неисповедимым судьбам Провидения, снова будет война между Россией и Францией, то в отечестве нашем будут приняты все надлежащие меры к отражению властолюбивого завоевателя. Но справедливость требует сказать, что граф [Ростопчин. – Л.М. Портной] первый, еще в 1807 году своими “Мыслями вслух на Красном крыльце” вступил… в родственное сношение с мыслями всех людей русских. Его листок облетел и чертоги, и хижины, и как будто был передовой вестью великого 1812 года»[246].

В загородном имении графа Ростопчина Воронове собирались Сергей Николаевич Глинка, бригадир Дмитрий Александрович Новосильцев, генерал-майор Николай Селиверстович Муромцев. Здесь в жарких спорах рождались новые выпуски «Русского вестника». Федор Васильевич Ростопчин так описывал эти встречи: «Готовьтесь навострить слух к выслушиванию вестей о пресловутой Европе, которую теперь нянчит и водит на помочах наш друг Наполеон… Но что земля Русская нам не мачеха, об этом готов спорить до тех пор, пока не лягу в матерь сырую землю»[247].

Тогда же, в 1808 году, свет увидел пьесу Федора Васильевича Ростопчина «Вести, или Убитый живой». В этой комедии вновь появляется Сила Андреевич Богатырев и вновь бэкграундом служит сражение под Прейсиш-Эйлау. А ведь прошел уже год после битвы. Уже было ясно, что она не принесла никаких выгод. Но даже после заключения унизительного Тильзитского мира сражение под Прейсиш-Эйлау оставалось символом русской воинской славы. В сознании патриотически настроенных граждан возникло убеждение, что у России победу украли. Как в комедии графа Ростопчина, героя объявили убитым, а он жив-здоров, едет к государю с докладом о победе.

У пьесы «Вести, или Убитый живой» судьба сложилась не в пример счастливее, чем у однажды прочитанных и безвозвратно уничтоженных сочинений графа. 2 февраля 1808 года комедию играли в Московском театре. Но многим пришлась не по нраву прямота, с которой граф описал нравы светского общества. Да ладно бы только нравы! Но в образе Маремьяны Бобровны Набатовой зрители узнали саму Настасью Дмитриевну Офросимову.

«Офросимова Настасья Дмитриевна была старуха пресамонравная и пресумасбродная: требовала, чтобы все, и знакомые, и незнакомые, ей оказывали особый почет. Бывало, сидит она в собрании, и Боже избави, если какой-нибудь молодой человек и барышня пройдут мимо нее и ей не поклонятся… – писал о ней Дмитрий Дмитриевич Благово. – Все трепетали перед этой старухой – такой она умела на всех нагнать страх, и никому и в голову не приходило, чтобы возможно было ей сгрубить и ее огорошить. Мало ли в то время было еще в Москве почтенных и почетных старух? Были и поважнее и починовнее: ее муж был генерал-майор в отставке, мало ли было генеральских жен, так нет же: никого так не боялись, как ее»[248].

Она же еще в двух произведениях послужила прототипом: Хлестовой в комедии «Горе от ума» А.С. Грибоедова и Марьи Дмитриевны Ахросимовой в романе «Война и мир» Л.Н. Толстого. И со сцены Московского театра в ее адрес звучали слова, вложенные графом Ростопчиным в уста Силы Андреевича Богатырева: «Что ты делаешь целый день? Лжешь, врешь и дурной пример даешь… На что ты походишь? С рук на прачку, с головы на голландского шкипера»[249].

Любопытно то, что даже в наше время сочинение «Вести, или Убитый живой» становится предметом спекуляций. Так, например, встречаются высказывания, что Петр Андреевич Вяземский в угоду высшему московскому свету, и в частности влиятельной Настасье Дмитриевне Офросимовой, оставил негативный отклик о пьесе Ростопчина, написав, что «не имела она успеха на сцене»[250].

Слова Вяземского выдернуты из контекста большого сочинения, посвященного творчеству Фонвизина. Указанная работа была опубликована в 1848 году. По признанию автора, он начал писать эту книгу в 1828 году, а закончил в 1830-м, отдельные части печатались в различных изданиях, а целиком труд вышел лишь через 18 лет. Таким образом, ни во время написания, ни тем более в момент публикации у Вяземского не было нужды угождать светской публике довоенных лет, в том числе и Офросимовой, умершей в 1826 году.

Одна из главных мыслей сочинения Петра Андреевича Вяземского заключается в том, что секрет успеха литературного сочинения заключается в смелости автора, в новизне, в живости, а не в старательном соблюдении литературных правил, не в изящной словесности. Успехом пользуется то творение, в котором «нет правильности, но есть жизнь»[251]. Этим свойством и обладали, по мнению П.А. Вяземского, комедии Д.А. Фонвизина. В конце IX главы Вяземский и упоминает сочинение нашего героя. Вот что он написал: «Может быть, у нас есть еще одна комедия, которую можно не сравнивать, а издалека уподобить комедиям Фон-Визина: это “Вести, или Убитый живой”, сочинение графа Ростопчина. В ней нет изящной отделки, нет искусства, в ней не пробивается рука художника, но есть русская веселость и довольно верная съемка природы. Не понимаю, почему не имела она успеха на сцене и совершенно упала в первое представление. Вероятно, немногие и читали ее, хотя она и напечатана. Автор “Мыслей вслух на Красном крыльце” и так называемых “Афишек 1812 года” заслуживал бы оригинальностью своею более любопытства и внимания».

Мы видим, что Петр Андреевич Вяземский высказывал о пьесе Федора Васильевича Ростопчина мнение, прямо противоположное тому, что ему приписывают. Он считал, что сочинение нашего героя незаслуженно забыто.

Здесь же автор привел пример успеха далекого, по его мнению, от совершенства, «Горя от ума». «…Комедия Грибоедова, в целом не довольно обдуманная, в частях и особенно в слоге часто худо исполненная, остается всегда на виду…» – писал Вяземский[252]. Автор удивлялся тому, что пьеса Ростопчина не сделала такого же прорыва в театральном искусстве, как комедия Грибоедова.

Впрочем, отсутствие интереса к сочинению Федора Васильевича вполне объяснимо. В его пьесе нет драматургии. В комедии имеется одна-единственная коллизия: преждевременно объявлен погибшим Петр Алексеевич Победин, будущий зять центрального персонажа Силы Андреевича Богатырева. Дальнейшее развитие сюжета предполагает лишь несколько комических сцен, когда действующие лица сталкиваются с живым и невредимым героем, для которого уже эпитафию сочинили. Казалось бы, великолепная завязка могла послужить для ряда конфликтов – тут и чувства отца и матери, и борьба за наследство, и, конечно же, напрашивается любовный треугольник, и не один. Но граф Ростопчин не воспользовался возможностями, которые прибавили бы комедии интриги, напряжения, выражаясь современным языком, саспенса. Даже любовная линия, столь важная для литературного произведения, практически отсутствует. Софья Силовна, дочь Богатырева и предмет страсти Победина, вообще ни разу не появляется на сцене, а лишь упоминается в диалогах.

Граф Ростопчин, возможно, и не стремился создать драматургическое произведение. Он не собирался развлекать публику, он хотел «колоть глаза и приводить в исступление». Намеренно или невольно, но он написал не столько комедию, сколько памфлет. Но придал памфлету форму пьесы, чтобы было где развернуться со своими речами вымышленному персонажу Силе Андреевичу Богатыреву, а заодно и ответить на вопросы оппонентов. В таком случае сочинение и не рассчитано на вечность, оно представляет собой сатиру, злободневную до тех пор, пока сидят в первых рядах те, кого высмеивают. Отчасти свидетельством тому служат комментарии, которые дал Федор Васильевич Ростопчин в виде новых сочинений «Письма Устина Ульяновича Веникова к Силе Андреевичу Богатыреву» и «Ответа Силы Андреевича Богатырева Устину Ульяновичу Веникову».

Пьеса «Вести, или Убитый живой» имела успех еще и потому, что Федор Васильевич Ростопчин написал ее по горячим следам реальных событий. В высшем московском обществе появились сведения о том, что будто бы умер сын генерал-фельдмаршала графа Ивана Петровича Салтыкова, служившего до 1804 года генерал-губернатором Москвы. Молодой граф Петр Иванович Салтыков получил тяжелое ранение еще в сражении под Аустерлицем. И вот через два года молва объявила его умершим. Неожиданно мнимый покойник появился в свете и «присватался к одной из московских красавиц»[253].

Сергей Николаевич Глинка очень высоко отзывался о пьесе. И хотя он был лицом заинтересованным, как издатель журнала «Русский вестник», созданного на деньги графа Ростопчина, но теперь мы видим, что в его словах было больше правды, чем лести. «…Если бы граф Растопчин почаще острил комическое перо, то, может быть, обогнал бы и сочинителя “Недоросля”. После деревенского недоросля появились в нашем модном свете свои недоросли. А граф знал свет и все его причуды, и у него в русской речи была та соль, которая славилась в древней Греции под названием соли аттической. В комедии своей он метил не в бровь, а в глаз различным лицам, известным в тогдашнем большом московском свете»[254].

Скорее всего, театральная постановка комедии графа Ростопчина была бы вообще невозможна, если бы не влияние нашего героя. Кроме того, Федор Васильевич покровительствовал поэту, переводчику и драматургу Николаю Ивановичу Ильину. Последний в период с 1806 по 1810 год был управляющим хозяйством московских театров. После отставки с должности он служил сначала личным секретарем у графа Ростопчина, а затем и правителем дел в канцелярии генерал-губернатора, когда на эту должность был назначен Федор Васильевич.

В конце 1809 года произошел разрыв между графом Ростопчиным и Сергеем Николаевичем Глинкой. Причем не последнюю роль в конфликте сыграла Настасья Дмитриевна Офросимова, не простившая нашему герою возведенной на нее сатиры. Не выдержав давления со стороны властей и со стороны законодательницы светского общества, издатель «Русского вестника» отказал нашему герою в очередной публикации. «Я сказал ему, – писал в мемуарах Сергей Николаевич Глинка, – что… не напечатаю его писем: в них слишком много желчной колкости. Граф махнул рукой, прищурил по обыкновению левый глаз и молча отошел от меня»[255].

В действительности, Федор Васильевич был оскорблен и уязвлен поведением Глинки. На следующий день он направил письмо Сергею Николаевичу, где, выражаясь о себе в третьем лице, объявил: «Граф Растопчин требует от майора Глинки свои бумаги». Кажется, теперь издатель с облегчением воспользовался моментом, чтобы избавиться от чересчур смелого автора. «Майор Глинка, не привыкнув раболепствовать ничьим прихотям, с радостью освобождает себя из-под ярма условного и возвращает бумаги графу Растопчину»[256].

На время отношения с Сергеем Николаевичем Глинкой прервались. Впрочем, вскоре суровая действительность 1812 года возродит их былую дружбу. А пока сотрудничество графа Ростопчина с журналом «Русский вестник» прекратилось.

Но к этому времени наш герой уже не нуждался в поддержке печатного издания. Скорее журнал утратил популярность после разрыва с автором знаменитых публикаций.

Как бы то ни было, а граф Ростопчин добился того, чтобы быть услышанным. В короткий срок из отставного сановника, желавшего вернуться во власть и искавшего способа приватного общения с императором, он превратился в общественного деятеля, с которым власть вынуждена была считаться. Вскоре государь будет искать приватного общения с графом Ростопчиным.

1 января 1809 года произошло событие, сыгравшее большую роль в деятельности так называемой русской партии, а также в жизни Федора Васильевича Ростопчина и ближайшего его друга Николая Михайловича Карамзина. Объявили о помолвке великой княжны Екатерины Павловны и принца Георга Ольденбургского. 18 апреля того же года состоялось венчание.

Великую княжну Екатерину Павловну часто называют любимой сестрой императора Александра I. Некоторые авторы доходят до того, что приписывают интимную связь августейшим брату и сестре. Подобные измышления не соответствуют действительности.

Но верным является то, что Александр I поддерживал постоянное общение с Екатериной. Император действительно выделял ее среди других родных сестер. А всего их было пять, не считая умершую в младенчестве Ольгу. К описываемому времени умерли и две старшие дочери Павла I, Александра, палатина венгерская, и Елена, герцогиня Мекленбург-Шверинская. Среди остававшихся сестер Екатерина была средней. Старшую, Марию Павловну, выдали замуж в 1804 году, и она стала великой герцогиней Саксен-Веймар-Эйзенахской. Младшей, Анне, предстояло стать королевой Нидерландов и великой герцогиней Люксембурга.

А пока головной болью Александра I была средняя сестра – Екатерина. Действительно ли она была его любимой сестрой? Если и так, то это была любовь из разряда тех, когда лучше удушить в объятиях, чем отпустить на свободу. Великая княжна Екатерина жаждала власти. Она верила в свое высокое предназначение, но плыть по воле течения, пускай и в августейших морях, не желала. Великая княжна намеревалась строить судьбу собственными руками. Великие монархи просили ее руки, в том числе и Наполеон Бонапарт. Александр I предпочел поумерить монархические притязания сестры и выдал ее замуж за Георга, принца Ольденбургского. Причем даже не наследного принца, будущим великим герцогом Ольденбургским предстояло стать его родному брату Августу, который был на год старше. Екатерина к тому же приходилась Георгу двоюродной сестрой, родными сестрами были их матери – вдовствующая императрица Мария Федоровна и Фридерика Елизавета Амалия Августа Вюртембергская. Кстати, будущему второму супругу, Вильгельму Вюртембергскому, Екатерина также приходилась двоюродной сестрой: его отец приходился родным братом вдовствующей императрице Марии Федоровне.

Выдав Екатерину замуж за Георга Ольденбургского, Александр I избежал появления родной сестры в качестве политического соперника на международной арене. Зато получил то, чего, возможно, совсем не ожидал, – появление Екатерины в качестве главы оппозиции.

Георг Ольденбургский находился на русской службе, он был генерал-губернатором Эстляндии. После женитьбы на великой княжне Екатерине Павловне он получил новые назначения и стал генерал-губернатором трех губерний – Тверской, Ярославской и Новгородской, а также стал директором путей сообщения. Постоянной резиденцией Георга и Екатерины стала Тверь. Сюда переселились молодые в августе 1809 года.

Граф Федор Васильевич Ростопчин почти сразу же стал наносить визиты к Екатерине Павловне, которая после венчания получила самостоятельность и сама решала, кого принимать. Поначалу наш герой развлекал великую княгиню, изображая в лицах памятные эпизоды времен Екатерины II и Павла I.

Вскоре граф Ростопчин привез в Тверь Николая Михайловича Карамзина. Можно сказать, что русская партия переместилась из Москвы в Тверь, патриотично настроенные консерваторы сплотились вокруг великой княгини Екатерины Павловны, Тверь стала еще одним центром оппозиции. В обществе начались перешептывания о Екатерине III.

Александр I, до сих пор игнорировавший графа Ростопчина, понял, что лучше слиться с нашим героем в братских объятиях. Пришлось его величеству смириться и подавить раздражение. Стало не до эмоций. Понимал император и то, что сможет опереться на графа Ростопчина в предстоящем столкновении с Францией.

Но тогда еще многие в обществе не желали признавать неизбежность будущих конфликтов с Наполеоном. Даже государственный канцлер граф Николай Петрович Румянцев был убежденным франкофилом, уверенным в том, что дружеские отношения с Францией есть благо России.

Итак, в противостоянии с государем победил наш герой. Граф Ростопчин, так и не соизволивший просить о личной аудиенции, не изволивший вымаливать для себя назначений, добился того, что император сам отправился на встречу с ним.

Но Александру I было не так-то просто повидаться с нашим героем. За последние два года сложилось так, что было не принято российскому самодержцу огорчать французского посла. В обычай русского царя вошло едва ли не бегом встречать Армана де Коленкура на военных парадах, обыкновением стало не предпринимать серьезных шагов без одобрения французского посла, да и вообще не отлучаться от посланника Бонапарта куда-либо.

«Я желал бы только знать, какой повод имели вы?..» – с раздражением спрашивал государь-император графа Ростопчина. А такой повод, Ваше Величество, что не прошло и двух лет, как вы, российский самодержец, вынуждены пускаться на хитрость, чтобы встретиться с графом Ростопчиным, ибо соглядатай Бонапарта герцог Виченцкий Арман де Коленкур, конечно же, не одобрил бы такой встречи.

Император Александр I отправился в Тверь. Как бы исключительно для того, чтобы навестить любимую сестру, посмотреть, как она обустроилась с молодым мужем в Тверском путевом дворце.

Туда же был приглашен граф Ростопчин. Александр I и Федор Васильевич встретились и долго беседовали с глазу на глаз. Его величество изволили назначить графа обер-камергером и членом Государственного совета с правом оставаться в Москве. Точнее сказать, пока еще это было не право, а настоятельная рекомендация. Пока еще российский самодержец не мог пригласить ко двору главного идеолога русской народности: а ну как французский посол огорчится! Сына графа Ростопчина: его первенца Сергея Федоровича, государь пожаловал в камер-пажи, но и того оставил пока у родителей дома.

Но теперь государь понимал, что лучше поручить графу Ростопчину какое-нибудь дело государственной важности, а не дожидаться, пока тот найдет себе дело сам. Император решил, что наиболее безобидным поручением станет посещение человеколюбивых заведений Москвы и Московской губернии. Но самое главное – Александр I вменил графу Ростопчину обязанность докладывать ему, императору, лично о мерах по их улучшению. Отныне Федор Васильевич получил право личного общения с его величеством. Чуть забегая вперед, замечу, что император и граф по-разному толковали термины. Александр I сказал «человеколюбивые заведения», имея в виду богадельни, смирительные дома, больницы, остроги. Граф Ростопчин посчитал «человеколюбивым заведением» всю Москву целиком. Государь говорил о Московской губернии. Ростопчин распространил свое призрение до границ всей империи.

По сведениям камер-фурьерского журнала, за период с 1801 по 1811 год граф Ростопчин 27 раз обедал у его императорского величества. Все 27 раз пришлись на 1810 год[257].

А как же личная обида императора? Мы помним, что Александр Павлович и Елизавета Алексеевна, если верить графине Головиной, считали, что именно Ростопчин указал Павлу I на любовную связь Елизаветы Алексеевны с князем Адамом Чарторижским.

Что ж, пришло время вспомнить о записочке, которую, по словам графини Головиной, написал Павел I графу Ростопчину в оправдание своей жесткости в отношении князя Адама Чарторижского.

«Ростопчин, впервые посетивший Петербург после смерти императора Павла, очень хотел объясниться с князем Чарторыйским по поводу происшедшего между ними недоразумения. Я уже писала, что князя пытались убедить, что именно Ростопчин старался об его удалении. По просьбе графа мы с мужем пригласили на обед князя Чарторыйского и его друга Новосильцева», – сообщает графиня Головина[258].

«Граф Ростопчин показал ему записочку императора Павла, из которой явствовало, что императрица-мать и граф Толстой одни работали над тем, чтобы повредить Чарторыйскому»[259], – повествует далее графиня Головина и через некоторое время делает существенное добавление: «…Императрица прочла ту записочку императора Павла, о которой я говорила выше. Граф Ростопчин уже уехал в Москву, но князь Чарторыйский рассказал о записке графине Строгановой, та императрице, а ее величество высказала желание взглянуть на эту записку. Об этом написали графу, и тот, не колеблясь, отдал ее. Императрица, в возмущении от прочитанного, бросила записку в огонь: из нее она наконец узнала, кто был истинным виновником ее страданий и как несправедливо она обвиняла меня»[260].

С одной стороны, графиня Головина называет нескольких свидетелей – тут и Новосильцев, и князь Чарторижский, и графиня Строганова, и сама императрица Елизавета Алексеевна, – которые видели записочку императора Павла I. С другой стороны, свидетельства, в основании которых лежат записочки, в конечном итоге брошенные в огонь, всегда вызывают недоверие. Еще раз подчеркнем, что графиня Головина писала «Воспоминания» под руководством императрицы Елизаветы Алексеевны, которая была заинтересована в опровержении версии о том, что настоящим отцом великих княжон был князь Чарторижский, а не законный супруг Александр I. Версия графини Головиной оправдывала графа Ростопчина, который был другом и благодетелем графа Николая Николаевича Головина, ее мужа. А кроме того, вся вина ложилась на графа Николая Александровича Толстого, с которым автор «Воспоминаний» состояла в личной вражде. «Граф Толстой… поглядел на меня с торжествующей улыбкой, вероятно наслаждаясь мыслию, что погубил меня во мнении их высочеств. Сознаюсь, что его вид и выражение лица влили новую отраву в мое сердце», – писала графиня Головина[261].

Словом, остаются вопросы: существовала ли записочка Павла I на самом деле, а если и существовала, то написал ли ее сам Павел I или это было произведение самого графа Ростопчина, для которого манипуляции с письмами стали его стилем.

Из Твери в сопровождении любимой сестры государь наведался в Москву. Во время посещения Оружейной палаты его величество как бы случайно встретил Николая Михайловича Карамзина. Известное же дело, историограф имел обыкновение проводить рабочие часы в Оружейной палате, а тут – государь мимоходом. В следующем году Николай Михайлович дважды гостил в Твери у Екатерины Павловны, где читал главы из истории государства Российского ей и великому князю Константину Павловичу. По ее просьбе к 1811 году историограф подготовил знаменитую записку «О старой и новой России», представленную императору Александру I.

После высочайшей аудиенции, устроенной великой княгиней для нашего героя, граф Ростопчин, словно исполняя условия некоего соглашения с ее императорским высочеством, начал ее знакомить с делами минувших лет, но уже не в виде комических сценок, а куда серьезнее.

«Государыня! Осмеливаюсь повергнуть к стопам Вашего Императорского Высочества благодарность живейшую за милостивое ко мне Ваше расположение, – писал граф Ростопчин великой княгине Екатерине Павловне 24 марта 1810 года. – Самолюбив был бы я, если бы возмечтал отличить себя пред тою, коя рождает удивление и любовь во всех русских; но преданность моя к особе и памяти родителя дает надежду, что проницательный взор подобной ему умом и сердцем дочери обратится некогда на того, кто до сих пор движим единственно быть честью и верностью. Исполняя повеление Ваше, препровождаю к Вашему Императорскому Высочеству, с некоторыми объяснениями, политический мемориал и список с письма графа Орлова. Вскоре за сим, при первом удобном случае, отправлю самовернейшую подробную записку о последних днях царствования Императрицы Екатерины и о первом Императора Павла…»

В этом, первом, письме к великой княгине Екатерине Павловне, как мы видим, вновь всплывает упоминание признательного письма графа Алексея Григорьевича Орлова. Письма, которого, как мы теперь знаем, граф Орлов не писал, но которое подделал граф Ростопчин. Ныне он подкреплял мистификацию, убеждая в подлинности сведений великую княгиню.

Позднее граф Ростопчин предоставил Екатерине Павловне еще две записки: о смерти Екатерины II и первом дне царствования Павла I, составленную еще в 1796 году, и новый свой доклад «Записка о мартинистах», подготовленный в 1811 году специально для великой княгини. Как видно из его текста, первоначальные сведения о деятельности масонов Федор Васильевич получил в результате изучения личных бумаг покойной императрицы Екатерины II, найденных в ее кабинете в белой картонке с надписью «Дело о мартинистах». Там хранился список российских масонов, доклады об их деятельности и поведении, протоколы допросов и многое другое. Среди этих бумаг обнаружился и шокирующий доклад московского главнокомандующего князя Александра Александровича Прозоровского о готовящемся покушении на Екатерину II. «Князь Прозоровский, по изветам некоторых отступников от общества, донес, что за бывшим у них ужином 30 человек бросали жребий, кому из них зарезать Императрицу Екатерину, и что жребий пал на Лопухина», – сообщал граф Ростопчин[262]. Речь здесь идет об Иване Владимировиче Лопухине.

Но сведениями из белой картонки граф Ростопчин не ограничился. Как видно из его доклада, он не упускал из виду практически никого из масонов, внимательно отслеживал их передвижения по службе и наблюдал за их деятельностью. Он сообщал великой княгине, как сумел вывести из-под влияния мартинистов покойного императора Павла I и нанести по их обществу «смертельный удар», как выразился наш герой.

Правда, имеются некоторые подозрительные обстоятельства по поводу нанесения этого «смертельного удара». Граф Ростопчин поведал, что воспользовался специальным случаем, когда ехал с Павлом I наедине в карете. Свои действия Федор Васильевич объяснял тем, что покойный император покровительствовал масонам, а потому-де нужно было поймать момент, чтобы быть услышанным. Граф намекал на известные черты характера Павла I, не позволявшие покойному императору оставаться объективным, когда речь шла о личных его предпочтениях. Тем не менее, о таких сведениях, как заговор и метание жребия на предмет кому зарезать главу государства, следовало докладывать императору немедленно, а не дожидаться случая, когда государь будет в благоприятном расположении духа. Но тут выходит, что граф Ростопчин спокойно наблюдал, как император вызвал из ссылки Ивана Владимировича Лопухина, как назначил последнего сенатором, а затем сообщил, как когда-то масоны гадали за ужином, кому зарезать императрицу, и жребий пал на Лопухина.

Этому месту в записке предшествовал рассказ Ростопчина о том, как Сергей Иванович Плещеев убедил Павла I извлечь тело несчастного Петра III, короновать труп рядом с трупом свергнувшей его супруги, а затем похоронить обоих. Это действие, шокировавшее общество, а также ряд других последовавших действий со стороны масонов, дескать, и заставили графа Ростопчина заговорить с императором о зловредности мартинистов. А то б, выходит, он мог и не доложить о таком факте, как бывший заговор с целью убийства императрицы.

Все это наводит на мысль, что здесь кроется не столько истина, сколько интрига графа Ростопчина. Несомненно, что целью его происков был Сергей Иванович Плещеев, состоявший в близких отношениях с императрицей Марией Федоровной и пользующийся доверием Павла I. Окончательно одержать победу над ним, добиться отставки Плещеева и высылки в Москву Ростопчину удалось в ходе интриги против Екатерины Ивановны Нелидовой и замены последней на Анну Петровну Лопухину, о чем говорилось выше.

Но Ростопчин продолжал следить за масонами. Он достаточно подробно сообщил великой княгине о том, где они служат и чем занимаются при Александре I. В качестве одного из важнейших деятелей общества вольных каменщиков Федор Васильевич упомянул Федора Петровича Ключарева, назвав последнего при этом «самым отъявленным и презренным негодяем». Запомним это, поскольку с этим человеком графу предстоит столкнуться в ближайшем будущем.

К 1810 году авторитет и влияние графа Ростопчина в Москве были настолько высокими, что даже московский главнокомандующий Иван Васильевич Гудович по некоторым вопросам личного свойства предпочитал обращаться к императору не напрямую, а через Федора Васильевича. Так, например, в мае наш герой направил Екатерине Павловне в Тверь письмо, в котором просил, чтобы великая княгиня походатайствовала перед государем за племянника супруги московского градоначальника[263].

Исполняя поручение императора о присмотре за богоугодными заведениями, граф Ростопчин до назначения на должность генерал-губернатора успел направить его величеству три письма; в их число входят и «Замечания о московских богоугодных заведениях», где Федор Васильевич сообщал о состоянии дома для умалишенных и острогов.

В двух других письмах граф дал волю своему неуемному характеру. Он писал о моровой язве в приграничных губерниях, о бунтах уральских казаков и о волнениях среди рабочих пермских заводов. Он говорил об угрозах, проистекавших от ущербной политики в отношении населявших Россию немцев, евреев и поляков. Незаслуженно притесняемые евреи готовы были приветствовать любую власть, которая посулит им лучшую долю. Польские крестьяне, знавшие о свободах, которые давал Наполеон, готовы были взбунтоваться. Крымские татары жаждали воссоединения с Турцией.

Ростопчин писал о проблемах в армии, на флоте, о проблемах государственных финансов и об экономике государства в целом.

И, конечно же, он не обходил молчанием отношения с Францией. С Наполеоном, который считался союзником, но собирал войска и готовился к нападению.

Словом, быть членом государственного совета, не выезжая за пределы Москвы, у графа никак не получалось.

В это же время граф Ростопчин создал два произведения, которые можно считать программными с точки зрения выражения политических взглядов и культурных идеалов нашего героя. Это художественная повесть «Ох, французы!» и статья «Замечания на книгу г-на Стройновского».

Теперь обратимся ко второму сочинению, написанному в публицистическом жанре, к статье «Замечания на книгу г-на Стройновского».

В марте 1812 года граф Ростопчин приехал в Санкт-Петербург. Не с краткосрочным визитом, а с тем, чтобы состоять при его величестве. «Государь принял меня очень хорошо. При первом свидании он мне долго говорил о том, что решился насмерть воевать с Наполеоном, что он полагается на отвагу своих войск и на верность своих подданных. Он принял предложение мое состоять при его особе. Сын мой произведен поручиком в гусары, и я оставался четыре недели в Петербурге, часто видя государя или за его обеденным столом, или в его кабинете»[264].

Тогда же произошло событие, которое трактуется как знаковое, как победа консерваторов. Речь идет об отставке государственного секретаря Михаила Михайловича Сперанского, последовавшей 17 марта 1812 года.

Противники реформатора торжествовали. Считалось и считается, что главными интриганами, добившимися отставки Сперанского, были председатель комиссии по делам Финляндии барон Густав Мориц Армфельд, министр полиции и генерал-губернатор Санкт-Петербурга Александр Дмитриевич Балашов и граф Федор Васильевич Ростопчин. Закулисная война против госсекретаря велась целый год. Армфельд и Балашов постоянно докладывали – или, правильнее здесь сказать, доносили – Александру I о нелицеприятных высказываниях Сперанского в адрес его императорского величества. Граф Ростопчин действовал исподволь, главным образом убеждая великую княгиню Екатерину Павловну в необходимости образумить венценосного брата, убедить его в том, что Сперанского необходимо гнать подальше от власти. Авторству Ростопчина некоторые исследователи приписывают и письма, в которых Сперанского обвиняют в предательстве и в том, что он получает золото и бриллианты от Наполеона через французского посла. Письма заканчиваются предупреждением: в случае, если государь не предпримет действенных мер сам, патриоты России двинутся в столицу с требованием перемены правления.

Мне представляется, что граф Ростопчин никогда не стал бы угрожать его величеству. Критиковать, язвить – да, но угрожать принудительной сменой правления не стал бы. Впрочем, историки, например В.И. Морозов, высказывают соображение, что граф Ростопчин составил письмо по просьбе министра полиции Александра Дмитриевича Балашова, имея в виду, что оно останется анонимным и, не представляя собой действительной угрозы, понудит государя к отставке госсекретаря.

Эта версия выглядит вполне правдоподобной. Как мы уже видели, граф Ростопчин отличался прямотой, но в то же время, если открытые выступления не помогали, ради достижения цели Федор Васильевич легко пускался на интриги, а уж провокацию устроить с помощью подметных писем стало вообще его стилем.

Многие усматривают прямую связь между приездом Федора Васильевича в Санкт-Петербург и опалой госсекретаря. Сам Ростопчин поспешил откреститься от участия в травле Сперанского, свалив вину на Армфельда и Балашова. «Низвержение его приписывали В.К.К. и кн. О. – да и меня заставили играть роль в этой истории – меня, который был одним из наиболее изумленных, когда узнал на другой день о его высылке. Я полагаю до сих пор, что Сперанский был удален по наговорам гг. Балашова и Армфельда», – сообщил наш герой[265]. Под инициалами «В.К.К. и кн. О.» граф подразумевал великую княгиню Катерину и князя (prince) Ольденбургского.

В любом случае, деятельное участие графа Ростопчина в борьбе против Михаила Михайловича Сперанского сомнений не вызывает. Однако виновником опалы госсекретаря был не кто иной, как сам опальный. Решение отправить госсекретаря в отставку Александр I принял сам. Ни Армфельд с Балашовым, ни граф Ростопчин, ни даже любимая сестра не сыграли здесь решающей роли. Другой вопрос, что Александр I сделал вид, будто именно они убедили его во вредительской деятельности госсекретаря.

Было три причины, по которым Александр I произвел столь громкую отставку.

Во-первых, накануне войны с Францией императору нужно было принести в жертву кого-то из высших сановников. Такого, который был бы известен как сторонник союза с Францией и вообще как франкофил. Посредством такой жертвы император перетягивал на свою сторону патриотично настроенных граждан. А раз «решился насмерть воевать с Наполеоном», то необходимо было, чтобы именно патриотически настроенная часть задавала и определяла настроение всего общества. Теперь Александру I требовалось, чтобы русские патриоты и консерваторы объединялись вокруг него, а не любимой сестры.

В принципе, государь мог принести в жертву еще и канцлера графа Николая Петровича Румянцева. Тот снискал вполне подходящую славу для того, чтобы стать жертвой показательной расправы. Николай Михайлович Лонгинов, служивший тогда секретарем императрицы Елизаветы Алексеевны, писал о канцлере: «Граф Румянцев один, можно сказать, наибольшее имел влияние на все меры правительства. Если не куплен Франциею, то из единственной в своем роде глупости и неспособности; всегда так действовал как бы на жалованьи у Бонапарте, до того, что если бывали когда минуты доброго расположения государя к доброму делу, то иное не иначе исполнялось как мимо него»[266].

Но были еще причины, почему выбор пал на Сперанского.

Вторая причина – Александру I нужен был сановник, на которого – пусть даже не официально, а только в народной молве, – можно было свалить неудачи последних лет, приведшие к войне, да еще и на территории России. На эту роль никто лучше Сперанского не подходил. А если проследить внимательно за поведением императора после подписания Тильзитского мира, то мы увидим, что Александр I взял себе за правило держаться подальше от дел, успех которых неочевиден, а появляться там и тогда, когда в победе нет сомнений.

Наконец, третья причина, самая главная, заключалась в том, что Михаил Михайлович Сперанский дерзнул посягнуть на святое. Госсекретарь замахнулся на лавры победителя. В начале 1812 года Сперанский предложил императору в случае наступления войны передать полномочия по ведению военных действий государственному совету. Государственному совету, который к этому времени в значительной степени был подчинен авторитету Сперанского. Комментируя его отставку, датский посол Бром в письме от 26 марта 1812 года государственному министру Розенкранцу сообщал: «Сперанский был главным деятелем в последнем образовании Государственного совета. В нем приспособил он себе место важное не столько по внешности, как по сущности, предоставлявшее ему непререкаемую возможность иметь главный голос во всех совещаниях. Пользуясь сверх того отменным доверием государя, он более или менее произвольно распоряжался всеми определениями этого Совета»[267].

Каково же было императору получить такое предложение – передать полномочия по ведению военных действий Государственному совету, в котором Сперанский был первым лицом, первым консулом, если угодно. Фактически он претендовал на роль диктатора.

Вот этим предложением госсекретарь и подписал себе приговор. Александру I, конечно же, были нужны герои. Герои, выигравшие отдельные сражения, одержавшие отдельные победы. Но герой, выигравший всю войну, спаситель Отечества, а там, глядишь, и освободитель Европы, должен был быть только один, он сам – Александр I. Никому больше император уступать лавры победителя не собирался. И в ходе будущей войны он зорко следил за тем, чтобы слава его полководцев не становилась слишком громкой. А пока начал со Сперанского.

Как показали дальнейшие события, император не ошибся с выбором жертвы. Ненависть общества к Сперанскому была столь сильной, что распространялась и на тех, кто имел смелость вступиться или высказать сочувствие опальному государственному секретарю. В этой связи испытал на себе презрение общества Виктор Павлович Кочубей. Для того, чтобы реабилитировать свою репутацию, он даже отправился в армию. По мнению Н.М. Лонгинова, тщетно. «Он думал чрез то утушить народный крик противу себя по истории Сперанского, которого даже после защищать и оправдывать хотел. Но ничто не обмоет сего пятна. Человек ничтожный в характере, пустой в делах, надменный в видах, игрушка изменников и негодяев, он впал в такое презрение, что вся публика от него отступилась, и государь не может без стыда видеть его и вспомнить, что он мог иметь на него влияние…Он и Румянцев, оба сидят в луже, с тою разницей, что последний рад и доволен век там сидеть, а Кочубей и рад бы выйти, но сил недостает и должен поневоле там остаться»[268]. Пожалуй, следует остановиться подробнее на некоторых аспектах деятельности Михаила Михайловича Сперанского, для того чтобы современный читатель понял причины столь большой ненависти, которую питали к нему современники, а также смог оценить ту пропасть, которая разделяла взгляды Сперанского и взгляды русских консерваторов, ярким представителем которых был наш герой Федор Васильевич Ростопчин.

Пусть госсекретарь любил все французское. А кто в те времена не любил? Пусть он почтительно относился к Наполеону. Мы видели, что и сам граф Ростопчин считал французского императора великим человеком.

Но если для других увлечение Францией было данью моды, то Сперанский не ограничивался восхищением, он проводил реформы, которыми рассчитывал совершить поворот в развитии государства. И нужно признать, что в значительной степени ему удалось это сделать. За что должны быть благодарны потомки и за что ненавидели многие современники, прежде всего дворяне, представители феодального класса.

«В 1809 году 6 августа последовал указ, которым воспрещалось производить в чины коллежского асессора и статского советника всех, не получивших полного университетского аттестата. Это произведение Сперанского поразило служащих и всех тех, которые не могли воспитывать своих сыновей в университетах», – вспоминал Валерьян Иванович Сафонович[269]. Образование в России было модным, Сперанский сделал его обязательным.

Помните слова: «Он был титулярный советник, она – генеральская дочь»? Это стихотворение Петр Исаевич Вейнберг написал в 1859 году, через полвека после реформы Сперанского. В наши дни оно превратилось в шансон. Так вот, драма лирического героя заключалась не в том, что он был бедным, а в том, что он был неучем, необразованным человеком. Генеральская дочь прогнала его не из-за высокомерия богачки, а потому что ей не о чем было говорить с троглодитом и пьяницей.

Реформа М.М. Сперанского ограничила продвижение по службе тех, кто не хотел или не мог учиться. Нет университетского аттестата – не поднимешься выше титулярного советника. Выражаясь современным языком, Сперанский превратил образование в социальный лифт, из которого недоучек высаживали на уровне IX класса табели о рангах.

Вспомним классику: «Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом…»[270]. Русские дворяне привыкли к заочному продвижению по службе, начинавшемуся с появлением на свет. Попытка изменить традицию стоила жизни императору Павлу I. Но Сперанский сломал устоявшийся порядок и пошел еще дальше. Отныне, чтобы продвигаться по службе, мало родиться дворянином, нужно еще получить образование. К тому же образование не домашнее, пусть даже и блестящее, но сделанное по собственному усмотрению, а университетское. Между тем далеко не все дворяне могли похвастаться материальным достатком, многие были попросту бедны. Именно продвижение по службе для них было источником дохода и обретения богатства. Чем выше продвигаешься по табели о рангах, тем больших милостей будешь удостоен. Наш герой граф Федор Васильевич Ростопчин за несколько лет службы из скромного мелкопоместного дворянина превратился в одного из богатейших людей своего времени.

Но отныне не знатность рода, а возможность оплатить университетское образование открывала путь к процветанию. Иными словами, в соответствии с представлениями того времени, реформа предоставляла карьерные возможности выскочкам. Через некоторое время эти представления перевернутся, и выскочками станут считать тех, кто добился высокого положения благодаря близости к государю, а не образованию и службе.

Сперанский совершил ползучую буржуазную революцию. И это должно было стать только началом. Госсекретарь уже приготовил календарный план проведения реформ в соответствии с «Введением к Уложению государственных законов». Осуществление этих замыслов привело бы к конституционному ограничению монархии. Окружение императора не позволило Сперанскому воплотить этот план. Думается мне, что и сам Александр I в конечном счете не собирался делиться властью.

Одновременно император отправил в отставку и ближайшего соратника Сперанского Михаила Леонтьевича Магницкого. Последний начинал службу в коллегии иностранных дел в 1798 году и некогда работал под началом Ростопчина. М.Л. Магницкий, с одной стороны, был одним из самых образованных людей того времени, отличался остроумием, любил литературу. В то же время он фанатично соблюдал церковные ритуалы, был противником просвещения, балы и маскарады считал бесовскими развлечениями, женщин, посещавших светские мероприятия, считал пособницами дьявола и призывал изгонять нечистую силу из их детей. Примечательно отношение Михаила Леонтьевича Магницкого к взяткам. Он вполне благосклонно относился к чиновничьим поборам, при условии, что взяточники, что называется, знали меру. Л.С. Мацеевич записал анекдот о первой встрече Магницкого с подведомственными чиновниками при вступлении в должность Симбирского губернатора. Прием был коротким. Магницкий посмотрел на подчиненных и дал им одно-единственное напутствие: «Господа, можете брать, но прошу не драть»[271].

Война стояла у порога. В партии, которая разыгрывалась между Наполеоном и Александром I, российскому императору требовались новые фигуры. Умеренные в героизме, невоздержанные в ура-патриотизме. Но еще и дельные.

Некоторое время государь размышлял о преемнике отставленного Сперанского. Выбор колебался между Николаем Михайловичем Карамзиным и Александром Семеновичем Шишковым. И тот, и другой – известные идеологи русской народности. Назначение становилось еще одним символом и одновременно способом объединения патриотов вокруг императора. «Если бы мне предложили это место, я бы его взял, потому что отказываться было невозможно в тогдашних обстоятельствах. Я, разумеется, стал бы действовать энергически», – пересказывал реакцию Карамзина граф Дмитрий Николаевич Блудов[272].

Но все же несколько странным на первый взгляд кажется выдвижение кандидатуры Карамзина на столь высокий государственный пост. Историограф Николай Михайлович не имел опыта государственной деятельности. Другое дело Шишков. Адмирал Шишков.

Но император рассматривал их в качестве претендентов на должность госсекретаря, поскольку и тот, и другой были литературными деятелями. Ибо теперь Александру I нужен был не первый консул, а первый писарь. Назначенный в конечном итоге государственным секретарем Александр Семенович Шишков все два года пребывания на этом посту занимался тем, что писал манифесты, рескрипты и воззвания. Он превосходно справился с поставленной задачей. Слова, с которыми император обращался к народу, производили на подданных сильное и в условиях войны идеологически нужное впечатление.

Что ж, с государственным секретарем разобрались. Народу потрафили, а главное, высшему свету указали, какой тренд отныне в моде.

Но осталась Москва, которой предстояло сыграть важнейшую роль в грядущей войне. Между тем как раз 200 лет прошло с тех пор, как в последний раз в древней столице хозяйничали захватчики. Но близился день, когда москвичам предстояло пережить то, что пока еще большинству казалось немыслимым, невообразимым, – предстояло увидеть врага у стен, а скорее – в самой Москве. Александр I готовился к тому, что неприятель достигнет древней столицы. Готовился к тому, чтобы Москва стала для захватчиков адом. И думал о том, как сохранить царство и его, Александра, царствование после того, как Первопрестольная окажется в руках неприятеля.

Во главе Москвы нужно было поставить человека деятельного, прагматичного и способного сплотить москвичей перед лицом небывалой опасности.

Граф Федор Васильевич Ростопчин как никто другой подходил на роль московского генерал-губернатора.

Глава 8

«Ты меня спрашиваешь о причинах пожара? Никто этого не знает».

Софья де Сегюр

Но пока Москвой управлял генерал-фельдмаршал граф Иван Васильевич Гудович. Назначение он получил в 1809 году.

В прежние времена Гудович славился твердостью характера. Незадолго до кончины Екатерины II он подал в отставку из-за конфликта с Зубовыми. Возвысился в первые годы правления Павла I, был произведен в графское достоинство, назначен киевским генерал-губернатором. В 1799-м был направлен командовать армией на Рейне, но уже в следующем году отправлен в отставку за критику военных реформ и подражания прусским порядкам. В 1806 году император Александр I вернул генерала на службу. Граф Гудович руководил русскими войсками в Грузии и Дагестане, боролся с чумой, вспыхнувшей на Кавказе. И наконец встал во главе древней российской столицы.

Правление его сделалось примечательным, но не славными деяниями, а чудачествами, старческим своенравием и неблаговидными проделками его родного брата Михаила Васильевича Гудовича.

Генерал-губернатор запрещал носить очки и ездить на тройках. Зато давал пышные обеды и балы. Делами в московской губернии заправляли его родной брат Михаил Васильевич, поселившийся по такому случаю непосредственно в генерал-губернаторском доме, и доктор Сальватори. За обоими прочно закрепилась репутация воров и взяточников, а медик к тому же слыл французским агентом.

Дошло до того, что генерал-фельдмаршал Гудович утратил доверие императора. И некоторые вопросы Александр I начал решать в обход действующего генерал-губернатора. Так, например, получилось с Францем Леппихом. Немецкий изобретатель со своими помощниками тайно прибыл в Москву. По поручению Александра I гражданский губернатор Москвы Николай Васильевич Обресков разместил в имении князя Репнина Воронцово Франца Леппиха с его людьми. Все это было проделано втайне от московского военного губернатора Ивана Васильевича Гудовича.

24 мая 1812 года Александр I писал из Вильно Обрескову: «Николай Васильевич! Причина, побудившая меня столь тщательно скрыть от московского главного начальства препоручение, возложенное на механика Леппиха, есть доктор Сальватори. С назначением нового военного губернатора причина сия исчезает»[273].

В тот же день, 24 мая 1812 года, был обнародован указ о назначении графа Федора Васильевича Ростопчина военным губернатором Москвы. Еще через пять дней он был произведен в генералы от инфантерии с предписанием считать старшинство в новом звании начиная с 1798 года. Это означало, что генералы от инфантерии, получившие это звание после 1798 года, занимали подчиненное положение по отношению к графу Ростопчину. Одновременно граф был назначен московским главнокомандующим.

Рескрипт о назначении граф Ростопчин получил на руки 31 мая и на следующий день, 1 июня, приступил к исполнению обязанностей московского военного губернатора и главнокомандующего.

Назначение было вполне ожидаемым. Вся общественно-политическая деятельность графа Ростопчина в предшествующие годы указывала на то, что именно за должность московского генерал-губернатора он и борется. Но, по воспоминаниям дочери нашего героя Натальи Федоровны Нарышкиной, когда великая княгиня Екатерина Павловна впервые заговорила о назначении нашего героя московским градоначальником, Федор Васильевич в ужасе ответил: «Боже сохрани меня от сей напасти! Москвичами слишком трудно управлять; к тому же они никогда не любили ни одного из своих начальников». Позднее граф отвечал отказом и самому императору: «Умоляю Ваше Величество найти для меня что-нибудь другое, поелику на сем месте при всей своей любви к родному городу я смогу навлечь на себя вражду москвичей, чего никак не желал бы для себя». И лишь только когда государь приказал, Федор Васильевич покорился, но выставил условия: «Государь, я подчиняюсь, но у меня есть две просьбы: первая – это большие полномочия, чем у прежних губернаторов, ибо сего потребуют обстоятельства в случае войны, и второе: никогда и ничем не награждать меня. Я и так был уже сверх меры осыпан благодеяниями покойного государя и, посвятив оставшуюся жизнь служению Отечеству, лишь исполню священный для меня долг».

