Данил Рябчиков

Утешение средневековой музыкой. Путеводитель для современного слушателя

© Д. В. Рябчиков, текст, фото, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Предисловие

Однажды современных первоклассников попросили нарисовать картинку по четверостишию Пушкина:

Бразды пушистые взрывая,

Летит кибитка удалая;

Ямщик сидит на облучке

в тулупе, в красном кушаке.

Начнем с того, что из всех слов самыми понятными оказались тулуп и кушак. Кибитка в представлении детишек оказалась летательным аппаратом. Почему? Ну написано же: «летит кибитка удалая». У некоторых она оказалась еще и похожей на кубик («КУБитка»). Летающая удалая ки(у)битка занимается весьма воинственным делом: она «взрывает». Что или, вернее, кого? Бразды пушистые. Это зверьки такие (пушистые же!), помесь бобра с дроздом. То, что по правилам тогда должно быть «браздов» детей не смутило, и на бедных пушистых браздов посыпались с кибитки гранаты и бомбы.

За геноцидом «браздов» наблюдает некая личность в тулупе, красном кушаке и с лопатой. Это ямщик. Носитель тулупа и кушака, по мнению детей, никакого отношения не имеет к кибитке и творимым ею безобразиям. Рожденный копать летать (на кибитке) не может!1

Такая история произошла с известными строками из романа «Евгений Онегин», созданного менее двух столетий назад. Для младших школьников контекст этих строчек утерян, и звучат они для них почти как стихи на другом языке. Что же происходит с музыкальными произведениями, записанными в X, XII и XIV веках? Их контекст еще более далек от нас, чем контекст произведений XIX века от современных первоклассников. Обречены ли мы на этот «геноцид браздов» при столкновении со средневековой музыкой или все же можем ее понять?

Часто о средневековых музыкальных произведениях пишут, что они текстомузыкальны. Но что это значит? Значит ли это, что музыка подчеркивает смыслы текста? Но разве не то же самое можно услышать, например, в романсах? Или речь идет о других взаимоотношениях текста и музыки? И если да, то можем ли мы их понять? И если да, то что нам даст это знание? Наконец, что же такого мы можем услышать в средневековой музыке, что может быть важным для нас сегодня?

Я задавал себе эти вопросы не раз, слушая средневековую музыку, составляя программы с ней, репетируя и исполняя ее. Музыкальные теоретики XII–XIII веков писали, что музыка может врачевать нравы, усмирять гнев, не давать впасть в уныние и радовать печальных. Боэций – один из самых уважаемых в Средние века мыслителей – считал, что искусство не излечивает, а продлевает страдания. В «Утешении философией»[1] он называет поэтических муз распутными лицедейками:

– Кто позволил этим распутным лицедейкам приблизиться к больному, ведь они не только не облегчают его страдания целебными средствами, но, напротив, питают его сладкой отравой?2

Однако Гильом де Машо – один из самых известных композиторов Средневековья – в нескольких своих произведениях возражал Боэцию, считая, что музыка продлевает жизнь даже в страдании путем эстетизации и интернализации горя, его проживания и переживания. И если не вместо, то вместе с утешением философией возможно утешение музыкой.

Я уже несколько раз употребил местоимения первого лица. Помню, когда в студенчестве читал «Самопознание» Николая Бердяева, возмущался обилием в философской книге отсылок к себе и своему опыту. Тогда мне это казалось каким-то самолюбованием. Со временем я понял, что «я» – это один из самых удобных предметов анализа, всегда доступный.

Когда же мы переходим к разговору о произведениях искусства (не важно, какого – музыкального или литературного), собственный опыт становится еще более значимым. Вот как это сформулировал Владимир Губайловский, говоря о литературной критике (впрочем, его размышления применимы к любому искусству, не только к литературе):

Всякое суждение литературного критика либо субъективно, либо неточно. Или, другими словами: точное суждение всегда субъективно, а объективное – неточно.

Точное суждение о тексте возможно только в том случае, если ты этот текст любишь, если он проник в тебя, стал частью тебя самого. Но тогда ты неизбежно, фатально субъективен.

Стремясь к объективности оценки, мы последовательно устраняем себя из суждения – и тем самым неизбежно отдаляем себя от текста. Мы ухватываем только общий контур, и только этот контур мы можем интерпретировать в объективных общих терминах, терминах, понятных не только нам, но и другим читателям. Становясь объективнее, мы становимся приблизительнее^3.

Общение с произведением искусства меняет нас, оно в каком-то смысле становится частью нас самих. О чем-то своем, внутреннем, сложно сказать, красиво ли оно. Красиво ли мое чувство? Для ответа на этот вопрос нужно в буквальном смысле выйти из себя, посмотреть на себя со стороны, перестать быть собой. Если музыкальное произведение не стало для меня событием, то произошла ли моя встреча с произведением искусства и могу ли я тогда вообще рассуждать об этом произведении как о произведении искусства?

Мне кажется, что поделиться любовью – это лучший способ о чем-то рассказать, и я попробую на страницах этой книги говорить только о тех средневековых композиторах и музыкальных жанрах, которых я люблю и встреча с которыми что-то во мне изменила. Конечно, это выбор в известном смысле произвольный. Например, здесь вы почти ничего не найдете об итальянской музыке XIV века: я недостаточно ее люблю, чтобы рассказывать о ней.

В книге пять частей. Первая посвящена григорианскому пению, его средневековой истории и особенностям. Вторая часть состоит из очерков о нескольких средневековых композиторах; о том, как устроена их музыка и чем она может быть интересна сегодня. Однако большинство дошедших до нас музыкальных произведений анонимны. Их автор нам неизвестен, и было бы странно ограничить книгу рассказом только об известных композиторах. Третья посвящена средневековым музыкальным жанрам: тому, как они организованы и как их можно слушать. Четвертая часть представляет описание современной истории исполнения средневековой музыки. Именно с записями и концертами (а не нотными текстами и теоретическими трактатами) сталкиваются чаще всего слушатели этой музыки, и, возможно, история записи и ансамблей средневековой музыки сможет помочь понять, почему эта музыка звучит именно так, а не иначе. Затем я посчитал, что только одного моего взгляда будет недостаточно, и попросил нескольких известных современных исполнителей ответить на вопросы, как они впервые столкнулись со средневековой музыкой, как они ее полюбили и что думают о ней сегодня, – с их ответами вы ознакомитесь в пятой части книги.

Часть I

Григорианское пение

Григорианское пение

Термин «григорианское пение» не самый удачный, особенно если применять его ко всем разновидностям литургических певческих традиций в католической церкви. На латыни последние назывались musica plana или cantus planus, но их аналоги («плавная музыка» и «плавный распев» соотвественно) на русском языке не прижились, в отличие, например, от английского (plainchant) или французского (plain-chant) языков. Понятие «григорианский хорал» применительно к этой музыке звучит еще хуже, потому что это пение одноголосно и может исполняться даже соло, в одиночку, а слово «хорал» наводит на другие мысли.

«Григорианский» (или «григорианское»), в названии тоже вводит в заблуждение, потому что эта певческая традиция не связана с папой римским Григорием I Великим (ок. 540–604; годы понтификата: 590–604) и появилась, вероятно, спустя более полутора веков после его смерти. Давайте попробуем разобраться, что представляет собой это пение и как оно зародилось.

Насколько мы можем судить, пение псалмов звучало на богослужениях первых христианских общин. Впрочем, в первые века христианства значение пения было не столь велико, и певчий на латыни обозначался словом lector (буквально: «чтец»). Вероятно, их задачей было только донесение слова, пусть и путем пропевания, а не обычного чтения. Только с VI века начинается распространение слова cantor (буквально: «певец») для обозначения церковных певчих. Кристофер Пейдж[2] в книге Christian West and Its singers находит как минимум девять упоминаний в источниках VI века из самых разных уголков Западной Европы – от Неаполя до Тура. Подразумевает ли это, что важность тогда приобрели не только сами слова, но и то, как они распевались?

Вероятно, в конце VII века была создана Schola Cantorum. Слово schola на латыни того времени означало не школу или учебное заведение, а, скорее, место, где находились клирики, или просто группу клириков. Таким образом, Schola Cantorum – это собрание клириков-певчих, помогающих папе римскому во время богослужения. В основом оно пополнялось благодаря сиротским домам, а помимо участия в службах одной из важных задач Schola Cantorum стало обучение литургическому пению.

В созданном около 700 года Ordo Romanus I подробно описано, кто и как должен действовать во время папской пасхальной службы в базилике Санта-Мария-Маджоре. В Ordo Romanus I певцы не только называются канторами, а место их нахождения – Schola Cantorum, но и указываются разные типы песнопений мессы и то, как именно эти песнопения исполняются – соло, всем хором в унисон или иным образом.

Дальнейшее развитие литургического пения Западной Европы также было связано с римским престолом, а точнее, с удивительной поездкой римского первосвященника на север, на территорию современной Франции. Это путешествие было уникальным, потому что в течение первого тысячелетия от Рождества Христова папа римский пересек Альпы лишь однажды. Сложная политическая ситуация заставила Стефана III (годы понтификата: 752–757) искать союза с королем франков Пипином Коротким (714–768). Длительные переговоры привели к удовлетворительному решению для обеих сторон. 28 июля 754 года в базилике Сен-Дени папа Стефан III собственноручно короновал Пипина Короткого и провел таинство миропомазания для его сыновей, включая будущего Карла Великого и его младшего брата Карломана. В ответ Пипин Короткий в 756 году покорил Ломбардию и передал обширные земли в Италии Святому престолу, совершив так называемый «Пипинов дар».

Этот дар сыграл ключевую роль в формировании крупного теократического государства в Европе, подчиненного власти папы римского. Еще таким образом были установлены тесные связи между понтификами и франкскими правителями и их наследниками, впоследствии взошедшими на престолы в качестве императоров Священной Римской империи и королей Франции. Это событие оказало значительное влияние на будущий политический и культурный ход европейской истории.

Для истории музыки этот уникальный визит папы римского так далеко на север значим прежде всего тем, что он принес, по словам Валафрида Страбона (808–849), учителя императора Запада Карла Лысого и аббата знаменитого монастыря Райхенау, «лучшее знание о [литургическом. – Д. Р.] пении, которое сейчас любит практически вся Франкия»4.

В 760-е годы в Руан для обучения римскому литургическому пению был послан Симеон, secundus, то есть второе лицо папской Schola Cantorum. Необычный выбор Руана (а не Парижа и других крупных городов) был связан с тем, что епископом там был брат Пипина Короткого – Ремедий. До нас дошло письмо папы Павла I, преемника Стефана III на римской кафедре, королю Пипину, в котором папа сообщает о решении отозвать Симеона из Руана в Рим в связи со смертью руководителя Schola Cantorum Георгия.

Руан был не единственным местом взаимодействия певчих Рима и Франкии при Каролингах. Вероятно, еще более важная роль досталась Мецу. Именно там во второй половине VIII века была собрана первая вне Рима коллегия певцов – Schola Cantorum. Она была настолько хороша, что уже в конце VIII века певчие предпочитали обучаться в Меце, а не в Риме.

Мец был священным местом для короля Пипина и его потомков. Именно там находилась могила одного из основателей династии Каролингов – святого Арнульфа Мецского. Но еще в большей степени своим возвышением Мец обязан деятельности святого Хродеганга (ок. 712–766). Хродеганг происходил из знатной семьи, был хранителем печати у Карла Мартелла, а при Пипине Коротком стал епископом Меца.

Святой Хродеганг также был одним из тех, кто сопровождал папу Стефана III в пути через Альпы на встречу с королем франков. Святой пользовался исключительным доверием и уважением как светской, так и религиозной власти. Возможно, в связи с этим написанный им небольшой устав для собора Меца, известный как Устав святого Хродеганга, стал одним из самых распространенных монашеских уставов в Европе.

Вероятно, именно при Хродеганге в Меце был создан сплав франкских и римских литургических песнопений, которые позднее будут названы григорианским пением. Знаменитый историк Павел Диакон (ок. 720 – ок. 799) в «Деяниях мецских епископов» (Gesta episcoporum Mettensium, ок. 784) пишет, что при Хродеганге клирики «с избытком наполнены были божественным законом и римским пением». Даже через 100 лет, в 870-е годы, ломбардский летописец Андрей Бергамский в «Хронике Андрея, пресвитера Бергамского» (Andreae presbyteri Bergomatis chronicon) называл Мец «источником пения, который звучит по всей Франкии и Италии по сей день как украшение многих городов и церквей».

Блаженный Ноткер Заика (ок. 840–914), монах Санкт-Галленского аббатства и один из самых известных раннесредневековых композиторов, и вовсе считал, что «в наше время все церковное пение называется мецским напевом»5. Вот так, не григорианским называлось сначала это пение, а мецским!

Свидетельство Ноткера особенно важно. Утверждение нового франко-римского, мецского, пения происходило в еще частично языческой Германии. Некоторые из первых рукописей с невменно́й нотацией происходят из Баварии, а санкт-галленские рукописи (начиная с конца IX века) – одни из самых важных источников григорианского пения.

Церковь Сан-Пьер-о-Ноннен в Меце, которая, вероятно, помнит то время, когда григорианское пение называлось мецским напевом. Фото автора

Как же так получилось, что франко-римское, мецское, пение стало называться григорианским?

Папа римский Григорий I Великий почитается и православными, и католиками, и протестантами, и считается одним из Учителей Церкви. Историк конца VI века Григорий Турский писал, что папа Григорий «был настолько сведущ в науке грамматики, диалектики и риторики, что считали, что во всем Риме не было равного ему человека»6. Григорий Великий оставил после себя немало книг: проповедей, правил и толкований, но про музыку ни в одной не упоминается. Также ни один из ранних римских источников не приводит сведений о том, что папа Григорий I сочинял когда-либо музыку, и не сообщает даже о выраженном интересе его к таковой.

Впервые как автор музыки Григорий Великий упомянут в двух источниках середины IX века (один манускрипт происходит из Монцы, второй – из Компьеня). В этих рукописях содержится троп Gregorius præsul meritis, в тексте которого упоминается, что папа Григорий составил книгу с музыкальным искусством для Schola Cantorum (Tunc composes hunc libellum musicæ artis Scholæ Cantorum). Но Schola Cantorum, как вы уже знаете, впервые встречается в римских источниках через много десятилетий после понтификата Григория I.

Этот троп был очень популярен в Средние века и дошел до нас во многих источниках VIII–XVI веков; сохранились и его многоголосные обработки, сделанные уже позже, в эпоху Ренессанса. Самая ранняя из дошедших до нас версий тропа (второй половины VIII века) содержит несколько иную редакцию текста. О церковной музыке там практически не говорится, есть лишь слова renovavit et auxit Carmina: «обновил и расширил сборник песнопений» (возможно, речь идет об обиходных песнопениях папской капеллы). Впрочем, даже эти слова можно отнести не к самой музыке, а к небольшим изменениям в последовательности службы, которые произошли во времена Григория I.

Одной из причин популярности тропа Gregorius præsul meritis и легенды о Григории Великом как об изобретателе григорианского хорала, возможно, стали традиционные изображения папы Григория, в которых его обязательными атрибутами стали голубь как символ Святого Духа и переписчик, которому папа диктует свои произведения. Со временем на этих изображениях стали появляться нотные знаки – невмы. Например, подобное изображение встречается в санкт-галленской рукописи XI века, так называемом «Антифонарии Харткера» (см. рис. 1 на вклейке).

В том же XI веке было сочинено еще одно песнопение – Sanctissimus namque Gregorius, – в котором в том числе выражалась благодарность папе Григорию I за дар музыки. Тогда легенду о Григории Великом и изобретенном им григорианском пении было уже не остановить. Почему это произошло? Почему было так важно связать литургическое пение в церкви с его именем? Возможно, потому что появившееся в конце VIII века в Меце и Руане (а это все же не самые известные религиозные центры Европы!) и распространившееся в немецких землях новое литургическое пение вряд ли смогло бы так быстро вытеснить иные певческие традиции на территории Южной Европы, не обладай это новое пение авторитетом папы римского Григория I, всеми почитаемого Учителя Церкви.

Средневековые музыкальные рукописи донесли до нас тысячи григорианских песнопений. Существуют самые разные варианты их классификации – В зависимости от их текста, в зависимости от их принадлежности к тому или иному музыкальному ладу, по сложности или по их месту в католическом богослужении.

Центром богослужения в католицизме сегодня, как и в Средние века, является месса. К моменту возникновения мецского пения общая структура мессы уже сложилась. Впрочем, части ее могли иногда меняться. Так, синод в Аахене в 789 году постановил петь Credo по всему франкскому государству, и император Священной Римской империи Генрих II на своей коронации в Риме (1002) требовал у папы Бенедикта VIII включить Credo в мессу. Это свидетельствует о существовавшей на тот момент значительной разнице в структуре богослужения в Риме и во всей остальной империи. По другим источникам мы знаем, что вскоре после этого Credo стало обязательной частью мессы в Риме.

В разные периоды годового цикла структура мессы могла меняться (например, во время Великого поста), но в общем порядок песнопений в этой службе можно представить следующим образом:

1. Интроит (от лат. introitus – «вступление», «вход») – входное песнопение;

2. Кирие (от греч. и лат. Kyrie eleison – «Господи, помилуй»). Кирие состоит из трех частей: Kyrie eleison, Christe eleison («Христос, помилуй») и снова Kyrie eleison. Обычно каждая из этих составных частей повторяется трижды;

3. Глория (Gloria in excelsis Deo – «Слава в вышних Богу») – гимн, основанный на ангельской песни из Евангелия от Луки: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк. 2:14[3]). Введен в состав мессы, вероятно, папой Симмахом (годы понтификата: 498–514);

4. Градуал – песнопение в форме респонсория, в котором хоровые и сольные части чередуются. Текст песнопения обычно основан на псалмах;

5. Аллилуйя – еще одно из песнопений в форме респонсория, в котором хор поет «Аллилуйя», а сольные части зачастую обладают обильными мелизматическими украшениями и являются одними из самых технически сложных среди григорианских песнопений;

16. Тракт (от лат. tractus) – песнопение, служащее заменой Аллилуйи в покаянные дни. Обычно поется соло или небольшим ансамблем;

17. Секвенция (от средневекового лат. sequentia – «последование», от sequens – «следующий») – жанр, зародившийся, вероятно, в IX веке. О нем мы обязательно поговорим отдельно. Изначально они были связаны с Аллилуйей и звучали вместо ее повторения;

18. Кредо (Credo) – песнопение, основанное на тексте Символа веры «Верую во единаго Бога…» (лат. Credo in unum Deum);

19. Офферторий (позднелат. offertorium – «дароприношение») – песнопение, которое поется в соответствии со своим названием, то есть во время дароприношения – приношения хлеба и вина на алтарь. Изначально пелось в форме респонсория с чередованием хоровых и сольных частей. В XIII веке нередко стало звучать только в сокращенном виде с исполнением только хоровой части;

10. Санктус (от лат. Sanctus – «свят»), иногда называется Sanctus-Benedictus по входящей в песнопение второй части – Benedictus. Текст обеих частей песнопения представляет собой немного измененные библейские цитаты. Первая фраза («Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Полны небеса и земля славы Твоей») восходит ко стиху 3 главы 6 Книги пророка Исаии: «И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы Его!». Вторая фраза («Осанна в вышних! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!») восходит ко стиху 9 главы 21 Евангелия от Матфея: «…Народ же, предшествовавший и сопровождавший, восклицал: осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!»;

11. Agnus Dei (с лат. – «Агнец Божий»). Песнопение введено в мессу, вероятно, папой Сергием I (годы понтификата: 687–701);

12. Коммунио (лат. communio – «причастие») – песнопение, исполняемое во время причастия;

13. Ite missa est (с лат. – «Можете идти, месса окончена») – небольшое песнопение, завершающее мессу. Собственно, формула Ite missa est и есть завершение мессы. Впервые она, вероятно, встречается в упомянутом выше Ordo Romanus I. В некоторые покаянные дни, когда в службе отсутствовала Gloria, вместо Ite missa est звучало Benedicamus Domino («Благословим Господа»).

Песнопения 2, 3, 8, 10, 11, 13 (Kyrie, Gloria, Credo, Sanctus, Agnus Dei и Ite missa est) составляют ординарий мессы – неизменные произведения, обязательно звучащие во всех (или почти во всех) мессах. Остальные песнопения составляют проприй – особенные произведения мессы, которые могли меняться в зависимости от особенностей службы – дня годового литургического цикла, местного церковного праздника и т. д.

Средневековые музыкальные рукописи донесли до нас многие тысячи григорианских песнопений, вот только песнопений ординария среди них совсем немного – каждое из них исчисляется десятками, реже – парой сотен песнопений, а Credo и вовсе до XV века чаще всего пелось на одну мелодию (реже – на несколько других)! Возможно, объяснением этому может служить все еще существовавшая в период раннего и Высокого Средневековья практика пения песнопений ординария всей общиной, а не только образованными и высококлассными певцами. Бо́льшая же часть дошедшего до нас григорианского репертуара мелодически, пожалуй, слишком сложна, чтобы исполняться всей паствой.

Как же так получилось, что григорианская литургия стала требовать специальных певческих умений и навыков? Один из ответов мы, наверное, можем найти в Уставе святого Бенедикта – одном из самых популярных монашеских уставов в истории.

Святой Бенедикт Нурсийский (480–547) был реформатором монашества и основателем монашеского ордена, носящего теперь его имя. Интересно, что основным источником сведений о жизни святого Бенедикта является книга «Диалоги» папы римского Григория I Великого. Устав святого Бенедикта, пожалуй, был главной вслед за Библией книгой для всех монахов Средневековья, даже тех, кто не держался бенедиктинских традиций. Многие последующие реформы монашества в той или иной форме провозглашали возвращение к Уставу святого Бенедикта.

Центром монашеской жизни этот устав полагает общинное богослужение, которое считает «делом Божиим» (opus Dei). Послушания у монахов могут быть различными, но вот «дело Божие», их общее дело, – одно. Так, глава 43 устава предписывает: «Как только прозвучит сигнал о времени богослужения, пусть каждый, оставив все, что у него есть в руках, поспешит со всей быстротой, но с серьезностью, чтобы не было повода для легкомыслия. Да не будет ничего предпочтительнее дела Божиего».

Общинное богослужение по Уставу святого Бенедикта включает в себя не только мессу, но и другие дневные службы, а также ночное бдение (всего восемь канонических Часов). На Часах пелись все 150 библейских псалмов в течение недели; тексты их порой разбивались на фрагменты по нескольку строк и звучали в разных сочетаниях на разных службах. Поскольку расписание служб зависело от количества часов в течение светового дня, то число служб зимой и летом различалось. Конечно, могли быть какие-то другие, локальные, особенности построения суточных служб в том или ином монастыре, но так или иначе все псалмы распевались в течение недели.

Давайте отметим две важные особенности устава, которые оказали большое влияние на развитие григорианского пения. Первое: пение псалмов и литургических песнопений – это «дело Божие». Второе: еженедельно пропевались все псалмы, монахи знали Псалтирь наизусть.

Мы как-то изначально, пожалуй, ждем от богослужебных песнопений проповеднической роли. Чтобы они обращались к пастве, к людям в церкви, убеждали нас, настраивали нас. Собственно, это и есть привычное свойство музыки. Мы идем на концерт, чтобы музыка что-то говорила нам. Григорианские песнопения же по большей части иные: они – часть «дела Божиего», направлены Богу, поются перед Ним. Может на службе и не быть никаких слушателей, только один Слушатель; перед Ним должно быть показано самое высокое искусство, на какое способен человек.

Возможно, поэтому даже в самых простых формулах, на которых построено, например, чтение Евангелий, текст звучит деперсонализированно, как будто не только без выражения, но словно и без ударений вовсе. Будто чувственная экспрессивность максимально отдаляется. Вероятно, авторы этих песнопений действовали по слову Бога, данному Моисею в главе 20 Исхода: «Если же будешь делать Мне жертвенник из камней, то не сооружай его из тесаных, ибо как скоро наложишь на них тесло твое, то осквернишь их» (Исх. 20:25). Григорианские песнопения сооружались как из камней нетесанных, потому что были частью жертвенника, частью общинной службы Богу.

Более тонкие и музыкально развитые песнопения тоже не экспрессивны (в романтическом понимании этого слова) и, скорее, лишь подчеркивают синтаксическую структуру текста, чем отдельные слова. Для нас сейчас кажется логичным выделять ключевые слова, отражая тем самым смысл текста музыкально, но в григорианике такого нет: самые важные слова в песнопениях совсем не всегда звучат выше других или распеваются дольше, но структура текста поддерживается обязательно. Музыкальные каденции[4] приходятся на конец текстуальных фраз.

Впрочем, иногда некоторые слова словно подчеркиваются. Джон Стивенс в своей книге «Слова и музыка в Средние века» заметил:

Звучание слов обычно не имеет прямого звукоподражания; если я говорю «лошадь», или «стол», или «парламент», или «любовь», я не издаю звук, который непосредственно представляет лошадь или стол (или что-то еще) или какой-либо их аспект. Знак является чисто условным.

С другой стороны, если я говорю «кукушка», «вой» или «мурлыканье», я издаю звук, который, хотя обычно воспринимается как чисто конвенциональный, изначально имел звукоподражательное отношение к обозначаемому и может быть снова сделан таковым^7.

Вот такую музыку речи григорианские песнопения порой подхватывают и, по словам Стивенса, стилизуют почти по-детски, играя, например, повторениями слогов в некоторых словах, таких как turtur («горлица»). Это совсем не обязательное условие. Многие григорианские песнопения не пользуются этой возможностью, но такое взаимоотношение музыки речи и мелодии само по себе примечательно.

Отказ от подчеркивания смысла слова музыкой, аналогично обтесыванию камня жертвенника, виден и еще в двух особенностях григорианики: 1) один и тот же текст в зависимости от местности или литургического контекста мог быть спет на разные мелодии, в том числе и в одном и том же монастыре с перерывом в несколько дней! 2) одна и та же мелодия могла использоваться для самых разных текстов. Это касается и мелодических формул речитация, и более сложных конструкций.

Мелодические формулы, из которых состоят как простые, так и более сложные песнопения, позволяли запоминать удивительный объем музыкального материала: речь идет о многих часах музыки – объем просто непредставимый для нас, людей письменной культуры.

У этого искусства памяти – как музыкального, так и текстуального (помните, что все монахи знали библейскую книгу Псалтири наизусть?) – было одно довольно неожиданное последствие: цель пения библейского текста была в том, чтобы не обыденным образом, не простой речью, а исключительной – пением – донести библейский текст. Собственно, простые песнопения передают слова довольно четко, и все слова хорошо слышны. Вот только бо́льшая часть дошедших до нас григорианских песнопений обладает более продолжительными распевами: на один слог приходится порой довольно много звуков – настолько много, что неподготовленный слушатель может потерять за ними текст. Богатая мелодическая ткань – вещь, скорее, мешающая пониманию текста.

Но для тех, кто знал тексты наизусть и повторял их еженедельно, длительный распев не был проблемой. Тексты Псалтири, распеваемые монахами, не предназначались для публики и не были рассказом. Скорее, они предназначались для самой общины. Монахи творили «дело Божие» и за себя, и за весь мир. Они понимали текст и были уверены, что Бог его тоже понимает.

Конечно, не все григорианские песнопения столь мелодически развиты. Есть и довольно простые мелодии. Совсем простые называются силлабическими (от др. – греч. συλλαβή – «слог текста») – на один слог текста приходится один звук. Обычно гимны и ранние секвенции тяготеют именно к силлабике. Самые сложные – мелизматические (от др. – греч. мέλισμα – «песня», «напев») – таковы обычно такие части проприя, как градуал, тракт или офферторий. Впрочем, очень многие произведения находятся между этими полюсами.

Помимо жанровых обозначений, григорианские песнопения обычно различаются еще и по ладу. Лад, интуитивно и на практике, – вроде бы довольно простое понятие, однако с теоретической точки зрения вызывал сложности еще в Средние века. С одной стороны, сама идея восьми ладов если и не была непосредственно заимствована из греческой теории музыки, то ею вдохновлялась. С другой – уже для первых авторов применение этого конструкта к григорианскому мелосу вызывало сложности. Регино Прюмский, немецкий хронист и теоретик музыки IX века, аббат Прюмского монастыря, подразделяя распевы на лады на основании мелодического зачина, вынужден был добавить оговорку о том, что завершаться песнопения могут в другом ладу. Веком позже неизвестный автор трактата «Диалог о музыке» предложил определять лады по последней ноте произведения. Эту ноту так и принято называть в теории – финалис (finalis).

В зависимости от финалиса теоретики западноевропейского Средневековья выделяли четыре двойных лада, называемых на греческий манер:

1) прот (protus – «первый»; включает в себя первый и второй лады, финалис прота – нота ре);

2) девтер (deuterus – «второй»; включает в себя третий и четвертый лады, финалис девтера – нота ми);

3) трит (tritus – «третий»; охватывает пятый и шестой, финалис трита – нота фа);

4) тетрард (tetrardus – «четвертый»; состоит из седьмого и восьмого ладов, финалис тетрарда – нота соль).

Если песнопение главным образом звучит выше финалиса, его лад обычно относят к автентичным, а если и выше, и ниже, то к плагальным. Первый лад прота будет автентичным, а второй – плагальным. Аналогично будут подразделяться лады внутри девтера, трита и тетрарда.

Финалис был главным устоем лада, его центром. Другая нота, которая называлась реперкусса, была вторичным устоем лада и позволяла иным образом определять, к какому именно ладу (внутри двойного лада) относится произведение. Например, первый и второй лады относятся к проту, и их финалис – нота ре. Вот только в первом ладу реперкусса будет находиться на ноте ля, а во втором – на ноте фа. От этого будут меняться и тяготения внутри лада, и попевки, и, порой, общий характер песнопения. На реперкуссе лада также обычно звучат речитации. Впрочем, существенная часть григорианских песнопений обходится без речитации вовсе. Дэвид Хайли, проанализировав несколько тысяч песнопений, показал, что статистически самыми часто используемыми в средневековых григорианских произведениях стали первый лад (до четверти всех произведений, в зависимости от рукописи), за ним следуют восьмой и седьмой^8. Реже всего использовался трит (пятый и шестой лады), но в этом правиле бывали исключения. Со временем каждому ладу теоретики стали приписывать характер, называя один лад, например, сладостным, а другой – торжественным. Впрочем, согласия между собой в этом средневековые ученые не достигли.

Разговор о ладовом устройстве григорианских песнопений может показаться теоретическим, а для слушателя – удобным только для различения произведений с одинаковым текстом. Однако именно ладовость – одна из главных музыкальных особенностей григорианики, и переживание лада – одно из особых ощущений, возникающих при исполнении или прослушивании григорианского пения. В ладу каждая из ступеней обладает своим местом: есть более устойчивые и есть менее устойчивые. Между ними существует и то, что в русской теории музыки принято называть тяготением: некоторые ноты буквально тянутся к другим, и вся музыка словно преодолевает разные притяжения. В отличие от тональной музыки, в ладовой григорианике помимо тоники-финалиса – основного центра музыкального притяжения – есть и другие. Все это, помимо общего ощущения устойчивости, дает чувство преодоления, взлета. Мне представляется, что григорианские песнопения схожи в этом с романской архитектурой. Романские церкви, тяжелые, укорененные в земле, словно вырываются к небу, несут землю к небу. Григорианика порой производит схожее впечатление.

Григорианское пение одноголосно, и какие-то произведения могут исполняться сольно, но бо́льшая часть, вероятно, предназначена для исполнения вокальным ансамблем или хором. Иногда все участники ансамбля поют вместе одну мелодию одноголосно, но довольно часто используется чередование между двумя частями хора (антифонное пение) или между солистом и хором (респонсорий).

Антифонное пение (от греч. ἀντίφωνος – «звучащий в ответ», «откликающийся», «вторящий») – способ исполнения, при котором два хора или вокальных ансамбля звучат попеременно. Антифонное пение существовало в древнегреческой трагедии (хор делился на два полухория) и, возможно, даже в древнееврейском богослужении.

Впервые в таком значении слово «антифон» употребил, вероятно, Филон Александрийский (ок. 25 г. до Р. Х. – ок. 50 г. от Р. Х.), описывая богослужебную практику секты терапевтов. Традиционно считается, что антифонное пение в Западной Европе ввел и популяризировал святой Амвросий Медиоланский (ум. 397). Об этом писал еще святой Исидор Севильский (ум. 636). Но современные исследователи ставят это под сомнение: в сохранившихся сочинениях святого Амвросия нет об этом никаких упоминаний. Тем не менее с определенной долей уверенности можем сказать, что антифонное пение распространилось в VI–VIII веках.

В дальнейшем такое разделение литургического хора на две половины оказало влияние на архитектуру: в романских и готических храмах можно увидеть разделенные на две части хоры – место нахождения певцов во время службы.

Романский собор в Турне (Бельгия). Фото автора

Сейчас мы крайне редко можем услышать исполнение григорианских песнопений так, как они пелись в Средние века. Во-первых, соборы и церкви горели, разрушались, неоднократно перестраивались в соответствии с эстетикой более поздних эпох. За хорами появлялась стена, устанавливался орга́н (в большинстве церквей стационарного органа не было до заката позднего Средневековья) – и акустика менялась до неузнаваемости. Во-вторых, после Второго Ватиканского собора (1962–1965) произошло сильное уменьшение роли григорианского пения в жизни католической церкви. Его стало можно услышать только лишь в некоторых приходах и монастырях. Пожалуй, на концерте сейчас григорианику услышать можно чаще, чем на службе. В этом кроется третье отличие исполнения григорианских песнопений тогда и сейчас – концертная ситуация.

Хоры Бамбергского собора. Фото автора

На концерте эти произведения исполняются в отрыве от литургии, в отрыве от контекста. Раньше у них было свое место внутри всего действа, а на концерте они звучат как отдельные номера. Это само по себе не является чем-то чуждым средневековой эстетике. «История франков» Григория Турского (538/539– 593/594) описывает исполнение псалма-респонсория для короля во время пира в 585 году. Вот только и концертов с литургической музыкой в современном понимании не было, и стояли певцы, как вы уже знаете, иначе – не лицом к публике, а лицом друг к другу, двумя полухорами.

Другие виды средневековой западноевропейской традиции литургического пения

Наряду с григорианским (мецским) пением существовали в средневековой Западной Европе и другие традиции литургической монодии (одноголосия). Обычно исследователи осторожно говорят о четырех таких конкурентах григорианики – староримском пении, амвросианском, мосарабском и беневентском. Иногда речь еще заходит и о возможном галликанском пении, то есть пении, существовавшем на территории современной Франции до VIII века. К сожалению, от него не уцелело практически никаких музыкальных следов, только упоминания о практиках этого пения и мнение Валафрида Страбона о высоком качестве галльских певцов того времени и о том, что галликанские песнопения отличаются от принятых в Риме. Но, увы, мы не можем даже утверждать, что речь у Страбона идет о другом стиле пения, а не просто об иных мелодиях.

Под староримским подразумевается обычно пение, которое, возможно, существовало в папском Риме до прихода мецского распева. Можно встретить диски, названия и буклеты которых говорят об исполнении музыки догригорианской традиции, однако это, скорее всего, не так. Дошедшие до нас самые ранние рукописи с этими песнопениями датируются концом XI века. Музыка в этих рукописях несколько отличается от григорианских аналогов, и первые исследователи посчитали, что имеют дело с более ранними документами.

Отсутствие каких-либо источников с этим пением до 1070 года позволяет предположить, что речь идет скорее о смешении григорианской традиции и местных римских традиций XI века. Староримские песнопения более орнаментальны и распевны, но в общем функционируют подобно григорианским, опираются на схожие мелодии и мелодические формулы и отличаются, пожалуй, только поверхностными деталями.

Схожее мнение можно выразить и об амвросианском пении. Традиция возводит этот стиль пения к святому Амвросию Медиоланскому, епископу Милана и одному из четырех великих латинских Учителей Церкви. К нему же относят и особый амвросианский обряд, которому до сих пор следуют в миланской архиепархии. В самом обряде существуют различия с привычным григорианским, однако, увы, никаких источников амвросианского пения до XII века не обнаруживается. В этих рукописях есть некоторые отличия в структуре мессы (нет, например, Agnus Dei), а также существуют другие типы песнопений, но структурно эти песнопения близки к григорианским.

Если сравнивать три средневековые традиции литургического пения – амвросианскую, староримскую и григорианскую, – то амвросианские песнопения будут самыми орнаментальными и сложными. Впрочем, специалисты связывают это не столько с разницей в традициях пения, сколько со временем, когда эти традиции фиксируются в нотных рукописях: григорианские песнопения можно обнаружить в манускриптах IX века, староримские – XI века, а амвросианские – XII века. Возможно, этот процесс усложнения музыкального языка литургического пения был общим для всех западноевропейских церквей того времени. Если неподготовленному слушателю исполнить подряд песнопения этих трех традиций, он, вероятно, услышит разницу между произведениями, но вряд ли заподозрит, что речь идет о разных вариантах пения.

Мосарабами называют христиан, живших в мусульманских государствах Пиренейского полуострова, а мосарабским пением – традицию литургического одноголосия, сложившуюся там до Реконкисты. Толедо был крупным христианским центром еще в раннее Средневековье и религиозной столицей вестготской Испании. К VII веку, насколько мы можем судить, там сложились свой литургический обряд и свое пение, но в 712 году город был захвачен маврами. В 1085 году в ходе Реконкисты Толедо был завоеван Альфонсом VI Кастильским, и папа римский направил туда епископа, одновременно запретив существовавший обряд. Римский обряд вытеснил мосарабский в Каталонии еще в VIII веке, а в Арагоне, Кастилии и Леоне – во второй половине XI века.

В конце XV века кардинал Франсиско Хименес де Сиснерос (1437–1517) предпринял попытку спустя столетия возродить мосарабское пение, копировав ранние образцы. Музыковеды сейчас не могут с уверенностью сказать, к какому периоду относится эта музыка. Сохранились несколько рукописей XI века с довольно большим числом песнопений мессы, антифонов и респонсориев. Музыкально песнопения XI и XV веков сильно отличаются, и специалисты сомневаются, стоит ли их называть одним и тем же термином. Поэтому некоторые музыковеды используют понятие «испанский напев» (hispanic chant), объединяющий оба варианта пения.

Беневентское пение – пожалуй, самый редко упоминаемый вариант западноевопейского средневекового литургического пения. Под этим названием обычно говорят о традиции Юга Италии, сложившейся вокруг монастыря Монтекассино – того самого, где был создан орден бенедиктинцев. Сохранилось несколько рукописей XI–XII веков, записанных как в Италии, так и на противоположном берегу Адриатики, в которых наряду с григорианскими песнопениями приводятся и беневентские версии. Сохранилось буквально несколько сотен подобных произведений.

Музыкально беневентское пение схоже с амвросианским настолько, что папа Стефан IX, запрещая его в 1058 году, назвал его именно амвросианским. Папский престол в XI веке сделал немало для унификации богослужения и фактически устранил возможных конкурентов григорианского пения.

Секвенция

Об одном жанре песнопений мессы стоит рассказать особо, потому что он в течение нескольких веков служил чем-то вроде творческой лаборатории для композиторов Средневековья и повлиял на музыку многих последующих веков. Кроме того, этот жанр стал мостиком от григорианских песнопений к другим формам литургической средневековой западноевропейской музыки. Имя этому жанру – секвенция (sequentia).

Первые секвенции уже в VIII веке пелись на службах во Франкии вместе с Аллилуйей и были длинными бессловесными распевами. Аллилуйя на мессе исполнялась перед чтением Евангелия, вместе с ним являясь самой высокой точкой первой части службы. Поскольку перед чтением Евангелия обычно происходило торжественное шествие с Библией (которая в то время была чаще всего главным сокровищем каждой церкви), это было идеальным моментом для украшения пения искусными орнаментами – мелизмами. Эти длинные бессловесные распевы должны были напоминать ангельское пение, свидетельствуя о том, что небеса разверзаются перед чтением Евангелия.

В отличие от других песнопений мессы Аллилуйя и секвенции звучали реже, не всегда и не во всех монастырях; их мелодии сильно различаются в разных источниках. Интересно, что именно у этих искусных песнопений появились первые самостоятельные названия, а не жанровые обозначения, а также первые имена авторов. Григорианские песнопения в большинстве своем анонимны, но несколько имен авторов секвенций донесли до нас средневековые рукописи.

Эккехард IV Санкт-Галленский (ок. 980 – 1056/1057), монах и автор «Истории Санкт-Галленского монастыря» (Casus Sancti Galli) рассказывает о двух певцах (канторах) – Петре и Романе, – которые во времена Карла Великого были посланы из Рима в Мец с целью улучшить литургическое пение[5]. По дороге они остановились в Санкт-Галлене, и Роман решил остаться, а Петр последовал дальше, в Мец. В Меце Петр сочинил бессловесные мелодии для секвенций, которые назвал Metenses (Metensis major и Metensis minor, то есть большая и малая мецские), а Роман сочинил для санкт-галленских монахов мелодии Romana и Amena.

Времена Карла Великого, упомянутого Эккехардом, относятся к началу IX века, и имеющиеся у нас источники этого периода говорят о секвенции как о мелодии без слов. Но уже во второй половине IX века ситуация меняется: появляются рукописи, упоминающие о словах в секвенциях. Иногда такие секвенции даже называются иначе – проза (prosa, сокращение от prosa eloquentia – «простая речь»).

Другой санкт-галленский монах, Ноткер Заика, вспоминал, что у них в монастыре появился монах с севера современной Франции, бежавший от набегов викингов. У этого монаха была книжечка, в которой были записаны подтекстовки секвенций. Эти тексты Ноткеру не пришлись по душе, а вот сама идея – наоборот! Тогда он, считая, что сможет сделать лучше, начал подтекстовывать известные ему мелодии.

По свидетельству Эккехарда, именно Ноткер добавил текст к мелодиям монаха Романа, а также сочинил собственные секвенции – Frigdora и Occidentalia. Названия мелодий секвенций могли иногда иметь отношение к тексту: такова, например, секвенция Mater с текстом, посвященным Богоматери. Мелодии Virgo Plorans (плачущая дева) или Puella turbata (встревоженная девочка), по свидетельству Лори Кракенберг^9, часто шли с текстом Quid tu virgo, обращающимся к плачущей Рахили.

Впрочем, названия некоторых мелодий секвенций не удалось расшифровать, а в некоторых источниках и вовсе есть мелодии с названиями музыкальных инструментов – Cithara (кифара) или Tympanum (тимпаны). Значит ли это, что в этих мелодиях обыгрывалось звучание инструментов? Сложно сказать, не так-то уж они и отличаются от других секвенций музыкально.

Уже в секвенциях Ноткера Заики стала преобладать музыкальная форма AABBCCDD и т. д., где A, B, C, D и т. д. – это музыкальные фразы самой разной длины, повторяющиеся дважды, но с разным текстом. Целиком секвенции могли быть очень продолжительными музыкальными произведениями. Музыкальные фразы обычно заканчивались на финалисе или на других устойчивых ступенях лада, и вместе с повторяющейся структурой это давало какой-то удивительный и успокаивающий эффект сродни чтению английского детектива: читатель знает, что в конце добро восторжествует, а зло будет наказано.

В дальнейшем форма секвенции с двухкратным повторением длинных музыкальных фраз повлияет на другие средневековые музыкальные жанры, как литургические, так и светские, и даже инструментальные (такие, как эстампи).

В истории развития самой секвенции перелом произошел, вероятно, в начале XII века. Прекратились подтекстовки существовавших ранее бессловесных распевов – наоборот, начали распеваться имеющиеся тексты; фразы секвенций стали состоять из меньших блоков, секвенции – обладать регулярным метром, длина фраз перестала сильно варьироваться, а продолжительность самих произведений стала меньше. Исчезли также чудесные названия мелодий, и секвенции стали называться подобно другим произведениям – по первой строчке их текста.

Тридентский собор (1545–1563) и вовсе практически прекратил литургическую историю секвенции. В миссале папы Пия V (1570) осталось только четыре секвенции – Victime paschali laudis, Dies irae, Veni Sancte Spiritus и Lauda Sion. В XVIII веке в число разрешенных попала еще и секвенция Stabat mater. Вот только музыка всех этих секвенций встречается в рукописях уже после перелома в истории жанра, и ранних секвенций в литургии католической церкви не осталось. В любом случае, удивительно, но секвенция – это или единственный, или один из редких музыкальных жанров раннего Средневековья, чьи следы мы все еще можем услышать.

Имена первых средневековых композиторов, чья музыка дошла до нас, также связаны с жанром секвенции – это и упоминавшиеся монахи Петр и Роман, посетившие Санкт-Галлен, и санкт-галленский монах Ноткер Заика, а еще король Франции Роберт II Благочестивый (972–1031) и монах из Райхенау, хронист и поэт Герман Расслабленный (1013–1054).

После раздела о секвенции эта книга продолжит свое повествование по двум направлениям: одно из них будет посвящено композиторам, а другое – музыкальным жанрам.

Часть II

Средневековые композиторы

Адемар Шабанский

Эта книга посвящена в первую очередь именно музыке и ее восприятию сейчас, в наши дни, поэтому детали жизни композитора – это, возможно, не самое важное, но в случае Адемара Шабанского одно не только сложно отделить от другого: именно детали жизни и деятельности композитора разжигают интерес к его музыке. Не хотелось бы разве вам послушать музыку графа Калиостро[6] или Остапа Бендера (будь он реальным историческим персонажем)?

В 1854 году епископ Лиможа обратился к папе Пию IX с просьбой утвердить святого Марциала как современника Христа и одного из апостолов. Для епископа в такой просьбе не было ничего странного: в апостольство святого Марциала в Аквитании верили столетиями. Но вот папскую канцелярию запрос удивил: не только в Библии, но и ни в одном известном им документе он не упоминался. Затем пришел черед удивляться ученым, потому что нечасто приходится сталкиваться с такими масштабными мистификациями, тем более что все это оказалось делом рук Адемара Шабанского – выдающегося хрониста, каллиграфа, композитора XI века и одного из самых удивительных авантюристов Средневековья.

О жизни Адемара Шабанского мы знаем немало. Из всех композиторов Средневековья больше сведений до нас дошло, возможно, только о Гильоме де Машо (ок. 1300–1377), Пьере Абеляре (1079–1142) и святой Хильдегарде Бингенской (1098–1179). Адемар был не только автором известного «Хроникона Аквитании и Франции» (Chronicon Aquitanicum et Francicum) – важного источника сведений о жизни раннесредневековой Франции, – но и переписчиком (сохранилось около 450 листов рукописей, скопированных им), композитором (до наших дней дошло около 100 сочиненных им произведений: месс, секвенций, антифонов и т. д.). Но самое удивительное его достижение – он заставил тысячи людей на протяжении сотен лет верить, что святой Марциал был апостолом Христа.

Основным источником сведений о Марциале остается святой Григорий Турский (538/539–593/594), епископ Тура и франкский историк. Он писал, что в 250 году из Рима с целью крещения галлов вышла группа епископов, в том числе знаменитый святой Дионисий (тот самый Сен-Дени, в честь которого названа готическая базилика около Парижа). В этой группе был и Марциал, живший, по словам Григория Турского, «в Лиможе в особой святости». Григорий также описал место захоронения Марциала и чудеса, происходившие рядом с этим местом.

В 848 году около гробницы Марциала появилось бенедиктинское аббатство (знаменитый Сен-Марсьяль), которое практически с момента образования было связано с каролингской знатью и к XI веку стало одним из главных культурных, музыкальных и политических центров Аквитании. Так, еще в начале X века там был составлен один из самых ранних дошедших до нас тропариев[7].

Марциала почитали в монастыре его имени, а мощи святого привлекали паломников. Считается, что именно они исцелили округу Лиможа в конце 994 года от эпидемии sacer ignus (возможно, речь идет об отравлении спорыньей). Еще два подобных случая описаны в 1016 и 1018 годах. Но ни разу до Адемара Шабанского никто не называл святого Марциала современником Иисуса Христа и его апостолом.

В «Житии святого Марциала» (Vita prolixior) Адемар написал, что Марциал жил во времена Иисуса, за которым он и его семья следовали с младых лет. Крещение он принял в водах Иордана. Более того, Иисус привел в пример именно маленького Марциала: «…если не обратитесь и не будете как этот ребенок, не войдете в Царство Небесное»10. Марциал также был тем самым маленьким мальчиком, который принес рыбу в библейской сцене насыщения народа пятью хлебами в пустыне. Далее Адемар описал, как Марциал следовал за Христом, прислуживал во время Тайной вечери, а потом пошел проповедовать в Галлию, совершая по дороге чудеса, в том числе воскрешая людей.

Как в это могли поверить люди, если в Библии об этом не было ни слова? Они и не поверили сразу. Более того, 3 августа 1029 года, в день первого исполнения мессы святого Марциала, завязались дебаты о его апостольстве, и в них победил оппонент Адемара – Бенедикт из Кьюзы, а Адемар был вынужден с позором покинуть Сен-Марсьяль.

Как же ему удалось убедить людей в своей правоте? Для ответа на этот вопрос обратимся к биографии композитора. Адемар родился, вероятно, в 989 году (в письме 1029 года он называет себя 40-летним) в семье сеньоров Шабана – мелкой аристократии, в течение нескольких поколений связанной с церковной иерархией Лиможа. Предки по отцовской линии – Аймо и Турпио – были аббатами Сен-Марсьяля, а его дяди (братья отца) – Адальбер (ум. 1007) и Рожер (ум. 1025) – были, соответственно, дьяконом и кантором в этом монастыре.

Правда, сам Адамар с детства был обещан монастырю Святого Сибарда в Ангулеме (Сен-Сибар). Там он каким-то образом успешно проявил себя, так что был послан для обучения к своему дяде Рожеру в Сен-Марсьяль и в 1010 году находился там (Адемару шел 21-й год). По возвращении в Сен-Сибар Адемар то ли копировал тексты и редактировал их, то ли руководил этим процессом. Некоторые рукописи того времени сохранились до наших дней.

В 1016 году произошло знаковое для дальнейшей судьбы Адемара событие: монахи монастыря Сен-Жан-д’Анжели предъявили удивительную находку – череп Иоанна Крестителя, и несмотря на скептицизм Адемара и других клириков монахам удалось убедить в подлинности реликвии Гильома V, герцога Аквитании, короля Франции Роберта II и короля Наварры Санчо III, герцога Гаскони и представителей Сен-Марсьяля. Адемар был явно впечатлен работой монахов Сен-Жан-д’Анжели.

В 1026 году, когда аббат Сен-Сибара отправился в паломничество в Иерусалим с Гильомом Великим, Адемар записывал первую редакцию своего знаменитого «Хроникона» и, вероятно, заведовал скрипторием аббатства. Видимо, после смерти аббата в 1027 году Адемар рассчитывал занять его место. Увы, надеждам не суждено было сбыться, и летом 1027 года Адемар удалился на обучение в Сен-Марсьяль. В это время он стал нотным переписчиком – сохранились музыкальные рукописи, сделанные его рукой (см. рис. 2 на вклейке).

В одной из рукописей сохранилась и его подпись – ADEMARUS MONACUS SANCTI MARCIALIS (Адемар, монах [монастыря] Святого Марциала).

Но не подпись Адемара является главной особенностью этой рукописи (хотя подписи переписчиков в средневековых музыкальных рукописях встречаются довольно редко): внимание исследователей больше всего, вероятно, привлекла последовательная и четкая диастематическая нотация[8]. В рукописи Адемара просто не хватает привычных нам линеек – нотного стана. В то время Гвидо д’Ареццо[9] еще не описал свое изобретение, и Адемару оно было не знакомо. Но вот ноты в своей рукописи он расставил так же точно, как если бы нотный стан у него был. Произведения из этой рукописи хорошо читаются специалистами и исполняются музыкантами.

После завершения этой рукописи Адемар вернулся в Сен-Сибар, но вскоре его вновь вызвали для составления новой нотной рукописи в Сен-Марсьяль. Видимо, монахи признали талант Адемара: местные переписчики не могли нотировать столь же точно, как он. Одновременно, с 18 ноября 1028 по 3 августа 1029 года, Адемар писал литургии, поддерживающие апостольский статус святого Марциала, – службы святой Валерии Лиможской и святому Австриклинию (спутнику Марциала). Также он написал новую мессу святого Марциала с тропами и серию других литургических произведений.

Что значит «написать мессу» в Средневековье? После XV века автором мессы обычно называли автора ординария, а до XV века автором мессы считался тот, кто написал произведения проприя, ведь именно они делали особенной ту или иную службу, а музыка ординария нередко была обиходной и бралась из сборников. Так что Адемар Шабанский написал именно произведения проприя, и в них воспевал жизнь и апостольство святого Марциала.

Адемар, пожалуй, был одним из главных историков Аквитании того времени и явно знал «Хронику» Григория Турского. Но он поставил свою карьеру на кон ради подлога и смог убедить аббата Сен-Марсьяля Одольрика и епископа Лиможа Иордана посвятить свою службу святому Марциалу после окончания епархиального синода, назначенного на 1–3 августа 1029 года. Кроме того, Адемар написал утреню и песнопения часов, а также длинный процессиональный антифон для выхода к гробнице Марциала.

Начало службы – утреня и часы – прошло хорошо, но перед самой мессой и появлением в соборе епископа неожиданно заговорил ломбардский монах Бенедикт из Кьюзы, который открыто выступил против апостольства Марциала. Бенедикт говорил на народном языке (barbare), Адемар – на латыни (latialiter), но аргументы Бенедикта изменили настроение и епископа, и прихожан, и аббата монастыря.

На следующий день, 4 августа 1031 года, Адемар вернулся в Сен-Сибар, но там он не остановился. Он написал новые тропы и немного изменил старые, а еще подделал письмо папы Иоанна XIX (годы понтификата: 1024–1032) и материалы целого поместного собора в Лиможе, датированного ноябрем 1031 года, – и все это, чтобы утвердить апостольский статус святого Марциала. Да так подделал, что окончательно с этим разобрались только в XX веке!

В 1033 году Адемар, заручившись поддержкой графа Гильома Ангулемского и епископа Лиможского Иордана, отправился в паломничество в Иерусалим. Перед этим он принес все свои рукописи и все изготовленные документы в Сен-Марсьяль.

Из этого паломничества Адемар не вернулся. Вероятно, он умер на Святой земле. Сохранились упоминания того времени о нем как о грамматике, оставившем хорошую память о себе в Сен-Марсьяле и десятки произведений, написанных для искусных певцов монастыря Святого Марциала. Возможно, какие-то из них исполнялись и сразу после смерти Адемара. После кончины других участников «дебатов 3 августа» – аббата Одольрика и епископа Иордана – начинают снова исполняться и мессы святого Марциала, святой Валерии Лиможской и святого Адальрика, написанные Адемаром. В 1051 году монахи монастыря уже открыто признают апостольский статус Марциала, и к концу XI века апостольская месса святого Марциала постоянно служится в Сен-Марсьяле.

Адемар этого уже не увидел, но плоды его трудов в монастыре Святого Марциала, Лиможе и Аквитании сохранялись столетиями. В итоге в 1854 году епископ Лиможа обратился к папе Пию IX с просьбой утвердить Марциала как современника Христа и одного из апостолов. Окончательно мистификация Адемара была раскрыта историком Луи Сальте (1870–1952). Его исследования были завершены к 1930 году, но общепринятыми стали лишь через несколько десятилетий.

Так, с помощью музыки и десятков связанных произведений – нескольких месс, тропов и антифонов, – а также уникальной и качественной по тем временам подделки писем папы римского и материалов целого собора Адемару Шабанскому удалось совершить одну из самых удивительных мистификаций в европейской истории.

Очень жаль, что произведения Адемара редко исполняются в наши дни. Возможно, при хорошем исполнении они бы заставили и современного слушателя усомниться, не был ли тот самый мальчик из Евангелия Марциалом. В любом случае мне сложно припомнить столь длительное и стойкое воздействие какой-либо другой музыки на слушателя.

Авдий Прозелит

По нормам иудаизма любое уничтожение текстов, содержащих имена и эпитеты Бога, является святотатством. Поэтому для старых, пришедших в негодность свитков Торы и других сакральных документов возводят специальные строения на кладбищах либо сооружают специальное помещение в синагогах – генизу́. Порой в генизу помещали и другие документы, поэтому старинные генизы нередко становятся источниками уникальных исторических памятников.

Самая известная из старинных гениз – Каирская. Впрочем, свое имя она получила только из-за своего нынешнего расположения. Гениза находилась в синагоге Бен-Эзра, построенной в городе Фустат – раннесредневековой столице Египта. В XII веке Фустат был сожжен, потом отстроен вновь как пригород Каира, а сейчас и вовсе находится в его (Каира) городской черте. Благодаря полупустынному климату рукописи генизы в Фустате уцелели. Общее их число превышает 250 тысяч листов: от больших манускриптов до фрагментов величиной со спичечный коробок.

Начало научному изучению сокровищ Каирской генизы положил в конце XIX века Соломон Шехтер. Благодаря его активности бо́льшая часть документов оказались в Кембриджском университете, где до сих пор продолжается проект по оцифровке этих рукописей. Около 40 тысяч фрагментов осели в Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке.

Объем документов Каирской генизы велик: там есть книги из Хазарии, письмо еврейской общине Киева (и одно из первых упоминаний о городе: документ датируется X веком), богословские книги, письма. Так что нет ничего странного в том, что на несколько листов с нотами всерьез обратили внимание только в 1960-е. В 1965 году вышла статья известного историка Нормана Голба с совершенно удивительным открытием: рукописи Каирской генизы содержат сразу несколько произведений XII века на древнееврейском языке, снабженных ломбардскими (как считал тогда исследователь) невмами.

Почему это открытие уникально? Первая причина в том, что это самая ранняя нотированная рукопись на еврейском языке, да еще такая, нотацию которой можно расшифровать! Следующие музыкальные фрагменты на этом языке, дошедшие до нас и доступные расшифровке, датированы несколькими столетиями позже. Не десятилетиями – столетиями!

Во-вторых, до нас не дошли другие средневековые рукописи, соединяющие невменную нотацию и другие традиции письменности, тем более такой: невмы изначально привязаны к гласным буквам, а еврейское письмо консонантно, то есть записываются прежде всего согласные, да и направление письма – справа налево, а написание невм больше ориентировано на противоположное направление.

В то же время невмы в песнях, найденных в Каирской генизе, диастематические. Переписчик был хорошо знаком с западноевропейской нотацией и сумел соединить две различные традиции письменности.

На этом удивительные открытия исследователей не закончились: оказалось, что автор и переписчик этих музыкальных работ – известное лицо, и в Каирской генизе даже сохранилась его автобиография. Это уже и вовсе уникальный случай.

Автобиографии пристало писать Юлию Цезарю или Блаженному Августину и рассуждать в них больше о делах государственных или богословских, а тут – простое описание жизненного пути очень необычного, но все же далеко не самого известного человека.

Простите за отступление. На меня в свое время произвела впечатление история Олив Райли – австралийки, начавшей свой блог, когда ей было далеко за 90 лет. Она не была какой-то знаменитостью, но видела, как строились города, какой была жизнь во времена Первой и Второй мировых войн. Я помню, как однажды друг моего деда (ему тогда тоже было около 90 лет) рассказал, что помнит, как в избе его отца было собрание по организации колхоза в деревне (а сам он сидел на печи и старался запомнить все разговоры). Еще однажды после концерта в Туре (Франция) к нам подошла пожилая женщина, представившаяся внучкой Бориса Савинкова. Во всех этих случаях мне казалось, что я дотрагивался до истории рукой. Будто я видел почти вживую те рассказы и тех персонажей, о которых только читал в книгах, – и то, что представлялось далеким, оказывалось совсем близким и едва ли не современным. Как же жаль, что так мало людей пишут автобиографии и воспоминания!

Автор музыкальных произведений Каирской генизы оставил для потомков свои воспоминания, и они рассказывают удивительную историю. Он родился на юге современной Италии, в городе Оппидо (ныне – Оппидо-Лукано) около 1070 года, был вторым сыном норманнского барона Дре и при рождении получил имя Жан (Иоанн).

Жан получил образование – знал музыкальную нотацию и вообще называл себя человеком, «искавшим мудрость и понимание в книгах». По всей видимости, он обучался в монастырской школе и, возможно, с рождения предназначался католической церкви. Однако в сентябре 1102 года он принял иудаизм. Точную причину этого решения в своей биографии Жан не приводит, но рассказывает о двух событиях, которые на него повлияли.

Первое: переход в иудаизм епископа города Бари Андрея (вероятные годы епископата: 1062–1066). Андрей бежал в Константинополь, а затем в Каир, где умер в 1078 году. Второе: сон Жана о гонениях на иудеев во время Первого крестового похода (1096–1099). Норманны Южной Италии сыграли важную роль в истории этого похода. Боэмунд Тарентский стал первым князем Антиохии, а его племянник Танкред – правителем Галилеи. Поэтому Жан, вероятно, слышал немало рассказов о действиях крестоносцев в Палестине из первых уст.

Во время прохождения гиюра[10] Жан выбрал для себя имя Обадия (ивр. ‏עֹבַדְיָה‏‎ [овадйа] – «служащий Богу») в честь пророка, который, согласно Талмуду, был принявшим иудаизм идумеем. В русскоязычной традиции его принято называть Авдий (Овадия, Овадья); он считается одним из так называемых 12 малых библейских пророков. Его книга в Библии совсем невелика и состоит из одной главы. Словом же «прозелит» (от греч. προσήλυτος – «обращенный», «нашедший свое место») называют новообращенных в ту или иную религию. Поэтому с легкой руки Соломона Арона Вертхаймера, написавшего о Жане в 1901 году, в литературе его принято называть Авдием Прозелитом.

После обращения Авдий уезжает в Багдад, где изучает иврит и Тору. Затем путешествует по Сирии, в 1121 году покидает Дамаск. Предполагается, что далее он прибыл в Египет, и здесь же были написаны и автобиография, и его музыкальные произведения.

Сохранилось три музыкальных произведения Авдия Прозелита: пиют «Ми аль хар Хорев», гимн «Барух ха-гевер» и небольшое произведение (буквально две строчки музыкального текста) – «Ваэда ма». Все произведения записаны в нотации, похожей на норманно-сицилийскую или аквитанскую начала XII века. Давайте посмотрим на каждое из произведений отдельно.

«Ми аль хар Хорев» – самое продолжительное произведение Авдия – сохранилось сразу в двух рукописных фрагментах (см. рис. 3 на вклейке). По жанру оно представляет собой пиют[11]. Пиюты чаще всего исполнялись синагогальными певцами соло. Авторы классических пиютов сочиняли и музыку, и текст. Но музыка других средневековых пиютов не дошла до нас. Поэтому вряд ли возможно сказать, насколько «Ми аль хар Хорев» музыкально отличается от других пиютов (и даже отличается ли). По форме это произведение схоже со знакомым Авдию с детства респонсорием[12]. Запев представляет собой тот или иной случай из жизни пророка Моисея или его прославление (произведение начинается со слов: «Кто стоял на горе Хорив?»), а припев всегда отвечает: «(Кто) как (не) Моисей».

Второе произведение Авдия Прозелита – «Барух ха-гевер» – текстуально представляет собой компиляцию из библейских стихов:

Благословен человек, который надеется на Господа и которого упование – Господь (Иер. 17:7).

Надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой.

Во всех путях твоих познавай Его, и Он направит стези твои (Притч. 3:5–6).

Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум (Притч. 3:13).

Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай (Иов. 5:17).

Примерно так же (но, может быть, не столь свободно) поступали с псалмами в бенедиктинских монастырях, компилируя из текстов Псалтири новое песнопение для одной из служб.

Текст третьего – и самого короткого – произведения Авдия Прозелита можно перевести так:

Чтобы я знал, чтобы я знал,

Что говорить во Вратах,

Что мне сказать, что мне сказать,

Чтобы Ты ответил…

Научи меня!

Жаль, что иной средневековой синагогальной музыки до нас не дошло и мы не можем увидеть музыкальный контекст произведений Авдия. Так ли они обращались с ладом, как Авдий? В этом смысле он близок к современным ему григорианским песнопениям, хотя мелос его, конечно, иной. Интересно было увидеть, как обращались с текстами на древнееврейском языке другие авторы. У Авдия Прозелита так же, как и в григорианике, музыкальные фразы следуют за структурой текста, смысловые слова не выделяются большей орнаментикой или иной звуковысотностью.

Годрик Финхальский и Хильдегарда Бингенская

В этой главе пойдет речь о двух композиторах, одна из которых известна в наши дни, другой же знаком, пожалуй, только узкому кругу специалистов. Но для меня они как-то неожиданно срифмовались. Во-первых, они были современниками. Во-вторых, сочинение музыки не было для них главным занятием. В-третьих, оба автора говорили, что музыка являлась к ним в видениях. В-четвертых – и это, наверное, самое важное, – оба героя сильно изменили свою жизнь после 40 лет, и вся сочиненная ими музыка – продукт их новой жизни. В-пятых, музыка их разительно отличается. Но давайте обо всем по порядку.

Годрик Финхальский

Дарем – небольшой красивый университетский город на севере Англии. Сердцем его является великолепный собор, строительство которого началось еще в XI веке. Впрочем, вплоть до 1540 года и роспуска монастырей собор принадлежал не городу и англиканской церкви, а бенедиктинскому приорату (такое название получали чаще небольшие монастыри, не имеющие собственного аббата и управляемые приором) в Дареме. Именно к этому приорату присоединился в 1153 году молодой монах Реджинальд. Вероятно, он пел уже на построенных к тому времени хорах Даремского собора и работал в скриптории. По крайней мере, там он научился нотировать музыкальные произведения.

Приором Дарема тогда был Лаврентий, довольно известный писатель и агиограф. Возможно, по его примеру Реджинальд также решил стать агиографом. Три из четырех дошедших до нас работ даремского монаха – жития святых, два из которых посвящены святым известным и умершим задолго до Реджинальда: Катберту Линдисфарнскому (ок. 634–687) и Освальду, королю Нортумбрии (ок. 604–642). Однако в одном из житий, самом подробном, он рассказал о своем современнике, которого знал лично, рядом с которым жил несколько лет и которого католическая церковь по сей день так и не канонизировала, хотя в Северной Англии его почитают святым. Это житие было посвящено Годрику Финхальскому.

Годрик, вероятно, был ровесником Авдия Прозелита[13] и родился где-то между 1065 и 1070 годами в небольшом поселении Уолпол на севере Норфолка. Отца его звали Айлвард, мать – Эдвенна, и, как писал Реджинальд Даремский, «оба они были скромного звания и богатства, но изобиловали праведностью и добродетелью».

Годрик начинал коробейником, бродя с мелкими товарами между деревнями и хуторами Норфолка; потом стал сотрудничать с городскими купцами, путешествуя от ярмарки к ярмарке. Жил в Линкольншире, торговал в Шотландии и добирался даже до Рима. В итоге он смог стать совладельцем торгового корабля и следующие несколько лет провел в море.

Писали, что в 1102 году он был капитаном и совладельцем корабля, доставившего первого короля Иерусалима Болдуина I (1060–1118) в Яффу. Писали также, что Годрик совершал паломничества в Рим, на Святую землю и в Компостелу. Но все изменило паломничество на острова Фарн, откуда пошло крещение Англии. Тогда он решил круто изменить свою жизнь, поселившись рядом с отшельником Эльриком в Вулзинхэме, недалеко от Дарема. Это произошло в 1105 году.

Если верить свидетельствам Реджинальда Даремского, Годрик давно тяготился светской и довольно богатой жизнью и стремился к одиночеству. Возможно, наоборот, решение было принято стремительно. Но в любом случае переход был резким – от довольно богатого по тем временам совладельца корабля до ученика отшельника.

После смерти Эльрика в 1107 году Годрик отправляется в паломничество в Иерусалим, а по возвращении в Англию становится служкой в только что выстроенной больничной церквушке госпиталя Святого Эгидия в Дареме (ок. 1112). Позже, сумев убедить епископа Дарема Рандульфа Фламбара, становится отшельником, получив позволение поселиться на небольшом участке земли в лесу, на берегу реки Уир, в четырех милях от Дарема.

На расчищенной территории Годрик возводит деревянную молельню, а потом – и каменную часовню, посвященную Иоанну Крестителю. Через несколько лет около Годрика начнут селиться другие отшельники, а после его смерти возникнет Финхальский приорат, тесно связанный с Даремским приоратом и его монахами. А сам Годрик будет уже широко известен как святой Годрик Финхальский.

Руины Финхальского приората в наши дни. Фото автора

В Финхале Годрик прожил более 50 лет и умер 21 мая 1170 года в возрасте около 100 лет… Реджинальд Даремский так описывал Годрика в последние годы его жизни:

Он был бодр и энергичен умом, крепок телом и крепок конечностями, среднего роста, широкоплечий и широкогрудый, с длинным лицом, серыми глазами, ясными и пронзительными, кустистыми бровями, широким лбом, длинными и открытыми ноздрями, носом красивой формы и острым подбородком. Борода у него была густая и длиннее обычной, рот правильной формы, губы умеренной толщины; в молодости его волосы были черными, в старости – белыми как снег; шея короткая и толстая, узловатая, с жилами и сухожилиями; ноги несколько стройные, голени высокие, колени огрубели и ороговели от частого стояния на коленях; вся кожа грубее обычной, пока эта грубость не смягчилась от старости^11.

Сохранилось немало свидетельств об удивительной доброте Годрика к животным, а также о его диете. Так, он укрывал оленя от охотников и позволял змеям греться у его костра. Его дневной рацион состоял из трав, диких яблок, орехов и дикого меда, а в конце жизни свелся к небольшому количеству молока.

Слава Годрика как святого и мудрого человека росла, и, по дошедшим до нас свидетельствам, его совета искали Томас Бекет (святой Фома Кентерберийский) и папа Александр III.

Сколь ни были удивительны жизнь Годрика и его имя (которое, видимо, не случайно Джоан Роулинг позаимствовала для своего героя – знаменитого волшебника и основателя одного из факультетов Хогвартса – Годрика Гриффиндора), еще удивительнее наличие нотного текста в его жизнеописании и рассказ о причинах включения музыки в житие. Самой музыки – всего одна страница. Вот только эта страница содержит самую раннюю дошедшую до нас музыку на английском языке.

Сохранились всего три произведения Годрика: Crist and Sainte Marie, Sante Marie vigine / Sante Marie Xristus bur и Sante Nicholaes Godes druð.

Первое из этих произведений, начинающееся с пения ангелов на латыни (см. ремарки в нотном тексте: рис. 4 на вклейке): Kyrie eleison – Christe eleison («Господи, помилуй – Христе, помилуй»), – Годрик услышал в видении. Эту песнь пела его сестра, возносящаяся на небо, и в ней всего пара строк:

Crist and sainte marie swa on scamel me iledde

þat ic on þis erðe ne silde wid mine bare fote i tredie

Христос и святая Мария так вознесли меня к алтарю,

что мне не придется больше ступать на землю босой ногой.

Второе произведение тоже пришло Годрику в видении. В нем Дева Мария повелела ему петь эту песнь всякий раз, когда он испытывает искушение, терпит усталость или боль, и она придет к нему на помощь.

Sainte marie uirgine

moder ihesu cristes nazarene

onfo schild help þin godric

onfang bring heȝilich wið þe in godes riche

Sainte marie xristes bur

maidenes clenhad moderes flur

dilie min sinne rix in min mod

bring me to winne wið þe selfd God

Святая Мария Дева,

Мать Иисуса Христа Назарянина,

Прими, защити, помоги своему Годрику;

Приняв, вознеси его с собой в Царство Божие.

Святая Мария, Христа пристанище,

Чистейшая из дев, цветок матерей,

Изгладь мои грехи, воцарись в моем разуме,

Приведи меня к радости с Богом.

Третье песнопение не было снабжено отдельным рассказом в житии. Оно посвящено святому Николаю и, как и предыдущие произведения, совсем невелико по объему. Это отличие от других песен в более силлабической его структуре: количество звуков в ней почти равно количеству слогов, то есть слова не распеваются, как в других песнопениях Годрика. Вокальный диапазон всех произведений невелик, а язык, как вы можете видеть, довольно прост. Музыка его современницы, тоже изменившей свою жизнь после 40 лет и слышавшей песнопения в видениях, совсем иная.

Хильдегарда Бингенская

На рубеже веков музыка Хильдегарды Бингенской шла одним пакетом вместе с феминистской повесткой (женщина-композитор в эпоху «Темных веков»!), нью-эйдж-медициной и прочей эзотерикой. Схожим образом в начале 1990-х в России иногда издавали книги Айрис Мердок под обложками, типичными для «женских романов» – популярного привокзального чтива. В общем, легко было пройти мимо, пожав плечами. Я и проходил.

Впрочем, довольно частые утверждения о том, что ее музыка вторична и выделяется из литургической монодии того времени только потому, что автор – женщина, не казались мне правдивыми уже тогда. Слишком уж отличались произведения Хильдегарды от привычной григорианики – и образностью, и несколько бо́льшим диапазоном, и длинными фразами, на которые не хватает дыхания. Но обо всем этом я узнал уже после более близкого знакомства с жизнью и творчеством Хильдегарды Бингенской.

Ей было два года, когда пришли видения. Вскоре она перестала рассказывать о них близким. Ни няня, ни родители не испытывали ничего подобного, и им было просто не до того. Мать – Матильда Мерксгеймская – занималась детьми. Хильдегарда, болезненный десятый ребенок, как десятина, с рождения предназначалась Церкви. Сохранившиеся записи говорят еще о семи братьях и сестрах Хильдегарды (один из которых, Бруно, был младше нее), так что, скорее всего, некоторые из братьев и сестер умерли во младенчестве.

Отец – Хильдеберт Бермерсгеймский – был свободным рыцарем и состоял на службе у графов Шпонгеймских. Шпонгеймы при Салической династии[14] стали одной из самых известных семей в Священной Римской империи. Вскоре после рождения Хильдегарды восточная ветвь этого семейства стала править герцогством Каринтия, а западно-рейнская ветвь – Сайном (помимо Шпонгейма). Их прямые потомки – Сайн-Витгенштейны, среди которых, например, российский фельдмаршал Петр Витгенштейн и его сын, декабрист Лев Витгенштейн, соучредитель Московской консерватории Николай Трубецкой и другие известные представители рода Трубецких.

Шпонгеймы в XII веке были тесно связаны с Церковью, несколько представителей династии были епископами и архиепископами. Ютта Шпонгеймская (1091–1136), дочь Стефана – основателя рейнской ветви семейства, в начале XII века выбрала жизнь отшельницы, выстроив свою небольшую келью с одним маленьким окошком недалеко от монастыря Святого Дизибода. Удивительно, но бо́льшую часть фактов о святом Дизибоде, ирландском монахе VII века, отправившемся проповедовать во Францию и осевшем на берегах Рейна, мы знаем теперь из жизнеописания, написанного Хильдегардой Бингенской. Более ранние версии его жития, если они вообще были, до нас не дошли.

Хильдегарду отправили к отшельнице Ютте еще девочкой, когда ей было восемь; в то время Ютте едва ли было 16 лет. Красавица из самого знатного семейства в округе, ставшая отшельницей, носила власяницу и бичевала себя – этого было достаточно, чтобы привлечь внимание всех матерей-дворянок. К Ютте начали посылать на обучение дочерей, предназначенных для церковной жизни. 1 ноября 1112 года 14-летняя Хильдегарда вместе с еще одной девушкой приняла послушание и поселилась вместе с Юттой.

Что входило в обучение? Чтение Псалтири, конечно, на латыни, поэтому и латынь изучалась на базе Псалтири. В дальнейшем латынь Хильдегарды оставалась неуклюжей, поэтому она часто прибегала к помощи секретарей при написании своих сочинений. Помимо латыни она обучалась каким-то началам богословия и аскетизму. Ощущение нехватки знаний и образования не покидало Хильдегарду всю ее жизнь.

Жизнь небольшой общины (сначала их было 10, потом, уже после смерти Ютты, – 20) фактически была замкнутой: связь с миром осуществлялась через небольшое окошко – через него передавали еду и письма.

О продолжавшихся видениях Хильдегарда говорила только Ютте, а та велела не рассказывать о них окружающим. Хильдегарда продолжала молчать и после смерти наставницы в 1136 году, когда ее саму выбрали руководить сложившейся общиной. Все изменилось, когда ей было 42 года и семь месяцев.

Совершилось… что огнистый свет с величайшим блистанием сошел из разверстых небес, затопил весь мой мозг и воспламенил все мое сердце и всю мою грудь как бы пламенем, притом не только сияющим, но и согревающим, как согревает солнце ту вещь, на которую изливает лучи свои; и я немедля уразумела изъяснение смысла книг, то есть Псалтыри, евангелий и прочих писаний, как Ветхого, так и Нового Завета^12.

Удивительное видение, давшее ей понимание священных книг, содержало также повеление записать все то, что она видела. С этого момента началась вторая жизнь Хильдегарды.

Запись первых видений была направлена Бернару Клервоскому (1091–1153). Его ответ позволил показать записи его ученику, папе Евгению III (годы понтификата: 1145–1153). Одобрение последнего открыло все дороги и дало покровительство архиепископа Майнцского.

В 1147 году Хильдегарда купила землю на горе святого Руперта – Рупертсберг, около Бингена на Рейне, – для ее растущей общины. Монастырь был открыт в 1152 году, когда архиепископ Майнца подписал все необходимые документы. В общину, как и при Ютте, брали только девушек из знатных семей. Причину этого Хильдегарда объяснила образно:

Бог любит всех своих детей, но нет крестьянина, который поставил бы своих быков и ослов в одно стойло, а потому и монахини разных сословий должны содержаться отдельно, чтобы они не разобщились, гордые своим воспитанием или униженные своим незнатным происхождением^13.

Для последних, незнатных, через 10 лет был основан филиал монастыря в Айбингене. По иронии судьбы, в отличие от разрушенного во время Тридцатилетней войны Рупертсберга, он уцелел и сейчас является центром почитания святой Хильдегарды.

К 1160-м годам слава Хильдегарды достигла зенита. Она состояла в переписке с королями и папой, а император Священной Римской империи Фридрих I Барбаросса (1122–1190) стал ее покровителем. Община росла (50 человек в Рупертсберге и 30 – в Айбингене!), и аббатиса путешествовала по рейнским городам и монастырям с проповедями.

Современники в письмах обращались к ней с почтительностью, необычной даже для характерных тогда весьма пышных форм. По словам одного аббата, в Хильдегарде воплощен «сияющий блеск священной религии». Аббатиса София, ее подруга, называет Хильдегарду «музыкальным орудием Святого Духа, созданным для извлечения бесценных мелодий, таинственно изукрашенным многими чудесами».

Музыка Хильдегарды дошла до нас в двух рукописях, одна из которых – богато украшенный Ризенкодекс – была составлена уже после смерти бингенской аббатисы, а другая – Дендермондская (см. рис. 5 на вклейке) – написана при жизни и под руководством Хильдегарды.

Музыка Хильдегарды состоит из примерно 70 мелизматически развитых песнопений и «Действа о Добродетелях» (Ordo Virtutum).

Экстатическая, необычная прежде всего по широкому диапазону и одновременно укорененная в традиции (O nobilissima viriditas Хильдегарды представляет собой импровизацию на антифон XI века Ave regina caelorum) музыка сочетается в них с таким же необычным, но глубоко укорененным в Вульгате[15], прежде всего в лексике Псалтири и Песни Песней, латинским языком. По словам Сергея Аверинцева, переводившего произведения аббатисы на русский язык, «читательское впечатление от текстов Хильдегарды – впечатление от альпийского пейзажа: горный воздух и захватывающая дух крутизна»14. Длинные, порой нечеловечески продолжительные фразы, на которые почти не хватает дыхания, большой диапазон, неожиданные скачки после длительного плавного движения и странное завораживающее звучание – все это характеристики музыкального языка Хильдегарды Бингенской (см. рис. 6 на вклейке).

Все произведения Хильдегарды Бингенской одноголосные. По поводу некоторых произведений музыковеды спорят, но соглашаются в том, что более 20 ее произведений имеют диапазон больше децимы[16], а свыше десятка – больше двух октав. Американский музыковед Хони Мекони на международной конференции MedRen в 2023 году рассказывала, что по сравнению с рекомендациями средневековых музыкальных трактатов 43 произведения Хильдегарды не выделяются по диапазону, 13 – стоят на его краю, а 21 – превышают рекомендованные лимиты.

Музыковеды также, находя разницу в диапазоне между произведениями Дендермондской рукописи и Ризенкодекса, пишут о музыке молодой и зрелой Хильдегарды. Возможно, она сама была певицей с незаурядным диапазоном, который с течением лет сокращался.

Иногда ей не хватало латыни, и новые слова приходили к ней в видениях. Она называла язык этих слов lingua ignota и даже составила для него алфавит (см. рис. 7 на вклейке).

В глоссарии lingua ignota, составленном Хильдегардой, около 1100 слов, но на практике их, видимо, было больше. В одном песнопении, в котором латинские слова перемешаны со словами lingua ignota (последние выделены), лишь одно – loifolum (люди) – встречается в глоссарии:

O orzchis Ecclesia, armis divinis praecincta, et hyacinto ornata, tu es caldemia stigmatum loifolum et urbs scienciarum. O, o tu es etiam crizanta in alto sono, et es chorzta gemma.

Возможный перевод: «О, безмерная Церковь, руками божественными обвитая и яхонтом украшенная, ты – благоухание ран людей и град наук. О, ты помазана звуком вышним и ты – сверкающий драгоценный камень».

Хильдегарда Бингенская была канонизирована в 2012 году. Этому событию предшествовала растущая популярность аббатисы. Несомненную роль в этом сыграла музыка Хильдегарды, точнее, ее современные записи и исполнения на концертах.

Основу популярности музыки рейнской аббатисы заложили вышедшие в 1982 году две пластинки молодых на тот момент ансамблей старинной музыки. Ансамбль Gothic Voices под управлением одного из самых выдающихся музыковедов-медиевистов – Кристофера Пейджа – был основан в 1980 году. Их первая пластинка – A Feather on the Breath of God – была посвящена музыке Хильдегарды. По итогам года этот диск получил приз журнала Gramophone за лучшую запись классической музыки в категории Early Medieval[17].

Для ансамбля Sequentia запись музыки Хильдегарды Бингенской стала вторым альбомом, зато он состоял из двух пластинок и содержал первую полную запись Ordo Virtutum. Ансамбль еще не раз возвращался к музыке святой Хильдегарды: так, в 1993 году вышла пластинка Canticles of Ecstasy.

Музыкально она не сильно отличалась от других записей произведений святой Хильдегрды этим ансамблем, и пока записывался альбом, никто из участников записи не представлял, что произойдет, когда диск поступит в продажу. Маркетологи Deutsche Harmonia Mundi (а возможно, и их материнской компании BMG Music) вдохновились, вероятно, названием пластинки, перекликающимся со сленговым названием популярного «наркотика вечеринок» MDMA, то есть «экстази»[18], и придумали целую рекламную кампанию, направленную на потребителей, переживавших тогда бурную экспансию рейв-культуры, – Chill to the Chant, что можно перевести как «расслабься / спусти пар с хоралом», «отдохни после вечеринки».

Canticles of Ecstasy разошелся в том же году тиражом в несколько сотен тысяч экземпляров, был номинирован на «Грэмми». Общий тираж пластинки в наши дни – около полутора миллионов копий. Это до сих пор самый популярный диск с записью средневековой музыки в истории! На какое-то время участники ансамбля средневековой музыки Sequentia стали настоящими поп-звездами.

Альбом породил целую волну записей григорианских хоров, «монахов из Силоса» и т. д. Нью-эйдж-исполнители стали активнее включать в свои программы григорианские мелодии; на этой волне началась популярность группы Gregorian, исполняющей рок- и поп-хиты в обработке, напоминающей григорианское пение.

Такая популярность и помогла, и помешала самой музыке рейнской Сивиллы. Упакованная в нью-эйджаранжировку, она действительно мало отличалась от григорианики, да и длинные мелодические фразы и необычные структуры, скорее, звучали даже менее доходчиво, чем более простые антифоны и респонсории. Краткий интерес широкой публики сменился на безразличие: «Да, знаю такую музыку, ничего особенного». И это при том, что к тому времени далеко не вся музыка Хильдегарды была исполнена (запись полного собрания сочинений композитора была закончена ансамблем Sequentia только в 2012 году).

Популярность в музыке часто связана с ее (музыки) экстравертированностью, стремлением захватить, увлечь слушателя. Интровертная, интроспективная музыка не ярка внешне, требует погружения для ее понимания; погружения и от слушателя, и от исполнителя. Но когда это получается, эффект не забывается очень долго. Я помню всего лишь несколько концертов в моей жизни, которые буквально перевернули меня. Одним из них было такое интровертированное, сосредоточенное и эмоциональное исполнение музыки Хильдегарды ансамблем Per-sonat: пела Сабине Лутценбергер, а на виеле играл Батист Ромэн.