Гравюра Иоганна Георга Мансфельда с оригинала Луи Рене Летронне

Портрет Давыда Максимовича (Максимилиановича) Алопеуса

Луи де Сент-Обен

Портрет генерала от инфантерии Михаила Богдановича Барклая-де-Толли

Джордж Доу и мастерская

Портрет Петра Ивановича Багратиона

Неизвестный художник

Портрет Якова Виллие

Неизвестный художник

Портрет Александра Яковлевича Булгакова

Джордж Доу

Портрет Петра Михайловича Волконского

Григорий Семенович Седов

Портрет Ивана Васильевича Гудовича

Томас Лоуренс

Портрет графа Михаила Семеновича Воронцова

Неизвестный художник

Портрет Людвига фон Вольцогена

Орест Адамович Кипренский

Портрет Сергея Кузьмича Вязмитинова

Платон Семенович Тюрин

Портрет Франца де Воллана

Неизвестный художник

Портрет Федора Петровича Ключарева

Петр Васильевич Басин

Портрет генерал-фельдмаршала князя Михаила Илларионовича Кутузова

Джордж Доу и мастерская

Портрет Карла Федоровича Левенштерна

Гравюра Мюллера

Портрет Христиана Ивановича Лодера

Неизвестный художник

Портрет Александра Ивановича Михайловского-Данилевского

Джордж Доу

Портрет Михаила Андреевича Милорадовича

Цинкография по оригиналу неизвестного художника

Портрет Николая Васильевича Обрескова

Георгий Иванович Грачёв

Портрет Александра Самойловича Фигнера

Джордж Доу и мастерскаяПортрет Александра Францевича Мишо (де Боретура)

Сальватор Тончи

Автопортрет

Владимир Лукич Боровиковский

Портрет Анны-Луизы Жермен де Сталь

Карл Карлович Пиратский

Портрет Анны Григорьевны Хомутовой

Литография Василия Венедиктовича Баранова

Портрет Александра Александровича Шаховского

В действительности если граф Ростопчин и отказывался от назначения, то только из соображений этикета. Что же касается отказа от наград, то здесь нужно принять во внимание, что речь шла об отказе от пожалований деревнями, которыми сопровождались назначения на некоторые государственные должности. Также известно, что граф Ростопчин отказался и от жалованья. «Я одушевлен пламенною ревностью, честною привязанностью и любовию к особе вашей, к вашей славе и вашим выгодам», – писал наш герой императору спустя неделю после вступления в должность[274].

Но, как мы увидим позднее, наш герой тяжело переживал тот факт, что его деятельность на посту московского главнокомандующего не была отмечена и с награждениями орденами его обошли.

Вот несколько слов графа Ростопчина о состоянии дел: «…Во всей губернии, за исключением губернатора [имеется в виду гражданский губернатор Николай Васильевич Обресков. – Л.М. Портной] и председателя Гражданской палаты, нет человека, на коего я бы мог положиться и верить, что он не сплутует. Предшественник мой по старости лет думал, что он правит делами, а их коверкали по воле государственного разбойника Мишки Гудовича, доктора Сальватора, и даже до того, что по словесным приказаниям адъютантов выпускали содержащихся под стражею подсудимых»[275].

В письме Александру I от 7 июня 1812 года граф Ростопчин сообщал, ссылаясь на сведения от самого доктора Сальватора, что тот получал ежегодное жалование от Наполеона в размере 6000 ливров. Наворованное доктором за время пребывания графа Гудовича на должности генерал-губернатора Федор Васильевич оценивал в 400 тысяч рублей.

Как только предшественник графа Ростопчина сложил с себя полномочия градоначальника, доктор Сальватор обратился за выдачей паспорта, с тем чтобы немедленно покинуть Россию. Граф Ростопчин отказал ему в выдаче документов. Но обращение доктора Сальватора навело нашего героя на мысль о необходимости закрыть границы и изолировать страну. «Я осмелился бы просить Ваше Величество внять моей мысли о том, чтобы для большей надежности (особливо если будет война) не давать паспортов ни одному иностранцу как на выезд, так и на въезд в Россию, – просил граф Ростопчин Александра I. – За теми, кто уже здесь, легко наблюсти, и они не будут иметь средств вредить, сообщая своему правительству сведения о многих обстоятельствах; а прибывающие из-за границы не будут привозить нового яда для умов»[276].

Менее чем через три недели войска Наполеона переправились через Неман и заняли русскую крепость Ковно. Началась война.

Пожалуй, самая большая угроза, которую предстояло преодолеть, заключалась в настроениях, царивших в московском обществе перед войной и в начале войны. Неудачи во внешнеполитической деятельности, преследовавшие Александра I, и победоносное шествие Наполеона по Европе создавали у значительной части общества впечатление о том, что Россия не сможет противостоять нашествию. Не забудем, что на юге продолжалась война с Турцией. Казалось, что двух войн страна не выдержит.

Вот что сообщала в своих записках Анна Григорьевна Хомутова: «Но всего более распространено было мнение, что Наполеон после двух-трех побед принудит нас к миру, отняв у нас несколько областей и восстановив Польшу, – и это находили вполне справедливым, великолепным и ничуть не обидным»[277].

По воспоминаниям графа Дмитрия Николаевича Блудова, даже ближайший друг и сподвижник нашего героя, идеолог русской народности, один из тех, кого называли «русской партией», – Николай Михайлович Карамзин – говорил, что лучше согласиться на очередной компромисс с Наполеоном, «лучше что-нибудь сохранить, чем все потерять»[278]. Сведения графа Блудова находят подтверждение в переписке княжны Варвары Ильиничны Туркестановой с Кристином. «И нашлись же русские, желавшие мира, когда враг был у них в отечестве! Карамзин говорил мне в августе 1812 г.: «Почему бы не уступить Наполеону Литву и прочие польские губернии, без которых мы можем обойтись? Разве не видят, что бесполезно сопротивляться такому человеку, и что Пруссия и Австрия обязаны своим спасением подобными уступками?» И с такими-то мыслями, с таким отсутствием благородства и энергии подобный человек трудится над историей России!» – возмущался Фердинанд Кристин[279]. Впрочем, отметим, что Николай Михайлович Карамзин до последних часов оставался в Москве и намеревался принять участие в сражении под стенами города, если бы оно состоялось. Как мы видим из уточнений, сделанных Кристином, уступить Наполеону Карамзин призывал территории, чуждые культурно-религиозному пространству государства.

Была и другая часть общества, та, в которой царило настроение шапкозакидательства.

Перед Ростопчиным стояла сложная задача. Нужно было переломить настроения пессимистов, а также поклонников гения Наполеона. Нужно было подхватить и поддержать настроения патриотов. Нужно было превратить Москву в бурлящий котел, в котел, готовый в любую секунду взорваться, но искусным образом поддерживать высокий градус кипения так, чтобы крышку не снесло раньше времени.

Граф Ростопчин проявлял столь твердую решимость, столь одержимым выглядел он, что доходило до курьезов. Так, например, княжне Варваре Ильиничне Туркестановой пришло в голову, что московский генерал-губернатор пытался отравить ее за то, что она поддерживала общение с неблагонадежными, с точки зрения Ростопчина, лицами. «…Прямо удивляюсь, откуда взялись мои колики. Вы увидите, что меня хотел отравить губернатор Ростопчин за мою любовь к людям страшно опасным; но как он ни гневайся, а я не переменюсь уже»[280]. Отметим, что и княжна Туркестанова, и ее корреспондент Фердинанд Кристин придерживались патриотических взглядов.

К счастью, за три недели до назначения графа Ростопчина московским генерал-губернатором Россия одержала крупную военную и дипломатическую победу. В Бухаресте был заключен мирный договор с Турцией. Расчет Наполеона на союз с султаном не оправдался. Славу великого полководца снискал тогда еще граф Михаил Илларионович Кутузов.

Вскоре Федор Васильевич Ростопчин потребует от императора назначения Кутузова главнокомандующим вместо Барклая-де-Толли. А пока наш герой подхватил волну патриотического воодушевления, произведенную победой над турками, и поддерживал пламя до того дня, когда был вынужден покинуть древнюю столицу вместе с отступавшей русской армией.

«Со времени заключения мира с турками какое-то нашло геройство, и все в душе уверены, что мы французов побьем и что должно непременно с ними драться»[281].

По вечерам московское светское общество собиралось в доме гражданского губернатора Николая Васильевича Обрескова. Сюда же приходил и граф Ростопчин. Играли в карты, курили трубки – все это большую часть времени проходило в тягостном молчании. «…Казалось, все уста замкнулись в виду приближавшейся опасности. Только граф Ростопчин бодро встречал ее неистощимою болтовней. Его речи как бы предвещали те афиши, которые он стал выпускать», – рассказывала Анна Григорьевна Хомутова. «“Сделайте мне честь, – говорил он, – поверьте мне: пока я главнокомандующим в Москве, я не отдам ее ключей Наполеону”. – “Ну а если вас заставят?” – возразил ему один из почитателей великого человека. “Меня заставят?” – воскликнул Ростопчин и поднялся во весь свой рост. “Но, граф, – возразил его собеседник, – ведь Вена, Берлин, Мадрид…” – “Москва не будет им подражать и останется неподражаемою!” – воскликнул Ростопчин. Пожар Москвы, казалось, пылал уже в его воображении, и блеск огня уже отражался в его серых глазах»[282].

Граф Ростопчин всем своим видом, своими действиями, своими речами излучал уверенность в победе. Бог весть каких душевных сил ему это стоило. Но он считал своим долгом излучать уверенность в непобедимости России. Он хотел, чтобы вся Москва излучала такую же уверенность. И с этой точки зрения государь не ошибся с назначением. Граф Ростопчин обладал необходимой харизмой. «Умный человек и прекрасный… – писала о нем Анна Григорьевна Хомутова. – Граф Ростопчин часто повторял свои любимые анекдоты; но смеяться всему, что бы он ни сказал, считалось в обществе обязательным»[283].

Он даже приказал гробовщикам в месячный срок убрать вывески, на которых были изображены гробы или сделаны надписи со словом «гроб». Это начинание понравилось и тем, кому приходилось задумываться о бренности бытия безотносительно к грядущей войне. «Ах, как мило! И так чуть жива, а тут еще и гроб в глаза!» – восклицали московские старушки[284].

Мы помним, что граф Ростопчин не считал зазорным подделывать письма, чтобы манипулировать мнением императора и отдельных сановников. Теперь он применил свой талант для манипулирования настроением великого города. Он следил за тем, чтобы новости подавались народу в нужном виде. Если приходили неутешительные сводки, граф Ростопчин подвергал сомнению их достоверность. Хорошие новости – приукрашивал. Так, например, граф Ростопчин пустил слух, что турки не только подписали с Россией мирный договор, но еще и выступили союзниками против Наполеона.

Пользовался граф Ростопчин и специально нанятыми шпионами, о чем рассказывал сам в «Записках о 1812 годе». Таковых состояло в штате шесть человек, но это были люди бывшего генерал-губернатора. Граф Ростопчин уволил их и нанял трех верных ему людей. Агенты ходили по Москве, примешивались к различным сборищам, а затем докладывали генерал-губернатору о том, что слышали. Одновременно, по указанию графа Ростопчина, они распространяли различные слухи, целью которых было приободрить народ или сгладить отрицательное воздействие недобрых известий.

Главным же средством пропаганды стали знаменитые афиши графа Ростопчина. С самого появления их на свет отношение к ним стало неоднозначным. Споры об их значении, а также об их ценности в качестве литературных памятников не утихают и по сей день.

Одних раздражал тот лубочный, псевдонародный язык прокламаций графа Ростопчина. Утверждали, что афишки раздражали москвичей, вызывали ненависть к московскому градоначальнику за неуклюжие попытки говорить простым языком с народом. Для дворянина же, для человека из высшего общества считали постыдным опускаться до общения с чернью на ее языке.

Но следует отметить, что граф Ростопчин не изобретал какой-то специальный язык для своих посланий. Если обратиться к его литературным произведениям, то мы увидим, что афишки написаны ровно тем же языком, что и «Мысли вслух на Красном крыльце» и «Ох, французы!».

Другие отзывались о прокламациях графа Ростопчина с восторгом.

«Весть о прибытии Кутузова к армии, и кровопролитное Бородинское сражение, и прокламации графа Ростопчина утешали нас, подкрепляли упование на успех правого дела», – писал в «Воспоминаниях» В.И. Панаев[285].

Участник войны 1812–1814 годов, русский писатель, драматург и переводчик Рафаил Михайлович Зотов писал в 1850 году: «В то время главнокомандующим в Москве был граф Ростопчин, и никогда не могло быть человека более приличного для той эпохи и тогдашних обстоятельств. Он был создан для 1812 года. Теперь нам странными кажутся его воззвания к народу: мы уже далеко ушли от того времени и тогдашних идей, но кто был в Москве в знаменитую эту эпоху, тот помнит, с какою жадностью, с каким восторгом Москва читала воззвания графа Ростопчина. Он хорошо знал русский народ, он постиг все величие эпохи, он умел говорить с народом его языком – и Москва слепо ему верила. Он скрывал от народа неудачи первого периода кампании и приближение врага, но, с одной стороны, это был его долг, а с другой – внутреннее убеждение. С одной стороны, он успокаивал брожение умов в народе, а с другой – сам твердо уверен был, что русская армия не допустит врагов до Москвы. Пламенный патриот и великий гражданин, он не был воин; он уверен был, что одного народонаселения Москвы достаточно, чтоб отразить Наполеона, и москвичи до последней минуты разделяли это мнение. “Закидаем шапками!” – кричал народ, и эту риторическую фигуру, поговорку принимали за действительную возможность»[286].

«Граф Ростопчин сообщал жителям при посредстве объявлений, или афиш, известия из армии; эти объявления были написаны понятным для народа языком и, возбуждая любовь к царю и Отечеству, одновременно вызывали ненависть к неприятелю» – так писал официальный историк войны 1812 года генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский[287].

«Для Москвы был избран граф Ф.В. Ростопчин в качестве главнокомандующего древней столицы… Выбор был весьма удачный. Ростопчин сумел в короткое время наэлектризовать все население целым рядом удачных мер, действовавших на воображение москвичей и простого народа», – писал великий князь Николай Михайлович Романов[288].

Сам граф Ростопчин относился к своим афишам с большой долей иронии. Об этом свидетельствует его собственное признание, сделанное в письме к князю Александру Николаевичу Голицыну: «Я с своей стороны подпускаю и комнатной, и площадной публике вздорные притчи»[289].

Как бы ни оценивали современники графа Ростопчина и потомки художественные достоинства его прокламаций, но главное – афиши достигли поставленной цели. Совершенно справедливыми представляются слова дочери нашего героя Натальи Федоровны Нарышкиной: «В отличие от прежних губернаторов, которые обращались к крестьянам и ремесленникам лишь с повелениями, он старался извещать сих людей о происходящих событиях и с этой целью публиковал короткие сообщения, выдержанные в шутливом тоне, доступном для сей непритязательной публики. В них печатались новости из армии, призывы сохранять спокойствие и не верить распространителям злонамеренных слухов. Сии афишки с жадностью читали не только люди бедные, но также и великие мира сего, хотя сии последние имели все возможности получать любые газеты, не только русские, но и иностранные. Теперь высмеивают слог этих афишек, но они легче достигали цели, поставленной их автором, нежели замысловатости нынешних ораторов и публицистов, которые непонятны народу и своими туманными рассуждениями рождают лишь фальшь и путаницу в умах»[290].

Позднее сам граф Ростопчин без лишней скромности говорил: «…Магомета любили и слушались меньше, нежели меня в течение августа месяца»[291].

Неважно, каким языком обращался к народу граф Ростопчин, важно то, что он прекрасно чувствовал тот русский характер, к которому обращался и который смог пробудить и вдохновить своими воззваниями. Любопытно то, что порою иностранные путешественники подмечали эти особенности русской натуры точнее, чем наши соотечественники. В этом смысле любопытные записи оставила баронесса Анна Луиза Жермена де Сталь, более известная как мадам де Сталь.

Знаменитая французская писательница была убеждена, что Наполеон непременно пошлет отряд вооруженных конногвардейцев, чтобы выкрасть ее и расстрелять, как герцога Энгиенского. Одержимая манией преследования, она бежала в Россию. Некоторое время проживала в доме графа Федора Васильевича Ростопчина. Конечно же, она неимоверно докучала московскому генерал-губернатору, занятому более важными делами и не имевшему времени нянчиться с дамой, у которой чрезмерно разыгралось воображение. В конце концов она уехала в поисках убежища к бывшему маршалу Франции, а в то время кронпринцу и фактическому правителю Швеции Жану Батисту Бернадоту. После ее отъезда граф Ростопчин с облегчением сообщил его величеству Александру I: «Госпожа Сталь уехала, пофабриковав умом и показав прекрасные свои плечи»[292].

Но обратимся к воспоминаниям, которые оставила мадам де Сталь о своем пребывании в России. «Сообразно с обстоятельствами они [русские. – Л.М. Портной] могут держать себя, как англичане, французы, немцы. Но никогда они не перестанут быть русскими, т. е. пылкими и в то же время осторожными, более способными к страсти, чем к дружбе, более гордыми, чем мягкими, более склонными к набожности, чем к добродетели, более храбрыми, чем рыцарски-отважными, и такими страстными в своих желаниях, что никакие препятствия не в состоянии удержать их порыва… Гордости и честолюбию у русских льстят лишь роскошь, могущество и храбрость. Все другие способы отличиться кажутся еще этому народу изнеженностью и пустою забавою… Нет в России совсем того, что англичане называют “комфортом”, а мы, французы, просто довольством. Ничто не в состоянии удовлетворить воображение русского вельможи; но когда поэзии богатства нет, они пьют квас, спят на полу и едут день и ночь в открытой повозке, не сожалея о роскоши, к которой, казалось, они так привыкли… Всем этим надо объяснять то мужество, с которым русские перенесли пожар Москвы, соединенный со столькими жертвами. Они заботятся о внешнем блеске более, чем о своем благосостоянии, роскошью не изнежены, а денежная жертва удовлетворяет их гордость тем полнее, чем с большей пышностью они ее приносят»[293].

Деятельность графа в период его пребывания на посту московского генерал-губернатора изучена достаточно подробно. Но три крайне важных вопроса вызывают живейшие споры и неоднозначные оценки. Во-первых, дело Верещагина; во-вторых, роль графа Ростопчина в пожаре Москвы; в-третьих, вопрос о том, почему граф Ростопчин не явился на Три Горы, куда по его призыву явились добровольцы для участия в ополчении.

Начнем со второго вопроса. Пожар Москвы. До сих пор высказываются мнения о том, что граф Ростопчин непричастен к сожжению Москвы. До сих пор кто-то говорит о том, что Москву подожгли захватчики. Другие повторяют версию графа Льва Николаевича Толстого о стихийном возникновении пожара в деревянном преимущественно городе.

Я придерживаюсь той точки зрения, что сожжение Москвы было задумано еще до начала самой войны. О том, что древняя столица может оказаться в руках французов, думали давно. Император и полководцы не могли оставлять такой вопрос за скобками. Сдать Москву не было единоличным решением Кутузова. Фельдмаршал исполнял план, разработанный его предшественником Барклаем-де-Толли. Оставление Москвы не было неожиданностью для Александра I, хотя император и делал всеми силами вид, что крайне возмущен.

Почему я так думаю? Все, кто хоть немного интересуются историей первой Отечественной войны, знают, что отступление русской армии вглубь территории страны планировалось изначально. Наполеон хотел победить за счет двух-трех крупных сражений, вместо этого он был вынужден растянуть силы и постоянно заниматься налаживанием работы тыла. Впервые, насколько известно, мысль о том, что именно к такому повороту событий следует вынудить Наполеона, звучала еще в 1807 году, а в 1810 выработалась в основную стратегию на случай войны. И то, что для него сожженные Смоленск и Москва стали неожиданностью, говорит о промахах французской разведки, о недальновидности стратегов.

Но при этом думается мне, что и Барклай-де-Толли, и Александр I вряд ли исходили из того, что французская разведка работает из рук вон плохо. Напротив, успехи созданной Барклаем русской разведки наводили на мысль об опасности со стороны французской разведки. И я полагаю, что многие вопросы император и военный министр обсуждали с глазу на глаз, а принятые решения не доверяли ни бумаге, ни чужим ушам. Одним из таких вопросов, думается мне, и был вопрос о Москве.

Конечно же, здесь я что-то домысливаю, и этот подход таит в себе опасность. Велико искушение приписать государственному деятелю собственные мысли и отстаивать свою точку зрения, опираясь на конструкцию, изначально подогнанную под собственную гипотезу. Но я постараюсь не злоупотреблять, рассуждать логически, а уж соглашаться со мной или нет – право читателя и собеседника.

Итак, военный министр излагает императору свою стратегию ведения военных действий против Наполеона, война с которым, по их убеждению, стала неизбежной. Военный министр утверждает, что для того, чтобы не потерять армию, необходимо отступать вглубь страны, необходимо измотать противника, заставить его растягивать силы, нести неизбежную убыль личного состава, потерю лошадей и т. д. И император согласился с позицией военного министра. Это общеизвестно.

Но раз обстоятельства были таковы, то неминуемо возникали два вопроса. Первый: до каких пор должна была отступать русская армия? Ответ на этот вопрос в общих чертах понятен. Отступать до тех пор, пока силы не уравняются; пока не будет уверенности, что прямое столкновение не приведет к полному разгрому и потере русской армии.

И второй вопрос: а что делать, если отступление продлится до стен Москвы, а риск потерять армию по-прежнему останется чрезмерно высоким?

Барклай-де-Толли знал, что армия Наполеона может дойти до Москвы, сохранив высокую боеспособность и численность. А он был тем генералом, который не имел обыкновения приукрашивать положение дел в угоду его величеству. Но если даже представить себе, что Барклай-де-Толли не инициировал этот вопрос сам, то невозможно поверить, что этот вопрос не поднял Александр I. Иными словами, вопрос «Москва или армия?» перед ними стоял задолго до того, как армия Наполеона замаячила на горизонте Первопрестольной. Они должны были решить, что делать: стоять войскам насмерть на подступах к Москве или сохранить армию ценою оставления Москвы без сопротивления?

Если вдуматься, то выбор-то у Александра I был невелик: защищать Москву, рискуя остаться и без Москвы, и без армии, или остаться без Москвы, но с армией? Выбор его был однозначен: сохранить армию.

Давайте попробуем представить себе, что было бы, если бы армия стояла насмерть, но была бы разгромлена, и Наполеон, пусть и изрядно потрепанный, все же занял бы Москву. Сразу скажу, у меня нет сомнений в том, что Наполеона все равно выгнали бы.

Но что Александр I? Ему-то какая польза от такого оборота? Никакой! Зыбкая слава храбреца, которому только высочайшие государственные интересы не позволили лично сложить голову у стен древней столицы? Так ведь и этой славы ему б не досталось! А наоборот, новые претензии со стороны простого народа и части элит: слабохарактерный государь, никудышный полководец, не тех генералов назначил, не теми вельможами себя окружил!

Наполеона, без сомнения, все равно выгнали бы. Но велик был бы риск, что выгонял бы его уже не Александр I, а кто-то еще. Кто? Да бог его знает! Возможно, просто возмущенный народ во главе с новыми Мининым и Пожарским. А может быть, Екатерина III, в которую превратилась бы любимая сестра императора Екатерина Павловна.

«Россия, по свидетельству… [французского. – Л.М. Портной] посла и по несомненному преданию, находилась накануне увидеть на престоле Екатерину Третью», – писал Петр Иванович Бартенев[294].

А еще был воинственный принц Евгений Вюртембергский, которому Павел I вроде как намеревался завещать корону.

Александра I вынудили бы отречься. А дальше – кто знает! Одно известно: в России не принято было императорам после отречения надолго на этом свете задерживаться. Положим, окажись на престоле Екатерина Павловна, она не тронула бы старшего брата. Но кто поручился бы за то, что ее горячие сподвижники не пожелали бы повязать новую государыню кровью?

Итак, по моему убеждению, вариант оставления Москвы рассматривался изначально, и рассматривался вполне серьезно. Другой вопрос, что никаких свидетельств об этом не сохранилось. И здесь я опять-таки домысливаю, но мне представляется, что у Александра I были устные договоренности сначала с Барклаем-де-Толли, а затем с Кутузовым. Договоренности о том, что ответственность за отступление и оставление Москвы берет на себя главнокомандующий, а император разыгрывает праведный гнев.

Князь Петр Михайлович Волконский, по свидетельству графа Ростопчина, говорил, что император не особенно огорчился гибелью Москвы. Правда, Федор Васильевич предполагал, что этими словами Волконский хотел добиться расположения Михаила Илларионовича Кутузова[295].

Похоже на то, что Александр I имел договоренности с Карлом Людвигом Августом фон Пфулем, Людвигом фон Вольцогеном, а также с сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной. При этом не исключено, что никто из них не знал до конца о степени осведомленности друг друга, а следовательно, и сам не был до конца посвящен в замыслы императора.

Когда я пытаюсь представить себе образ мыслей Александра I, то предполагаю, что он должен был непременно предупредить великую княгиню Екатерину Павловну о том, что Москва, скорее всего, будет сдана. Поскольку император понимал, какое брожение вызовет оставление Первопрестольной в умах членов так называемой русской партии, окружавших его сестру, и как отразится это на его авторитете.

На протяжении многих лет великая княгиня состояла в дружеской регулярной переписке с генералом Францем Павловичем де Волланом. Тот служил некогда у Григория Александровича Потемкина, затем у Александра Васильевича Суворова, был выдающимся инженером и архитектором, одним из лучших специалистов того времени по строительству каналов.

Среди сохранившихся писем великой княгини есть письмо к де Воллану от 6 сентября 1812 года. Судя по дате, это первое письмо к генералу, написанное после того, как Екатерина Павловна узнала об оставлении Москвы. Итак, с генералом де Волланом великая княгиня вела постоянную переписку и делилась с ним многими своими наблюдениями и соображениями. Так вот, в этом письме ни слова не сказано о том, как великая княгиня была потрясена известием об оставлении Москвы. Соответственно, возникает впечатление, что сие событие не стало для нее неожиданностью. В письме она рассказывает о сообщении Винцегероде, прикрывающем Тверскую и Ярославскую дороги. И вот что пишет великая княгиня: «Нельзя более полагаться ни на какие расчеты. Нельзя предвидеть, где остановится поток. Но что бы ни случилось – не мириться: вот мое исповедание».

И вот еще одно письмо великой княгини от 13 ноября, на этот раз адресованное историографу Николаю Михайловичу Карамзину. Судя по тексту, это было первое письмо, написанное Екатериной Павловной Карамзину после того, как она узнала о его местонахождении после оставления Москвы. И вновь в письме нет никаких слов о каком-либо потрясении, которое испытала великая княгиня, узнав о случившемся. Опять остается впечатление, что оставление Москвы не было для нее неожиданностью. И вот что пишет Екатерина Павловна: «…Мы, обращая грады наши в пепел, предпочли разрушение их осквернению…»

Война еще только должна была начаться, а российский император уже видел четыре главных этапа столкновения с Наполеоновской армадой. На первом этапе предстояло длительное отступление. Отходить, оставляя на пути врага пепелища, – вот в чем заключалась тактика ведения войны на территории России.

На втором этапе необходимо было заставить Наполеона перезимовать в России и превратить вынужденное пребывание на нашей земле в ад. Военные специалисты прекрасно знали о том, что во время длительных переходов армия теряет больше живой силы и лошадей, чем в ходе непосредственно боевых столкновений. Известно и то, что продолжительные остановки разлагают армию. Падает боевой дух, солдаты и офицеры предаются мародерству и думают уже не столько об исполнении воинского долга, сколько о том, как уберечь награбленное.

Третий этап предполагал так называемый «золотой мост», «Pont d’Or», для Наполеона. Иными словами, необходимо было создать условия для бегства французского императора из России. Ибо если бы Наполеон капитулировал или был бы захвачен на территории России, у русской армии не осталось бы повода переступать границы Российской империи. Если бы окончательное падение Бонапарта произошло в России, русские войска могли бы вторгнуться в Европу только как агрессор.

А на четвертом этапе Александр I намеревался въехать в Париж на белом коне в качестве освободителя.

Но мог ли российский император обнародовать подобный план? Конечно же нет. Его не поняли бы не только простой народ и солдаты, но и большая часть генералов из ближайшего окружения.

Потому-то и пришлось «принять удар» Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли и генералу Пфулю. Барклай отступал, каждый раз называя новые причины, почему невозможно дать генеральное сражение. Одним из отвлекающих маневров стал Дрисский укрепленный лагерь, созданием которого занимался генерал Карл Людвиг Август фон Пфуль. «…Укрепленная позиция на Дриссе, в сущности, осталась голой идеей, абстракцией; из всех тех требований, которым она должна была отвечать, она не удовлетворила почти ни одному», – писал в книге «Поход в Россию» Карл фон Клаузевиц, бывший непосредственным участником истории с Дрисским лагерем[296]. Карл фон Клаузевиц изложил в деталях, как создавался Дрисский укрепленный лагерь и как было принято решение о полной непригодности избранной позиции. Не вдаваясь в подробности, отметим, что весь этот процесс больше напоминает некоторое театральное действо. Например, от 1-й Западной армии Барклая-де-Толли в совещаниях принимали участие полковник Карл Федорович Толь, назначенный вскоре генерал-квартирмейстером, и полковник Людвиг фон Вольцоген. Все остальные участники совещаний не являлись профессионалами в вопросах строительства оборонительных сооружений, за исключением самого генерала Пфуля, автора книги Карла фон Клаузевица и генерал-майора Семена Александровича Мухина, ни слова не понимавшего по-немецки, а потому не имевшего возможности что-либо обсуждать с Пфулем и Клаузевицем. Почему же Барклай никого более не направил ни с инспекцией самого лагеря, ни для участия в совещаниях? Ведь не мог он игнорировать совещания по важнейшим вопросам только из неприязни к Пфулю! Но все встает на свои места, если предположить, что Барклай-де-Толли с самого начала знал, что Дрисский лагерь – это только отвлекающий маневр.

И вот еще что. Всю тяжесть вины за неудачу вынес генерал Карл Людвиг Август фон Пфуль. А что позицию на берегу Дриссы выбрал не он, а полковник Людвиг фон Вольцоген, все позабыли. Но тот же Вольцоген первым стал доказывать его величеству непригодность Дрисского военного лагеря. Да сдается, что делал он это для ушей князя Дмитрия Петровича Волконского и графа Алексея Андреевича Аракчеева. Праведный гнев обрушился на генерала Пфуля, а полковник Вольцоген остался дежурным штаб-офицером при Барклае-де-Толли.

История с генералом Карлом Людвигом Августом фон Пфулем интересна тем, что Александр I не оставил его в беде, не бросил. Император перевел Пфуля на дипломатическую службу и отправил сначала в Лондон, а позднее назначил посланником в Гаагу. И это, пожалуй, был единственный случай, когда Александр I, выражаясь современным языком, прикрыл человека, взявшегося исполнить неблагодарную миссию.

Барклай-де-Толли в скором будущем не дождется такой милости. Несправедливо униженный, он будет искать случая геройски сложить голову на Бородинском поле, но благодаря беспримерной храбрости вместо смерти вновь обретет уважение и почет в глазах офицеров и солдат.

Вероятно, тогда, в 1812 году, и Пфуля император не бросил в беде только потому, что опасался преждевременно показать Барклаю-де-Толли его будущую участь.

Но как только исчезла острая необходимость в службе нашего героя, Александр I незамедлительно отвернулся от него. Предполагал ли граф Ростопчин, что в будущем вместо благодарности будет осмеян и оскорблен? В середине 1812 года, наверное, нет. Он, как и все остальные, не был посвящен в подлинные планы Александра I и, несмотря на свою проницательность, не до конца разгадал замыслы императора.

Я думаю, что и граф Ростопчин был готов к тому, что Москва может быть сдана. Но вот чего он не ожидал, так это того, что Москва будет сдана без боя.

Важнейшей составляющей плана по оставлению Москвы был проект Франца Леппиха. Всем известно, что этот немецкий инженер строил воздушный шар, на котором планировал поднять в воздух 50 человек и закидать Великую армию Наполеона зажигательными бомбами. Он действительно строил воздушный шар. Но главной задачей устроенного в имении князя Репнина Воронцово секретного производства было изготовление зажигательных бомб. Готовили их для сожжения Москвы, а не для бомбардировки французской армии. Идиотов в руководстве русской армии не было. Никто не мог возлагать серьезных надежд на атаку неприятельской армии с воздуха.

История воздухоплавания началась в 1783 году, когда братья Монгольфье впервые запустили шар с нагретым воздухом. Немедленно задумались о военном применении нового изобретения. Во Франции даже сформировали отряды аэростьеров – воздухоплавателей. Были проведены первые эксперименты. Но успехом они не увенчались. Наполеон Бонапарт, придя к власти, расформировал отряды воздухоплавателей. Главная проблема заключалась в том, что изобретатели не смогли создать надежных средств управления полетом. Воздушные шары подчинялись воле ветра, а не воздухоплавателя.

Возьмем карту, посмотрим, где находится Воронцовский парк. Здесь, между современными улицами Академика Пилюгина и Воронцовские Пруды, располагалось имение князя Репнина, где трудился Франц Леппих со товарищи. Неужели кто-то всерьез мог думать, что, взлетев отсюда на воздушном шаре, воздухоплаватели могли долететь до Бородина? Или хотя бы до Поклонной горы, случись им готовиться к сражению у стен Москвы. И если бы даже воздушный шар доставили к месту на привязи, кто мог поручиться, что удалось бы пролететь над станом противника, что ветер не отогнал бы его в обратном направлении? Лучшим ответом на эти вопросы служат слова графа Ростопчина, сказанные в 1822 году князю Николаю Борисовичу Голицыну: «Если бы я думал о нем [о полете на воздушном шаре Франца Леппиха. – Л.М. Портной], то справедливо могли бы полагать, что мой мозг не в порядке»[297].

А что за странная история с секретностью этого проекта? Начало производства скрывалось даже от действующего в тот момент московского генерал-губернатора Ивана Васильевича Гудовича.

Граф Ростопчин, посвященный в тайну Леппиха при назначении генерал-губернатором, вел обширную переписку по этому поводу с Александром I. В том числе он сообщал и о мерах по соблюдению секретности. Чтобы избежать утечки информации о происходившем в Воронцове, наш герой запретил нанимать рабочих для мастерской немецкого изобретателя из числа жителей Москвы и окрестных деревень. Помощник графа Ростопчина по фамилии Жордан специально ездил в Санкт-Петербург и оттуда привозил нужных специалистов. Когда Францу Леппиху понадобилось пять тысяч аршин тафты, пошитой специальным образом, заказ разместили на фабрике некоего Кириякова, которого убедили в том, что ткань требуется для изготовления пластырей.

Граф Ростопчин назначил специальный ночной караул из унтер-офицера и шести полицейских, которым поручалось никого не пропускать на территорию имения и не выпускать из него без разрешения. Позднее он усилил охрану и сделал ее круглосуточной.

Итак, вначале предпринимались самые строгие меры для сохранения тайны. Зато позднее продавались билеты на просмотры. Помните классику: «В этот день Пьер, для того чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра»[298].

Все это наводит на мысль, что вокруг Франца Леппиха нарочно создавалась суета, которая как дымовая завеса прикрывала подлинное назначение проекта. Письменным документам доверялась только версия воздушного шара для погибели врага. Об изготовлении бомб для сожжения Москвы знали только несколько человек, и обсуждался этот план только устно, потому как Александр I исходил из того, что сработает французская разведка и донесет Наполеону о производстве Франца Леппиха. И пусть узнал бы французский император о фантасмагорическом проекте напасть на его армию с воздуха. Самым важным было сохранить в тайне план сожжения города.

Предвижу возражения. Сохранилась масса документов, свидетельствующих о том, что к проекту Франца Леппиха относились весьма серьезно. Да и после того, как затея с воздушным шаром провалилась, московский генерал-губернатор граф Ростопчин выделил более ста подвод для того, чтобы эвакуировать Франца Леппиха со всеми его мастерами, а главное, со всем тем, что они успели изготовить, что должно было превратиться в воздушный шар, но так и не превратилось. Сначала всё вывезли в Нижний Новгород. Позднее мастерскую перевезли в Ораниенбаум, где Франц Леппих продолжал работать до конца 1813 года.

Таким образом, кажется, будто факты противоречат версии, что деятельность Франца Леппиха была прикрытием подготовки плана сожжения Москвы. Можно предположить, что император Александр I искренне верил в возможность создания воздушного шара.

В действительности никакого противоречия здесь нет. Просто мы оказались в плену неверных стереотипов. Так повелось, что Франца Леппиха обычно изображают шарлатаном, сумевшим одурачить и Александра I, и московского генерал-губернатора, и всех прочих, кто возлагал надежды на воздушный шар. Кстати, именно граф Ростопчин и назвал Франца Леппиха шарлатаном. За нашим героем стали повторять и другие.

Но если и считать Франца Леппиха шарлатаном, то в той же мере, в которой можно считать шарлатанами смельчаков, которые надевали на руки крылья и разбивались насмерть, прыгая с колоколен.

Франц Леппих был изобретателем. Изобретателем, увлеченным своими идеями, своими проектами. Его не интересовала политика, ему было все равно, в чьих интересах будут использованы его изобретения. Первоначально он предлагал свои услуги Наполеону Бонапарту. Французский император отказал. Наполеон успел разочароваться в подобных проектах.

Тогда Франц Леппих предложил свои услуги русскому посланнику в Штутгарте Давыду Максимовичу Алопеусу. Последний-то и рекомендовал изобретателя Александру I.

Но неужели российский император мог безоговорочно поверить в успех подобного замысла? Конечно же нет. Александр I не мог быть и не был столь легковерным. Хотя бы потому, что Франц Леппих был отнюдь не первым воздухоплавателем на Руси. Причем воздухоплавательные эксперименты наиболее интенсивно начали осуществляться именно при Александре I. Уже в октябре 1802 года, через полтора года после начала царствования, в Санкт-Петербурге проводил эксперименты с запуском воздушного шара профессор Черни.

По решению Александра I ставили эксперименты по воздухоплаванию генерал от инфантерии Сергей Лаврентьевич Львов и французский воздухоплаватель Жак Андре Гарнерен. В мае 1803 года специально для вдовствующей императрицы Марии Федоровны они запустили на воздушном шаре кошку. Позднее Жак Андре Гарнерен совершил несколько полетов сам со своей супругой. Поднимался на воздушном шаре и Сергей Лаврентьевич Львов.

30 июня 1804 года академик Яков Дмитриевич Захаров и фламандский воздухоплаватель Г.Р. Робертсон поднялись на высоту 2000 метров и пролетели 60 километров. Они находились в воздухе три с половиной часа и за это время провели целый ряд научных экспериментов. После этого российская академия наук начала интенсивные работы над созданием управляемых аэростатов.

Таким образом, для Александра I воздушный шар не был диковинкой, а был направлением научной и технической мысли, которому российский император уделял большое значение и на которое выделял денежные средства. И Франц Леппих стоит в одном ряду с другими изобретателями, которых приглашали в Россию со всего мира. Его детище, если хотите, было венчурным проектом. И Александр I прекрасно знал, что успех в этом деле не гарантирован, однако в любом случае эксперимент пополнит копилку научных и технических знаний. Вот почему, когда стало ясно, что творение Франца Леппиха не поможет в генеральном сражении с Наполеоном, его все же не бросили, а самому изобретателю позволили работать еще целый год.

Возможно, и сам Франц Леппих не ведал о том, что его мастерская нужна в Москве не столько для изготовления воздушного шара, сколько для производства зажигательных бомб.

Но для чего же потребовалась такая игра в имитацию? Что страшного в том, что Наполеон узнал бы о деятельности в Москве инженеришки, которому он дал от ворот поворот? Ради чего такая конспирация вначале и выставление на всеобщее обозрение потом?

А как раз для того! Вот и пусть французскому императору донесла бы разведка о фантасмагорическом плане напасть на него с воздуха. Пусть посмеялся бы над легковерностью русских. Главное, чтобы, проведав об изготовлении огромного количества зажигательных снарядов, он не понял бы, что их производят для сожжения Москвы.

План поджога древней столицы необходимо было сохранить в тайне любой ценой.

Если мы обратимся к внушительному труду французского военного историка Анри Лашука «Наполеон. История всех походов и битв. 1796–1815», то обнаружим забавную вещь. На карте под названием «Русская кампания 1812 г.» изображена лишь одна линия стрелок. Та, что показывает направление движения войск на Москву.

Что ж, можно с пониманием отнестись к тому, что французский историк предпочел игнорировать некоторые уж совсем бесславные для Бонапарта эпизоды русской кампании. Печально то, что и в нашей стране только специалисты и любители истории знают и помнят о том, что Наполеон вел наступление по двум направлениям: на Москву и на Санкт-Петербург.

Талантливый полководец, немец по происхождению граф Петр Христианович Витгенштейн одержал победу над маршалами Жаком Макдональдом и Николя Шарлем Удино. Наступление французских корпусов на Северную столицу было сорвано. Генерала Витгенштейна провозгласили спасителем Петрова града.

Но если бы Наполеон Бонапарт знал, что зимовать предстоит в сожженной Москве, он наверняка перегруппировал бы силы и основным направлением удара выбрал не древнюю столицу, а Санкт-Петербург. И это была бы совсем другая история. Рассуждая о подобном развитии событий, граф Ростопчин писал: «Если бы Бонапарт, раз хозяин Смоленска, остался там и отправил бы 20–30 т. для подкрепления армии Сен-Сира, с которым боролся с усилием Витгенштейн, Петербург пал бы во власть французов, и Бонапарт, хозяин страны между Смоленском и Вислой, мог бы остаться там на зимних квартирах и приготовиться к решающему походу»[299].

Но была и другая причина, по которой держался в строгой тайне план сожжения города. Уже не от французов, а от своих. По этой же причине впоследствии отказался и граф Ростопчин от причастности к пожару Москвы.

Возникает вопрос: а что за нужда была готовить специальные зажигательные бомбы? Разве город, большей частью деревянный, нельзя было поджечь обычными средствами? Конечно же, можно было, при условии, что в нужный момент не зарядил бы проливной ливень. Москва должна была превратиться в ад для захватчиков. Для этой цели нужно было застраховаться от любых случайностей.

Вопрос о том, был ли причастен граф Ростопчин к пожару Москвы или нет, на мой взгляд, вообще не заслуживает серьезного внимания. Сомнений в том, что московский генерал-губернатор планировал и привел в исполнение план по сожжению города, быть не может. «Отвечаю вам головою, что Бонапарт войдет в Москву столь же пустынную, как и Смоленск», – докладывал граф Ростопчин Александру I в письме от 1 сентября[300]. В письме к князю Багратиону граф Ростопчин писал: «Народ здешний по верности к государю и любви к Отечеству решительно умрет у стен московских, а если бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу: “не доставайся злодею”, обратит город в пепел, и Наполеон получит вместо добычи место, где была столица. О сем недурно и ему дать знать, чтобы он не считал на миллионы и магазины хлеба, ибо он найдет уголь и золу»[301].

Обратимся к воспоминаниям генерала Алексея Петровича Ермолова. «Около вечера слышны были в Москве два взрыва пороха, и пожар ужаснейший далеко освещал окрестности. Исполнил обещание свое гр. Ростопчин, и Москва стыд поругания скрыла в развалинах своих и пепле! Собственными нашими руками разнесли разрушивший ее пламень. Напрасно многие ищут оправдываться в том и возлагают вину на неприятеля. Не может быть преступления в том, что возвышает честь всего народа»[302]. Думаю, начальник главного штаба знал, о чем писал.

Позднее историк великий князь Николай Михайлович Романов писал: «Ростопчин негодовал, но покорился судьбе, предав город огню и разорению»[303].

Любопытную запись о пожаре Москвы сделал генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский, назначенный императором Николаем I официальным историком войны 1812 года. С одной стороны, его слова подтверждают то, что сожжение древней столицы готовилось заранее. С другой стороны, он высказывает официальную версию о непричастности графа Ростопчина к поджогам. «Причина московского пожара осталась не выяснена. Наполеон слагал с себя ответственность за сожжение столицы и подтверждал это впоследствии и на острове Св. Елены. Все французские печатные источники того времени обвиняли русское правительство, исполнителем воли которого явился граф Ростопчин. Следующие два собственноручные донесения графа Ростопчина к государю опровергают возводимые на него обвинения. 1) “Приказание князя Кутузова везти на Калужскую дорогу провиант было отдано 29 августа. Это доказывает, что он тогда уже хотел оставить Москву. Я в отчаянии, что он скрывал от меня свое намерение, потому что я, не быв в состоянии удерживать города, зажег бы его и лишил бы Бонапарта славы взять Москву, ограбить ее и потом предать. Я отнял бы у французов и плод их похода, и пепел столицы. Я заставил бы их думать, что они лишились великих сокровищ, и тем доказал бы им, с каким народом они имеют дело”. 2) “До 30 августа князь Кутузов писал мне, что он будет сражаться. 1 сентября, когда я с ним виделся, он то же самое мне говорил, повторяя: и в улицах буду драться. Я оставил его в час пополудни. В 8 часов он прислал мне известное письмо, требуя полицейских офицеров для препровождения армии из города, оставляемого им, как он говорил, с крайним прискорбием. Если бы он мне сказал это за два дня прежде, то я зажег бы город, отправивши из него жителей”»[304].

Эта так называемая официальная версия изложена с византийской изворотливостью. С одной стороны, граф Ростопчин оправдывается перед императором за то, что не зажег город сам. При этом о несостоявшемся поджоге московский градоначальник говорит как о героическом поступке, тем самым убеждая читателя, что непременно признался бы в этом славном деянии, если бы совершил его. Таким образом, читателя пытаются убедить в правдивости того, что граф Ростопчин не давал приказа поджечь город.