Пьер Абеляр, Элоиза и голиарды

Абеляр и Элоиза

…ты обладал двумя качествами, которыми мог увлечь каких угодно женщин, а именно – талантами сочинителя и певца. Этими качествами, насколько нам известно, другие философы вовсе не обладали.

Как бы шутя, в минуту отдыха от философских занятий, ты сочинил и оставил много прекрасных по форме любовных песен, и они были так приятны и по словам, и по напеву, что часто повторялись всеми, и имя твое беспрестанно звучало у всех на устах; сладость твоих мелодий не позволяла забыть тебя даже необразованным людям. Этим-то ты больше всего и побуждал женщин вздыхать от любви к тебе. А так как в большинстве этих песен воспевалась наша любовь, то и я в скором времени стала известна во многих областях и возбудила к себе зависть многих женщин^15.

Из первого письма Элоизы к Абеляру

Поскольку я начал тогда небрежно и равнодушно относиться к чтению лекций, то я стал излагать все уже не по вдохновению, а по привычке и превратился в простого пересказчика мыслей, высказанных прежде. И если мне случалось еще придумывать новое, то это были любовные песни, а не тайны философии. Многие из этих стихов, как ты и сам знаешь, нередко разучивались и распевались во многих областях, главным образом теми, которых жизнь обольщала, подобно мне^16.

Пьер Абеляр, «История моих бедствий»

История любви Абеляра и Элоизы известна по книгам и фильмам. Петрарка зачитывался их письмами друг другу; французский поэт Жан де Мен включил их переписку в самый, пожалуй, популярный средневековый роман – «Роман о Розе»[19]; их образы вдохновляли Франсуа Вийона, Жан-Жака Руссо и Марка Твена. Но вот об их музыке говорят значительно реже, хотя она занимала в их жизни довольно важное место.

Пьер Абеляр (Petrus Abaelardus) родился в 1079 году в Ле-Палле, возле Нанта. Там до сих пор можно увидеть руины замка, который он как старший сын должен был унаследовать. Но, желая посвятить себя наукам, Абеляр отказался от наследства, а родители, наблюдая его очевидные успехи в обучении и имея других сыновей, не стали препятствовать.

Покинув родные края, Пьер Абеляр перемещался по Франции от школы к школе и от учителя к учителю, занимался у Иоанна Росцелина – известного богослова и одного из основателей номинализма[20], затем около 1100 года перебрался в Париж, чтобы учиться у реалиста Гильома из Шампо, которого, впрочем, вскоре покинул, победив в диспуте.

Слава молодого философа была столь велика, что он, еще не достигнув 25 лет, открыл свою школу – сначала в Мелюне под Парижем, а затем, в 1110 году, и на холме Святой Женевьевы в самом Париже.

Именно там через десятилетия будет основан Парижский университет, а это место станет интеллектуальным центром города. В годы преподавания на холме Святой Женевьевы слава Абеляра как логика достигла своего пика. В разные годы у него учились папа римский Целестин II, богослов и философ-схоласт Петр Ломбардский, а также Арнольд Брешианский – проповедник и реформатор, признанный еретиком. Но самой известной его ученицей стала Элоиза.

Ни полные имена родителей, ни точное место рождения Элоизы нам доподлинно не известны. Родилась она, вероятно, в 1090-х годах, а в 1115 году при знакомстве с Абеляром была девушкой 20 с чем-то лет. Ее дядей (братом ее матери) был каноник Фульбер, который, заметив уникальные способности ребенка, дал ей лучшее образование для девушки XII века. Еще до встречи с Абеляром Элоиза превосходно знала латынь и имела хорошие познания в греческом и иврите; вероятно, также обучалась логике и медицине. В довольно жесткой по отношению ко всем чувственным проявлениям «Истории моих бедствий»[21] написано, что к тому времени Элоиза «была не хуже других и лицом, но обширностью своих научных познаний превосходила всех»17. Каноник Фульбер избрал самого знаменитого на тот момент логика учителем своей племянницы, потому как для удивительной своим умом девушки мог подойти только такой же удивительный преподаватель.

Действительно, что могло пойти не так? Вскоре учеба была заброшена обоими в пользу любви и песен (как вы могли видеть в цитатах, вынесенных в эпиграф). За этим недолгим временем счастья последовали бегство из Парижа, свадьба, рождение сына, названного Астролябием[22], возвращение в Париж.

Элоиза предполагала, что свадьба не остановит ненависть Фульбера, и оказалась права. Каноник Фульбер чувствовал себя обманутым. Его люди подкупили слугу Абеляра, вошли в дом, когда тот спал, и оскопили его. После этого происшествия оба супруга – сначала Элоиза, потом Абеляр – приняли монашество.

В 40 лет, почти как у святой Хильдегарды Бингенской и у Годрика Финхальского, началась вторая жизнь Пьера Абеляра.

Став монахом в Сен-Дени, Абеляр пишет богословский трактат Sic et Non («Да и нет»), ставший одной из самых известных его работ, а также трактат «Теология “Высшего блага”», осужденный на поместном соборе в Суассоне в 1121 году.

В 1122 году, получив согласие аббата, Пьер Абеляр удалился в Бургундию, чтобы жить отшельником. Туда начали стекаться его ученики, и так было основано аббатство Параклета (от греч. παράκλητος – «утешитель» – один из эпитетов Святого Духа). В 1129 году Абеляр передал монастырь Элоизе и ее монахиням, лишенным своей предыдущей обители – монастыря в Аржентей, что около Парижа, отобранного монахами из Сен-Дени. Для новых обитательниц Параклета Абеляр написал сборник гимнов, один из которых – O quanta qualia – сохранился в нотных рукописях.

Возможно также, что для Элоизы и ее монахинь были написаны шесть плачей Абеляра. Текстуально эти произведения представляют собой обширные глубокие и личные размышления на библейские темы, музыкально их форма развернута. Плачи Абеляра драматичны и индивидуальны, как и произведения Хильдегарды. Их влияние можно проследить во многих произведениях крупной формы XII–XIV веков – латиноязычных кондуктах и французских лэ, некоторые из которых являются переработкой плачей Абеляра.

К сожалению, только один плач – Dolorum solatium – сохранился в нотации XIII века. Остальные, дошедшие до нас только в адиастематической нотации[23] в рукописи I-Rvat Reg. lat. 288, сложно расшифровать достоверно. Однако благодаря тому, что одно из французских лэ конца XIII века – Lai des pucelles – является, вероятно, контрафактом[24] Planctus virginem Абеляра, мы можем с большой долей достоверности расшифровать два из шести плачей.

До Абеляра плачи были, скорее, маргинальным жанром. Средневековые проповедники и моралисты порой обрушивались на плачи, звучавшие на похоронах, считая их слишком крикливыми, слишком женственными[25] и даже языческими. Пьер Абеляр взял за основу своих плачей тексты из Ветхого Завета. В них плачут Дина, дочь Иакова, и сам Иаков о своих сыновьях, Израиль о Самсоне, а Давид – о Сауле и Ионафане. Это не просто пересказ сюжета, но и эмоциональные размышления о нем. Все это написано удивительно красивой латынью (не похожей на тексты святой Хильдегарды Бингенской). Такие плачи уже не могли быть маргинальными, даже если их пели женщины.

Музыкально эти произведения тоже отличались и от григорианских песнопений, и от произведений Хильдегарды Бингенской, современницы Абеляра. Различие наблюдалось не только в их диапазоне (как в случае Хильдегарды) – разница заключалась в структуре: длинные фразы в них разбивались на несколько более мелких, и эти фразы ритмически словно цеплялись друг за друга. Продолжительные плачи Абеляра вовсе не кажутся бесформенными: они как будто выстроены из небольших блоков. Минимум распевов, максимум текста и запоминающихся попевок – все это выделяет плачи Абеляра на фоне литургической и паралитургической музыки XII века.

Современные исследователи с большей или меньшей вероятностью предполагают, что Абеляр является автором еще нескольких известных произведений, в первую очередь секвенции Virgines Castae. Еще одна секвенция – Epithalamica – написана либо Абеляром, либо Элоизой (да, она тоже, вероятно, была композитором!). Некоторые медиевисты, основываясь на особенностях лексики писем Элоизы (написанных на прекрасной латыни с узнаваемыми индивидуальными интонациями), полагают, что ей также принадлежит авторство еще одной песни, сохранившейся в знаменитом сборнике Carmina Burana – Virent prata hiemata.

Две цитаты, вынесенные в эпиграф главы, говорят о том, что Абеляр писал и любовную музыку, полностью светскую. Да еще такую, что она пользовалась популярностью в разных землях. Если его музыка была столь известна, то, вероятно, она могла быть записана, а записи могли сохраниться и до наших дней. Но где их искать?

Первым ключом, видимо, могут послужить слова Элоизы: «…сладость твоих мелодий не позволяла забыть тебя даже необразованным людям». В оригинале письма используется слово illiterati – этим словом называли тех, кто не умел писать и читать на латыни. Следовательно, можно предположить, что светские песни Абеляра, подобно другим его музыкальным произведениям более позднего, монашеского периода, были написаны на латыни, и сладость их мелодий была понятна даже тем, кто латынь не знал.

Вопреки довольно популярному мифу о том, что на латыни в Средние века сочиняли исключительно религиозные музыкальные произведения, а на народных языках – французском, окситанском и других – светские, до нас дошли десятки произведений XII–XIII веков с религиозным текстом на французском или окситанском языках и десятки светских произведений, написанных на латыни. Такова, например, песня De ramis cadunt folia, сохранившаяся в рукописи рубежа XII–XIII веков (см. рис. 8 на вклейке).

Мелодию и текст этого произведения использовал трубадур Маркабрюн в своей песне Lo vers commens. Маркабрюн, один из самых влиятельных ранних трубадуров, сам в этом случае находился под влиянием латиноязычных авторов (может быть, того же Абеляра). Интересно, что свое произведение – Lo vers commens – Маркабрюн называет «версом»: этим словом называли свои песни многие трубадуры первых поколений. Окситанское слово vers происходит от латинского слова versus, которым начиная со второй половины XI века называли небольшие текстомузыкальные произведения в аквитанских монастырях.

Возможно, какой-то исследователь в будущем и найдет «прекрасные по форме любовные песни» Абеляра среди дошедшего до нас корпуса песен трубадуров и неизвестных пока латиноязычных авторов XII века – и мы сможем услышать сладость мелодий, которые так нравились Элоизе.

Голиарды

В 1569 году герцог Баварии Альбрехт V Великодушный велел произвести ревизию книг в монастыре Бенедиктбойерн и убрать все «ненадлежащие монахам» книги. В их число вместе с рукописями античной классики попал манускрипт со средневековыми латинскими стихами (часть которых была снабжена адиастемастическими невмами[26]).

Снова эту рукопись обнаружили лишь в 1803 году, а описали и опубликовали полностью лишь в 1847-м. Это сделал Иохан Андреас Шмеллер; он же и назвал рукопись Carmina Burana ([латиноязычные] «Песни Бойерна»; см. рис. 9 на вклейке).

Первые исследователи от содержания произведений пришли в шок. На средневековой латыни, на языке Церкви, в них говорилось не только о религии (из более чем 210 произведений Carmina Burana и связанных с нею Fragmenta Burana – около 80 духовных произведений, включая две литургические драмы), но и о пьянстве, взяточничестве, сексе и играх, и при этом осмеивались монахи, аббаты и Римская курия!

За Carmina Burana последовали другие схожие рукописи. Филологи, столкнувшиеся с целым корпусом подобной латиноязычной поэзии, не могли поверить, что такое могло быть сочинено и записано «в лоне Церкви», и сочли это творением маргиналов.

В качестве церковных маргиналов им приглянулись clerici vagantes[27] (клирики, перемещавшиеся по тем или иным причинам между монастырями, церквями и дворами). Это слово не упоминалось в найденных латинских стихах, зато там встречалось слово неясной этимологии: «голиарды». Так, во второй половине XIX века голиарды и были отождествлены с вагантами.

Гипотеза, уподобляющая голиардов вагантам, стала широко известной благодаря книге The Wandering Scholar (1927)[28] ирландской писательницы Хелен Уоддел и ее последующим переводам средневековой латиноязычной поэзии – Medieval Latin Lyrics (1929) и More Latin Lyrics (публикация состоялась в 1970-х, уже после смерти Уоддел). Популярность книги The Wandering Scholar была велика. Английский композитор Густав Холст написал камерную оперу The Wandering Scholar (sic!) (сочинена в 1929–1930 годах, впервые исполнена в 1934-м) по либретто, основанному на книге Уоддел.

В 1930 году Альфонс Хилка и Отто Шуман опубликовали первое критическое издание текста Carmina Burana. 8 июня 1937 года состоялась премьера одноименной кантаты[29] немецкого композитора Карла Орфа на тексты рукописи из Бенедиктбойерна. Первый хор этой кантаты стал одним из самых известных произведений академической музыки XX века, и сегодня название Carmina Burana знакомо многим.

Тексты из Carmina Burana переводились и на другие языки, а гипотеза о том, что голиарды, авторы некоторых из стихов, – это ваганты, стала звучать со сцены, упоминаться в концертных анонсах и рецензиях, статьях, переводах и даже книгах.

Первый звонок прозвенел в 1960-х годах, когда благодаря деятельности Studio der fru¨hen Musik под руководством Томаса Бинкли начала исполняться «аутентичная» Carmina Burana.

Слово «аутентичная» не случайно взято в кавычки: несмотря на название, множество записей и концертов с ним, музыка для этих программ бралась и берется в подавляющем большинстве случаев не из бенедиктбойернской рукописи. Потому что, во-первых, музыка в этом манускрипте сохранилась всего лишь для нескольких произведений. Во-вторых (что даже более важно), она записана адиастематическими невмами, которые чаще всего могут быть расшифрованы только гипотетически. Поэтому музыку для исполнения произведений из Carmina Burana чаще всего берут совсем из других рукописей.

Как оказалось, эти произведения сохранились в разных музыкальных манускриптах, прежде всего в рукописях знаменитой парижской школы Нотр-Дам наряду с произведениями Перотина и Леонина. Так, в знаменитом и богато оформленном манускрипте, хранящемся сейчас во Флоренции, Ms. Pluteo 29.1 (см. рис. 10 на вклейке), можно найти 20 произведений из Carmina Burana. Эта рукопись, выполненная по заказу собора Нотр-Дам, предназначалась, как считают некоторые исследователи, в подарок королю Франции Людовику IX Святому. В нее (как и в другие музыкальные рукописи) наряду с музыкой главного собора Франции были включены несколько десятков светских песен на латыни (вместе с сотнями духовных произведений).

Подобная ситуация характерна не только для флорентийской рукописи, но и для десятка других богато украшенных и, по всей видимости, невероятно дорогих в изготовлении манускриптов, выполненных в разных монастырях по всей Европе. Если авторами этих песен были маргиналы, отвергнутые высоким монашеским обществом, то почему их произведения встречаются в немалом числе именно монастырских сборников, которые хранились в библиотеках?

Уже к 1980-м годам гипотеза о вагантах стала восприниматься музыковедческим сообществом как неверная. Довольно консервативная (и влиятельная) музыкальная энциклопедия New Grove Dictionary of Music считала, что «термин wandering scholar часто ассоциируют со средневековой светской латиноязычной поэзией, но это, вероятно, ошибка»18.

В 1998 году вышла книга Брайана Джиллингхэма The Social Background to Secular Medieval Latin Song, которая окончательно показала, что вагантская гипотеза не подтвердилась. Несмотря на обилие исследований, проведенных с тех времен, когда гипотеза была выдвинута, не нашлось подтверждений тому, что clerici vagantes вообще умели писать музыку и стихи. Не обнаружилась и связь между вагантами и голиардами, которая могла бы позволить их отождествлять. Более того, были установлены авторы многих произведений – и среди десятков имен нет ни одного маргинала, зато есть архиепископы, канцлеры, аббаты.

Джиллингхэм составил список средневековых поэтов (до начала ХIII века), писавших светские стихи на латыни. Всего в нем около 170 имен, в числе которых 58 монахов, 37 епископов и архиепископов, 13 аббатов, 13 диаконов и архидиаконов, 12 учителей, 10 ученых, 8 каноников, 7 грамматиков, 6 канцлеров, 5 философов, 3 священника, 3 ритора и 3 клирика. Среди них нет никого, кого можно было бы отнести к вагантам.

Так кем же были голиарды? Термин «голиард» – неологизм ХII века. По поводу его этимологии какое-то время велись споры, но сейчас принято считать, что он происходит от имени Голиас и обозначает его последователей. Кто такой Голиас, доподлинно неизвестно. Блестящее описание дает британский историк и писатель Гиральд Камбрийский (ок. 1146 – ок. 1223) в трактате Speculum Ecclesiae («Церковное зерцало»), где говорится о паразите по имени Голиас, известном своим распутством и чревоугодием, который тем не менее был грамотен и изрыгнул немало знаменитых песен, неблагоразумно порванных на короткие фразы[30].

Авторы ХIX века примеряли на место Голиаса английского клирика и писателя Вальтера Мапа (ок. 1135 – ок. 1210). Вальтер учился в Париже, был придворным короля Англии Генриха II, участвовал в Третьем Латеранском соборе 1179 года (где ему, кстати, было поручено оспаривать аргументацию вальденсов, пытавшихся добиться от папы римского разрешения читать Библию на родном языке). Затем он был каноником, прецентором в Линкольне, а в 1196 году стал архидиаконом Оксфорда. Ему долгое время приписывали некоторые «голиардские» поэмы, в том числе Apocalypsis Goliae («Апокалипсис Голиаса»; в русском переводе Льва Гинзбурга она названа почему-то «Апокалипсисом голиарда»). Сейчас считается, что либо Вальтер Мап не писал стихотворений, либо они до нас не дошли.

Гипотеза, отождествляющая Вальтера Мапа с Голиасом, подтверждений не нашла, и последнего сегодня чаще всего считают полумифологической фигурой. Впрочем, некоторые исследователи, ссылаясь на упоминание «паразита» в описании Гиральда Камбрийского и средневековую традицию употребления этого слова, полагают, что речь могла идти о человеке, известном также под псевдонимом Архипиит и жившем, вероятно, на деньги архиепископа Кельнского. Другие ученые полагают, что под Голиасом имелся в виду Пьер Абеляр, ссылаясь на то, что Бернар Клервоский называет его Голиафом (Голиасом) в письмах.

Но более важным является свидетельство Гиральда о порванных на короткие фразы песнях Голиаса. Это действительно напоминает дошедшие до нас произведения Абеляра, оказавшие влияние не только на его современников-композиторов (среди которых называют и Элоизу, и Илария Орлеанского), но и на авторов последующих поколений. А уж о своих скитаниях и сам Абеляр писал, и его гонитель Бернар Клервоский тоже не жалел в своих письмах красок, сравнивая философа не только с Голиафом, но и с Иродом, принуждая его к вечному молчанию.

Известны и другие голиарды, чьи произведения дошли до нас с музыкой (помимо Элоизы и Илария Орленского): Алан Лилльский, Петр Блуаский, Филипп Канцлер.

Святой Алан Лилльский (1128–1202) – крупный богослов и поэт. Учился в Париже (вероятно, у Абеляра) и Шартре. После смерти был почитаем как Doctor universalis. Алан Лилльский преподавал богословие в Париже и Монпелье, участвовал в работе Третьего Латеранского собора (как и ранее упомянутый Вальтер Мап), умер будучи цистерцианским монахом. Автор большого числа сочинений по разнообразным вопросам, а его изречение «все дороги ведут в Рим» стало известной поговоркой.

Петр Блуаский (ок. 1135–1211/1212) – французский поэт, богослов и дипломат. Родился в Блуа в аристократической семье. Предположительно учился у Иоанна Солсберийского (а тот, в свою очередь, у Абеляра), изучал право в Болонье и богословие в Париже. Петр был учителем будущего короля Сицилии Вильгельма II Доброго (1153–1189), затем дипломатом у короля Англии Генриха II. В 1176 году стал канцлером в Кентербери и архидиаконом Бата. В 1190-х служил секретарем Алиеноры Аквитанской. Петр Блуаский – автор около 300 (!) дошедших до нас писем (это одна из самых больших коллекций частной корреспонденции Высокого Средневековья), нескольких религиозных трактатов и, вероятно, около 50 песен (около 10 из которых сохранились с нотацией). Впрочем, атрибуция некоторых из них признается спорной.

Филипп Канцлер (ок. 1160–1235) – французский богослов, поэт. Незаконный сын архидиакона Парижа; выходец из известного аристократического семейства, члены которого были камергерами королей Людовика VII и Филиппа II, епископами Парижа, Мо, Нуайона и Шалона. Филипп изучал богословие в Парижском университете, затем был архидиаконом Нойона, а в 1217 году стал канцлером Нотр-Дама, в обязанности которого прежде всего входило наблюдение за качеством образования в Париже. Автор богословского трактата Summa de Bono и около 700 сохранившихся проповедей. Ему приписывается сочинение примерно 80 песен, многие из которых сохранились с нотацией.

Но о другом известном голиарде я хотел бы рассказать отдельно, в следующей главе.

Вальтер (Готье) Шатильонский

Пожалуй, это самая спорная глава и самое спорное имя в моем списке средневековых композиторов. А причина банальная и веская: я не могу утверждать, что Вальтер Шатильонский был композитором: для этого недостает прямых свидетельств. Мы знаем, что он писал стихи. Мы знаем, что тогда, в XII веке, стихи скорее пелись, чем читались, и автором текстов и музыки был в подавляющем большинстве один и тот же человек. Более того, судя по мелодическим оборотам и интонациям, автор музыки по крайней мере нескольких произведений на стихи (само это выражение – анахронизм!) Вальтера Шатильонского – один человек.

Тут мы близко подходим к дилемме, решение которой различно для исследователя средневековой музыки и ее исполнителя. Первому будет достаточно ответить предположительно или даже невнятно; второму же приходится воплощать и делать конкретный выбор. Исследователь может предположить несколько вариантов нот в лакуне; исполнитель же может сыграть или спеть только один из вариантов.

Когда мы готовили программу с музыкой этого композитора (сохранилось более 10 произведений в рукописях XII–XIII веков), я для себя решил называть его Вальтером Шатильонским, даже если последний писал только стихи, а музыка – творчество неизвестного нам человека. Дело в том, что для того времени любое произведение, соединяющее текст и мелодию (или мелодии), было синтетическим искусством. Автор текста не был автором произведения целиком. Произведение появлялось только в союзе текста и музыки.

Музыка по крайней мере некоторых произведений обладает особыми фразами и мелодическими оборотами, звучащими очень индивидуально, и поэтому кажется мне сочиненной одним автором.

Переводы поэзии Вальтера на русский язык (да и не на русский!), даже очень удачные, часто тяжеловесны. Но как передать его изящную средневековую латынь просто – все эти чудесные пассажи вроде Excitatur caritas in Yerico[31], которыми переполнены его стихи? Михаилу Гаспарову удалось найти гениальное: «Я, недужный средь недужных, / И ненужный средь ненужных», – но дальнейшей красоте русский язык сопротивлялся. А когда в переводах встречается: «Плачет и стенает Вальтерова лира: / Вальтер проклинает преступленья клира», – то, конечно, и о переводчиках думаешь нехорошее, да и сочувствуешь автору (он-то себя Вальтером не называл). Gaulterus, Готье, он всегда вертелся в латино- и франкоязычных средах, и музыка его интонационно близка моделям, встречающимся в английских и французских источниках XII века.

Впрочем, даже самый выдающийся перевод не передает музыки! Тексты передают только часть произведения. Насколько сокрушительны тексты Ecce torpet probitas или Licer eger cum egrotis (того самого «Я недужный средь недужных»), настолько иное показывает музыка. Она дает надежду. Если изучать другие стихотворения Вальтера-Готье, то можно заключить, что он один из самых весенних авторов – отчаяние и холод у него не всесильны: Amor est in pectore / nulla frigens frigore («Любовь в моем сердце не чувствует холода»).

О жизни Вальтера-Готье известно мало. Современные исследователи датируют почти все его произведения 1160–1180 годами, но доподлинно ни год его рождения, ни год его смерти нам не известны. До нас дошли несколько его жизнеописаний (Vitae), записанных в рукописях с его главной работой – огромной поэмой «Александреида».

Доверять средневековым жизнеописаниям приходится с большой осторожностью: нередко они берут свои утверждения, основываясь на жизнях лирических героев произведений того или иного поэта. Тогда как между лирическим героем и автором произведения уже в Средние века существовало определенное расстояние и были непростые отношения.

Все жизнеописания сходятся в том, что Вальтер родился в Лилле или в местечке Ронк рядом с ним, учился у Стефана Бовеского, вероятно, в Реймсе, а затем последовал за учителем в Париж. В начале 60-х годов XII века Стефан и Вальтер находились в Труа при дворе Генриха I Щедрого, графа Шампани. На основании стихов Вальтера современные исследователи считают, что весной 1164 года поэт и композитор посетил Безансон по дороге в Болонью, где позже изучал каноническое право.

Дальнейшая его жизнь вызывает споры. Иоанн Солсберийский в нескольких письмах 1166 года упоминает некоего Walterus de Insula. Этот Вальтер занимал важные посты при дворе короля Англии Генриха II вплоть до 1176 года. Но Vitae Вальтера Шатильонского и дошедшие его тексты об Англии не упоминают, поэтому, возможно, это два разных Вальтера из Лилля. Жизнеописания и тексты Вальтера говорят о том, что он учил в Лане и Шатильоне. Именно в Шатилоне был написан его богословский и прозаический Tractatus contra Iudeos. И именно Шатильонским он сам называет себя: в одном из текстов, говоря о себе, он пишет: Ille, quem Castellio latere non patitur («Тот, кому Шатильон скрыться не дает»).

В 1179 году Вальтер, возможно, сопровождал архиепископа Реймаса Гильома Белые Руки на Третий Латеранский собор. После 1180 года мы уже ничего не можем сказать о его жизни. Некоторые свидетельства указывают на тяжелую болезнь, поразившую Вальтера (вероятно, проказу).

Музыкально и текстуально Вальтер Шатильонский – голиард, последователь полумифического Голиаса. О том, кто такой Голиас и кто такие голиарды, я писал в предыдущей главе. Здесь же позволю себе продублировать описание Голиаса, которое дает британский историк и писатель Гиральд Камбрийский в трактате Speculum Ecclesiae («Церковное зерцало») как паразита, известного своим распутством и чревоугодием, который был тем не менее грамотен и изрыгнул немало знаменитых песен, неблагоразумно порванных на короткие фразы.

Про короткие фразы и знаменитые песни – это все относится и к голиарду Вальтеру. Музыкально даже самая длинная из его фраз состоит из небольшого числа попевок, а строфы его песен очень хорошо структурированы. В этом он довольно сильно отличается от многих современников. Если бы меня попросили предоставить десяток лучших из почти тысячи дошедших до нас кондуктов[32], то, думаю, половина бы из них могла принадлежать именно ему, потому как эти небольшие фразы составляют очень разные и столь элегантные одноголосные и многоголосные конструкции.

Вальтер Шатильонский – один из самых моих любимых композиторов, и я обращаюсь к нему, как обращаются читатели к английскому детективу: мы знаем, что убийца будет пойман, мир восстановлен, и все будет хорошо. Справедливость спит, изобилие оскудевает, честность находится в растерянности, но de tenebris historiae processit sol iustitie («из тьмы истории восходит солнце истины»).

Перотин и Леонин

Перотин

Вы удивитесь, но у Перотина и бразильских футболистов есть кое-что общее: это диминутив, то есть уменьшительная форма, конкретно – имени. Рональдиньо – это маленький Рональдо, а Марселиньо – маленький Марсело. Так и Перотин – это латинская уменьшительная форма французского имени Пьер.

О его жизни нам известно совсем немного, и даже все это – предположения современных исследователей[33]. Наилучшим кандидатом на роль Перотина принято считать магистра Петра, который сначала был сукцентором (succentor; дословно – «второй певец», исполняющий фактически должность хормейстера Нотр-Дам де Пари), затем прецентором (precentor; дословно – «первый певец», «руководитель хора») и служил на этих должностях на протяжении многих лет – как минимум с 1207 до 1238 года. Поскольку сукцентора чаще всего выбирали из каноников, то, вероятно, он был упомянут в одной из грамот Нотр-Дам еще в 1198 году как «магистр Петр, каноник».

Петр Сукцентор родился в Париже, в районе Гревской площади. Один из его братьев, Террик, некоторое время был архиепископом Никосии на Кипре; другой его брат – Иоанн (Жан) – также избрал церковную карьеру и был каноником монастыря в Ливри, затем – в Эрмье.

Совсем не густо, да и произведений его сохранилось совсем немного, но он был первым из композиторов, которого назвали великим его младшие современники. Великими тогда, как и в другие времена, называли правителей – светских и церковных. Но какую же память о себе должен был оставить композитор и певчий, если иностранец, англичанин, которого мы сейчас знаем как Анонима IV, через несколько десятилетий после смерти Перотина считал его великим? Perotinus Magnus – удивительное имя, одновременно уменьшительное и ставящее его на уровень самых известных среди сильных мира сего.

Когда я впервые побывал в парижском соборе Нотр-Дам, меня больше всего поразил свет в трансептах (боковых нефах): он казался живым. Второй раз я так же поразился в соборе Вустера: казалось, что тяжелые шершавые колонны собора врываются в свет, который заполняет верхнюю часть храма, живет там. Музыка Перотина часто напоминает мне это же ощущение. Как право имеющий, взмахом руки, как по волшебству, он поднимает какие-то тяжелые природные силы ввысь так, что появляется ощущение, будто веса их больше нет. Даже внешне рукопись его органума выглядит так же (см. рис. 11 на вклейке). Невмы, как ветки и листья из земли, по мановению волшебной палочки выстраиваются стройными рядами (вот даже я заговорил однокоренными словами, как в латинской поэзии того времени).

Есть хорошая практика, чтобы перестроиться на аудиальное восприятие мира, – пройти знакомым городским маршрутом, полузакрыв глаза. Тогда вместо тропок, детских площадок, домов и дорог ориентирами станут еще и гомон детей, разговоры людей и птиц, шорох асфальта, гравия или песка под ногами. Иногда органумы Перотина кажутся мне таким вот звуковым путеводителем по готическому собору.

Мне всегда казалось важным композиторским навыком умение выстраивать длинные музыкальные предложения, обладающие долгим дыханием. Поэтому меня всегда огорчала «Аве Мария» Гуно, разрывающая на короткие фразы длинное музыкальное полотно единого музыкального предложения первой до-мажорной прелюдии из первого тома «Хорошо темперированного клавира» И. С. Баха. Такими же длинными бывают предложения в органумах Перотина. Длинное дыхание в них – не метафора. Подобно редкой птице, способной долететь до середины Днепра, только хороший певец может добраться до конца перотиновой фразы. Потому так мало действительно выдающихся записей его музыки.

Что ж, в свое время он располагал лучшими из возможных исполнителей. Петь в XII–XIII веках учились ежедневно и годами, а в хор Нотр-Дам набирали лучших, заключая контракт только на один год. Каждый год исполнители должны были показывать свое мастерство, так что Перотин сочинял для лучших из лучших.

Когда-то, размышляя над забавным вопросом, встреченным мною в Интернете («Куда бы вы отправились, если бы у вас была машина времени?»), я выбрал парижский собор Нотр-Дам времен Перотина. Тогда еще не было стен за хорами и органа, акустика собора была другой; на хорах слева стоял второй полухор с сукцентором во главе, справа – первый, с прецентором, и звучала удивительная музыка Перотина Великого, наилучшего дискантиста (optimus discantor), как назвал его Аноним IV. Предшественника Перотина – Леонина – этот англичанин, кстати, назвал optimus organista, то есть наилучшим сочинителем или импровизатором органумов. Да-да, органист в XII–XIII веках – это сочинитель или импровизатор органумов, а исполнителя на органе называли organizator.

Леонин

Леонин – это тоже диминутив, уменьшительная форма имени Лео, точнее, Леония (Leonius). Сейчас исследователи почти не сомневаются, что под именем Леонина у Анонима IV упомянут магистр Леоний, родившийся около 1135 года в Париже[34]. Леоний получил формальное образование и в 1179 году был впервые упомянут как магистр, с 1180 года стал каноником собора Нотр-Дам (до этого был каноником парижской церкви Сен-Бенуа) и со временем одним из самых важных служителей собора. В грамоте 1193 года он упомянут как пресвитер Леонин. Некрологи Нотр-Дам и аббатства Сен-Виктор 1201 года содержат записи о смерти Леония.

Память о том, что Леонин и есть Леоний, была жива еще в XVI веке, когда Этьенн Паскье (1529–1615) в своих «Ученых записках о Франции» опубликовал выдержки из поэзии «Леонина, называемого также Леонием». Сохранилось семь рукописей с поэзией Леонина: шесть из них содержат «Историю священных деяний от сотворения мира» (Hystorie sacre gestas ab origine mundi); в другой сохранилось восемь стихов.

Существует гипотеза о том, что термин «леонинов стих» (или «леонин»), обозначающий гекзаметр или пентаметр, в котором вопреки традиции античного стихосложения некоторые полустишия рифмуются между собой, получил свое наименование в честь Леонина, композитора и поэта.

Удивительно, что о жизни Леонина мы можем сказать больше, чем о жизни Перотина, но вот с музыкой дела обстоят строго наоборот. Рассказав о Перотине, Аноним IV привел названия произведений, но в тексте о Леонине таких подробностей нет. Так что мы не можем сейчас с достоверностью указать, какие именно органумы сочинил Леонин. Исследователи предлагают разные варианты, а музыканты, исполняющие средневековую музыку, считают леониновскими едва ли не все органумы, которые кажутся им сочиненными до Перотина. Работы последних десятилетий, подчеркивающие возможную импровизационную природу органумов парижской школы Нотр-Дам[35], еще больше усложняют выявление леониновских органумов. Так что, к сожалению, об особенностях музыки одного из самых известных по учебникам средневековых композиторов сказать практически нечего. Удивительно!

Пьер де ла Круа

Вы знаете, что такое иррациональные музыкальные метры? Я не знал, пока не натолкнулся на дискуссию в одной из социальных сетей. Несмотря на устрашающее название, это все – лишь недвоичные метры, то есть не привычные нам 3/4 или 6/8, а 4/5 или 3/7 и т. д. Сейчас принято двоичное деление нот, то есть целая нота делится на две половины, каждая половина снова делится на две (четвертные ноты), а те, в свою очередь, – опять на две (восьмые ноты) и далее. Поэтому музыкальные метры, показывающие количество долей в такте, двоичны: то есть те же самые 3/4 (три четверти в такте) или 6/8 (шесть восьмых в такте). Конечно, делить длительности нот не на два, а, скажем, на пять (чтоб получить 4/5) или семь (чтоб получить 3/7), не так удобно и привычно, но современные композиторы иногда этой возможностью пользуются.

В XIII–XIV веках музыкальное время считалось иначе. Во-первых, длительность любых нот могла делиться на два или три. Для некоторой музыки это было гораздо удобнее современного способа записи! Во-вторых, было два основных кванта времени: лонга и бревис. Сначала в произведении определялось, сколько бревисов будет в лонге (два или три), а затем – из скольки семибревисов (бувально – «полубревисов») будет состоять бревис (обычно – также из двух или трех). Со временем в бревис могло входить больше нот, но именно бревисами производился счет ритма музыкантами. Сейчас более распространен счет наименьшими длительностями.

Впрочем, одному композитору эти рамки показались слишком узкими. Он решил разрешить делить бревис и на пять, и на шесть нот и придумал способ записать это (а его последователи довели счет нот внутри бревиса до девяти!). Сейчас этого композитора принято называть на французский манер Пьером де ла Круа, но в дошедших до нас исторических источниках его имя записано на латыни так: Petrus de Cruce (Петр (из) Креста).

Нельзя сказать, что именно он открыл ящик Пандоры, из которого потом выбрались иррациональные музыкальные метры. Еще в двухголосных кондуктах школы Нотр-Дам, например, на семь бревисов в одном голосе могло приходиться 11 в другом, но именно Пьер де ла Круа сделал это регулярной практикой, да еще и изобрел элемент нотации, которым пользуется каждый музыкант сегодня, – точку. Для де ла Круа это была punctum divisionis (точка разделения), которая отделяла его «расширенные» бревисы от соседних, обычных. Много позже этим знаком стали обозначать «расширенные» длительности, знакомые нам четверти или восьмые с точкой.

К сожалению, мы мало знаем о жизни Пьера де ла Круа. Вероятно, он был студентом в Париже, а позже там преподавал. Якоб Льежский, теоретик начала XIV века, назвал его «достойным певцом, написавшим много красивой и хорошей многоголосной музыки»[36]. Его современник Гвидо из Сен-Дени в Tractatus de tonis назвал Пьера де ла Круа магистром и «совершенным певцом» (optimus cantor). Двумя из его мотетов открывается седьмая «тетрадь» (fasciculi) кодекса Монпелье, записанная в 1290-е годы. Обычно в начале каждого из разделов большого музыкального манускрипта идут или произведения наиболее знатного или знаменитого автора, или наиболее значительные произведения с точки зрения составителя рукописи. Следовательно, мы можем предположить, что к этому времени Пьер де ла Круа уже был известным композитором.

После канонизации Людовика IX в 1298 году Пьер де ла Круа был избран одним из композиторов для написания мессы новому святому. Возможно, речь идет об известной рифмованной мессе Ludovicus decus regnancium (см. рис. 12 на вклейке). В 1301–1302 годах он работал во дворце амьенского епископа, а последнее сообщение о нем датируется 1347 годом, когда упоминается сборник многоголосной музыки, завещанный композитором Амьенскому собору.

Сохранилось только два мотета, подписанные в рукописи именем Пьера де ла Круа, но есть еще несколько, в которых можно найти и схожие мотивы, и схожее ощущение музыкального времени, и способы его записи. Возможно, эти произведения также сочинены де ла Круа или его учениками. Интересно, что в них каждый из трех голосов существует словно в своем времени. Движение нижнего голоса (тенора) замедленно, среднего – размеренно, а верхнего – таково, что для его исполнения требуется порой практически рэперская дикция! Эти разновременны́е движения вместе со словно то задерживающимся, то вприпрыжку догоняющим (из-за разнообразных по размеру бревисов) верхним голосом дают ощущение течения музыки, схожего с лесным ручьем, то блестящим на солнце, то уходящим в тень, то огибающим препятствия.

Кстати, идеи Пьера де ла Круа по разделению бревиса крайне неудобно передавать современной нотацией. Обычно эти бревисы передаются квартолью, квинтолью или септолью. Ноты в них считаются равными по длительности. Но у Пьера де ла Круа это не так: ноты внутри могут быть любыми по длительности, лишь бы все уместились в бревис. Он оставлял это на усмотрение исполнителя. Не композитор, а мечта!

Жанно де Лескюрель и авторы музыки в «Романе о Фовеле»

На создание средневековой рукописи требовалось много времени. Дошедшие до нас музыкальные рукописи того времени в большинстве своем сделаны из хорошего пергамента. Но средневековый пергамент – это не бумага, он изготавливался из шкуры животного, чаще всего коровы. Для составления рукописи, подобной Paris, BNF fonds français 146, требовались несколько десятков коровьих шкур. Сначала из шкур вырезались страницы, они разлиновывались, после на них появлялся текст, затем удивительные миниатюры, а уже потом, если повезет, – ноты. До нас иногда доходят рукописи, в которых место для музыкальной нотации оставлено, но по разным причинам она отсутствует: текст есть, миниатюры есть, но музыка не записана. Ей занимались в последний момент, и специалистов, владевших нотной записью, тогда было немного.

BNF fonds français 146 – рукопись удивительная. Посмотрите на ее первую страницу – это начало знаменитого «Романа о Фовеле» (см. рис. 13 на вклейке). Какие яркие миниатюры! Как тщательно расставлены на листе текст, музыка и рисунки! Бенджамин Бэгби[37] называл «Роман» мультимедийным. Да, можно следить за его миниатюрами как за комиксом, его можно читать и следить за сюжетом, его текст можно часто петь, можно просто наслаждаться красотой тщательно выписанных буквиц и обрамляющего страницы растительного орнамента.

Первая часть «Романа о Фовеле» была написана в 1310 году, вторая – в 1314-м. Автором «Романа» был нормандец Жервез дю Бю, один из самых деятельных нотариусов королевской канцелярии. Он служил у всесильного королевского советника Ангеррана де Мариньи (1260–1315), которого принято считать прототипом главного героя романа – полуконя-получеловека Фовеля.

Имя Фовель (Fauvel) было акронимом: каждая буква его имени является первой буквой одного из грехов:

Flaterie (лесть),

Avarice (скупость),

U/Vilanie (подлость),

Variété (ветреность),

Envie (зависть),

Lâcheté (трусость).

Имя Фовель также можно разбить на два слова: fau и vel (faus, veil), и тогда оно будет означать что-то вроде «ложного покрова», а само слово Fauvel происходит от обозначения грязновато-коричневого цвета.

В первой книге Фовель представлен в виде могущественного правителя, перед которым лебезят светские и церковные князья. Но поскольку ему всего мало, и Фортуна всегда может измениться, во второй книге Фовель решает жениться на Фортуне. В своих ухаживаниях он терпит неудачу, довольствуясь свадьбой со служанкой – Тщетной Славой. Свадьба сопровождается шаривари (charivari).

Шаривари к XIV веку был уже довольно давним обычаем не только среди крестьян и буржуа, но и в самом высшем обществе. В том случае, если кто-то вступал в повторный брак, если между супругами была слишком большая разница в возрасте или еще по какой-то иной причине брак считался странным и необычным, то он нередко сопровождался шаривари, то есть криками, непристойными песнями и танцами.

В «Романе» после брачной ночи последовал турнир, на котором схлестнулись Грехи и Добродетели. Последние одержали верх, и Фовель должен был бежать.

Основной текст «Романа…» сохранился в 12 рукописях, но поэтические, музыкальные и художественные дополнения Шайю де Песстана – только в одной: BNF fonds français 146.

У нас нет точных сведений о том, кем был Шайю де Песстан. Возможно, им был Жоффрей Энжелор, известный как Chalop de Persquen, – бретонец и нотариус королей Франции с 1303 по 1334 год. Неизвестно также, кто был спонсором или заказчиком этой версии «Романа», но уровень и самой компиляции, и музыки, и внешнего вида текста, включая дорогие краски, говорит о самом высоком уровне покровительства.