С другой стороны, о намерениях французов говорится так, чтобы не осталось сомнений в том, что они хотели ограбить город и затем сжечь его.

Широко известны и высказывания графа Льва Николаевича Толстого в романе «Война и мир». Многие признают мнение Толстого авторитетным, забывая о том, что он создавал художественное произведение. «Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях-владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день»[305].

Строки из романа Толстого не вяжутся с тем фактом, что до войны с Россией французская армия покорила, а не сожгла половину Европы. Да и сжигать город умышленно французы никак не могли, поскольку зимовать собирались не на кучах золы, а в благоустроенных квартирах.

Восторженное, необыкновенно лирическое описание пожара оставил Стендаль: «Мы вышли из города, освещенного самым великолепным в мире пожаром, образовавшим необъятную пирамиду, основание которой, как в молитвах верных, было на земле, а вершина на небесах. Луна показывалась на горизонте, полном пламени и дыму. Это было величественное зрелище… Впечатления похода в Россию испорчены мне тем, что я совершал его с людьми, способными опошлить и уменьшить Колизей и море Неаполитанского залива». Через несколько строк Стендаль добавил: «Этот Ростопчин или негодяй, или Римлянин. Любопытно было бы знать, как будут смотреть на его поступки»[306].

Французы обвиняли графа Ростопчина в том, что он выпустил острожников, которые и занимались поджогами. Федор Васильевич эти обвинения отвергал и в доказательство их надуманности писал о том, что всего в Москве находилось 620 острожников, включая поступивших из захваченных неприятелем областей, и все 620 человек были переведены в Нижний Новгород, где находились и тогда, когда уже Наполеон бежал из Москвы.

В подобных оправданиях присутствовало, конечно же, определенное лукавство, ведь выпущенные на свободу острожники переставали быть острожниками и выпадали из расчетов. По некоторым сведениям, таковых было около 150 человек. Они вышли на свободу в самые последние часы перед вступлением французов в Москву и дали клятвы перед иконами исполнить патриотический долг.

Один из главных организаторов поджогов был Гаврила Яковлевич Яковлев. Еще до вступления французов в древнюю столицу он совершал объезды со своими подручными: они помечали красной краской дома, которые надлежало сжечь.

Гаврила Яковлевич Яковлев был личностью весьма одиозной. Он служил сыщиком в московской полиции и одновременно был королем преступного мира. Его знали, его боялись, ему подчинялись. Выражаясь современным языком, он был специалистом по грязным делам. Иногда его даже приглашали в Санкт-Петербург для исполнения деликатных поручений. В 1817 году, находясь в Париже, граф Ростопчин передавал привет господину Яковлеву в письме, адресованном Адаму Фомичу Брокеру[307].

Служивший при московском главнокомандующем Александр Яковлевич Булгаков пересылал графу Ростопчину во Владимир новости. Среди его докладов был и рассказ о скандале, случившемся на кожевенном заводе, когда сыщик Яковлев хотел пометить красными метками сам завод и склады как подлежащие сожжению в случае оставления Москвы[308].

В 1995 году крупнейший специалист по российской мемуаристике Андрей Григорьевич Тартаковский опубликовал записку доверенного лица графа Ростопчина полицейского чиновника Петра Ивановича Вороненко: «2 сентября в 5 часов утра он [граф Ростопчин. – Л.М. Портной] поручил мне… в случае внезапного вступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною и исполняемо было в разных местах по мере возможности в виду неприятеля до 10 часов вечера»[309].

Почему же версия официального историка отрицала причастность графа Ростопчина к пожару Москвы? Почему сам Федор Васильевич в первые же дни после возвращения в Москву обвинял в поджогах самих французов, а через 11 лет после событий издал отдельными брошюрами на русском и французском языках свое сочинение «Правда о пожаре Москвы», в котором открестился от собственного подвига? «Было бы несправедливо этому не верить; ибо я отказываюсь от прекраснейшей роли эпохи и сам разрушаю здание моей знаменитости», – написал граф Ростопчин, прибегнув к тем же средствам, что и автор официальной истории войны 1812 года генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский[310].

Я думаю, есть две главные причины того, что и Александр I, и граф Ростопчин, и другие лица, выражавшие официальную позицию государства, отрицали причастность московского генерал-губернатора к пожару Москвы.

Первая причина вполне меркантильная. Если бы признали, что московский генерал-губернатор, то есть официальный и полномочный представитель государственной власти, поджег Москву, то из этого факта вытекала бы обязанность государства возместить пострадавшим ущерб. Если мы обратимся к донесениям графа Ростопчина императору, то увидим, что даже в самые критические моменты, когда решалась судьба Москвы, граф исправно платил жителям за лошадей и транспорт, а не изымал безвозмездно на военные нужды. Хотя, конечно же, нельзя отрицать, что бывали случаи, когда у крестьян что-либо отнималось. Но такое позволяли себе в частном порядке боевые офицеры, солдаты и казаки. Их действия были незаконными.

Государству и без того предстояли огромные расходы, связанные с опустошением земель, где происходили военные действия. Вот какую оценку масштабам бедствия давал граф Ростопчин: «Как бы ни кончилась война, вам придется кормить до трех миллионов людей, у которых ничего нет и которые не поспели засеять свои озимые поля», – писал наш герой императору 8 сентября 1812 года[311].

Александр I не желал в полной мере перекладывать на государственную казну расходы по восстановлению древней столицы. Многие семьи так и не смогли отстроить свои дома заново. Заметим, что в результате те реформы, которые задумывал Михаил Михайлович Сперанский, продолжил пожар. Древняя столица из Москвы барской превратилась в Москву купеческую, в Москву разночинцев. Спустя сто лет Константин Георгиевич Паустовский записал: «Сколько в Москве было особняков ко времени Октябрьской революции, никто, конечно, точно сказать не мог. Говорили, что их не меньше трехсот. Это были преимущественно купеческие особняки. Дворянских осталось немного, – большинство из них сгорело еще в 1812 году»[312].

Вторая причина заключалась в том, что Александр I желал сохранить образ просвещенного монарха перед лицом Европы. А такие методы ведения войны, как сожжение городов и деревень, истребление имущества и продовольственных запасов и партизанские действия, считались варварством. Причем нужно понимать, что не только европейское общественное мнение считало такие способы войны неприемлемыми. Громадная часть российского общества, в том числе и многие офицеры, считали такого рода действия бесчестными и недостойными, нецивилизованными.

Даже непосредственные участники боевых действий далеко не все соглашались с тем, что приемлемы любые способы борьбы с неприятелем. Герой войны 1812 года Александр Самойлович Фигнер после того, как французы заняли Москву, повел с неприятелем партизанскую войну. Но отнюдь не все его товарищи одобряли его деятельность. Иван Степанович Жиркевич рассказал о том, как возникла идея партизанской войны. 1 сентября 1812 года во время обеда в кругу боевых друзей штабс-капитан Фигнер заговорил о том, что «настоящая война есть война народная; что она не может быть ведена на общих правилах». Завязался спор. Штабс-капитан Фигнер загорелся идеей собрать пятьдесят храбрецов, готовых пойти на верную смерть ради победы над врагом. С этим отрядом он намеревался проникнуть в тыл противника и убить Наполеона.

«Против этих мыслей возникло много возражений, и предположение это называли варварством, – поведал И.С. Жиркевич. – Но когда кончился обед, Фигнер обратился с просьбой к Вельяминову, чтобы он вместе с ним отправился к начальнику штаба Ермолову и поддержал бы его вызов на партизанство, что тот охотно исполнил»[313]. Автор записок Иван Степанович Жиркевич был участником Бородинского сражения. Он чудом остался жив, поскольку занимал позицию и вел бой непосредственно под огнем вражеской артиллерии. Тем не менее мы видим по тону его записок, что он не одобрял партизанских методов ведения войны.

Официальное признание факта, что Москва была сожжена по распоряжению властей, стало бы признанием в варварских методах ведения войны. Возникла бы дополнительная напряженность в отношениях с Европой вне зависимости от судьбы Наполеона. Европейские монархи еще больше утвердились бы в желании отгородиться от России.

Примечательно, что и французы не сразу поверили в намеренный поджог города. Несмотря на сожженный Смоленск, многие офицеры и солдаты Великой армии не могли допустить мысли, что москвичи сами предадут огню собственные дома, чтобы древняя столица России не досталась иноземным завоевателям. Один из участников событий находился в захваченном дворце московского генерал-губернатора, когда начался пожар. «Нам объяснили, что горит на базарной площади, где средоточие всей торговли, – вспоминал Адриен Жан Батист Бургонь, – приписывали пожар мародерам нашей армии, вероятно, по неосторожности заронившим огонь, когда они искали по лавкам съестных припасов»[314].

Александр I заботился о своем имидже, об имидже государства и армии. Он хотел, чтобы поход русских войск в Европу стал освободительным маршем, а не набегом варваров.

Но вернемся назад. Война была не просто столкновением двух империй, а столкновением двух разных миров, двух различных мировоззрений. Мировоззрения западного, в котором личное ставится выше общественного, и мировоззрения российского, в котором общественное, государственное ставится выше личного. А потому это столкновение проходило не только по линии, разделявшей действующие армии, но и внутри государства, по линиям, разделявшим семьи, по разломам, разрушавшим судьбы. Естественно, что во время войны столкновения принимали подчас радикальные формы. Особенно в тех случаях, когда враждебная сторона возвышала голос.

По донесению от Нижегородского вице-губернатора, находившийся в ссылке Михаил Михайлович Сперанский продолжал разговоры о прогрессивных переменах, которые нес завоеванным народам Наполеон Бонапарт. По крайней мере так воспринимались его речи о том, что даже в период войны империя должна оставаться цивилизованным государством. Впрочем, не будем углубляться в положение и взгляды Сперанского, винившего в своих невзгодах «некоторых приезжих москвичей», тут, конечно же, подразумевался граф Федор Васильевич Ростопчин.

Просто отметим, что патриотический накал части общества был столь сильным и принимал порою столь радикальные формы, что Сперанский едва не стал жертвой сначала толпы, а затем экстремистов. Николай Михайлович Лонгинов рассказывал, как в Нижнем Новгороде Сперанского едва не закидали камнями[315].

Позднее до графа Ростопчина дошли сведения, что какие-то чересчур горячие головы из московского купечества специально отправились из Москвы в Нижний Новгород, чтобы убить Сперанского. Бывший госсекретарь нуждался в защите. Московский генерал-губернатор отправил нескольких сотрудников полиции в Нижний Новгород, чтобы те взяли под охрану Сперанского и не допустили расправы над ним[316].

В 1812 году в Нижнем Новгороде командующим войсками был граф Петр Александрович Толстой. Граф Толстой через своего старшего брата Николая Александровича, служившего обер-гофмаршалом при императоре, сообщил Александру I о разговорах Сперанского, о его высказываниях на ярмарке среди простонародья и духовенства. Было принято решение сослать Михаила Михайловича Сперанского еще дальше – в Пермь. Не исключено, что новая ссылка уберегла бывшего госсекретаря от народной расправы.

Издатель «Русского архива» Петр Иванович Бартенев придерживался мнения, что Федор Васильевич Ростопчин прекрасно осознавал невиновность Сперанского. Граф понимал, что госсекретарь не являлся агентом Наполеона, но считал, что его деятельность для Российской империи вредна, а в условиях войны опасна, а потому добивался и добился отставки Сперанского.

Зато в Москве руки графа Ростопчина не были связаны. Он отправлял в отставки, а многих и в ссылки по собственному решению. Иногда не только в качестве наказания, но и ради спасения самих ссыльных. По воспоминаниям его дочери Натальи Федоровны Нарышкиной, в Москве назревали расправы над иностранцами. Для того, чтобы уберечь их, а заодно и погасить ярость простого народа, граф Ростопчин «был вынужден выслать в Нижний Новгород самых отъявленных болтунов среди иностранцев». В ссылку отправлены были, в частности, французские актеры. Конечно, позднее они поносили графа Ростопчина за незаслуженное наказание, хотя, скорее всего, если бы они остались в Москве, то многие бы погибли при последующем бегстве. «После бегства Наполеона они спокойно возвратились в Москву и могли только радоваться тому, что ценой двухмесячной ссылки избежали катастрофического перехода через Березину, поелику все скомпрометировавшие себя иностранцы, несомненно, последовали бы за отступающей французской армией», – писала Наталья Федоровна Нарышкина.

По ее же словам, у графа Ростопчина были основания подозревать и некоторых дворян в симпатии к Наполеону и в готовности присягнуть французскому императору, когда тот займет Москву. Повод для подобных сомнений подали даже некоторые члены Московского сената.

Граф Ростопчин понимал, что если Москва будет сдана, нельзя допустить, чтобы представители власти остались в городе. Наполеон воспользовался бы их присутствием, заставил бы стать глашатаями его воли и таким образом придавал бы своим решениям видимость законности. Чтобы предотвратить подобное развитие событий, граф Ростопчин приказал сенаторам выехать в Казань. Тех, кто мешкал с отъездом, генерал-губернатор вызвал к себе и, превышая свои полномочия, пригрозил им арестами и ссылкой в сопровождении полиции.

Графу Ростопчину приходилось заниматься и теми офицерами, которые находились в действующей армии и там подпадали под подозрение в шпионаже. Главнокомандующий Барклай-де-Толли завел такую практику. Он поручал офицеру, которого подозревал в предательстве, доставить срочную депешу московскому главнокомандующему графу Ростопчину. Ни о чем не догадывавшийся курьер приезжал в Москву и вручал Федору Васильевичу запечатанное послание. Вскрыв пакет, граф Ростопчин обнаруживал поручение Барклая-де-Толли арестовать предъявителя письма. Федор Васильевич приглашал обер-полицеймейстера и отдавал приказ задержать гостя. На следующий день чаще всего граф Ростопчин отправлял арестованного в Пермь.

Но бывали исключения. В августе с таким письмом в Москву прибыл барон Карл Федорович Левенштерн. Но вместо того чтобы арестовать его, граф Ростопчин пригласил гостя за стол. Они пили чай, беседовали, затем Федор Васильевич познакомил барона со своей семьей и велел ему приезжать ежедневно к нему на обед. Барон Левенштерн провел в Москве две недели. Он ежедневно посещал дачу Ростопчина в Сокольниках, общался с историографом Николаем Михайловичем Карамзиным и дожидался крайне ответственного поручения от московского главнокомандующего, в распоряжении которого оказался. Об иной причине столь долгой задержки в Москве, вдали от действующей армии, Карл Федорович не догадывался.

Наконец граф Ростопчин открыл барону Левенштерну тайну его пребывания в Москве. Федор Васильевич пояснил, что Карл Федорович сразу же вызвал у него симпатию. Наблюдая за гостем, Ростопчин окончательно убедился в несостоятельности подозрений. Барону пришлось провести в обществе Федора Васильевича еще неделю. За это время граф Ростопчин поставил в известность императора о принятом им решении восстановить Левенштерна на службе. По воле графа Ростопчина барон отправился не в ссылку, а назад, в действующую армию.

Левенштерн почувствовал себя оскорбленным со стороны Барклая-де-Толли и начальника штаба 1-й Западной армии генерала Алексея Петровича Ермолова. Барон возвращался к месту службы с твердым намерением потребовать объяснений. Но в армию Левенштерн прибыл как раз к началу Бородинского сражения. Он застал Барклая-де-Толли в ту минуту, когда тот садился верхом на лошадь. Время для объяснений было неподходящим. Но героическая Бородинская битва не оставила места для обид, искупила все провинности. Плечом к плечу с генералом Ермоловым барон Левенштерн отбивал у противника батарею Раевского. Оба были ранены. После битвы по представлению Алексея Петровича Ермолова барон Левенштерн был награжден Орденом Святого Георгия 3-й степени. Позднее барон с благодарностью вспоминал о том, как граф Ростопчин не отправил его в Пермь, как предписывал Барклай-де-Толли.

Таким же образом были высланы к графу Ростопчину заподозренные в шпионаже флигель-адъютанты Александра I Михаил Федорович Влодек, князь Константин Ксаверьевич Любомирский, Владислав Григорьевич Браницкий и Станислав Станиславович Потоцкий. Федор Васильевич Ростопчин сразу же вступился за всех четверых перед императором и высказал свое мнение, что утечка секретных сведений происходила не через них, а через Людвига фон Вольцогена, о роли которого в создании Дрисского лагеря мы уже говорили.

В отношении четверых флигель-адъютантов его величества время доказало правоту графа Ростопчина. Подозрения в отношении них оказались напрасными. Все они вернулись в действующую армию и геройски отличились в будущих сражениях.

История, достойная детективного романа, произошла с доктором Сальватори, о котором мы уже несколько раз упоминали. Его считали агентом Бонапарта. Из-за него предшественник графа Ростопчина фельдмаршал Иван Васильевич Гудович утратил доверие его величества. Но бывший генерал-губернатор по-прежнему числил доктора Сальватори в кругу ближайших друзей.

Александр I через министра полиции Сергея Кузьмича Вязмитинова поручил графу Ростопчину арестовать доктора Сальватори. Однако во избежание скандала задержание нужно было произвести без присутствия Ивана Васильевича Гудовича.

Доктор Сальватори, возможно, узнал или почувствовал, какие тучи сгустились над его головой. Он запросил паспорт, чтобы выехать за границу. Но граф Ростопчин отказал ему в выдаче документа. Хитрый доктор Сальватори, видимо, понял, что может чувствовать себя в безопасности только вблизи Ивана Васильевича Гудовича. Он нанялся к старому фельдмаршалу и стал повсюду сопровождать его. Не забыл доктор при этом выпросить у графа Гудовича жалование в размере трех тысяч рублей в год. Растроганный Иван Васильевич увидел в этом знаки благодарности и привязанности со стороны Сальватори.

Одно из имений графа Гудовича находилось недалеко от границы. Доктор дожидался, когда старый фельдмаршал надумает посетить свою вотчину. Там Сальватори рассчитывал бежать, чтобы тайно перейти границу. Но планам его не суждено было сбыться.

Граф Ростопчин установил слежку за доктором Сальватори. Однажды тот рискнул отправиться в Москву по собственным делам. Но до города доктор не доехал: его арестовали и в сопровождении полицейского офицера немедленно отправили в Пермь.

Самой громкой ссылкой стала ссылка московского почт-директора Федора Петровича Ключарева, которая связана с другим, самым скандальным и, по мнению большинства современников и историков, самым позорным эпизодом в деятельности графа Федора Васильевича Ростопчина. Речь идет об аресте и зверской казни купеческого сына Михаила Верещагина.

Чаще всего ссылку Ключарева и расправу над Михаилом Верещагиным преподносят как проявления самодурства московского генерал-губернатора графа Ростопчина. Но давайте рассмотрим подробности этой истории.

Вечером 18 июня 1812 года в самом центре Москвы в кофейне недалеко от Гостиного двора двое – 22-летний Михаил Верещагин и 32-летний отставной чиновник Петр Мешков обсуждали письмо Наполеона к королю Пруссии и речь, произнесенную императором французов перед монархами Рейнского союза в Дрездене. Тексты были записаны от руки на русском языке. Верещагин похвалился тем, что сделал сам эти переводы из гамбургской газеты, которую имел возможность читать в задней комнате почтамта благодаря дружбе с Михаилом Ключаревым, сыном директора московского почтамта.

Еще один человек, имевший сомнительную репутацию, а именно Алексей Дмитриевич Бестужев-Рюмин, оставил записки, в которых привел текст перевода, сделанного Михаилом Верещагиным. Вот этот текст.

«Речь, произнесенная Наполеоном к князьям Рейнского союза в Дрездене.

Венценосные друзья Франции! Дела в Европе взяли другой оборот. Повелеваю, как глава Рейнского союза, для общей пользы, удвоить свои ополчения, приведя их в готовность пожинать лавры под моим начальством на поле чести. Вам объявляю мои намерения: желаю восстановления Польши. Хочу исторгнуть ее из неполитического существования на степень могущественного королевства. Хочу наказать варваров, презирающих мою дружбу. Уже берега Прегеля и Вислы покрыты орлами Франции. Мои народы! Мои союзники! Мои друзья! Думайте со мною одинаково. Я хочу и поражу древних тиранов Европы. Я держал свое слово и теперь говорю: прежде шести месяцев две северные столицы Европы будут видеть в стенах своих победителей Европы»[317].

Все иностранные газеты подвергались тщательной цензуре. Запрещалось чтение, а уж тем более распространение подобных сообщений. События развивались, когда не прошло и недели с момента вторжения войск Наполеона в Россию. Были запрещены все иностранные газеты. Для москвичей остались только «Московские ведомости», а также попадавшие из северной столицы «Санкт-Петербургские ведомости», «Сенатские ведомости» и «Северная пчела». Михаил Верещагин знал это. Вообще нужно отметить, что для выходца из купеческого сословия он был прекрасно образован по меркам того времени и, судя по всему, являлся незаурядной личностью.

Он был сыном купца 2-й гильдии Николая Гавриловича Верещагина, содержавшего на откупе несколько московских питейных заведений. Своему сыну купец обеспечил отменное домашнее образование. Михаил Верещагин знал французский, немецкий и английский языки, увлекался философией, читал книги на политические темы. В 1805 году, когда ему было всего 16 лет, в Москве был издан двухтомный роман Христиана Генриха Шписа «Федюша, или Маленький савоец в овернских горах» в переводе с французского, выполненном Михаилом Верещагиным. Затем он перевел с немецкого языка роман Августа Лафонтена «Александра и Мария, или Любовь и честность», и в 1807 году свет увидел эту книгу на русском языке.

Очевидно, у него сложились вполне определенные политические идеалы, которые, по его представлениям, могли быть реализованы Наполеоном. Своими разговорами и злополучным переводом Михаил Верещагин заинтриговал губернского секретаря Петра Мешкова, который стал упрашивать юношу дать и ему переписать воззвание Бонапарта.

Молодой человек отказался заниматься переписыванием в кофейне, и они отправились на поиски более укромного места. Петр Мешков пригласил юношу на свою съемную квартиру, где после угощения пивом и пуншем Верещагин позволил переписать речь Бонапарта.

Как только он ушел, Мешков похвастался бумагой домовладельцу, некоему Смирнову, который забрал воззвание и вернул его квартиросъемщику на следующий день. Так враждебная прокламация начала ходить по Москве.

Вскоре документом заинтересовалась полиция, которая сразу же нашла Михаила Верещагина. 26 июня он давал первые письменные показания.

«Через 24 часа добрались до источника и открыли, что автором этой бумаги был сын одного довольно зажиточного купца Верещагина, – рассказывал граф Федор Васильевич Ростопчин. – Его арестовали, но он никогда не хотел сознаться, от кого получил этот манускрипт, который не мог быть сочинен им. Он говорил, что перевел его из одной польской газеты, а сам не знал польского языка. Я приказал свести его, при сопровождении одного из полицеймейстеров, в почтовую контору, чтобы видеть, какое впечатление произведено будет там появлением этого молодого человека»[318].

Первый допрос провел полицмейстер Егор Александрович Дурасов, «гвардии полковник – болезненный, ограниченный, но очень честный человек», так охарактеризовал его граф Ростопчин[319]. Вначале Верещагин пытался выгородить товарищей и взять вину на себя одного. Он дал письменные показания, что якобы нашел газету недалеко от французских лавок на Кузнецком Мосту, поднял ее с земли и перевел на русский язык обращение Наполеона.

Однако государственная машина уже заработала на полную катушку. На следующий день допросили отца молодого человека, Николая Гавриловича Верещагина. Купец, знавший об истинном источнике, показал, что газету его сын получил от сына директора Московского почтамта.

С самого начала за ходом дела следил сам генерал-губернатор. На посту московского главнокомандующего граф Ростопчин лично занимался подозреваемыми в шпионаже и в предательстве. Дело же Верещагина приобрело особенное значение именно потому, что в ходе следствия прозвучало имя московского почт-директора Федора Петровича Ключарева.

Очередной допрос арестованного провел лично граф Ростопчин. Теперь Михаил Верещагин признал, что получил возможность прочитать газету и сделать перевод в задней комнате почтамта благодаря дружбе с сыном почт-директора. Затем он вновь изменил показания и сказал, что воззвание Наполеона ему дал прочитать не Ключарев-младший, а неизвестный чиновник почтового ведомства.

Генерал-губернатор отправил полицмейстера Дурасова вместе с арестованным в почтамт для выяснения всех обстоятельств происшествия.

Наш герой считал гвардии полковника Дурасова человеком ограниченным. Дочь графа Ростопчина Наталья Федоровна Нарышкина высказывалась намного категоричней: «Дурасов слыл полным умственным ничтожеством, несмотря на представительную внешность и краснобайство»[320].

На почтамте события приняли неожиданный оборот. Для начала почтамтский экзекутор, некто Дружинин, не пропустил полицмейстера в газетную комнату, сославшись на распоряжение почт-директора. Затем гвардии полковника вместе с задержанным все же провели к самому главе почтового ведомства Федору Петровичу Ключареву. Тот, выяснив причину визита, забрал арестованного у полицмейстера Дурасова и на протяжении целого часа беседовал с Михаилом Верещагиным с глазу на глаз.

Свидетелей беседы не было, но вряд ли историки ошибаются в предположениях, о чем был разговор. Судя по последующему поведению Михаила Верещагина, Федор Петрович Ключарев настоял на том, чтобы молодой человек отказался от показаний против сына почт-директора. Видимо, при этом глава почтового ведомства обещал покровительство.

Возвращая арестованного полицмейстеру, Ключарев проговорил, что Михаил Верещагин – человек больших дарований и достоин сожаления.

С такими результатами и вернулся полицмейстер гвардии полковник Дурасов к генерал-губернатору.

Произвести обыск по месту жительства Верещагиных граф Ростопчин поручил самому московскому обер-полицмейстеру генерал-майору Петру Алексеевичу Ивашкину, о котором позднее отзывался так: «…человек честный, но слишком кроткий, состоявший под влиянием жены, боязливый и плохого здоровья, но точный в исполнении приказаний»[321]. Дочь графа Ростопчина Наталья Федоровна Нарышкина и в этот раз оказалась более категоричной: «Обер-полицмейстер Ивашкин на всё жаловался и не выказал ни присутствия духа, ни способности к делам»[322].

Оказавшись дома, Михаил Верещагин шепнул матери, что почт-директор Ключарев выручит его из беды. Эти слова не ускользнули от внимания генерал-майора Ивашкина. На последующем допросе арестованный подтвердил, что Федор Петрович Ключарев обещал ему покровительство.

Поведение сотрудников и главы почтового ведомства возмутило графа Ростопчина. По его распоряжению Дружинина арестовали и содержали как опасного преступника, а затем выслали в Санкт-Петербург. 29 июня генерал-губернатор направил директору почтамта запрос:

«Мне потребно иметь от вашего превосходительства два сведения:

1. Чиновники, в Московском почтамте служащие, от вас или от высшего начальства имеют секретное повеление не допускать полицмейстера исполнять приказания, от меня данные, что случилось вчера, когда полковник Дурасов не впущен был в газетную каким-то Дружининым.

2. По какому праву ваше превосходительство наедине говорили с государственным преступником Верещагиным, и потом в каком смысле находили полезным на службу его дарование и принимали на себя за него ходатайствовать?»[323]

Оставим же на некоторое время несчастного юношу и рассмотрим подробнее дело московского почт-директора. Заступничество за Верещагина обернулось для Федора Петровича тем, что его самого по приказу московского главнокомандующего 10 августа арестовали и выслали в Воронеж. Отправив в ссылку Ключарева, Ростопчин превысил свои полномочия, поскольку директор Московского почтамта не подчинялся генерал-губернатору. Отправить его в отставку имел право только император.

Произошедшее дало повод современникам нашего героя, а за ними и большинству историков трактовать арест и ссылку почт-директора как проявление самодурства графа Ростопчина. Непременно припоминают, что близкий друг графа Адам Фомич Брокер некогда работал на почтамте и уволился при скандальных обстоятельствах. А теперь-де графу Ростопчину представилась возможность подвергнуть гонениям видного масона. А полковник Брокер, служивший при новом генерал-губернаторе полицмейстером, не преминул отомстить бывшему начальнику.

Адам Фомич Брокер некогда служил экспедитором иностранной экспедиции Московского почтамта. Однажды одна из посылок развалилась, из нее высыпались брауншвейгские табакерки, запрещенные к ввозу в Россию. Свидетелем происшествия оказался еще один почтовый чиновник, некто Рудольф. По правилам они должны были составить акт и завести дело о контрабанде. Но ситуация оказалась щекотливой, поскольку разбившаяся посылка «шла под почтдиректорским пакетом» и не подлежала досмотру. Имел такие привилегии глава почтового ведомства.

Брокер настоял на том, чтобы составить акт и дать делу ход. Почт-директор, а это был Федор Петрович Ключарев, вызвал к себе поочередно обоих сотрудников и пытался надавить на них, чтобы не давать ход делу. И Брокер, и Рудольф не поддались на уговоры почт-директора. Тогда Ключарев обвинил Рудольфа в нарушении – незаконном вскрытии посылки, проходившей под почтдиректорским пакетом, и потребовал, чтобы тот подал в отставку.

Адам Фомич Брокер вступился за коллегу. Он взял отпуск за свой счет, отправился в Санкт-Петербург и добился аудиенции у министра внутренних дел князя Алексея Борисовича Куракина, в ведении которого находилась в то время и почтовая служба. По распоряжению князя Куракина Рудольф получил должность почтмейстера. Сам же Адам Фомич Брокер вернулся в Москву, подал в отставку и в январе 1810 года был уволен[324].

Так описан конфликт с почт-директором Ключаревым со слов самого Адама Фомича Брокера. Эта история и послужила поводом говорить о личных мотивах в преследовании почт-директора в 1812 году.

Но вне зависимости от того, испытывали ли граф Ростопчин и его друг полковник Брокер удовлетворение каких-либо личных чувств, арест и ссылку Ключарева никак нельзя назвать самодурством. Более того, было бы странно, если бы на посту почт-директора во время войны оставался бы человек, имевший такую репутацию.

Известно, что авангард Великой армии при вступлении в захваченный город первым делом разыскивал почту, занимал ее и передавал всю захваченную корреспонденцию службе разведки. Соответственно и шпионы проявляли к почтовой службе повышенный интерес. Так что же должен был сделать генерал-губернатор, если на должности почт-директора находился человек, которого он искренне считал пособником Наполеоновской Франции и который, как выяснилось, позволял посторонним лицам в задней комнате на почтамте переписывать запрещенные материалы?

Напомним, что еще за год до вторжения Наполеона, в 1811 году, граф Ростопчин в записке к великой княгине Екатерине Павловне называл Ключарева «самым отъявленным и презренным негодяем, который когда-либо существовал». И далее граф сообщал о московском почт-директоре следующее: «Этот последний… назначен в Москве губернским стряпчим, отставлен по суду за утайку девяти дел и, признанный на будущее время недостойным занимать какое-либо место… Впоследствии он вновь принят на службу почтмейстером в Астрахани по ходатайству г. Пестеля в царствование Павла. Там он был замешан в гнусном деле о противозаконном заключении в тюрьму советника казенной палаты. Г-н Трощинский перевел его в Тамбов, а потом в Москву, где он состоит почт-директором, занимаясь контрабандой, обкрадывая Императора, открывая письма, притесняя служащих и пользуясь покровительством фельдмаршала, которого обманывает, и Сперанского, которому льстит»[325].

Генерал-губернатор вынужден был вести корреспонденцию с помощью тайных, неофициальных каналов, поскольку опасался, что содержание его писем станет достоянием неприятеля из-за предательской деятельности почт-директора. Вот пример из переписки Федора Васильевича с князем А.Н. Голицыным: «Завтрашний день я отправляю к вашему сиятельству официальное письмо, принадлежащее к цензуре; а сегодня, пользуясь отъездом подвижной Настасьи Дмитриевны, и чтобы избежать от всевидящего скверного ока Ключарева, пишу к вам сие письмо»[326].

Даже письма к государю граф Ростопчин направлял по тайным каналам и еще до дела Верещагина предупреждал Александра I о неблагонадежности московского почт-директора. Так, в письме к императору от 7 июня 1812 года наш герой писал: «Если Вашему Величеству угодно почтить меня Вашими приказаниями касательно Леппиха, умоляю доставлять их мне через курьера, так как мне известно, что Ключарев вскрывает письма и все их читает». В следующих строках письма граф Ростопчин, сообщая о назначении коллежского советника Брокера третьим полицмейстером, напоминал государю о том, что это тот самый человек, который уличил директора почтамта в контрабанде[327].

Арест и ссылка Ключарева не были спонтанными действиями, как часто преподносят авторы, желающие убедить читателей в неадекватном поведении графа Ростопчина и опускающие подробности дела. Прежде чем пойти на превышение полномочий, московский генерал-губернатор требовал от верховной власти привлечь московского почт-директора к ответственности. Граф Ростопчин послал соответствующие письма императору и председателю Кабинета министров графу Николаю Ивановичу Салтыкову с просьбой о привлечении Ключарева к ответственности в уголовном порядке в связи с делом Верещагина. Согласия он не получил.

Еще до истории с Верещагиным графу Ростопчину доставили письмо некоего Буффа. Этот человек передавал в Париж различные сведения о Москве и, в частности, написал слова, показавшиеся подозрительными. Буфф сообщал, что «здешний почтамт не так деятелен и не так бдителен, как его хотели уверить»[328]. Генерал-губернатор поставил в известность об этом императора.

Во время пребывания государя в Москве граф Ростопчин говорил его величеству о необходимости отправить Ключарева в отставку. Реакции не последовало, и тогда наш герой поставил вопрос о доверии к себе. «…Министр полиции перед своим отъездом видел этого мерзкого Ключарева, которого весь город ненавидит. Я имел честь говорить Вашему Величеству об этом человеке. Не знаю, почтен ли я Вашей полною доверенностью…Ваше Величество, коль скоро вы малейше сомневаетесь в моих способностях и усердии, не колеблясь ни минуты, замените меня другим лицом; ибо я могу быть Вам полезен всяким другим образом. Я пойду к кому-нибудь в помощники и стану драться; я буду увещевать народ, который меня любит, и до последнего моего издыхания послужу Вам»[329].

Наконец 4 августа граф Ростопчин писал его величеству: «Теперь осмеливаюсь просить вас, Государь, в случае если вы найдете нужным оставить здесь Ключарева, прислать другого на мое место; потому что я сочту себя недостойным занимать его с честью. У меня две руки и жизнь, посвящаемая вам, и я попрошу позволения служить прапорщиком в армии или спутником Леппиха»[330].

Только после того, как и это обращение к его величеству осталось без удовлетворения, граф Ростопчин решился на превышение полномочий московского главнокомандующего. 10 августа 1812 года по его приказу Федора Петровича арестовали и выслали в Воронежскую губернию. Кабинет почт-директора опечатали.

В тот же день граф Ростопчин известил об этом императора: «Новые ночные сборища у этого негодного Ключарева понудили меня отправить его в Воронеж. Это, по-моему, было единственным способом помешать осуществлению замыслов Мартинистов, которые почти достигли возможности причинить беду России»[331].

Сообщение звучит достаточно сухо. Граф не испрашивает прощения у его величества за превышение полномочий, не обращается с просьбой заменить его и отправить служить прапорщиком, как делал Ростопчин в предыдущих письмах, если считал, что его слова могут вызвать неудовольствие его величества. Это наводит на мысль, что он получил неофициальное позволение со стороны Александра I поступить с почт-директором Ключаревым по своему усмотрению.

Однако друг графа Ростопчина министр полиции Александр Дмитриевич Балашов выражал крайнее удивление самовольным поступком нашего героя.

В любом случае генерал-губернатор Москвы поступил таким образом, поскольку подозревал, что московский почт-директор по меньшей мере симпатизировал Наполеону, а возможно и занимался сбором информации для противника и вел подрывную пропаганду среди москвичей.

Положительно оценил деятельность Ростопчина Николай Михайлович Лонгинов, который сообщал в письме от 7 сентября 1812 года графу Воронцову: «Граф Ростопчин отлично исполняет свой долг и поднимает дух населения с большим успехом. Он начал с того, что арестовал главных мартинистов, замешанных в распространении гнусной прокламации о свободе, составленной одним мартинистом и гражданским чиновником…»[332].

Граф Ростопчин стремился всеми силами нейтрализовать, заставить умолкнуть тех, кто симпатизировал Франции или же сомневался в том, что Россия сможет противостоять нашествию Наполеона. Повторим, значительная часть москвичей имела конформистские или пораженческие настроения. Но еще большая часть жителей древней столицы была настроена патриотически и не допускала мысли о поражении. Первые призывали к компромиссу с Наполеоном. Вторые в любой момент грозили превратиться во взбунтовавшуюся толпу и учинить расправу над первыми. Задачей графа Ростопчина было заставить молчать первых и до поры сдерживать страсти их оппонентов.

Сергей Николаевич Глинка, едва узнав о начавшейся войне, поспешил к графу Ростопчину и первым записался в ополчение. Так произошло примирение издателя журнала «Русский вестник» с нашим героем.

Позднее в Дворянском собрании Сергей Николаевич Глинка произнес речь и сказал о том, что Москва будет сдана. Мог ли он заранее знать об этом или это было его собственное предвидение, доподлинно неизвестно. Сам Глинка объяснял свои слова логическим рассуждением: «от Немана до Москвы нет ни природной, ни искусственной обороны, достаточной к остановлению сильного неприятеля».

Его слова вызвали бурю негодования в Дворянском собрании. Появление графа Ростопчина уберегло Сергея Николаевича Глинку от расправы. В соседнем зале в эти минуты выступал с призывом к купцам Александр I. Граф Ростопчин, указав в сторону зала Купеческого собрания, сказал, обращаясь к представителям дворянского сословия: «Оттуда польются к нам миллионы, а наше дело выставить ополчение и не щадить себя».

В это же время в Москве находился барон Генрих Фридрих Карл фон Штейн. Граф Ростопчин специально пригласил опального прусского министра в Дворянское и Купеческое собрание, где проходила встреча с Александром I. Барон фон Штейн в 1804–1807 годах служил министром торговли, промышленности и финансов в Пруссии при короле Фридрихе Вильгельме III. Барон был реформатором. Ему принадлежит заслуга в отмене крепостного права в Пруссии. Он планировал провести еще целый ряд либеральных реформ, но не нашел поддержки короля и был отправлен в отставку. Барон был ярым противником Наполеона и потому был вынужден бежать. По приглашению Александра I он поступил на русскую службу.

Памятуя, с какой покорностью немецкие княжества вступали в Рейнский союз и признавали своим государем Наполеона, барон фон Штейн предрекал России поражение. Но, увидев, как русский народ встречал российского императора в Москве, барон Штейн полностью изменил свое мнение[333].

Анна Григорьевна Хомутова вспоминала, что в Кремле едва не вспыхнул бунт, когда узнали, что оставлен Дрисский лагерь. Но на следующий день настроение толпы преобразовалось в восторг и воодушевление, вызванные прибытием в Москву Александра I[334]. Особую тревогу вызывали у графа Ростопчина настроения низших слоев населения. Французские агенты распространяли слухи о свободе и привилегиях, которые получает простой народ в государствах, перешедших под контроль Наполеона. Граф Ростопчин опасался народного восстания, опасался того, что чернь повернется против своего государства.

Именно по этой причине он не стал раздавать оружие даром из Арсенала, а назначил за него небольшую плату. Позднее его обвиняли в неуместной корысти. Но, конечно же, граф Ростопчин заботился не о пополнении казны, а о том, чтобы закрыть доступ к оружию неимущим. Ружья не должны были оказаться в руках черни. А чем ближе отступавшая армия приближалась к древней столице, тем больше всякого сброда стекалось в Москву.

Тем временем военные сводки были таковы, что, как бы граф Ростопчин ни приукрашивал их, воспринимались они как поражения. Взятие французами Смоленска потрясло москвичей. Заговорили о предательстве генералов и самого императора. Практически сразу же улицы города наполнились каретами, обозами, телегами и легкими бричками. Используя доступные транспортные средства, многие жители со всеми семействами и домашним скарбом бежали из Москвы.

«Москва спокойна и тверда, но пуста: ибо дамы и мужчины женского пола уехали», – сообщил Федор Васильевич нижегородскому главнокомандующему графу Петру Александровичу Толстому[335].

В этих условиях графу Ростопчину предстояло сохранять спокойствие, излучать уверенность в победе и при этом не выглядеть шутом или обманщиком, ибо факты опровергали его обещания. Тем не менее он выдержал, справился и на этот раз. Вечером того дня, когда стало известно о взятии Смоленска, высшее московское общество собралось в доме гражданского губернатора Николая Васильевича Обрескова. «Вид города был страшен: ни звездочки на небе, ни одной свечи в окнах домов; я обрадовалась, увидев освещенным дом Обрескова, – описывала этот вечер Анна Григорьевна Хомутова. – В гостиной у них было много народа, но царствовало молчание. Только граф Ростопчин встречал опасность с насмешливой улыбкой и своими обычными шутками. Всем, кто ему говорил о возможности занятия Москвы французами, он отвечал: “Мы размостим улицы и выгоним их градом камней”»[336].

Однако для того, чтобы успокоить жителей Москвы, для того, чтобы пресечь панические настроения, правительство должно было принять решительные меры. Еще больше накалилась ситуация в армии. В любой момент мог вспыхнуть бунт генералов против главнокомандующего Михаила Богдановича Барклая-де-Толли.

Александру I пришлось сменить главнокомандующего. Выбор императора пал на Михаила Илларионовича Кутузова. Александр I не любил Кутузова. Принято считать, что чуть ли не решающее воздействие на решение государя оказал Федор Васильевич Ростопчин. Позднее, в письме к сестре, великой княгине Екатерине Павловне, император Александр I признавался, что противился назначению главнокомандующим М.И. Кутузова, но последним толчком, заставившим его величество поставить Кутузова во главе армии, стало письмо графа Ростопчина от 5 августа 1812 года о том, что «в Москве все за Кутузова»[337].

17 августа 1812 года в Царево Займище, куда отступили 1-я и 2-я Западные армии, прибыл новый главнокомандующий, генерал от инфантерии светлейший князь Михаил Илларионович Кутузов. Он принял командование над всеми армиями на театре военных действий с Наполеоном.

Прибытие Михаила Илларионовича в действующую армию на какое-то время воодушевило народ. Появилась надежда, что отступление прекратится, неприятелю будет дан бой, а затем русская армия перейдет в наступление. «Пришел Кутузов бить французов!» – повторяли в народе.

Подошли войска генерала от инфантерии Михаила Андреевича Милорадовича. Поскольку его армия была собрана из ополченцев, в основном не имевших боевого опыта и не прошедших военного обучения, ее расформировали и состав перераспределили по корпусам 1-й и 2-й Западных армий.

Итак, вся армия в сборе, Кутузов во главе, уже 21 августа начали занимать позицию для генерального сражения, и, наконец, 26 августа генеральное сражение, получившее название Бородинской битвы, состоялось. Спешат курьеры с официальными докладами о победе русского оружия и с неофициальными сообщениями о том, что выглядит эта победа как-то странно.

Передадим слово нашему герою. «Я написал краткую записку министру полиции, в которой говорил, что ничего не постигаю в этой победе, так как армия наша была на пути в Можайск, – писал граф Ростопчин в мемуарах. – Я узнал об этом от курьера, который, торопя меня отпустить его, имел неосторожность сболтнуть, что наши войска находятся в Можайске, т. е. в 10 верстах позади поля сражения. Кутузов рассчитывал, что курьер, при быстром переезде, прибудет в Петербург 30 августа, т. е. в день тезоименитства государя, и реляция его поднесется в виде букета. В этой реляции, напечатанной и обнародованной, он говорил, что позиции наши были атакованы безуспешно, что неприятель был отброшен и преследуем атаманом Платовым с его казаками на расстоянии 11 верст, до Колоцкого монастыря, и что с рассветом он снова двинется в атаку со всей армией. Обман этот так хорошо удался ему, что он был произведен в фельдмаршалы…»[338]

Как генерал-губернатор граф Ростопчин продолжал снабжать действующую армию продовольствием, транспортными средствами, боеприпасами и шанцевым инструментом. Как частное лицо Федор Васильевич спешил получить сведения о судьбе своих близких. В первую очередь он тревожился о старшем сыне Сергее. Юноша был контужен, но, к счастью, оказался в числе трех оставшихся в живых. Девять других адъютантов Барклая-де-Толли погибли.

Интересовался граф Ростопчин судьбой Иллариона Васильевича Васильчикова, женатого на Вере Петровне Протасовой, приходившейся родной сестрой супруге Федора Васильевича. Тот был ранен, но за героизм произведен в генерал-лейтенанты. В будущем Илларион Васильевич Васильчиков отличится во многих сражениях. Затем станет одним из приближенных Николая I. Именно он убедит императора применить картечь против восставших 14 декабря 1825 года. Позднее он возглавит кабинет министров и Государственный совет и станет родоначальником княжеской ветви Васильчиковых.

И наконец, по словам графа Ростопчина, в первую очередь он тревожился о судьбе Михаила Семеновича Воронцова, сына лондонского друга нашего героя, графа Семена Романовича Воронцова. Впрочем, мы-то помним, что переписка между ними прекратилась еще в конце 1803 года, и на момент Бородинского сражения дружеские отношения еще не были восстановлены. Михаил Семенович Воронцов был ранен во время штыкового боя. Отправляясь на лечение, он бросил все свое имущество, с тем чтобы освободить место для других раненых, и забрал на излечение еще около 50 офицеров и 300 рядовых солдат. По окончании войны он командовал русским оккупационным корпусом, находившимся во Франции до 1818 года. А наибольшую славу заслужил на службе генерал-губернатором Новороссии.

На третий день после сражения в Москву доставили смертельно раненного Петра Ивановича Багратиона. «Я поспешил к нему: он был в полном сознании, страдал ужасно, но судьба Москвы не давала ему ни минуты покоя, – вспоминал граф Ростопчин. – Когда утром того дня, в который Москва впала во власть неприятеля, я приказал объявить ему, что надо уезжать, он написал мне следующую записку: “Прощай, мой почтенный друг. Я больше не увижу тебя. Я умру не от раны моей, а от Москвы”»[339].

Итак, вскоре сделалось ясно, что успех русской армии в сражении 26 августа оказался весьма сомнительным. Армия продолжала отступление. Войска неприятеля, хотя и понесли ощутимые потери, все же продолжали победоносное шествие. Тешить народ заверениями в скорой победе, приукрашивать новости, подпитывать надеждами – на все это более не было у графа Ростопчина ни сил, ни желания. «После Бородинского боя я уже перестал прибегать к разным маленьким средствам для занятия и развлечения умов в народе; да и надо признаться, что все средства уже были истощены. Тяжелая работа для ума – придумывать, чем бы можно произвести впечатление на массы, тем более что и успех сомнителен», – рассказывал наш герой[340].

Но оказалось, что в самые отчаянные времена народ способен поверить в чудо и вновь обрести надежду. Чей-то сокол, дрессированный для охоты, опустился на крест на одной из колоколен. Хищная птица облачена была в путы, которые зацепились за перекладину креста. Сокол запутался и повис вверх ногами. Огромная толпа, привлеченная этим зрелищем, собралась вокруг колокольни.

«Я отправился туда… для того чтобы разогнать народ, который всегда склонен выкинуть какую-нибудь глупость, когда соберется толпою», – вспоминал граф Ростопчин. Но неожиданное происшествие возымело положительное воздействие на патриотические чувства народа. Кто-то из толпы провозгласил, что сокол являет собою знак свыше и символизирует повергнутого Наполеона. Граф Ростопчин не замедлил поддержать это толкование. «Я стал поддакивать этой бедной толпе, и, таким образом, сокол явился лучом надежды для дураковых людей, которые никогда не обретаются в меньшинстве», – так прокомментировал наш герой свои действия[341].

Вдохновленный этим случаем, граф Ростопчин написал сказку о чуде с иноком, получившим благословение митрополита Платона на борьбу с врагами, приказал отпечатать эту историю и распространить среди жителей Москвы по цене один грош за экземпляр.

Вскоре граф Ростопчин пожалел о том, что главнокомандующим назначен Кутузов. Война все ближе и ближе подходила к стенам древней столицы. Общеизвестно, и выше мы уже говорили о том, что до последнего момента главнокомандующий скрывал от графа Ростопчина намерение оставить Москву без боя.

Также граф Ростопчин не получил ясного ответа на то, как будут использованы ополченцы, собранные в последний момент. Должно быть, в этом и кроется причина странного поступка Федора Васильевича, когда он бросил клич собраться на Трех Горах, но сам не пришел.

Объявив сбор, граф Ростопчин исполнял требование Кутузова прислать 80-тысячное ополчение. При поступлении в армию ополченцы должны распределяться между разными подразделениями. Создавать отряды, целиком состоявшие из ополченцев, нельзя, поскольку отряд из необученных, неопытных воинов обречен на истребление.

Но уже после объявления сбора до графа Ростопчина неофициальным путем дошла информация о том, что Кутузов собирался бросить ополчение против двух французских корпусов, чтобы предупредить обходной маневр противника[342]. Таким образом, необученное ополчение, неопытные новобранцы были бы выставлены против закаленного в боевых действиях противника. Полагаю, граф Ростопчин не хотел, чтобы доверившийся ему народ был использован в качестве пушечного мяса. Наверное, поэтому граф Ростопчин не пришел к месту сбора и не отправил людей на верную смерть.

Зато потом большая часть этих людей покинула Москву вслед за армией. Николай Михайлович Лонгинов свидетельствовал: «Вооруженный московский народ, который графом Ростопчиным удивительно был электризован, под именем клича, вышел с ним [с М.И. Кутузовым. – Л.М. Портной] в числе 63 000 человек и соединился с армией»[343].

Таким образом, существенное пополнение поступило в войска в виде московского ополчения. Но новобранцы не оказались сразу же в гуще боевых действий, где они были бы перебиты. Ополченцы получили время для обучения и подготовки.

До последнего момента Кутузов убеждал московского главнокомандующего в том, что под стенами Москвы состоится сражение. В этом кроется главная трагедия Федора Васильевича Ростопчина как участника Отечественной войны. Потом будут говорить, что его приказы были непоследовательны, что он не организовал должным образом эвакуацию казенного имущества, что провалил эвакуацию раненых, не вооружил ополчение. Как-то запамятуют все, что об оставлении Москвы без боя он узнал в самый последний момент, буквально за несколько часов до начала отступления русской армии. А значит, до этого момента он как генерал-губернатор выполнял действия прямо противоположные тем, которые должен был выполнять, если бы знал, что город будет сдан без сражения.

Граф Ростопчин хотя и сомневался в искренности заверений Кутузова, однако же до последней минуты исходил из того, что у стен вверенного ему города произойдет крупное сражение. Соответственно, его прямая задача как генерал-губернатора состояла в том, чтобы наладить работу тыла для полноценного обеспечения армии продовольствием, оружием, инвентарем, транспортом и медицинской помощью. Он должен был заниматься не эвакуацией, а организацией работы хлебопекарен, производством рабочего инвентаря – типа лопат и прочего шанцевого инструмента. Он попросту не мог обеспечить полномасштабной эвакуации, потому что подводы, телеги, фуры должны были быть наготове в Москве. «Почтеннейший граф Федор Васильевич! – писал князь Кутузов 30 августа 1812 года. – Мы приближаемся к генеральному сражению у Москвы. Но мысль, что не буду иметь способов к отправлению раненых на подводах, устрашает меня. Бога ради, прошу помощи скорейшей от вашего сиятельства»[344]. С поставленной задачей граф Ростопчин справился превосходно. «Мы не нуждались в работниках для укреплений, ибо имели в своем распоряжении от 15 до 16 000 ополчения и множество потребных к тому орудий, доставленных нам графом Ростопчиным», – засвидетельствовал военный инженер Мартос[345].

Приведем слова самого графа Ростопчина: «…В губернских магазинах была мука. Я скупил все, что имелось в Москве, и учредил комиссию, которая на другой же день начала свою деятельность. Хлебопеки пекли хлеба, другие разрезали его на кусочки, высушиваемые в печах, нанятых и употреблявшихся исключительно для этого дела беспрерывно, в течение дня и ночи. Каждое утро обоз в 600 телег отвозил сухари и крупу в армию, и такого рода продовольствование 116 тыс. человек продолжалось до дня, предшествовавшего вступлению неприятеля в Москву»[346]. Примем во внимание, что каждая поездка была сопряжена с риском утраты транспортного средства, а то и гибели обозников. На дорогах орудовали мародеры. Нередко бывали случаи, когда военные отбирали лошадей на нужды армии.

Остро стоял вопрос и с эвакуацией раненых. «Я… занимался ранеными, коих число… было до 28 000 человек, и при них несколько тысяч здоровых. Это шло разбивать кабаки… и красть по домам»[347]. Позднее графа будут попрекать тем, что многих раненых оставили на милость Наполеона. И опять забудут о том, что граф Ростопчин не мог эвакуировать их. Легкораненые покидали Москву и сами. А тяжелораненым был необходим надлежащий уход. В те времена не было заасфальтированных дорог и минивэнов на мягких рессорах. Для многих раненых простая перевозка с места на место означала верную смерть. Позднее большинство из них все же пришлось эвакуировать. «Этот караван, беспримерный в истории чрезвычайных событий, прибыл в Коломну на четвертые сутки», – писал потом граф Ростопчин[348].

Находиться тяжелораненые могли там, где присутствовали медики. А весь медицинский персонал с территории, подведомственной Ростопчину, – доктора, лекари, акушерки – был стянут в Москву. На этот счет имелось и предписание главного медика действующей армии Якова Васильевича Виллие. В соответствии с ним все медицинские работники должны были находиться в Москве и при первой необходимости прибыть к месту боевых действий. «Покорнейше прошу ваше сиятельство, – писал Я.В. Виллие московскому генерал-губернатору, – при первом пушечном выстреле выслать из Москвы всех военного ведомства врачей, в коих не настоит крайней надобности… на поле сражения»[349]. Это напоминание главный медик армии выслал московскому генерал-губернатору буквально за считаные часы до начала отступления. При этом граф Ростопчин держал под усиленной охраной 5000 повозок, предназначенных для нужд госпиталя.

Федор Васильевич Ростопчин сделал все, что было в его силах, и подготовил надлежащим образом город к предстоящему сражению. Но в восемь часов вечера 1 сентября к нему прибыл адъютант Кутузова, на тот момент штаб-ротмистр, а в будущем – генерал от кавалерии Карл Лукьянович Монтрезор. Он привез сообщение от главнокомандующего о решении оставить Москву без боя и приказ выслать в главную квартиру полицейских офицеров, которые должны были обеспечить проход войск через город.

Трудно вообразить потрясение, которое испытал в эти минуты граф Ростопчин. Однако он продолжил командовать городом. В числе его первых приказов было распоряжение об эвакуации больных и раненых. По словам самого Федора Васильевича, более 20 000 человек разместили на подводах, и около 6 часов утра транспорт начал движение. Но еще около 2000 тяжелораненых пришлось оставить на милость неприятеля. По свидетельству графа, после выхода французов из Москвы в живых из них осталось только 300 человек. Руководил спасением раненых Христиан Иванович Лодер, знаменитый профессор, внесший огромный вклад в развитие медицины в Москве. Это в память о нем в наше время сеть фитнес-центров и медицинских учреждений носит название «Dr. Loder».

Граф Ростопчин немедленно вызвал одного из полицмейстеров и приказал направить всех свободных полицейских офицеров к князю Кутузову. Им предстояло в качестве провожатых вывести войска на Рязанскую дорогу.

По распоряжению графа тайно на рассвете из Москвы вывезли 64 пожарные трубы – так называли специальные устройства с насосами и трубами для тушения пожаров. Таким образом жителей города и вступавшего в древнюю столицу неприятеля лишали средств для борьбы с огнем. Мероприятию этому придавалось особо важное значение, что видно хотя бы из того, что вывоз пожарных труб граф Ростопчин поручил самому обер-полицмейстеру Москвы генерал-майору Петру Алексеевичу Ивашкину.

В «Записках о 1812 годе», опубликованных в 1825 году, Федор Васильевич рассказал о вывозе пожарных труб как о самом первом мероприятии, предпринятом им после получения известия об оставлении Москвы. Таким образом он оставил потомкам указание на то, кто же именно был организатором пожара древней столицы, и как бы подсказывал не принимать за правду все его заверения о непричастности к поджогам. В противном случае граф Ростопчин мог бы попросту не упоминать в мемуарах эпизода с пожарными трубами.

Далее предстояло нелегкое дело по эвакуации церковных святынь. Месяцем ранее, 1 августа, московский митрополит Августин обращался к графу Ростопчину с просьбой о вывозе церковных ценностей. Но генерал-губернатор запретил это делать, понимая, какое воздействие на настроения москвичей произведут эти меры.

Теперь граф просил вывезти из Москвы иконы Владимирской и Иверской Богоматери. Но на этот раз сам митрополит опасался предпринимать подобные действия. Обе иконы считались главными покровительницами Москвы. Простые жители Москвы по собственному почину устроили ночные дозоры, следившие за тем, чтобы иконы не вывезли из города. Но все же эвакуация святынь состоялась и обошлась благополучно.

В спешке начальник кремлевской экспедиции и Оружейной палаты действительный статский советник Петр Степанович Валуев, которого граф Ростопчин называл самым низкопоклонным из всех льстецов, забыл позаботиться о находившихся в Москве двух грузинских царевнах и грузинском экзархе. «Не знаю уж, как и где, но им достали штук 15 лошадей, и все эти потомки грузинских царей отправились в путь – царевны в каретах, а их дворня пешком», – вспоминал граф Ростопчин[350].

Перепуганная жена одного полицейского бежала из Москвы, бросив на произвол судьбы трехлетнего ребенка. Офицер, заливаясь слезами, пришел с ребенком к графу Ростопчину, и тому пришлось заниматься его судьбой.

Приходили и другие люди, просили о помощи. Одни вынуждены были покидать Москву, не имея средств к существованию, другим не хватало лошадей, повозок. «Я делал все, что мог, для удовлетворения просьб этих несчастных, – писал граф Ростопчин. – Что касается денег, я роздал их столько, что выехал из Москвы человеком одновременно самым богатым и самым бедным; так как увозил с собою 130 т. руб., оставшиеся у меня из экстраординарных сумм, и 630 р., собственно мне принадлежавших. Мысль о том, откуда добыть денег впоследствии, не приходила мне в голову»[351].

Наконец Федор Васильевич собрал личные вещи в шкатулку. Еще раньше он успел послать на дачу в Сокольники камердинера за двумя портретами, которыми граф дорожил чрезвычайно: жены и императора Павла.

Федор Васильевич велел разбудить своего сына Сергея, еще ничего не знавшего о принятом решении оставить Москву. Семнадцатилетний юноша, служивший адъютантом у Барклая-де-Толли и раненный во время Бородинского сражения, «поставлен был в положение человека, желающего встретить смерть, дабы избегнуть позора быть покоренным»[352].

В одиннадцатом часу все было готово к отъезду. Во дворе дома собралась толпа простонародья. Граф мог покинуть дворец через другой выход и избежать встречи с людьми, большая часть которых накануне напрасно прождала генерал-губернатора на Трех Горах. В древнюю столицу уже входили неприятельские войска. Толпа, возмущенная известием о сдаче Москвы, в любое мгновение могла взорваться. И должна была взорваться. Оставалось направить народный гнев в нужном направлении. Граф Ростопчин разыграл кровавую драму. Последовавшие события стали самым темным пятном в биографии нашего героя. Мы возвращаемся к судьбе купеческого сына Михаила Верещагина. Многие современники, а за ними многие исследователи деятельности графа Ростопчина расценивали его действия как преступные, считали их проявлением трусости, паники, ненависти.

Прежде чем выйти на крыльцо, граф Ростопчин распорядился вывести под конвоем во двор Михаила Верещагина и еще одного арестанта, некоего Франсуа Мутона.

О том, как Франсуа Мутон угодил в острог, мы знаем из сообщения самого графа Ростопчина, направленного в июне 1812 года Александру Дмитриевичу Балашову. Этот француз оказался в России, дезертировав из армии. Он проживал в доме доктора Шлегеля и добывал средства к существованию уроками фехтования. Однажды Мутон вздумал сказать слуге доктора, что скоро тот обретет свободу и счастье, которые даст Наполеон. Слуга двинул французу по зубам и позвал товарищей. Они скрутили Мутона и доставили его на Съезжую. Он пробыл под арестом до самого вступления французов в Москву, до тех пор, пока граф Ростопчин не заставил его участвовать в кровавой драме.

Генерал-губернатор вышел во двор к возмущенной толпе. Схватив за руку Михаила Верещагина, граф крикнул, обращаясь к простонародью: «Вот изменник! От него погибает Москва!» Несчастный Верещагин уже понимал, что его ждет. «Грех вашему сиятельству будет!» – прошептал он, пытаясь остановить Ростопчина. Усилия его были тщетными, Верещагин был обречен.

Граф Ростопчин приказал вахмистру Бурдаеву: «Руби!» Тот растерялся и стоял, не двигаясь. Тогда генерал-губернатор повторил приказ командиру эскадрона Гаврилову, пригрозив, что тот ответит своей головой, если не исполнит приказ.

Гаврилов скомандовал «Сабли вон!», затем первым нанес Верещагину удар саблей, за ним ударил Верещагина палашом вахмистр Бурдаев. Молодой человек, обливаясь кровью, упал.

Граф Ростопчин обратился к Франсуа Мутону, который стоял с молитвенником в руках, уверенный, что в следующее мгновение его постигнет та же страшная участь. Но ему генерал-губернатор уготовил иную роль. «Дарую вам жизнь, – сказал ему граф Ростопчин, – ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству»[353].

По знаку графа Ростопчина толпа расступилась. Едва ли веривший в счастливое спасение, Франсуа Мутон опрометью бросился бежать.

Граф Ростопчин со своей свитой не успел покинуть двор, как опьяненная первой пролитой кровью толпа бросилась на израненного Михаила Верещагина. Его привязали ногами к лошади и поволокли. Толпа хлынула прочь со двора.

Еще живого Михаила Верещагина протащили волоком по Кузнецкому мосту, по Петровке, затем через Столешников переулок на Тверскую, оттуда в Брюсов переулок. Здесь несчастного юношу забили до смерти.

Многие современники и очевидцы расправы над Михаилом Верещагиным составили описания этого события. Все они осуждали действия графа Ростопчина, но в целом молчаливо принимали во внимание обстоятельства военного времени. Пожалуй, только вслед за Львом Николаевичем Толстым исследователи стали уделять особое внимание эпизоду с расправой над Верещагиным и неизменно трактовать этот поступок графа Ростопчина как проявление каких-то низких, недостойных качеств – самодурства, трусости или ненависти.

Обратившись к роману «Война и мир», мы видим, что Толстой представил действия графа Ростопчина спонтанными, продиктованными вспышкой гнева. Граф будто бы искал, на ком выместить злобу, а тут ему напомнили о Верещагине. «Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета», – писал Лев Николаевич Толстой. И чуть дальше:

«– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.

– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.

– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким-то неожиданным воспоминанием»[354].

Но это художественный вымысел. В действительности расправа над Верещагиным не являлась вымещением бессильной злобы и была отнюдь не случайным, а спланированным действием. Граф Ростопчин приговорил его к смерти с самого начала. Именно поэтому московский генерал-губернатор не стал исполнять официального приговора, который был вынесен Михаилу Верещагину.

Московский магистрат и Надворный суд общим присутствием 15 июля 1812 года вынесли приговор: Михаила Николаевича Верещагина лишить доброго имени и в кандалах отправить на вечную каторгу в Нерчинск. Вышестоящая инстанция, департамент Московской палаты уголовного суда, подтвердила этот приговор.

Не ожидавший столь мягкого, по его мнению, решения граф Ростопчин подал рапорт в 6-й департамент Сената. Сенат рассмотрел дело 19 августа и оставил решение в силе, но добавил 25 ударов розгами.

Вопреки решению верховных властей, граф Ростопчин так и не отправил Верещагина на каторгу в Нерчинск. И дело тут не в том, что генерал-губернатор не успел этого сделать. Граф Ростопчин мог бы отправить Верещагина и Мутона в Нижний Новгород, куда в порядке эвакуации были переведены все остальные острожники. А уже оттуда арестанта перевели бы по назначению – в Нерчинск. Но вместо этого Федор Васильевич оставил двоих заключенных, Верещагина и Мутона, в Москве. А 2 сентября заранее распорядился перевести их из острога во дворец генерал-губернатора. Так что ни о каком спонтанном решении речи и быть не может.

Чем же так разозлил графа Ростопчина этот несчастный юноша? Да собственно, ничем. Разве что Федор Васильевич сам себя накрутил, увидев в Верещагине олицетворение предательства и измены. Графу Ростопчину требовалась жертва. И Михаил Верещагин вполне подходил на эту роль. Но для чего нужна была эта жертва?

Выше мы приводили слова графа Ростопчина, направленные через Франсуа Мутона захватчикам: «…Негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству!»

Так вот, беда заключалась в том, что вопреки этому заявлению Михаил Верещагин был далеко не единственным изменником, по крайней мере с точки зрения графа Ростопчина. Многие, очень многие считали, что необходимо пойти на уступки Наполеону. Одни не хотели терпеть лишения, не хотели ничем жертвовать. Другие не верили в победу. Третьи симпатизировали Наполеону и поддерживали его идеи.

Москва была неоднородной с точки зрения взглядов. В одних местах собирались настроенные патриотически толпы, готовые учинить самосуд над иностранцами и над теми, кого считали изменниками, да и просто над теми, кто казался подозрительным.

Но были и другие места, дома, залы. Там собирались те, кто полагал, что лучше уступить. Мы уже приводили свидетельства из воспоминаний Анны Григорьевны Хомутовой. Мы говорили о том, что даже ближайший друг графа Ростопчина, один из основоположников идеологии русской народности Николай Михайлович Карамзин, – даже он сомневался в победе русского оружия и считал, что лучше договориться с Наполеоном, лучше что-то уступить ему, чем потерять всё.

Мысли о возможности компромисса с Наполеоном присутствовали не только в среде обывателей. Брожение происходило и в умах военных деятелей. Вот что писал в донесении Александру I граф Ростопчин об одном из самых видных участников войны: «Я старался узнать образ мыслей Платова. Я жил рядом с ним. Он суетен, болтлив и отчасти пьяница. Я заключил, что теперь не следует раздражать этого человека. По неудовольствию Кутузов преследует его, а тот носится с вредными замыслами, говорит, что Бонапарт делал ему и казакам предложения, что при дурном обороте дел он знает, как ему поступить, что казаки за ним пойдут и пр.»[355]

Подобные настроения сохранились и высказывались вслух и тогда, когда Наполеон уже занял Москву. Были такие, кто открыто осуждал действия графа Ростопчина, считал, что нужно было смириться с врагом ради спасения собственности. Филипп Филиппович Вигель вспоминал: «Я был тогда в провинции и видел многих, бежавших из Москвы. Конечно, не все, но некоторые из них показались мне и гадки, и жалки. Одни с досадой обвиняли правительство, зачем оно, допустив врага до древней столицы, не пало к его ногам и не вымолило мира, на каких бы условиях ему ни угодно было предписать его; другие проклинали Ростопчина за то, что он не вышел к Наполеону с хлебом и солью и не предложил контрибуции; за сгоревшие дома свои дали бы они выкупу, сколько бы потребовалось»[356].

Князь Александр Александрович Шаховской беседовал с графом Ростопчиным и позднее в воспоминаниях пересказал слова нашего героя: «Угоревший от чада новопросвещения, купчик Верещагин пустился переводить, толковать и распускать в народе Наполеоновы прокламации, когда он сам уж был под Москвою, где начали проявляться другие Верещагины

и верещать по-заморскому; то должно было, чтоб узнать своих и показать чужим русскую ненависть к их соблазнам, предать одного народной казни и ее ужасом если не образумить, то хотя устрашить прочих сумасбродов»[357].

Итак, мы видим, что Михаил Верещагин был далеко не единственным, а одним из многих, кто не только не разделял патриотического настроения, но и не стеснялся заявлять об этом вслух. Граф Ростопчин ставил своей целью подавить подобные настроения. Подвернувшийся Верещагин показался московскому генерал-губернатору подходящей кандидатурой для показательной казни. Граф Ростопчин назначил молодого человека в жертву, необходимую для устрашения инакомыслящих, для того, чтобы заткнуть им рты, чтобы никто из сомневающихся или симпатизирующих Наполеону не смел подавать голос, а напротив – дрожал бы от страха, ибо мог в любой момент оказаться на месте Верещагина.

Московский генерал-губернатор пытался добиться высочайшей санкции на показательную расправу.

Так, например, когда министр полиции направил в Москву приговоренного к казни за измену некоего Маруци, граф Ростопчин, рапортуя в письме Александру I от 13 августа 1812 года о готовности расстрелять изменника, заодно добавил: «Если бы этот негодяй Верещагин был тотчас наказан, многие бы держали себя тихо»[358]. По контексту понятно, что под наказанием Федор Васильевич подразумевал расстрел.

Однако император так и не дал согласия на казнь Верещагина. Граф Ростопчин не смог привести в исполнение замысел расстрелять юношу в назидание другим.

Но вот французы входят в Москву, в древнюю столицу, в которой благодаря усилиям генерал-губернатора до последнего момента царил порядок. Очевидец событий С.Н. Марин докладывал: «Граф Ростопчин… старанием своим достиг до того, что, невзирая на приближение неприятеля, в городе было совершенно покойно»[359].

Александр Яковлевич Булгаков также вспоминал, что граф Ростопчин обеспечил порядок и спокойствие в городе до самого вступления неприятельских войск. Но одновременно своими афишами он сумел воодушевить народ на борьбу с захватчиками, сумел внушить не страх, а презрение к Наполеону, заставил поверить, что русский мужик с вилами страшнее французской пушки[360].

Сам граф Ростопчин рассказывал, что до самого вступления французов в Москву был только один случай, когда толпа пыталась учинить расправу над двумя немцами, принятыми за шпионов. Случай этот нашел отражение в афише Федора Васильевича, в современных источниках имеющей номер 9. «Вы знаете, что я знаю все, что в Москве делается; а что было вчера – не хорошо, и побранить есть за что: два немца пришли деньги менять, а народ их катать; один чуть ли не умер. Вздумали, что будто шпионы; а для этого допросить должно: это мое дело. А вы знаете, что я не спущу и своему брату – русскому.

И что за диковина ста человекам прибить костяного француза или в парике окуреного немца. Охота руки марать! И кто на это пускается, тот при случае за себя не постоит. Когда думаете, что шпион, ну, веди ко мне, а не бей и не делай нарекания русским; войски-то французские должно закопать, а не шушерам глаза подбивать»[361].

Но когда неприятель входил в Москву, графу Ростопчину необходимо было развернуть ситуацию на 180 градусов, подать недвусмысленный знак народу, что теперь руки марать можно и даже нужно.

Мы помним, что в те времена большинство русских дворян говорило по-французски, на службе в русской армии находилось много иностранцев. С точки зрения простых мужиков они ничем не отличались от представителей неприятельской армии. Простой люд был приучен к тому, что человек, одетый по-иностранному и изъясняющийся не по-русски, есть лицо благородного сословия, за измывательства над которым может последовать жестокое наказание. Князь Шаховской пересказывал устный рассказ графа Ростопчина о встрече со старостихой Василисой, предводительницей стихийно образовавшегося партизанского отряда. «На вопрос, “много ли они перевели бусурманской саранчи”, Василиса за всех отвечала: “Таки их посильно место передушила наша вотчина; да та беда, что сперва наши с глупа боялись их убивать, чтоб не попасть за окаянных в ответ и только что от них хоронились; а как узнали, что нет запрета изводить злое семя, то и пошли всех душить…”»[362].

Граф Ростопчин понимал, что простые мужики побоятся «попасть за окаянных в ответ». Что же касается деклассированной черни, то на нее генерал-губернатор не возлагал особых надежд, зная, что эти в первую очередь займутся грабежами, мародерством, а убивать начнут и чужих, и своих – всех, кто захочет помешать их разгулу. «Город наполнялся вооруженными пьяными крестьянами и дворовыми людьми, которые более помышляли о грабеже, чем о защите столицы, стали разбивать кабаки и зажигать дома», – вспоминал участник событий Николай Николаевич Муравьев-Карский[363].

Убийство Верещагина стало средством возбуждения толпы. Сигналом – отныне «нет запрета изводить чужое семя».

Разумеется, граф Ростопчин осознавал незаконность поступка, варварский характер расправы. В будущем он старался снять с себя часть вины за это убийство.

Так, в письме к императору наш герой пытался несколько смягчить впечатление от своих действий и отчасти представить самого Верещагина виновником зверской расправы. «Прежде чем покинуть мой дом, я позвал Верещагина, единственного злодея города Москвы, и, попрекнув ему его преступлением, велел нанести ему три сабельных удара. Он прикинулся мертвым, но увидав, что я уехал, вздумал бежать и попал в руки народной толпы, которая разорвала его на куски и волочила тело его по улицам, крича: вот шпион, изменивший нашему отцу»[364].

В том же духе описывал Федор Васильевич Ростопчин случившееся в письме к Александру Федоровичу Лабзину: «Верещагин остался у меня на дворе лежащий от удара сабли, которой я велел ему дать, а что с ним делал народ, о том я узнал уже на другой день по выходе из Москвы. Верещагина же и Сенат осудил к кнуту, чего он был достоин»[365].

Уже под конец жизни, в 1825 году, в мемуарах граф Ростопчин старался придать расправе над Верещагиным характер законной казни и описывал события так: «Приказав привести ко мне Верещагина и Мутона и обратившись к первому из них, я стал укорять его за преступление, тем более гнусное, что он один из всего московского населения захотел предать свое отечество; я объявил ему, что он приговорен Сенатом к смертной казни и должен понести ее, и приказал двум унтер-офицерам моего конвоя рубить его саблями. Он упал, не произнеся ни одного слова.

Тогда, обратившись к Мутону, который, ожидая той же участи, читал молитвы, я сказал ему: “Дарую вам жизнь; ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству”. Я провел его к воротам и подал знак народу, чтобы пропустили его. Толпа раздвинулась, и Мутон пустился опрометью бежать, не обращая на себя ничьего внимания, хотя заметить его было бы можно: он бежал в поношенном своем сюртучишке, испачканном белой краской, простоволосый и с молитвенником в руках.

Я сел на лошадь и выехал со двора и с улицы, на которой стоял мой дом. Я не оглядывался, чтобы не смущаться тем, что прошло. Глаза закрывались, чтобы не видеть ужасной действительности, и приходилось отступать назад перед страшной будущностью»[366].

По свидетельству Степана Алексеевича Маслова, Верещагина, привязанного за ноги к лошади, волокли от дома графа Ростопчина на Лубянке в Брюсовский переулок и добили у церкви Воскресенья[367].

Во время отъезда из Москвы в свите графа Ростопчина находился художник Сальватор Тончи, которого в России звали Николаем Ивановичем. Благодаря его кисти сегодня мы знаем, как выглядел наш герой.

Поневоле художник стал свидетелем расправы над Верещагиным. Зрелище произвело на Сальватора Тончи столь ужасное впечатление, что по пути во Владимир он бросился бежать в лес, отчего-то решив, что граф Ростопчин и начальник канцелярии московского генерал-губернатора Аркадий Павлович Рунич в лучшем случае отправят его в Сибирь, а то и предадут страшной смерти, как Верещагина. Служащие канцелярии с казаками и крестьянами вынуждены были ловить беглеца. Они прочесывали лес, кричали и аукали, а перепуганный до полусмерти художник скрывался все дальше и дальше. Наконец его нашли. Однако отчаяние Сальватора Тончи оказалось столь сильным, что он попытался перерезать себе горло бритвой. К счастью, его успели остановить.

Сам Сальватор Тончи впоследствии говорил, что испугался, когда понял, что его везут во Владимир, а не в Рязань, куда заблаговременно уехала его жена княжна Наталья Ивановна, урожденная Гагарина[368].

Армия отступала. Вместе с нею покинул Москву и Федор Васильевич Ростопчин, сделавший все, что было в его силах, но обманутый в ожиданиях и вынужденный бесславно оставить вверенную ему древнюю столицу на милость неприятеля. На переправе через Яузу граф встретил главнокомандующего князя Кутузова. «Я поклонился ему, но не хотел говорить с ним; однако он сам, пожелав мне доброго дня, что можно было бы принять за сарказм, сказал: “Могу вас уверить, что я не удалюсь от Москвы, не дав сражения”. Я ничего не ответил ему, так как ответом на нелепость может быть только какая-нибудь глупость»[369].

«Долг свой я исполнил, – писал Федор Васильевич Ростопчин, – совесть моя безмолвствовала, так как мне не в чем было укорить себя, и ничто не тяготило моего сердца; но я был подавлен горестью и вынужден завидовать русским, погибшим на полях Бородина. Они умерли, защищая свое отечество, с оружием в руках, и не были свидетелями торжества Наполеона»[370].

Да, он исполнил свой долг. Граф Ростопчин был первым, о ком спрашивал Наполеон, въезжая в Москву. Возле Дорогомиловского моста к императору французов подвели схваченного жителя Москвы – книготорговца, француза по национальности, некоего Риса. «Где Ростопчин?» – спросил Наполеон. «Выехал», – ответил Рис. «Где магистрат? Кто остался в Москве?» – вопрошал Наполеон. «Никого из русских», – прозвучало в ответ. «Наполеон нахмурил брови и, простояв довольно долго в глубокой думе, наконец, как бы решась на очень опасное дело, вскрикнул: марш! Вперед! Но этот марш… походил не на торжественное вшествие победителей, а на погребальный ход за покойником», – так князь Александр Александрович Шаховской пересказывал слова пленного француза, очевидца событий[371].

В эти дни как никогда граф Ростопчин нуждался в моральной поддержке. И он получил ее в виде письма от его величества. 5 сентября 1812 года Александр I написал графу Ростопчину письмо, небольшое, но любопытное во многих отношениях. Приведем его целиком в переводе с французского, помещенном в «Русском архиве». «Я получил все ваши письма до 29 августа включительно, – сообщил император. – Не могу вам выразить, как я доволен образом ваших действий в исполнении вашей должности. Более чем когда-либо радуюсь, что выбор мой пал на вас при назначении в Москву. Услуги, которые вы мне оказываете, существенны и не будут забыты. Вы можете себе представить, что происходит во мне; но меня не покидает моя надежда на Промысел Божий, на храбрость наших войск и на здравый смысл нашего почтенного народа. С настойчивостью и с Божьей помощью мы одолеем это чудовище, опустошающее Европу. Извещайте меня о том, что делается. Весь ваш Александр»[372].

По сообщению официального историка войны 1812 года генерал-лейтенанта Александра Ивановича Михайловского-Данилевского император узнал об оставлении Москвы только утром 9 сентября, когда с соответствующим донесением от Кутузова прибыл полковник Александр Францевич Мишо. Значит, 5 сентября, когда было составлено это письмо, Александр I предполагал, что неприятельская армия приблизилась к Москве и вот-вот наступит кульминация служения графа Ростопчина на посту главнокомандующего древней столицы, наступит тот момент, ради которого император назначил своего политического оппонента на этот пост. Александр I тут выступает как полководец, а граф Ростопчин – как солдат. Задача полководца – довести солдата в боеспособном состоянии до поля брани и бросить на свершение ратного подвига. Что будет с солдатом потом – уже неважно. Потом о солдате можно забыть. Но в последнюю минуту перед сражением произносится речь, призванная убедить солдата в его исключительной важности; речь, которая должна вдохновить солдата на подвиг, если понадобится – на смерть.

Пожалуй, такой речью и стало приведенное выше письмо Александра I. Можно представить себе, какие сложные чувства испытывал граф Ростопчин, читая эти строки. Наверное, была горечь, возможно стыд, ибо он понимал, что император произносил слова благодарности в те минуты, когда в Москве уже хозяйничали французы, о чем государь еще не знал.

Но в то же время слова императора о том, что услуги графа не будут забыты, вызывали у Федора Васильевича Ростопчина чувство благодарности, чувство выполненного долга, уверенность в том, что его заслуги действительно не будут забыты. «Государь! Я имел счастие получить рескрипт Вашего Величества от 5-го сего месяца, – писал граф Ростопчин в ответном письме. – Печаль, производимая бедствиями, которыми наказывает нас Провидение, не мешает мне чувствовать радость при получении доказательства, что моя служба заслужила одобрение ваше. Признательность Государя есть лучшая награда подданному, который верен и предан своему Повелителю»[373].

Воодушевленный граф Ростопчин откликнулся на заключительную просьбу императора извещать его обо всем. В последующих письмах к его величеству наш герой подробно описывал все, что происходило в армии и вокруг него, и охотно делился с государем своими размышлениями и чувствами.

Примечательно, что противника Александр I называет в письме чудовищем, опустошающим Европу. Европу, а не Россию. Даже в дни поражений российский император стоял на позиции, что столкновение с Наполеоном – это война за европейское влияние, а не только за суверенитет России. В те дни, когда французы размещались на зимние квартиры в охваченной пожарами Москве, Александр I не переставал думать о том, как очистит от них не только свою страну, но и Европу. Да вот только отныне места графу Ростопчину в этих великих планах государь не предусматривал.

Федор Васильевич об этом еще не знал.

Пока графу кажется, что он еще нужен, что государь помнит его заслуги и не забудет о них. Ростопчин пишет Александру I подробные письма, которые для историков стали важными источниками информации о событиях, последовавших за оставлением Москвы.

Особое беспокойство у графа Ростопчина вызывало возможное сближение Александра I с опальными вельможами, участвовавшими в убийстве Павла I. В обществе появилось мнение, что общий враг заставит забыть прежние обиды. Федор Васильевич опасался, что Александр I поддастся подобной иллюзии. Тем более что император давно уже подал повод для этой тревоги тем, что возвысил непосредственного участника преступления Леонтия Леонтьевича Бенигсена. Теперь появились слухи, что следующим может стать граф Петр Алексеевич Пален. «Здесь есть люди, желающие Палена; но этот человек весьма опасен. По ненависти он предпочтет вашу гибель благу государства», – предостерегал граф Ростопчин императора[374].

Александр Иванович Михайловский-Данилевский, описывая рассказ полковника Мишо императору об оставлении Москвы, привел слова докладчика о том, что русские солдаты не сокрушены несчастьем, а горят желанием отомстить за поруганную Москву.

В действительности же, собственно, как с самого начала войны, в обществе не было единодушия. Но можно сказать, что настроения обострились, радикализировались – как патриотические, так и конформистские.

За пределами Москвы не хотели верить в то, что древняя столица захвачена неприятелем. Беженцы, достигавшие других городов и первыми сообщавшие о случившемся, рисковали стать жертвами разъяренной толпы.

Подобный случай описал в записках почетный гражданин города Ростова Михаил Иванович Маракуев. 4 сентября проездом из Москвы в Ярославль в Ростове остановился офицер с казаком (судя по тексту, подразумевался денщик). Пока дожидались смены лошадей, казак отправился за хлебом. На базаре он разговорился с местными жителями и рассказал им о том, что Москва оставлена неприятелю.

В толпе раздались голоса, что перед ними шпион. Мужики скрутили казака и потащили его на подворье, где оставался его офицер. Последний подтвердил печальные новости. Люди не поверили, офицера скрутили тоже. Еще немного, и они стали бы жертвой народной расправы. Но, к счастью, кто-то привел полицеймейстера. Задержанных посадили на тройку и отвезли в полицию. Там полицеймейстер во всем разобрался, но участок был окружен разъяренной толпой. Отпустить офицера и казака означало бросить их на растерзание черни. Тогда полицеймейстер вышел к людям и объявил, что двое задержанных подозреваются в шпионаже и должны быть доставлены в Ярославль под охраной для разбирательства. Только так удалось успокоить людей. Офицера и его денщика под конвоем вывезли на окраину города и лишь за заставой отпустили.

В тот же день в Ростове толпа едва не забила до смерти московского купца первой гильдии Миллера, имевшего неосторожность сообщить о том, что Москва захвачена. Чудом избежали расправы трое англичан, направлявшихся в Архангельск. Только к вечеру новость об оставлении Москвы превратилась в точные сведения, и народ смирился с печальным известием, но посчитал, что Кутузов сошел с ума. Официальные же известия в газетах появились в Ростове только в середине сентября.

По словам М.И. Маракуева, доходившие до Ростова послания графа Ростопчина вызывали раздражение у народа. Особенное недоумение вызвала афиша № 10 от 22 августа 1812 года, в которой московский генерал-губернатор извещал москвичей об изготовлении воздушного шара и предупреждал о предстоящем испытании маленького воздушного шара. Жители Ростова попросту не поняли, о чем идет речь. В отличие от москвичей у них не было возможности поехать в Воронцово на экскурсию.

Однако же рассказ о воздушном шаре поразил воображение жителей Ростова. Позднее огромное любопытство у людей вызвала уже неприятельская газета, изданная на двух, русском и французском, языках, с описанием найденных в Воронцове следов изготовления воздушных шаров. Люди перебирали скупые подробности о найденных скобах и винтах и сопоставляли новые сведения с афишей графа Ростопчина, получали подтверждения попыток изготовить смертоносную машину против французов. Но это потом, потом, когда неприятель уже занял Москву. А пока сообщения графа Ростопчина представлялись небылицами, совершенно неуместными в такое время.

Последующие дошедшие до Ростова московские вести вовсе повергли людей в уныние. Из рук в руки переходила афиша с призывом московского главнокомандующего собраться на Трех Горах, а устно передавался рассказ о том, что сам граф Ростопчин туда не явился. Жители Ростова отчаялись разобраться, что же происходит в Москве. Что делает граф Ростопчин – издевается над собственным народом или попросту впал в отчаяние, граничащее с безумием?

Но при этом народ не желал поверить в то, что Москва сдана неприятелю, и, как мы видели выше, едва не растерзал тех гонцов, что первыми принесли безрадостные вести.

Необходимо отметить, что в записках М.И. Маракуева прослеживается личное негативное отношение к деятельности московского генерал-губернатора. «…Афишки московского градоначальника гр. Ростопчина, – писал М.И. Маракуев, – выводили всех из терпения деревенским сказочным стилем, которым желал он приблизиться к понятию черни. Неудачные эти выдумки его вызывали презрение, а чернь неизвестно за что питала к нему величайшую ненависть»[375].

Подобные события происходили и в других городах, куда прибывали беженцы. Так, князь Александр Александрович Шаховской, командовавший дружиной из тверских ополченцев, писал: «Остановясь на дневку в Клину, мы услышали от выездцов из Москвы, что неприятель в нее вступает. Ополченное молодечество не хотело верить этим несбыточным, особливо после Бородинского сражения, вестям, и вестовщики, разруганные лгунами и трусами, едва не были отпотчеваны нашими ратниками… Но в ночи дальнее зарево широко зарделось с прямого направления от Москвы: русские вещие сердца замерли…»[376].

Одновременно с радикальными проявлениями патриотизма, подобными тем, о каких сообщали Маракуев и Шаховской, процветали мародерство и разбой. Сколачивались целые банды, одни из которых объявляли себя подданными Наполеона, другие же занимались грабежами без всякой политической окраски, а попросту пользуясь временной дезорганизацией государственного управления в местах, соседствующих с территорией, занятой неприятелем. Сбылись предсказания графа Ростопчина о том, что чернь при приближении Наполеона может восстать.

После оставления Москвы многие ополченцы покинули армию и составили разбойничьи отряды. Порою дезертирство сопровождалось убийством офицеров. Они грабили население, мародерствовали в деревнях и населенных пунктах, оставленных жителями из-за приближения французов. Ограбленные крестьяне собирались в новые банды, а нередко присоединялись к бандам тех, кто их грабил.

О происходившем граф Ростопчин откровенно рассказывал в письмах его величеству. Печальные события подтверждали правоту и предусмотрительность Федора Васильевича, когда он отказался раздавать оружие из арсенала бесплатно, чтобы хоть как-то ограничить вооружение неблагонадежной черни.

Не только простонародье, чернь, но и офицеры не брезговали грабежами и мародерством, пользуясь неразберихой, воцарившейся после отступления из Москвы. Картины, описанные графом Ростопчиным в письмах императору, дополняются сведениями из писем нашего героя, адресованных графу Петру Александровичу Толстому: «Армия в летних панталонах, измучена, без духа и вся в грабеже; в глазах генералов жгут и разбивают офицеры с солдатами»[377]. Среди прочих была ограблена русскими солдатами церковь в имении графа Ростопчина Вороново. По приказу Федора Васильевича два офицера были наказаны плетьми за грабежи и мародерство.

Как участников грабежей граф Ростопчин назвал таких известных офицеров, как генерал-майор Карл Федорович Левенштерн и полковник Федор Васильевич Дризен. Тот самый барон Левенштерн, которого некогда подозревали в шпионаже и в чье честное имя поверил граф Ростопчин. По словам нашего героя, эти два офицера разграбили чужое имение, при этом до полусмерти избив приказчика, некоего Коковинского.

Высшее командование смотрело на грабежи сквозь пальцы. Граф Ростопчин приводил слова князя Михаила Илларионовича Кутузова по этому поводу: «Когда хорошо кончится, то все забудется; а если дурно, то наказывать некому 5000 полков»[378]. Действительно забылось. Портреты Левенштерна и Дризена есть в галерее героев 1812 года, а портрета графа Ростопчина нет.

К счастью, были и многочисленные примеры героизма, стойкости и верности отечеству. В письмах к Александру I граф Ростопчин рассказывал о нанятых Наполеоном шпионах, которые, оказавшись за пределами территории, занятой неприятелем, приходили в расположение русских войск, сдавали полученные от Наполеона деньги и рассказывали все, что могли, о состоянии вражеской армии. Среди таковых был купец, чью семью держали в заложниках. Несмотря на угрозу жизни жене и детям, купец не стал шпионить в пользу неприятеля, а пришел к графу Ростопчину и доверил ему свою судьбу.

Но самым главным было то, что в отношении неприятеля добились того, что и было задумано. Армия Наполеона оказалась в невыносимых условиях. Через месяц пребывания в сожженной Москве французский император вынужден был бежать с остатками некогда великой армии. Поначалу он пытался придать отступлению вид хитроумного маневра. Но тщетно. В считаные дни отступление превратилось в бегство.

Но кто знает, как развивались бы события, если бы французам досталась Москва в целости и сохранности. Армейские и крестьянские партизанские отряды и просто банды наносили изрядный урон армии Наполеона. Но можем ли мы сказать, что они сумели бы изнурить неприятеля, если бы не была сожжена Москва? Если бы Наполеон нашел в древней столице достаточные запасы продовольствия, если бы имел возможность дать войскам хорошую передышку, то нельзя исключать, что он не остался бы пережидать зиму, а направил бы новый удар на Санкт-Петербург. В начале сентября 1812 года вероятность дальнейшего наступления рассматривалась как главная угроза.

«Дорога из Москвы в Петербург была открыта неприятелю, и неизвестность, куда направится Наполеон, вызвала распоряжение отправлять всё важнейшее из Северной столицы… Во избежание паники распускали слух, что суда нанимаются для перевозки материалов на постройку военных судов, но истина скоро открылась, и частные лица последовали примеру правительства», – рассказывал историк войны 1812 года генерал-лейтенант Александр Иванович Михайловский-Данилевский[379].

Сожженная Москва стала если не решающим, то одним из важнейших факторов поражения великой армии. Недаром в одном из приказов Наполеон Бонапарт назвал графа Ростопчина «bouche de feu», «огненной пастью».

Наш герой сообщал Александру I: «Они [французы. – Л.М. Портной] жалуются на скудость московской добычи, говорят, что у них нет продовольствия на 10 дней, что надежды на мир вовсе не имеется, что русские хуже готов… и что с ними ничего не поделаешь, как скоро они слушаются одержимых демоном, каковы у них Ростопчин и другие»[380].

Действия графа Ростопчина, которого французы называли демоном и огненной пастью, предрешили исход войны. Многие современники именно так и говорили: Ростопчин спас Россию.

Так, генерал граф Александр Федорович Ланжерон писал в мемуарах: «Пожар Москвы, это геройское деяние, это ужасное, величавое решение, вызванное удивительным самоотвержением и патриотизмом самым пламенным… – и далее: – Москва была сожжена русскими и по приказу Ростопчина… Этим деянием, столь же энергическим, как и хорошо рассчитанным, Ростопчин спас Россию; но, возымев смелость предпринять его, он напрасно имел слабость его отрицать в довольно неуместной брошюре, опубликованной им в Париже в 1823 году»[381].

Покидая Москву, Наполеон отдал приказ маршалу Мортье сжечь дом графа Ростопчина. «Низкое и смешное мщение… вполне достойное проходимца», – заметил по этому поводу граф Ланжерон[382].