Вероятно, рукопись BNF fonds français 146 была написана в первые месяцы 1317 года – практически сразу после коронации Филиппа V, произошедшей 9 января.

В музыке «Романа о Фовеле» сосуществуют самые разные жанры: лэ, баллады, виреле, рондо, кондукты (на латыни, причем текст их «фовелизирован»: кондукт Филиппа Канцлера O mens cogita обращен к Фовелю и называется Fauvel cogita) и мотеты. Всего 169 произведений: 56 – на латыни и 113 – на старофранцузском. У небольшого числа произведений, прежде всего кондуктов, автор известен (чаще всего им был Филипп Канцлер[38]), но для большинства музыкальных произведений «Романа» авторство не установлено.

Вероятно, этой рукописи предшествовали черновики. Немалому числу средневековых рукописей, например антологиям трубадуров или труверов[39], где произведения сгруппированы по их авторству, предшествовали книжечки с набросками. К сожалению, в большинстве случаев эти черновики до нас не дошли. Сколько же музыки утеряно!

В парижской рукописи, вслед за «Романом о Фовеле», находятся все дошедшие до нас произведения Жанно де Лескюреля. Их более 30, что делает их автора одним из самых значимых труверов в наши дни (только у трех труверов сохранилось произведений больше, чем у Лескюреля: у Адама де ла Аля, Тибо Шампанского и Гаса Брюле). Вот только произведения в рукописи расставлены по алфавиту, и список останавливается на букве G, то есть существенное большинство произведений этого автора до нас просто не дошли.

Несколько десятилетий назад интерес к Лескюрелю подогревался предполагаемой историей его жизни. Клирика парижского собора Нотр-Дам со схожим именем повесили в 1304 году за многочисленные преступления, включая сексуальное насилие. Впрочем, оказалось, что имя это было распространенным на рубеже веков в Париже, и мы не можем сказать точно, кто же именно из этого числа Лескюрелей был замечательным композитором.

Здесь мы подходим к главному: я считаю Жанно де Лескюреля выдающимся композитором с его «лица необщим выраженьем»19, со своеобразным ощущением лада – ровно посредине между труверами XIII века и авторами Ars nova (прежде всего Гильомом де Машо). Его время и его лад и стабильны в движении, а его интонации так характерны, что заставляют предположить его авторство по крайней мере для нескольких музыкальных произведений «Романа о Фовеле».

Мне, признаться, часто нравится музыка, созданная на границах – как временны́х (между Ars Antiqua и Ars Nova[40], между Ars Nova и Ренессансом), так и географических (сколько чудесной музыки создано в XII–XIII веках на стыке германских и романских языков, от Рейна до норманнской Сицилии!). Эта пограничная музыка звучит как-то свежо, ярко и с какой-то долей беззащитности и неточности одновременно. В ней уже нет одних устоявшихся форм и еще нет других. В этом несовершенстве как-то слышнее радость открытия и самой музыкальной игры.

Все это справедливо, конечно, не только для Жанно де Лескюреля, но и для его современника Пьера де ла Круа или для авторов музыки в «Романе о Фовеле». В «Романе» мы найдем мотеты вместе с припевами похабных песен, первые одноголосные рондо и баллады вместе с лэ в их классической форме. Вот последние мне кажутся достойными для внесения в список нематериального наследия ЮНЕСКО. Во-первых, это одни из самых продолжительных записанных одноголосных музыкальных произведений для вокала. Lai des Hellequines из «Романа о Фовеле» длится не меньше 25 минут. Во-вторых, зачастую это небольшие драмы внутри одной пьесы, точно следующие за движениями души лирического героя. В этом смысле «Человеческий голос» Ф. Пуленка[41] – прямой наследник средневековых французских лэ, о которых обязательно нужно будет поговорить отдельно.

Филипп де Витри

Современная история Филиппа де Витри четко распадается на два этапа. До выхода исследования Сары Фуллер^20 Филипп де Витри был известен как новатор нотации и музыкальной ритмики (он ввел пролации[42], минимы[43] и красные ноты[44]) и автор трактата, именем которого была назвала целая музыкальная эпоха – Ars Nova. В русскоязычных энциклопедиях и учебниках эта точка зрения все еще актуальна:

Фили́пп де Витри́ (франц. Philippe de Vitry, также Филипп Витрийский, 1291–1361) – католический епископ епархии Мо, французский композитор и теоретик музыки, изменивший систему нотации и ритмики. Автор трактата «Новое искусство» (лат. Ars nova), именем которого называется период в истории западноевропейской музыки^21.

ФИЛИ́ПП ДЕ ВИТРИ́, Филипп Витрийский (лат. Philippus Vitriacus, франц. Philippe de Vitry) (31.10.1291, предположительно Витри, близ Арраса – 09.06.1361, Париж), франц. теоретик музыки и композитор… Ныне известен прежде всего как автор трактата «Новое искусство» (Ars nova, ок. 1322), оказавшего мощное влияние на развитие ритмики и метрики многоголосной композиции и давшего название целому периоду в истории зап. – европ. музыки – арс нова^22.

Однако музыковеды-медиевисты, разбирающиеся в проблеме, все еще находятся в растерянности. Между сохранившимися экземплярами того, что считалось единым трактатом, обнаружены такие разногласия, что не только ни одна из этих рукописей, оказывается, не написана самим Витри – что там! – скорее всего, ни одна из рукописей не опирается на возможный первоисточник. Вероятно, все они представляют собой переосмысление услышанных когда-то лекций Витри.

Но и это лишь половина проблемы. Три считавшиеся основными копии трактата описывают иную нотационную систему, чем система пролаций. Пролации впервые в оборот ввел, вероятно, Иоанн де Мурис (французский музыкальный теоретик и математик первой половины XIV века). Минимы как знак, скорее всего, появились в Наварре. Получается, что не Ars nova изменил систему нотации и ритмики, как считали авторы различных энциклопедий. Трактат Витри был лишь одним из подобных трактатов и далеко не первым.

С музыкальными произведениями тоже какая-то незадача: бо́льшая часть мотетов приписана Филиппу де Витри потому, что эти мотеты упоминались в Ars nova, а теперь эта атрибуция под сомнением.

С другой стороны, ни об одном музыканте, композиторе или музыкальном теоретике XIV века не сохранилось столько восторженных отзывов современников, как о Филиппе де Витри. Петрарка выделял Витри среди всех французских поэтов, а Николай Орезмский сравнивал его с Пифагором и посвятил Витри свой трактат «Вычисление пропорций» (Algorismus proportionum, после 1351 г.).

Так кем же был Филипп де Витри?

Франческо Петрарка назвал его poeta nunc unicus Gallicarum («несравненным поэтом Франции»). Вероятно, Филипп де Витри был также выведен Петраркой под именем Галла в четвертой эклоге «Буколических песен» (Bucolicum carmen). По крайней мере, это утверждает Франческо Пьендибени да Монтепульчано, канцлер Перуджи, в своих комментариях к «Песням» (1394): «Галл – это Филипп де Витри, известнейший музикус и философ, хорошо знакомый Петрарке»[45]. Далее Пьендибени добавляет, что Галл – это «тот французский музыкант, кто постоянно досаждал Петрарке, чтобы обучить (того) поэзии и риторике»[46].

Бенедиктинский богослов Пьер Берсюир в прологе Ovidius Moralizatus (ок. 1340) называл Филиппа де Витри «мужем исключительного интеллекта, моральной философии, истории и древности особенным ревнителем и знатоком всех математических наук»[47]. Впрочем, далее Берсюир утверждает, что Витри лично видел в Нормандии зитирона (zytiron), «морского рыцаря» (существо с верхней частью тела рыцаря и нижней рыбы), которого лишь изредка включали в средневековые бестиарии (см. рис. 14 на вклейке). Современные исследователи полагают, что под зитироном могла подразумеваться кожистая черепаха.

Великий еврейский философ, богослов и математик Леви бен Гершон (Герсонид) говорил, что свою работу «О гармонических числах» (De numeris harmonicum, 1343) он сделал по заказу Филиппа де Витри. Герсонид называл Витри «выдающимся экспертом в науке музыки».

Иоанн де Мурис, человек, вероятно, осуществивший один из самых грандиозных прорывов в истории нотации, посвятил свой четырехтомный трактат о числах (Opus quadripartitum numerorum, ок. 1343) Витри как «единственному человеку в мире, более достойному, чем этот труд».

Имя Филиппа де Витри вместе с именами других ученых и музыкантов упоминается в нескольких мотетах. Возможно, именно ему также посвящен один из мадригалов знаменитого итальянского композитора XIV века Франческо Ландини – Sì dolce non sonò [col lir Orfeo].

В мотете неизвестного автора XIV века Apollinis Eclipsatur / Pantheon Abluitur / Zodiacum Signis Lustrantibus / In Omnem Terram Филипп де Витри назван среди выдающихся музыкантов своего времени как исключительный композитор, автор разнообразных произведений[48].

Жан де Ванет (Jean de Fillou de Venette), монах-кармелит и продолжатель известной «Хроники» Гильома де Нанжи, так писал о Филиппе де Витри в своей «Истории о трех Мариях» (L’Histoire des trois Maries, ок. 1357):

Магистр Филипп де Витри,

Кто в песнях своих преисполнен радости

И в стихах своих – изящества,

Будучи епископом Мо,

Прекрасно пел и прекрасно слагал стихи.

И господин этого города,

По-моему весьма заслуженно,

Ведь его пение куда лучше,

Да и его стихи, и все вместе,

Чем любые другие, на мой вкус.

Жан де ле Мот, один из самых популярных французских поэтов середины XIV века вместе с Витри и Машо, но практически неизвестный сейчас, считал Филиппа де Витри «земным богом гармонии»[49].

Жан Савойский, нотариус французской королевской канцелярии, в середине XIV века назвал Витри «выдающимся князем музыкантов, равновеликим Орфею, чье имя должно жить вечно».

Иоанн Тьюксберийский в своем труде Quatuor principalia musice (ок. 1351) назвал Витри «цветом всего мира музыкантов»[50].

Прижизненная слава Филиппа де Витри была столь велика, что неизвестный автор «Правил второй риторики» (Règles de la seconde rhéthorique, вероятно, написанных в 1407–1409 годах) связал с его именем открытие новой манеры сочинения мотетов, баллад, лэ, коротких рондо, открытие четырех пролаций, красных нот и новых пропорций![51]

Какое удивительное расхождение во мнении современников Витри и современных нам источников! Филипп де Витри при жизни – «цвет всего мира музыкантов», выдающийся музыкант и исключительный композитор, «земной бог гармонии»; сейчас же он «известен прежде всего как автор трактата “Новое искусство”». В общем, «чудо-юдо: нежный граф превратился в книжный шкаф»23.

Жизнь Филиппа де Витри

Филипп де Витри родился в 1291 году. Об этом сохранилась его собственноручная надпись в одной из книг, которой он когда-то владел, – «Всемирной хронике» Гильома де Нанжи.

О первых 30 годах его жизни почти ничего не известно. Ранее считалось, что Филипп родился в Шампани; сейчас же чаще местом рождения композитора называют Витри-ан-Артуа около Арраса. Его нередко называли магистром, так что, вероятно, он обучался в Парижском университете и, возможно, получил степень магистра искусств (в одной из рукописей он назван магистром музыки).

Первое упоминание о композиторе датируется 1321 годом, когда уже каноник Витри претендовал на пребенду в Камбре. К августу 1322 года он стал каноником семейной церкви графов Клермонских, вероятно, благодаря поддержке Людовика, первого герцога де Бурбона и графа Клермон-ан-Бовези в 1310–1327 годах. На службе у Людовика Филипп де Витри в роли клирика, администратора и дипломата провел следующие 20 лет: в 1327 году он представлял интересы Людовика при папском дворе в Авиньоне, а в 1328-м – при королевском дворе в Париже, получив титул королевского нотариуса.

В 1340 году Филипп де Витри стал рекетмейстером в палате прошений Парижского парламента, а в 1344 году занял такую же должность в королевском дворе. Рекетмейстеры были докладчиками жалоб, запросов и петиций и обладали правом совещательного голоса. Рекетмейстеры двора нередко сопровождали короля – это была одна из высших карьерных ступеней для юристов того времени.

В 1346 году Филипп де Витри участвовал в осаде Эгийона войсками герцога Нормандии, будущего короля Франции Иоанна Доброго, а в 1350-м был уже представителем Иоанна, ставшего в том же году королем, в Авиньоне. 4 января 1351 года Витри был назначен епископом Мо.

Западный фасад собора Святого Стефана в Мо, в нем находится епископская кафедра. © Alexandre.ROSA / Shutterstock.com

К нему после Парижского восстания бежали Жанна, внучка его покровителя Людовика (жена Карла Валуа и будущая королева Франции), и Бланка, первая герцогиня Орлеанская. Спасли их от восставших крестьян 9 августа 1358 года отряды Жана де Грайи и Гастона Феба, графа де Фуа, который через несколько лет станет одним из самых известных покровителей композиторов Ars Subtilior (даже в истории жизни Витри никуда без музыки).

Музыка Филиппа де Витри

Только два произведения Витри в музыкальных рукописях дошли до XIX века с указанием его авторства:

– мотет Impudente circuivi / Virtutibus (находился в рукописи, сгоревшей, увы, в 1871 году);

– мотет O canenda vulgo per compita / Rex quem metrorum / Rex regum (находится во фрагменте рукописи CH-Fcu Z 260, но в нем же содержится мотет, неверно приписанный здесь другому французскому композитору XIV века – Гильому де Машо).

С учетом того, что анонимные произведения вообще нередко приписывали известным тогда людям, да и самому Витри уже через несколько десятилетий приписывали открытия, сделанные, вероятно, не им, то атрибуция фрагмента является сомнительной.

Упоминавшийся выше Иоанн Тьюксберийский в Quatuor principalia musice (написанном при жизни Филиппа де Витри) указывает три мотета его авторства:

– Cum statua Nabugodonasor / Hugo, Hugo, princeps invidie / Magister invidie;

– Douce playsence / Garison / Neuma quinti toni (подтверждается и другими авторами, современниками Витри);

– Vos quid admiramini / Gratissima / Contratenor / Gaude gloriosa.

Другие рукописи, современные Филиппу де Витри, приписывают ему еще два мотета:

– Petre clemens / Lugentium / Tenor;

– Tribum / Quoniam secta / Merito hec patimur.

Музыка еще двух произведений, приписываемых в средневековых рукописях Филиппу де Витри, не сохранилась (зато до нас дошел их текст):

– мотет Phi millies / O creator / Iacet granum / Quam sufflabit;

– De terre en grec Gaulle appellee (и это единственная баллада автора «новой манеры сочинения баллад»).

Современные исследователи, исходя из стилистических особенностей, приписывают Филиппу де Витри также иные произведения.

Я относился к его музыке с большим уважением. Размеренное чередование квинтаккордов и диссонансов и геометрически ярко построенная изоритмия в мотетах Витри сами по себе прекрасны, как формальная логика. Этим можно даже восхищаться, но полюбить у меня не получалось. Потому что не получалось понять. Я ощущал, что там есть что-то еще, но ни просмотр нот, ни прослушивание других исполнений не помогало это ощущение воплотить: что-то важное от меня ускользало.

Прорыв произошел, когда мы репетировали один из мотетов из «Романа о Фовеле» с Бенджамином Бэгби. Средневековые мотеты – это полифонические и политекстуальные произведения: каждый из голосов пропевает свой текст. Когда девушки начали петь очередной отрывок из двух текстов, зазвучал какой-то новый, третий!

В Нижнем Новгороде такие изображения называли фантомашками. В начале 2000-х были популярны небольшие книжечки с 3D-картинками: при долгом рассмотрении вместо узоров и других изображений можно было увидеть что-то другое. Порой более объемное и значимое.

Вот, например, в замечательном своей музыкой мотете Douce playsance / Garison selon nature / Neuma quinti toni два верхних голоса ведут речь о любовных муках и об усталости от них, но образующийся третий текст меняет историю. Так, из текстов Pourquoy desirs qui est accelle… («Поскольку желание направлено…») и Espris de garir n’ay cure («Не надеюсь исцелиться») музыка выделяет Pourquoy desirs… garir, и слышится, что желание само по себе лечит. Из текстов же двух разных голосов En ardant puis fayre le doit – ains me plaist получается: «…И, пылая, должно угаснуть, – но мне это нравится!» Все вместе звучит совсем иначе, совсем с другим смыслом, чем по отдельности!

Сum statua / Hugo / Magister invidie

Tue s magister meus Christus quem dilexi quem cognovi quem confessus sum tantummodo in ista voce exaudi me

И таких примеров десятки. Пожалуй, я не знаю ни одного композитора в истории музыки, у кого игра музыки и текста достигала такой же виртуозности. Думаете, слушатели Витри эту тайнопись не понимали? Как бы не так!

Упомянутый выше поэт Жан де ле Мот в одном из своих писем писал: «Не делай из меня Хуго, потому что я в Англии сейчас»[52]. Дело в том, что после выхода мотета Витри Cum statua Nabugodonasor / Hugo, Hugo, princeps invidie / Magister invidi имя Хуго стало нарицательным. Возможно, этим произведением композитор отомстил за критику магистру Хуго ди Кастелло, преподававшему в 1337 году в Париже астрономию. Для этого все пошло в ход: и рассказ второго голоса о Хуго, которому лучше учить невежд, и тенор Magister invidie («Магистр зависти»), составленный из трех различных песнопений (что самое по себе редкость и обращает на себя внимание). Более того, в текст тенора были внесены изменения (что является единственным случаем в дошедших до нас нескольких сотнях произведений этого жанра): Et magister meus Christus стало Magister invidie, так что Хуго и вовсе теперь выглядит христопродавцем!

Имя Хуго во втором голосе звучит на протяжении секунд 20–30, и это тоже редкое для мотетов явление. Такая продолжительность словно подчеркивает, что главный в произведении тот самый Хуго, а не история о статуе Навуходоносора (текст верхнего голоса, триплума, пересказывает историю сна Навуходоносора из второй главы Книги пророка Даниила).

Затем начинается характерное для всех мотетов Филиппа де Витри явление – из текстов второго и третьего голосов музыка как бы выделяет новый текст, подчеркивает новые смыслы. Вот, например, когда оба голоса друг за другом поют cum primo и cum prima. Cum primo fuerit aurea virtuosus звучит в триплуме, cum prima pateas facie homo pacis virtutum – в дуплуме, и таким образом получается сразу несколько уровней игры слов и смыслов: и «Лицо статуи – из золота», и «Самое важное в человеке – добродетель» (а не как ты, друг Хуго!). Заканчивается мотет разрушением и статуи, и репутации Хуго, да так, что из-за использования техники гокета из всех слов можно понять только stupeo («Я ошеломлен»). В этом слышны и насмешка, и удивление, и само разрушение^24.

Тексты Сum statua / Hugo / Magister invidie на русском языке[53]

Ты – учитель мой Христос, которого я познал, которого я познал, которого исповедовал, в этой молитве услышь меня.

Современная слава Филиппа де Витри началась, пожалуй, с книги Иоганна Вульфа «История мензуральной нотации 1250–1460» (Geschichte der Mensural-Notation von 1250–1460), вышедшей в 1904 году. Одна из глав этой работы была названа Аrs nova и во многом посвящена изменениям в нотации, которые автор связал с Филиппом де Витри. Термин прижился. И как, по словам поэта, «мы говорим партия, подразумеваем – Ленин», так и здесь: Аrs nova и Филипп де Витри стали «близнецами-братьями». Витри стал в учебниках одним из главных музыкальных теоретиков Средневековья наряду с Гвидо д’Ареццо.

Впервые в ХХ веке о Витри как о композиторе заговорил Генрих Бесселер. Его работа «Мотетная композиция от Пьера де ла Круа до Филиппа де Витри» (Die Motettenkomposition von Petrus de Cruce bis Philipp von Vitry) вышла в 1925 году, но вплоть до сегодняшнего дня слава поэта и композитора Витри уступает славе Витри как теоретика. Надеюсь, что когда-нибудь в этом образе станут все больше проглядывать черты «несравненного поэта Франции», «цвета всего мира музыкантов» и композитора, выстраивавшего удивительные замки из музыки и слов.

Гильом де Машо

Гильом де Машо – пожалуй, самый известный и популярный сегодня средневековый композитор. Его имя знакомо практически каждому студенту консерватории, и его принято если не любить, то хотя бы уважать. Даже в советских учебниках по истории музыки именно Машо был первым композитором, чья музыка разбиралась сколько-нибудь серьезно. У Перотина и Витри обычно было один-два нотных примера, а вот о Машо разговор нередко шел более серьезный: говорили о его гармонии, упоминались разные жанры. Ну и, конечно, Гильом де Машо превозносился как первый известный автор мессы (потом оказалось, что он автор первого известного полного полифонического ординария[54], что совсем не одно и то же, но об этом чуть позже).

Мне эти разборы казались необязательными (не поясняли ничего в самой музыке и выглядели как часть привычной «общей теории всего»), приведенные примеры не пробуждали интереса – только, возможно, уважение. Записи, попадавшиеся мне в руки на рубеже XX–XXI веков, рисовали Машо как страдающего, меланхоличного и почти плачущего автора, эдакого средневекового Доуленда[55]. На фоне поражавшей меня тогда (как, впрочем, поражающей и сейчас) физически ощутимой сильной радостью и надеждой музыки Высокого Средневековья Машо представлялся эдаким декадентом и элементом «Осени Средневековья»[56].

Первое, что у него меня привлекло, – это изящные мелодии, прежде всего в довольно простых одноголосных вирелэ[57]. Для самого Машо это, вероятно, был один из наименее значимых жанров. В 1370-е годы, составляя свое второе полное собрание сочинений, Гильом де Машо написал к нему пролог и составил индекс, расставив свои произведения в некоторой последовательности. Индекс так и назывался: «Тот порядок, какой Машо хотел, чтобы был в этой книге»[58]. И вирелэ шли в самом конце.

Затем после десятка просмотренных глазами и руками произведений ко мне пришло понимание исключительных композиторских умений и навыков Машо. Но лишь после того, как мне удалось увидеть, каким неожиданным образом для современного слушателя связаны музыка и текст вместе едва ли не в каждом его произведении, пришло удивление, а затем и восхищение работами средневекового гения.

Как оказалось, это было не только моей личной историей. В течение последних десятилетий происходило переосмысление творчества Гильома де Машо музыковедами и исполнителями средневековой музыки; началось издание полного собрания его сочинений (как поэтических, так и музыкальных). Давайте попробуем бросить беглый взгляд на корпус сочинений Машо (см. рис. 15 на вклейке), используя его же индекс.

Ди

Первыми в списке своих сочинений Гильом де Машо поставил ди (dits) – длинные повествовательные поэмы, фактически целые романы в стихах. Некоторые из 15 дошедших до нас ди превышают по объему пушкинский роман «Евгений Онегин». Большинство из этих произведений – исключительно стихотворные. Только ди «Снадобье Фортуны» (Remede de Fortune) снабжено внутри несколькими музыкальными произведениями. Впрочем, в индексе Машо эти музыкальные произведения приведены в самом конце списка, как бы вне основного содержания. Первыми среди своих сочинений композитор поставил произведения без музыки вовсе.

Лэ

На втором месте в индексе стоят лэ – развернутые и в подавляющем большинстве одноголосные произведения, состоящие из 10–14 двойных строф. Первая и последняя из них обычно схожи и по мелодиям, и по рифмам, остальные индивидуальны. В итоге получается целая песенная сюита внутри одного произведения. Каждая из строф внутри лэ у Машо рисует то или иное изменение, происходящее с лирическим героем.

Вот, например, «Лэ плача» (Le Lay de Plour – Qui bien aimme a tart oublie) начинается как песня о злоключениях любви: звучат женские размышления о них, и кажется, что все происходит в рамках обычной куртуазной лирики. Но вдруг в середине произведения лирический герой – а точнее, героиня – проговаривается: ее возлюбленный умер. Она ошеломлена и проходит разные стадии принятия этого факта: гнев, торг, безумие. Музыка следует за каждым движением ее души. В сцене безумия и потери ориентиров теряются и ладовые очертания – тетрахорды двигаются вверх и вниз будто безо всякого смысла.

Заканчивается произведение, как и положено лэ, повторением мелодии первой двойной строфы, но перенесенной на квинту выше. Вроде бы это та же продолжительная мелодия, но звучит она иначе. Лирическая героиня прошла через переживания и вышла собой, но уже другой – освобожденной от боли.

Главный, пожалуй, музыкальный авторитет Средневековья – Боэций – считал, что искусство не излечивает, а продлевает страдания. В «Утешении философией» он называет поэтических муз распутными лицедейками:

– Кто позволил этим распутным лицедейкам приблизиться к больному, ведь они не только не облегчают его страдания целебными средствами, но, напротив, питают его сладкой отравой?25

Машо возражает Боэцию, считая, что музыка продлевает жизнь даже в страдании путем его эстетизации и интернализации горя, его проживания и переживания.

Мотеты

Средневековый мотет – это полифоническое и политекстуальное произведение. Полифоническое – значит многоголосое, написанное для двух, трех, четырех голосов; политекстуальное – что у каждого из этих голосов есть свой собственный текст. Более того, нередко эти тексты написаны на разных языках!

В нижнем голосе мотета (называемом тогда тенором) нередко звучал небольшой отрывок из литургического песнопения; в верхних же голосах, написанных чаще всего на старофранцузском или средневековой латыни, шел разговор о разнообразных вещах, как правило, светских. Каждый из голосов представлял только одну из точек зрения, один из взглядов на проблему.

Это характерная для музыкальной культуры Высокого Средневековья диалогичность. У трубадуров и труверов были жанры, в которых два участника диалога чередовали строфы и дискутировали. Мотет спрессовал этот диспут во времени – обе точки зрения звучат одновременно. Более того, порой, будучи вне контекста, нельзя понять, о чем именно идет речь. Контекст задавался в мотете текстом тенора (лат. tenere – «держать»).

До нас дошли 23 мотета авторства Гильома де Машо. В большей части из них он следует традиции, выбирая для тенора литургические произведения. Исключением является мотет Lasse comment oublieray / Se j’aim mon loyal ami / Pourquoy me bat me maris, в теноре которого звучит песня, известная нам по рукописи начала XIV века, – Por coi me bait me maris, одна из chansons des mal-mariee (буквально: «песни о плохом замужестве»):

Почему бьет меня мой муж?

О, я несчастная!

Я его никогда не обманывала,

Никогда не злословила,

Только беседовала со своим любимым одна.

Машо берет в основу только текст первой строфы этого произведения, повторяя строчки и немного изменяя слова. Тексты других голосов говорят о любви и верности и о том, стоит ли верность мучений. В среднем голосе звучит один из лейтмотивов Машо. Вы, возможно, знаете, что у композиторов бывают музыкальные подписи – BACH у Иоганна Себастьяна Баха или DSCH у Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. У Гильома де Машо не было музыкальной подписи, связанной с именем, но были как минимум два важных текстому-зыкальных лейтмотива, переходящих из произведения в произведение, так что внимательный слушатель даже без текста мог понять, о чем идет речь. Первым из лейтмотивов был esperance (надежда), второй связан с oubli (забвением), и именно этот лейтмотив неоднократно повторяется в среднем голосе (один раз именно с этим словом), подчеркивая, что героине этого произведения приходится что-то забыть – любовь или верность.

Мотет Amours qui a le pooir / Faus Semblant / Vidi Dominus на первый взгляд содержит обычный куртуазный и очень французский текст: «Ох, я умру мучительной смертью / От этих скорбей и пламени [страсти]». В мотете использованы обычные для начала XIV века категории: разум, сострадание, щедрость, милость, жестокость и т. д. Если читать текст верхних голосов отдельно, то он шаблонен и зауряден, но текст нижнего голоса задает совсем другой контекст: «Увидел Господа лицом к лицу – и спасена душа моя». Смысл произведения сразу преображается. А вы кто, люди? Видно ли вас лицом к лицу? или вы – только Faus Semblant (ложное впечатление)? или картонные фигуры, как все эти куртуазные категории?

В отличие от предыдущих примеров, мотет Fons totius superbie / O livoris feritas / Fera pessima написан исключительно на латыни и говорит, пожалуй, о вещах еще более глубоких. Ferra pessima (дословно – «злейший зверь») – так в Вульгате называют хищного зверя из истории об Иосифе и его братьях, которые продали Иосифа в рабство, разорвали и бросили его одежды так, что отец его, Иаков, увидев эти одежды, подумал, что сына съел хищный зверь. Об этой истории напоминает текст тенора мотета.

Верхние голоса произведения говорят о зависти, лживости, болтливости и отце их диаволе, сброшенном в бездну, и сравнивают последнего с представителями средневекового бестиария: драконом, скорпионом. Чтобы подчеркнуть этот последний образ, в мотете, как последний удар хвостом, звучит словно бы запоздавшая финальная нота тенора.

В итоге в этом мотете зверями оказываются страсти: зависть, предательство. Они не Иосифа разорвали, они отравили душу его братьев. Именно страсти – злейшие хищные звери.

Месса

Дальше в индексе Машо стоит La messe («Месса»), в другой рукописи названная Messe de Notre Dame («Месса Нотр-Дам»). Это произведение удивительно, помимо своей музыки, еще и местом в музыкальной истории. В Рунете то пишут, что с нее надо отсчитывать целую эпоху композиторов, то включают ее в число «сочинений, открывших или закрывших какие-либо направления в музыке». В старых учебниках и вовсе можно прочесть: «Особое место в творчестве Машо занимает его месса, созданная, по всей вероятности, для коронации французского короля Карла V в Реймсе в 1364 году. Она является первой в истории музыки авторской мессой»26.

Проблема в том, что почти все это не является правдой. Никакой связи с коронацией Карла V исследователи так и не нашли. Видимо, это произведение сочинено совсем по другому поводу и раньше 1364 года.

Месса Машо оказала какое-то странное влияние на развитие музыки: следующие поколения композиторов не писали циклов на тексты ординария. В начале XV века у Иоанна Чиконии и Уго де Лантена можно встретить только пары Gloria – Credo. Полифонические композиторские циклы на тексты ординария начинают появляться, вероятно, на рубеже 1430–1440-х годов (и будут популярны в последующие десятилетия). Один из первых примеров – Missa Alma redemptoris mater Леонеля Пауэра. Так что если надо возводить новую традицию к какому-то произведению, то почему бы не к этому? Если же возвращаться к мессе Машо, то получается, что никакого нового направления она не открыла (или современники и последователи этого просто не заметили, то есть открытия для них не случилось).

А потом… вот скажите, что значит для композитора написать мессу? Не спешите отвечать. Современные слушатели и музыканты привыкли, что речь идет о пяти-шести произведениях ординария. Но на протяжении большей части Средневековья это было далеко не так!

Ординарий – он ведь на то и ординарий, что не показывает особенность той или иной мессы. Для этого существует проприй, и его части определяют возможное место и время исполнения песнопений. Именно произведения проприя написал в своей мессе, посвященной святому Марциалу, мой любимый средневековый авантюрист Адемар Шабанский, заставивший с помощью литургической музыки (ну, и подделки документов) тысячи людей на столетия поверить в существование еще одного апостола – Марциала[59].

Адемар действовал, видимо, по собственному желанию, но и в случае внешнего заказа ситуация бы, вероятно, не отличалась. Почти через три столетия другого французского композитора, Пьера де ла Круа (автора фантастически прекрасных мотетов[60]), пригласили к участию в написании службы, прославлявшей только что канонизированного Людовика Святого (1297) – речь шла, вероятно, тоже исключительно о произведениях проприя. Некоторые исследователи считают, что, возможно, речь шла об известной рифмованной мессе Ludovicus Decus Regnantium, состоящей из произведений проприя.

Любая месса создавалась не как месса-сама-по-себе, а как месса святого Марциала, месса святого Людовика и т. д. Именно такими были полные названия новых текстомузыкальных произведений (в том числе и Messe de Notre Dame Гильома де Машо). Однако у авторов середины XV века ситуация иная. Для них Missa alma redemptoris mater или Missa L’homme armé будут означать, скорее всего, только заимствование известного музыкального материала для построения мессы – а это совсем другое дело!

Месса Машо стоит особняком в истории музыки, и обстоятельства ее создания довольно уникальны. Говорят, на одной из колонн собора в Реймсе была медная табличка. Говорят – потому что этой таблички сейчас нет: вероятно, она исчезла во время Французской революции. У нас же осталось два не зависящих друг от друга списка с этой таблички с совпадающим текстом.

Текст начинается с красивого образа: «Гильом де Машо и его брат Жан соединились в этом месте согласия, как чаша с устами…». Нет, это не указание на место их погребения – дальше идет текст братской воли, относительно понимания которой до сих пор нет полного согласия исследователей. Но большинство считают, что упомянутые в нем 300 флоринов предназначались для исполнения «Мессы Нотр-Дам» (missa que debet cantari) по поручению братьев у алтаря у роэллы (ad roellam in altari) каждую субботу.

Роэлла – это, вероятно, камень в Реймсском соборе, указывавший место мученичества святого Никасия, покровителя Реймса. Согласно легенде, Никасий принял смерть у алтаря построенного им собора Пресвятой Богородицы. Затем на месте этого собора был возведен известный нам Реймсский собор, также посвященный Богородице. То есть роэлла сама по себе как бы дважды связана с Девой Марией.

Поэтому выбор места неудивителен для братьев Машо. Выбор объекта посвящения мессы для Гильома де Машо был, видимо, очень личным. Не было и заказа в обычном его понимании – заказчиком был сам композитор. Сумма, пожертвованная братьями, эквивалентна современным десяткам тысяч евро (сколько именно, зависит от способа подсчета) для того, чтобы месса исполнялась где-то рядом с алтарем, по субботам, как его собственный оммаж[61].

Интересно, что литургическую музыку на заказ, вероятно, Машо не писал. Он решил написать собственную музыку на текст ординария, а именно: Kyrie eleison, Gloria, Credo, Agnus Dei и Ite, missa est, – и больше никакой (например, ничего из песнопений проприя). Он выдающийся и плодовитый поэт. В списке своих сочинений на первое место он ставил прежде всего ди – поэтические, а не музыкальные произведения, а за ними шли также текстуально насыщенные лэ и мотеты. Но в очень личном, заказанном самому себе произведении он решил не писать от себя ни одного слова – только музыку. Собственный текст в оммаже, который должен был пережить его, показался ему излишним.

Баллады

Следующими в индексе композитора шли баллады. Французское слово ballade происходит от староокситанского balar («танцевать»). Но уже самые первые дошедшие до нас образцы этого жанра довольно далеко ушли от танца. В начале XIV века баллады стали одной из так называемых formes fixe (жестких форм), наряду с рондо и вирелэ. Баллада XIV века музыкально представляла собой форму, состоящую из двух музыкальных фрагментов – А и B, – соединенных вместе как A1A2B, то есть музыкальный фрагмент А повторялся дважды (иногда с несколько различными окончаниями), а фрагмент В звучал единожды. В одном произведении могло быть от одной до нескольких строф, построенных по этой форме. Если же добавить к музыкальной форме еще и стихотворную, то получится примерно такая текстомузыкальная форма баллады (стихотворная форма приведена в скобках): A1(ab)A2(ab)B(bbcc или ccdd).

Сохранилось 42 баллады авторства Гильома де Машо, в основном написанные для двух-трех голосов.

Рондо

Следом за балладами в индексе стоят рондо. Рондо́ – это тоже одна из жестких форм, музыкально его структуру можно представить как ABaAabAB, где А и B – это два разных музыкальных фрагмента, заглавные буквы обозначают условный припев, а строчные – запев. Чаще всего в рондо вместе с темой, обозначенной заглавной буквой, идет неизменный текст в каждой из строф, а вместе с темой, обозначенной строчной буквой, – изменяемый.

Например, вот как это будет выглядеть в тексте рондо Puis qu’en oubli с проставленными после каждой строчки в скобках обозначениями музыкальных тем:

Puis qu’en oubli sui de vous, dous amis (A),

Vie amoureuse et joie à Dieu commant (B).

Mar vi le jour que m’amour en vous mis (a),

Puis qu’en oubli sui de vous, dous amis (A).

Mais ce tenray que je vous ay promis (a),

C’est que ja mais n’aray nul autre amant (b).

Puis qu’en oubli sui de vous, dous amis (A),

Vie amoureuse et joie à Dieu commant (B).

До нас дошло 21 рондо авторства Машо, одно из которых стоит особняком: это трехголосное рондо Ma fin est mon commencement (буквально – «Мое окончание – это мое начало»). Одна и та же мелодия содержится в двух голосах, только один голос поет ее слева направо, другой – справа налево, от конца к началу. Партия контратенора (так назывался тогда один из голосов в многоголосии) повторяется дважды – сначала вперед, потом назад, ракоходом. Действительно, мое окончание – мое начало. Да еще и непонятно с какой стороны верх и низ у этой страницы (см. рис. 16 на вклейке).

Текст этого рондо как бы обыгрывает происходящее, указывая, например, ретроградное движение партии третьего голоса. Вот здесь, по-моему, и кроется настоящий ключ к музыке Машо – в связи музыки и слова. Так, изящное музыкальное упражнение в технике канона оборачивается и наблюдением за музыкой, и мировоззренческим утверждением: благодаря тому, что партия контратенора движется сначала вперед, потом назад, окончание хоть и похоже на начало, но все равно несколько другое. Мы из праха придем в прах, но все же несколько иначе.

Круговое движение этого рондо напоминает и важный для Средневековья образ колеса Фортуны, изображения которого можно встретить повсюду: от музыкальных рукописей (например, Carmina Burana) до больших роз[62] готических соборов. Для авторов XIV века колесо Фортуны оборачивалось неизбежностью фатума: «И так колесо Фортуны предательски поворачивается / и из счастья обращает человека в горе»[63], – говорит Монах в «Кентерберийских рассказах» Чосера. Гильом де Машо, как и в окончании «Лэ плача», в рондо «Мое окончание – мое начало» как бы подчеркивает, что после поворота колеса мы все уже немного другие. Возможно, снова напоминая о надежде (esperance).

Вирелэ

Последний крупный блок в индексе Машо образуют произведения, написанные еще в одной из formes fixe – вирелэ (virelai), впрочем, у самого Машо они называются chansons baladees. Музыкально вирелэ можно представить как Abba(A). Они нередко состоят из нескольких строф, и тогда их форма будет AbbaAbbaAbbaA и т. д.

До нас дошло 33 вирелэ авторства Гильома де Машо, 25 из них – одноголосные. Те самые, что когда-то привлекали меня своими изящными мелодиями.

Жизнь Гильома де Машо

До нас дошли сотни произведений Гильома де Машо; о нем и его творчестве написаны десятки книг и диссертаций и множество статей. Его произведения исполнялись сотнями музыкантов во всем мире, и он самый известный средневековый композитор сегодня, но мы не знаем ни дня его рождения, ни точной даты смерти.

Церковь Святого Петра в Машо, которую, возможно, посещал Гильом де Машо в детстве. © Francois GOGLINS / commons.wikimedia.org, лицензия CC BY-SA 4.0

Мы знаем, что он родился около 1300 года. Никто не знает точного дня и даже года, 1300-й – общепринятая примерная дата, но это может быть любой из первых годов XIV века. Место рождения Гильома также неизвестно: предполагают, что он родился в деревушке Машо (Machault) в Шампани. Вероятно, композитор происходил из незнатной семьи.

В своих длинных поэмах он порой выводит в качестве лирического героя самого себя, Гильома де Машо, и описывает этого героя скромным клириком. Так, в «Любовном фонтане» (Fontaine amoureuse) он пишет:

Et comment que je sui clers

Rudes, nices, et malapes…

И, хотя я и клирик

Грубый, невежественный

и неумелый…

Но, увы, мы не можем принять это признание за чистую монету: другие авторы того же времени, выводя себя в качестве героев своих произведений, сохраняют границы между реальным и литературным мирами. Лирические герои произведений того времени живут собственной жизнью и обладают чертами, отсутствующими у автора.

Первое письменное и нелитературное упоминание о Гильоме де Машо, дошедшее до нас, датируется 1330 годом. 30 июля 1330 года в Авиньоне папа Иоанн XXII издал буллу с назначениями бенефиций различным клирикам. Среди них был и Гильом де Машо, клирик, олмонер[64] и придворный. Ему полагалась пребенда в Верденском соборе. Пребенда – это право на доход от церковной должности (иногда – денежный, иногда – имущественный (вроде домов или земель)). Пребенда для Машо не означала, что он служил в соборе. Он, возможно, там и вовсе никогда не появлялся. Церковные бенефиции в то время нередко просто обозначали некоторый независимый доход для важных служащих – клерков значительных феодалов (да, клерки и клирики обозначались одним словом, так что наименование современных офисных работников восходит к названию церковнослужителей). Патрон оказывал какие-то услуги папе римскому, а потом просил за своего придворного, чтобы обеспечить последнему какой-то постоянный и независимый источник дохода.

В случае Машо патроном был Иоанн, граф Люксембурга, король Богемии и титулярный король Польши. Иоанн Люксембургский был одним из самых могущественных феодалов Европы, а его сын Карл и вовсе стал императором Священной Римской империи. Иоанн вырос при дворе короля Франции Филиппа Красивого и, возможно, поэтому в том числе окружал себя французскими советниками и чиновниками. Одним из них был Гильом де Машо, со временем ставший доверенным лицом богемского короля. В булле от 17 апреля 1335 года Машо уже указан как придворный и нотариус короля. При этом он получил пребенду каноника Аррасского собора, причем в булле прямо указано, что это sine cura (синекура, дословно: «без попечения» [о душах]), то есть он не участвовал в какой-либо деятельности этого собора. Да-да, и это слово (синекура), как и упомянутый выше клерк, тоже связано с церковью.

В январе 1333 года в новой булле папы Иоанна XXII Машо указан уже как придворный и нотариус-секретарь короля Богемии. Интересно, что самые ранние дошедшие до нас свидетельства о жизни композитора мы находим у единственного папы римского, посвятившего одну свою буллу церковной музыке! Папа Иоанн XXII – второй понтифик, правивший в Авиньоне, – известен своей борьбой с тем, что он считал недостойными явлениями среди своей паствы. Досталось францисканцам и алхимикам, колдунам и Майстеру Экхарту[65], а также наблюдаемым папой излишествам в церковном пении. В булле Docta Sanctorum Patrum он написал:

Некоторые последователи новой школы бдят над мензурацией и посвящают себя новым формам…, из-за чего церковные песнопения поются в минимах и семиминимах и раздробляются на меньшие нотки. И мелодии они разрывают гокетом, умасливают дискантом и даже заходят так далеко, что добавляют триплумы и мотеты на народных языках. Слух опьяняют, а не врачуют…

Далее, сославшись на авторитет Боэция, папа запретил подобную практику (включая гокеты) на службах под угрозой наказания, разрешив иногда – в торжественных случаях – украшать основную мелодию голосами в октаву, кварту и квинту.