Анна Григорьевна Хомутова писала: «Россия была спасена! Москва искупила ее своим славным пожаром. Никто не сомневался, что пожар был произведен по распоряжению графа Ростопчина: он приказал раздать факелы выпущенным колодникам, а его доверенные люди побуждали их к поджогу. Граф Ростопчин похудел и утратил свою насмешливую улыбку; на лбу у него, еще более обнажившемся от волос и покрытом морщинами, лежала печать тяжкой думы, смелого дела и открытого признания в нем»[383].

Граф Ростопчин понимал, что в результате сожжения Москвы многие лишатся имущества и останутся без крова. Этика не позволяла ему оставить целым собственный дом. Дорогие вещи заранее вынесли. Этот факт, с одной стороны, вновь говорит о том, что к поджогам готовились заранее. С другой стороны, недоброжелатели графа Ростопчина стали утверждать, что не такую уж большую жертву принес Федор Васильевич, предав огню собственный дом. При этом они как бы забывают и о стоимости самого имения, и о стоимости убранства. Очевидец события английский генерал Роберт Томас Вилсон писал: «Село Вороново принадлежало Ростопчину, и там у него был дворец-резиденция необыкновенного великолепия. Даже конюшни отличались величественностью, и над их воротами располагались кони и фигуры с Mount Cavallo, которых он привез из Рима. Во дворце находились и дорогие модели всех главных римских и греческих сооружений и самых известных статуй, заполнявших собою большую галерею. Внутренние покои были изысканно обставлены всевозможными предметами роскоши»[384].

Граф Ростопчин устроил обед, на котором присутствовали английский генерал Вилсон и его адъютант лорд Джордж Карпентер Тирконелл, генералы Беннигсен и Ермолов, другие генералы, а также граф Михаил Юрьевич Вильегорский.

«Ростопчин при звуках боя с передовых постов, и видя приближающегося неприятеля, вошел во дворец, пригласив всех сопровождать его. Каждому из нас дали горящий факел. Ростопчин поднялся в свою парадную спальню, остановился на мгновение и затем сказал английскому генералу: “Вот моя брачная постель; у меня недостает духа поджечь ее; окажите мне сию услугу”. Когда он сам запалил остальной покой, хотя и не прежде того, желание его было исполнено. По мере движения вошедших каждый апартамент зажигался, и через четверть часа все превратилось в одно пылающее месиво. После сего Ростопчин пошел к конюшням, которые сразу же загорелись, и, остановившись, созерцал всепожирающее пламя.

Когда обрушилась последняя фигура Кавалло, он сказал: “Теперь я спокоен”. Вокруг уже посвистывали пули, и Ростопчин вместе со всеми отступил, оставив неприятелю следующее поучительное предупреждение, прикрепленное к столбу:

“Семь лет я украшал свою резиденцию, где счастливо жил в лоне семейства моего.

Все обитатели сего имения числом тысяча семьсот двадцать душ удалились с приближением вашим, и я по собственной своей воле сжег сей дом, дабы не был осквернен вашим присутствием.

Французы, в Москве вам осталось два моих дома со всей обстановкой ценою в полмиллиона рублей. А здесь для вас один только пепел”»[385].

Но император Александр I более не видел особой надобности в службе Ростопчина и поспешил забыть заслуги графа вопреки только что данному обещанию. Позднее Федор Васильевич писал о французах: «Так как они не хотели признать, что зима в России в порядке вещей, то могли почитать ее небесным наказанием»[386]. Подобно им Александр I также предпочитал делать вид, что Наполеон оставил Москву в результате какого-то чуда.

Потрясение, которое испытывал наш герой из-за оставления Москвы без сопротивления, оказалось столь сильным, что он тяжело заболел. Некоторое время после выхода из города граф находился при главной квартире. Здесь он столкнулся с враждебным отношением со стороны военных, начиная от некоторых генералов и до простых солдат, которые обвиняли графа в сожжении Москвы, называя этот поступок варварством. Главнокомандующий войсками фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов подвергал графа Ростопчина отвратительным унижениям. Светлейший князь игнорировал просьбы московского генерал-губернатора об аудиенции. Оскорбленный граф Ростопчин передал фельдмаршалу через адъютантов, что видит свое присутствие излишним и покидает армию.

В конце сентября граф Ростопчин оставил главную квартиру. Он намеревался ехать в Ярославль, где находилась его семья, а затем в Санкт-Петербург в расчете на высочайшую аудиенцию. Однако граф вынужден был изменить планы из-за обострившейся болезни. Федор Васильевич даже не смог доехать до Ярославля и повидаться с семьей. Болезнь надолго задержала его во Владимире.

Граф не исключал смертельного исхода и писал государю в начале октября: «Государь!.. Тело мое подавлено скорбью; я до того слаб, что у меня бывают обмороки… Если умру здесь, оставляю мое семейство под ваше покровительство»[387].

Государь не откликался на письма графа Ростопчина. «Император Александр хранил глубокое молчание касательно пожара Москвы; он никогда не осуждал и не одобрял моего отца; во всех его манифестах сие самое памятное событие всей войны было предано забвению. Тем не менее трудно допустить, чтобы уничтожение города могло произойти без его согласия. Наполеон в письме к нему изобразил сие деяние в крайне неблагоприятном свете; некоторые недалекие умы, которых всегда так много при российском дворе, обвиняли батюшку в варварстве и жестокости. У нас слишком доверяются мнению французов, и за это дело и враги и подданные Александра единодушно нарекли благородного патриота именем “варвара”», – писала дочь графа Наталья Федоровна Нарышкина.

Александр I не любил, скорее даже ненавидел графа Ростопчина. Наверное, государь мог еще тогда, в октябре 1812 года, отправить Федора Васильевича в отставку. Наполеон с остатками армии бежал, нужды в генерал-губернаторе, разжигавшем патриотические настроения, уже не было. Император мог воздать графу должное за службу и дать возможность отдохнуть.

Но Александр I этого не сделал. Император хотел, чтобы граф Ростопчин в полной мере испил чашу горечи. Он оставил Федора Васильевича на должности генерал-губернатора Москвы и при этом никоим образом не выразил ему поддержки.

Поведение Александра I в эти дни определило дальнейшую судьбу графа Ростопчина, в том числе и судьбу посмертную.

Недавно, совсем недавно граф Ростопчин был главным действующим лицом оппозиционной так называемой «русской партии». Мог ли Александр I простить это нашему герою? Голос графа Ростопчина, звучавший в Москве, слышали в Санкт-Петербурге, слышали во всей России. И этого Александр I простить не мог. В одном из писем к его величеству граф написал: «Народ любит меня». Разве мог допустить Александр I, чтобы народ любил еще кого-то, кроме него, императора?

Вспомним историю с анонимным письмом против Сперанского, авторство которого приписывали графу Ростопчину. Александр I прекрасно понимал, что письмо – дело рук еще кого-то, но не Федора Васильевича. Но послание содержало прямую угрозу его величеству. А значит, составители послания воспринимали графа Ростопчина как фигуру, способную ставить ультиматумы самому императору.

Через полтора года преемник графа Ростопчина на посту московского главнокомандующего граф Александр Петрович Тормасов о периоде правления Федора Васильевича скажет так: «Москва была растоптана».

Александру I этого было мало. Ему нужно было растоптать Ростопчина.

«Ничего не знаю, Государь, каково ваше мнение на мой счет. Вы не изволили мне сказать о том ни слова», – в отчаянии писал граф Ростопчин[388].

Федор Васильевич хотел ехать в Санкт-Петербург, чтобы встретиться с его величеством. Но император отказался принять московского генерал-губернатора. В двадцатых числах октября граф вернулся в Москву.

Глава 9

«Если он и дальше будет таким же покорным, я с удовольствием и часто буду бить его…»

Софья де Сегюр

Первыми в Москву вошли части под командованием генерал-лейтенанта Фердинанда Федоровича Винцингероде. Узнав от князя Александра Александровича Шаховского о том, что французы напоследок вознамерились уничтожить Кремль, генерал-лейтенант Винцингероде вместе со своим адъютантом ротмистром Львом Александровичем Нарышкиным отправились в качестве парламентеров к маршалу Эдуарду Адольфу Мортье, с тем чтобы убедить его отказаться от исполнения плана подрыва Кремля. Вопреки цивилизованным обычаям и Винцингероде, и Нарышкин были захвачены в плен.

В результате старшим оказался генерал-майор Иван Дмитриевич Иловайский 4-й. Но фактически до возвращения графа Ростопчина руководство в Москве осуществлял генерал-майор Александр Христофорович Бенкендорф, бывший правой рукой при генерал-лейтенанте Винцингероде.

Граф Ростопчин вернулся в Москву на колясочных дрожках. У храма Василия Блаженного он встретил князя Александра Александровича Шаховского. Князь во главе дружины из тверского ополчения одним из первых вошел в оставленную французами Москву и предотвратил подрыв и сожжение Кремля.

Известный драматург и театральный деятель князь Шаховской приветствовал Федора Васильевича стихами ныне забытого поэта Матвея Васильевича Крюковского:

«И пепл родимых стен потомству возвестит,

Что славу Росс свою всех выше благ ценит».

Вместе с князем Шаховским граф Ростопчин начал объезжать и осматривать город. То, что послужило бегству неприятельской армии, ныне представлялось горестным зрелищем. Александр Христофорович Бенкендорф, исчисляя не только частные, но и казенные здания, сообщал: «Из 13 800 дворцов и домов, бывших в Москве, только 1500 уцелели от пожара»[389].

Заваленные телами людей и трупами лошадей улицы, толпы мародеров и грабителей, еще не потушенные пожары, тысячи и тысячи раненых – все это повергало в отчаяние и уныние. «Я думаю, Государь, что Москва никогда не восстанет», – писал граф Ростопчин Александру I[390].

Граф предполагал, что дворяне не вернутся в Москву, поскольку отныне древняя столица не могла ничего предложить для светского общества. Не должно было вернуться, по мнению графа, и купечество, поскольку в разоренном городе неоткуда было взяться платежеспособному спросу. Заметим, что, к счастью, граф ошибался.

Но каким бы ни было отчаяние, Федор Васильевич со свойственной ему энергичностью взялся за дело. В отличие от Наполеона наш герой не мог бежать из этого города. Графу Ростопчину предстояло восстанавливать Москву. Эта работа оказалась куда сложнее, чем подготовка к сражениям и сожжению города. Да и патриотического настроя у населения уже не было. Со всех сторон раздавались лишь просьбы и требования: дай, дай, дай! Теперь москвичами двигали исключительно собственнические интересы.

Одной из первостепенных задач стало захоронение трупов и перезахоронение похороненных наспех в неглубоких могилах. Промедление в этом вопросе грозило обернуться эпидемиями. К моменту возвращения графа Ростопчина в Москве уже действовали военные похоронные команды, назначенные генерал-майором Александром Христофоровичем Бенкендорфом, исполнявшим обязанности коменданта Москвы. Федор Васильевич продолжил работы, но своим приказом освободил от участия в перезахоронениях солдат, а привлек к этим работам военнопленных.

Еще 12 октября, как только части Ивана Дмитриевича Иловайского 4-го и Александра Христофоровича Бенкендорфа вошли в Москву, начались розыски тех, кто сотрудничал с французами.

На Покровке в доме графа Румянцева располагался муниципальный совет, организованный французами и работавший во время их пребывания в древней столице. Покидая Москву, французы не потрудились уничтожить документы муниципального совета. Скорее всего, они и не видели необходимости в этом. Сотрудничество гражданских лиц, в том числе и гражданских чиновников, с оккупантами соответствует европейским традициям и не осуждается. Но в России такое сотрудничество расценивается как коллаборационизм, предательство. Однако и сами чиновники, работавшие в муниципальном совете, не потрудились замести следы.

По приказу Бенкендорфа назначенный исполнять обязанности московского полицмейстера майор Гельман задержал купца Петра Ивановича Находкина, которого Наполеон назначил городским головой. У арестованного обнаружились списки всех чиновников коллаборационистской администрации. Со всех них взяли подписки о невыезде, за всеми установили полицейский надзор.

Джордж Доу

Портрет Александра Христофоровича фон Бенкендорфа

Литография Карла Петровича Беггрова

Портрет Петра Андреевича Вяземского

Джордж Доу

Портрет Фердинанда Федоровича Винцингероде

Джордж Доу и мастерская

Портрет Ивана Дмитриевича Иловайского 4-го

Орест Адамович Кипренский

Портрет Екатерины Петровны Ростопчиной

Неизвестный художник

Портрет Юрия Владимировича Долгорукова

Джордж Доу и мастерская

Портрет Александра Петровича Тормасова

16 октября генерал-майор Иловайский 4-й рапортовал графу Ростопчину о состоянии дел в Москве и предпринятых мерах. К рапорту прилагался список всех тех чиновников, кои в нахождение французов в столице были употреблены в разные должности[391]. В реестре расписаны обязанности каждого: голова – 1-й гильдии купец Находкин, помощник головы – Павел Петрович Находкин, сын купца, переводчики, смотрители дорог, госпиталей и больниц, ответственные за размещение войск, смотрители за спокойствием и правосудием. В 1868 году историк Н.С. Киселев опубликовал статью «Дело о должностных лицах Московского правления, учрежденного французами в 1812 году». Он высказал мысль, что в Москве, в которой осталось всего лишь около трех тысяч человек, все эти должности не имели никакого смысла. Реальными обязанностями всех этих чиновников, по мнению Киселева, было снабжение продовольствием. Вывод историка подтверждают свидетельства тех, кого также вербовали на службу, но кто ответил отказом. Так, например, француз по национальности, принявший российское подданство, отставной поручик д’Оррер описывал, как его обязали явиться на беседу именно с главным интендантом графом Пьером Антуаном Бруно Дарю. Последний то лаской, то угрозами пытался склонить д’Оррера к сотрудничеству. Разумеется, в первую очередь графа Дарю интересовали способы снабжения армии продовольствием.

Граф Ростопчин решил не ограничиваться подпиской о невыезде. По его распоряжению лица, уличенные в сотрудничестве с французами, были арестованы. Указом императора от 9 ноября 1812 года была создана специальная комиссия для расследования деятельности коллаборационистов. 3 декабря состоялось ее первое заседание. Результаты расследования представили его величеству уже в середине февраля 1813 года. 87 человек были приговорены к различным наказаниям. Впрочем, им не пришлось долго страдать. Через полтора года высочайшим манифестом от 30 августа 1814 года все они были помилованы. Забегая вперед, заметим, что в тот же день был отправлен в отставку граф Ростопчин.

В этот период произошло продолжение истории с высылкой московского почт-директора Федора Петровича Ключарева. После изгнания французов из Москвы граф Ростопчин получил сведения о том, что Андрей Федорович Ключарев, сын отправленного в ссылку почт-директора, сотрудничал с захватчиками, и в частности по поручению неприятеля уговаривал крестьян поставлять провиант.

Иван Миллер, командир егерского полка Тульского ополчения, докладывал начальнику Тульского ополчения тульскому гражданскому губернатору Николаю Ивановичу Богданову о том, что 3 октября задержали на переправе некоего крестьянина, крепостного князя Н.А. Касаткина, с подозрительными письмами, адресованными Николаю Ивановичу Новикову и Андрею Федоровичу Ключареву. Написаны они были экономом московского почтамта Иваном Камкиным. В письмах под видом записей о расчетах с извозчиками передавались сведения о численности войск.

Иван Миллер сообщал: «Подозрению сему поводы: некоторые расчеты с извозчиком, которые разными цифрами выражены и согласны с числом тысячей войск обеих армий; новости о происшествии в армии 6 октября, но сухо, без выражениев участия…»[392].

С доклада Ивана Миллера сделали копию, которую Николай Иванович Богданов заверил своею подписью и отправил графу Ростопчину, находившемуся во Владимире.

Опубликовавший доклад Миллера в своем журнале Петр Иванович Бартенев снабдил материал следующим комментарием: «Из других имеющихся у нас бумаг оказывается, что сам Миллер признал свои подозрения неосновательными и приказал отдать захваченные письма по назначению»[393].

Граф Ростопчин, конечно же, не мог оставить подобные сообщения без внимания. Наверняка он испытывал некоторое удовлетворение, когда появились подтверждения его правоты в отношении к масонам. Получив копию доклада Миллера, граф Ростопчин отдал приказ начать расследование деятельности Новикова и Ключарева.

Предписание № 9 от 15 октября 1812 года графа Ростопчина броницкому капитан-исправнику Давыдову: «С получения сего употребите всевозможное старание немедленно разведать от соседних и окольных селений и узнать наверное, – какие имели сношения с неприятелями живущие Броницкого уезда, в селе Авдотьине, поручик Новиков и, в сельце Валовом, надворный советник Ключарев; ибо дошло до сведения моего, что они принимали к себе больных из неприятельской армии, и многие французские чиновники их посещали; и уведомьте меня подробно и со всею точностию»[394].

В письме от 27 октября 1812 года граф Ростопчин сообщал Сергею Кузьмичу Вязмитинову: «Живший в подмосковной сын известного г-на Ключарева взят под стражу по приказу главнокомандующего, быв употреблен неприятелем для склонения крестьян и отправления запасов»[395].

Французы отступили, и в опустевшую Москву хлынули толпы грабителей и мародеров. «…Крестьяне толпою устремились грабить и захватывать магазины с солью, медную монету казначейства и винные погреба. Весь наш отряд, как бы затерявшийся в огромном пространстве Москвы, едва был достаточен, чтобы сдерживать чернь, вооруженную оружием, отбитым у неприятеля», – вспоминал Александр Христофорович Бенкендорф[396]. Он же добавил в письме к генерал-майору графу Михаилу Семеновичу Воронцову, написанному по горячим следам 14 октября 1812 года: «Войдя в город с гусарами и лейб-казаками, я счел долгом немедленно принять на себя начальство над полицейскими частями несчастной столицы: люди убивали друг друга на улицах, поджигали дома. Наконец все утихло, и огонь потушен. Мне пришлось выдержать несколько настоящих сражений».

Остановить грабежи и мародерство было непросто по той причине, что многие офицеры, в том числе оказавшийся «за старшего» Иловайский 4-й, подавали дурной пример. Флигель-адъютант его величества князь Сергей Григорьевич Волконский, находившийся при штабе генерал-лейтенанта Винцингероде, рассказывал: «Иван Дмитриевич Иловайский с попечительным вниманием рассматривал отбиваемые обозы у французов, которые без исключения препровождались к нему на личный осмотр… Все вносилось в личное его обозрение, и как церковная утварь и образа в ризах были главною добычею, увозимой французами, то на них более обращал внимание Иловайский и делил все на два отдела: что побогаче в один, что победнее в другой. Эта сортировка Бенкендорфу и мне показалась странным действием, и Александр Христофорович спросил его: “Зачем этот дележ? Ведь все это следует отдать духовному начальству, как вещи, ограбленные из церквей Московских и следующие обратно в оные”. Но на это Иловайский отвечал: – Нельзя, батюшка, я дал обет, если Бог сподобит меня к занятию Москвы от рук вражьих, все, что побогаче, все ценное, доставшееся моим казакам, отправить в храмы Божьи на Дон, а данный обет надо свято исполнить, чтоб не разгневать Бога. – Попало ли все это в церкви на Дон или в кладовые Иловайского, – мне неизвестно, но верно то, что ни убеждения Бенкендорфа, ни мои увещания не отклонили Иловайского от принятого им распорядительного решения»[397].

От грабежей со стороны донских казаков население страдало не меньше, отчего естественным образом изменилось и отношение к ним. «…Атаман Войска Донского пришел в немилость у погорелой московской публики, перестал быть у бород героем и у площадных патриотов», – писал граф Ростопчин Александру Дмитриевичу Балашову[398].

При этом графу Ростопчину вскоре поставили в вину взятую для государственных нужд посуду. В доме Обер-Шальме остался накрытым стол. Постояльцы бежали, не успев закончить трапезу. Ростопчин приказал взять из дома Обер-Шальме сервиз, поскольку во дворце генерал-губернатора посуды не осталось. Вскоре ему пришлось оправдываться по этому поводу. «Фарфор же и чашки я взял, как начальник города, коему ни пить, ни есть нельзя было, не имея ничего своего в доме. И когда другой приедет на мое место, то я ему отдам эту мерзость», – объяснял Федор Васильевич[399].

Но как бы то ни было, а с грабителями и мародерами вели борьбу. К возвращению в Москву графа Ростопчина уже было задержано около шестисот человек, двести из них были арестованы. 20 октября Федор Васильевич выпустил специальное воззвание к народу. Новая афиша призывала прекратить бесчинства: «По возвращении моем в Москву узнал я, что вы, недовольны быв тем, что ездили и таскали, что попалось на пепелище, еще вздумали грабить домы господ своих по деревням и выходить из послушания. Уже многих зачинщиков привезли сюда. Неужели вам хочется попасть в беду? Славное сделали вы дело, что не поддались Бонапарте, и от этого он околевал с голоду в Москве, а теперь околевает с холоду на дороге, бежит, не оглядываясь, и армии его живой не приходить; покойников французских никто не подвезет до их дому. Ну, так Бонапарта не слушались, а теперь слушаетесь какого-нибудь домашнего вора. Ведь опять и капитан-исправники и заседатели везде есть на месте. Гей, ребята! Живите смирно да честно; а то дураки, забиячные головы, кричат: “Батюшка, не будем!”»[400]

Выше мы говорили о том, как граф Ростопчин, раздавая оружие из арсенала, назначил за него цену, с тем чтобы хоть как-то воспрепятствовать вооружению неблагонадежной черни. Теперь пришлось назначить цену за сданное оружие. В соответствии с указом императора церкви превратились в пункты приема. За каждое сданное ружье полагалось выплата в размере 5 рублей, за каждую пушку – 50 рублей.

И вновь граф Ростопчин прибегнул к своему излюбленному способу воздействия – агитации. Разбойничьей вседозволенности наш герой решил противопоставить дух патриотизма, сознание выполненного долга перед отечеством. Жажду легкой наживы он решил подменить чувством причастности к героическим деяниям. По приказу графа Ростопчина стали собирать материалы об участии крестьянских отрядов в борьбе против французов. Затем эти сведения публиковались в московских и петербургских газетах. Многие указом императора Александра I были представлены к наградам. Граф Ростопчин специально собирал старост из подмосковных деревень, чтобы вручение наград проходило публично.

Вопреки мнению нашего героя, Москва возрождалась для новой жизни. Вспомним, как сказал об этом Лев Николаевич Толстой: «…Трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей после выхода французов толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же, как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кочки муравьев, несмотря на полное уничтожение кочки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего-то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кочки, – так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то что не было ни начальства, ни церквей, ни святынь, ни богатств, ни домов, была та же Москва, какою она была в августе. Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого.

Побуждения людей, стремящихся со всех сторон в Москву после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время большей частью дикие, животные. Одно только побуждение было общее всем – это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности»[401].

Впрочем, для многих вполне вещественным сигналом к возвращению на прежние места жительства послужило возвращение в древнюю столицу генерал-губернатора графа Ростопчина. В середине октября население Москвы составляло около трех тысяч человек. В конце года в последней афише № 20 от 25 декабря граф Ростопчин сообщал: «…Число простирается до 70 000 человек. Уже построено до 3000 лавок, в коих торгуют, и на торгах нет проезду»[402].

Многие, потерявшие кров и имущество, оказались в безвыходном положении. Граф Ростопчин приказал организовать специальное призрение для помощи всем оставшимся без жилья и средств к пропитанию. Для тех, чьи дома сохранились, были назначены ежедневные выплаты: по 25 копеек в день для чиновников; по 15 копеек в день для разночинцев. Флигель дворца генерал-губернатора на Лубянке граф Ростопчин отвел для проживания чиновников московской администрации и их семей, оставшихся без крова.

В декабре 1812 года граф Ростопчин обратился к императору с просьбой назначить комиссию для рассмотрения просьб разорившихся граждан. «Только председатель этого комитета должен быть человек честный, следовательно нелицеприятный, иначе Ваши благодеяния достанутся тому, кто больше даст», – писал Федор Васильевич его величеству[403]. Председателем комиссии Александр I назначил давнишнего приятеля нашего героя, графа Николая Николаевича Головина. Того самого Головина, который в бытность Федора Васильевича камер-юнкером при великом князе Павле Петровиче служил гофмаршалом. Того самого графа Головина, который благодаря веселому нраву предотвратил дуэль между нашим героем и его обидчиками в 1794 году.

Предстояли гигантские восстановительные работы. Вопреки чаяниям лишенных крова москвичей эти работы продвигались крайне медленно. Граф Ростопчин оказался в крайне трудном положении. Одно дело поддерживать боевой дух в виду приближающейся вражеской армии и накануне неотвратимых боевых столкновений. Другое дело – сохранять оптимизм среди руин, когда предстоят годы и годы восстановительных работ. В этих условиях популярность генерал-губернатора графа Ростопчина начала стремительно угасать. Отношение к нему в целом и в частности к его деянию, к преданию Москвы огню, – а чтобы ни говорили и ни писали, а пожар Москвы считали исключительно заслугой графа Ростопчина, – неуклонно менялось. Голоса тех, кто считал подобную тактику борьбы с захватчиками варварством, звучали все громче и все смелее. Все настойчивее и настойчивее задавались вопросы: а нельзя ли было изгнать Наполеона, не сжигая собственных домов, и кто ответит за сожженные дома и возместит потери гражданам?

Положение графа Ростопчина усугублялось тем, что теперь не только поднимали головы откровенные противники его политики, но и многие из тех, кто совсем недавно поддерживал его, восхвалял его действия, ныне сменили взгляды и начали порицать и самого графа, и образ его действий.

Характерным примером подобных метаморфоз послужили письма Николая Михайловича Лонгинова. Выше мы цитировали его хвалебные отзывы о деятельности графа Ростопчина. Едва Наполеон оставил Москву, Николай Михайлович Лонгинов сообщил графу Воронцову: «Ваше сиятельство, будете в восторге, узнав, что только граф Румянцев и князь Куракин удостоились чести получить стражу к своим домам, и что французы прилагали все старания, чтобы отстоять их от соседних пожаров. Вообразите, что первый имел глупость или гнусность хвалиться этим за столом у ее величества императрицы-матери»[404]. Здесь не говорится о графе Ростопчине, но тон этого послания не оставляет сомнений, что автор целиком поддерживает действия нашего героя.

Но уже через несколько дней Николай Михайлович Лонгинов начинает говорить о графе Ростопчине совершенно иным тоном, теперь слова пронизаны неприязнью и раздражением. Он пишет все тому же адресату, графу Семену Романовичу Воронцову в Лондон: «Граф Ростопчин опасно болен во Владимире. От времени до времени он выпускает прокламации… Не скрою, что тон и слог не приличествует его сану. Это могло быть хорошо в начале в Москве… Прокламации подобного рода теперь особенно неуместны… Ростопчин воодушевил чернь, но теперь она разбрелась, и собрать ее в данное время трудно. Вообще, он слишком любит ремесло писаки»[405].

Приведем воспоминания князя Петра Андреевича Вяземского, который проницательно описал смену настроений в древней столице: «При возвращении его [графа Ростопчина. – Л.М. Портной] в Москву, освобожденную от неприятеля, и когда мало-помалу начали съезжаться выехавшие из нее, общественное мнение оказалось к Ростопчину враждебным. В дни опасности все в восторженном настроении патриотического чувства были готовы на все возможные жертвы. Прошла опасность, и на принесенные жертвы и на понесенные убытки стали смотреть другими глазами. Хозяева сгоревших домов начали сожалеть о них и думать, что, может быть, и не нужно было их жечь. Они говорили, что одна из причин, которая погубила Наполеона, заключается в том, что он слишком долго зажился в Москве. Пожар Москвы мог бы испугать его и вынудить идти по пятам отступающей нашей армии, которая с трудом могла бы устоять перед его преследованием»[406].

Так в обществе появились и стали укрепляться отрицательные оценки деятельности графа. То, что совсем недавно считалось несомненной заслугой, объявлялось некомпетентным действием, едва не обернувшимся катастрофой.

Вот еще один пример подобной метаморфозы общественного мнения. Совсем недавно с восхищением говорили о том, что граф Ростопчин сумел сохранить порядок в городе до самого вступления неприятельской армии. Но теперь в его адрес стали поступать смехотворные обвинения в том, что он не только не предотвращал беспорядки, а напротив – своими действиями подстрекал народ к бесчинствам.

Так произошло с афишей от 20 августа, текст которой приводится ниже.

«Главная квартира между Гжати и Можайска. Наш авангард под Гжатью; место, нашими войсками занимаемое, есть прекрепкое, и тут светлейший князь намерен дать баталию; теперь мы равны с неприятелем числом войск. Чрез два дни у нас еще прибудет 20 000; но наши войска – русские, единого закона, единого царя, защищают церковь Божию, домы, жен, детей и погосты, где лежат отцы наши. Неприятели же дерутся за хлеб, умирают на разбое; если они раз проиграют баталию, то все разбредутся, и поминай как звали! Вы знаете, что я знаю все, что в Москве делается; а что было вчера – не хорошо, и побранить есть за что: два немца пришли деньги менять, а народ их катать; один чуть ли не умер. Вздумали, что будто шпионы; а для этого допросить должно: это мое дело. А вы знаете, что я не спущу и своему брату – русскому. И что за диковина ста человекам прибить костяного француза или в парике окуреного немца. Охота руки марать! И кто на это пускается, тот при случае за себя не постоит. Когда думаете, что шпион, ну, веди ко мне, а не бей и не делай нарекания русским; войски-то французские должно закопать, а не шушерам глаза подбивать. Сюда раненых привезено; они лежат в Головинском дворце; я их смотрел, напоил, накормил и спать положил. Вишь, они за вас дрались; не оставьте их, посетите и поговорите. Вы и колодников кормите, а это государевы верные слуги и наши друзья. Как им не помочь!»

Из текста абсолютно ясно, что граф Ростопчин стремился предотвратить стихийные расправы над иностранцами. Но после того как французы оставили Москву, его обвинили в том, что слова «Когда думаете, что шпион, ну, веди ко мне…» стали подстрекательством народа к самосуду. В мае 1813 года граф Ростопчин вынужден был оправдываться по этому поводу. «Глупо упрекать меня, что я возмущал народ против иностранных, говоря: тащите ко мне. Сим я принудил чернь водить ко мне все то, что им казалось подозрительно… И изо ста человек, кои у меня были в приводе, ни один не был бит, а по растолковании все отпущены. Те два немца, о коих вы говорите, навлекли на себя злость, говоря дурно о русских, браня их и заспорив с менялами. Но оба выздоровели»[407].

Слава графа Ростопчина угасала, почти никто не желал более признавать его заслуг. Тяжелым испытанием для него стало отношение со стороны императора. Мы уже приводили воспоминания дочери нашего героя Натальи Федоровны Нарышкиной, в которых она утверждала, что Александр I «хранил глубокое молчание». Это не совсем так. 23 ноября 1812 года император выпустил рескрипт на имя московского главнокомандующего графа Ростопчина, который был опубликован в газете «Московские ведомости». В обращении государя говорилось: «Граф Федор Васильевич! Обращая печальный взор наш на пострадавшую от рук злобного неприятеля Москву, с крайним сожалением помышляем Мы об участи многих потерпевших и разоренных жителей ее. Богу так угодно было! Неисповедимы судьбы его. Часто в бурях посылает Он нам спасение, и во гневе являет милость свою. Сколь ни болезненно русскому сердцу видеть древнюю столицу нашу большею частью превращенной в пепел, сколь ни тяжко взирать на опаленные и поруганные храмы Божии, но не возгордится враг наш своими злодействами: пожар Москвы потушен кровью его. Под пеплом ее лежат погребены гордость его и сила. Из оскорбленных нечестивой рукой его Храмов Божиих изникла грозная и праведная месть…. И так, хотя великолепнейшую столицу нашу пожрал несытый огонь, но огонь сей в роды родов освещать лютость врагов и нашу славу. В нем сгорело чудовищное намерение всесветного обладания, приключившее толико бедствий всему роду человеческому и приготовлявшее столько же зол предбудущим родам. Россия вредом своим купила свое спокойствие и славу быть спасительницей Европы».

Из этого рескрипта видно, что император понимал решающее значение пожара Москвы для разгрома великой армии, собранной Наполеоном, и для падения самого Наполеона. Позднее Петр Васильевич Знаменский, историк русской церкви, утверждал, что именно пожар Москвы склонил Александра I к мистицизму и к пониманию своего царствования как божественной миссии. В качестве подтверждения Знаменский приводил в своих трудах слова Александра I, обращенные в 1818 году к прусскому епископу Эйлерту: «Пожар Москвы осветил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до тех пор не ощущал. Тогда я познал Бога, как его описывает св. Писание. С тех только пор я понял Его волю и Его закон и во мне созрела твердая решимость посвятить себя и свое царствование Его имени и славе»[408].

Но рескрипта императора, опубликованного в газете, оказалось недостаточно для поддержки графа Ростопчина. Да и письма его величества в адрес московского генерал-губернатора уже не содержали той горячей признательности, которую мы видели в письме от 5 сентября 1812 года и в которой так нуждался граф Ростопчин в эти дни. С болью в сердце наблюдал наш герой, как превозносятся заслуги тех, кто не брезговал мародерством и даже рассуждал о возможностях на службе у Наполеона. Федор Васильевич писал Александру Федоровичу Лабзину: «Я вам скажу, что я ни шагу не сделаю, чтоб меня хвалили, любили и превозносили. Предоставляю сие о том, кои достойны сего подлостью, воровством и обманом»[409].

В действительности граф Ростопчин, чья кипучая натура требовала постоянного внимания, тяжело переживал как нараставшую враждебность со стороны народа, так и отсутствие знаков благосклонности со стороны государя. Он, конечно же, хотел награды, жаждал признания со стороны императора, со стороны народа.

Еще 14 декабря 1812 года граф писал Александру I: «Когда В.И.В. угодно было выразить желание назначить меня главнокомандующим города Москвы… то я просил Вас для пользы службы не награждать меня ничем. Ныне, когда меня поносят… и когда меня обвиняют за то, что Москва была оставлена войсками и что я отказываюсь платить им миллионы, которых от меня требуют со всех сторон, считая меня уполномоченным тратить их тем рескриптом, в котором В.В. повелеваете мне заботиться о неимущих, я осмеливаюсь прибегнуть единственно к Вашей защите, ибо гордость, честь и преданность моя В.В. не позволяют мне искать иной защиты»[410].

Император хранил молчание. Граф Ростопчин, безусловно, испытывал унижение от того положения, в котором оказался, и стал предпринимать попытки закулисными способами добиться признания своих заслуг. За помощью граф Ростопчин обратился к тому, кто покровительствовал ему в далекой молодости, – к проживавшему в Лондоне графу Семену Романовичу Воронцову.

В те дни, когда многие отворачивались от нашего героя, он получил поддержку оттуда, откуда получить ее никак не ожидал, тем более что сам же был виновником охлаждения отношений. После 10-летнего перерыва возобновилась переписка графа Ростопчина и графа Воронцова.

Об обстоятельствах разрыва их отношений мы говорили выше. Но во время войны граф Ростопчин принимал живое участие в судьбе генерал-майора графа Михаила Семеновича Воронцова, сына графа Семена Романовича Воронцова. Наш герой находился в переписке с Воронцовым-младшим. Он был в числе тех, о чьей судьбе граф Ростопчин спешил узнать после каждого сражения. Не исключено, что Михаил Семенович и убедил своего отца забыть старые обиды и возобновить дружбу с графом Ростопчиным в то время, когда он нуждался в дружеской поддержке. Как бы то ни было, а в апреле 1813 года к московскому генерал-губернатору графу Федору Васильевичу Ростопчину прибыл из Лондона полковник Скотт и передал письмо от графа Семена Романовича Воронцова.

Граф Воронцов ни словом не упомянул о разрыве, длившемся десять лет. Его письмо написано отнюдь не так, как он писал раньше, не так, как пишут письма близким друзьям. Оно было преисполнено пафоса и представляло собой послание одного государственного деятеля другому государственному деятелю, послание, выражавшее восторг героическими деяниями. «Вам предстояло быть тою благотворною искрою, которая вызвала проявление высокого духа наших возлюбленных соотечественников, тех, кого мы называем кровными русскими, т. е. говорящих одним языком и исповедующих одну веру. Я могу сравнить вас только с князем Пожарским; но ваше призвание было труднее его задачи», – писал граф Воронцов. В подобных возвышенных выражениях выдержано все послание. Только в самом конце граф Воронцов поблагодарил графа Ростопчина за участие в судьбе сына, передал привет от дочери и закончил письмо словами: «Сохраните мне вашу дружбу»[411].

Несомненно, своим письмом граф Воронцов оказал поддержку, в которой нуждался Федор Васильевич Ростопчин.

«Ваше письмо, граф, доставило мне истинное удовольствие, – писал наш герой в ответном послании. – Я думал, что я забыт, и после десяти лет молчания я снова беру перо, прежде всего чтобы поблагодарить вас за все знаки внимания, которое вы мне оказываете, и побеседовать с человеком, которого я уважаю в течение 25 лет и которому я старался давать доказательства моей привязанности»[412].

В этом же письме граф Ростопчин достаточно подробно описал ход военных действий, поделился своими рассуждениями, и вот что интересно. Уже в этом письме ответственность за пожар Москвы наш герой возложил на неприятеля. «Он [Бонапарт. – Л.М. Портной] предал город пламени, чтобы иметь предлог подвергнуть его и грабежу», – написал граф Ростопчин[413].

Однако тут же граф Ростопчин привел примеры героизма простых москвичей, подвиги которых заключались в том, что они сожгли собственные дома при вступлении французов в Москву.

Но, конечно же, граф Воронцов прекрасно знал, кто был истинным вдохновителем и исполнителем этого подвига. Понимал он и значение московского пожара для исхода войны.

«Самые просвещенные умы считали его [пожар Москвы. – Л.М. Портной] не только главнейшею причиною спасения России, но и падения Наполеона. В зареве Московского пожара уже виднелась Св. Елена»[414]. Направлявшегося в Россию полковника Скотта граф Воронцов отрекомендовал графу Ростопчину следующими словами: «Он едет, чтобы ближе ознакомиться и заплатить дань удивления той нации, которая превзошла все другие в прошедшем и в будущем своим великодушием, мужеством, твердостью и патриотизмом. К кому же могу я в этом случае лучше всего обратить его, как не к тому, кто был главным орудием при проявлении всех этих добродетелей». Кроме того, граф Воронцов сообщил, что в Лондоне сделаны литографические копии с портрета графа Ростопчина, который хранился у графа Воронцова. Все это породило, отчасти небезосновательно, у нашего героя мысль о его популярности в Англии. А эта мысль подпитала надежду, что он, лишенный признания заслуг в отечестве, сможет обрести мировую славу.

Граф Ростопчин поспешил обратиться к графу Воронцову с просьбой похлопотать перед английским правительством о награде. «Мне чрезвычайно лестно мнение, какое имеет обо мне английское общество, и, признаюсь, какой-нибудь знак внимания от города Лондона был бы для меня драгоценен: шпага, ваза, право гражданства…» – написал Федор Васильевич в письме от 28 апреля 1813 года графу Воронцову[415].

По неизвестной причине ни на это, ни на следующее письмо граф Воронцов не ответил. Граф Ростопчин предположил, что его письма не дошли до адресата. Ровно через год наш герой написал новое письмо своему лондонскому другу. На этот раз он предпринял специальные меры и направил послание не по официальным каналам, а с оказией. Посыльным графа Ростопчина стал промышлявший в Москве английский купец, некий Левис.

И вновь, по прошествии года, наш герой обратился к графу Воронцову с просьбой, призванной отметить его заслуги и подать соответствующий пример российской власти со стороны властей английских. Насколько граф Ростопчин был уверен в благодарности английского правительства, мы видим из его слов. В письме от 28 апреля 1814 года графу Воронцову он писал: «…Полагаясь на Провидение, я не забочусь о будущем, будучи уверен, что если по стечению обстоятельств дети мои обнищают, им стоит съездить в Лондон и заявить в Сент-Джеймс-парке, что они дети московского генерал-губернатора 1812 года, и им будет что есть, пить и прожить в довольстве. Вы сообщили мне, что англичане очень мною довольны, что они хотели иметь мой портрет и что они воздают должное, быть может, свыше моих заслуг, чувству столь естественному в честном человеке – любви к Отечеству. Сделайте же мне одолжение, устройте, чтобы я имел какой-либо знак английского уважения, шпагу, вазу с надписью, право гражданства. Вы это можете по тому значению, каким вы пользуетесь в этой стране людей мыслящих»[416]. Подобный жест со стороны английского правительства в этот момент возымел бы большой эффект, поскольку в мае 1814 года в Лондон приехал российский император Александр I.

Граф Воронцов ответил на это письмо, объяснив свое молчание в течение года тем, что выжидал удобного случая. Опять-таки не исключено, что его сын, Михаил Семенович Воронцов, оказал определенное влияние на продолжение переписки. Впрочем, прямых подтверждений этому нет, разве что пространные ссылки Семена Романовича на горячие отзывы сына о графе Ростопчине. В те дни Воронцов-младший гостил у отца. Граф Семен Романович намеревался передать письмо в Москву с отъезжавшим в Россию адъютантом своего сына.

Действительно ли граф Воронцов собирался продолжать переписку и постоянно откладывал написание письма, как это бывает в жизни, или же он хранил затаенную обиду на графа Ростопчина – теперь неясно. Но будет справедливым отметить, что к этому времени бывший российский посол был глубоко разочарован в деятельности тех, кто в определенной степени мог считаться его воспитанниками. Он писал графу Ростопчину: «Сын ее [Екатерины Великой. – Л.М. Портной] низверг все, не заменив ничем; а внук ее имел несчастье быть окруженным мечтателями, которые, будучи исполнены самолюбия и тщеславия… начали свои опыты над бедной Россией… изобличая при этом столько же быстроты, сколько и неведения и легкомыслия…»[417]. Слова о бездарности правления Павла I обращены к тому, кто в годы правления этого императора был первым министром. А мечтатели, окружавшие Александра I, – это так называемые «молодые друзья» императора, члены «негласного комитета» Адам Чарторижский, Виктор Павлович Кочубей, Николай Николаевич Новосильцев и Павел Александрович Строганов. Первые трое многим были обязаны графу Семену Романовичу Воронцову.

Но какими бы ни были причины молчания, фактом является то, что с этого момента переписка старых друзей продолжалась регулярно до самой смерти графа Ростопчина.

Граф Воронцов уже не обладал прежним влиянием и не смог добиться оказания графу Ростопчину почестей, подобных тем, какими Англия отметила подвиги Барклая-де-Толли и атамана Платова. Бывший посол вынужден был отказать старому другу в том, чтобы добиться награды или хотя бы какого-то знака внимания со стороны английских властей. «Вы мне высказываете, любезный граф, что вы были бы польщены каким-нибудь выражением внимания со стороны города Лондона, – извинялся граф Воронцов. – Если бы я еще находился в должности, то я бы вам это доставил при первом вашем желании…»[418]

Мы уже говорили: награда со стороны Лондона возымела бы определенный эффект, и этот эффект был бы особенно действенным, если бы англичане отметили заслуги графа Ростопчина во время визита в Англию Александра I. Но с другой стороны, граф Воронцов мог оказаться в щекотливом положении, если бы стал хлопотать о награждении московского генерал-губернатора, не согласовав подобное намерение с российским императором. Кроме того, действующий русский посол граф Христофор Андреевич Ливен вряд ли остался бы доволен, если бы его предшественник стал проявлять активность в такого рода делах.

Во время пребывания российского государя в Лондоне граф Воронцов удостоился всего лишь трехминутной высочайшей аудиенции. Намного больше времени уделила ему великая княгиня Екатерина Павловна. Она много говорила о графе Ростопчине в самых похвальных выражениях. Но даже она не смогла или не захотела добиться награды для московского генерал-губернатора.

Обо всем этом граф Воронцов поведал в письме к графу Ростопчину. Умудренный жизненным опытом, бывший посол понимал, что о такого рода героизме, какой проявил московский генерал-губернатор, будут умалчивать, такого рода подвиги постараются изгладить из памяти современников, а уж тем более потомков. Граф Воронцов как мог старался примирить графа Ростопчина с участью забытого героя, не оцененного по заслугам. «Хотя вы ни на что не пеняете, но вы имели бы полное основание не быть довольным, потому что для вас ничего не сделали, невзирая на все, что вами совершено на пользу государства… – писал Семен Романович графу Ростопчину. – Я не могу обвинять в том Государя; озабоченный войною, которою он руководил лично, постоянно преследуя свою великую цель, т. е. низложение всеобщего угнетателя Европы, он не имел ни одной минуты досуга, чтобы оглянуться, и, вероятно, отложил до своего возвращения в Россию заботы о внутренних делах и о вознаграждении на месте тех лиц, которые, подобно вам, так деятельно помогли ему… и доставили ему возможность спасти Европу. Но если даже, вопреки всех ожиданий, вас не оценили по достоинству (что, впрочем, трудно предположить), то человек вашего склада должен стать выше этого. Вы уже принесли великие жертвы, любезный граф, принесите еще высшую из всех: послужите Отечеству, продолжая быть ему полезным. Вы находитесь в самой блестящей поре жизни, когда человек с вашим характером, с вашим умом и высокою душою особенно необходим для пользы государства»[419].

Мы видим, как Семен Романович подбирал деликатные выражения. Он старался поддержать Ростопчина мыслью о том, что все еще впереди: он будет непременно награжден, когда император вернется из заграничного турне в Россию. «Трудно предположить», писал граф Воронцов, что московский генерал-губернатор останется без награды. Но в действительности он уже понимал и готовил графа Ростопчина к тому, что именно это приходится даже не предполагать, а принимать как свершившуюся несправедливость.

Теперь, когда наполеоновская армия была выдворена за пределы России, Александр I более не нуждался в поддержке со стороны чересчур горячих патриотов. Российский император воевал не с французами, а с Наполеоном Бонапартом. Граф Ростопчин продолжал совершать выпады против французов, которых называл «проклятым отродьем». Граф продолжал выявлять свидетельства влияния французов на русские умы, продолжал возмущаться по этому поводу в самых резких выражениях и продолжал призывать к радикальным мерам борьбы против французского влияния.

Так, 19 января 1814 года граф Ростопчин писал Александру I: «Мания к французам не прошла в России, а их настоящее положение внушает к ним еще более участия со стороны иных глупцов из дворян, которые платят им дань признательности и уважения, должную их учителям и воспитателям с самых юных лет, так как 1812 год не мог излечить их от нелепого пристрастия к этому проклятому отродью, то надобно будет серьезно приняться за уничтожение этих восторженных поклонников, а их много во всех классах общества, в особенности среди учащейся молодежи»[420].