Довольно иронично в этом смысле выглядит одно из произведений Гильома де Машо, стоящее особняком во всем его творчестве: в нем единственном отсутствует текст. Это произведение – гокет «Давид», и весь его текст – названия партий: David tenor, David hoquetus и David triplum.

Следующий папа римский – Бенедикт XII, – рассматривая удвоение бенефиций (обычная практика для новых понтификов в те времена), лишил Машо доходов в Ардене и Аррасе. Эта же булла упоминает пребенду в Сен-Кантене, столице графства Вермандуа. Судя по тому, что композитор платил налог на эту пребенду в 1364 году, она оставалась у него в течение десятилетий. 28 января 1338 года Гильом де Машо получил должность каноника в кафедральном соборе Нотр-Дам в Реймсе. В отличие от предыдущих бенефиций, эта была уже не синекурой. Документы подтверждают присутствие Машо на интронизации двух реймсских епископов – Уго д’Арси (1352) и Жана де Крана (1355). В Реймсском соборе должна была звучать и месса Гильома де Машо.

Сохранившиеся документы показывают, что в 1372 году Машо был в Реймсе, а 9 ноября 1377 года его пребенда в соборе отошла Жану де Жибурти. Значит, он умер незадолго до этого, но точная дата смерти нам неизвестна.

Интересно, что ни одна из папских булл не называет Гильома де Машо магистром, в то время как у других авторов XIV века Машо нередко называется таковым. Это наименование означало в то время окончание университета. Обычно в документах папского двора уделяется внимание этой детали, так что, вероятнее всего, композитор университетского образования не получал.

Папские буллы и другие свидетельства показывают, что в 1330–1335 годах Гильом де Машо был на службе у Иоанна Люксембургского. Если верить ди, то Машо следовал за королем в Польшу и Литву, Северную Италию и Австрию. Возможно, композитор был на службе у Иоанна Люксембургского до его смерти в битве при Креси (1346), однако ни одно из событий жизни последнего после 1332 года (включая вторую свадьбу, потерю зрения и лихорадочные попытки восстановить его) не было описано Гильомом, хотя многие, даже менее важные, события предыдущих периодов так или иначе упомянуты в поэтических произведениях композитора.

К середине XIV века Гильом де Машо стал уже известным поэтом и композитором: его вместе с Филиппом де Витри восхвалял хронист и поэт Жиль ле Мюизи, а, пожалуй, самый замечательный музыкальный теоретик XIV века Иоанн де Мурис выделяет в своей Libellus cantus mensurabilis (ок. 1340) Гильома де Машо за некоторые особенности организации ритма в его произведениях[66].

Вероятно, эта известность позволяла Машо получать работу или покровительство сильных мира сего. Бухгалтерские книги графа Эно, Голландии и Зеландии Вильгельма (Гильома) Смелого содержат запись от 1341 года о расходах на покупку золотого кубка для Willelmo de Machaut.

16 ноября 1361 года Машо получил вексель от короля Наварры и претендента на французский престол Карла Злого. С Карлом связаны два ди композитора: «Суд короля Наварры» (Jugement du roy de Navarre) и «Утешение друга» (Confort d’ami).

Предполагается, что мотет Tu qui gregem / Plange, regni respublica / Apprehende arma посвящен другому Карлу – дофину и будущему королю Франции Карлу V Мудрому. Мотет повествует о лишениях войны и необходимости в настоящем лидере.

Последнее по времени свидетельство о патронаже датируется 1368 годом. В бухгалтерских книгах Амадея VI, графа Савойи, содержится упоминание о 300 золотых франках, выделенных Гильому де Машо в качестве платы за роман.

Посмертная слава Машо

Ученик Машо, известный французский поэт Эсташ Дешан, написал плач на смерть учителя. Композитор Ф. (Франсуа? Франциск?) Андрие положил этот плач на музыку. Так появилась двойная баллада Armes, amours / O flour des flours.

В 1430-х годах музыкальный теоретик Уголино из Орвието в комментарии к трактату Иоанна де Муриса отмечал, что песни Машо элегантно сочинены со сладчайшими гармониями и мелодиями и в ходу и сегодня. Другой комментарий XV века к этому же трактату называет Машо выдающимся автором в искусстве музыки, в котором «он сочинил многое». Дошедшие до нас свидетельства показывают, что месса Машо еще исполнялась в Реймсе в 1411 году, а его произведения переписывались в течение всего XV века.

Композиторы следующих поколений цитировали его музыку. Se me plaing de Fortune Маттео Перуджийского, одного из самых известных итальянских композиторов начала XV века, основана на музыке двух баллад Машо. Другой итальянский композитор – Антонелло Казертский – написал свою балладу Beaute parfaite на текст Гильома де Машо. Phiton композитора, известного под именем Магистр Франциск, начинается с такой обширной цитаты из баллады Машо Phyton, le mervilleus serpent, что в наши дни не обошлось бы без обвинения в плагиате.

Исследователи находят множество более мелких цитат из произведений Машо в рукописях XV века, созданных в самых разных европейских странах – от Италии до Нидерландов, а в поэзии его имя упоминается практически весь XV век. Пожалуй, из всех средневековых композиторов Гильом де Машо оказал наибольшее влияние на музыку последующих поколений. Так что совсем не удивительно, что он остается, пожалуй, самым известным средневековым композитором и сегодня.

Композиторы Ars Subtilior: Сенлеш и Солаж

Когда в XX веке были открыты рукописи с произведениями в этом стиле, музыковеды не могли поверить, что такая музыка действительно тогда существовала и это не розыгрыш – так сложно ритмически выглядели эти произведения. Не могла такая музыка существовать в XIV веке!

Некоторые музыковеды считали, что эти произведения вовсе не предназначены для исполнения, другие – что они предназначены для иллюстрации возможностей нотации (см. рис. 17 на вклейке). Знаменитый Вилли Апель в «Нотации многоголосной музыки 900–1600 годов» (одной из самых известных книг, посвященных средневековой музыке) назвал этот музыкальный период «маньеризмом» и считал, что тогда «музыкальная нотация далеко зашла за свои природные границы служанки музыки, но, скорее, сама стала хозяйкой, целью самой по себе и ареной музыкальных софизмов»27.

Вслед за Апелем схожее о «маньеризме» пишет и Тамара Ливанова:

После Машо… у него не нашлось по-настоящему крупных продолжателей среди французских композиторов. Они многому научились на его опыте полифониста, освоили его технику, продолжали культивировать те же жанры, что и он… но несколько измельчили, переусложнив детали, свое искусство. Изысканность музыкального письма Машо зачастую переходила у них в изломанность, утонченность выражения – в жеманство^28.

Бо́льшая часть произведений написана была на французском языке, но помочь нам ее понять смогла немецкая исследовательница Урсула Гюнтер, которая после Второй мировой войны решила заняться этой странной и малоизвестной тогда музыкой. Получив в 1947 году диплом учителя музыки, она поступила в Гамбургский университет для изучения истории искусств и в 1957 году защитила диссертацию по французской музыке XIV века^29. Следующие пять лет она уже самостоятельно продолжала исследования, и еще долгие годы ее идеи не находили поддержки в немецких университетских кругах.

В 1962 году она предложила термин Ars Subtilior – «более тонкое искусство» – применительно к этой музыке, и сейчас именно термин Урсулы Гюнтер является общепринятым. В 1965 году вышли сделанные ею расшифровки этих удивительных произведений.

Как вы знаете, в XIV веке длительности нот могли делиться не только на два, как сейчас: целая, половина, четверть, восьмая и т. д., – но и на три. Оба варианта счета, а также их комбинации могли сосуществовать в рамках одного произведения. Для Ars Subtilior были изобретены и другие элементы нотации, способные более наглядно и удобно для исполнителя отразить разный (и меняющийся) счет у разных голосов, обилие синкоп[67] и сбивок. Ноты могли быть разного цвета – черные, белые, красные.

Все эти нотационные ухищрения были нужны, чтобы помочь записать новую и удивительно ритмически устроенную музыку. Потому что, как писал неизвестный автор Tractatus figurarum (конец XIV века), «очень неудобно, что то, что может быть спето, не может быть нотировано».

На одном из концертов мы сыграли на бис одно произведение XIV века, которое я превратил во что-то подобное инструментальному Ars Subtilior. В середине исполнения я почти сбивался со счета, поскольку один голос все время шел со счетом на восьмые, второй – чаще восьмыми с точкой. Я помню, что на репетициях от игры ритма было ощущение, как будто время останавливалось: его счет был словно сбит, а когда теряется счет, то кажется, что и времени больше нет.

Наше время жестко структурировано: смена времен года, смена дня и ночи, сердцебиение. Мы осознанно или неосознанно ведем подсчет. Тут же сбилась единица счета – и вся выстроенная лестница будто подвисла в воздухе. Бывает невесомость, когда нет тяготения и веса, а тут – невременность. Не вневременье, когда время не течет большими кусками, а когда будто не было даже сердцебиения.

На концерте такого внутреннего чуда невременности не случилось; были какие-то ее моменты, – но как же все равно удивительно звучали отклики слушателей на это произведение: «хрустально чисто», «ясно и просто».

Расхождение между тем, как слышит исполнитель и как слышит аудитория, бывает всегда. Иногда они или незначимы, или вообще то, что снаружи, – важнее, а музыкантская кухня – нет. Вот, например, с точки зрения партии альта концерты Вивальди – немножко другое произведение: альту приходится почти постоянно играть простыми паттернами из нескольких нот. Модест Петрович Мусоргский даже жаловался, что музыканты, в отличие от других представителей искусства, только про кухню говорят^30, а даже повара – нет. А вот с Ars Subtilior история другая. В этой музыке чаще всего лишь три голоса, и каждый из них более или менее самостоятелен, ритмически зачастую прихотлив, живет в своем счете, в своем мире. Мелодии и счет у голосов различны, в тексте порой появлялся акростих, и из первых букв слов можно было узнать адресата послания. Например, в Corps feminin Солажа это Екатерина Французская, младшая дочь короля Карла V, – CATHELLINE LA ROYNE D’AMOURS. Да и сами ноты Ars Subtilior, в которых каждый из голосов записан отдельно, порой становились произведениями искусства.

Одним из основных адресатов этих чудесных нот, акростихов, да и самих произведений были сами исполнители. Эта музыка открывается больше даже внутри, хотя прекрасно звучит снаружи. Чтобы ее понять, надо стать одним из голосов и услышать, как вокруг начинает кружиться ритмический калейдоскоп, и неподсчитываемое время словно останавливается. Каждый голос самостоятелен, каждая точка зрения интересна (со стороны любого из голосов), и музыка голоса подобна точке зрения одного из спорщиков в трубадурской тенсоне[68]. Не стоит думать, что этот способ прослушивания – со стороны одного из голосов – поможет только в музыке Ars Subtilior. Мне кажется, он подходит ко многой музыке.

Подростком я учился ходить по слуху – нужно закрыть глаза и идти, ориентируясь только на слух. По знакомым местам, улицам, чтобы не было опасности на что-то натолкнуться, да и больше для спокойствия и уверенности. Сначала это было непривычно – так же как отключить сознание вообще, – а потом начинала открываться удивительная картина звуков. Наши географические представления визуальны, но, оказывается, их можно представить и аудиально, просто чаще мы глушим внутри себя бо́льшую часть спектра звуков, оставляя только те, что считаем важными и/или опасными.

Слух мгновенно и легко переключался: вот играют дети, вот вороны, вот что-то щебечут и щелкают воробьи, вот тут открылась дверь, и звучат вразнобой тяжеловатые ботинки и легкие кеды. Сложнее было поддерживать внимание к нескольким независимым партиям одновременно. Сколько голосов вы можете одновременно слышать и слушать более нескольких секунд? три? четыре? пять?

Сейчас наш слух настроен больше на восприятие вертикали: аккорды и кластеры[69] стали самостоятельными действующими лицами в музыке и порой более важными, чем что-либо другое. Мне представляется, что средневековая музыка вообще, и особенно Ars Subtilior учит слушать музыку другими, более непривычными способами. Его полифония – это разговор с разных точек зрения, даже если нет в них текста. Услышать все это можно, только встав по очереди на каждую из этих точек, выслушав произведение через каждую из партий.

Жакоб (де) Сенлеш

Некоторые из вас, наверное, и имени такого не слышали. Я вас огорошу еще и тем, что считаю его, пожалуй, первым из великих композиторов современности и одним из самых любимых мной.

О его жизни известно мало. Возможно, он родился недалеко от города Камбре, а в начале 80-х годов XIV века был связан со двором Элеоноры Арагонской, королевы Кастилии. Она умерла в 1382 году, и Сенлеш написал Fuions de ci – плач по ней, ставший одним из самых известных его произведений. В дальнейшем композитор, видимо, находился при дворе короля Наварры, в чьих бухгалтерских книгах сохранилась информация о выплате вознаграждения 21 августа 1383 года Jaquemin de Sanleches, juglar de harpe (Жакемену де Санлешу, менестрелю-арфисту). Последнее возможное упоминание о композиторе находится в документах, связанных с интронизацией антипапы Бенедикта XIII (арагонского кардинала Педро де Луна). 30 октября 1394 года Jacobus de Senleches (Жакобу де Сенлешу) был пожалован каноникат с ожиданием пребенды в базилике Святого Мартина в Туре.

До наших дней дошло только шесть его произведений – три баллады и три вирелэ, но индивидуальность и необычность его стиля поражает даже по меркам Ars Subtilior – настолько много там внутренних синкоп и игры со временем.

Какое-то время в юности я не очень понимал, зачем в медленных рок-композициях нужны барабаны: они же только подчеркивали имеющиеся акценты у других инструментов. Прослушав работы многих замечательных барабанщиков, я от этой идеи отказался, но в ходе размышлений пришел к максиме, с которой согласен до сих пор: лучшие произведения искусств похожи на дом из спичек.

Знаете, умельцы делают дома (как и другие конструкции) только из спичек, не соединяя их ничем. Все держится только благодаря взаимному натяжению. Настоящее чудо при этом начинается, когда нет ни одной лишней спички. Вынь любую – и все развалится. В итоге эти скульптуры из спичек производят впечатление чего-то хрупкого и величественного одновременно.

Мне кажется, Сенлеш выстраивает такие дома во времени. Даже в самых простых его произведениях вроде Fuions da ci слушателю остается только завороженно следить, как композитор играет квантами времени, словно Кай – осколками льда:

Лед на нем треснул и разбился на тысячи кусков; все куски были совершенно одинаковые и правильные – настоящее произведение искусства! […] Он возился с остроконечными плоскими льдинками, укладывая их на все лады, – Кай хотел что-то сложить из них. Это напоминало игру, которая называется «китайской головоломкой»; состоит она в том, что из деревянных дощечек складываются различные фигуры. И Кай тоже складывал фигуры, одну затейливее другой^31.

Отточенность письма, особенности этой тонкой игры со временем у Сенлеша таковы, что потребовали новых элементов нотации. То есть даже нотация его произведений выделяется на общем фоне довольно сложной нотной записи произведений Ars Subtilior. Некоторые исследователи даже считают, что «индивидуальный нотный стиль Сенлеша … может быть обусловлен попыткой сделать визуальное высказывание, по которому можно было бы идентифицировать его работы»32.

Это внимание к нотации, к тому, как записана его музыка, отличает Жакоба де Сенлеша от композиторов более ранних эпох. Для Хильдегарды Бингенской был важен сам факт записи ее музыки и ее видений, для Гильома де Машо – порядок расположения произведений, а для Сенлеша – то, как именно все нотировано. Посмотрите, как выглядит его La Harpe de Melodie в одной из рукописей (cм. рис. 18 на вклейке) – это изображение само себе стало одним из важных визуальных символов Ars Subtilior.

Филипп де Витри и Гильом де Машо были не только музыкантами, но и великими поэтами. Как и большинство композиторов до Ars Subtilior, они были мастерами синтетического, текстомузыкального искусства. У Сенлеша (и других композиторов его поколения) текст важен, но никогда не становится даже близким по значению к музыке. Или даже к способу ее записи. Поэтому я и назвал его первым из великих композиторов современности. Эпоха союза равных – поэзии и музыки – завершилась. Зато как теперь стала выглядеть нотация! И как красивы кубики, из которых выстраивается дворец времени у Сенлеша!

Солаж и fumeurs

О жизни Солажа за пределами текстов его произведений мы не знаем ничего. Мы даже не знаем, реальное это имя или псевдоним! Действительно, некоторые композиторы того времени использовали схожие псевдонимы, например Гримас. Solage и soulage – это варианты написания старофранцузского solas, solaz, soulace, означающего «утешение» или «радость». Композитор играет с этим значением, используя в балладе Calextone, qui fut dame d’Arouse написание soulage. С другой стороны, исследователи нашли его современников с фамилиями Soulas, Soulage и Soulages, а в одном из произведений Солажа, в знаменитом Кодексе Шантийи[70], перед его именем стоит инициал J.

Современные исследователи считают, что тексты баллад и вирелэ композитора связывают его с французским королевским двором, Жаном Великолепным, герцогом Берри и Оверни и даже с Джан Галеаццо Висконти, герцогом Милана.

Сохранившиеся музыкальные рукописи донесли до нас 12 произведений Солажа – девять баллад, два вирелэ и одно рондо. Некоторые музыковеды считают возможным авторство Солажа еще для двух произведений. Среди произведений композитора (в отличие, например, от Сенлеша) есть и простые, и сложные. Одно из последних и вовсе стоит особняком. Во-первых, в нем большой диапазон, и он заканчивается в исключительном для XIV века низком регистре. Во-вторых, в нем уникальное даже для Ars Subtilior обилие хроматизмов – в этом смысле оно звучит едва ли не как атональное произведение XX века. В-третьих, текст в нем прост, но удивительно и сознательно туманен, так что и перевести его без обилия пояснений не удастся. Это трехголосное рондо Fumeux fume par fumée.

Сейчас бы слово Fumeux в этом произведении перевели, возможно, как «курильщик». Тогда первую фразу можно представить так: «Дымит курильщик и сквозь дым обдумывает дымно». Любое слово из «дымных» можно заменить на «курительные». Вот только тогда, когда сочинялось это произведение, табак не был известен в Европе, и слово Fume («дым») никак не было связано с курением, даже если речь шла не только о табаке: опиум и гашиш[71] тоже не были распространены тогда в Европе.

Текст этого произведения, как и баллада Аспруа Puis que je suis fumeux, связан с описанным французским поэтом Эсташем Дешаном обществом Fumeurs. Это общество, вероятно, было связано с самыми высокими кругами тогдашней Франции. Чтобы быть fumeur, надо было быть легко возбудимым, меланхоличным, неопределенным, вспыльчивым, словоохотливым и склонным к употреблению спиртных напитков. Кстати, Дешан вообще иногда называл дым (fume) пятым элементом наряду с воздухом, водой, землей и огнем. Нельзя сказать, что все эти значения Эсташ Дешан выдумал: они уже существовали в старофранцузском языке. От латинского корня fum произошли различные старофранцузские слова – не только fum и fume («дым»), но и parfume (да-да, «парфюм»), fumer («гневаться», «дымиться от гнева»), fumeus/fumeux (значения от «гневный» до «буйный от выпитого»), fumeusement («печально», «горестно») и fumosite («туманность», «неясность», «задымленность»). Так что музыка Fumeurs должна была обладать всем набором «дымных» качеств.

Fumeux fume предъявляет исключительные требования для небольшого вокального ансамбля – и в рамках диапазона, и в голосоведении, и в постоянно теряющемся в хроматизме тоновом ориентире; вероятно, он предназначался для своих – членов братства. В длинных распевах слова словно растворялись в музыке, содержание было туманно, но для своих все было понятно. В этом Fumeurs походили на монахов, поющих по уставу святого Бенедикта, только они не обращались к Богу напрямую, а упивались самим фактом творения.

Жиль де Бин(c) по прозвищу Беншуа

В старых учебниках по истории музыки он за компанию с Гильомом Дюфаи записан зачинателем музыкального Ренессанса и такого странного образования, как франко-фламандская школа. Вообще, такой прием характерен для учебников – Бах и Гендель, Скрябин и Рахманинов; вот и для раннего Ренессанса нашлась своя пара – Дюфаи и Беншуа. Если с первым проблем в отнесении к этому периоду нет, то вот музыка Беншуа отличается от музыки того времени. Неленивые современные исследователи посчитали: ни у кого из авторов XV века нет даже близко такого количества синкоп и диссонансов, как у Беншуа.

Мне (да и не только мне) он представляется завершителем традиции средневековых полифонических песен – chansons[72], – которую можно протянуть от Адама де ля Аля через Ars Nova и Ars Subtilior к Беншуа: те же formes fixes, та же тематика, та же индивидуальность голосов, та же вертикаль, в которой чередуются консонансы с опорой на квинтаккорды[73] и диссонансы. В полифонической шансон XIV века только музыкальное время устроено менее регулярно, чем в произведениях XIII и XV веков, но в остальном Беншуа выглядит ближе к одному Гильому (Машо), чем к другому (Дюфаи): у последнего голоса менее индивидуальны, а синкопы и диссонансы встречаются гораздо реже.

Для меня учебники и чужие мнения на долгое время закрыли этого композитора. Прорыв произошел благодаря одной записи, сделанной Леной-Сюзан Норин, Сюзан Ансорг и Рэндаллом Куком. Беншуа в их исполнении звучал интровертированно и прекрасно: кружево голосов напоминало то Машо, то Сенлеша и было при этом глубоко индивидуальным и завораживающе красивым.

В обитуарии[74] церкви Святого Винсента в Суаньи родители композитора названы Иоханном и Иоханной де Бинш. Вероятно, речь идет об известных по другим документам канцлере графа Геннегау (Эно) Гильоме IV Жане де Бинше (Jean de Binche) и его жене Жанне. Жан де Бинш был также канцлером церкви Святой Вильдетруды в Монсе, так что, скорее всего, его сын Жиль родился в столице графства Эно.

Именно документы церкви Святой Вильдетруды донесли до нас первые упоминания о композиторе. С декабря 1419 до июля 1423 года «молодой юноша Жиль» или «юноша по прозванию Беншуа» числился органистом этой церкви. Покидал церковь он уже как «мэтр Жиль, органист». Интересно, что в дальшем судьба двух его имен разделится: в официальных документах он будет записан как Жиль де Бин(с) (Gilles de Bins, Gilles de Binche) или даже Жиль де Бинш по прозвищу Беншуа (Gilles de Binch dit Binchois[75]), в то время как в музыкальных рукописях будет встречаться просто Беншуа (Binchois, Binchoys). Вероятно, Беншуа – это его прозвище, профессиональное имя, как у Солажа.

Интересно, что одним из важных источников сведений о биографии композитора является плач на его смерть – Mort tu as navré de ton dart, – написанный его младшим современником Иоханном Окегемом. В нем, например, Беншуа назван «благородным солдатом». Возможно, это свидетельство о периоде службы композитора у Уильяма де ла Поля, тогда еще графа Саффолка и командующего английскими войсками при осаде Орлеана. По крайней мере, до наших дней дошел документ, в котором говорится, что некий Binchoiz написал рондель по заказу Уильяма де ла Поля.

Следующие годы композитор провел при дворе герцога Бургундии. Первое свидетельство об этом, имеющееся сейчас, – это мотет Novum cantum melodie, написанный для крещения принца Антуана Бургундского 18 января 1431 года; в его тексте названы 19 певцов капеллы, среди которых был и сам Беншуа.

Для бургундской капеллы и бургундского двора Беншуа сочинил, вероятно, множество произведений. Для папы римского писали многие авторы, но именно Беншуа является, пожалуй, первым постоянным придворным композитором. Конечно, можно вспомнить имена других композиторов и музыкантов, связанных с королевскими и герцогскими дворами, но чаще всего сотрудничество было разовым или недолго длящимся. Беншуа, вероятно, удалился на покой в 1452 году; поселившись в Суаньи, он продолжал получать довольно щедрую пенсию за 20 с лишним лет службы у бургундского герцога.

Беншуа сочинил немало церковной музыки, большинство которой – в основном произведения мессы – представляет собой довольно простое трехголосие, отражающее, вероятно, господствовавшие тогда в бургундской капелле вкусы. Но вот его светские произведения – баллады, рондо, вирелэ (всего около 60 произведений) – совсем иное дело: в них яркие мелодии соседствуют с обилием синкоп, а индивидуальное голоса – с уникальным для XV века чередованием диссонансов.

Первую половину жизни Беншуа, вероятно, был самым популярным европейским композитором: в рукописях, составленных в 20–30-е годы XV века^33, его песни занимают первое место с отрывом. Я охотно соглашаюсь с доводами выдающегося теоретика искусства Эрвина Панофски и, как и он, считаю, что на картине «Тимофей» (1432) Яна ван Эйка (см. рис. 19 на вклейке) изображен именно Беншуа. В моей голове два этих имени – ван Эйк и Беншуа – связаны. Не только сознательно и поверхностно (художник объединил в своем искусстве наследие книжной миниатюры и набирающей популярность станковой живописи, а композитор перенес наследие средневековой полифонии в Ренессанс), но еще и в том, что называется двумя не обрусевшими до конца словосочетаниями – genius loci[76] и Zeitgeist[77].

Общий genius loci для разных искусств меня поразил впервые, когда я шел по Дворцовой набережной в Санкт-Петербурге с «Классической» симфонией Прокофьева в наушниках. Запах воды и города, набережная, блики света на Неве, сероватые барашки волн и слепящее солнце, если поднять глаза на статуи на крыше Эрмитажа, – в общем-то для меня это до сих пор лучшее описание этой симфонии. «Говорить о музыке – все равно что танцевать об архитектуре»?34 Может быть, только мне архитектура «танцевала» о том же, о чем говорила музыка. Позже у меня случалось подобное и с другой музыкой, и в других городах.

Zeitgeist работает схожим образом. Благодаря ему, мне кажется, можно иногда понять одно искусство через другое. Я долго не понимал поэзию и отказывался читать стихи, соглашаясь на досрочные двойки по литературе в старших классах школы. Это искусство было закрыто для меня до одного солнечного дня в деревне, когда в наушниках звучал «Послеполуденный отдых фавна»[78], а в руках была антология поэзии Серебряного века, и мне неожиданно выпали ключи к стихам Константина Бальмонта. Таким же ключом друг для друга могут, возможно, стать ван Эйк и Беншуа (и оба они хорошо звучат и смотрятся в Брюгге и Генте).

Говорят, что только в юности новая музыка пробирает до костей, и лишь в молодости можно ощутить особое переживание музыки. Мне сложно с этим согласиться: на рубеже 10–20-х годов XXI века я просто бредил Беншуа. Казалось, что весь мир вокруг звучал его трехголосьем.

Часть III

Жанры средневековой музыки

Альба

Пожалуй, мне придется начать издалека. Альба – жанр трубадурский, а о трубадурах я на страницах этой книги еще не рассказывал. Вот что вы представляете, когда слышите слово «трубадур»? Бременских музыкантов или певца с лютней под балконом возлюбленной? Увы, это образы более поздних времен.

Трубадуры – средневековые поэты-композиторы, сочинявшие на языке ок (окситанском). Искусство сложения песен они называли ars de trobar, отсюда произошли слова trobador и troubadour, редко встречающиеся в основном корпусе текстов трубадуров в качестве самоназвания. Сам язык свой они тоже не называли окситанским, а иногда употребляли название lengua romana (романский язык), отделяя его от lengua latina (латинского).

Название окситанскому языку фактически дал неоконченный трактат Данте Алигьери De vulgari eloquentia («О народном красноречии»), в котором автор выделил три языка в «латинской группе» в зависимости от их утвердительной частицы: ок (окситанский), ойль (французский[79]) и си (итальянский и др.). Данте отмечал, что «люди, предпочитающие ок, живут в западной части Южной Европы, начиная от границ генуэзцев»[80]), примерно описывая современную территорию Южной Франции и часть Испании. Творчество трубадуров привечалось и при дворах Северной Италии, доходили их песни и до Франции, Кастилии и государств крестоносцев в Восточном Средиземноморье.

Трубадуры приобрели известность только в середине XII века – вероятно, в период между Вторым и Третьим крестовыми походами (ок. 1150–1160). Золотой век трубадуров продолжался примерно с 1170 года и эпохи придворных фестивалей 1170–1180 годов до Альбигойского крестового похода, разорившего Окситанию (1209–1229). Среди трубадуров были как самые знатные властители (например, герцог Аквитании Гильом IX или Раймбаут Оранский, один из самых могущественных сеньоров Прованса), так и клирики, мелкие дворяне и придворные. Последним трубадуром обычно считают Гираута Рикьера (ок. 1230 – ок. 1295).

Несмотря на то, что сейчас трубадуры и труверы[81] часто упоминаются через запятую в книгах, статьях и названиях концертных программ и дисков, в Средние века их искусство различалось не только языком. Во-первых, сохранилось немало произведений, где французы и окситанцы уличали друг друга в низких нравах. Трубадур Маркабрюн, например, в своей кансоне Pax in nomine Domini называет французов извращенцами (или дегенератами): Desnaturat son li Frances. Во французских текстах того времени предателями нередко были именно окситанцы. Во-вторых, в окситанских текстах до конца XII века не обнаруживается характерной для Северной Франции концепции рыцарства, объединяющей в себе воинство, аристократизм и христианство. Слово сavalaria на окситанском того времени использовалось только в прямом, военном смысле. Рыцари в Окситании мало отличались от буржуа, а культура была не столь милитаризована, как на севере (отсутствовали рыцарские турниры, было гораздо меньше военных эпосов и т. п.). Впрочем, были и яркие исключения из этого правила: трубадур Бертран де Борн был одержим оружием, войной и всем с этим связанным. Ситуация изменилась после Альбигойского крестового похода, в 30-е годы XIII века, а до того времени вместо рыцарства трубадурская культура воспевала joi и joven (радость и юность).

До нас дошли сведения о 460 трубадурах, сохранилось 2600 стихотворных произведений, но лишь 269 из них – с музыкой. Всего лишь каждое десятое произведение! Число сохранившихся произведений трубадуров с музыкой все в те же 10 раз уступает сохранившейся музыке труверов!

Только две сохранившиеся крупные музыкальные рукописи содержат исключительно музыку трубадуров (F-Pn fr.22543 и I-Ma R71 sup.); еще две содержат музыку и трубадуров, и труверов (Manuscrit du Roi и Chansonnier de St Germain-des-Prés). Существуют еще более фрагментарные источники, но за минимальным исключением все эти рукописи созданы во второй половине XIII – начале XIV века, то есть на сотню лет позже золотого века трубадуров. Самый ранний источник – Chansonnier St. Germaine des Prés, созданный в середине XIII века, вероятно, в Лотарингии, – музыкантами используется довольно редко из-за его языка: удивительного французско-окситанского с несомненным лотарингским влиянием. Сохранившиеся музыкальные рукописи не только по времени находятся довольно далеко от золотого века трубадуров: большинство манускриптов созданы не в Окситании, а во Франции, Италии или Греции. Так что нам доступны песни трубадуров далеко не напрямую, а прошедшие через многие сита времени, языков и границ.

Сохранившиеся мелодии трубадуров рисуют совсем иную картину, чем знакомые нам антологии трубадурских стихов. Так, из 40 дошедших до нас песен одного из самых знаменитых трубадуров – Бертрана де Борна – нотация сохранилась лишь у одной, плюс еще несколько произведений либо были контрафактами сами, либо сохранились контрафакты на песни Бертрана. Из 18 сохранившихся песен Арнаута Даниэля, превозносимого за свои поэтические качества Данте, Петраркой и Эзрой Паундом, лишь две дошли до нас с мелодией. До нас дошло 90 стихов Гираута де Борнеля, но только четыре мелодии (более того, все они находятся в одной рукописи, и не будь ее, мы бы остались вовсе без музыки этого трубадура). С другой стороны, мало в каких антологиях вы встретите стихи Раймона де Мираваля, но музыкальные рукописи донесли до нас 22 его мелодии (больше, чем у Арнаута Даниэля, Джауфре Руделя, Бертрана де Борна, Гильома Аквитанского и Маркабрюна вместе взятых).

Начав исполнять средневековую музыку, творчество трубадуров я долго обходил стороной. Сама тематика их песен, попадавшихся мне на глаза, казалась неинтересной: fin’amor[82], суды любви – от всего веяло какой-то любовной бюрократией и табелью о рангах. Альбы, судя по описаниям, казались и вовсе каким-то грязным делом – что-то вроде воспевания предательства. Вот как определяет альбу статья в русскоязычной «Википедии»: «Альба изображает тайное свидание рыцаря с женой сеньора, прерываемое наступающей зарей (alba)»35.

Это определение, вероятно, восходит к одному из первых исследователей жанра – Альфреду Жанруа (Alfred Jeanroy). Именно он выделил корпус из полутора-двух десятков альб на окситанском и французском языках. Проблема, правда, оказалась в том, что сделал это он довольно произвольно; отнесение части произведений (особенно на старофранцузском) к альбам было поставлено под сомнение уже следующим поколением медиевистов. Сейчас статья в англоязычной «Википедии» приводит список из 18 альб на окситанском^36, а, например, в списке Брайана Уоледжа таковых в два раза меньше^37. Одна из существенных причин этого заключается в том, что среди 18 альб, указанных в «Википедии», находятся шесть произведений с откровенно религиозным содержанием.

Картину, написанную Жанруа, портит еще одно произведение, которое вполне себе удовлетворяет требованиям Уоледжа к альбам; более того, оно и является первым дошедшим до нас стихотворным употреблением слова «альба» на староокситанском языке! Речь о смешивающей латынь и окситанский Phebi claro, сочиненной еще в X веке (задолго до первых трубадуров) и, вероятно, монастырской по происхождению. Текст ее соединяет латинский и окситанский языки, светские и религиозные образы, а ее общий посыл апеллирует к евангельским словам: «Итак бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет» (Мф. 24:42).

Феба ясный луч еще не явлен,

Аврора шлет свой слабый свет на землю;

А стража будит спящих: «Эй, вставайте!»

Рассвет[83] золотит морские волны,

Зовет Солнце и уходит.

Cтража! Смотри, тьма переходит в свет.

Проснулись наши тайные враги,

Чтобы ловить и медленных, и быстрых —

И стража предупреждает, кричит: «Вставайте!»

Рассвет золотит морские волны,

Зовет Солнце и уходит.

Cтража! Смотри, тьма переходит в свет.

От Арктура несется северный ветер,

На небе звезды прячут свое сияние,

И Колесница[84] повернула к востоку.

Рассвет золотит морские волны,

Зовет Солнце и уходит.

Cтража! Смотри, тьма переходит в свет[85].

Самая известная альба – Reis glorios Гираута де Борнеля – тоже, вероятно, паралитургическая по смыслу. Музыкально она построена на попевках известного католического гимна Ave Maris Stella (музыка которого впервые появляется в рукописях рубежа X–XI веков и с тех пор остается популярной на протяжении нескольких столетий!) и паралитургической песни O Marie Deu Maire (записанной в конце XI века в Аквитании, рукопись BNF f. latin 1139). Да и первый куплет альбы Гираута де Борнеля начинается с обращения к Богу:

Царь небесный, истинно светлый и славный,

Бог всемогущий, Господь, если вам угодно,

Будьте моему другу верной защитой,

Ведь я не видел его, как наступила ночь,

И скоро настанет рассвет^38.

Возможно, подобно авторам мотетов, задававших текстом тенора контекст для понимания текста других голосов, Гираут де Борнель таким образом задавал контекст, в котором надо смотреть на его произведение.

Несколько других альб из списков Уоледжа и Жанруа построены на базе Reis Glorios, используют его общую схему и рифмы и даже, вероятно, мелодию. Авторы и исполнители того времени связывали эти альбы с литургическим произведением и, подобно авторам мотетов, помещали светское в религиозный контекст[86].

Кантига

В группу языков си Данте Алигьери в De Vulgari Eloquentia собрал много языков, среди которых и итальянский, и кастильский (из которого потом разовьется испанский). Однако в средневековой музыке более важную роль сыграл гальего – галисийско-португальский (из которого произошли современные галисийский и португальский языки). Именно на нем писали свои произведения поэты и композиторы в Кастилии, Леоне, Галисии и Португалии в XIII–XIV веках. В отличие от трубадуров и труверов, авторы средневековых музыкальных произведений на этом языке не получили своего имени, зато их песни вне зависимости от жанра или формы сейчас принято называть одним словом – cantiga (ка́нтига[87]).

Бо́льшую часть кантиг, дошедших до нас с музыкой, составляют Cantigas de Santa Maria (марианские кантиги, посвященные Деве Марии, Богородице). Сохранилось три рукописи с мелодиями Cantigas de Santa Maria и в общей сложности 427 подобных кантиг и два пролога. Авторство большинства этих произведений не установлено. Возможно, автором некоторых из них является король Кастилии и Леона Альфонсо X Мудрый. По крайней мере, примерно десять кантиг содержат его прямую речь. Вероятно, марианские кантиги были созданы в промежутке между 1264 и 1284 годами при дворе короля Альфонсо.

Как можно судить из названия, почти все Cantigas de Santa Maria посвящены Деве Марии: бо́льшая часть этих произведений повествует о чудесах, совершенных ей. Среди этих рассказов есть абсолютно фантастические! Мой любимый – наверное, Dereit’ é de s’ end’ achar CSM 108[88]. Начинается эта кантига примерно так: «Cлышал я рассказ о таком случае: однажды Мерлин[89] устроил диспут с иудейским богословом, которому во всей Шотландии, как мне сказали, не было равных в мудрости». Мерлин, Шотландия, иудейский богослов, диспут – все это уже звучит довольно фантасмагорично. А если учесть, что этот диспут был о невозможности и возможности воплощения Бога через Деву Марию между чародеем Мерлином и иудейским богословом, да еще и в Шотландии, то и вовсе выходит удивительно прекрасная история. Особенно в песне.

Все пошло не по плану, когда закончились доводы. Мерлин взмолился Деве Марии, чтоб у иудея родился «ребенок c лицом не спереди, как у всех, а сзади, и чтобы он таким и остался». Так все и произошло. Отец хотел убить ребенка, но Мерлин не позволил: стал о нем заботиться, и, когда ребенок вырос, с его помощью он стал обращать иудеев в христианство.

Каждая десятая из Cantigas de Santa Maria – Cantiga de loor, то есть песня восхваления. В них нет повествований о чуде – только хвала Деве Марии^39. В Толедской рукописи Cantigas de Santa Maria (так называемом Codex To) есть еще и совсем небольшой цикл произведений, посвященных Иисусу Христу, – Cantigas de Jesu-Cristo. Их всего пять, и среди кантиг они занимают совсем небольшое место, что даже удивительно: Спасителю посвящено буквально несколько песен, а Его матери – почти в 100 раз больше. Тексты этих песен представляют собой переводы-пересказы библейского текста. С точки зрения истории, это один из первых примеров стихотворного перевода библейских текстов на народные языки (осуществленный за 100 лет до Библии Уиклифа – первой Библии на народных языках).

Все кантиги одноголосны, и все содержат рефрен (припев) в той или иной форме. Музыкальную структуру большого числа марианских кантиг можно записать как AbbaA, где а и b – музыкальные темы разной продолжительности, заглавной буквой обозначен припев, а строчной – куплет. Подобная структура с небольшими вариациями характерна для более чем 300 кантиг. Существуют и другие формы, но по сравнению с музыкой трубадуров в кантигах музыкальная структура не столь вариативна.

Музыкально марианские кантиги довольно просты, но привлекательны не только выразительными мелодиями и удивительными историями – есть в них какая-то сильная радость. Зло в них всегда повержено и, несмотря на все ухищрения, никогда не всесильно и в итоге трусливо убегает. В этом кроется их удивительное отличие от музыки и культуры XX века, в которой образы зла могучи и (почти) всесильны.

Одна из рукописей Cantigas de Santa Maria – Codex E – помимо текстов и музыки (более 400 кантиг) известна обилием изображений музыкантов-инструменталистов, которые могут дать нам немало информации (см. рис. 20 на вклейке).

Всего в этой рукописи 42 миниатюры с изображениями музыкальных инструментов: на 21 из них (то есть на каждой второй) находятся струнные инструменты, на 17 – духовые, на остальных – перкуссия или органетто. На шести изображениях присутствует только один инструмент, на остальных – дуэты инструментов. На подавляющем большинстве миниатюр с дуэтами инструментов изображены однородные инструменты, чаще всего и вовсе одинаковые. Струнные музыкальные инструменты встречаются в дуэтах только со струнными, среди неоднородных дуэтов самая частая пара – это виела и цитоль. Духовые и ударные инструменты изображены в неоднородных дуэтах только друг с другом – рог (духовой) и дарбука (ударный) или шалмей (духовой) и кастаньеты (ударный).

Такое предпочтение именно струнных инструментов характерно не только для кантиг. В XIII веке во Франции и Англии они упоминаются и изображаются чаще всего. Музыкальный теоретик рубежа XIII–XIV веков Иоанн де Грокейо так и пишет: «Струнные инструменты занимают главное место среди инструментов»[90]. В Codex E на первых 19 миниатюрах изображен только один неструнный инструмент – лаунеддас – тройной духовой инструмент с тростью, известный еще с римских времен.

Благодаря простоте и выразительности своих мелодий и текстов марианские кантиги стали одними из самых исполняемых средневековых музыкальных произведений в наши дни. К сожалению, шансов услышать исторически информированное исполнение кантиг, особенно в части музыкального ансамбля, у современных слушателей не так уж и много[91]. Гораздо чаще именно этот средневековый репертуар исполняется самыми разношерстными составами и, по меткому выражению Бенджамина Бэгби, «поражен синдромом drum-n-fun[92]».

Мелодий светских кантиг, в отличие от Cantigas de Santa Maria, сохранилось совсем немного. Так, мы знаем о почти 500 cantigas d’amigo (дословно – «песни о друге», «любовные песни от лица женщины»), но до нас дошло всего шесть мелодий, расположенных на двух страницах. Открыты они были случайно: Педро Виндель, антиквар и книготорговец, обнаружил их среди своего архива – лист с невмами служил обложкой для другой книги (см. рис. 21 на вклейке).