Граф Ростопчин полагал, что пылкими посланиями доказывает преданность его величеству и отчизне. А императора, надо полагать, коробило от той бесцеремонности, с которой московский градоначальник обращался к нему, Александру I, самому главному из числа «иных глупцов из дворян».

Если бы Ростопчин держал при себе свои мысли, в крайнем случае если бы он только сотрясал воздух, – возможно, тогда его судьба сложилась бы иначе. Государь отметил бы его деятельность наградами и подыскал бы для графа новое поприще.

Но граф Ростопчин не был салонным патриотом. Будучи не у дел, он сплотил вокруг себя оппозицию, так называемую «русскую партию». До поры они были кучкой фрондеров. Но объединившись вокруг великой княгини Екатерины Павловны, они превратились во вполне легитимных претендентов на власть. Затем, на посту московского главнокомандующего, граф Ростопчин в кратчайшие сроки снискал любовь простого народа, о чем, не стесняясь, сообщал государю. Что ж, теперь его величеству было угодно, чтобы столь масштабная личность исчезла с политической арены и не имела ни малейшей возможности вернуться к общественной деятельности.

«Меня поносят», – жаловался граф Ростопчин императору. Александра I вполне это устраивало. Пусть поносят! Его величеству ни к чему, чтобы народ любил бояр. Народ должен любить царя.

Моральные и физические силы графа Ростопчина были подорваны. Он был тяжело болен, ему требовалось лечение. Однако наш герой не опускал руки. Со свойственными ему волей, изобретательностью и творческим подходом граф Ростопчин пытался добиться расположения москвичей. Он вновь, как говорили в те времена, «наточил перо» и обратился к печатному слову.

29 марта 1813 года граф Ростопчин написал письмо издателю Сергею Николаевичу Глинке, а тот поместил послание в майском выпуске 1813 года.

Здесь всевозможными способами московский генерал-губернатор пытался оправдаться и добиться благодарного к себе отношения. Он ставил в пример свою популярность на западе и одновременно намекал на то, что подвергается нападкам в первую очередь со стороны мошенников, которые требуют компенсации мнимых убытков. «В Англии народ хотел иметь мой гравированный портрет, в Пруссии женщины модам дают мое имя; хотя честные и благоразумные люди отдают мне справедливость и оказывают признательность, но есть много русских, кои меня бранят за то, что они от нашествия злодея лишились домов и имущества и многие, ничего не имевшие, – миллионов», – писал граф Ростопчин[421].

Граф Ростопчин приводил факты, пытаясь доказать, что сделал все возможное и что ныне его обвиняли в том, что было за пределами его возможностей. «Мое дело было сохранить спокойствие в столице, и тишина в ней пребыла до 2-го числа сентября. Взятие Смоленска, приближение неприятеля к Москве и Бородинская баталия не были тайны. Купцы начали отправлять свой товар с половины июля; дворянство тронулось с августа. Вопрошаю: кого я задержал? У кого взял лошадей, повозки? Многие говорят: он уверял, что Москва взята не будет; от этого мы и погибли. Но я опять спрашиваю: защита столицы от меня ли зависела? 2800 рекрут, 160 полицейских драгун и пожарная команда могли ли остановить Наполеона с 130 тысячью войска?»[422]

В этом же послании нашло отражение отношение графа Ростопчина к фельдмаршалу Кутузову. «Я сообщал московским жителям все, что получал от главнокомандующего армиями. Я даже не был приглашен 1-го числа на военный совет, где было решено оставить Москву, о чем узнал уже в 11 часов вечера через письмо светлейшего князя Кутузова, – писал наш герой и со свойственным ему желчным юмором продолжал: – Теперь еще спрошу у вопиющих героев, решившихся отчаянно защищать столицу, выехав из оной: за что вы на меня негодуете?»[423]

Особое удивление вызывало у графа то, что ныне он не видел в русском народе ненависти к французам. Обиды были забыты, едва неприятельская армия бежала за пределы России. В начале XIX века ненависть одного народа к другому была явлением редким, свойственным отдельным горячим головам, но не сколько-нибудь представительным частям общества. Граф Ростопчин же всегда культивировал свою галлофобию и стремился разжигать ненависть к французам даже тогда, когда никакой тактической необходимости в этом не было. Как я полагаю, его упрямство в этом вопросе стало также одной из причин неблагосклонного отношения Александра I. Но граф Ростопчин не понимал или не хотел понимать этого и продолжал искать поддержки среди непримиримых противников французов. Именно к ним обращался он, вероятно не понимая, что пытается опереться на так называемых «квасных» патриотов. «Зная образ ваших мыслей, любовь к Отечеству и страсть ко всему русскому, представляю себе, как вам больно, видя, что после всех адских деяний французских разбойников, после очевидных плодов разврата, ими посеянного в душах, сердцах и умах, пристрастие к ним не довольно не исчезло, но еще усилилось от учтивого какого-то сострадания к несчастным, с восклицаниями на их языке. Некоторые по губерниям взяли в услужение французских солдат, забыв, что руки, подающие им пить и есть, грабили, убивали русских, жгли Москву и оскверняли храмы Божии! Но заблуждение, ослепление и пагубное пристрастие столь сильны, что и 1812 год не может искоренить сих действий нравственного магнита, притягивающего нас к французам. Сих русских, записанных модою в развратный цех, не тронет печальный вид 7000 сожженных домов, следы варварства, мужества крестьян, геройство воинов, усердие и верность всех сословий, слава России, достойная награда твердости духа Государя, отца своих подданных и друга человечества…»[424]

Франция в конце XVIII – начале XIX века задавала общеевропейское направление прогресса, несмотря на все потрясения, которые испытывала сама. Просвещенное общество, и не только российское, говорило по-французски, одевалось на французский манер, читало французские книги. Какими бы ни были спорными достижения французской революции, сама по себе эта революция знаменовала мучительные, драматические, но неизбежные изменения общественно-экономической формации.

Граф Ростопчин не видел или не хотел видеть того, что пытался встать на пути естественного развития общества. Он не замечал, что в погоне за былой популярностью отталкивает от себя прогрессивную часть общества, поскольку именно к таковой применимы его хлесткие выражения.

О, если бы граф Ростопчин свой желчный юмор обращал просто против некоего безликого «развратного цеха»! Но он высмеивал конкретных людей. Его шутки расходились в свете, потешали публику, но никак не способствовали улучшению отношения к генерал-губернатору. Так, например, Петр Андреевич Вяземский вспоминал в записках: «Про одну из барынь прошлого века, ехавшую за границу вскоре после Наполеоновских войн, граф Растопчин говорил: «Напрасно выбрала она это время: Европа еще так истощена»[425]. Во второй части записок Вяземский вновь вернулся к этой истории и уточнил фамилию барыни – Куракина. Речь шла о Наталье Ивановне Куракиной (до замужества – Головиной), сочинявшей музыку и водившей дружбу со многими европейскими культурными деятелями эпохи. В XIX веке ее романсы пользовались огромной популярностью.

В конце 1813 года в Москве появилась брошюра «Московские небылицы в лицах». Анонимный автор этого сочинения оправдывал действия графа Ростопчина и в достаточно резких выражениях обрушивался на москвичей, напомнив о клятвах пожертвовать всем ради спасения Отечества и попрекнув тем, что забыли свои клятвы верности после оставления Москвы французами. Исследователи жизни и деятельности графа Ростопчина, в частности К. Покровский и наш современник М.В. Горностаев, высказывали предположение, что брошюру «Московские небылицы в лицах» написал Александр Яковлевич Булгаков по заказу графа Ростопчина.

Возвращаясь к вопросу личных взаимоотношений императора и графа, мы должны признать, что отнюдь не только личная неприязнь вынуждала Александра I добиваться отстранения Ростопчина с государственной службы. Государь мог бы просто отпустить графа в отставку. Но императору было важно не только прекратить государственную деятельность графа Ростопчина, но и вообще удалить его с общественно-политической сцены. А для этого Александру I даже не требовалось ничего предпринимать. Достаточно было как бы отстраниться от московского генерал-губернатора, предоставив последнему свободу действий. Граф Ростопчин попался на эту уловку. Он собственными руками разрушал свой образ большого государственно-общественного деятеля. Поскольку чем громче он выступал в борьбе против французского влияния, тем большие раздражение и ненависть вызывал у публики.

Граф мог бы добиться былой популярности и всеобщей любви, если бы Москва была восстановлена за те же сроки, за которые была сожжена. Увы-увы, сие из области фантастики. А потому чем дольше граф Ростопчин оставался на посту московского главнокомандующего, тем больше становилась чаша неблагодарности, которую предстояло испить до дна.

Для того чтобы представить себе моральные муки, которые испытывал в этот период граф Ростопчин, обратимся к роману Льва Николаевича Толстого «Война и мир».

«Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! что же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди – отец, сестра, жена, – самые дорогие мне люди, – но, как ни страшно и неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей»[426].

Это размышление князя Андрея Болконского. Но оно замечательным образом описывает и характер Федора Васильевича Ростопчина, хотя граф Лев Николаевич Толстой, наверное, не согласился бы. Психопатические особенности личности способствовали формированию крайне противоречивого характера нашего героя. Вспомним молодые годы Федора Ростопчина, начало службы при Екатерине II. С одной стороны, как мы видели, он нацеливал себя на карьеру крупного государственного деятеля. С этой целью молодой Федор Ростопчин тщательно оберегал свою репутацию, избегал скандальных обществ, ограничивал себя в удовольствиях, сторонился женщин с сомнительной репутацией. Но одновременно ради минутного удовольствия оказаться в центре всеобщего внимания он позволял себе едкие остроты, желчный юмор, насмешки над первыми сановниками. «…Не сегодня, то завтра опять нос расшибет», – говорил о нем граф Петр Васильевич Завадовский. Молодой Ростопчин рисковал карьерой, рисковал благополучием ради минутной славы.

Судьба оказалась благосклонной. Он взошел на вершину власти при Павле I, но скатился оттуда незадолго до смерти своего благодетеля. Однако в те годы граф Ростопчин находился в расцвете сил. В те годы он был уверен, что новый государь вернет его на службу. Ему не могло прийти в голову, что Александр I отдаст предпочтение графу Никите Петровичу Панину. Он в страшном сне не мог вообразить, что его старинный друг граф Семен Романович Воронцов поддержит кандидатуру Панина и не станет ходатайствовать за Ростопчина. Но даже обманутый в ожиданиях Ростопчин в те годы не пал духом. Не забудем, что незадолго до воцарения Александра I наш герой стал обладателем баснословного по тем временам капитала. Ему было чем заняться, на что направить свою неуемную энергию.

Он стал самым влиятельным оппозиционером императора. Заставил Александра I считаться с ним. Практически не оставил выбора его величеству в вопросе назначения московского главнокомандующего.

Иными словами, все эти годы он пребывал на пьедестале, и это положение удовлетворяло наиглавнейшую его страсть – находиться в центре внимания публики и наслаждаться ее обожанием. Немногочисленные оппоненты в те времена служили хворостом для костра тщеславия, ибо, высмеивая их, он вызывал еще больший восторг толпы.

Утрата общественно значимого положения для человека с таким характером оборачивалась тяжелейшим потрясением, угрожающим распадом личности. Беда графа Ростопчина заключалась в том, что он рушил свой пьедестал собственными руками, но изменить амплуа не мог.

И еще о графе Никите Петровиче Панине.

К довершению всего в этот же период между давними недругами разгорелся скандал, едва не закончившийся поединком.

Дело в том, что, покидая в спешке Москву перед вступлением французов, наш герой оставил в своем доме многие бумаги из личного архива. Все они стали достоянием французской разведки. Можно с уверенностью сказать, что многие, если не все, документы Наполеон читал лично. Озлобленный на московского генерал-губернатора Бонапарт распорядился некоторые письма опубликовать в европейских газетах. В их числе оказался и черновик письма к графу Семену Романовичу Воронцову от 30 июня 1801 года. В этом послании граф Ростопчин писал: «Граф Панин показал мне ваше письмо, в котором вы именовали его вашим другом. С этой минуты я не захотел более беспокоить вас моими письмами, хотя в глубине души моей оставалось неприкосновенною святынею чувство приверженности к вам. Я не понимаю, как существо столь почтенное, как граф Воронцов, может удостоивать столь презрительных людей, как граф Панин, именем своего друга. Чем мог он заслужить ваше уважение? Дарованиями? Но он употреблял их для личных видов и для низких каверз, ради которых не удались переговоры в Берлине, веденные мелкой личностью, его дядею, князем Репниным, и прервалась переписка с Франциею, которую можно было бы тянуть долго, и все потому, что, несмотря на свой ум, он смотрит на французскую революцию глазами французского эмигранта. Потом, сделавшись вице-канцлером, он занялся образованием новой коалиции, естественными плодами коей были бесполезная трата нескольких тысяч храбрых русских людей, вероятное усиление жадной Австрии и окончательное упрочение высокомерного деспотизма Англии. Я не стану распространяться о том, как вел себя граф Панин, лишившись вице-канцлерского места. Его поведение заслуживает презрения честных людей и удивления негодяев. По законам его следовало бы повесить. Я горжусь тем, что он и ему подобные полагали, что именно меня надобно было удалить. Им удалось это при помощи безмозглого графа Кутайсова и его любовницы»[427].

По распоряжению Наполеона текст письма опубликовала газета «Имперский журнал» (Journal de l’Empire), а оттуда его перепечатали газеты «Гамбургский корреспондент» и Journal des bouches de l’Elbe. Последнюю российские переводчики называли «Усть-Эльбской газетой», хотя, по моему мнению, правильнее было перевести это название как «Уста Эльбы» или «Голос Эльбы».

В результате достоянием общественности стали не только тайные пружины внешней политики России, но и крайне резкие высказывания графа Ростопчина о сановниках. Хотя слова нашего героя относились к событиям двенадцатилетней давности, но можно представить себе реакцию здравствовавших в момент публикации графа Панина и графа Кутайсова, если первого, по словам графа Ростопчина, нужно было повесить, а второй был назван безмозглым. Да и потомки князя Репнина могли посчитать отзывы нашего героя оскорблением, требующим сатисфакции.

Узнав о том, что устроил ему Наполеон Бонапарт, граф Ростопчин поспешил заблаговременно откреститься от собственных слов. Он не стал дожидаться реакции тех, о ком всплыли негативные отзывы, и дал опровержение, воспользовавшись рупором своего детища – журналом «Русский вестник». В выпуске от 29 марта 1813 года граф Ростопчин писал: «Он [Наполеон. – Л.М. Портной] меня называет злодеем, варваром, богомерзким, омерзительным, диким, зверским и лютым, и так часто обо мне напоминал, что и разбойники его мое имя употребляли вместо брани. Но что всего гнуснее, он напечатал в газетах письмо, будто бы моею рукою писанное и найденное в моих бумагах, переменя в нем и слог, и слова, и мысли»[428].

Прошел год. Наверное, граф Ростопчин предполагал, что опасность миновала. Но судьба распорядилась таким образом, что сведения о публикациях в европейских газетах дошли до графа Панина. Последний посчитал себя оскорбленным, несмотря на то, что речь шла о событиях десятилетней давности. Он принял решение потребовать объяснений и извинений со стороны графа Ростопчина. С этой целью Никита Петрович направился в Москву.

Намерения графа Панина были столь серьезными, что перед отъездом в Первопрестольную он привел в порядок дела и попрощался с семьей. В случае отказа графа Ростопчина принести извинения граф Панин приготовился потребовать сатисфакции. Дело грозило закончиться дуэлью.

В Москве граф Панин остановился в доме княжны Марии Ивановны Лобановой. В качестве посредника для общения он избрал Александра Яковлевича Булгакова, которому 20 февраля 1814 года передал письмо для вручения лично в руки графу Ростопчину.

Между противниками завязалась переписка. Кроме того, граф Панин вовлек в разбирательство множество лиц. Наш герой отвергал авторство письма. Граф Панин старался уличить графа Ростопчина во лжи. В течение нескольких месяцев Никита Петрович вел обширную переписку, стараясь найти доказательства причастности графа Ростопчина к злополучному письму. Граф Панин писал к графу Аркадию Ивановичу Маркову, барону Ивану Осиповичу Анстедту, графу Карлу Васильевичу Нессельроде, к Юрию Александровичу Нелединскому-Мелецкому. Он обращался к родному брату своей супруги графу Григорию Владимировичу Орлову, находившемуся в это время в Лондоне. Никита Петрович вступил в переписку с европейскими газетами. Он писал бывшему премьер-министру Англии лорду Гренвилю и бывшему английскому посланнику лорду Чарльзу Уитворту.

Корреспонденты графа Панина отвечали достаточно дипломатично и склонялись к мнению, что поскольку граф Ростопчин отказывается от авторства письма, то инцидент стоит считать счастливо разрешенным. Федор Васильевич твердо придерживался позиции, что письма, опубликованные в европейских газетах, были написаны под диктовку Наполеона Бонапарта. В конце концов его настойчивость позволила избежать дуэли.

В конце XIX века Петр Иванович Бартенев опубликовал «Воронцовский архив», собрание писем и исторических документов, хранившихся в семье Воронцовых. Достоянием историков стала и переписка графа Семена Романовича Воронцова и графа Федора Васильевича Ростопчина. Среди писем оказалось и злополучное письмо с нелицеприятными отзывами о графе Никите Петровиче Панине и с мнением, что тот достоин виселицы. Вопреки просьбам Федора Васильевича уничтожать письма по прочтении граф Воронцов сохранил их, и они стали важными источниками для исследователей истории XVIII–XIX веков. Но в 1814 году, к счастью для графов Панина и Ростопчина, граф Воронцов держал письмо в тайне.

С самого начала войны с Наполеоном граф Ростопчин придерживался мнения, что военные действия не должны закончиться изгнанием противника за пределы российского государства. Федор Васильевич полагал, что Наполеон Бонапарт может собрать новые силы и вновь напасть на Россию. «Кутузов сказал великую и скромную истину: “Государь, Бог велик”, – с иронией писал Ростопчин графу Михаилу Семеновичу Воронцову и от себя добавлял: – Но никто не знает, входит ли в Его намерения спасение России во второй раз»[429]. Когда новость о том, что русские войска перешли Рейн и оказались во Франции, достигла Москвы, граф Ростопчин выставил на своем доме транспарант, где написал под именем Александра I:

«Добродетель – его закон.

Пред ним пал Наполеон»[430].

Граф устроил иллюминацию, вся Москва праздновала победы русской армии.

Вскоре произошло то, чего все с нетерпением ожидали. 19 марта 1814 года по старому стилю император Российский и король Прусский в сопровождении многочисленной свиты со своими гвардиями торжественно вступили в Париж. На следующий день в столице Франции было учреждено временное правительство во главе с князем Шарлем Морисом де Талейраном. 21 марта по старому стилю французский сенат принял постановление об отрешении императора Наполеона I и всех членов его семьи от престола и об освобождении французского народа от присяги, данной Наполеону. Еще через четыре дня, 25 марта по старому стилю, Наполеон подписал безусловное отречение от престола за себя и своих наследников. Еще через месяц, 21 апреля по старому стилю, французский король Людовик XVIII, тот самый «митавский король», брат казненного Людовика XVI, прибыл в Париж.

«В двенадцать часов был большой парад, и войска, прошед мимо императора, стали на площади Людовика XVI, или Конкорд, посреди которой был поставлен амвон, на самом том месте, где кончил жизнь Людовик XVI. На этом амвоне совершено было молебствие за последние победы, за взятие Парижа и за возвращение престола Бурбонам. Пушки выпалили сто один раз; радостные восклицания слышались со всех сторон: “Да здравствует Александр I! Да здравствует Людовик XVIII!”» – так описывал происходившее в столице Франции Сергей Григорьевич Хомутов[431].

Ликовала Россия, ликовала Европа. Позднее, когда наш герой оказался во Франции, он не раз слышал из уст государственных деятелей высшего ранга слова благодарности, признание того, что победа над Наполеоном была достигнута благодаря сожженной Москве.

Но тогда, в марте-апреле 1814 года, о заслугах графа Федора Васильевича Ростопчина старались не вспоминать. За полтора года он проделал титаническую работу по восстановлению древней столицы. Тот же Сергей Григорьевич Хомутов, посетивший Москву в июне 1814 года, записал: «Москва совсем не кажется такой печальной, как я воображал: хотя и видны следы ярости неприятеля, но она почти вся вновь обстроена, и через несколько лет никто не поверит, что это та же Москва, которая была принесена в жертву для спасения Европы»[432].

«Одно из двух: либо Бонапарт не умеет жечь городов, либо русские их очень быстро строят», – так, по воспоминаниям Александра Яковлевича Булгакова, отозвался о положении дел в Москве персидский посол[433].

Увы, даже в дни празднования победы общественное мнение не желало признавать заслуг графа Федора Васильевича Ростопчина. Князь Петр Андреевич Вяземский вспоминал: «На празднике, данном в Москве в доме Полторацкого после вступления наших войск в Париж, это недоброжелательство к Ростопчину явилось в следующем случае. Когда пригласили собравшихся гостей идти в залу, где должно было происходить драматическое представление, князь Юрий Владимирович Долгоруков поспешил подать руку Маргарите Александровне Волковой и первый вошел с ней в залу. Вся публика пошла за ним. Граф Ростопчин остался один в опустевшей комнате. Когда кто-то из распорядителей праздника пригласил его пойти занять приготовленное для него место, он отвечал: “Если князь Юрий Владимирович здесь хозяйничает, то мне здесь и делать нечего, и я сейчас уеду”. Наконец после убедительных просьб и удостоверения, что спектакль не начнется без него, уступил он и вошел в залу»[434].

Изнуренный болезнью, внезапно постаревший, Федор Васильевич Ростопчин мечтал о покое. Он находил утешение в семье, в частности в заботах о младшем сыне Андрее, родившемся 13 октября 1813 года.

Александр I вернулся на некоторое время в Россию. В июле 1814 года граф Ростопчин отправился в Санкт-Петербург, где остановился в доме своего друга графа Николая Николаевича Головина. Федор Васильевич намеревался добиваться отставки. Многие признавали, что и Россия, и Европа обязаны своим спасением пожару Москвы. Но при этом отношение к графу Ростопчину красноречивым образом характеризует вопрос Фердинанда Кристина, заданный в письме к княжне Туркестановой: «Прощают ему 1812 год? Пришлет ли нам его Государь обратно?»[435]

Император Александр I принял отставку графа Ростопчина.

Фердинанд Кристин свидетельствовал: «Не могу скрыть, что Москва в восторге от отставки Ростопчина. Рассказывают, будто он написал жене: “Наконец Его Величество оказал мне милость, избавив меня от управления этой мошенницей”… Мошенница в долгу у него не остается и платит ему той же монетой»[436].

Новым московским генерал-губернатором стал генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов. По свидетельству Михаила Александровича Дмитриева, новый и бывший главнокомандующие тут же обменялись колкостями. «Когда после гр. Ростопчина сделали генерал-губернатором Москвы графа Александра Петровича Тормасова, граф Ростопчин сказал: “Москву подтормозили! Видно, прытко шла!» – Гр. Тормасов, услыхав об этом каламбуре, отвечал: “Ничуть не прытко: она, напротив, была совсем растоптана!”»[437]

Глава 10

«Бешеный гнев сменился сознанием нравственного удовлетворения…»

Софья де Сегюр

Если крупный государственный деятель теряет свою должность, обычно это воспринимается как провал. Вчера – могущественный вельможа, а ныне – обычное частное лицо. В сознании обывателя – это удар судьбы, от которого не каждому удается оправиться.

Но не в случае с графом Ростопчиным. Освободившись от обязанностей московского генерал-губернатора, он испытал долгожданное облегчение, благотворным образом отразившееся и на состоянии духа, и даже на внешнем облике. Княжна Варвара Ильинична Туркестанова встречалась с графом в один из первых дней после отставки, когда еще даже не было известно в точности, кто будет назначен новым московским градоначальником. «Наконец я его [графа Ростопчина. – Л.М. Портной] встретила; мы провели вместе вечер у г-жи Гурьевой; Ростопчин казался очень веселым собеседником: все им были довольны, и я также. Он жалуется на здоровье, но, по-моему, он имеет вид вовсе не плохой, лицо у него не такое желтое, как прежде»[438].

Иначе воспринимали отставку графа Ростопчина его ближайшие помощники, выражаясь современным языком, члены его команды. Многие из них опасались за свое будущее и рассчитывали на помощь и поддержку Федора Васильевича. Однако в середине 1814 года граф находился не в том положении, чтобы хлопотать за кого-то перед императором.

Особенное беспокойство испытывал Александр Яковлевич Булгаков. Из его переписки с родным братом Константином видна растерянность и обида на графа Ростопчина. Впрочем, как показало скорое будущее, наш герой не забыл преданности Булгакова. Благодаря его хлопотам Александр Яковлевич Булгаков остался служить при новом генерал-губернаторе Александре Петровиче Тормасове. А Константин Яковлевич Булгаков после возвращения с Венского конгресса, где он сопровождал императора Александра I, был назначен московским почт-директором. Причем это назначение стало продолжением борьбы с Федором Петровичем Ключаревым, который формально продолжал числиться главой московского почтового ведомства, хотя после того, как граф Ростопчин сослал Ключарева в ссылку, фактическое руководство московским почтамтом осуществлял Дмитрий Павлович Рунич.

Узнав о стараниях графа Ростопчина, Константин Яковлевич Булгаков выхлопотал для сына нашего героя, Сергея Федоровича Ростопчина, австрийский орден.

Что же касается Александра Яковлевича Булгакова, то в будущем ему представится случай убедиться в благодарности графа Ростопчина. Благодаря поддержке нашего героя в предпринимательской деятельности Булгаков значительно поправит свое благосостояние. Они останутся друзьями до конца дней графа Ростопчина. А для начала в 1815 году наш герой, ставший по обыкновению того времени членом Государственного совета, в рамках новых своих обязанностей оказывал помощь Александру Яковлевичу в тяжбе из-за наследства. Дело дошло до Государственного совета. Не без стараний Федора Васильевича тяжба завершилась в пользу его друга. Граф Ростопчин в самых восторженных выражениях известил об этом Булгакова: «Ура, мой милый Александр Яковлевич! Подобно согласно настроенной арфе, Совет, без единой струны фальшиво звучащей, вынес решение по вашему процессу сообразно мнению Сената московского и Комитета. Все имение – Ваше…»[439]

После отставки графа Ростопчина словно по воле злого рока в Москве случится несколько больших пожаров. Наиболее знаменитым, пожалуй, станет пожар в доме генерала от кавалерии Степана Степановича Апраксина. Его дом, а вернее дворец на Знаменке был сожжен в 1812 году. К началу 1815 года генерал восстановил здание. Вдруг в середине февраля из-за оставленной в спальне свечи начался пожар. Бедствие случилось ночью. Апраксин едва успел полуодетым выбежать на улицу. На помощь поспешила полиция. Героическими усилиями две трети дома спасли. Во время тушения едва не погиб друг и доверенное лицо графа Ростопчина Адам Фомич Брокер, оставшийся на должности полицеймейстера. Он принимал непосредственное участие в борьбе с огнем и оказался под завалами, когда рухнул потолок. К счастью, его спасли.

Владимир Иванович Гау

Портрет графини Анны Владимировны Бобринской

Кирилл Антонович Горбунов

Портрет Александра Яковлевича Булгакова

Джордж Доу

Портрет Дмитрия Владимировича Голицына

Петр Федорович Соколов

Портрет Александра Лаврентьевича Витберга

Мари Элизабет Луиза Виже-Лебрен

Портрет Варвары Николаевны Головиной

Августин Христиан Ритт

Портрет Николая Николаевича Головина

Литография Ж.-Р. Лемерсье

Портрет Бенжамена Констана

Жан Пьер Мари Жазе

Портрет Людовика XVIII (Луи-Станислас-Ксавье)

Владимир Лукич Боровиковский

Портрет Анны-Луизы Жермен де Сталь

Александр Яковлевич Булгаков, наблюдавший за пожаром, записал: «Апраксин принял это довольно философически. «Ну, что скажете? – сказал он мне, глядя на огонь. – Суета сует, генерал!»[440] Впрочем, хозяин дома был возмущен тем, что москвичи, словно на представление, сбежались поглазеть на пожар. Булгаков вспоминал: «Я видел одну совершенно буйную даму, как она опустила передние стекла и кричала кучеру своему: “Что ты, каналья, тут стал; тут ничего не горит, ступай дальше!”»[441]

Степан Степанович Апраксин был заядлым театралом. В своем доме он устроил театр. Занимаемая им часть здания была спасена. Через три дня после пожара, вечером 18 февраля, в театре Апраксина вновь давали спектакль. Впоследствии в этом дворце размещалось Александровское военное училище. В наше время здание относится к Министерству обороны РФ.

Но пожары только казались суеверным гражданам проявлениями злого рока, а в действительности оставались случайностью. А вот что случайностью не было, так это остававшееся враждебным отношение к графу Ростопчину. Как видно из писем нашего героя, полных юмора и ярких метафор, душевный покой возвращался к нему. Но по-прежнему тяготил тот факт, что за границей его признавали героем, а на родине нет.

В январе 1815 года семья Ростопчиных уехала в Санкт-Петербург. Управление имением Федор Васильевич поручил Адаму Фомичу Брокеру. Вот что писал Ростопчин своему другу из Санкт-Петербурга: «В Ливерпуле, в Англии, новой площади дали мое имя. В Гишпании вошло в пословицу, если что очень честно и сильно – “это Ростопчин”. Желаю, чтобы многие из русских этим пользовались»[442]. Через несколько дней в новом письме Брокеру граф сообщил: «Графу Сергею Федоровичу шведский король прислал орден Меча, и выходит, что за морем лучше ценят меня, чем здесь»[443].

Однако недружественная атмосфера докучала ему и подвигала на то, чтобы покинуть Россию. Тем более что он по-прежнему нуждался в лечении. Но только в мае 1815 года граф Ростопчин получил разрешение Александра I на выезд за границу, на воды. Он вынужден был задержаться до конца года, потому что прервалась беременность его супруги, и она была больна. В декабре, перед самым отъездом, граф удостоился высочайшей аудиенции. «Был у государя. Принят очень хорошо, и мне лучше всех, от того, что я ничего не хочу для себя», – сообщил граф Адаму Фомичу Брокеру[444].

Граф Ростопчин поехал один, семья последовала за ним через два года. Наш герой оставил записки о путешествии. В литературе часто встречаются упоминания о существовавшем конфликте между Федором Васильевичем и его супругой Екатериной Петровной из-за ее католического вероисповедания. Некоторые даже утверждают, что наш герой старался оградить детей от влияния жены. Безусловно, православный Федор Васильевич никак не мог приветствовать принятие супругой католической веры. Но говорить о том, что в семье произошел раздор из-за вероисповедания Екатерины Петровны, на мой взгляд, преувеличение, как преувеличением являются и высказывания о том, что граф пытался отгородить детей от матери. Трогательные слова, посвященные супруге, опровергают эти предположения. «Мне тяжело было уезжать; кто знает мою жену, тот легко это поймет. Насчет детей я был спокоен: они оставались с матерью, которая была их руководителем, их хранителем, их образцом и их заступником перед Престолом Всевышнего»[445]. Сопровождали графа двое слуг. «Со мной был камердинер, белый, глупый, как скот, но добрый малый. Другой мой слуга был негр, глуп так, как мой камердинер», – сообщил наш герой[446].

Сперва Ростопчин отправился в Карлсбад. Но затем граф поступил неожиданным для всех образом, продемонстрировав в очередной раз противоречивость характера. Он, всю жизнь боровшийся с французским влиянием, в значительной степени кичившийся воинственной галлофобией, переехал в Париж. Туда же из России переехала вся семья графа Ростопчина. Волнующим моментом стала для нашего героя встреча с младшим сыном Андреем. Когда Федор Васильевич покинул Россию, мальчику не было и двух лет. По словам графа Ростопчина, после продолжительной разлуки малыш узнал отца.

Итак, ненавидевший французов граф Ростопчин поселился со всей семьей в Париже. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, если принять во внимание, что Париж стал самым большим центром притяжения русских за границей. Ростопчин стремился в общество соотечественников. Кроме того, командиром русского оккупационного корпуса во Франции был сын давнего друга нашего героя граф Михаил Семенович Воронцов. В Париже Ростопчины прожили 8 лет – с 1817 по 1823 год.

Годы, проведенные нашим героем за границей, стали самыми безмятежными в его жизни. Был ли он счастлив? Сказать сложно. Все же, будучи натурой страстной и деятельной, вряд ли он был удовлетворен спокойной, размеренной жизнью. Но очевидно, что графу доставляла радость слава, настигшая его. Вдали от отечества он обрел признание заслуг, которого так и не дождался на родине. 17 июля 1815 года Александр Яковлевич Булгаков записал: «Я получил письмо от графа Ростопчина из Берлина. Здоровье его поправляется, он в восхищении от пруссаков. Его всюду встречают с ликованием и носят на руках»[447].

А вот что сам граф Ростопчин сообщал из Парижа: «Нет учтивости, внимания и уважения, которое бы мне здесь не оказывали, и я доволен, что московские сие видят и, может быть, узнают в Париже, что я нечто сделал полезное для России в 1812 году»[448].

Одно из самых первых дел, которое хотел осуществить граф по переезде в Париж, – это встреча со своим старым другом графом Семеном Романовичем Воронцовым.

Переписка старых друзей свидетельствовала о том, как страстно оба они мечтали о встрече. Граф Воронцов считал дни до того момента, как он смог бы обнять графа Ростопчина. Но то и дело возникали препятствия, вынуждавшие откладывать встречу. Семен Романович приготовился к поездке в Париж, но в этот момент поступила просьба от императора Александра I посетить в Брюсселе великого князя Николая Павловича. Впрочем, граф Воронцов не смог исполнить высочайшее поручение из-за внезапной болезни. Недомогание вынудило его отложить путешествие во Францию.

Граф Михаил Семенович позаботился о квартире для семьи графа Ростопчина. В распоряжении Михаила Семеновича Воронцова находился дом, нанятый за счет российской казны для нужд русского корпуса. Семен Романович Воронцов мог бы остановиться в этом доме. Но он опасался, что в Санкт-Петербурге найдутся недоброжелатели, которые обвинят его сына в использовании казны на нужды отца. Граф Семен Романович Воронцов снял для себя помещение в доме неаполитанского посла во Франции князя Кастельчикала вблизи от места проживания Ростопчиных. «Могу вас уверить, что (за исключением вас и вашего семейства) мне совершенно все равно, кто именно из русских проживает в Париже и кого еще туда ожидают. Я намерен жить… не входя с ними ни в какие сношения», – писал граф Воронцов[449].

Но поездку вновь пришлось отложить. Сам великий князь Николай Павлович прибыл в Англию. Будущего императора Николая I принимали в поместье Уилтон, во владениях Джорджа Герберта, 11-го графа Пембрука, супругой которого была Екатерина Семеновна, дочь графа Воронцова.

Как только позволили обстоятельства, граф Воронцов вновь начал собираться в поездку. Встреча двух старых друзей обещала стать волнительной. Граф Ростопчин писал Семену Романовичу, что тот найдет его постаревшим. На что граф Воронцов отвечал: «…Вы меня найдете еще более состарившимся, очень опустившимся телом и душою»[450].

Увы, долгожданное свидание вновь пришлось отложить из-за болезни Лизы, внучки графа Воронцова. Приходилось по-прежнему довольствоваться перепиской и радовать друг друга приятными новостями. Однажды дочь графа Семена Романовича Воронцова сообщила, что на скачках в Салисбюри, происходивших в имении ее мужа графа Пембрука, победила лошадь по кличке Ростопчин[451]. Осталось неизвестным, была ли она ростопчинской породы или только получила кличку в честь нашего героя.

Прошел целый год, прежде чем друзья вновь начали планировать встречу. «Мы приедем в Париж целым караваном, с Катенькою, ее мужем, ее пятью детьми, гувернанткой и мною», – сообщил граф Воронцов Ростопчину в письме от 8 октября 1817 года и добавил, вновь желая поселиться как можно ближе: «Определите мне, мой друг, квартал, улицу и № того дома, в котором вы поместились… Горю нетерпением познакомиться в вашею достойною супругою и с вашими детьми, в особенности с маленьким Андрюшею…»[452]

На этот раз долгожданная встреча состоялась. Друзья, столько лет поддерживавшие эпистолярную связь, наконец-то увидели друг друга, познакомились с семьями. Старый граф Воронцов подолгу нянчился с младшим сыном графа Ростопчина и во всех последующих письмах неизменно передавал привет «милому моему другу Андрюше»[453].

В те времена и в России, и во Франции существовал обычай давать людям прозвища. Например, Платона Зубова называли Зодиаком. Князя Адама Чарторижского – Сарматой. Самого императора Александра I – Луизой. Французы славились оригинальными, порою весьма остроумными прозвищами, которые рождались из игры слов, созвучных настоящему имени, а то и другому прозвищу. Так было, например, с французской королевой Марией-Антуанеттой. Сперва ее прозывали «австриячкой», а потом «собакой-страусом», что звучало на французском языке «Autrichienne» и «Autruche-Chien». Графиня Разумовская стала «графиней Розовый Мускус» – «la comtesse Rose Musquée». Князь Петр Иванович Тюфякин пытался в судебном порядке запретить называть его по прозвищу. Но тщетно. Французские суды неизменно отказывали ему. И французы называли князя «главным болваном» – «tout faquin» и добавляли остроту: «У русских всякий шут – князь» – «Qu’en Russie tout faquin est a prince».

Не оставили французы без внимания и графа Ростопчина. «Граф Розовый-Твой-Пес» – так называли нашего героя, что по-французски звучало «le comte Rose-ton-chien»[454].

В Париже граф Ростопчин был принят в высшем обществе. Княжна Варвара Ильинична Туркестанова записала рассказы графа Гавриила Карловича Модена, сопровождавшего великого князя Николая Павловича. Моден поведал о кружке сент-жерменского предместья, «прозванного exagerés»[455], где собирались представители старой и новой французской аристократии. Моден нашел там «людей очень умных, достойных и чрезвычайно приятных»[456]. В этом обществе часто бывал и граф Ростопчин. Здесь он встречался с мадам де Сталь, скрывавшейся в Москве от гнева Бонапарта в бытность нашего героя генерал-губернатором. Княжна Туркестанова упоминает о «частых спорах Ростопчина с m-me де Сталь, в которых победа всегда оставалась на его стороне»[457].

Подробности одной из таких встреч привел в своих записках Николай Михайлович Лонгинов. В этот раз поводом для разногласий стало творчество известного публициста Бенжамена Констана, которого граф Ростопчин по какой-то причине терпеть не мог. Между тем Жермена де Сталь и Бенжамен Констан некогда были любовниками. Их роман, страстный и мучительный, длился пятнадцать лет. При этом в 1808 году Бенжамен Констан женился на Шарлотте фон Гарденберг, которую вскоре бросил. Сложные отношения с мадам де Сталь он описал в романе «Амелия и Жермена». Бенжамен Констан признавал, что со времени знакомства с Жерменой де Сталь всех остальных женщин он воспринимал только в сравнении с нею.

В период пребывания графа Ростопчина в Париже Бенжамен Констан переживал страстный роман с другой знаменитой женщиной той эпохи, давней подругой и одновременно соперницей мадам де Сталь, с Жюльет Рекамье.

Все это не мешало мадам де Сталь бросаться на защиту бывшего возлюбленного по любому поводу. Однажды в пылу спора с графом Ростопчиным по поводу некоего сочинения Бенжамена Констана мадам де Сталь заявила: «Вы родились прежде эры цивилизации»[458]. В ответ наш герой назвал знаменитую писательницу «сорокой-заговорщицей»[459]. Разгорячившаяся мадам де Сталь заявила, что «русским надо сделаться опять варварами, какими они были прежде»[460]. Тогда граф Ростопчин, упомянув свое татарское происхождение, объявил, что готов вернуться к занятиям предков, если и собеседница подаст соответствующий пример. «Я стану пасти свои стада, только что вы возвратитесь в контору ваших предков и станете вести конторские книги; не знаю только, выиграете ли вы на этом столько, сколько родитель ваш на курсе». Далее, по словам Н.М. Лонгинова, «все захохотали, и г-жа де Сталь потерпела полное поражение»[461]. Для того чтобы понять смысл саркастического заявления графа Ростопчина, нужно принять во внимание, что родителем Жермены де Сталь был министр финансов Людовика XVI Жак Неккер. Генеральный контролер финансов – так называлась его должность. Некогда, играя на курсах, он приобрел огромное состояние. Но его политика как главы королевской финансовой администрации довела страну до кризиса. По мнению многих историков, именно отставка Жака Неккера послужила толчком к началу Великой французской революции.

Видимо, влияние в французском высшем обществе графа Ростопчина было высоким, о чем свидетельствует тот факт, что его неприязнь к журналисту стала предметом озабоченности весьма именитых лиц. Подруга Талейрана княгиня Водемон задалась целью примирить графа Ростопчина с Бенжаменом Констаном. Она пригласила обоих к себе в гости и вынудила их провести продолжительное время с глазу на глаз. «Ну, как находите вы г. Констана?» – спросила старая княгиня нашего героя по окончании встречи. «Княгиня, – отвечал Ростопчин, – он никогда не будет моим Веньямином»[462].

Князь Александр Александрович Шаховской поведал об одной ставшей общеизвестной шутке Федора Васильевича. В одном из парижских театров, когда публика освистывала неудачливого дебютанта, граф Ростопчин встал и начал аплодировать. «Боюсь, как сгонят его с театра, то он к нам отправится в учители», – объяснил граф Ростопчин свои действия[463].

Вскоре после переезда во Францию семьи Ростопчиных две старшие дочери Федора Васильевича, Софья и Наталья, вышли замуж. Они венчались в июле 1819 года в Париже. Наталья вышла замуж за Дмитрия Васильевича Нарышкина, а старшая дочь Софья – за графа де Сегюра. Вот что писал по этому поводу Александр Яковлевич Булгаков в письмах к своему брату Константину: «Александр Петрович Ермолов мне подтвердил (а он из Парижа приехал), что и другая дочь графа Ростопчина, моя фаворитка Наташа, помолвлена. Отгадай, за кого. За Митюшу Нарышкина. Каков! Он будет очень счастлив, она прелюбезная, умела устоять против всех убеждений матери. Граф дает ей сто тысяч годового дохода. Эта, небось, не пошла за француза»[464]. Об избраннике старшей дочери графа Ростопчина, Софьи, Александр Яковлевич Булгаков рассказывал: «Вчера получил я письмо от графа Эжена Сегюра, внука того, что был послом в Петербурге, прекрасного молодого человека, у которого будет 60 тысяч фунтов ренты с прекрасного имения близ Парижа… Граф ожидает только дозволения императора, чтобы отпраздновать две свадьбы»[465].

Отношения между Софьей и ее супругом остыли вскоре после рождения их первенца. Граф Ростопчин подарил старшей дочери усадьбу Нуэтт в Нормандии, где она провела большую часть своей жизни. Неожиданный поворот в судьбе произвела Софья де Сегюр в возрасте 57 лет. Она начала писать детские книги и стала одной из самых знаменитых писательниц Франции. Ее называли бабушкой французских детей и французским Льюисом Кэрроллом. Она написала более двух десятков произведений для детей. Успеху способствовало то, что ее сочинения проиллюстрировал знаменитый Гюстав Доре. В честь графини Софьи де Сегюр названы несколько улиц во французских городах. Ее произведения неоднократно экранизировались. В 2009 году в России издательство «ТЕРРА-Книжный клуб» выпустило собрание сочинений Софьи де Сегюр в пяти томах.

Что касается избранника Натальи, то, хотя мы и видим несколько снисходительное отношение к нему со стороны Александра Яковлевича Булгакова, но должны помнить, что речь идет о мужественном человеке, прошедшем войну, участвовавшем в Бородинской битве. Дмитрий Васильевич Нарышкин служил адъютантом у графа Михаила Семеновича Воронцова. Последний, став генерал-губернатором Новороссии, настоял на назначении Нарышкина губернатором Таврии. К сожалению, множественные ранения, полученные во время войны, вынудили его оставить службу в 1829 году. Он умер в 1831 году в возрасте 39 лет. Овдовевшая Наталья Федоровна воспитала двоих сыновей. Она оставила записки о пребывании семьи в Ярославле в 1812 году после эвакуации из Москвы. Благодаря покровительству Натальи Федоровны Нарышкиной Императорская академия художеств Санкт-Петербурга приняла на учебу за казенный счет Ивана Константиновича Айвазовского, ставшего впоследствии знаменитым художником-маринистом.

Браки между проживавшими за границей русскими и европейцами вообще не были редкостью. Незадолго до свадьбы дочерей графа Ростопчина состоялась свадьба Михаила Семеновича Воронцова. Его избранницей стала Елизавета Ксаверьевна Браницкая. В будущем Елизавета Ксаверьевна Воронцова сыграла неоднозначную, но весьма значительную роль в жизни Александра Сергеевича Пушкина. Исследователи до сих пор спорят, был ли между великим поэтом и супругой новороссийского губернатора в действительности роман или их роман – всего лишь миф, придуманный пушкинистами.

«Только что совершившийся брак моего милого Михаила довершил мое счастье, благодаря нраву его жены, столь открытому и сходному с характером Катеньки и лорда Пемброка, которые очень ее полюбили. Это согласие между моими четырьмя детьми доставляет мне высокое наслаждение. Надеюсь, любезный друг, что оба ваши зятя столько же вас порадуют… по крайней мере, я смело могу отвечать вам за Нарышкина, что его поведение относительно вашей дочери сделает ее счастливою, а вас довольным»[466], – писал графу Ростопчину граф Семен Романович Воронцов, которому Дмитрий Васильевич Нарышкин приходился племянником.

В Париже граф Ростопчин поддерживал дружеские отношения с графом Григорием Владимировичем Орловым, последним из представителей рода братьев Орловых, прославившихся во времена Екатерины II. Отметим, что родная сестра Григория Владимировича, Софья, была замужем за давним врагом нашего героя, графом Никитой Петровичем Паниным.

Граф Орлов был женат на дочери генерал-фельдмаршала Ивана Петровича Салтыкова, Анне. Это был счастливый брак. Помимо нежной привязанности друг к другу, Григория Владимировича Орлова и Нини, как звали Анну Ивановну в домашнем кругу, объединяла страстная любовь к литературе, истории и изобразительному искусству. Европейские писатели, ученые и художники посещали их дом в Париже. Григорий Владимирович и Анна Ивановна затеяли перевод на французский язык басен Крылова. Более 80 французских и итальянских писателей приняли участие в этом предприятии.