Тексты кантиг Пергамена Винделя уже были известны исследователям по другим рукописям. Более того, все семь произведений (для одной из кантиг мелодия отсутствует) расположены в том же порядке, что и в двух других манускриптах. В одном из них – Ватиканском песеннике – было указано имя автора: M. Codaz. В Пергамене Винделя можно увидеть более полную версию имени: Martin Codax (Мартин Кодас).

Фамилия Кодас больше похожа на прозвище, поэтому некоторые исследователи полагают, что автор этих кантиг был жонглером. Мануэль Педро Феррейра, один из самых главных специалистов по кантигам, предположил, что речь идет о Мартине Жонглере (Martim Joglar), клирике, бывшем в 1254 году при дворе архиепископа Компостелы. Город Виго, речь о котором идет в кантиге Мартина Кодаса, входил тогда в епархию Компостелы.

Музыка cantigas de amigo довольно проста: произведения обладают совсем небольшим диапазоном, написаны в куплетной форме, каждый из куплетов построен как AAB (где а и b – разные музыкальные темы). И эта форма, и наличие асонансных рифм[93] для XIII века выглядят довольно архаично. Однако другая особенность этих произведений делает их не только уникальными для средневековой музыки, то и абсолютно новаторскими.

Вероятно, все эти семь произведений, расположенных в одинаковом порядке во всех трех дошедших до нас рукописях, составляют единый цикл. Возможно, это первый вокальный цикл в истории музыки. В первой кантиге цикла – Ondas do mar de Vigo – девушка сидит у залива Виго и ждет возлюбленного. Затем получает весть о его приезде, делится этой новостью с близкими: матушкой (Mandad’ hei comigo) и сестрой (Mia irmana fremosa). Об ожидании и томлении повествует четвертая кантига – Ai Deus: «Боже, если знал бы сейчас мой друг, / Что я в Виго одна! / И я влюблена…» В пятой части – Quantas sabedes amar – лирическая героиня зовет с собой в Виго всех «девушек, познавших любовь». В шестой части (мелодия которой не дошла до нас) она узнает, что его любимый погиб, и ей остается только танцевать у церкви в Виго (у погоста). В заключительной, седьмой, части – Ai ondas que – она снова сидит у моря и говорит с волнами залива Виго.

Пергамен Винделя оставался единственным источником музыки светских кантиг до 1990 года, когда американский исследователь Харви Шаррер обнаружил музыкальную рукопись. Она тоже служила обложкой, как и Пергамен Винделя, вот только дошла в гораздо худшем качестве (см. рис. 22 на вклейке).

В рукописи Шаррера тоже семь произведений, и они также все принадлежат одному жанру – cantigas de amor (дословно: «песни о любви», «любовные песни от лица мужчины») – и одному автору – Динишу I, королю Португалии и внуку Альфонсо X Мудрого. К сожалению, все эти мелодии дошли до нас во фрагментарном состоянии, с большими лакунами. По сравнению с кантигами Мартина Кодаса произведения короля Диниша более сложны: они имеют различия в структуре, длине фраз и ширине диапазона, а также в количестве опеваний[94].

Кондукт

«Кто хочет сочинить кондукт, тот должен сначала найти мелодию настолько красивую, насколько это возможно»[95], – писал один из самых известных музыкальных теоретиков Высокого Средневековья Франко Кёльнский.

Действительно, мелодии в кондуктах бывают исключительными, как, например, в одноголосном кондукте Beata Viscera (музыка в нем принадлежит Перотину, и это, вероятно, единственное дошедшее до нас его одноголосное произведение, а слова сочинены Филиппом Канцлером).

Вообще кондукт – это довольно рыхлый термин: сейчас так называется любая средневековая строфическая песня на латыни вне зависимости от количества голосов, так что существуют и одноголосные, и двух-, и трех-, и четырехголосные. Казалось бы, таких произведений должно быть очень много, но здесь есть довольно важное дополнение: кондукт строфический (то есть куплетной формы), и это отсекает десятки тысяч сохранившихся средневековых латиноязычных музыкальных произведений. Марк Эверист^40 насчитал 867 дошедших до нас кондуктов с музыкой. Одноголосных почти половина – 439, двухголосных – 236, трехголосных – 136, остальные – четырехголосые или переходные формы[96].

Строфическая песня – удивительный феномен: он присутствует и присутствовал так или иначе во всех культурах. Возможно, этот жанр и вовсе архетипичен, его необходимость как-то встроена в человека. Люди любят истории: сериалы, романы с продолжением, былины, песни.

Кондукты эти истории охотно рассказывают. Большинство политических песен в Средневековье были написаны на латыни в форме кондуктов. Есть кондукт о волнениях в Орлеане в 1236 году, есть более 40 кондуктов, жестко (о, сейчас так не поют!) обличающих коррупцию. Досталось и епископам, и светским князьям, и папе римскому.

Есть кондукты, оплакивающие смерть Генриха Плантагенета, короля Англии, и Фридриха Барбароссы, императора Священной Римской империи.

Вальтер Шатильонский и Перотин, Пьер Абеляр и Филипп Канцлер писали кондукты. Голиардские песни, сохранившиеся с музыкой, – это тоже кондукты.

Бо́льшая часть кондуктов – это паралитургика. В наше время средневековая паралитургическая музыка нередко пропадает со страниц учебников, в которых есть церковная, прежде всего богослужебная (и скованная оковами правил) музыка и композиторская (прежде всего на народных язках), иногда и фолк-музыка. Народной музыки тех времен до нас практически не дошло, зато дошли тысячи религиозных произведений, но не предназначенных для литургии, то есть паралитургических. Бо́льшая часть кондуктов именно такова.

В монастырях читали не только Библию, но и труды классических авторов и переосмысляли их творчество в кондуктах. Так, неизвестный автор кондукта In nova fert animus начинает свое размышление с цитаты из «Метаморфоз» Овидия, но речь ведет о метаморфозах иных:

Ныне хочу

направить свой шаг новыми путями;

Не того я стыжусь, что мы легкомысленно проводили время,

А того, что вовремя не остановились.

Если же я и впредь стану откладывать,

Не устремляясь за духовным исцелением,

Притом, что старость ежедневно подталкивает к смерти,

То причиной тому гордыня^41.

В довольно позднем двухголосном кондукте из Энгельбергской рукописи Unicornis captivatur (XIV век) для рассказа о Христе приведен целый средневековый бестиарий: единорог, лев, пеликан, гадюка, крокодил, феникс и гидра! Удивительных животных можно было встретить не только на миниатюрах средневековых манускриптов.

Бо́льшая часть кондуктов были сочинены, вероятно, в довольно небольшой промежуток времени – в 1160–1220-е годы, но тексты этих песен переписывались и перепечатывались до тех пор, пока латынь была живым языком, то есть вплоть до XVII века!

Какие-то строки кондуктов можно услышать и сейчас, хотя и на совсем другой мотив. Два куплета кондукта Scribere proposui поют исполнители студенческого гимна Gaudeamus igitur, хотя, скорее всего, даже не знают о таком наследии.

В Парижской национальной библиотеке хранится рукопись F-PN fonds français 25408, составленная в Англии в XIII веке (см. рис. 23 на вклейке). Содержащиеся в ней прозаические тексты записаны в 1267 году, включая одно из самых значительных произведений англо-нормандской литературы – Les Enseignements Trebor de vivre sagement Роберта де Хо, а также житие святого Алексея и бестиарий на французском языке. На последних страницах этой обширной рукописи находятся несколько музыкальных произведений, среди которых буквально приютился одноголосный кондукт Scribere proposui.

Полный текст этого произведения следующий:

Scribere proposui de contemptu mundano,

Jam est hora surgere de sompno mortis vano,

Zizaniam spenere, sunpto virtutum grano.

Surge, surge, vigila, sempere esto paratus

Vita brevis breviter in brevi finietur

mors venit velociter quae neminem veretur

omnia mors perimit et nulli miseretur

Surge, surge, vigila, sempere esto paratus

Tela sic aranea presentis mundi vita

Labilis et flebilis, non est in tuto sita,

Labitur et flectitur nunc est exinanita.

Surge surge vigila, semper esto paratus.

Ubi sunt, qui ante nos in hoc mundo fuere?

Venies ad tumulos, si eos vis videre:

Cineres et vermes sunt, carnes computruere.

Surge, surge, vigila, semper esto paratus!

In hac vita nascitur vir omnis cum maerore

Atque vita ducitur humana cum labore,

Post extremum clauditur cum funeris dolore.

Surge, surge, vigila, semper esto paratus!

Si conversus fueris nunc quasi puer natus,

Et a tuis vitiis animo purgatus,

Tunc fruique poteris regno Dei beatus.

Surge surge vigila, semper esto paratus.

На русском языке в переводе Николая Эппле это звучит так:

Рассудил я написать о презреньи к миру,

Час пришел, пора восстать, смертный сон откинув,

Добрый урожай собрать, плевелы отринув.

Бодрствуй, бодрствуй, не дремли, будь всегда на страже.

Кратка жизнь и в краткий срок скоро оборвется,

Смерть стремительно придет, не остережется.

Все мертвит она, ее жалость не коснется.

Бодрствуй, бодрствуй, не дремли, будь всегда на страже.

Мира бренного житье – морок, сеть паучья,

Истончившись, гибнет в миг, бренности сподручна,

Столь тонка и непрочна, кладезь злополучья.

Бодрствуй, бодрствуй, не дремли, будь всегда на страже.

С теми, кто до нас прожил, что же ныне сталось?

В персть вернись, увидишь вмиг, что от них осталось:

Черви в прахе копошатся, плоти ткань распалась.

Бодрствуй, бодрствуй, не дремли, будь всегда на страже.

В мир сей презлосчастнейший в скорби всяк родится.

Жизнь, как верно говорят, в тяготах влачится,

За последней же чертой скорбью заключится.

Бодрствуй, бодрствуй, не дремли, будь всегда на страже.

Коли обратишься ты, как младенец будешь,

Душу чисту от грехов тем себе добудешь,

Во блаженном царствии с Господом пребудешь.

Бодрствуй, бодрствуй, не дремли, будь всегда на страже.

Счастлив тот, кто со Христом вместе воцарится,

Напрямик, лицом к лицу на Него воззрится,

«Свят, свят, свят, о Саваоф», – осанна возгласится.

Бодрствуй, бодрствуй, не дремли, будь всегда на страже.

Первый, второй и шестой куплеты этого кондукта составили основу текста музыкального произведения, записанного за сотни миль от Англии и более чем через сотню лет. В «Красной книге» монастыря Монсеррат, что около Барселоны (Llibre Vermell de Montserrat), созданной в 1399 году, музыка тоже занимает небольшое место – буквально несколько страниц. Среди музыкальных номеров несколько особняком стоит Ad mortem festinamus.

Во-первых, произведение записано последним и иллюстрировано отдельной миниатюрой, изображающей скелета в гробу. Во-вторых, музыкальные ударения очень часто не совпадают с лексическими, что создает особый комически-ужасный эффект (см. рис. 24 на вклейке).

Помимо нового текста некоторых куплетов, в Ad mortem festinamus добавлен припев, да и музыка сильно отличается от Scribere proposui. Еще через два столетия текст первого, второго, четвертого и пятого куплетов английского кондукта встречается в другом музыкальном произведении, которое также по первой строчке называется Scribere proposui. Оно содержится в Piae cantiones – сборнике латинских (прежде всего) песен, составленном пастором Якобом Петри Финном и опубликованном в 1582 году в померанском городе Грайфсвальде. Эти песни пелись в Katedralskolan i Åbo (кафедральной школе Турку), а также в других финских церковных школах. В отличие от Ad mortem festinamus в финском Scribere proposui сохранен текст припева одноименного английского кондукта, вот только музыка снова совсем иная!

Рукописи XV–XVI веков донесли до нас тексты и нескольких других кондуктов XII–XIII столетий, вот только музыки они не сохранили. Однако второй и четвертый куплеты английского Scribere proposui благодаря финскому собрату из сборника, опубликованного на территории современной Германии, перекочевали в Gaudeamus igitur, став вторым и третьим куплетами студенческого гимна. Мелодия же его, отличная от всех предыдущих вариантов, впервые была опубликована в 1781 году (через два века после последнего по времени, финского Scribere proposui) с немецким текстом в сборнике студенческих песен.

Популярность Gaudeamus igitur с латинским текстом стал приобретать только в XIX веке. Получается, что сейчас десятки, а может, сотни хоров в мире поют этот гимн, цитируя строки из английского кондукта XIII века.

Музыка – к сожалению, одно из самых хрупких искусств, и в устной культуре она изменяется довольно быстро. Текст может жить веками, а музыка едва ли переживает одно поколение без серьезных изменений (а за столетие изменяется и вовсе до неузнаваемости).

Литургическая драма

Об этом средневековом музыкальном жанре знают почти все интересующиеся старинной музыкой или историей оперы. Знают по крайней мере о том, что такой жанр когда-то существовал. Вот только при встрече с сохранившимися образцами литургической драмы становится понятно, что это не только не совсем драма (не все, что несет в себе драматический элемент, является драмой, например месса[97] или кантата, но даже и не литургическая! Хотя некоторые из образцов этого жанра напрямую связаны с литургией (например, включение гимна Te Deum в знаменитое «Действо о Даниэле» (Ludus Danielis из Бовэ, указывает даже на конкретное место соприкосновения с мессой), бо́льшая часть литургических драм – вполне самостоятельные произведения, исполнявшиеся вне богослужебного контекста.

Так что это такое? Как ни странно, удачное описание этого жанра можно найти в русской литературе Серебряного века. Около 20 лет назад, когда я только начинал всерьез заниматься средневековой музыкой, на глаза мне неожиданно попалась такая история в произведении Василия Розанова:

В 1322 году эйзенахские монахи разыграли перед ландграфом тюрингенским Фридрихом притчу о десяти девах, причем действие так потрясло этого доброго государя, что он впал в болезнь, от которой умер через три года. Его смутило и опечалило, что строгость Божественного Жениха не смягчилась ни мольбами святых, ни даже мольбами Богородицы, и Он предал неразумных дев, – детей мирских удовольствий, – в руки дьяволов^42.

Тогда меня поразило само воздействие музыкального произведения на бедного ландграфа. Правда, позволю себе немного поправить Василия Васильевича: представление состоялось в 1321 году. Пфальцграфа Саксонии, маркграфа Мейсена и ландграфа Тюрингии Фридриха I Укушенного (1257–1323), вероятно, хватил удар; он был парализован и умер 16 ноября 1323 года.

Вообще подчеркивание неэстетического воздействия музыки характерно для музыкальных теоретиков Высокого Средневековья. Маркетто Падуанский считал музыку прежде всего полезной для души. Иоанн де Грокейо говорил, что та или иная музыка побуждает разные добродетели и отвращает от разных страстей. Согласно Иоанну Аффлигемскому:

музыкальное пение обладает большой силой воздействия на души слушателей: ведь оно ласкает слух, поднимает дух, воодушевляет воинов на свершение воинских подвигов, призывает назад пошатнувшихся в вере и отчаявшихся, дает силу путникам, обезоруживает злодеев, смягчает людей разгневанных, дает радость в печали и заботах, прекращает раздоры, полагает конец суетным помыслам, усмиряет гнев безумцев^43.

Иоанн де Мурис писал:

Музыка имеет отношение к медицине, ею чудесным образом болезни излечиваются, в особенности порожденные меланхолией и печалью; музыка не дает впасть в уныние; музыка ободряет путешественников, лишает воров и грабителей дерзости и обращает их в бегство. На войне трусливые силу от музыки получают, и разбежавшиеся и побежденные вновь собираются. Пифагор рассказывает, как музыкой он развратного человека к воздержанию привел. Есть песни, которые прогоняют вожделение, и есть песни, которые возбуждают его. Некоторые песни усыпляют, другие пробуждают. Музыка успокаивает гнев, радует печальных, разгоняет разные мысли и от них освобождает.

Музыка – это еще важнее – изгоняет злых духов. И зверям нравится музыка^44.

Простите за обширные цитаты! Они и сами по себе изящны, и подчеркивают понимание музыки как этической деятельности, которая изменяет не эстетику, то есть представление о прекрасном, а сами действия и жизнь человека. В других источниках Высокого Средневековья можно найти и практические примеры воздействия музыки: как литургическое пение поражало рыцарей и останавливало ярость и вражду.

Давайте вернемся к истории Василия Розанова: перед ландграфом, светским правителем, музыкальную притчу о десяти девах разыграли монахи. Хотя музыка и текст немецкой версии XIV века этой драмы неизвестны, сохранилась литургическая драма «Жених» (Sponsus), записанная в середине XII века в Аквитании и посвященная той же притче о десяти девах, описанной в Евангелии от Матфея (Мф. 25:1–13).

Искуситель и неразумные девы, скульптуры на фасаде Страсбургского собора. Фото автора

Почему драму? Потому что у каждого персонажа или группы персонажей – Церкви, архангела Гавриила, неразумных дев, мудрых дев, торговцев и Жениха (Христа) – были свои партии, указанные в рукописи. В ней даже были небольшие сценические указания: «входит Жених» и «бесы хватают их и бросают в геенну». То есть перед нами действительно музыкальное представление, более того, в нем встречается лейтмотив[98]!

Текст этого произведения не во всем следует Евангелию: в него введены новые персонажи. Кроме того, произведение написано на двух языках – латыни и староокситанском (и именно на последнем говорят новые персонажи). Наличие окситанского текста только подчеркивает то, что «Жених» не связан с литургией и предназначался не только и не столько для клириков.

Монахи, вероятно, хорошо представляли возможности воздействия таких музыкальных представлений на неподготовленную публику. Большинство дошедших до нас с музыкой литургических драм с самой литургией не связаны, а, скорее, предназначались для светской публики или для самих монахов вне церковной службы.

К последним, вероятно, можно отнести Ordo Virtutum святой Хильдегарды Бингенской[99].

Интересно, что «Жениха» обычно не приводят в разговорах и рассуждениях об истоках оперы, хотя в нем есть не только пение по ролям, но и сценические ремарки, и даже лейтмотив.

Лэ

Средневековый пергамент стоил баснословно дорого, и переписчики экономили место на нем как могли: тексты полны сокращений, а невмы порой вжимаются друг в друга, как пассажиры в переполненном вагоне метро. В итоге произведение в современной транскрипции, занимающее три-четыре страницы издания, в оригинале порой не занимает и одной.

Теперь вы, наверное, можете представить удивление, с которым я обнаружил музыкальное произведение, занявшее четыре страницы рукописи XIV века. В современной транскрипции оно расположено на 12 страницах. Повторюсь: одноголосное музыкальное произведение заняло 12 страниц! Да это почти мини-опера!

Называется это произведение «Лэ Хеллекинок» (Lai des Hellequines), находится оно в знаменитом «Романе о Фовеле», и в нем рассуждают о разных аспектах любви хеллекинки – женщины, следующие за Хеллекином[100] – демоном из ада (см. рис. 25 на вклейке).

К сожалению, услышать это произведение в записи пока не получится: ее просто не существует. Lai des Hellequines – одно из многих сотен незаписанных светских произведений Средневековья. Оно исполняется крайне редко. Впрочем, это понятно: по времени оно заняло бы едва ли не половину академического концерта! Вероятно, «Лэ Хеллекинок» – самое длинное из сохранившихся лэ, однако все другие произведения этого жанра тоже весьма продолжительны и довольно редко появляются на концертах и записях исполнителей средневековой музыки.

Что такое лэ? Чаще всего это длительные повествовательные произведения. Впрочем, музыкальных словарей та эпоха не знала, да и сам жанр существовал в разных культурах в течение нескольких столетий – неудивительно, что понимались под ним порой разные вещи. Впервые термин «лэ» появляется у Васа[101] в «Романе о Бруте» (ок. 1155) как обозначение инструментальной мелодии (lais et notes / lais de vieles, lais de rotes), но для Марии Французской, одной из самых известных французских поэтесс XII века, лэ – это длинные поэмы. Сохранились тексты 12 лэ ее авторства. К сожалению, почти все они дошли без музыки.

В XIV веке музыкальный жанр лэ обрел свою форму. «Правила второй риторики» (Regles de la seconde rhetorique) начала XV века описывают лэ как произведение, состоящее из 12 куплетов, из которых первый и последний одинаковы по форме и рифме, оставшиеся – индивидуальны. Произведения такой формы можно встретить и у Гильома де Машо («Лэ плача»[102]), и в «Романе о Фовеле» (например, в лэ Фовеля, состоящем, правда, из 14 куплетов). Музыка каждого из куплетов этих лэ повторяется дважды, каждый раз с новым текстом. Каждый куплет обладал разным метром и длиной строк, разной мелодией и с формальной стороны был отдельной песней.

Таким образом, лэ XIV века становятся небольшим песенным циклом[103], где внутри одного произведения каждая песня-куплет призвана описать какое-то свое особое состояние. «Лэ плача» начинается с рассуждений о любви и ее потере, но в середине произведения становится понятно, что возлюбленный героини погиб, и музыка проводит ее через все ступени принятия – гнев, отрицание, безумие и желание смерти. Лэ Фовеля проводит своего героя через все вариации состояния влюбленности – желание встречи, боязнь отказа, восхищение возлюбленной и укоры в ее адрес. Лэ помогает описать самые тонкие движения человеческой души, открывая их именно в союзе текста и музыки. И то, что казалось в стихах сухой формульностью, а в музыке – непонятной модуляцией, вдруг вместе приобретает жизнь, вид точной формулировки и «лица необщее выраженье».

Для термина «лэ» в то время не нашлось латинского эквивалента, но сохранились латиноязычные произведения XIII века, по форме схожие с лэ. Например, Omnis caro peccaverat повествует о Потопе; текст и музыка второй его части просто завороженно следят за водой и волнами, за их звуками и появлением. В Samson Dux fortissime повествование ведется от трех лиц (рассказчика, Самсона и Далилы/Далиды), и для каждого из них лэ находит свои интонации, так что библейская история предстает с разных сторон в форме монологов ее участников. Плачи Пьера Абеляра тоже можно считать лэ.

Мне эти одноголосные мини-оперы представляются одним из самых интересных средневековых музыкальных жанров. В них много текста и мелодий, но раскрываются они только вместе, во взаимодействии, и образуют порой весьма сложноустроенные текстомузыкальные сочинения. Эти сочинения часто представляют собой вершины мастерства поэтов-композиторов. Эсташ Дешан, поэт XIV века, о котором я уже упоминал на страницах этой книги, признает, что сочинить и создать лэ – дело сложное и долгое[104].

Мотет

Современные исследователи считают, что средневековый мотет – это не жанр, а, скорее, жанры. Первый жанр представляет собой политекстуальные и полифонические произведения. «Полифоническое» значит многолосное, написанное для двух, трех или четырех голосов, а «политекстуальное» – что у каждого из голосов свой текст, чаще всего на латинском или французском языке. Различные рукописи одного только XIII века донесли до нас сотни подобных произведений.

Основу средневекового мотета составляет нижний голос – тенор (лат. tenere – «держать»); обычно он был частью литургического песнопения и мог состоять из распева всего одного слова. Верхние голоса – более мелодически развитые – чаще всего представляли собой оригинальные, незаимствованные мелодии.

Однако был и другой жанр, который в XIII веке тоже называли мотетом. В настоящее время принято считать, что термин «мотет» является уменьшительным от французского слова mot («слово»). После исследований Клауса Хофмана, Элизабет Эвы Лич^45 и других^46 считается, что мотет, возможно, изначально представлял собой короткий народный монофонический жанр – буквально фрагмент песни, рефрен. Не рефрен в смысле припева, который повторяется после каждого куплета, а рефрен как ярлык, тэг, которым пользовались для цитирования тех или иных песен. Сотни подобных коротких и одноголосных мотетов донесли до нас рукописи XIII – начала XIV веков, как записанных отдельно среди более крупных прозаических и поэтических произведений (например, «Романа о Фовеле»), так и в составе других, многоголосных музыкальных сочинений – мотетов или полифонических песен[105]. Видимо, со временем название рефрена стало применяться ко второму голосу многоголосия (он стал так и называться: motetus), а затем и к полифоническому произведению, частью которого был этот голос.

О происхождении полифонического мотета сейчас тоже спорят. Вероятно, как произошло с секвенцией[106], мотет родился как подтекстовка дискантовых и мелизматических частей органумов[107] и клаузул[108]. Запоминание мелодии с помощью текста – это действенный мнемонический инструмент, примеры чему можно найти в любое время. Можно предположить, что первоначально такие подтекстовки – прозулы – и не представляли собой отдельных произведений, но, вероятно, уже первые композиторы школы Нотр-Дам увидели удивительные возможности этого жанра. Подобно тому, как когда-то Ноткер Заика увидел возможности секвенции, столкнувшись с примерами из книжечки северофранцузского монаха.

Прозулы Филиппа Канцлера – Vide profecie и De Stephani – к органумам Перотина Viderunt omnes и Sederunt principes показывают не только гибкость средневековой латыни, легко приспосабливающейся подо все движения музыкального текста, но и большой объем проработки автором возникающих текстомузыкальных отношений. В этих произведениях мотет далеко уже не только мнемонический инструмент.

Касательно некоторых клаузул и мотетов современные исследователи не всегда могут утверждать, что же появилось первым: вероятно, некоторые из клаузул сами были переработкой мотетов, а не наоборот. Если я вас запутал, то не удивляйтесь – музыковеды спорят о мотете, возможно, гораздо больше, чем о других музыкальных жанрах. Ошибаются, путаются, стараются понять.

Долгое время я этот жанр не любил. Да что там: я считал мотет издевательством над текстомузыкальностью средневековой музыки. Судите сами – одновременно звучат три текста, голоса перебивают друг друга. Текста, должно быть, просто не слышно!

Схожее мнение можно было прочитать в книгах и статьях музыковедов-медиевистов. Последние, опираясь на описание Иоанна де Грокейо, французского теоретика рубежа XIII–XIV веков («мотет исполняется для litterati и вообще для тех, кто ищет изысканности в искусствах»47), считали мотет причудой утонченных любителей музыки. Некоторые исследователи даже доходили до мысли, что текста и не должно было быть слышно, что именно так и задумывалось.

Однако во множестве сохранившихся мотетов тексты верхних голосов вступают между собой во взаимодействие, иногда рассуждают о предмете с противоположных сторон (а порой и на разных языках), а песнопение, откуда взята мелодия тенора, задает этому пению контекст. В этом мотеты удивительно напоминают не только дебаты, бывшие основой образовательного процесса в том же Парижском университете, но и традиции, например, труверских jeux-parti[109]. Впрочем, в отличие от других диалогичных жанров, разные тексты мотета не разведены во времени, а звучат одномоментно!

Американский музыковед Анна Заярузная высказала предположение, что благодаря чудесному свойству нашего восприятия – cocktail party effect[110], – позволяющему вычленять интересующие нас голоса и реплики из множества других, звучащих одновременно, а также мастерству средневековых составителей мотетов мы можем услышать тексты каждого из мотетных голосов как отдельно, так и во взаимодействии^48. Так же, как мы слышим тексты разных голосов в дуэтах и трио некоторых мюзиклов[111].

Хотя строка Бальмонта «предо мною другие поэты – предтечи»49 способна умилять своим непосредственным эгоцентризмом, в ней, по-моему, хорошо выражен способ встроенного в нас взгляда на прошлое. Норма – это прежде всего то, в чем мы воспитаны, то, что вокруг нас. Конечно, при столкновении с новой информацией в каких-то вопросах прежние мнение и норма могут меняться. Старинные архитектура и живопись нам тоже могут казаться прекрасными и быть частью нашего настоящего. Но во многих вопросах наша бессознательно усвоенная норма при столкновении с другой культурой способна, как шорами, ограничивать наше видение и не дать заметить находящееся буквально под носом!

Что такое «текстомузыкальность»? Ну, очевидно – связь музыки с текстом. Сразу приходит на ум что-то вроде выражения музыкой смысла, заложенного в тексте. Если мы послушаем камерную вокальную музыку XIX–XX веков, то инструментальные партии (партии аккомпанемента) будут струить эфир, выражать волнение страсти, выть, как ночной ветр, и другими способами изображать происходящее в стихе. То есть текстомузыкальность если и важна, то кажется прежде всего связанной со смыслом текста. Джонс Стивенс в одной из самых известных книг по музыкальной медиевистике 1980-х годов Words and Music in the Middle Ages проанализировал связь изменений музыки григорианских песнопений с изменениями текста и не обнаружил почти никакой связи между смыслом текста и изменением мелодии. Тогда как между фонетическими особенностями текста и мелосом, наоборот, обнаружились большие связи[112]. Это, конечно, не единственный пример другого понимания возможностей глубокого взаимодействия музыки и текста.

В юности, будучи с друзьями в походе, мы читали стихи Бродского. В них немало примеров анжамбемана – переноса слова между строчками, когда строка словно разрезает слово. Я подумал, что буду умнее всех и прочту так, чтобы не возникало сомнения в прочитанном: пробегу все эти разрывы, свяжу все предложения по смыслу. Однако вышло плохо и невнятно. Стихотворения поблекли. Позже при столкновении со средневековой музыкой я неоднократно изумлялся тому, как музыка подчеркивала структуру поэтического текста, игралась с ней. Такая сторона и особенно такие варианты текстомузыкальности мне раньше и в голову не приходили.

Мотет же предложил другие возможности союза текста и музыки и, пожалуй, вовсе перевернул мои представления о текстомузыкальности. Самый распространенный вариант средневекового мотета – трехголосие. В нижнем голосе мотета (тенор) часто звучал небольшой отрывок из литургического песнопения, в верхних же голосах – написанных обычно на старофранцузском языке или на средневековой латыни – шел разговор о самых разных вещах (как правило, светских). Каждый из голосов представлял только одну из точек зрения, один из взглядов на проблему. Порой даже нельзя было понять, о чем именно они ведут речь, будучи вне контекста. Контекст же задавался в мотете текстом тенора, и его понимание часто переворачивало смысл и музыки, и текста.

Вот, например, мотет Гильома де Машо Amours qui ha le pouoir / Faus semblant / Vidi dominum обладает обычным куртуазным и очень французским текстом: «Ох, я умру мучительной смертью / От этих скорбей и пламени [страсти]». В мотете использованы обычные для начала XIV века категории: разум, сострадание, щедрость, милость, жестокость и т. д., отчего он кажется схематичным и формульно-безжизненным. Но текст тенора («Увидел Господа лицом к лицу, и спасена душа моя») задает совсем другой контекст, другой смысл произведению: Господа я увидел лицом к лицу, а вы кто, люди? Видно ли вас или вы только Faus Semblant (ложное впечатление)? или только картонные фигуры, как все эти куртуазные категории?

У других авторов мотетов текстомузыкальность могла проявляться иначе. В музыке Филиппа де Витри из партий двух верхних голосов порой образуется третий текст. В мотетах Пьера де ла Круа текст тенора становится своеобразным эпиграфом или посвящением. Но практически всегда ключом к пониманию смысла мотета становится текст тенора.

Например, в мотете неизвестного автора XIII века Trois sereurs / Trois sereurs / Trois sereurs / Perlustravit текст трех верхних голосов рисует довольно живописную картину: три сестры на берегу моря раскрывают свои взгляды на любовь^50. Но текст тенора придает этим рассказам еще одно измерение. Perlustravit («Освятил») – это часть Аллилуйи из службы на Пятидесятницу: «Дух Святый, снизойдя с престола, апостолов сердца невидимой днесь освятил силой»[113]. Сама служба и именно это песнопение напоминают сюжет из Библии: «…внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать» (Деян. 2:2–4).

В таком контексте получается характерное для Средневековья амбивалентное значение произведения: то ли сестры ждут небесного Жениха и куртуазные тексты следует понимать аллегорически; то ли разговор о разных языках любви напоминает одновременное «говорение на иных языках»; то ли вслед за персонажами Деяний здесь недоумевают и насмехаются над девушками: «они напились сладкого вина»; то ли вслед за апостолом Петром говорится, что «они не пьяны […], и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; и юноши ваши будут видеть видения».

В последнее время после анализа текста Иоанна де Грокейо музыковеды считают, что под litterati подразумеваются не только образованные люди, но и клирики вообще (во французских текстах XIII века их нередко именуют li lettre). Мотеты были довольно распространенным явлением, просто не соответствующим нашим сегодняшним представлениям о текстомузыкальности.

Именно в жанре мотета получила свое развитие одна удивительная средневековая вокальная техника, при которой мелодическая линия как бы разрывается между голосами, распределяется между ними по одной или несколько нот. Возникает эффект переклички или даже заикания. Из-за этого эффекта такая техника получила название «гокет» (hoquetus – латинизированная форма французского слова hoq («икота»)).

Гокет – одна из первых музыкальных техник, в которой пауза становится таким же структурообразующим элементом, как и звук. Элементы гокета можно обнаружить уже в органумах школы Нотр-Дам, но первое описание самой техники содержится только в рукописях последней четверти XIII века.

В конце XIII века популярность гокета была так велика, что Иоанн де Грокейо выделял гокет как один из видов полифонической музыки наряду с мотетом и органумом и отмечал, что такая музыка подходит для холериков и молодых людей.

Папа Иоанн XXII и вовсе из-за гокета написал единственную папскую буллу – Docta Sanctorum Patrum, – посвященную церковной музыке:

Некоторые последователи новой школы бдят над мензурацией и посвящают себя новым формам…, из-за чего церковные песнопения поются в минимах и семиминимах и раздробляются на меньшие нотки. И мелодии они разрывают гокетом, умасливают дискантом и даже заходят так далеко, что добавляют триплумы и мотеты на народных языках. Слух опьяняют, а не врачуют…

Далее, сославшись на авторитет Боэция, папа запретил подобную практику (включая гокеты) на службах под угрозой наказания, разрешив иногда – в торжественных случаях – украшать основную мелодию голосами в октаву, кварту и квинту.

Полифоническая шансон

В последней четверти XIII века довольно неожиданно увеличился интерес к измерению всего, что возможно измерить. Появились первые навигационные карты – портуланы – с очертаниями берегов в Средиземном море, схожими с современными. Тем же временем датируются самые ранние европейские бухгалтерские документы, основанные на принципе двойной записи – одной из основ современного бухгалтерского учета. Тогда же начали появляться и первые механические часы.

Около 1280 года появилась первая мензуральная нотация, позволяющая дифференцировать на записи лонгу и бревис – длинную и короткую ноты. Примерно в это же время были записаны первые рукописи, донесшие до нас полифонические (т. е. многоголосные) шансон[114]. Песни труверов, даже если они когда-то и были полифоническими, записаны в рукописях одноголосно. Первым исключением стали полтора десятка рондо Адама де ла Аля, трувера XIII века из Арраса, участника Братства жонглеров и буржуа Арраса (Confrerie des jongleurs et des bourgeois d’Arras)[115].

Рондо́ – это одна из firmes fixe (твердых форм), в которых и в последующие века будут записывать полифонические шансон. Если обозначить одну музыкальную тему буквой а, а другую – буквой b, то форму рондо можно записать как ABaAabAB (где заглавные буквы обозначают припевы, а строчные – куплеты, то есть за полным припевом, состоящим из двух тем, A и B, следует малый куплет – тема а, и эта же тема повторяется с другим текстом – первой частью припева; затем следует полный куплет, состоящий из тем а и b, и вновь звучит полный припев).

Музыкальную форму вирелэ – другой forme fixe – можно записать как Abba(A), а форму баллады – третьей из formes fixe – A1A2B, где a1 и а2 – это формы а с небольшими вариациями, чаще всего в конце.

Формы рондо, вирелэ и баллады могли расширяться и состоять из нескольких куплетов. Рондо из двух куплетов выглядело бы так: ABaAabABaAabAB, вирелэ – AbbaAbbaA, а баллада – A1A2BA1A2B.

Темы A и B могли быть совершенно различными по длительности в разное время и у разных авторов. Так, рондо Адама де ла Аля и Гильома де Машо по длительности различаются в несколько раз: первые совсем невелики по объему, а вторые не всегда бы вписывались в современный радиоформат. Что уж говорить о балладах авторов Ars Subtilior! В начале XIV века была записана целая рукопись с жанром ballette (увы, без музыки). Первые примеры жанра относятся к началу XIV века – но они уже далеко не танцевальные сочинения. Упомянутые выше баллады Ars Subtilior c обилием синкоп и сбивок[116] не показывают и вовсе никаких связей с возможным танцевальным происхождением жанра.

Неизвестный автор «Правил второй риторики» (Règles de la seconde rhéthorique), написанных, вероятно, в 1407–1409 годах, связал открытие рондо, баллады и вирелэ с именем Филиппа де Витри. Однако рондо сочинял Адам де ла Аль задолго до Витри, форму вирелэ можно встретить в одноголосных Cantigas de Santa Maria[117], а баллады (также одноголосные) можно найти у Жанно де Лескюреля и в «Романе о Фовеле»[118].

Сложно сказать, почему это произошло, но в XIV веке одноголосная песня на французском языке имела какое-то значение только в творчестве Лескюреля, композитора самого начала века, и Гильома де Машо. Другие авторы и Ars Nova, и Ars Subtilior писали свои рондо, баллады и вирелэ исключительно многоголосными.

Как и в мотетах того времени[119], голоса в полифонических шансон были индивидуально развитыми, с обилием синкоп, пауз и задержаний даже в относительно простых произведениях.

Традиция таких шансон завершится на Беншуа, композиторе с самым большим количеством синкоп и диссонансов в XV веке, который, по-моему, является одним из самых выдающихся мелодистов в истории музыки. Полифонические шансон в твердых формах будут сочиняться и другими композиторами XV века, но движение голосов в них уже не будет таким индивидуальным, количество синкоп значительно уменьшится, музыкальная вертикаль победит горизонталь практически окончательно. Тут и проходит одна из главных линий, разделяющих музыкально Ренессанс и Средневековье: диалог уступит монологу.

Но что же случилось тогда, в конце XIII века? Это был только эксперимент Адама де ла Аля, и многоголосная шансон станет нормой значительно позже? Почему одноголосные жанры стали считаться устаревшими? Столкновение со средневековой музыкой порождает вопросы. На многие из них нет окончательного ответа, на некоторые – и вовсе нет. Мы не знаем, почему резко похолодало в Европе в начале XIV века: дожди не останавливались месяцами; пришли смерчи, торнадо, болезни; прекратилось виноградарство и производство вин в Шотландии и Восточной Пруссии; перестала расти пшеница в Гренландии. Мы не знаем, почему снова в последние годы происходит потепление, которое мы сейчас называем глобальным. Все так же, как и в XIII–XIV веках, мы стоим перед неизвестностью, успокаивая себя тем, что даем каким-то ее элементам названия. Глобальное потепление, либерализм, патриотизм, бургундская, франко-фламандская школа – это все термины, которые, как нам кажется, что-то объясняют.

На рубеже XIII–XIV веков философам перестало казаться, что универсалии существуют до вещей. Универсальное, общее – это только термины, «дрожание языка»[120]. Как будто какой-то великий сосуд общности и единства Высокого Средневековья лопнул, его осколки разлетелись, складываясь в удивительные пестрые орнаменты Ars Nova и Ars Subtilior.

Есть какая-то ирония в том, что XV век, который принято называть веком начала Ренессанса во всей Европе, был одним из самых темных и холодных веков в европейской истории.

После чудовищных потрясений XIV века население Европы в 1400 году было сравнимо с уровнем 1200 года (по оценкам историков, 58,5 и 57,5 миллиона человек соответственно). Похолодание, начавшееся в начале XIV века, достигло своего пика. Средние температуры упали на 0,4–0,8 градуса Цельсия, а морозы стали все чаще. Когда в 1438 году Карл VII торжественно вступил в Париж, хроники отмечали столь суровую зиму, что дикие волки из Булонского леса забегали в поисках тепла на городские улицы. Для Западной и Центральной Европы снежные зимы стали обычным явлением, а период золотой осени начинался в сентябре. Где уж тут виноградарство в Шотландии, которое было в XIII веке?

Земля начала давать меньший урожай. Историки считают XV век временем одной из самых затяжных экономических рецессий. В 1453 году пал Константинополь, османы стали контролировать Черное море и Балканы, после чего резко уменьшилась торговля в Средиземноморье. Это было не меньшим ударом, чем холод. Стало процветать пиратство. В 1487 году османский адмирал Кемаль-реис фактически дал начало берберскому пиратству, которое опустошало Средиземное море вплоть до XIX века. Современные исследователи считают, что ВНП на душу населения в Западной Европе уменьшился на 13 % c 1435 по 1442 год. ВВП Испании, Британии, Северной и Центральной Италии даже в 1500 году был на 15–35 % ниже начала XIV века^51.

Развитие науки замедлилось. Несмотря на такие важные открытия, как книгопечатание, исследователи считают, что темп развития в XV веке был значительно ниже, чем в XIV.

В 1480 году был учрежден первый трибунал испанской инквизиции. В 80–90-х годах XV века бушевал Торквемада, причастный к сожжению тысяч человек. Тогда же во Флоренции Савонарола сжигал книги и музыкальные инструменты и призывал к сожжению людей. Еще раньше, в 30–40-х годах XV века, в западно-альпийских областях – в Савойе, Дофине, Пьемонте и Западной Швейцарии – началась охота на ведьм. В 1484 году вышел печально известный «Молот ведьм».

Права женщин начали существенно сокращаться. Истории Элоизы[121], для образования которой вызывались лучшие учителя и с которой потом советовались известные богословы, или святой Хильдегарды Бингенской[122], ведущей суды и наставляющей германских князей, стали казаться сказкой. Фактически остановилось развитие латыни из-за попыток вернуть ее в классические нормы.

Со второй половины XV века в музыке началась совсем другая эпоха, которую мы сейчас называем Ренессансом.

Рондель и танцы в церкви

Каждый, наверное, кого интересовали средневековые музыкальные инструменты, бывал заворожен удивительно красочными миниатюрами того времени, изображающими царя Давида (чаще – с арфой, реже – с иными струнными) в окружении музыкантов (см. рис. 26 на вклейке)52. Сам образ великого библейского царя, пляшущего «изо всех сил» перед Господом, привлекал внимание и миниатюристов, и богословов. Как можно было согласовать категорически отрицательное отношение к танцам и танцорам и слова Книги Царств, поощряющие танец?

Еще в IV веке Учитель Церкви Амвросий Медиоланский вынужден был подчеркнуть разницу, особенность танца Давида, который «не для распутства, а для веры плясал» (non pro lascivia, sed pro religione saltavit). Авторы следующих веков для особого, церковного танца даже стали использовать термин, обозначавший в классической латыни танец салиев – жрецов Марса и Квирина – трипудий (tripudium), чтобы не использовать слова, обозначающие светский танец.