Федор Васильевич Ростопчин передал курьезный случай, произошедший на свадьбе в Париже, где посаженным отцом у невесты был граф Григорий Владимирович Орлов. Совершая обряд венчания, священник обратился с традиционной фразой к графу Орлову, и произошел неловкий диалог. «Вы будете опорою супруге в добродетели и католической вере», – сказал кюре. – «Нет, господин кюре!» – «Как нет?» – «Нет, потому что я придерживаюсь греческого обряда». – «Да вы схизматик, хуже протестанта».

Разразился скандал, едва не расстроивший свадьбу. Но дело закончилось тем, что граф Орлов вынужден был понести финансовые расходы[467].

Пребывание графа Ростопчина во Франции едва не прервалось против его воли из-за громкого политического преступления.

13 февраля 1820 года в Париже произошло роковое событие, в результате которого фактически прервалась династия Бурбонов. Был убит герцог Беррийский.

Шарль-Фердинанд, герцог Беррийский, был сыном графа д’Артуа, то есть будущего короля Франции Карла X. Напомню, что граф д’Артуа – это родной брат правившего в тот момент короля Людовика XVIII и казненного короля Людовика XVI. У Людовика XVIII детей не было. Зато у графа д’Артуа сыновей было двое. Старший – Людовик, герцог Ангулемский. Младший – Шарль-Фердинанд, герцог Беррийский. Герцог Ангулемский был бездетным. Зато у герцога Беррийского была дочь Луиза, а кроме того, его супруга Мария Каролина Неаполитанская, дочь короля Обеих Сицилий Франциска I, ждала еще одного ребенка, который оказался мальчиком и родился уже после смерти отца.

Убийца, тридцатисемилетний шорник королевских конюшен Пьер Луи Лувель, фанатично преданный Наполеону Бонапарту, рассудил, что, убив герцога Беррийского, он положит конец династии Бурбонов.

После смерти Людовика XVIII его брат, граф д’Артуа, стал королем под именем Карла X. Его правление завершилось революцией 1830 года. Карла X вынудили отречься от престола. Его старший сын, то есть герцог Ангулемский, в течение двадцати минут побыл королем Людовиком XIX и тоже отрекся. Десятилетний сын герцога Беррийского стал королем Генрихом X. Его правление продлилось во много раз больше, чем правление предшественника: Генрих X просидел на троне целую неделю. А завершилось правление мальчика тем, что назначенный наместником королевства герцог Орлеанский объявил ребенка бастардом. Он выпустил в свет брошюру, в которой доказывал, что Мария Каролина не была беременна на момент смерти мужа, то есть герцога Беррийского. Обманув парламент, наместник королевства присвоил корону и стал королем Луи-Филиппом I. Всю оставшуюся жизнь сын убитого герцога Беррийского тщетно боролся за престол.

Но все это события будущего. А пока случилось то, что случилось. Герцог Беррийский с супругой вышли из Оперы и направились к экипажу, когда подоспел Пьер Луи Лувель и нанес ножом удар Шарлю-Фердинанду. Тяжело раненного герцога перенесли на кушетку в фойе Оперы. На следующий день он умер.

Пьер Луи Лувель был схвачен. Оказалось, что убийца состоял в переписке с князем Петром Андреевичем Вяземским. «Чуть ли Ростопчину не придется укладывать свой чемодан, а Чичагову ехать с поклоном в Тюлерийский замок…. Я был в переписке с Лувелем и, вероятно, попадусь тоже впросак, потому что шила в мешке не утаишь» – так комментировал случившееся молодой князь[468].

Впрочем, все обошлось. Скандал не затронул графа Ростопчина.

Пребывая в Париже, граф Ростопчин продолжал руководить предприятиями, организованными им в России. В Москве непосредственно конным заводом и скотоводческим хозяйством графа занимался управляющий Андерсон. Одновременно в партнерстве с Александром Яковлевичем Булгаковым Ростопчин затеял аналогичные предприятия в Белоруссии, для чего Андерсон передал из Воронова шесть кобыл и одного жеребца, а также коров и быка Булгакову.

«Ну, брат, какого быка и коров прислал мне граф Ростопчин из Воронова! И им ведется у него генеалогия, как лошадям. Бык называется Геркулесом. Я, и не знавши, догадался, что это его имя: ужасная махина и очень смирен», – восторгался Булгаков[469].

Расчет графа Ростопчина оказался верным. Три года подряд были в Белоруссии неурожайными. Жители оказались на грани крайней нищеты. Арендаторы не могли погасить долги, некоторые пускались в бега. Из-за отсутствия платежеспособного спроса цены на многие товары упали в два раза. Генерал-губернатор Белоруссии герцог Александр Фридрих Карл Вюртембергский, родной брат вдовствующей императрицы Марии Федоровны, равнодушно наблюдал за бедствием вверенного ему края. Чиновников, указывавших на недостатки управления губернией, дядюшка Лупандин[470], как прозывали герцога, отправлял в отставку.

Но в этих обстоятельствах выросли цены на лошадей. Александр Яковлевич Булгаков описывал состояние своего белорусского хозяйства в самых отчаянных выражениях. Но подлинным спасением его предприятиям стал конный завод, устроенный по совету графа Ростопчина. «Лошадки ростопчинские здесь процветают, – писал он брату Константину. – Все дали плод, и опять жеребцы… Лошади ныне продаются очень дорого». И далее он советовал брату завести свой конный завод, как сделал он сам по наущению Федора Васильевича[471].

К сожалению, счастливо складывавшаяся жизнь в Париже была омрачена несчастьем, постигшим старшего сына графа Ростопчина, Сергея. Он пристрастился к азартным играм. Разумеется, в те времена не имели представления о лудомании, и поведение молодого человека объясняли порочным характером. И без того беспутная жизнь Сергея порождала еще более беспутные слухи о нем самом. Так, в Россию в ноябре 1821 года пришли оказавшиеся ложными новости из Парижа о не то самоубийстве, не то попытке самоубийства молодого человека. Первенец графа заработал столь дурную репутацию, что даже ближайших друзей страшная весть не удивила и не огорчила. «…Сын графа Ростопчина восприял кончину Иуды, – записал А.Я. Булгаков. – …Он до того довел себя, что если подлинно умрет, жалеть о нем никто не будет, да и не должно. Я знаю черты о нем самые гнуснейшие… Графа однако же это приключение не может не огорчить, хотя оно и последнее бы было, и короновало бы жизнь его сына»[472]. Частичную вину за то, что Сергей Федорович Ростопчин вел отвратительный образ жизни, Булгаков возлагал на самого графа Федора Васильевича. По мнению Александра Яковлевича, сказалось неправильное воспитание: граф держал до шестнадцати лет сына на привязи и в то же время обращался с ним крайне холодно.

В действительности же молодой человек был жив, но угодил в парижскую тюрьму Сен-Пелажи. Федору Васильевичу пришлось выплатить девяносто пять тысяч франков, чтобы вытащить сына из долговой ямы.

После освобождения младший Ростопчин переехал на жительство в Ниццу. «Сергей был возвращен свободе и пороку», – сообщил по этому поводу граф Ростопчин[473]. Сын доставлял нашему герою столь большие огорчения, что однажды он высказался крайне жестоко: «Сергей – это мой бич, и я нахожу, что отцы, потерявшие детей своих в последней кампании, не самые большие несчастливцы»[474].

В 1821 году произошло событие, крайне опечалившее графа Ростопчина. В Санкт-Петербурге умер граф Николай Николаевич Головин, человек, который был связан дружбой с нашим героем еще с того памятного скандала, после которого Екатерина II отправила камер-юнкера Ростопчина в ссылку. Головнин славился легким характером и большой легкомысленностью. Он не только промотал все состояние графов Головниных, но и оставил после смерти колоссальные долги. В течение года правительство пыталось разыграть в лотерею имение графа Воротынец, чтобы погасить долги кредиторам. По воспоминаниям Александра Яковлевича Булгакова, особое огорчение доставляло графу Ростопчину то, что граф Головнин скрывал от него свое бедственное положение и не просил помощи[475].

В 1823 году в Париже вышло в свет двухтомное исследование маркиза Жоржа де Шамбре «История экспедиции в Россию». Это было не первое сочинение, посвященное истории похода в Россию. За прошедшее после падения Наполеона время их вышло довольно-таки много. Но несмотря на то, что маркиз де Шамбре сам служил в конной артиллерии, принимал участие в войне 1812 года и попал в плен при Березине, его книга оказалась первой, которая получила всеобщее признание как объективное, свободное от личного отношения исследование. «Я в ней нашел много правды и беспристрастия, за исключением токмо исторической части о занятии Москвы», – писал граф Ростопчин[476]. Сочинение маркиза де Шамбре побудило нашего героя написать брошюру «Правда о пожаре Москвы». Значительная часть сочинения графа Ростопчина посвящена полемике с маркизом де Шамбре. Для удобства Федор Васильевич представил свои возражения в виде таблицы. Брошюра была опубликована в 1823 году, незадолго до возвращения графа Ростопчина на родину. Главной целью сочинения стало очередное отречение от причастности к пожару в Москве. Александр Яковлевич Булгаков немедленно подхватил эту версию. Причастность Ростопчина к сожжению столицы он назвал нелепостью. Но мы помним, как в 1812 году служивший чиновником по особым поручениям при московском генерал-губернаторе Александр Яковлевич Булгаков докладывал графу Ростопчину о ходе подготовки к сожжению заводов сыщиком Гаврилой Яковлевым.

В 1823 году граф Ростопчин принял решение вернуться в Россию. Местом жительства он выбрал Москву. Сначала на родину отправилась семья: жена и младшие дети, дочь Елизавета и сын Андрей. Тогда же вернулись в Россию средняя дочь Наталья с мужем, которые сразу же переехали в Крым, куда Дмитрий Васильевич Нарышкин был назначен гражданским губернатором. Старшие дети, Софья и Сергей, остались жить за границей.

Давние друзья с нетерпением ждали возвращения на родину самого графа. «Я засиделся у графини Ростопчиной. Графа ждем всякий час. Лиза подлинно прекрасна. Помнишь фигуры из парижского журнала мод; так вот, она совершенно в этом роде и фигурою, и лицом, и с совершенно парижскими выговором и непринужденностью», – сообщал брату Александр Яковлевич Булгаков 10 сентября 1823 года[477]. Граф Ростопчин был болен. На следующий день Екатерина Петровна получила письмо от мужа. Болезнь заставила его задержаться в Лемберге. Впрочем, Федор Васильевич добавил по-французски: «Если вы не услышите от меня новостей в течение недели, это доказательство того, что я нахожусь на пути в Москву»[478].

19 сентября 1823 года Федор Васильевич Ростопчин приехал в Москву.

Несмотря на длительное пребывание за границей, на родине его помнили, и помнили как героя. Члены московского светского общества считали за честь быть принятыми в доме графа. «Ростопчин производит некоторое волнение в Москве; все бросились к нему, и еще более будет народу, когда заживет домом; он для утешения Лизы своей хочет давать балы каждую неделю», – записал Александр Яковлевич Булгаков[479].

На следующее утро после приезда графа Ростопчина в Москву посетить его пришли московский генерал-губернатор светлейший князь Дмитрий Владимирович Голицын, почти все члены московского Сената, обер-полицеймейстер Дмитрий Иванович Шульгин и, конечно же, просто друзья и знакомые. Примечательно отношение полицейских. За девять лет сохранилось столь уважительное отношение к графу Ростопчину, что они все, включая служащих самого низкого ранга, хотели побывать на приеме у Федора Васильевича. Договорились, чтобы он принял всех вплоть до частных приставов.

Однажды во время пешей прогулки к графу Ростопчину подошел незнакомый мужик и, целуя Федору Васильевичу руки, сказал: «Батюшка, ты опять с нами! Слава богу, что воротился; только стар стал!»[480]

Граф Ростопчин привез в Россию коллекцию картин, собранную им за границей. В его коллекции были портрет Генриха IV кисти Рубенса и портрет Наполеона после поражения при Ватерлоо, написанный Франсуа Жераром. Одна из картин, купленная графом за 120 франков, привлекла внимание А.Я. Булгакова. Он узнал в ней картину Филипса Вауэрмана, принадлежавшую князю Масальскому и похищенную французами в 1812 году[481].

С первых же дней своего возвращения Федор Васильевич принял активное участие в жизни Москвы, хотя и не занимал никаких официальных должностей, а лишь номинально числился членом Государственного совета. Не мог обойти граф Ростопчин вниманием грандиозное строительство Храма Христа Спасителя.

Но речь идет отнюдь не о том храме, который мы знаем. Первоначально храм начинали строить на Воробьевых Горах. Проект утвердил Александр I. Если бы тот фантастический замысел был реализован, то сейчас над Москвой возвышался бы храм втрое больше нынешнего Храма Христа Спасителя.

Император выбрал проект, предложенный молодым, не имевшим практического опыта, архитектором Карлом Магнусом Витбергом. Швед по происхождению, позднее он принял православие и стал прозываться Александром Лаврентьевичем. Есть сведения, что изучать зодчество он начал всего лишь за год до объявленного в 1814 году конкурса. До этого он писал портреты героев войны 1812 года.

Его проект более всего поразил Александра I грандиозностью. Гигантский пантеон и колоннада из шестисот колонн должны были достойным образом увековечить память о славных победах над Наполеоном. Тщетно другие архитекторы пытались донести до императора, что земля на Воробьевых Горах не выдержит исполинского сооружения, а доступные в те времена технологии не позволяли в достаточной степени укрепить фундамент.

В 1817 году состоялась торжественная закладка храма.

Пожалованный чином коллежского асессора Александр Лаврентьевич Витберг назначен был руководить строительством. В свое распоряжение он получил завидный бюджет и двадцать тысяч крепостных.

Мистик и член масонской ложи «Умирающий сфинкс», Витберг установил в комнате присутствия круглый стол, с тем чтобы никто на заседаниях не занимал первое место. Московское общество недоумевало, что генерал-губернатор стерпел эти собрания в духе артурианы.

К тому времени, как в Москву вернулся граф Ростопчин, истрачено было двадцать миллионов рублей, но незаконченное строительство остановилось, а закупленные материалы гнили. Сам Александр Лаврентьевич Витберг собирался на год за границу, на воды.

«Что это за воды? – возмущался граф Ростопчин. – Я бы просто велел с горы, где он строит свой воздушный храм, столкнуть его в Москву-реку: будет с него и этого купания!»

Подозревали, что Витберг изрядно разбогател за шесть лет безуспешного строительства. Позднее специальная комиссия признала, что был расхищен миллион рублей, однако казначей комиссии В. Берг настаивал на невиновности в растратах непосредственно Витберга. Разбирательство закончилось только в 1835 году уже при Николае I. Витберга, так и не построившего храм, но снискавшего славу великого архитектора, сослали в Вятку и поселили в одном доме с другим ссыльным, Александром Герценом. Губернатор Кирилл Яковлевич Тюфяев почитал за честь сопровождать знаменитого зодчего во время променада. Витберг создал один из лучших портретов молодого Герцена. А Герцен описал «благородные черты художника, задавленного правительством с холодной и бесчувственной жестокостью»[482].

Судьбе Александра Лаврентьевича Витберга в книге «Былое и думы» посвящена целая глава. Герцен подробно изложил историю взлета и падения художника, не пожалев красок для обличения Николая I. «Свинцовая рука царя… задушила гениальное произведение в колыбели…» – писал Герцен. А о том, что проект был невозможен к воплощению изначально, упомянул вскользь одной фразой: «Говорят, что гора не могла вынести этого храма»[483].

Эх, если бы послушались графа Ростопчина, возможно, убыток оказался бы меньше, судьба архитектора сложилась бы менее печально, правда, Герцену пришлось бы искать иные прототипы.

Граф Ростопчин, хотя и принимал активное участие в общественной жизни Москвы, но сразу же по возвращении подал в отставку, сменил мундир и стал появляться в обществе и на прогулках во фраке. Александр Яковлевич Булгаков всячески укорял графа за пренебрежение к военному мундиру. Но больше он опасался, что прогневается император, если до него дойдет слух о том, что Федор Васильевич переоделся во фрак, не дождавшись удовлетворения прошения об отставке.

Надев фрак, граф Ростопчин бросал вызов обществу и власти. По действующим в те времена правилам генерал-губернатор и обер-полицеймейстер должны были потребовать от графа носить военный мундир. Но ни тот, ни другой не решились. А петербургский почт-директор Константин Яковлевич Булгаков писал своему брату Александру в Москву: «Ты графу Ростопчину дал очень хороший совет: неприлично генералу ходить во фраке. Находится еще в оном, когда получит отставку. Подобные тузы должны первые подавать пример повиновения к правилам и законам и, отклоняясь от оных, не вводить начальников города в затруднение и неприятность»[484]. Поддавшись уговорам Александра Яковлевича Булгакова, граф Ростопчин вновь стал носить мундир, но практически перестал покидать дом. Федор Васильевич возобновил светскую жизнь, только получив возможность надевать фрак после удовлетворения прошения об отставке в декабре 1823 года. По этому поводу со свойственной ему иронией он написал графу Аракчееву: «Извещение о всемилостивейшем увольнении меня от службы я имел честь получить. Теперь остается мне единственно избрать кладбище, где, соединясь с прахом вельмож и нищих мира сего, пролежу до Страшного суда, на коем предстану с чистою совестью пред правосудие Божие. Пожелав сего всякому христианину и вам, имею честь пребыть и проч.»[485].

Он по-прежнему был остроумен и язвителен. Как-то случился скандал между московским обер-полицеймейстером Дмитрием Ивановичем Шульгиным и генерал-губернатором светлейшим князем Дмитрием Владимировичем Голицыным. Передавали, что Шульгин в крайне резких выражениях требовал от губернатора уважительного отношения. «Вы можете плевать на Шульгина, но при малейшей обиде обер-полицеймейстеру я вам уши обрублю: мне этому не учиться», – объявил Дмитрий Иванович.

Когда эту сцену передали графу Ростопчину, он поинтересовался реакцией генерал-губернатора, который, по рассказам, ничего не ответил, а молча стриг ногти. «Так что, – заметил Федор Васильевич, – князь изменил пословице; вместо того, чтобы сказать: “Я умываю руки”, – он говорил: – “Господа, я подрезаю ногти”»[486].

Граф охотно посещал балы и маскарады. Чаще других светские приемы устраивала графиня Анна Владимировна Бобринская, урожденная баронесса Унгерн-Штернберг, жена внебрачного сына Екатерины II, Алексея Бобринского. Графиня считалась одной из самых образованных и наиболее любимых женщин высшего света. В своем московском доме она устраивала маскарады, во время которых гости переодевались до неузнаваемости. Граф Ростопчин любил эти вечера и подолгу задерживался у Анны Владимировны. Некоторые уезжали, так и не сняв масок, и Александр Яковлевич Булгаков высказывал предположение, что хозяйка разбавляет высшее общество всякими парвеню.

Насколько грандиозными были балы у графини Бобринской, можно судить по маскараду, устроенному 30 января 1824 года. Анна Владимировна только незнакомым людям раздала 200 билетов, взяв с них обязательство не снимать масок и не раскрывать своих личностей. Во время этого праздника не смогли опознать графа Ростопчина. Хозяйка маскарада заподозрила Федора Васильевича в госте, нарядившемся пустынником. Маска так и не раскрыла свое инкогнито. Графиня приказала слуге следовать за каретой загадочного отшельника. Но выяснить, кто скрывался под этой маской, так и не удалось. Граф Ростопчин утверждал, что пропустил этот маскарад[487]. Не прошло и месяца, как графиня Бобринская устроила новый маскарад на 150 гостей, на который прислала особое приглашение графу Ростопчину[488].

Казалось бы, наконец-то пришло признание на родине. Перестали сыпаться со всех сторон обвинения за деятельность на посту московского главнокомандующего. Графа принимали как героя. Он вновь оказался в центре внимания. Он посещал балы и маскарады, заключал выгодные сделки, скупал земли в Бессарабии и вдоль Днепра, заселял их крепостными. Он блистал остроумием, вновь обрушивался с критикой на действия властей, в частности, по поводу «аракчеевских» военных поселений вслед за английским герцогом Веллингтоном Ростопчин повторял: «Видно, что русское правительство не боится штыков». Словом, вроде бы вновь началась яркая, насыщенная жизнь.

Увы, граф Ростопчин доживал последние годы, и эти годы были отнюдь не счастливыми.

Он не застал в живых близкого друга графа Николая Николаевича Головина, о кончине которого мы говорили выше. За неделю до возвращения графа Ростопчина в Москву умер Николай Иванович Ильин, драматург, некогда служивший у графа Ростопчина. Перед смертью его постигло душевное расстройство. По сообщению Александра Яковлевича Булгакова, Ильин почитал себя то Христом, то полицмейстером. За время трехмесячного заключения в сумасшедшем доме Ильин написал более 12 000 стихов и поэму «Нашествие французов». В поэме всех действующих лиц он изобразил в виде птиц. Александр I стал орлом, Наполеон – ястребом, а граф Ростопчин – соколом[489].

Но самой страшной стала смерть дочери Елизаветы.

Она заболела в октябре 1823 года. Появились кашель и боли в груди. Поначалу болезнь казалась неопасной. Но Федор Васильевич сразу же почувствовал, что дело серьезное, и больше других беспокоился за дочь. Карл Андреевич Шнауберт, домашний врач Ростопчиных, успокаивал родителей. Но прошло почти два месяца, а Елизавета не поправлялась. В конце ноября Федор Васильевич отослал Шнауберта и призвал для лечения дочери доктора Альбини. Последний сообщил Александру Яковлевичу Булгакову о тяжелом состоянии Елизаветы и о неправильном лечении.

Беда пришла не одна. Умер полуторагодовалый внук Миша, сын дочери Натальи. Однажды, будучи в мрачном расположении духа, заставшему его в таком настроении Александру Яковлевичу Булгакову граф Ростопчин сказал: «Недостает одного только: чтобы дом сей сгорел в огне»[490].

В январе 1824 года Елизавете стало лучше. Казалось, что доктор Альбини сотворил чудо. Сходились во мнении, что весной будет необходимо отправить ее на лечение за границу. Но в то же время улучшение было столь значительным, что заговорили даже о будущем Елизаветы. В женихи ей прочили светлейшего князя Николая Сергеевича Меншикова, правнука знаменитого Александра Даниловича Меншикова, сподвижника Петра I[491].

Однако вскоре болезнь возобновилась с новой силой. 29 апреля она в последний раз обедала в кругу родных и друзей: за столом были Александр Яковлевич Булгаков с супругой Натальей. По его свидетельству, Елизавета убедила доктора Альбини скрыть от отца и матери истинное положение дел, чтобы не огорчать их преждевременно. Втайне от родителей девушка поручила Наталье Ивановне Тончи продать ее наряды, чтобы перед смертью раздать деньги слугам. Когда началось удушье, позвали доктора. Он вынужден был объявить, что «дело идет к концу»[492]. Девушка исповедалась, а затем объявила, что ей сделалось лучше, и старалась уговорить родителей лечь спать. Однако они не отходили от ее постели. Она подарила часы с цепочкой младшему брату Андрюше на память о себе.

«В половине четвертого часа она сказала отцу: «Мне лучше!» – и более уже не говорила; в 6 часов представился этот ангел, отец держал ее за руку»[493]. Смерть наступила 1 марта 1824 года.

«Бедный граф в таком положении, что я, право, не могу решиться оставить его… Счастье, что оба плачут, – сообщал Александр Яковлевич Булгаков о графе и графине Ростопчиных. – У графа от слез распухли ужасно глаза… однако же он на ногах. Весь город приходит к графу, хотя он не рассылал карточек с объявлением своей утраты. Он принимает только близких, а ко многим меня высылает с извинениями»[494].

Граф пережил дочь почти на два года.

Они жили в Москве втроем: Федор Васильевич, Екатерина Петровна и младший сын Андрей. Судьба последнего будет тесно связана с литературным миром. Его женой станет Евдокия Петровна Ростопчина, урожденная Сушкова, русская писательница и поэтесса. Да и сам граф Андрей Федорович станет известным меценатом, литератором, библиофилом и исследователем. Он займется изучением Смутного времени, найдет в архивах и опубликует за свой счет «Три записки времен Лжедимитрия, изданные по спискам Императорской Публичной Библиотеки и Румянцевского Музея» и «Четыре сказания о Лжедимитрии, извлеченные из рукописей Императорской Публичной Библиотеки».

Благодаря Александру Яковлевичу Булгакову хорошо известны последние дни жизни графа Ростопчина. Московский почт-директор в письме к Михаилу Семеновичу Воронцову подробно описал печальные события. Позднее его письмо было опубликовано в «Русском архиве», его так и назвали: «Как умирал граф Ф.В. Ростопчин».

В конце 1825 года после возвращения из Воронова в Москву Федор Васильевич занемог. Поначалу болезнь не вызывала чрезмерного беспокойства; казалось, что давали знать о себе ставшие привычными недомогания.

Так сложилась судьба, что уходил граф Ростопчин вместе с целой эпохой. Умер император Александр I. А вскоре в Москву пришли известия о восстании на Сенатской площади. «Обыкновенно сапожники делают революции, чтобы сделаться господами, а у нас господа захотели сделаться сапожниками», – сказал по этому поводу граф Ростопчин[495].

Но 24 декабря состояние графа Ростопчина резко ухудшилось. Появились судороги и приступы удушья. Александр Яковлевич Булгаков решился советовать пригласить священника и ожидать печального исхода. Мысль о близкой смерти словно принесла некоторое успокоение графу Ростопчину. «Он с радостью принял этот совет и просил графиню тотчас же послать за священником». Федор Васильевич исповедовался и почувствовал себя лучше. Но в воскресенье 26 декабря у него нарушилась речь. Граф оставался в полном сознании, его ум сохранял ясность, а память – твердость. Речь сделалась невнятной, он медленно, но подолгу говорил с супругой и двенадцатилетним сыном Андреем. Родные и близкие полагали, что Федор Васильевич доживал последние часы.

Граф Ростопчин со стоическим спокойствием отдавал последние распоряжения. Он перечислил каждому из родных, друзей и домочадцев вещи, которые оставлял им на память о себе. Распорядился назначить пенсионы слугам. Дал подробные инструкции о предстоящих похоронах. Федор Васильевич просил положить его в гроб в простом платье, без орденов, на могиле установить мраморную плиту с вырезанным именем, но без указания чинов и званий. Он просил, чтобы на погребение пригласили только одного священника и чтобы не рассылали пригласительных билетов. Похоронить себя Федор Васильевич попросил на Пятницком кладбище рядом с могилой дочери Елизаветы.

Он поцеловал портрет своего старшего сына, простил и благословил его; сам Сергей Федорович находился в это время в Париже.

С особенными просьбами обратился Федор Васильевич к Александру Яковлевичу Булгакову. Ростопчин беспокоился о родных и близких, находившихся далеко. Он не хотел, чтобы весть о его кончине принесла им сильную боль. С этой целью он попросил Александра Яковлевича написать несколько писем. Одно – Михаилу Семеновичу Воронцову, сыну его старинного друга, а ныне Новороссийскому губернатору. Ростопчин просил, чтобы граф Михаил Семенович сообщил о случившемся Дмитрию Васильевичу Нарышкину, служившему гражданским губернатором Таврии; а уже чтобы Нарышкин сам рассказал своей супруге Наталье, дочери графа Ростопчина, о кончине ее отца. Федор Васильевич просил Булгакова написать и графу де Сегюру, чтобы уже тот нашел нужные слова и известил обо всем графиню де Сегюр. Федор Васильевич опасался: не случилось бы так, чтобы старшая дочь Софья узнала о смерти отца из парижских газет.

Беспокоился граф Ростопчин и о том, как грустно будет графу Семену Романовичу Воронцову узнать о его смерти. Несмотря на расстояние, несмотря на расхождения во взглядах, их дружба продолжалась почти что четыре десятка лет.

Все слова были сказаны, последние распоряжения отданы, граф Ростопчин готовился к переходу в вечность.

Но неожиданно ему сделалось лучше. Александр Яковлевич Булгаков ни на шаг не отходил от больного. В ночь на 31 декабря Федор Васильевич заговорил бодрым голосом, совершенно не подходившим человеку, ожидавшему смерти.

«Вы увидите, вместо того, чтобы умереть с 1825 годом, наш больной оживет с 1826-м», – прошептал Булгаков доктору Рамиху и слуге Матюше. «Мой добрый друг, – сказал услыхавший слова надежды Ростопчин, – вы обходитесь со мною как с ребенком и забавляете сказками; увидите, что я задохнусь в ту минуту, когда вы этого всего меньше будете ждать»[496].

Умер Федор Васильевич Ростопчин 18 января 1826 года.

Заключение

В завершение я хочу обратиться к воспоминаниям Александра Витберга, того самого незадачливого архитектора Храма Христа Спасителя. Я позволю себе привести обширную цитату из его записок. Речь пойдет, конечно же, о графе Ростопчине.

«Я часто бывал у графа Ростопчина… он интересовал меня весьма, и как гениальный человек, и как человек, бравший такое важное участие в последних обстоятельствах. Истинный патриотизм и благородство души виднелись в каждом поступке сего вельможи, ничего низкого не могло затемнить его сильной души»[497].

И еще небольшой отрывок, последовавший чуть ниже. Отмечу, как следует из контекста, здесь Александр Витберг описывает случай, произошедший после изгнания французов, но еще в бытность графа Ростопчина генерал-губернатором Москвы.

«Однажды обедали за городом в Петровском. После обеда в саду все играли в кольцо, никто не мог попасть. Граф лежал на траве, долго смотрел и наконец встал как бы с негодованием и сказал: “Как не попасть?”

Взял кольцо, бросил и попал.

Надобно было видеть в это время лицо графа. Тут виден был весь характер его, даже краска выступила на щеках. Бросивши кольцо, он спокойно, с самодовольной улыбкой пошел на прежнее место свое»[498].

За этими строчками мы видим человека спокойного, преисполненного достоинства и внутренней силы, которые придавало ему чувство выполненного долга. Пока он еще не знал о неблагодарности, которая его ждала. Об этом мы много говорили в книге. Но как получилось так, что неблагодарными оказались не только современники графа Ростопчина, но и потомки?

Огромную, возможно, решающую роль в дискредитации графа Ростопчина сыграл граф Лев Николаевич Толстой. Великий мыслитель, автор крылатого выражения «дубина народной войны» наотрез отказывался признавать, что граф Ростопчин и был той самой дубиной. По меньшей мере одной из тех дубин, под ударами которых бежали солдаты великой армии, напоследок обогатив русский язык новым словом – «шаромыжник».

Одни трактуют строки романа «Война и мир» как историческое свидетельство, забывая и то, что это в первую очередь художественное произведение, и то, что граф Толстой был сочинителем, а не очевидцем. Другие, прежде всего литераторы, взяли за образец подражания тот образ суетливого и мелкого человека, который создал Толстой. В первую очередь мы видим это в произведениях советской эпохи. Остается стойкое впечатление, что писатели XX века при изображении нашего героя попросту своими словами переписывали классика. «Толстовский» Растопчин «с высунутым подбородком и быстрыми глазами»[499] идеально выполнял функцию антитезы, фигуры противопоставления народному герою Кутузову. В отсутствии других знаний о графе Ростопчине художественные измышления послужили формированию представлений об этом историческом деятеле.

Но вернемся к роману «Война и мир». Вне зависимости от того, как в действительности Лев Николаевич Толстой относился к нашему герою, его граф Растопчин – это художественный образ, литературный герой, который продолжал линию сверхчеловека «Наполеон – Долохов – Растопчин». «…Для общего блага он не мог остановиться перед жизнью одного человека», – устами Пьера Безухова говорит о Наполеоне Толстой. «…Ему ничего не значит убить человека, ему должно казаться, что все боятся его, ему должно быть приятно это»[500], – так думает Пьер Безухов уже о Долохове. «Я никого знать не хочу кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а остальных передавлю всех, коли станут на дороге. У меня есть обожаемая, неоцененная мать, два-три друга, ты в том числе, а на остальных я обращаю внимание только на столько, на сколько они полезны или вредны»[501], – говорит сам о себе Долохов. А следующей по нисходящей линии образов идет карикатура на сверхчеловека, обнажающая уродство идеи сверхчеловека, уродство мысли о том, что может быть право распоряжаться жизнью людей во имя пусть даже и самых благородных целей. Наполеон действовал во имя общего блага. Долохов ставил интересы небольшой группы близких людей превыше всего. И тот, и другой в первую очередь любили себя в этой роли, в роли сверхчеловека. И граф Растопчин у Льва Толстого олицетворяет уродливую суть этой страсти. «…Этот человек не понимал значения совершающегося события, а хотел только что-то сделать сам, удивить кого-то, что-то совершить патриотически-геройское…»[502] – писал Лев Толстой. И далее: «Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России… Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из-под ног почву…»[503] Наполеон отправляет на смерть целые армии. Долохов – известный дуэлянт. Графу Растопчину достается один-единственный Верещагин, незадачливый купеческий сын.

Предвижу возражения. И спорить не буду. Можно соглашаться, можно не соглашаться с вышесказанным. Но важно понять, что граф Растопчин Льва Толстого – это в первую очередь художественный образ. Притом что отдельные черты характера настоящего графа Ростопчина схвачены верно.

Роман «Война и мир» укрепил традицию уничижительного изображения графа Ростопчина. То и дело приходится сталкиваться с передергиваниями, когда факты переворачиваются с ног на голову. Так, например, обстоит дело с вероисповеданием графини Екатерины Петровны Ростопчиной. Часто, когда идет об этом речь, звучит примерно следующее: прельстившись внешней красотой ритуалов, графиня Ростопчина приняла католичество. В действительности графиня Ростопчина именно потому-то и приняла католичество, что слепое следование ритуалам ее не устраивало. Для нее важным было общение, беседа на религиозные и философские темы. Но ее беда, как и многих барышень XVIII века, заключалась в том, что она недостаточно хорошо знала русский язык. Языком общения для нее был французский. И это послужило одной из главных причин, по которой графиня приняла католичество. Благо и французский священник оказался под рукой. Двор московского дома графа Ростопчина на Лубянке выходил ко двору церкви Святого Людовика, где служил аббат Адриан Сюрюг.

А возьмите историю с показательной казнью Михаила Верещагина. Эта трагедия – безусловно трагедия – стала неизменным поводом шельмования графа Ростопчина. Но при этом не принимается в расчет обстановка военного времени. Слышал ли кто-либо, чтобы клеймили позором Барклая-де-Толли? А ведь он отправлял на верную смерть не предателей, а солдат и офицеров, и отнюдь не всегда необходимость в таких жертвах была очевидной.

И вот еще одно наблюдение, связанное с казнью Верещагина. Сравним нравы века нынешнего и века минувшего. Представим себе, что в 1941 году в Москве собрались бы почитатели Ницше и занялись переводами и распространением воззваний Гитлера. Уверен, что об их судьбе ни современники, ни потомки не сокрушались бы и вряд ли осудили бы палачей.

Меньше всего мне бы хотелось идеализировать графа Ростопчина. И как мне кажется, в оценке его личности мне удалось сохранить объективность. Но все же должен признать, что, работая над этой книгой, на многие события далекого прошлого я смотрел глазами графа Ростопчина и глазами его друзей. Вот почему я старался как можно чаще напоминать о том, что многие события рассматриваю как версии. Отдаю себе отчет, что многие специалисты и знатоки не согласятся с ними, приведут свои доводы, возможно, будут споры, и споры весьма горячие. Верно и то, что исследователи со временем найдут в архивах документы, которые что-то подтвердят, а что-то опровергнут. Такова история, таковы наши знания.

Но главное – я хотел отдать должное графу Федору Васильевичу Ростопчину как герою российской истории.

Список использованных источников и литературы

Александр I. Письма // Русский архив. 1893, 1898, 1911, 1912.

Барант А.Г.П.Б. де. Из воспоминаний барона Баранта // Русский архив. 1890. № 10.

БарклайдеТолли М.Б. Чего стоила России война 1812–1813 и 1814 годов. Отчет императору Александру Павловичу // Русский архив. 1874. № 9. С. 735.

Бартенев П.И. Граф Н.П. Панин. Биографический очерк // Русский архив. 1909. № 7. Тетрадь II. С. 405–445.

Бартенев П.И. Граф Ростопчин о Вольтере // Русский архив. 1882. № 6. С. 207–210.

Бартенев П.И. Новонайденные бумаги графа Ф.В. Ростопчина // Русский архив. 1881. Тетрадь III. С. 1810–1812.

Бартенев П.И. Первые пособники Екатерины. II // Русский архив. 1864. № 2. С. 198. Бартенев П.И. Разговор с А.П. Ермоловым // Русский архив. 1863. № 5–6. С. 436–441.

Берже А.П. Присоединение Грузии к России 1799–1831 // Берже А.П. Кавказская старина. Пятигорск: СНЕГ, 2011.

БестужевРюмин А.Д. Донесение министру юстиции И.И. Дмитриеву // Русский архив. 1896. № 7. С. 365–386.

БестужевРюмин А.Д. Записки о 1812 годе // Русский архив. 1910. № 5. Тетрадь II. С. 78–105.

БестужевРюмин А.Д. Краткое описание происшествиям в столице Москве в 1812 году // Русский архив. 1896. № 7. С. 342–365.

БестужевРюмин А.Д. Письмо к И.И. Дмитриеву // Русский архив. 1910. № 5. Тетрадь II. С. 105.

Благово Д. Рассказы бабушки. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1885.

Болотов А.Т. Любопытные и достопамятные деяния и анекдоты государя императора Павла Петровича. Из «Записок» А.Т. Болотова // Русский архив. 1864. № 1, 2.

Брикнер А.Г. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина: в 7 т. СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1888–1892.

Брокер А.Ф. Биография графа Федора Васильевича Ростопчина // Русская старина. 1893. Январь. С. 161–173.

Брокер А.Ф. Его записки и биография // Русский архив. 1868. № 9. С. 1413–1436. Булацель П.Ф. Потье-де-ла-Фромандиер // Русский архив. 1902. № 8. С. 667.

Булгаков А.Я. Воспоминания о 1812 годе и вечерних беседах у графа Федора Васильевича Ростопчина. СПб.: Типография М. Стасюлевича, 1904.

Булгаков А.Я. Из писем А.Я. Булгакова к его дочери княгине А.А. Долгорукой. Январь – март 1834 // Русский архив. 1906. № 6. С. 228–259. Булгаков А.Я. Как умирал граф Ф.В. Ростопчин. Письмо к графу М.С. Воронцову // Русский архив. 1893. № 1. С. 39–42.

Булгаков А.Я. Письмо к великому князю Михаилу Павловичу // Русский архив. 1894. № 11. С. 337–343.

Булгаков А.Я. Русские и Наполеон Бонапарте // Русский архив. 1908. № 8. С. 507–554.

Булгаковы А. и К. Братья Булгаковы. Переписка: в 3 т. М.: Захаров, 2010.

Бургонь А.Ж.Б. Мемуары. М.: Наследие, 2003. Бутурлин М.Д. Записки графа Михаила Дмитриевича Бутурлина // Русский архив. 1897. Номера?

Васильчикова А.И. О 1812 годе // Русский архив. 1912. № 9. Тетрадь III. С. 133–136. Вигель Ф.Ф. Москва и Петербург // Русский архив. 1893. № 8. С. 566–585.

Вигель Ф.Ф. Воспоминания. М.: Университетская типография (Катков и К°), 1864, 1866. Т. 1. С. 160, 161, 168, 188.

Виллие Я.В. Письмо Я.В. Виллие к гр. Ф.В. Ростопчину от 1 сентября 1812 года // Русский архив. 1866. № 5. С. 691.

Волконский В.М. Возражение на книгу об условиях помещиков с их крестьянами, сочинение графа Стройновского, 1811 // Русский архив. 1880. Книга II.

Воронцов С.Р. Записка графа С.Р. Воронцова о русском войске // Русский архив. 1876. № 11. С. 345–362.

Воронцов С.Р. О внутреннем управлении в России // Русский архив. 1881. Тетрадь II. С. 155–174.

Воронцов С.Р. Письма графа С.Р. Воронцова к графу Ф.В. Ростопчину // Русский архив. 1872. № 11. С. 1274–2246.

Вяземский П.А. Выдержки из старой записной книжки, начатой в 1813 году. И.Б. Пестель и Ф.В. Ростопчин // Русский архив. 1875. № 12. С. 439.

Вяземский А.И. Из писем князя Андрея Ивановича Вяземского к графу Александру Романовичу Воронцову // Русский архив. 1911. № 12. С. 481–534.

Глинка С.Н. Записки. М.: Захаров, 2004. Головина В.Н., графиня. Воспоминания. М.: Захаров, 2006.

Горшков Д.И. Москва и Отечественная война 1812 г. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2011.

Григорович Н.И. Канцлер князь Безбородко // Русский архив. 1876. № 12. С. 456–496.

Дубровин Н.Ф. Георгий XII, последний царь Грузии, и присоединение ея к России. СПб.: Типография Департамента Уделов, 1867.

Дубровин Н.Ф. Наши мистики-сектанты. Александр Федорович Лабзин и его журнал «Сионский Вестник» // Русская старина. 1894. Октябрь. С. 101–126; Ноябрь. С. 58–91; Декабрь. С. 96–132.

Дубровин Н.Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I. М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2006.

Екатерина II. Записки. СПб.: Азбука-классика, 2009.

Екатерина II и Г.А. Потемкин: личная переписка, 1769–1791. М.: Наука, 1997. Елизавета Алексеевна. Письма к ее матери // Русский архив. 1909. № 1. С. 14–26.

Жиркевич И.С. Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789–1848. М.: Кучково Поле/ Беркут, 2009.

Зотов Р.М. Два брата, или Москва в 1812 году. М.: Современник, 1987.

Зотов Р.М. Рассказы о походах 1812 года // России двинулись сыны. Записки о войне 1812 года ее участников и очевидцев: сб. М.: Современник, 1988.

К истории двенадцатого года. Дипломатические депеши о ссылке Сперанского // Русский архив. 1882. № 4.

Колосова А. «То из Воронова Ростопчинский конь…» // Наука и жизнь. 2006. № 10.

Кольчугин Г.Н. Записка о 1812 годе московского гофмаклера Г.Н. Кольчугина // Русский архив. 1879. № 9. С. 45–63.

Комаровский Е.Ф. Мемуары // Державный сфинкс: сб. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999. Коцебу А.Ф.Ф. фон. Записки Августа Коцебу. Неизданное сочинение Августа Коцебу об императоре Павле I / пер., примеч. А.Б. Лобанова-Ростовского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Изд. 2-е. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1908.

Кутлубицкий Н.О. Император Павел. Из архивов генерала Кутлубицкого // Русский архив. 1912. № 8. Тетрадь II. С. 494–529.

Ланжерон А.Ф. Записки графа Ланжерона // Русский архив. 1895. № 10. С. 147–161.

Лашкарёв С.С. С.Л. Лашкарёв. Дипломат Екатерининского времени // Русский архив. 1884. № 3. С. 5–33.

Леонид Ярославский, архиепископ (Краснопев ков Л.В.). Из записок архиепископа Леонида Ярославского. 1856–1857 // Русский архив. 1906. № 4. С. 593–612.

Ливен Д.Х. Из записок княгини Ливен / пер. В. фон-Штейн // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Изд. 2-е. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1908.

Листовский И.С. Биография графа П.В. Завадовского // Русский архив. 1883. № 3–4. С. 81.

Лонгинов М.Н. Материалы для биографии и полного собрания сочинений графа Федора Васильевича Ростопчина // Русский архив. 1868. № 4–5. С. 851–859.

Лонгинов М.Н. Черты для биографии графа Ф.В. Ростопчина // Русский архив. 1868. № 10. С. 1674.

Лонгинов Н.М. Письма к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1912. № 4. Тетрадь I. С. 381–548; № 5. Тетрадь II. С. 30–67; № 6. Тетрадь II. С. 161–206.

Лонгинов Н.М. Письмо Н.М. Лонгинова в Лондон к графу С.Р. Воронцову. С.-Петербург, 13 сентября 1812 года // Русский архив. 1882. № 4. С. 177–190.

Лопатин В.С. Светлейший князь Потемкин. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005.

Маракуев М.И. Записки ростовца М.И. Маракуева // Русский архив. 1907. № 5. С. 107–130. Мария Федоровна, императрица. Письма императрицы Марии Федоровны к обер-камергеру князю А.М. Голицыну // Русский архив. 1878. № 6. С. 129–144.

Мартос А.И. Записки инженерного офицера Мартоса о Турецкой войне в царствование Алекандра Павловича, 1806–1812 // Русский архив. 1893. № 7. С. 305–369; № 8. С. 449–543.

Маслов С.А. Путешествие в Москву во время пребывания в оной французов // Русский архив. 1908. № 7.

Мацеевич Л.С. Одесские заметки о М.Л. Магницком // Русский архив. 1898. № 2. С. 223–231.

Мещерякова А.О. Ф.В. Ростопчин: у основания консерватизма и национализма в России. Воронеж: Китеж, 2007.

Московский архив Коллегии Иностранных Дел в 1812 году (переписка Н.Н. Бантыш-Каменского и его донесение с предисловием барона Ф.А. Бюлера) // Русский архив. 1875. № 11.

МуравьевАпостол И.М. Секретное донесение из Гамбурга. 1799–1800 // Русский архив. 1912. № 11. Тетрадь III. С. 381–401.

МуравьевАпостол М.И. Из рассказов декабриста Матвея Ивановича Муравьева-Апостола // Русский архив. 1888. № 11. С. 368–373.

Муравьев Н.Н. Записки Николая Николаевича Муравьева // Русский архив. 1885. № 9. Тетрадь III; № 10. С. 225–263; № 11. С. 337–409; № 12. С. 451–498.

Павел I. Приказы, письма, повеления // Русская старина. 1870. Изд. 2-е; 1873; Русский архив. 1878, 1903, 1912.

Палетов Н.С. Сведения о сочинителе краткого описания происшествиям в Москве в 1812 году // Русский архив. 1896. № 7. С. 399–403.

Панин Н.П. Мои сношения с Ростопчиным // Русский архив. 1909. № 7. Тетрадь II. С. 445–455.

Панин Н.П. Письма к супруге в Москву o первых неделях царствования Александра Павловича // Русский архив. 1874. № 9. С. 709.