В XII–XIV столетиях традиция церковного танца переживала свой расцвет в Западной Европе. Впрочем, и в более поздние времена – в XVI и XVII веках – авторы иногда с интересом, а иногда с удивлением отмечали как само наличие традиции, так и ее удивительную живучесть вопреки запретам. Жан Табуро (1520–1595), известный под псевдонимом-анаграммой Туано Арбо, автор танцевального трактата конца XVI века «Оркезография», писал, что «в ранней церкви был обычай, дошедший и до наших дней, танцевать под гимны веры, и его [этот обычай] все еще можно встретить в некоторых местах». Веком позже иезуит Клод-Франсуа Менестрье (1631–1705) писал, что «видел, как в некоторых церквях на Пасху клирики брали за руки хористов и танцевали в церкви, распевая гимны веры»53. Жан Лебеф (1687–1760) приводит описание странного для него обычая Осерской церкви XVI века: «Декан […] танцевал трипудий под аккомпанемент ритмичных звуков антифона, в то время как другие, держась за руки, танцевали каролу вокруг лабиринта»54.

Дошедшие до нас рукописи XII–XIV веков донесли немало свидетельств о церковных танцах; даже сохранились в нескольких рукописях музыкальные произведения, предназначенные для этого танца. Более того, и сами эти рукописи были далеко не маргинальны. Так, последняя, 11-я, тетрадь знаменитой рукописи Ms. Pluteo 29, составленной мастерами парижского собора Нотр-Дам и предначенной, как считают некоторые исследователи, в подарок королю Франции Людовику IX Святому, состоит из 60 подобных произведений и открывается миниатюрой со взявшимися за руки и танцующими клириками (см. рис. 27 на вклейке).

Клод-Франсуа Менестрье отметил важную особенность церковного танца – он исполнялся не круглогодично, а был связан, прежде всего, с двумя большими праздничными циклами: рождественским и пасхальным. К Пасхе был приурочен целый ряд торжеств, которые назывались цветочными праздниками. Festa Floralia / Festa Paschalia – выражения, которые можно нередко встретить в пасхальных ронделях.

Рождественский цикл был еще обширнее: начинался 6 декабря, в День святителя Николая, а заканчивался 1 января, в «Праздник дураков». В это время в некоторых больших соборах было принято символически выбирать епископом мальчика-хориста, и он в окружении других хористов, одетых как пресвитеры, обходил город, иногда восседая на осле. Часто эти процессии сопровождались музыкой.

Знаменитый историк и богослов XII века Гонорий Августодунский не только поддерживал этот обычай, но и находил глубокий символизм в танцуемой в церкви кароле в трактате Gemma animae^55. Термин carola (или латинизированный вариант – chorea) использовался в Средние века для обозначения кругового танца, то есть хоровода. Танцевальных мануалов того времени не сохранилось, но свидетельства, подобные словам Лебефа, встречаются неоднократно в рукописях XII–XIII веков, да и миниатюра из рукописи Ms. Pluteo 29.1, к счастью, не единственная.

Впрочем, находились и те, кого этот обычай и возмущал. Ведь, как писал кардинал Жак де Витри (ок. 1180–1240): «Карола – это круг, центр которого дьявол»[123]. В 1274 году Второй Лионский собор и вовсе запретил эти безобразия.

Этот запрет, однако, не мешал церковным танцам процветать еще десятилетия, поскольку многие, вслед за Амвросием Медиоланским продолжали считать, что танец танцу рознь. Вот как об этом написал мосбургский декан Иоанн Перкхаузенский (ум. 1360) в предисловии к Moosburger Graduale:

На соборе в Лионе были запрещены песни и публичные представления в церкви. Следовательно, в связи с мальчиком-епископом (поскольку этот праздник связан во многих церквях с танцами и восхвалением юными клириками красоты Рождества Господа) да пусть не будет мирских представлений, а также шума и криков и смеха мирских песен в нашем хоре… В [этой книге] заключены следующие песни, часто раньше певшиеся во многих церквях с мальчиком-епископом, несколько современных песен и несколько песен, написанных мной, чтобы эти песни, выходящие из уст молодых клириков, с восхвалением и благоговением воспевали Господа, отринув мирскую любострастность.

Бо́льшая часть церковных танцев написана в форме, которую сейчас называют ронделем (rondellus). Музыкальный теоретик рубежа XIII–XIV веков Иоанн де Грокейо писал:

Песнь (сantilena) многими называется рондо (закругленной, rotunda) или ронделем (ротунделем, rotundellus), поскольку она наподобие круга замыкается в себе самой и начинается и заканчивается одинаково. Мы же называем рондо (закругленной) или ронделем (ротунделем) только такую форму, части которой не содержат мелодии, отличающейся от мелодии ответа или припева.

Запутались? Не вы одни! Итальянский поэт XIV века Антонио да Темпо писал, что рондель (rotundellus) так называется потому, что поется для круговых танцев, особенно во Франции. Английские теоретики и вовсе связали рондель с техникой канона и обмена музыкальным материалом между голосами, ведь в этой форме ее части вроде бы тоже «не содержат мелодии, отличающейся от мелодии ответа или припева».

Судя по примеру, в своем трактате Иоанн де Грокейо имел в виду музыкальную форму, которую мы знаем как рондо[124], которую можно описать как ABaABabAB, где a и b – две разные музыкальные фразы, используемые в качестве припева (заглавные A и B) или запева (строчные a и b). Сохранилось несколько ронделей в швейцарской рукописи XIV века, записанных в этой форме.

Однако подавляющее большинство дошедших до нас ронделей записано в другой форме, которая тоже удовлетворяет определению Грокейо, – aAbB.

Тенсона и другие диалогические жанры

Согласно легенде, на Пятидесятницу, 28 мая 1105 года, Дева Мария явилась двум менестрелям, Итье из Брабанта и Норману из Шато-де-Сен-Поля, и велела им идти в Аррас, столицу графства Артуа, чтобы остановить эпидемию лихорадки (которую называли тогда Огнем святого Марциала) с помощью другого огня – огня молитвенной свечи.

В дальнейшем огонь свечи поддерживало Братство жонглеров-менестрелей и горожан Арраса (Confrerie des jongleurs et des bourgeois d’Arras) – фактически первое профессиональное объединение музыкантов в европейской истории.

Многие исследователи уверены, что Братство жонглеров и буржуа Арраса также было Аррасским подиумом (Puy d’Arras) – так в некоторых источниках называется труверское сообщество Арраса, проводившее музыкально-поэтические турниры. Основной их формой были jeu-parti (же-парти) – диалоги труверов. Как когда-то Итье из Брабанта и Нормана из Шато-де-Сен-Поля, этих труверов объединяла одна цель: каждая из же-парти была посвящена одному какому-то вопросу или проблеме. И так же, как основателям Братства, участникам диалога приходилось идти из разных мест, пусть и не буквально, но исходя из разных позиций и отстаивая противоположные точки зрения. Музыка была общая, а труверы чередовали свои выступления покуплетно.

У трубадуров эти произведения обычно называют тенсонами, а в рукописях XII–XIII веков чаще встречается термин «партимен». В XIV веке иногда эти понятия пытались разграничить. Некоторые современные исследователи придерживаются аналогичной точки зрения, а другие считают эти термины синонимами. Проблемы, разбираемые в партименах, могли быть самыми разнообразными – от основ куртуазности до совсем житейских вопросов. Вот, в тенсоне неизвестной тробайрицы (женщины-трубадура) ведется речь о том, стоит ли выходить замуж или лучше уйти в монастырь.

– Прекрасная и милая дама Каренца,

Дайте совет нам, двум сестрам,

И поскольку вы наиболее сведущи, как распознать лучшее,

Посоветуйте, следуя вашим знаниям.

По вашему мнению, взять ли мне мужа

Или остаться девой, если это мне больше по нраву,

Поскольку я не считаю, что делать сыновей было бы хорошо,

И без мужа мне кажется слишком тяжело.

– Дамы Алайза и Изельда, вы воспитаны,

Достойны и красивы, молоды, [лица ваши] – свежего цвета.

Я знаю, что вы обладаете куртуазностью и достоинствами

Большими, чем у всех образованных дам.

Поэтому я вам советую для хорошего потомства

Взять мужа, коронованного знаниями,

С которым у вас будет плод – славный сын.

Останется девой та, кто [так] выйдет замуж[125].

– Дама Каренца, мне нравится [идея] взять мужа,

Но я думаю, что делать детей – большое наказание,

Так как [потом] груди свисают вниз

И живот сморщенный и неприятный.

– Дамы Алайза и Изельда, помните

Обо мне в тени защиты,

Оказавшись там, молите Бога,

Чтобы, когда мы расстанемся, я была ласкова к вам^56.

Если бы меня попросили назвать какую-то одну черту средневековой музыки, я, наверное, выбрал бы диалогичность. Диалог был основой не только партимена или же-парти, но и других труверских жанров, например пастурели (чаще всего это диалог пастушки и рыцаря). Но ведь и антифонное пение – это тоже диалог, как и порожденный им жанр секвенции[126]. В мотете диалог как бы свернут во времени, но и там две точки зрения звучат у партий разных голосов[127]. Внутренний диалог становится основой развития сюжета лэ[128]. Литургическая и светская музыкальные драмы Средневековья тоже полны разных диалогических форм. Один из первых музыкальных диалогов, дошедших до нас, в котором персонажи обмениваются уже не по куплету, а по одной строчке, также записан в Средневековье – это дуэт Фовеля и Фортуны – Douce dame debonaire – из «Романа о Фовеле».

Эстампи

Ансамбли средневековой музыки чаще создают инструменталисты, чем вокалисты. Это и привычно, и логично. Привычно – потому что так происходит и в академической камерной музыке, и в рок-музыке, и в джазе. Логично – потому что сложно не увлечься звучанием виелы, цитоли, двойной флейты или органетто. Вот только потом эти ансамбли ожидает неприятный сюрприз: подавляющее большинство дошедшей до нас средневековой музыки – музыка вокальная. Десятки тысяч произведений! Тогда как инструментальной музыки хватит (при определенной доле фантазии) программы на три. Неудивительно, что мало таких ансамблей остается в стезе исторического исполнительства. Кто-то тяготеет к drum-n-fun, кто-то использует ренессансные или барочные музыкальные рецепты, кто-то дрейфует в сторону world-music и этно-джаза. Так или иначе, такие ансамбли стараются вписать средневековую музыку в одну из современных музыкальных ниш и образов, в которых ценится смесь различно звучащих инструментов, жесткое функциональное деление (бас, фактура, мелодия) и так далее[129].

Средневековая музыкальная культура в рамках отношения к вокалистам и инструменталистам была противоположна современной нам. В середине нулевых на двери репетитория консерваторского общежития в Москве висело объявление: «Репетиторий для музыкантов и вокалистов». Думаю, многие встречали и другие примеры разделения вокала, пения и музыки, под которой нередко подразумевается инструментальное исполнение. В сети мне не раз попадалось определение пения a capella[130] как «пения без музыки». Понятно, что это скорее оговорка. Но оговорка, отражающая важную особенность привычного восприятия: музыка сейчас – это прежде всего игра на музыкальных инструментах.

Для средневековой музыки был характерен иной подход: настоящим музыкантом, точнее, музыкантом с большой буквы, познавшим науку музыки, – Музикусом – мог стать лишь певец (если приложит множество усилий).

Гвидо д’Ареццо писал:

Musicorum et cantorum

magna est distancia

Isti dicunt, illi sciunt

quae componit musica.

Между музыкантами и певчими

велика разница:

Одни [лишь] издают звуки,

другие знают, из чего складывается музыка.

Инструменталисты такой возможности не имели. Их называли не музыкантами, а жонглерами, гистрионами, менестрелями. У Гонория Августодунского (ок. 1080 – ок. 1156) находим:

Ученик: Имеют ли жонглеры[131] какую-то надежду на спасение?

Мастер: Нет.

Отец Церкви Исидор Севильский (ок. 560–636) считал, что «давать деньги гистрионам – это приносить жертвы демонам»[132], да и приведенное выше мнение Гонория Августодунского, высказанное спустя 500 лет, следует заданной Святым Исидором традиции.

Этот подход менялся со временем, и уже в конце XII века Петр Певец (Peter Cantor, ум. 1198), французский богослов, в чьих рукописях впервые, видимо, встречается слово purgatorium («чистилище»), считал, что «исполнители на музыкальных инструментах нужны, чтобы тоска и скука облегчалась ими, и, таким образом, благочестие, а не распутство, может вдохновляться ими». Его ученик Томас Чобемский в своей Summa Confessorum (написанной по следам Четвертого Латеранского собора, 1215) пошел еще дальше. Вот как он описывает деятелей средневекового шоу-бизнеса (histriones):

Существует три типа гистрионов [histriones]. Некоторые трансформируют и преображают свои тела через глупые движения и жесты, или обнажаясь бесстыдно, или надевая ужасные маски. Таковые все осуждаются, если не оставят своего занятия.

Другие, не имеющие собственного обиталища, следуют за дворами знатных и забавляют злословием и шутками. Таковы подлежат осуждению, потому что Апостол запрещает общение с таковыми и называет их scurrae vagi, поскольку они ни на что не годны помимо жратвы и поношения.

Третьи используют музыкальные инструменты и бывают двух видов. Некоторые поют развратные песни на пирушках и непристойных собраниях; они поют кантилены, которые склоняют людей к распутству, и таковы подлежат осуждению, как и другие.

Но есть и иные, кто называются жонглерами [ioculatores], кто поют о делах князей и житиях святых и дают утешение тем, кто в горе или тоске, и не делают бесчисленных низких вещей вроде тех, что делают танцоры и танцовщицы, и другие, воплощающие непристойные фантазии. Согласно папе Александру, таковые могут продолжать свое занятие, если уклоняются от распутства и низости.

Подобное отношение может объяснить, почему лишь очень небольшое количество инструментальных произведений донесли до нас рукописи раннего и Высокого Средневековья. Речь идет буквально о единицах. Рубежом XIII–XIV веков датируются первые четыре «королевские эстампи» из Manuscrit du Roi. Примерно к 1270 году относится неназванное инструментальное произведение из рукописи Douce 139 (Оксфорд, Бодлианская библиотека).

Существует также несколько иных произведений, которые могут быть инструментальными потому, что у них отсутствует текст, например три двухголосных произведения без названия из рукописи Harley 978 (Лондон, Британская библиотека). Но они с тем же успехом могут быть вариантами разделов sine littera[133], кондуктов[134] или других произведений. В XIV веке к этому списку добавилась еще пара десятков инструментальных произведений (французских, итальянских и английских).

Удивительно, что большинство этих инструментальных произведений, созданных в XIII–XIV веках в разных частях Европы, записаны в схожей форме и имеют в рукописях одинаковое название: estampie (во франкоязычных территориях) и istanpitta (в итальяноязычных).

Иоанн де Грокейо определил инструментальную эстампи (он использовал латинскую версию названия: stantipes) как «музыкальное произведение с трудным и разнообразным мелодическим движением, распадающееся на разделы». И далее пояснил: «Я говорю “с трудным и т. д.”, потому что stantipes своей трудностью целиком и вполне захватывает исполнителя, а также и слушателя… Я сказал “распадающееся на разделы”, потому что у stantipes нет четкого метра».

Далее Грокейо пишет, что каждый из разделов формы повторяется дважды: один раз – с открытой каденцией, которую называет apertum, другой – с закрытой, claustrum. В итальянских истанпиттах эти каденции назывались aperto и chiusso. Удивительно, что эти термины, зародившись в то время, не изменили свое значение и сегодня, в отличие от тенора[135], баллады[136], органиста и едва ли не большинства других средневековых музыкальных терминов, использующихся в наше время. Также удивительно, что сама форма эстампи с ее двойным повторением каждой темы напоминает о форме секвенции[137], введенной Ноткером Заикой за четыре века до первых «королевских эстампи».

Лишь для нескольких эстампи мы можем установить инструменты, на которых эти произведения должны были исполняться. Нотация Робертсбриджского кодекса предназначалась для клавишных инструментов и, вероятнее всего, для небольшого переносного орга́на. Нотация других эстампи одноголосная и не содержит никаких указаний на музыкальный инструмент. Возможно, эти произведения исполнялись соло или дуэтами. В описании кансоны Kalenda maya трубадура Раймбаута де Вакейроса содержится упоминание, что он услышал мелодию этой песни у двух виелистов с севера Франции. Предполагаю, что могло существовать и ансамблевое исполнение эстампи, но прямые свидетельства об этом в рукописях того времени мне неизвестны.

Часть IV

Современная история исполнения средневековой музыки

В отличие от истории самой средневековой музыки, у истории ее современного исполнения есть еще один важный источник – звукозапись. Как бы мы все, наверное, мечтали услышать, как пели на рубеже XII–XIII веков в парижском соборе Нотр-Дам или в XIV веке в папском дворце в Авиньоне? Сколько бы научных концепций развалилось под спудом этих доказательств? Сколько бы мы узнали нового?

Но фонограф Эдисона был запатентован в 1877 году, в 1887 году был создан первый граммофон, а в следующем, 1888 году, была осуществлена, возможно, самая первая запись классической музыки. Правда, на восковый диск. В начале XX века появились дисковый фонограф Эдисона и патефон. Примерно к 30-м годам XX века относятся первые дошедшие до нас записи исполнения средневековой музыки. То есть примерно к тому же времени, что и последние записи голоса Федора Шаляпина.

Конечно, средневековая музыка, вероятно, исполнялась и раньше – например, в университетах в рамках изучения курса истории музыки[138]. Впрочем, до конца XIX века именно средневековая музыка оставалась практически неизвестной и слушателям, и музыковедам. Во-первых, потому, что старинная одноголосная музыка была не особо интересна тогда ни тем, ни другим. Подъем национализма привел к интересу к «корням» как во Франции (и отдельно в Окситании), так и в Германии, и в других странах, но отсутствие понимания нотации, музыкальных особенностей, контекста и т. д. в лучшем случае приводило к сочинению новых произведений в предполагаемом «средневековом» стиле. Во-вторых, потому что до открытия в 1898 году Вильгельмом Мейером рукописи F Парижской школы Нотр-Дам о средневековой полифонии писали крайне редко (если не считать нескольких работ середины XIX века), порой принимая, например, мотеты с отдельно записанными партиями за одноголосные произведения.

Начало XX века стало, пожалуй, первым бумом в изучении средневековой музыки. Открывались рукописи, исследовался контекст, изучались и публиковались средневековые трактаты, расшифровывалась нотация. Впрочем, именно в это время национализм, живший в университетских кампусах, и отношение к средневековой музыке как к источнику национальной музыкальной культуры и национального же самосознания привели к развитию одной из самых драматических историй в музыковедении. 31 августа 1910 года покончил с собой талантливый музыковед-медиевист Пьер Обри (1874–1910), поставив свою точку в противостоянии с Жаном (Иоганном) Батистом Беком (1881–1943). Никогда прежде научные дискуссии в этой дисциплине не приводили к суду, смерти и изгнанию.

Пьер Обри, выпускник престижной Национальной школы хартий, считался звездой французского музыковедения. Он занимался прежде всего XIII веком, и стал первым, кто опубликовал факсимиле «Романа о Фовеле» и мотеты из Бамбергского кодекса.

Вслед за полифонией он обратился к монодии – произведениям трубадуров и труверов – и выступил с критикой подхода знаменитого немецкого профессора Хуго Римана. В преддверии Первой мировой войны Обри чувствовал, что защищает сокровища французской культуры от посягательств немцев и «продуктов немецкой системы обучения», и когда на его ошибки указал «молодой доктор из Страсбурга» (как он назвал его позже) Жан (Иоганн) Бек, первый сформулировавший модальную теорию письменно и изложивший ее при личной встрече в Париже, Обри закусил удила. Страсбург был тогда немецким, и Бек представлялся иностранцем. Обри не упомянул о его вкладе в своих последующих работах. Затем в своей книге, представившей модальные расшифровки произведений труверов и трубадуров (Trouvères et troubadours, 1909; в русском переводе Иванова-Борецкого – «Трубадуры и труверы»), написано, что они с Беком одновременно пришли к этой теории.

Научная общественность негодовала. Чтобы восстановить свою репутацию от обвинения в плагиате, Обри обратился в суд: «Нельзя же ссылаться на личный разговор в научных работах!» К его удивлению, суд посчитал факт плагиата доказанным. Через год после судебного решения, 31 августа 1910 года, Пьер Обри покончил с собой во время фехтовальной тренировки. Начали распространяться слухи, что он готовился к дуэли с Беком и ранен был случайно. В это поверил даже сам Бек. Слухи, скорее всего, были неверными, но привели к тому, что перед Беком были закрыты все двери в Европе, и он вынужден был навсегда эмигрировать в США.

Идея мифических «корней» долго витала над средневековой музыкой, поэтому неудивительно, что первая известная мне пластинка со средневековой музыкой связана именно с таким подходом, да еще и с университетским изучением истории музыки. В 1931 году[139] в Германии вышла пластинка «2000 лет музыки»; за средневековую ее часть отвечал Ханс Йоахим Мозер, который в то время был профессором Берлинского университета и руководил Государственной академией церковной и школьной музыки. С 1938 года профессор стал работать в Министерстве народного просвещения и пропаганды Йозефа Геббельса, в 1940–1945 годы возглавляя там отдел музыкальной обработки.

На пластинке «2000 лет музыки» сам Мозер исполнил произведения трубадуров и миннезингеров, а рабочая группа по григорианскому пению (Gregorianische Arbeitsgemeinschaft) из его Академии церковной и школьной музыки исполнила одно григорианское песнопение и кондукт Congaudeant Catholici из кодекса Las Huelgas.

Удивительно, что следующее развитие исполнения средневековой музыки было связано совсем не с национальным проектом. Американец Саффорд Кейп (Safford Cape), будучи еще студентом, переехал в 1925 году в Бельгию для изучения композиции и музыковедения. Попробовав себя на стезе сочинения камерной музыки, он довольно неожиданно для тех времен (в 1933 году) обращается к исполнению музыки Ренессанса и Средневековья, создав, видимо, первый постоянно действующий ансамбль такого рода: Pro Musica Antiqua of Brussels / La Société Pro Musica Antiqua de Bruxelles. В середине 1930-х годов вышли первые пластинки коллектива, посвященные французской музыке XIV века. Ансамбль просуществовал пару десятилетий, после Второй мировой войны издавал свои пластинки на немецком лейбле Archiv. Бельгийский ансамбль под руководством американца, издающий свои пластинки в Германии, – прекрасный интернациональный микс!

Пример брюссельского коллектива вдохновил других американцев – Ноа Гринберга и Бернарда Крэйниса – создать в 1952 году ансамбль Pro Musica Antiqua, New York, чуть позже переименованного в New York Pro Musica. В 1958 году ансамбль New York Pro Musica записал и выпустил, вероятно, первую популярную пластинку (LP), полностью посвященную средневековой музыке, – запись литургической драмы Ludus Danielis (The Play of Daniel – «Действо о Данииле»). Эта пластинка стала сенсацией и фактически впервые открыла средневековую музыку широкой публике. В 1964 году нью-йоркский ансамбль посетил Советский Союз. Их концерты в Московской консерватории с музыкой Ренессанса были записаны, и в 1986 году «Мелодия» выпустила их на трех пластинках в серии «На концертах выдающихся мастеров».

Концерты и записи New York Pro Musica пробудили интерес немалого числа слушателей и исполнителей к средневековой музыке. Бенджамин Бэгби (Sequentia) в интервью автору книги вспоминал: «Моим первым осознанным опытом слушания средневековой музыки был концерт, который я посетил в США в 16 лет. Это была программа французской музыки XIII и XIV веков (мотеты, песни труверов, произведения Гильома де Машо) в исполнении New York Pro Musica Antiqua. Я был полностью увлечен этой музыкой и решил тотчас основать свой собственный ансамбль (что я и сделал в течение нескольких месяцев) и изучить все, что возможно об этой музыке».

В конце 1950-х в Лондоне был создан ансамбль Musica Reservata. Само его название – «Секретная музыка» – не только напоминало об утонченном стиле итальянской музыки XVI века, предназначенной только для посвященных, но и отражало мнение создателей ансамбля о (не)возможности заинтересовать публику такой музыкой, а также вообще о способности как-либо воспроизвести звуки далекой эпохи. Интересно, что именно о разрыве с какими-либо мифологическими корнями среди исполнителей средневековой и ренессансной музыки одним из первых заговорил создатель и руководитель ансамбля Musica Reservata Майкл Морроу – этому даже была посвящена одна из его статей в журнале Early music^57. Этот разрыв привел Майкла Морроу к поиску манер игры на инструментах и манер пения, не похожих на что-то известное и принятое тогда. В интервью он заявлял: «Певцы… очень не склонны делать что-то вокально непривычное – и, конечно, они часто технически не могут делать то, чему певцы прошлого учились в рамках своей базовой подготовки… Моей главной целью было, чтобы люди пели не как BBC Singers; я не хотел мешанины из звуков Университетского хорового общества, англиканской церковной музыки или чего-то подобного»58.

Морроу нашел свой идеал в откровенно фолковом голосе Джантин Нурман. Более того, говоря о певцах болгарской народной музыки, он считал, что их манера пения является примером «измененного крика» – манеры пения в Средние века и эпоху Возрождения, в отличие от «измененной речи» – манеры, которую культивировали более поздние певцы^59.

В концертах и записях участвовали многие известные в дальнейшем исполнители и исследователи старинной музыки – Дэвид Манроу, Энтони Рули, Эндрю Пэррот, Найджел Роджерс, Дэвид Фоллоуз, Кристофер Пейдж, а фолк-манера пения окажет влияние на многих известных исполнителей следующих поколений – от Sinfonye до Oni Wytars.

Общими чертами для поколения первопроходцев (1930–1960-х годов) являются:

• слабая работа с текстом и историческим произношением. Фактически у них не было представления об особенностях взаимоотношения текста и мелодии. Майкл Морроу даже предпочитал поначалу не рассказывать вокалистам, о чем именно текст, который они будут петь, чтобы они не передавали «ложные чувства»;

• манеры пения не были исторически информированными. За ответами исполнители обращались либо к существовавшим тогда практикам классической музыки, либо к современным им исполнениям европейской фолк-музыки;

• ансамбли также практически впервые стали использовать реплики именно средневековых музыкальных инструментов, но нередко делали это анахронистично, играя музыку одних эпох на инструментах других. Инструментальные и вокальные ансамбли выстраивали, не ориентируясь на дошедшие до нас исторические свидетельства;

• ансамбли часто исполняли музыку довольно большого исторического диапазона – от Средневековья до Барокко. Часто использовали дирижера, руководившего ансамблем на сцене и во время записи.

Один из музыкантов, сотрудничавших с Musica Reservata, создал свой ансамбль, но заложил в основу несколько иные принципы. Этот ансамбль и его руководитель за короткий срок сумели добиться удивительных успехов в популяризации старинной музыки и в Великобритании, и далеко за ее пределами. Я говорю о Дэвиде Манроу и созданном им в 1967 году The Early Music Consort of London.

За неполные десять лет ансамбль и его руководитель сумели сделать фантастически много – более 600 передач о старинной музыке на BBC Radio 3, фильмы и передачи для телевидения (так, в начале 1970 года большим событием стала премьера британского мини-сериала «Шесть жен Генриха VIII» (The Six Wives of Henry VIII), получившего множество разнообразных наград и номинаций), а также десятки записей на самых разных лейблах.

Одна из этих записей – компилятивное трехдисковое (3 LP) издание The Art of Courtly Love с музыкой XIV–XV веков – получила «Грэмми» в 1977 году за лучшее исполнение камерной музыки. Ни одна запись средневековой музыки не удостаивалась подобной чести до этого момента.

Будучи незаурядным исполнителем на духовых инструментах, Манроу сам играл на многих копиях исторических инструментов и популяризировал их звучание на концертах, на радио- и телепередачах и на записях. Один из самых известных дисков Early Music Consort of London так и назывался: «Инструменты Средних веков и Возрождения» (Instruments of the Middle Ages and Renaissance, 1976). Он прилагался к одноименной книге Манроу.

Удивительно для выходца из Musica Reservata, но и вокалисты в ансамбле Дэвида Манроу пели скорее как нелюбимые Майклом Морроу BBC Singers, а не исполнители болгарского фольклора, да и вместо пышного барочного ансамбля с дирижером средневековая музыка в The Early Music Consort оf London нередко исполнялась соло или очень небольшими составами.

Другой ансамбль, выведший средневековую музыку на филармонические подмостки, появился в Мюнхене. Его создателем был американский лютнист Томас Бинкли (Thomas Binkley), который еще в колледже заинтересовался средневековой музыкой. Их студенческий ансамбль (Collegium Musicum of the University of Illinois) в 1954 году записал и в 1956 году выпустил пластинку, посвященную музыке Гильома де Машо. После защиты диссертации в 1959 году Бинкли перебрался в Мюнхен, где вместе с другим участником своего студенческого ансамбля, Стерлингом Джонсом (виела, ребек), и меццо-сопрано Андреа фон Рамм они составили основу ансамбля-студии Studio der frühen Musik. Уже с середины 1960-х «Штудио» почти полностью переключились на средневековую музыку, став фактически первым ансамблем именно средневековой музыки, а не старинной музыки в более широком понимании.

Studio der frühen Musik в период своего существования (1960–1979) записали более 50 пластинок со средневековой и ренессансной музыкой и объездили с концертами полмира. Достичь этого удалось, установив определенный стандарт. Основу ансамбля составляли четыре музыканта (поэтому в англоязычном мире их знали под названием The Early Music Quartet), к ним добавлялся тенор – сначала Найджел Роджерс, с 1964 года – Уилард Кобб, а в 1970-х годах – Ричард Левитт. К этому добавлялась игра наизусть, яркая (и редко исторически достоверная) инструментовка, сочетание вокалов и старинных инструментов. Далее сначала понемногу, а затем все больше добавлялся ориентализм – элементы современной восточной музыки (как в мелизматике, так и в аранжировках).

«Штудио» и Дэвид Манроу в 1960–1970-е годы представили средневековую музыку как один из видов камерной музыки, пригодной для филармонического концерта. Один или два вокалиста, два-три-четыре инструменталиста, играющие на инструментах разных семейств – струнных щипковых и смычковых, духовых. У каждого свое соло, а еще «Штудио» ввел почти в постоянную практику инструментальные прелюдии к произведениям (и практически не играл постлюдии, хотя о последних мы встречаем упоминания у средневековых музыкальных теоретиков, а о прелюдиях таких прямых свидетельств нет, есть более косвенные упоминания в литературных источниках).

Вслед за «Штудио» ансамбли «филармонического Средневековья» начали появляться уже и в других странах: Clemencic Consort – в Австрии, Atrium Musicae – в Испании, «Мадригал» и Hortus Musicus – в СССР, «Ренессанс» – в Югославии и т. д. Если пытаться выделить какие-то общие черты этого поколения исполнителей средневековой музыки и их эстетики, то можно выделить:

• возросшую инструментальную виртуозность;

• частое использование исторических инструментов (хотя все еще часто и в недостоверных исторически ансамблях и сочетаниях);

• разнообразие инструментов и сочетание в одном ансамбле инструментов из разных семейств;

• вокал у этих ансамблей зачастую вторичен, а вокалистов явно меньше, чем инструменталистов. Это, скорее, ансамбли средневековых инструментов;

• обилие прелюдий, интерлюдий и вообще инструментальной музыки.

Эти ансамбли фактически установили стандарт для коллективов, исполняющих средневековую музыку, – один-два вокалиста и несколько инструменталистов с разнотипными инструментами. Скорее всего, и сейчас, когда вы увидите диск со средневековой музыкой или пойдете на концерт, то вас в большинстве случаев ждет такая вариация состава: вокал – смычковый – щипковый инструмент и дополнительно, возможно, духовой и/или ударный. Иногда не только составы, но даже и музыкальные реконструкции «Штудио» или Clemencic Consort и их аранжировки уходят в народ, и их можно услышать у разных групп «уличного Средневековья», «средневекового фолка» и т. д.[140]

С мюнхенской «Штудио» и Томасом Бинкли связано еще одно важное событие, изменившее историю современного исполнения средневековой музыки. Еще в 1933 году Пауль Захер, известный швейцарский дирижер, педагог и меценат, купив здание и инструменты, открыл Schola Cantorum Basiliensis – учебное и научное учреждение в Базеле, посвященное исключительно старинной музыке. В 1972 году музыковед Вульф Арльт открыл в ней отделение средневековой и ренессансной музыки и пригласил туда для преподавания средневекового и ренессансного вокала, игры на струнных инструментах и средневекового и ренессансного ансамбля участников Studio der frühen Musik: Томаса Бинкли, Стерлинга Джонса, Андреа фон Рамм и Ричарда Левитта.

Базель с тех пор стал признанным мировым центром обучения исполнителей средневековой музыки, а Томас Бинкли получил доступ к большому числу молодых талантливых музыкантов. Так появились записи расширенного состава Studio der frühen Musik и ансамбля Schola Cantorum Basiliensis – первые записи с участием Бенджамина Бэгби и Барбары Торнтон (Sequentia), Монсеррат Фигейрас, Пола О’Детта, Педро Мемельсдорфа (Mala Punica) и других известных сейчас музыкантов, учившихся тогда в Базеле.

Влияние участников «Штудио» на студентов Schola было огромным. Так, записи средневековой музыки Жорди Саваля (Hesperion XX, Hesperion XXI, La Capella Reial de Catalunya) до сих пор несут на себе отпечаток идей и подходов Томаса Бинкли – от ансамбля до сочетания инструментов и вообще использования инструментов в средневековой музыке. Sequentia, выступавших сначала квартетом с двумя вокалистами, называли клоном «Штудио», хотя они и звучали несколько иначе. Но и Sequentia, как и требовал в свое время Бинкли, выходила на сцену, только выучив музыку наизусть.

В 1979 году Томас Бинкли покинул Базель и вернулся в США, где со временем возглавил Институт старинной музыки в Университете Индианы. Ансамбль Studio der frühen Musik распался. В Schola Cantorum из участников ансамбля остался только Ричард Левитт, преподававший там еще около 20 лет. Один из его учеников – знаменитый контратенор Андреас Шолль.

В ответ на обильное использование инструментов при исполнении Средневековой музыки у ансамблей «филармонического средневековья» на рубеже 1970–1980-х годов появилось целое движение, которое с легкой руки американского музыковеда Ховарда Майера Брауна назвали «английской акапельной ересью» за отказ от использования инструментов, а также за отказ от дублирования ими вокальных партий при исполнении средневековой полифонии. Тогда это казалось удивительным и радикальным подходом, но именно его представители заставили задуматься над средневековыми источниками, описывающими исполнение средневековой музыки и его контекст. Чаще всего мы увидим в этих источниках соло-исполнение или а capella, иногда с одним музыкальным инструментом в аккомпанементе и реже – с двумя. Это относится только к одноголосной музыке; свидетельства об исполнении полифонии до XV века смешанным вокально-инструментальным составом до нас не дошли.

Движущей силой этого движения был (и продолжает оставаться) один из самых влиятельных музыковедов-медиевистов – Кристофер Пейдж, автор Voices and Instruments of the Middle Ages (1987), The Owl and the Nightingale (1989), The Christian West and Its Singers (2010) и других замечательных книг и статей, а также художественный руководитель ансамбля Gothic Voices на протяжении многих лет.

Если на первом диске ансамбля A Feather on the Breath of God с музыкой святой Хильдегарды Бингенской[141] еще присутствовала колесная лира, то на следующем – The Mirror of Narcissus – с музыкой Гильома де Машо все произведения были исполнены без инструментального сопровождения. Вокалисты Эмма Керкби и Маргарет Филпот вспоминали, что для них это было неожиданным опытом: одноголосно без аккомпанемента средневековую музыку до этого записывали и исполняли редко.

На следующих дисках, прежде всего на вышедших уже в конце 1980-х годов, Music for the Lion-Hearted King и The Marriage of Heaven and Hell, с кондуктами и мотетами XIII века соответственно, эстетическая программа ансамбля выражена, пожалуй, наиболее четко: английские хоровые голоса (так нелюбимые, как вы помните, Майклом Морроу), исключительная четкость интонации, историческое произношение, максимальная слитность звучания многоголосия, в том числе тембральная.

В акапельной революции 1980-х участвовали не только английские коллективы. Важную роль в продвижении именно акапельного исполнения средневековой музыки сыграл французский ансамбль Organum, созданный на рубеже 1970–1980-х годов Марселем Пересом. На репетициях первых программ ансамбля участвовали Бенджамин Бэгби (уже создавший свой собственный ансамбль Sequentia) и Доминик Веллар (будущий художественный руководитель Ensemble Gilles Binchois и преподаватель средневекового и ренессансного пения в базельской Schola Cantorum). Первые диски ансамбля Organum отличало менее отшлифованное звучание (по сравнению с Gothic Voices) и бо́льшая ориентация на литургическую и паралитургическую музыку. Последнее стало характерной особенностью для всего творчества ансамбля, а первое из отличий стало особенно заметно во второй половине 1980-х годов, с момента начала работы с известным греческим певцом Ликургосом Ангелопулосом, когда в интерпретациях Organum появились исоны[142] и мелизмы, нехарактерные для западной певческой традиции. Эти изменения привели к тому, что иногда ансамбль Organum не включают в число исторически информированных исполнителей средневековой музыки.

Однако даже если результат, который можно слышать на записях ансамбля, и лежит за пределами исторически информированного, то вопросы, которые стояли перед ансамблем и привели в итоге к подобному звучанию, обоснованы. Мы привыкли к современному одноцветному виду готических соборов, а в Средние века они были полны не только света, но и цвета (и не только внутри, но и снаружи: фасады и скульптуры были цветными). Примерно та же ситуация характерна и для средневековой полифонии: она, вероятно, тоже была более яркой и украшенной различными мелизмами, от которых в нотации сохранился только один – плика (plica). Музыковеды спорят, как она могла исполняться. Остальные музыкальные украшения, вероятно, отдавались на откуп певцам и в разное время в разных местах звучали по-своему[143]. В наши дни очень часто исполнение плики не сильно отличается от исполнения других невм, а прочих украшений у большинства ансамблей тем более не слышно, так что современным слушателям, возможно, достается только серый остов средневековой полифонии.

Вокальные ансамбли произвели в 80-е годы прошлого века революцию в звучании средневековой музыки, прежде всего полифонии. Они показали, что эта музыка может звучать убедительно и понятно для современного слушателя и без инструментального сопровождения. Исторически информированные исполнители с тех пор стали отказываться от обильной инструментовки, и баланс в ансамбле между инструментами и голосами стал постепенно смещаться в сторону голосов при исполнении средневековой музыки.

Особенно сильные изменения, вызванные этой акапельной революцией, произошли в Великобритании. К XXI веку там фактически исчезла средневеково-музыкальная сцена. Исполнение средневековой музыки вместе с инструментами стало восприниматься слушателями как неисторическое и почти как фолк. Блестящие английские певцы, умеющие петь с листа в нужной манере и поставленным произношением, подорвали рынок – если можно без подготовки исполнить эту музыку, то зачем тратить недели для репетиций, чтобы выстроить ансамбль и убедительную интерпретацию? В итоге некоторые музыканты и ансамбли были вынуждены покинуть Великобританию и распасться. Среди последних был The Medieval Ensemble of London, в начале 1980-х выпустивший несколько пластинок с интересной интерпретацией музыки XIV века.

В эти же годы центром другого подхода к исполнению средневековой музыки стал Базель (Швейцария). Выпускники и преподаватели Schola Cantorum, ученики и последователи Томаса Бинкли и мюнхенского «Штудио» попробовали отыскать иной баланс между голосами и музыкальными инструментами.

В 1977 году выпускники средневекового отделения базельской Schola – Бенджамин Бэгби и Барбара Торнтон – создали ансамбль Sequentia. Оба руководителя ансамбля были прежде всего певцами, но Бэгби еще играл на арфе; в зависимости от программы к ансамблю присоединялись другие вокалисты и инструменталисты.

Наряду с A Feather on the Breath of God ансамбля Gothic Voices диски Sequentia сделали музыку Хильдегарды Бингенской известной для современного слушателя. Более того, именно ансамбль Sequentia первым записал полное собрание сочинений рейнской аббатисы. На это ушли многие годы, и удалось это во многом благодаря неожиданному успеху диска Canticles of Ecstasy, который стал платиновым во Франции и самой популярной пластинкой в истории средневековой музыки. В 1996 году этот диск был номинирован на «Грэмми».

Другим важным циклом ансамбля стали записи раннесредневековой музыки, в том числе музыкальные реконструкции произведений, нотация которых не дошла до нас или дошла фрагментарно. Ни один из ансамблей прежде не посвящал столько времени музыке до XIII века, как Sequentia.

В отличие от ансамблей предыдущих поколений, в Sequentia чаще использовались однородные инструменты, прежде всего струнные. На дисках 1993–1994 годов – Dante and the Troubadours, Oswald von Wolkenstein: Songs и Canticles of Ecstasy – основным инструментальным сопровождением является дуэт однородных инструментов: смычковых виел. Когда я впервые услышал Dante and the Troubadours, то был поражен обволакивающим звучанием этого дуэта и долгое время на вопрос о своем любимом средневековом музыкальном инструменте отвечал: дуэт виел.

В 1979 году Доминик Веллар создал Ensemble Gilles Binchois, а в 1982 году стал преподавать средневековый и ренессансный вокал в базельской Schola Cantorum. Ансамбль Доминика Веллара переключался между веками и жанрами, вокальной и инструментальной музыкой, но это был именно вокальный ансамбль. В некоторых программах инструменталисты вовсе не участвовали, а в других играли инструментальные произведения, лишь иногда участвуя в исполнении средневековой полифонии.

Инструменталисты ансамбля Жиля Беншуа – Бриджит Лен, Пьер Амон и Эммануэль Боннардо – в 1989 году создали ансамбль Alla Francesca, который вскоре тоже стал известным среди любителей средневековой музыки.

К первой волне ансамблей, связанных с базельской Schola Cantorum, можно также отнести созданный в 1988 году Ferrara Ensemble. Его художественным руководителем стал преподаватель средневековой и ренессансной лютни в Базеле и участник одного из первых составов ансамбля Sequentia Кроуфорд Янг. Ferrara Ensemble сосредоточился на музыке позднего Средневековья, то есть XIV–XV веков. В детализации, внимании к музыкальной горизонтали и вертикали музыканты этого ансамбля далеко превзошли исполнителей эпохи «филармонического Средневековья»: у них получились выдающиеся записи немалого числа произведений Ars Subtilior, а в самом подходе к использованию инструментов в средневековой вокальной полифонии ансамбль использовал скорее подход предыдущих поколений.