Пассек Т.П. Объявление. Истинная и последняя эмансипация рода человеческого от злейших врагов его // Русская старина. 1874. Тетрадь I. С. 401–406.

Попов А.Н. Эпизоды из истории 1812 года // Русский архив. 1892. № 8. С. 399–419.

Протопопов Д. Доможиров // Русский архив. 1898. № 1. С. 96.

Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. М.: ЭКСМО, 2007.

Ростопчин Ф.В. Мысли вслух на Красном крыльце. М.: Институт русской цивилизации, 2014.

Ростопчин Ф.В. Письма // Русский архив. 1863, 1868, 1870, 1875, 1876, 1878, 1879, 1882, 1888, 1892, 1895, 1896, 1902, 1908, 1910, 1912.

Руммель В.В., Голубцов В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1887.

Рябинин Д.Д. Биография графа С.Р. Воронцова // Русский архив. 1879. № 1, 2, 3.

Рябинин Д.Д. Людовик XVIII в России // Русский архив. 1877. Тетрадь III. С. 48. Рябинин Д.Д. По поводу писем И.М. Муравьева-Апостола к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 3. С. 377.

Саблуков Н.А. Записки Н.А. Саблукова / пер. С.А. Рачинского, предисл. К. Военского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Изд. 2-е. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1908.

Сафонович В.И. Воспоминания // Русский архив. 1893. № 1.

Свербеев Д.Н. Заметки о убиении Верещагина // Русский архив. 1870. № 2.

Слезскинский А.Г. Народная война в Смоленской губернии в 1812 году // Русский архив. 1901. № 5. С. 5–27.

СмирновПлатонов Г.П. Александр Павлович Протасов // Русский архив. 1897. № 9.

Смирновский П.В. История русской литературы девятнадцатого века. СПб.: Издание «Петербургского учебного магазина», 1902. Вып. V. Снегирев И.М. Московские храмы по уходу французов // Русский архив. 1912. № 6. С. 212–218.

Снегирев И.М. Пожар Москвы // Русский архив. 1912. № 5. С. 134–142.

Сперанский М.М. 1) Пермское письмо его к Александру Павловичу и 2) Оправдательная его записка // Русский архив. 1892. № 1. С. 50–81.

Сталь Ж. де. 1812 год // Русский архив. 1912. № 8. Тетрадь II. С. 539–580.

Стендаль. Москва в первые два дня вступления в нее французов // Русский архив. 1891. № 8. С. 490–496.

Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. М.: Художественная литература, 1968.

Стерн Л. Сентиментальное путешествие по Франции и Италии. М.: Художественная литература, 1968.

Терещенко А. Опыт обозрения жизни сановников, управлявших иностранными делами в России. СПб., 1837. Ч. II: Канцлеры. С. 204.

Тихонравов Н.С. Граф Ф.В. Ростопчин и литература в 1812 году. СПб.: Типография Королева и К°, 1854.

Толстой М.В. Воспоминания графа М.В. Толстого // Русский архив. 1881.

Туркестанова В.И. Переписка Кристина с княжной Туркестановой // Русский архив. 1912. № 11. Тетрадь III. С. 345–381; № 12. Тетрадь III. С. 497–544; 1913. № 4–5. С. 514–553.

Французское войско на русском содержании (Корпус принца Конде). Подлинные современные бумаги // Русский архив. 1888. № 7. С. 283–292.

Фюзиль Л. Записки актрисы Луизы Фюзиль // Русский архив. 1910. № 2. Тетрадь I. С. 161–215.

Хвостов В.С. Записки // Русский архив. 1870. № 3. С. 551–610.

Хомутов С.Г. Из дневника свитского офицера // Русский архив. 1870. № 1. С. 161–174. Хомутова А.Г. Воспоминания А.Г. Хомутовой о Москве в 1812 году // Русский архив. 1891. № 11. С. 309–329.

Чарторижский А. Воспоминания и письма. М.: Захаров, 2010.

Чарторижский А. Записка князя А. Чарторыйского о цензуре, сентября 4 дня 1805 г. // Русский архив. 1908. № 7 (приложение к журналу). С. 20.

Чешихин Е.В. Людовик XVIII в Митаве // Русский архив. 1888. № 7. С. 269–283. ШаховскаяГлебоваСтрешнева Е.Ф. Княжна Туркестанова, фрейлина Высочайшего двора // Русский архив. 1914. № 1.

Шаховской А.А. Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 372–408.

Штелин Я. Записка о последних двух днях царствования Петра III // Русский архив. 1909. № 7. Тетрадь II. С. 526–535.

Шумигорский Е.С. Екатерина Ивановна Нелидова. М.: Захаров, 2008.

Шумигорский Е.С. Император Павел I. Жизнь и царствование. М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2014. Шумигорский Е.С. Императрица Мария Федоровна // Русский архив. 1890. № 10; 1891. № 1.С. 5–29; 1891. № 4. С. 433–465.

Примечания

1

Здесь и далее эпиграфы цитируются по изданию: Сегюр С. де. Собр. соч.: в 5 т. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2009.

2

Терещенко А. Опыт обозрения жизни сановников, управлявших иностранными делами в России. СПб., 1837. Часть II: Канцлеры. С. 204.

3

Ростопчин Ф.В. Мои записки, написанные в десять минут, или Я сам без прикрас // Мысли вслух на Красном крыльце / Ростопчин Ф.В. М.: Институт русской цивилизации, 2014. С. 503.

4

Жилец, по словарю В.И. Даля, – это «уездный дворянин, живший при государе временно, на воинской службе».

5

Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 187.

6

Вигель Ф.Ф. Воспоминания. М.: Университетская типография (Катков и Ко), 1864. Ч. 4. С. 24.

7

Разрядный архив – хранилище родословных документов боярства и дворянства.

8

Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. М.: ЭКСМО, 2007. С. 8.

9

Русский биографический словарь: в 25 т. / Русское историческое общество. Петроград: Типография Акционерного Общества «Кадима», 1918. Том 17: Романова – Рясовский. С. 238.

10

Панин Н.П. Мои сношения с Ростопчиным // Русский архив. 1909. № 7, II тетрадь. С. 445.

11

Смирновский П.В. История русской литературы девятнадцатого века. СПб.: Петербургский Учебный Магазин, 1902. Вып. V. С. 116–141.

12

Руммель В.В., Голубцов В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий: в 2 т. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1887. Т. 2. С. 344.

13

Письмо графа С.Р. Воронцова брату графу А.Р. Воронцову // Воронцовский архив. Т. IX. С. 145.

14

Рябинин Д.Д. Биография графа С.Р. Воронцова // Русский архив. 1879. № 3. С. 306.

15

Ростопчин Ф.В. Письмо к князю Сергею Николаевичу Долгорукову от 6 августа 1796 г. со стихами // Русский архив. 1888. № 7. C.268.

16

Комаровский Е.Ф. Мемуары // Державный сфинкс: сб. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999. С. 20–23.

17

Ростопчин Ф.В. Путешествие в Пруссию // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 298.

18

Гофман Э.Т.А. Необыкновенные страдания директора театра // Собр. соч.: в 6 т. М.: Художественная литература, 1991. Т. 1.

19

Комаровский Е.Ф. Мемуары // Державный сфинкс: сб. С. 21.

20

Ростопчин Ф.В. Путешествие в Пруссию // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 289.

21

Ростопчин Ф.В. «Ох, французы!» // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 347.

22

Ростопчин Ф.В. Путешествие в Пруссию // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 289.

23

Стерн Л. Сентиментальное путешествие по Франции и Италии. М.: Художественная литература, 1968. С. 4.

24

Там же.

25

Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. М.: Художественная литература, 1968. С. 46.

26

Там же. С. 153.

27

Ростопчин Ф.В. Путешествие в Пруссию // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 287.

28

Там же. С. 289.

29

Пушкин А.С. Станционный смотритель // Полн. собр. соч. в одном томе. М.: Альфа-книга, 2010. С. 978.

30

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Бедная Лиза: сб. М.: Эксмо, 2007. С. 56–57.

31

Ростопчин Ф.В. Путешествие в Пруссию // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 344.

32

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Бедная Лиза: сб. С. 128.

33

Ростопчин Ф.В. Путешествие в Пруссию // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 287.

34

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. М.: АСТ, 2005. С. 4.

35

Ростопчин Ф.В. Путешествие в Пруссию // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 344.

36

Ростопчин Ф.В. Письмо к князю Сергею Николаевичу Долгорукову от 6 августа 1796 г. со стихами // Русский архив. 1888. № 7. С. 268.

37

Головина В.Н., графиня. Воспоминания. М.: Захаров, 2006. С. 28.

38

Ростопчин Ф.В. Плуг и Соха // Ростопчин Ф.В. Мысли вслух на Красном крыльце. С. 98.

39

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 83.

40

«Военно-энцикл. лексикон» Зедделера, I, 390 // Русская старина. Т. 54. С. 303.

41

Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791) / сост. В.С. Лопатин. М.: Наука, 1997.

42

Лопатин В.С. Светлейший князь Потемкин. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. С. 140.

43

Цебриков Р.М. Вокруг Очакова. 1788 год. Дневник очевидца // Русская старина. 1895. сентябрь. С. 175–176.

44

Там же. С. 208.

45

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 5. С. 81.

46

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: 12 писем графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 4. С. 409.

47

Ростопчин Ф.В. Письмо князю Багратиону от 6 августа 1812 г. // 1812 год в воспоминаниях, переписке и рассказах современников. М.: Военное издательство, 2001. С. 94.

48

Руммель В.В., Голубцов В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Т. 2. С. 344.

49

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 81.

50

Там же.

51

Гоголь Н.В. Мертвые души. М.: АСТ Люкс, 2005. С. 48.

52

Автограф. РГАДА. Ф. 1. Оп. 1/1. Д. 43. Л. 20–21об. Письмо опубликовано: Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка (1769–1791) / сост. В.С. Лопатин. М.: Наука, 1997.

53

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 81–82.

54

Там же. С. 84.

55

Лопатин В. Князь Потемкин – оклеветанный исполин // Информационно-аналитическое издание фонда исторической перспективы «Столетие». 2012. 19 октября.

56

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 82.

57

Там же. С. 81.

58

Бумаги графа Семена Романовича Воронцова // Архив князя Воронцова. М.: Типография Грачева и Ко, 1876. Кн. 8. Перевод с французского на русский язык из издания: Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 92.

59

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 106–107.

60

Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. С. 46.

61

Тихонравов Н.С. Граф Ф.В. Растопчин и литература в 1812 году. СПб.: Типография Королева и Кº, 1854. С. 4–5.

62

Рябинин Д.Д. Биография графа С.Р. Воронцова // Русский архив. 1879. № 3. С. 307–308.

63

Завадовский П.В. Письмо к графу А.Р. Воронцову от 28 июля 1794 г. // Архив князя Воронцова. М.: Типография Лебедева, 1877. Кн. 12. С. 122.

64

Завадовский П.В. Письмо к графу А.Р. Воронцову от 5 августа 1796 г. // Там же. С. 167.

65

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 9. С. 67.

66

Головина В.Н., графиня. Воспоминания. С. 116.

67

Шумигорский Е. Императрица Мария Федоровна // Русский архив. 1891. № 1. С. 25.

68

Валишевский К.Ф. Павел I. Сын Екатерины Великой. М.: АСТ: Астрель, 2003.

69

Саблуков Н.А. Записки генерала Н.А. Саблукова о временах императора Павла и о кончине этого государя. М.: Фонд «Преображение», 2002. С. 31. А также: Саблуков Н.А. Записки Н.А. Саблукова / пер. С.А. Рачинского, предисл. К. Военского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Изд. 2-е. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1908.

70

Родовой замок семьи Марии Федоровны.

71

Холмогоры – место ссылки Анны Леопольдовны и Антона Ульриха Брауншвейгского, родителей свергнутого российского императора Иоанна VI Антоновича.

72

Шумигорский Е. Императрица Мария Федоровна // Русский архив. 1891. № 4. С. 457.

73

Там же. С. 461.

74

Бумаги графа Семена Романовича Воронцова // Архив князя Воронцова. М.: Типография Грачева и Ко, 1876. Кн. 8. Перевод с французского на русский язык из издания: Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 92.

75

Шумигорский Е. Императрица Мария Федоровна // Русский архив. 1891. № 4. С. 459.

76

Там же. С. 459.

77

Там же. С. 463. Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон, воспитательница детей французского короля Людовика XIV, сочетавшаяся морганатическим браком с королем-солнцем после смерти королевы Марии Терезии.

78

Бумаги графа Семена Романовича Воронцова // Архив князя Воронцова. М.: Типография Грачева и Ко, 1876. Кн. 8. Перевод с французского на русский язык из издания: Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 110.

79

Там же.

80

Там же. С. 109.

81

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 91.

82

Там же. С. 110.

83

Там же.

84

Екатерина II. Записки. СПб.: Азбука-классика, 2009. С. 189.

85

Там же. С. 188.

86

Там же. С. 189.

87

Например, В.С. Лопатин.

88

Зазулина Н. Миссия великого князя. Путешествие Павла Петровича в 1781–1782 годах. М.: Бослен, 2015. С. 410–417.

89

Там же. С. 412.

90

Шумигорский Е. Императрица Мария Федоровна // Русский архив. 1890. № 10. С. 116.

91

У истоков российской государственности: исследования и материалы. СПб.: Юридический центр Пресс, 2013. Сб. 6. С. 48.

92

Автограф. РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2607. Л. 32.

93

Шумигорский Е. Императрица Мария Федоровна // Русский архив. 1890. № 5. С. 70.

94

Этюп – место в графстве Монбельяр, где в графском замке до своего замужества проживала супруга Павла Мария Федоровна, в те времена – София Доротея Августа Луиза Вюртембергская.

95

Храповицкий А.В. Дневник. 1782–1793 // История России и Дома Романовых в мемуарах современников XVII–XX. Екатерина II. Искусство управлять. М.: Фонд Сергея Дубова, 2008. С. 80.

96

Брикнер А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1888. Ч. 1. С. 30.

97

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 1. С. 117.

98

Чарторижский А., князь. Воспоминания и письма. М.: Захаров, 2010. С. 126.

99

Бартенев П.И. Примечание к «Автобиографии графа Семена Романовича Воронцова» // Русский архив. 1876. № 1. С. 52.

100

Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1885. Т. 42. С. 247.

101

Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову, 1794–1795 // Русский архив. 1876. № 2. С. 207.

102

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 154.

103

Брикнер А. Материалы для жизнеописания графа Никиты Петровича Панина. СПб.: Типография Императорской академии наук, 1888. Ч. 1. С. 69.

104

Там же. С. 56–57.

105

Головина В.Н., графиня. Воспоминания. С. 73.

106

Дмитриев М.А. Мелочи из запаса моей памяти / изд. Русского архива. М.: Типография Грачева и Ко, 1869. С. 233–234.

107

Там же.

108

Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 4. С. 401.

109

София – почтовая станция на пути в Гатчину.

110

Чарторижский А., князь. Воспоминания и письма. С. 86.

111

Саблуков Н.А. Записки Н.А. Саблукова / пер. С.А. Рачинского, предисл. К. Военского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Изд. 2-е. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1908. С.

112

Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 75.

113

Там же. С. 76.

114

Там же. С. 77.

115

Елизавета Алексеевна, великая княгиня. О кончине Екатерины Великой. Письмо от 29 января 1797 года // Русский архив. 1909. № 1. С. 18.

116

Там же. С. 18–19.

117

Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 79.

118

Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 81.

119

Там же.

120

Бартенев П.И. Новонайденные бумаги графа Ф.В. Ростопчина // Русский архив. 1881. Тетрадь III. С. 218.

121

Любопытные и достопамятные деяния и анекдоты государя императора Павла Петровича. 1796. Из записок А.Т. Болотова // Русский архив. 1864. № 7–8. С. 757–758.

122

Пушкин А.С. Замечания о бунте // Полн. собр. соч. в одном томе. С. 1199.

123

Ростопчин Ф.В. Замечание графа Ф.В. Ростопчина // Русский архив. 1911. № 5. С. 26.

124

Там же.

125

Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 85.

126

Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.: Книжный Клуб Книговек, 2016. С. 113.

127

Тургенев А.М. Записки // Русская старина. 1885. № 9. С. 365–390.

128

Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 78.

129

Письма графа С.Р. Воронцова «Намерение оставаться в Англии» и «Опасение быть отозванным из Англии» // Воронцовский архив. М.: Типография Грачева и Ко, 1876. Т. X. С. 5–6.

130

Приказы первых трех дней царствования императора Павла, отданные при пароле великому князю Александру Павловичу // Русская старина. 1870. Т. I. Изд. 2-е. С. 417.

131

Хвостов В.С. Записки // Русский архив. 1870. № 3. С. 591.

132

Русский архив. 1876. № 5. С. 81.

133

Вести из России в Англию: 12 писем графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 5. С. 83.

134

Саблуков Н.А. Записки Н.А. Саблукова.

135

Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года. СПб.: Типография II Отделения Собственной Е.И.В Канцелярии, 1830. Т. XXIV. Документ № 17.588. – 1796, Ноября 29. – Воинский устав – О полевой пехотной службе. Часть пятая. Глава IV «О лучшем способе, как выучить солдат и привести полк в порядок, не изнуряя людей», пункты 10, 11.

136

Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года. Т. XXIV. Документ № 17.588. – 1796, Ноября 29. – Воинский устав – О полевой пехотной службе. Часть вторая. Глава IV «О шаржировании», пункт 7.

137

Саблуков Н.А. Записки Н.А. Саблукова.

138

Болотов А.Т. Любопытные и достопамятные деяния и анекдоты государя императора Павла Петровича. Из «Записок» А.Т. Болотова // Русский архив. 1864. № 2. С. 206.

139

Комаровский Е.Ф. Мемуары // Державный сфинкс: сб. С. 38.

140

Болотов А.Т. Любопытные и достопамятные деяния и анекдоты государя императора Павла Петровича. Из «Записок» А.Т. Болотова // Русский архив. 1864. № 2. С. 207.

141

Муравьев-Апостол М.И. Из рассказов декабриста Матвея Ивановича Муравьева-Апостола // Русский архив. 1888. № 11. С. 371–372.

142

Воронцов С.Р. Записка графа С.Р. Воронцова о русском войске // Русский архив. 1876. № 11. С. 345–361.

143

Воронцов С.Р. Письма графа С.Р. Воронцова к графу Ф.В. Ростопчину // Русский архив. 1872. № 11. С. 2188.

144

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 5. С. 86.

145

Там же.

146

Головина В.П., графиня. Воспоминания. С. 117–118.

147

Там же. С. 120.

148

Ростопчин Ф.В. Письмо к одной просительнице // Русский архив. 1908. № 2. С. 295–296.

149

Чарторижский А., князь. Воспоминания и письма. С. 139.

150

Валишевский К. Роман императрицы. Екатерина II. Вокруг трона. Сын великой Екатерины Павел I. М.: Альфа-книга, 2014. С. 874.

151

Булацель П.Ф. Пуотье-де-ла-Фромандиер // Русский архив. 1902. № 8. С. 667.

152

Чехов А.П. Вишневый сад.

153

Титов А. Ростовская городская дума в первые годы царствования Павла I // Русский архив. 1898. № 2. С. 292.

154

Персонаж комедии Пьера Бомарше «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность».

155

Головина В.П., графиня. Воспоминания. С. 148.

156

Толстой М.В. Мои воспоминания // Русский архив. 1881. Тетрадь I (2). С. 311.

157

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 160.

158

Там же. С. 160.

159

Там же. С. 164.

160

Там же. С. 164.

161

Вяземский П.А. Записные книжки (1813–1848). М.: Издательство Академии наук СССР, 1963. С. 275.

162

Рябинин Д.Д. Биография графа С.Р. Воронцова // Русский архив. 1879. № 1, 2, 3. С. 318.

163

Там же. С. 319.

164

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 9. С. 69.

165

Глинка С.Н. Записки. М.: Захаров, 2004. С. 267.

166

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 9. С. 66.

167

Там же. С. 70.

168

Там же. С. 66.

169

Александренко В.Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII веке: в 2 т. Варшава: Типография Варшавского учебного округа, Краковское предместье № 3, 1897. С. 530; перевод с французского мой.

170

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 9. С. 76.

171

Там же. С. 66.

172

Там же. С. 67.

173

Вяземский П.А. Старая записная книжка. М.: Захаров, 2003.

174

Письмо Ираклия к императору Павлу I от 3 февраля 1797 года. Цит. по: Дубровин Н. Георгий XII, последний царь Грузии, и присоединение ея к России. СПб.: Типография Департамента уделов, 1867. С. 41.

175

Ростопчин Ф.В. Две записки Ростопчина князю В.Н. Горчакову // Русский архив. 1888. № 7. С. 291.

176

Ростопчин Ф.В. Письмо к графу С.Р. Воронцову от 14 января 1798 г. // Русский архив. 1876. № 5. С. 88.

177

Рябинин Д.Д. Людовик XVIII в России // Русский архив. 1877. № 9. С. 58.

178

Бестужев М.А. Записки // Русская старина. 1870. Т. 1. С. 257.

179

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 166.

180

Толстой М.В. Воспоминания графа М.В. Толстого // Русский архив. 1881. № 3. С. 118.

181

Глинка С.Н. Записки. С. 264.

182

Булгаковы А. и К. Братья Булгаковы. Переписка: в 3 т. М.: Захаров, 2010. Т. II. С. 385–386.

183

Глинка С.Н. Записки. С. 262–266.

184

Ростопчин Ф.В. Записка о политических отношениях России в последние месяцы Павловского царствования // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 87.

185

Там же. С. 91.

186

Там же. С. 88.

187

Глинка С.Н. Записки. С. 262–263.

188

Там же. С. 267.

189

Ростопчин Ф.В. Записка о политических отношениях России в последние месяцы Павловского царствования // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 90.

190

Там же. С. 94.

191

Там же. С. 95.

192

Там же.

193

Александренко В.Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII веке: в 2 т. Варшава: Типография Варшавского учебного округа, Краковское предместье № 3, 1897. С. 77.

194

Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.: Книжный Клуб Книговек, 2016. С. 300.

195

Вяземский П.А. Выдержки из старой записной книжки, начатой в 1813 году. «И.Б. Пестель и Ф.В. Ростопчин» // Русский архив. 1875. № 12. С. 440.

196

Ростопчин Ф.В. Вести из России в Англию: письма графа Ф.В. Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 9. С. 76.

197

Вигель Ф.Ф. Воспоминания: в 7 т. М.: Университетская типография (Катков и Ко), 1864. Т. 1. С. 161.

198

Из записок архиепископа Леонида Ярославского. 1856–1857 // Русский архив. 1906. № 4. С. 597–598.

199

Вяземский П.А. Старая записная книжка. М.: Захаров, 2000. С. 75.

200

Ростопчин Ф.В. Записка о политических отношениях России в последние месяцы Павловского царствования // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 96.

201

Юрий Тынянов. Подпоручик Киже.

202

Евгений Вюртембергский. Достоверный рассказ о моих приключениях в 1801 году // Время Павла и его смерть. Записки современников и участников события 11-го марта 1801 года / сост. Г. Балицкий. М.: Русская Быль, 1908. С. 160.

203

Ливен Д.Х. Из записок княгини Ливен / пер. В. фон-Штейн // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. Изд. 2-е. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1908. С. 215–243.

204

Записки Августа Коцебу. Неизданное сочинение Августа Коцебу об императоре Павле I / пер., примеч. А.Б. Лобанова-Ростовского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. С. 315–423.

205

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 169.

206

Барант П. де. Из воспоминаний барона Баранта // Русский архив. 1890. № 10. С. 226.

207

Елизавета Алексеевна, великая княгиня. О кончине Павла Петровича. Письмо от 13 марта 1801 г. // Русский архив. 1909. № 1. С. 24.

208

Там же.

209

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 170–171.

210

Попов А.Н. Эпизоды из истории 1812 года // Русский архив. 1892. № 8. С. 401.

211

Ростопчин Ф.В. Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 86.

212

Головина В.П., графиня. Воспоминания. С. 320.

213

Там же. С. 166.

214

Там же.

215

Там же.

216

Там же. С. 168.

217

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 167.

218

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 171–172.

219

Там же. С. 176.

220

Бартенев П.И. / Русский архив. 1908. № 6. С. 273.

221

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 175.

222

Ростопчин Ф.В. Плуг и соха // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 104.

223

Воронцов С.Р. О внутреннем управлении в России // Русский архив. 1881. Тетрадь II. С. 155–174.

224

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 168.

225

Вяземский А.И. Из писем князя Андрея Ивановича Вяземского к графу Александру Романовичу Воронцову // Русский архив. 1911. № 12. С. 521.

226

Русский архив. 1909. № 9. С. 2.

227

Ростопчин Ф.В. Плуг и соха // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 99–100.

228

Там же. С. 108.

229

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 518.

230

Ростопчин Ф.В. «Ох, французы!» // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 362–363.

231

Там же. С. 364.

232

Там же. С. 362.

233

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 176.

234

Александренко В.Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII веке: в 2 т. Варшава: Типография Варшавского учебного округа, Краковское предместье № 3, 1897. Т. 2. С. 230.

235

Дубровин Н. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (1807–1829 годы). М.: Государственная публичная историческая библиотека России. [год?] С. 8.

236

Ростопчин Ф.В. Мысли вслух на Красном крыльце // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 421.

237

Шишков А. Рассуждение о любви к Отечеству. Чтение в Беседе любителей Русского слова. СПб.: Медицинская типография, 1812. Кн. 5. С. 54.

238

Ростопчин Ф.В. Письмо Силы Андреевича Богатырева к одному приятелю в Москве // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 425.

239

Ростопчин Ф.В. Мысли вслух на Красном крыльце // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 424.

240

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 177.

241

Морошкин М.Я. Иезуиты в России с царствования Екатерины II и до нашего времени. СПб., 1870. Ч. 2. С. 502–503.

242

Сборник Императорского русского исторического общества. СПб., 1893. Т. 88. С. 266.

243

Ростопчин Ф.В. Вести, или Убитый живой // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 483.

244

Фюзиль Л. Записки актрисы Луизы Фюзиль // Русский архив. 1910. № 2. Тетрадь I. С. 182.

245

Записка князя А. Чарторижского о цензуре, сентября 4 дня 1805 г. // Русский архив. 1908. № 7. С. 429.

246

Глинка С.Н. Записки. С. 262–263.

247

Там же.

248

Благово Д. Рассказы бабушки. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1885. С. 188–189.

249

Ростопчин Ф.В. Вести, или Убитый живой // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 483.

250

Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика / сост., вступ. ст. и коммент. Л.В. Дерюгиной. М.: Искусство, 1984. С. 145.

251

Там же.

252

Там же.

253

Глинка С.Н. Записки. С. 275.

254

Там же.

255

Там же. С. 276.

256

Там же.

257

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. Опыт исторического исследования. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1912. Т. II. С. 720.

258

Головина В.П., графиня. Воспоминания. С. 293.

259

Там же. С. 294.

260

Там же. С. 296.

261

Там же. С. 182.

262

Ростопчин Ф.В. Записка о мартинистах, представленная в 1811 году // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 141.

263

Ростопчин Ф.В. Письмо графа Ф.В. Ростопчина к великой княгине Екатерине Павловне // Русский архив. 1878. № 6. С. 270.

264

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 207.

265

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 208.

266

Лонгинов Н.М. Письмо Н.М. Лонгинова в Лондон к графу С.Р. Воронцову. Санкт-Петербург, 13 сентября 1812 года // Русский архив. 1882. № 4. С. 177.

267

К истории двенадцатого года. Дипломатические депеши о ссылке Сперанского // Русский архив. 1882. № 4. С. 171.

268

Лонгинов Н.М. Письмо Н.М. Лонгинова в Лондон к графу С.Р. Воронцову. Санкт-Петербург, 13 сентября 1812 года // Русский архив. 1882. № 4. С. 190.

269

Сафонович В.И. Воспоминания // Русский архив. 1903. № 1. С. 116.

270

Пушкин А.С. Капитанская дочка // Полн. собр. соч. в одном томе. С. 1071.

271

Мацеевич Л.С. Одесские заметки о М.Л. Магницком // Русский архив. 1898. № 2. С. 228.

272

Русский архив. 1880. Тетрадь II. С. 239.

273

Первый опыт пользы от воздухоплавания: секретное письмо императора Александра Павловича к московскому губернатору Н.В. Обрескову. Май 1812 // Русский архив. 1898. № 1. С. 86.

274

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 424.

275

Ростопчин Ф.В. Письмо графа Ф.В. Ростопчина к князю А.Н. Голицыну // Русский архив. 1895. № 12. С. 484.

276

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 424.

277

Хомутова А.Г. Воспоминания А.Г. Хомутовой о Москве в 1812 году // Русский архив. 1891. № 11. С. 313.

278

Русский архив. 1880. № 2. С. 239.

279

Туркестанова В.И. Переписка Кристина с княжной Туркестановой // Русский архив. 1912. № 12. Тетрадь III. С. 534.

280

Там же. С. 348.

281

Ростопчин Ф.В. Письмо графа Ф.В. Ростопчина к князю А.Н. Голицыну // Русский архив. 1895. № 12. С. 484.

282

Хомутова А.Г. Воспоминания А.Г. Хомутовой о Москве в 1812 году // Русский архив. 1891. № 11. С. 318–319.

283

Там же. С. 313–314.

284

Ростопчин Ф.В. Письмо графа Ф.В. Ростопчина к князю А.Н. Голицыну // Русский архив. 1895. № 12. С. 485.

285

Панаев В.И. Воспоминания.

286

Зотов Р.М. Два брата, или Москва в 1812 году. М.: Современник, 1987.

287

Михайловский-Данилевский А.И., генерал-лейтенант. Отечественная война 1812 года. М.: Захаров, 2004. С. 127.

288

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. I. С. 112.

289

Ростопчин Ф.В. Письмо графа Ф.В. Ростопчина к князю А.Н. Голицыну // Русский архив. 1895. № 12. С. 484–485.

290

Нарышкина Н. Война и время // Звезда. СПб., 2009. № 9.

291

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 181.

292

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 439.

293

Сталь А.Л.Ж. де. 1812 год. Госпожа Сталь в России // Русский архив. 1912. № 8. С. 545.

294

Русский архив. 1910. № 8. С. 609.

295

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 543.

296

Клаузевиц К. фон. 1812 год. Поход в Россию. М.: Захаров, 2004. С. 21.

297

Попов А.Н. Отечественная война 1812 года. М.: Минувшее, 2009. Т. II. С. 727.

298

Толстой Л.Н. Война и мир. М.: Издательство «Э», 2016. Т. III–IV. С. 211.

299

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ростопчина к графам Воронцовым // Русский архив. 1908. № 6. Тетрадь II. С. 274.

300

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 530.

301

Ростопчин Ф.В. Два письма графа Ф.В. Ростопчина к князю Багратиону 1812 года // Русский архив. 1896. № 4. С. 563.

302

Замечания о войне 1812 года начальника штаба 1-й Западной армии генерал-майора Алексея Петровича Ермолова // Отдел рукописей Российской государственной библиотеки, № поступления М-9878-1. С. 90.

303

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. Опыт исторического исследования. Т. I. С. 120.

304

Михайловский-Данилевский А.И., генерал-лейтенант. Отечественная война 1812 года. С. 134.

305

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. III–IV. С. 409.

306

Стендаль. Москва в первые два дня вступления в нее французов // Русский архив. 1891. № 8. С. 495.

307

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к А.Ф. Брокеру // Русский архив. 1868. № 12. С. 1899.

308

Булгаков А.Я. Новые подлинные черты из истории Отечественной войны 1812 года // Русский архив. 1864. № 11–12. С. 1197.

309

РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 3465. Ч. 2. Л. 322. Сведение бывшего в штате Московской полиции следственного пристава титулярного советника кавалера Вороненко.

310

Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 146.

311

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 536.

312

Паустовский К.Г. Повесть о жизни. Книга третья. Начало неведомого века.

313

Жиркевич И.С. Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789–1848. М.: Кучково Поле/ Беркут, 2009.

314

Бургонь А.Ж.Б. Показания сержанта Наполеоновой армии Бургонья // Русский архив. 1910. № 6. II тетрадь. С. 220.

315

Лонгинов Н.М. Письма к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1912. № 4. Тетрадь I. С. 538.

316

Бартенев П.И. Примечания // Сперанский М.М. 1) Пермское письмо его к Александру Павловичу и 2) Оправдательная его записка. Русский архив. 1892. № 1. С. 80.

317

Бестужев-Рюмин А.Д. Записки о 1812 годе // Русский архив. 1910. № 5. Тетрадь II. С. 82.

318

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 242.

319

Там же. С. 218.

320

Нарышкина Н. Война и время // Звезда. СПб., 2009. № 9.

321

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 218.

322

Нарышкина Н. Война и время // Звезда. СПб., 2009. № 9.

323

Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников. 1812–1815 гг. СПб., 1882. С. 32–33.

324

Брокер А.Ф. Его записки и биография // Русский архив. 1868. № 9. С. 1413–1436.

325

Ростопчин Ф.В. Записка о мартинистах, представленная в 1811 году // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 146.

326

Ростопчин Ф.В. Письмо графа Ф.В. Ростопчина к князю А.Н. Голицыну // Русский архив. 1895. № 12. С. 484.

327

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 425.

328

Там же. С. 435.

329

Там же. С. 435–436.

330

Там же. С. 443.

331

Там же. С. 446.

332

Лонгинов Н.М. Письма к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1912. № 4. Тетрадь I. С. 505.

333

Силей Дж. Р. Барон Штейн; из книги «Жизнь и времена Штейна» // Русский архив. 1880. № 2. С. 426–466.

334

Хомутова А.Г. Воспоминания А.Г. Хомутовой о Москве в 1812 году // Русский архив. 1891. № 11. С. 315–317.

335

Ростопчин Ф.В. Четыре письма графа Ф.В. Ростопчина к графу П.А. Толстому 1812 года // Русский архив. 1885. № 11. С. 410.

336

Хомутова А.Г. Воспоминания А.Г. Хомутовой о Москве в 1812 году // Русский архив. 1891. № 11. С. 322.

337

Самооправдание императора Александра Павловича в письме к великой княгине Екатерине Павловне. 18 сентября 1812 г. // Русский архив. 1911. № 2. Тетрадь I. С. 304.

338

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 268.

339

Там же. С. 270.

340

Там же. С. 271.

341

Там же. С. 270–271.

342

Русский биографический словарь. Том 17: Романова – Рясовский. С. 284.

343

Лонгинов Н.М. Письма к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1912. № 4. Тетрадь II. С. 543.

344

ЦГВИА. Ф. 1/л. Оп. 1. Д. 3574. Ч. IV. Л. 15. Подлинник. Письмо М.И. Кутузова Ф.В. Ростопчину с просьбой о срочном принятии мер для перевозки раненых.

345

Мартос А.И. Записки инженерного офицера Мартоса о Турецкой войне в царствование Александра Павловича, 1806–1812 // Русский архив. 1893. № 8. С. 483.

346

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 263.

347

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к графу П.А. Толстому в 1812 году // Русский архив. 1885. № 11. Тетрадь III. С. 411.

348

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 234–235.

349

Письмо Я.В. Виллие к гр. Ф.В. Ростопчину от 1 сентября 1812 года // Русский архив. 1866. № 5. С. 691.

350

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 282.

351

Там же.

352

Там же. С. 284

353

Там же. С. 285.

354

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. III–IV. С. 395.

355

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 546.

356

Вигель Ф.Ф. Москва и Петербург // Русский архив. 1893. № 8. С. 574.

357

Шаховской А.А Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 399.

358

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 521.

359

Русский архив. 1880. № III (2). С. 372.

360

Булгаков А.Я. Русские и Наполеон Бонапарте // Русский архив. 1908. № 8. С. 507–554.

361

Ростопчин Ф.В. Афиши 1812 года, или Дружеские послания от главнокомандующего в Москве к жителям ее // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 154–155.

362

Шаховской А.А. Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 397–398.

363

Муравьев-Карский Н.Н. Записки Николая Николаевича Муравьева-Карского // Русский архив. 1885. № 11. Тетрадь III. С. 346.

364

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 534.

365

Ростопчин Ф.В. Оправдательное письмо графа Ростопчина к А.Ф. Лабзину. 29 мая 1813 (Москва) // Русский архив. 1912. № 4. С. 605.

366

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 234–235.

367

Русский архив. 1892. № 8. С. 534.

368

Шаховской А.А. Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 397.

369

Ростопчин Ф.В. Записки о 1812 годе // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 286.

370

Там же.

371

Шаховской А.А. Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 388.

372

Русский архив. 1892. № 8. С. 544.

373

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 554.

374

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 543.

375

Маракуев М.И. Записки ростовца М.И. Маракуева // Русский архив. 1907. № 5. С. 126.

376

Шаховской А.А. Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 374.

377

Ростопчин Ф.В. Четыре письма графа Ф.В. Ростопчина к графу П.А. Толстому 1812 года // Русский архив. 1885. № 11. С. 412.

378

Там же С. 413.

379

Михайловский-Данилевский А.И., генерал-лейтенант. Отечественная война 1812 года. С. 144.

380

Ростопчин Ф.В. Письма к императору Александру Павловичу в 1812 году // Русский архив. 1892. № 8. С. 538.

381

Ланжерон А.Ф. Записки графа Ланжерона // Русский архив. 1895. № 10. С. 150.

382

Там же. С. 151.

383

Хомутова А.Г. Воспоминания А.Г. Хомутовой о Москве в 1812 году // Русский архив. 1891. № 11. С. 309–329.

384

Вилсон Р.Т. Повествование о событиях, случившихся во время вторжения Наполеона Бонапарта в Россию и при отступлении французской армии в 1812 году. М.: РОССПЭН, 2008. С. 160–161.

385

Там же. С. 161–162.

386

Ростопчин Ф.В. Из путевых записок 1815 года // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 495.

387

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 560–561.

388

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 562.

389

Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа. 1812 год. Отечественная война. 1813 год. Освобождение Нидерландов. М.: Языки славянской культуры, 2001. С. 80.

390

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 564.

391

Генерал-майора Иловайского 4-го рапорт // Русский архив. 1866. № 6. С. 695.

392

Русский архив. 1866. № 5. С. 692–693.

393

Там же. С. 694.

394

Ростопчин Ф.В. Предписание гр. Ростопчина Броницкому капитан-исправнику Давыдову // Русский архив. 1866. № 5. С. 692.

395

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ростопчина о Москве после Французского нашествия. К С.К. Вязмитинову // Русский архив. 1881. Тетрадь III. С. 223.

396

Бенкендорф А.Х. Записки Бенкендорфа. 1812 год. Отечественная война. 1813 год. Освобождение Нидерландов. М.: С. 79.

397

Кутузов М.И. Сборник документов. M., 1954. Т. IV, ч. I. С. 183–184.

398

Дубровин Н.Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I. М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2006. С. 429.

399

Ростопчин Ф.В. Оправдательное письмо графа Ростопчина к А.Ф. Лабзину. 29 мая 1813 (Москва) // Русский архив. 1912. № 4. С. 605.

400

Ростопчин Ф.В. Афиши 1812 года, или Дружеские послания от главнокомандующего в Москве к жителям ее // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 160.

401

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. III–IV. С. 696.

402

Ростопчин Ф.В. Афиши 1812 года, или Дружеские послания от главнокомандующего в Москве к жителям ее // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 161.

403

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Там же. С. 570.

404

Лонгинов Н.М. Письма к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1912. № 4. Тетрадь I. С. 520.

405

Там же. С. 524.

406

Вяземский П.А. Старая записная книжка. Ч. 1.

407

Ростопчин Ф.В. Оправдательное письмо графа Ростопчина к А.Ф. Лабзину. 29 мая 1813 (Москва) // Русский архив. 1912. № 4. С. 604.

408

Знаменский П.В. Чтения из истории русской церкви во время царствования Александра. Казань: Тип. имп. ун-та, 1885. С. 26.

409

Ростопчин Ф.В. Оправдательное письмо графа Ростопчина к А.Ф. Лабзину. 29 мая 1813 (Москва) // Русский архив. 1912. № 4. С. 605.

410

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 571–572.

411

Воронцов С.Р. Письма графа Семена Романовича Воронцова к графу Ф.В. Растопчину // Русский архив. 1872. № 11. С. 2185.

412

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ростопчина к графам Воронцовым // Русский архив. 1908. № 6. Тетрадь II. С. 273.

413

Там же. С. 274.

414

Попов А.Н. Отечественная война 1812 года. М.: Минувшее, 2009. Т. II. С. 727.

415

Ростопчин Ф.В. Ростопчинские письма // Русский архив. 1887. № 2. С. 182.

416

Там же. С. 185.

417

Воронцов С.Р. Письма графа Семена Романовича Воронцова к графу Ф.В. Растопчину // Русский архив. 1872. № 11. С. 2188.

418

Там же. С. 2190.

419

Там же. С. 2194–2195.

420

Ростопчин Ф.В. Письма Александру I // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 582.

421

Русский вестник. 1813. № 5. Соч. 301.

422

Там же.

423

Там же.

424

Там же.

425

Вяземский П.А. Записные книжки (1813–1848). М.: Издательство Академии наук СССР, 1963. С. 23.

426

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. I–II. С. 378.

427

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ростопчина к графу С.Р. Воронцову // Русский архив. 1876. № 12. С. 424.

428

Русский вестник. 1813. № 5.

429

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ростопчина к графам Воронцовым // Русский архив. 1908. № 6. Тетрадь II. С. 272.

430

Туркестанова В.И. Переписка Кристина с княжной Туркестановой // Русский архив. 1912. № 12. Тетрадь III. С. 504.

431

Хомутов С.Г. Из дневника свитского офицера // Русский архив. 1870. № 1. С. 168.

432

Там же. С. 174.

433

Братья Булгаковы. Переписка. Т. I. С. 446.

434

Вяземский П.А. Старая записная книжка. М.: Захаров, 2003. С. 81.

435

Туркестанова В.И. Переписка Кристина с княжной Туркестановой // Русский архив. 1913. № 4–5. С. 535.

436

Там же. С. 546.

437

Дмитриев М.А. Мелочи из запаса моей памяти / изд. Русского архива. М.: Типография Грачева и Ко, 1869. С. 246.

438

Туркестанова В.И. Переписка Кристина с княжной Туркестановой // Русский архив. 1913. № 4–5. С. 543.

439

Братья Булгаковы. Переписка. Т. I. С. 479.

440

Там же. С. 466.

441

Там же.

442

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к А.Ф. Брокеру // Русский архив. 1868. № 12. С. 1873.

443

Там же. С. 1875.

444

Там же. С. 1887.

445

Ростопчин Ф.В. Из путевых записок 1815 года // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 487.

446

Там же. С. 488.

447

Братья Булгаковы. Переписка. Т. I. С. 498.

448

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к А.Ф. Брокеру // Русский архив. 1868. № 12. С. 1897.

449

Воронцов С.Р. Письма графа С.Р. Воронцова к графу Ф.В. Ростопчину // Русский архив. 1872. № 11. С. 2208.

450

Там же. С. 2202.

451

Там же. С. 2200.

452

Там же. С. 2204, 2208.

453

Там же. С. 2214.

454

Бутурлин М.Д. Записки графа Михаила Дмитриевича Бутурлина // Русский архив. 1897. № 3. С. 436.

455

Шаховская-Глебова-Стрешнева Е.Ф. Княжна Туркестанова, фрейлина Высочайшего двора // Русский архив. 1914. № 1. С. 10.

456

Там же.

457

Там же.

458

Лонгинов М.Н. Черты для биографии графа Ф.В. Ростопчина // Русский архив. 1868. № 10. С. 1675.

459

Там же.

460

Там же.

461

Там же.

462

Там же. С. 1674.

463

Шаховской А.А. Двенадцатый год. Воспоминания князя А.А. Шаховского // Русский архив. 1886. № 11. С. 400.

464

Братья Булгаковы. Переписка. Т. I. С. 576.

465

Там же. С. 577.

466

Воронцов С.Р. Письма графа С.Р. Воронцова к графу Ф.В. Ростопчину // Русский архив. 1872. № 11. С. 2233–2234.

467

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 33.

468

Из писем князя П.А. Вяземского к А.Я. Булгакову // Русский архив. 1879. № 4. С. 518.

469

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 42, 87.

470

Прозвище герцога Александра Вюртембергского упоминается в примечании к письму А.Я. Булгакова к К.Я. Булгакову, см.: Русский архив. 1901. № 3. С. 457. В издании «Братья Булгаковы. Переписка» (М.: Захаров, 2010) это примечание не приводится.

471

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 252.

472

Там же. С. 122.

473

Там же. С. 216.

474

Братья Булгаковы. Переписка. Т. I. С. 577–578.

475

Там же. Т. II. С. 113, 222.

476

Ростопчин Ф.В. Правда о пожаре Москвы // Мысли вслух на Красном крыльце. С. 186.

477

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 331.

478

Письма А.Я. Булгакова // Русский архив. 1901. № 4. С. 576. В издании «Братья Булгаковы. Переписка» (М.: Захаров, 2010) эта часть письма отсутствует.

479

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 345.

480

Там же. С. 342.

481

Там же. С. 362.

482

Герцен А.И. Былое и думы. М.: ЭКСМО, 2007. С. 158.

483

Там же. С. 160.

484

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 354.

485

Дубровин Н.Ф. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I. М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2006. С. 366.

486

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 350.

487

Братья Булгаковы. Переписка. Т. II. С. 400.

488

Там же. С. 409.

489

Там же. С. 98, 128.

490

Там же. С. 393.

491

Там же. С. 394.

492

Там же. С. 413.

493

Там же. С. 414.

494

Там же.

495

Лонгинов М.Н. Черты для биографии графа Ф.В. Ростопчина // Русский архив. 1868. № 10. С. 1675.

496

Булгаков А.Я. Как умирал граф Ф.В. Ростопчин. Письмо к графу М.С. Воронцову // Русский архив. 1893. № 1. С. 41.

497

Витберг А.Л. Записки архитектора Витберга // Русская старина. 1872. Апрель. С. 558.

498

Там же. С. 559.

499

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. III–IV. С. 116.

500

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. I–II. С. 444.

501

Там же. С. 468.

502

Там же. Т. III–IV. С. 323.

503

Там же. С. 391–392.

Content

Лев Портной
Граф Ростопчин. История незаурядного генерал-губернатора Москвы

Нет, ребята, все не так, все не так, ребята (Педагогические размышления над книгой Л. Портного «Граф Ростопчин»)

Глава 1

ROMANCE Air: «Je suis Lindor»

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Заключение

Список использованных источников и литературы

Примечания