Если выделять какие-то общие черты этой первой базельской волны ансамблей, то можно назвать:

• большее внимание к тексту, историческому произношению;

• большее внимание к контексту, в котором звучали произведения;

• большее внимание к качеству пения и вокальному ансамблю;

• опору на исторические источники. Если исполнялось произведение, известное нам по нескольким вариантам разных рукописей, в таком случае исполнялся вариант конкретной рукописи, а не какой-то возможный общий или первоначальный вариант;

• использование инструментального аккомпанемента в вокальных ансамблях, при этом основой ансамбля является вокал.

В середине 90-х годов XX века, после нескольких лет бурного роста, связанного как с выпуском новых дисков, так и с переизданием старых LP на СD, рынок звукозаписи средневековой музыки рухнул. Впрочем, не только средневековой музыки. Интернет и свободное размещение музыки сильно ударили по музыкальному рынку. Если раньше доходы от пластинок составляли существенную часть доходов музыкантов, то теперь они сократились почти до нуля или до незначимых величин. С тех пор эти доходы так и не восстановились.

В 1980-е годы немецкие радиостанции и различные культурные организации заказывали программы ансамблям средневековой музыки и даже спонсировали гастроли, но после объединения Германии в 1989 году это финансирование прекратилось: деньги понадобились на иные проекты. В Великобритании «английская акапельная ересь» в 1990-е уже фактически монополизировала рынок. Количество музыкальных фестивалей, на которых исполнялась средневековая музыка, тоже начало сокращаться; какой-то их существенный рост произошел только во втором десятилетии XXI века.

Ансамбли, получившие известность до середины 1990-х, смогли пережить это время, но для некоторых молодых ансамблей эта рыночная буря означала крах всех надежд. В любом случае во второй половине 1990-х годов и первом десятилетии XXI века записей и концертов средневековой музыки стало значительно меньше.

Изменение рынка не могло не сказаться на ансамблях текущего века: новые ансамбли средневековой музыки редко имеют стабильные и большие составы, меняясь от программы к программе, а необходимость дополнительных заработков приводит к тому, что руководители и музыканты ансамблей чаще становятся музыковедами и преподавателями. Так, например, руководитель ансамбля Leones Марк Левон – автор диссертации по немецкой музыке XV века и профессор базельской Schola Cantorum; музыкальный руководитель Peregrina Агнешка Буджинска-Беннет преподавала в Базеле и Троссингене. В Базеле преподают и руководители Le Miroir de Musique и Dialogos – Батист Ромэн и Катарина Ливлянич, ставшая преемником Доминика Веллара на посту профессора средневекового и ренессансного пения. Эти ансамбли благодаря еще более тесной связи музыковедения и исполнительства продолжают открывать новый репертуар и показывают удивительные грани старого.

Часть V

Интервью с исполнителями средневековой музыки

Бенджамин Бэгби

Один из самых известных исполнителей средневековой музыки, основатель и руководитель ансамбля Sequentia (1977). Диск Canticles of Ecstasy ансамбля является самым продаваемым диском в современной истории исполнения средневековой музыки и был номинирован на «Грэмми».

Как сольный исполнитель он осуществил музыкальную реконструкцию англосаксонского эпоса «Беовульф». Бенджамин Бэгби – автор статей по средневековой музыке, преподаватель и приглашенный лектор во многих европейских и американских университетах.

Интервью 2024 года

Данил Рябчиков: Каково было ваше первое впечатление от средневековой музыки? Были ли концерт или книга, которые захватили вас и привлекли ваше внимание к этому репертуару?

Бенджамин Бэгби: В 1967 году, когда мне было 16 лет, я посетил концерт, на котором исполнялась музыка Франции XIII века вместе с песнями Гильома де Машо. Я был совершенно очарован этими таинственными звуками и нетрадиционными способами исполнения, пения – и сразу же начал исследовать этот репертуар, создав свой собственный ансамбль «ранней музыки» вместе с несколькими школьными друзьями. Мы понятия не имели, что делаем, но были полны амбиций и любопытства. До этого опыта я слышал григорианские песнопения на записях, но их исполнение показалось мне не слишком убедительным.

ДР: Что в средневековой музыке впервые привлекло ваше внимание?

ББ: В ней было все, чем не являлся громоздкий и шумный мир «классической музыки»: прозрачность, ориентированность на текст, гибкость, человечность, наполненность сюрпризами и, конечно, чистая полифония, прекрасные тонкие диссонансы и подлинная экспрессия.

ДР: Что привлекает вас в средневековой музыке сегодня?

ББ: Меня привлекает любое честное исполнение. В вокальной музыке это означает, что певцы действительно поют о чем-то конкретном, что имеет непосредственную связь с уделом человека, будь то в XII веке или в наши дни – это одно и то же, и это делает исполнение по-настоящему подлинным. Декоративные, китчевые или шаблонные исполнения, созданные для эффекта, не представляют для меня никакого интереса. Средневековая музыка – не самая дружелюбная среда для помешанных на аплодисментах.

ДР: Почему вы решили исполнять средневековую музыку?

ББ: Я хотел войти в тот коммуникативный мир, который я описал выше.

ДР: Что кажется наиболее важным в средневековой музыке сейчас, в том виде, в котором она звучит сегодня?

ББ: Для меня в вокальной музыке это текст, эмоции, которые он передает, абсолютная необходимость общения и передачи этих эмоций.

ДР: Как вы выбираете музыку для исполнения? Что для вас в ней наиболее важно?

ББ: Почти все программы моего ансамбля посвящены какой-то основной идее, событию, политической проблеме или определенной художественной среде в каком-то месте, какому-то моменту истории этого места, или человеку, группе, движению или даже рукописи. Это открывает путь к выбору музыки для исполнения, которая соответствует теме, – и начинается долгий процесс поиска, отбора, комбинирования, создания драматургии и, наконец, согласования ее с музыкантами, которые воплотят все это в жизнь. Это не случайный набор красивых произведений, а история, как при написании пьесы для театра.

ДР: Как вы выбираете инструмент для аккомпанемента? Ведь он не прописан в сохранившихся нотных текстах.

ББ: Мы всегда должны начинать с вопроса: почему эта песня нуждается в аккомпанементе? Часто очевидной необходимости в аккомпанементе нет. Но если причины [наличия аккомпанемента. – Д. Р.] покажутся убедительными, то решение будет основано на множестве технических и личных факторов: какие инструменты доступны? Кто будет играть и как он/она взаимодействует с вокалистом? Есть ли у них схожие представления об интерпретации? Соответствует ли имеющийся инструмент по диапазону, выразительным возможностям и способам артикуляции потребностям вокалиста?

ДР: Как именно вы решаете строить инструментальное сопровождение? Какими принципами вы руководствуетесь?

ББ: На этот вопрос нет общего ответа – он всегда будет основан на специфических качествах трех различных источников звука: певца, инструменталиста и качества самого инструмента. Каждый певец и исполнитель привносит в этот обмен что-то новое, отличное от других. Единственный способ работать в этих условиях – это быть конкретным и четко знать, в чем заключается задача.

ДР: Допустим, у вас есть современная мелодия, а вас просят переделать ее на средневековый лад. Что бы вы сделали?

ББ: Конечно, есть музыканты, которые с удовольствием попробовали бы себя в таком проекте, но я не из их числа.

ДР: Что бы вы посоветовали слушать? Какого композитора или какой жанр?

ББ: Все. Западный plainchant[144], все формы одноголосной песни на латыни и на народных языках, раннюю полифонию (органумы, кондукты, мотеты) и полифоническую шансон XIV века. Бо́льшая часть этой музыки анонимна. Музыка позднего Средневековья, относительно которой у нас есть и больше имен композиторов, и более надежные источники, увлекательна и прекрасна сама по себе, но для меня она отражает изменение в музыкальном и исполнительском менталитете.

ДР: На что бы вы посоветовали обратить внимание при прослушивании этой музыки?

ББ: На текст и на то, как он сочетается с мелодией. Может ли слушатель понять, о чем поется, или это просто набор красивых бессмысленных слогов? Если музыка звучит отвлеченно, было ли это намерением исполнителя?

ДР: На каких средневековых музыкальных инструментах вы играете и почему?

ББ: Я играю на арфе, потому что она соответствует моим способностям и тому, как я хочу выстраивать текст и аккомпанировать ему, вне зависимости от того, пою его я или другие исполнители. Когда-то давно я играл на других инструментах, но сейчас остался только с арфой.

Интервью 2008 года

ДР: Каким было ваше первое впечатление о средневековой музыке? Возможно, были какие-то концерты, диски или книги, которые захватили вас и обратили ваше внимание на этот репертуар?

ББ: Я всегда слышал григорианское пение на периферии моего музыкального образования, особенно на хоровых концертах. Моим первым осознанным опытом слушания средневековой музыки был концерт, который я посетил в США в 16 лет. Это была программа французской музыки XIII и XIV веков (мотеты, песни труверов, произведения Гильома де Машо) в исполнении New York Pro Musica Antiqua. Я был полностью увлечен этой музыкой и решил тотчас основать свой собственный ансамбль (что я и сделал в течение нескольких месяцев) и изучить все, что возможно, об этой музыке. Я попросил некоторых преподавателей помочь в поиске информации о том, где можно найти источники, и, к счастью, я жил рядом с крупным университетом с великолепным музыкальным факультетом, так что я имел возможность воспользоваться их музыкальной библиотекой. В следующем году я был зачислен в американскую консерваторию, откуда уже отправился в базельскую Schola Cantorum.

ДР: Какой средневековый репертуар вы любите исполнять? Каковы ваши предпочтения в области жанров, стилей, периода, авторов?

ББ: Естественно, мои музыкальные предпочтения как исполнителя менялись со временем. Будучи молодым студентом, я тяготел к полифонической музыке: чем сложнее, тем лучше. Меня увлекали произведения французских композиторов конца XIV века (так называемый Ars Subtilior и, конечно, Гильом де Машо), а также итальянские поэты-композиторы эпохи Треченто. Когда я начал глубже изучать средневековые языки, мои интересы медленно стали склоняться к монофоническому песенному репертуару (например, к поэзии трубадуров, латинским поэтам и немецкому Spruchdichter[145]) и роли устной традиции в процессе передачи песен. Я был по-прежнему увлечен полифонической музыкой, но и здесь перешел к более раннему репертуару: аквитанским версам и латиноязычным полифоническим произведениям, находящимся в манускриптах XIII века, которые отражают музыкальную практику в средневековом Париже, особенно в соборе Нотр-Дам. Интерес к этим областям уже не менялся и всегда был важен для меня. Начиная с середины 1980-х годов я погрузился в англосаксонскую поэзию и попытку реконструировать потерянные устные традиции (особенно в отношении «Беовульфа»). Несомненно, эта деятельность привела меня к работе с исландской «Эддой».

Исключительно для удовольствия мне нравится слушать любую музыку, сделанную честно и с любовью, исполняемую с внутренней чистотой и, если это вокальное произведение, с текстом, наполненным смыслом. Исполнение, направленное только на создание эффекта или для выманивания аплодисментов, меня не интересует.

ДР: Средневековый вокал – что это? В чем разница между средневековым вокалом и ренессансным или барочным?

ББ: Надо написать книгу, чтобы дать адекватный ответ на этот вопрос! Мы должны строить свои выводы о сущности средневековой вокальной техники и звучания на основании сохранившихся документов и, конечно, на основании звукового идеала, который будет различаться в разных местах, удаленных друг от друга (подумайте о фундаментальной разнице в языке – и, следовательно, в вокальном звуке – между Скандинавией и Испанией, например). Эта проблема уже однажды создала существенные затруднения Каролингам, когда в конце VIII века они попытались унифицировать стиль исполнения литургических песнопений. Ясно, что здоровый человеческий голос сам по себе может предоставить нам некоторое количество базовых принципов фонации, и, как правило, мы находим их во всех типах и стилях вокальной музыки любого музыкального периода. Принимая эту почти универсальную физиологическую/вокальную реальность за отправную точку, мы можем учитывать то, что мы знаем о региональных стилях, языках, орнаментации интересующего нас периода, и вносить необходимые изменения. К сожалению, невозможно сделать сколь-нибудь валидное обобщение о разнице между средневековым, ренессансным и барочным голосами или вокальной эстетикой: на каждое правило, которое мы попытаемся вывести, тут же найдутся десять исключений.

ДР: Вы посвятили много времени музыке раннего Средневековья (Edda, Lost songs of the Rhineland Harper, Beowulf). Почему? Как вы реконструировали раннесредневековую музыкальную технику?

ББ: Мое внимание к этому репертуару было вызвано прежде всего притягательностью удивительных и прекрасно сложенных текстов. К тому же кто может устоять от искушения реконструировать музыкальный материал (заметьте, я не сказал «мелодии») для текстов, которые, как мы знаем, пелись в VIII, IX и X веках высокоодаренными артистами? Я не притязаю на «открытие» какой-либо средневековой техники, но я с благодарностью использую материал дошедших до нас раннесредневековых источников в процессе создания моих реконструкций (заведомо гипотетических), объединяя это с пониманием того, как стили могли изменяться на протяжении столетий, наблюдая за тенденциями и стараясь понять «модальный язык», характерный для каждого места и периода. Я всегда интересовался устной поэзией и способами функционирования передаваемой устно музыкальной культуры. Но по-настоящему я не мог позволить себе начать эту работу, пока я не начал серьезно изучать средневековые музыкальные ученые источники.

ДР: Sequentia уделила большое внимание кондуктам (аквитанским и нотр-дамским). Этот репертуар не так широко известен по сравнению с другими областями средневековой музыки. Как вы думаете, почему?

ББ: Среди огромного сохранившегося репертуара кондуктов и версов есть образцы наивысшего полифонического искусства, когда-либо существовавшего в Западной Европе. Такие трехголосные кондукты, как Salvatoris hodie Перотина, – одни из самых тонких и великолепно написанных произведений, когда-либо существовавших в вокальной музыке. Эти произведения – справедливо – были хорошо известны в среде интеллектуалов и церковных знатоков искусства и, несомненно, исполнялись лучшими музыкантами и поэтами эпохи и для лучших музыкантов и поэтов.

И если эти произведения – которые зачастую довольно серьезны и даже сегодня не всегда легко доступны для понимания среднестатистического слушателя – менее известны, это не уменьшает их ценности. Часть проблемы – в практике: пытаясь избежать упреков в слишком «аскетичном» звучании, многие ансамбли нашего времени стараются сосредоточиться на исполнении ритмичных, фолковозвучащих и ярких произведений (феномен, который я называю drum-n-fun syndrome), пренебрегая серьезной музыкой.

Поэтому многие из наиболее изысканных вещей периода, о котором идет речь (включая и аквитанские версы), сейчас редко исполняются.

Должен еще отметить, что одно из препятствий заключается в том, что бо́льшая часть этой музыки требует напряженных репетиций, а у многих ансамблей нет ни времени, ни средств для такой работы.

ДР: Sequentia записала множество дисков, вы участвовали также и в других проектах. Какую программу или диск вы выделяете для себя?

ББ: Из 30 записей, сделанных Sequentia за время своей деятельности, я вряд ли могу выделить любимую, поскольку за каждым проектом стоят годы труда и любви, вложенных в эти программы и их развитие, и многие открытия. Однако я очень люблю самые последние проекты, связанные с реконструкцией утраченных устных традиций: исландскую «Эдду», в особенности вышедший в 2002 году двойной CD The Rheingold Curse (его выпустил небольшой независимый немецкий лейбл Marc Aurel edition). Ну и, конечно, некоторые диски с произведениями Хильдегарды Бингенской также много значат для меня (особенно те, в которых я работал с мужским ансамблем, например Saints). Еще одним личным проектом, начатым мною в студенческую пору в середине 1970-х годов, был диск Dante and the Troubadours. То же самое можно сказать об English Songs, о Wolkenstein или о Donnersöhne с музыкой из Codex Calixtinus. Нет, в самом деле, у меня нет любимого диска.

ДР: Вы начали исполнять средневековую музыку около 30 лет назад. На ваших глазах сменились поколения исполнителей старинной музыки. В чем разница между этими поколениями?

ББ: Честно говоря, если считать мое исполнительство, когда я был студентом, то можно сказать, что я начал играть средневековую музыку почти 40 лет назад. Звучит ужасно, но это правда: я динозавр.

Если говорить коротко и многое обобщая, то в конце 1960-х и в 1970-х годах для средневековых исполнителей все было «новым» и увлекательным. Идея «исторически информированного исполнения» еще не овладела умами, и мы находились под влиянием вдохновенных первопроходцев средневекового репертуара, харизматических групп и солистов, таких как Studio der frühen Musik, Андреа фон Рамм, Clemencic Consort, Дэвид Манроу и Musica Reservata. Это поколение в целом ориентировалось на экстравагантное (и редко достоверное) использование инструментов, составленные из большого числа коротких произведений яркие программы, которые могли конкурировать на довольно консервативной концертной сцене, на которой господствовали ценности классической камерной музыки. В те дни даже музыка барокко воспринималась как что-то экзотическое.

В конце 1970-х годов пришло новое поколение групп и солистов, которые стали уделять больше внимания вокальной музыке и специфике того или иного средневекового репертуара. Эти группы обладали солидной музыковедческой подготовкой (не было ли это реакцией на полную свободу предыдущего поколения?) и создавали программы, которые часто заставляли думать, даже если были иногда педантичны. Именно в этот период были большие споры об «аутентичности». Начали набирать популярность фестивали средневековой музыки, записи стали значительно более распространены. Но все еще держалось на относительно слабом уровне.

Огромный всплеск активности во всех видах старинной музыки был засвидетельствован в 1980-х годах. В области средневековой музыки это вылилось во множество амбициозных проектов, предпринятых европейскими ансамблями, зачастую – в сотрудничестве с радио. Средства массовой информации стали важной частью исполнительского процесса. С появлением компакт-дисков были переизданы многие старые виниловые пластинки, а число доступных записей увеличилось практически вдвое.

Это было первым поколением исполнителей, ощущавщих себя наравне с классическими музыкантами и умеющих обращаться со СМИ. Мы стали понимать, что новый образ средневековой музыки удалился от бородатых первопроходцев со странными инструментами и серьезных музыковедов в сторону привлекательных молодых виртуозов, готовых к триумфам в лучших концертных залах и наградам за записи. Проходили многочисленные фестивали, включавшие в себя средневековую музыку; было создано несколько новых учебных заведений для обучения этой музыке. Повысились технические стандарты мастерства для вокалистов и инструменталистов, заметно улучшилось качество инструментов. Это продолжалось и в 1990-х годах. То был период оптимизма, экспансии, многочисленных открытий широкого спектра неизвестной ранее музыки. Однако это стало и временем, когда коммерциализация начала играть важную роль: достаточно взглянуть на записи песнопений монахов из Силоса и более поздний феномен шумихи вокруг музыки Хильдегарды Бингенской. Также не стоит забывать, что в то же время произошло знаменательное открытие друг для друга Восточной и Западной Европы, за которым последовало плодотворное сотрудничество и многие новые открытия.

ДР: Как вы оцениваете изменения в области исполнения средневековой музыки в Европе за последние десять лет? Каковы перспективы?

ББ: Мой ответ на предыдущий вопрос частично затрагивает и этот. Тем не менее, мне хотелось бы добавить следующее. После периода бурного развития и экспериментов, длившегося с середины 1980-х до 1996 года (связанного с экспансией на рынке записи), когда было много потрясающих и новаторских ансамблей, концертов и записей, мы страдаем сейчас от эффекта коллапса звукозаписывающей индустрии в ее старой форме. Фестивали сейчас все реже включают исполнение средневековой музыки в свою программу финансирование музыки существенно уменьшилось число студентов, желающих изучать средневековую музыку на профессиональном уровне, значительно меньше, чем 15–20 лет назад.

Большинство выживших звукозаписывающих компаний также очень невелики и, следовательно, могут снижать цены, но более крупные лейблы оказывают давление на современных исполнителей средневековой музыки, чтобы выпускать диски с различным репертуаром (или содержащие элементы смешения жанров, новую музыку, фолк), довольно легким и забавным, так, чтобы они могли конкурировать на сокращающемся рынке. На молодых исполнителей и студентов всегда оказывают влияние те записи, которые они слушают.

Таким образом, в известном смысле запросы рынка диктуют исполнительскую практику и вкус! В попытке удовлетворить эти запросы все большее число молодых коллективов заново используют бо́льшую часть банальных исполнительских формул (которые нам известны еще с 1970-х годов), также полагаясь на внемузыкальные факторы, общие для всей поп-сцены (дизайн обложки, внешний вид исполнителей), чтобы создать определенное настроение, которое будет продаваться. Дистанция между студентом, только открывающим для себя средневековую музыку, и профессиональным музыкантом становится все меньше и меньше. В некоторых случаях диск выпускается (чтобы служить некой визитной карточкой) до того, как молодой ансамбль найдет свое лицо или звучание, фактически ставя телегу впереди лошади. К счастью, из этого правила всегда есть исключения, и мы должны быть благодарны тем исполнителям, которые остались верны своим музыкальным убеждениям в этот трудный период.

Каковы перспективы? Поскольку компакт-диски теряют свое значение, мы все находимся под угрозой проникновения наших работ в «перемешанное» (shuffle) умонастроение пользователей MP3 (в котором наше исполнение не обязательно будет воспринято потенциальными слушателями как средневековая музыка, особенно молодыми слушателями – первичным рынком). Это может привести к тому, что средневековая музыка станет доступной большему числу слушателей и таким образом приобретет небольшое число новых серьезных последователей, но, с другой стороны, разрозненные экземпляры средневековой музыки станут частью бесконечных звуков среди смешанного списка песен из 30 с лишним тысяч наименований.

Сегодня все идет со всем. Историческая составляющая игнорируется ориентированной на рынок музыкальной индустрией, которая все больше утрачивает (и даже не стремится узнать об этом) контекст для большинства культурных артефактов.

Другими – менее пессимистичными – следствиями этой ситуации могут быть более креативное использование Интернета серьезными музыкантами для поиска своей уникальной, преданной всемирной аудитории (которая в случае средневековой музыки настолько мала, что ее можно назвать рыночной микронишей), а также выстраивание обширной структуры семейного типа, которая может, в конечном счете процветать, оставаясь небольшой. До тех пор, пока интерес аудитории может быть поддержан на уровне некоторой «критической массы», всегда будут существовать музыканты, готовые на тяжкий труд создания красивых и честных исполнений.

Избранная дискография Бенджамина Бэгби

1980 – Sequentia. Spielmann und Kleriker um 1200.

1982 – Sequentia. Hildegard von Bingen. Ordo Virtutum.

1983 – Sequentia. Spruchdichtung des 13. Jahrhunderts. Wandering Satirists in Medieval Germany ca. 1250.

1984 – Sequentia. Trouvères. Höfische Liebeslieder aus Nordfrankreich.

1985 – Sequentia. Hildegard von Bingen: Symphoniae.

1988 – Sequentia. English Songs of the Middle Ages.

1990 – Sequentia. Philippe le Chancelier.

1991 – Sequentia. Philippe de Vitry.

1992 – Sequentia. Vox Iberica I: Sons of Thunder.

1992 – Sequentia. Vox Iberica II: Codex Las Huelgas.

1992 – Sequentia. Vox Iberica III: El Sabio.

1993 – Sequentia. Oswald von Wolkenstein.

1994 – Sequentia. Hildegard von Bingen: Canticles of Ecstasy.

1995 – Sequentia. Dante and the Troubadours.

1995 – Sequentia. Hildegard von Bingen: Voice of the Blood.

1996 – Sequentia. Visions from the Book.

1996 – Sequentia. Shining Light. Christmas Music from Aquitanian Monasteries (12th c.).

1997 – Sequentia. Aquitania. Christmas Music from Aquitanian Monasteries (12th c.).

1997 – Sequentia. Hildegard von Bingen: O Jerusalem.

1998 – Sequentia. Hildegard von Bingen: Saints.

1998 – Sequentia. Hildegard von Bingen. Ordo Virtutum (новая версия).

1999 – Sequentia. Edda: Myths from Medieval Iceland.

2000 – Sequentia. Frauenlob (Heinrich von Meissen, ca. 1260–1318).

2001 – Sequentia. Edda. The Rheingold Curse.

2002 – Sequentia. Lost Songs of a Rhineland Harper.

2005 – Sequentia. Krone und Schleier: Musik aus Mittelalterlichen Frauenklöstern.

2005 – Sequentia/Dialogos. Chant Wars.

2006 – Benjamin Bagby. Beowulf (DVD).

2008 – Sequentia. Fragments for the End of Time / Endzeitfragmente.

2013 – Sequentia. Hildegard von Bingen: Celestial Hierarchy.

2017 – Ensemble Peregrina & Benjamin Bagby. Mare Balticum, vol. 1. Music in Medieval Denmark.

2018 – Sequentia. Boethius: Songs of Consolation.

Марк Левон

Исполнитель средневековой музыки, художественный руководитель ансамбля Leones (c 2008 года), профессор базельской Schola Cantorum (с 2017 года), автор книг и статей по средневековой музыке. Как лютнист и исполнитель на средневековых и ренессансных щипковых инструментах принимал участие в концертах и записях многих других ансамблей.

Интервью 2024 года

Данил Рябчиков: Каково было ваше первое впечатление от средневековой музыки? Были ли концерт или книга, которые захватили вас и привлекли ваше внимание к этому репертуару?

Марк Левон: Для меня это очень сложно определить, потому что мои первые впечатления от того, что я считал средневековой музыкой в юности, впоследствии оказались музыкой Ренессанса и фолком. Тем не менее, некоторые аспекты исполнения этих жанров, такие как звучание используемых неклассических инструментов и модальность их мелодий (хотя понятие модальности, конечно, было мне в то время чуждо), задели во мне какие-то нотки, которые так и не отпускали. В детстве, отдыхая в Бретани, мы посетили незабываемый фестиваль бретонской музыки, который покорил меня, и мы купили несколько записей, которые я слушал потом долгие годы. Чуть позже мое внимание привлекла немецкая народная музыка на пластинках, которые будоражили мое воображение, и, наконец, уже в подростковом возрасте я познакомился с записями клавесинной музыки барокко и лютневыми дуэтами Ренессанса, которые увлекли меня в иные миры. У меня были только немаркированные кассеты с этими записями, но спустя десятилетия оказалось, что последняя из них была с Полом О'Деттом[146]. Так что уже тогда я начал слушать лучшее.

Первой «настоящей» средневековой музыкой, с которой я познакомился, были песни Освальда фон Волькенштейна и Нейдхарта, а также сборники Cantigas de Santa Maria и «Месса Нотр-Дам» Гильома де Машо. Хотя я наслаждался тем, как велось повествование в одноголосных песнях, именно звучание полифонии XIV века совершенно меня покорило.

ДР: Что в средневековой музыке впервые привлекло ваше внимание?

МЛ: Определенно, это звучание инструментов (особенно щипковых: лютни, а также ранних клавесинов) и гармоническое воздействие раннего многоголосия (XIII–XIV веков).

ДР: Что привлекает вас в средневековой музыке сегодня?

МЛ: Хотя после десятилетий работы с этим репертуаром я знаю гораздо больше о ранних европейских музыкальных традициях и хотя за прошедшие годы я исполнил уже довольно много средневековых произведений, все это сводится практически к тем же основным принципам, просто в большей степени и с большим количеством деталей. Мне нравится концепция средневековой полифонии и ее гармонические и мелодические эффекты, я наслаждаюсь модальностью средневековых мелодий, я все больше погружаюсь в сюжетные аспекты средневековых одноголосных жанров, и я живу тем, что играю все это – и особенно полифонию – в ансамблях единомышленников. Когда все это оживает на репетициях и на сцене, то это удивительный опыт, который я более никогда не хочу упускать.

ДР: Почему вы решили исполнять средневековую музыку?

МЛ: Идея стать [профессиональным. – Д. Р.] музыкантом была для меня настолько же призрачной, сколь и заманчивой. Шаг к воплощению этой идеи должен был произойти еще до того, как я решил заняться именно старинной музыкой. Или лучше сказать: оба варианта были взаимосвязаны. В подростковом возрасте я даже не думал о том, чтобы стать профессиональным музыкантом, и только после того, как я почувствовал настоятельную потребность играть, учиться и выступать, я осмелился помыслить в этом направлении – очень поздно (и я тогда думал: вероятно, слишком поздно) для того, кто сделает музыку своей профессией. Только после окончания гражданской службы (вместо военной, обязательной для всех мужчин в то время) я решился на этот прыжок веры в изучении музыки, и в частности лютни. Во время гражданской службы я проводил почти все свободное время, играя на различных инструментах и осваивая новые, и в то же время безмерно интересовался средневековой историей и материальной культурой. В конце концов, я почувствовал, что хочу совместить и то, и другое, и начал поиски средневековых корней европейской музыки. Это оказалось долгим путешествием, поскольку необходимая информация, которая могла бы превратиться в знания, еще не была доступна «на кончиках наших пальцев» – до развития Интернета оставались еще годы. Пришлось начинать с нулевой точки и развиваться дальше. Итак, краткий ответ на этот вопрос может быть таким: я все больше интересовался средневековой культурой, движимый клишированными образами и проекциями, и в сочетании с интересом к музыке я почувствовал необходимость научиться понимать, любить и, в конечном счете, исполнять средневековую музыку.

ДР: Как вы выбираете музыку для исполнения? Что для вас в ней наиболее важно?

МЛ: К репертуару, который я выбираю для исполнения, можно прийти разными путями: нередко организаторы просят какую-то определенную программу или репертуар, и если я заинтересован в том, чтобы изучить его и принять, то это прекрасный способ сосредоточиться на чем-то очень конкретном и, возможно, даже новом для меня. Обычно, однако, у меня возникает желание исследовать на практике музыку, которая, по моему мнению, незаслуженно обделена вниманием или еще не представлена в полной мере в современном мире концертов и записей. В начале 2000-х годов я считал, что таким случаем является немецкая музыка Средневековья, а именно произведения, которые можно было бы обобщить под названием «миннезанг», а также позднесредневековый немецкий репертуар, например произведения Освальда фон Волькенштейна[147] или сборники песен XV века (Lochamer-Liederbuch, Glogauer Liederbuch и им подобные). Я по-прежнему считаю, что в этих областях можно сделать много нового. Совсем недавно я расширил этот список в сторону tenorlied[148] эпохи Возрождения, сосредоточившись на песнях придворной капеллы Максимилиана[149].

Другой способ работы такого рода – открытие, реконструкция и реинтродукция, казалось бы, утраченных произведений или вновь найденных репертуаров и/или источников. Примером тому может служить издание и исполнение уникальных произведений Левенского шансонье[150] или обработок из песенника Шеффера[151], которые мы записали и представили с моим ансамблем Leones на базельском фестивале ReRenaissance[152].

Но даже в репертуаре, который известен и отредактирован, есть новые детали, которые нужно исследовать, экспериментировать с ними и воплощать в жизнь: одним из таких проектов стала работа над дуэтами для плекторной лютни XV века с моим коллегой Полем Киффером, которую мы также записали[153].

Если я не могу посвятить подобную работу собственному ансамблю, я также привношу новый материал в проекты других коллективов, с которыми работаю. Самое важное для меня – создать что-то новое: это может быть новый способ понимания определенного репертуара или его осмысленного исполнения, это могут быть вновь открытые произведения или реконструкция утраченных песен, или введение новых звуков (например, (пере)создание инструментов с новыми техниками игры, которые были утрачены со времен Средневековья. Все это – процесс, но каждый раз в старинных произведениях, за которые я берусь, появляется что-то новое.

ДР: Как вы выбираете инструмент для аккомпанемента? Ведь он не прописан в сохранившихся нотных текстах.

МЛ: Отчасти это зависит от ресурсов, которыми я располагаю: будь это то, что я могу сыграть сам, или то, что я могу делегировать моим опытным коллегам, которые могут играть на сопутствующих инструментах. Иногда определенный репертуар может вызвать у меня желание (пере)сконструировать определенный тип инструмента. Так было с каролингской кифарой [изготовлена Мартином Улигом в 2013 году. – Д. Р.], которую я использовал для исполнения «Песни о Нибелунгах» (Song of the Nibelungs) с ансамблем Leones и совсем недавно – для программы «Эхо Орфея» (Orpheus’ Echo) с ансамблем Per-Sonat, включающей музыку примерно 1000 года.

В любом случае, я стараюсь использовать инструменты, в отношении которых можно доказать, что они существовали в то время и в том регионе, где ранее исполнялись песни, которые мы хотим исполнить сейчас. Мы не всегда можем найти идеальное соответствие или совпадение между имеющимися у нас инструментами и исторически подтвержденными инструментами, но я стараюсь приблизиться к этому. Конечно, это во многом зависит от самого репертуара. Одноголосные песни, особенно светские, в любое время могли сопровождаться не целым ансамблем инструменталистов, а одним или максимум двумя исполнителями, а еще лучше – самими певцами. Мне кажется, что выбор в пользу определенного стиля аккомпанемента и ограничение себя одним или двумя инструментами даже важнее, чем поиск точного «правильного» инструмента для всех обстоятельств.

ДР: Как именно вы решаете строить инструментальное сопровождение? Какими принципами вы руководствуетесь?

МЛ: Ответ на этот вопрос во многом зависит от репертуара (а уточнение «как именно» вылилось бы в очень длинное эссе, так что выскажу лишь некоторые мысли или отправные точки). Если репертуар полифонический и инструменты должны исполнять отдельные, сочиненные голоса, аккомпанируя пению, то выбор весьма ограничен и легко может стать исторически некорректным. Один из самых популярных в наши дни вариантов подобного аккомпанемента – смычковые инструменты, такие как виела, – порождает эту проблему. Как мы знаем, в Средние века виела была бурдонным инструментом, который более подходил для сопровождения или исполнения модального одноголосия, чем для участия в полифонической музыке. Кроме того, на протяжении большей части этого времени (по крайней мере, в XIII и XIV веках) на ней играли исключительно на плечах, и поэтому ее диапазон был ограничен длиной струн, возможных для инструментов da braccio[154]. Поэтому ансамбль виел – не говоря уже о виелах, играющих da gamba, – исполняющий отдельные голоса в полифонии (по крайней мере до середины XV века), весьма сомнителен.

Несмотря на это знание, мы иногда оказываемся в ситуации, когда делаем подобное [используем инструменты в средневековой полифонической музыке. – Д. Р.] по ряду причин, считая, например, что это подходит музыке и хорошо работает с имеющимися в нашем распоряжении возможностями. Судя по всему, большинство сохранившихся полифонических композиций XIII–XV веков предназначались в первую очередь для вокального исполнения. Мы, инструменталисты, пользуемся возможностью принимать участие в такой музыке – возможно, в некоторых случаях использовались и инструменты. Лютни и арфы, а также клавишные инструменты одними из первых стали исполнять многоголосие вместе с певцами.

Если репертуар одноголосный, то выбор становится более очевидным, поскольку идея (само)аккомпанирующего певца восходит либо к античному идеалу орфических декламаторов, поющих свои стихи под лиру и кифару, либо к библейским корням Давида, поющего под псалтирь. Почти все струнные инструменты Средневековья несли в себе эти коннотации: виела и ее потомок XV века, лира да браччо, рассматривались как средневековые потомки античной лиры, все лютнеобразные инструменты (лютни, гиттерны, цитоли, четры и др.), а также арфы считались кифарами (что также можно увидеть и в средневековых названиях этих инструментов), а псалтерии во всех их разнообразных формах и техниках игры – щипком или молоточками – были… как бы сказать… псалтирями в библейском смысле. Любой из них мог бы выполнять роль подходящего инструмента для аккомпанемента певцу-рассказчику, если только такой экземпляр (с его специфической формой и техникой игры, натяжением струн и строем) существовал в то время.

Аккомпанировать немецкому миннезангу, например, для меня особенно сложно, поскольку я играю на всевозможных лютневых инструментах, но все они, очевидно, не существовали во времена расцвета миннезанга [т. е. с конца XII века до примерно 1300 года. – Д. Р.]. Я написал статью о звучании миннезанга, в одной из глав которой уделил внимание подходящим для этого репертуара инструментам, среди которых были виела, арфа, псалтерий, колесная лира и даже поперечная флейта. Но только на языковой границе с романскими землями были хорошо известны инструменты лютневого семейства. У меня нет иного шанса, кроме как воспользоваться этой санкцией и применить свои инструменты для аккомпанемента миннезангу и в то же время тщательно подобрать коллег по ансамблю, чтобы обеспечить для этого репертуара другие подходящие инструменты.

Что касается вопроса о том, как я строю сам аккомпанемент, – это потребует еще одного обстоятельного ответа, и я уже попытался сделать это в своей статье, посвященной именно этому вопросу (опубликованной на немецком языке в Basler Jahrbuch и на английском в моей диссертации). Все снова сводится к вопросу о репертуаре: более ранняя музыка требует иных техник, чем более поздняя, и я стремлюсь привести стиль аккомпанемента – отчасти уже под влиянием выбора инструментов и их индивидуальных ограничений и возможностей – в соответствие со стилем музыки, которую исполняю. Я (как и мои коллеги) стараюсь сопровождать ранние композиции более модально, включая в аккомпанемент бурдоны и приемы, заимствованные из импровизационных полифонических практик, таких как органум, в то же время позволяя себе использовать в аккомпанементе более поздних композиций, например монодии XV века, технику фобурдона[155].

ДР: Допустим, у вас есть современная мелодия, а вас просят переделать ее на средневековый лад. Что бы вы сделали?

МЛ: Говоря «переделать», вы имеете в виду исполнить ее таким образом, чтобы непосвященные могли навскидку принять ее за средневековую мелодию? Или вы имеете в виду «преобразовать» ее таким образом, чтобы она стала неотличима от средневековой? Если эта современная мелодия окажется модальной, отвечающей хотя бы некоторым правилам модальной музыки, то трансформация может быть довольно гладкой. Достаточно правильно выбрать инструменты и технику аккомпанемента, а также слегка изменить музыкальный ритм, чтобы она зазвучала по-средневековому. Если же мелодия была создана под явным влиянием современной гармонии, то, скорее всего, сама ее ДНК пронизана этим влиянием, и без какой-либо ретуши замаскировать ее современное происхождение будет очень сложно. Если подобная мелодия может быть «спрятана» как часть вновь сочиненной полифонической структуры в стиле позднего Средневековья, ее легче скрыть, чем если бы она была представлена в виде одноголосной песни.

Если бы я «продавал» современную мелодию как средневековую песню и хотел, чтобы она была узнаваема и в то же время аутентична, я бы прибег к аккуратному редактированию мелодии и способа ее исполнения (мелодических мотивов, ритма, аккомпанирующего инструмента и техники игры на нем), цитируя исторические стили настолько, чтобы она казалась средневековой, но одновременно сохраняя некоторые ключевые элементы мелодии нетронутыми, чтобы ее все же можно было распознать.

ДР: Что бы вы посоветовали слушать: какого композитора или какой жанр?

МЛ: Новичков я бы направил к некоторым классическим произведениям, композиторам и жанрам, которые

проверены временем и не нуждаются в особенно искусных исполнителях, чтобы донести свою магию до слушателей. К ним можно отнести полифонические произведения позднего Средневековья, для которых ряд параметров, таких как музыкальный ритм и контрапункт, гораздо более фиксирован, чем для некоторых более неуловимых форм, таких как organum purum и монофония. Чтобы показать определенный диапазон средневековой музыкальной экспрессии, я бы рекомендовал прослушать как минимум три совершенно разных репертуара. Один из них будет состоять из мотетов XIII – начала XV веков, а также духовной полифонии XIV века, возможно, с «Мессой Нотр-Дам» Гильома де Машо в качестве центрального произведения (ее гармоническое и ритмическое воздействие как одного из немногих четырехголосных произведений середины века, как мне кажется, неизбежно).

Затем я бы порекомендовал какой-нибудь хороший повествовательный жанр, который по своей природе будет одноголосным и потребует очень искусного исполнителя. Оставаясь с Машо, это может быть хорошая интерпретация одной из его одноголосных лэ. Наверное, я никого не удивлю, посоветовав найти запись с Марком Мойоном. Наконец, я бы посоветовал хорошую запись (или исполнение) инструменталиста или инструментального ансамбля. Репертуар может состоять как из ансамблевой музыки (обычно вокальной, но исполненной инструментально), так и из одноголосных инструментальных произведений, например знаменитых истанпитт. Здесь я считаю, что хорошая альта капелла[156] может быть весьма убедительной в исполнении трехголосной полифонии… или, может быть, даже дуэта плекторных лютен?

ДР: На что бы вы посоветовали обратить внимание при прослушивании этой музыки?

МЛ: Слушая полифонию, я в первую очередь обратил бы внимание на ритмические и гармонические особенности произведений. На то, как сочетаются голоса и как определенные интервалы, особенно квинты и октавы, могут создавать ни с чем не сравнимое ощущение переплетения обертонов. Наслаждайтесь чистотой этих «идеальных» интервалов и гармонической «странностью» промежуточных диссонансов, терций и секст. Конечно, эти эффекты во многом зависят от качества исполнения или записи, но этих записей существует уже достаточно, чтобы найти хорошую, ту, которая сможет затронуть слушателя в этом отношении.

При прослушивании одноголосной песни, рассказывающей историю, сосредоточьтесь на ладе мелодии и на том, как она становится проводником текста, когда строфа следует за строфой, практически погружая слушателя в мир, в котором нет времени (при хорошем исполнении, конечно). Если вы не можете следить за текстом или сюжетом (например, потому что он на иностранном языке или слишком сложен для понимания при прослушивании), сосредоточьтесь на звучании языка и слов, структуре метрики, рифмах, строфах по мере их завершения. Наслаждайтесь потоком и структурой.

Когда вы слушаете инструментальное произведение, обратите внимание на звучание инструментов и на то, как они взаимодействуют друг с другом, как они общаются, смешиваются и как они звучат раздельно. Если это альта капелла, прислушайтесь к резкости тростевых инструментов и насладитесь властным звучанием и чистой силой их совместного звука. Когда это дуэт плекторных лютен, обратите внимание на точность их атаки и на то, как взаимодействуют ритмы и орнаменты. Если это готическая арфа, прислушайтесь к непривычному звучанию bray pins[157]. Если это виела или поперечная флейта, обратите внимание на возникающие обертоны и унтертоны. Многие из этих средневековых инструментов обладают уникальным колоритом, который редко можно встретить в их современных аналогах, отдающих предпочтение определенным звукам и ладам.

ДР: На каких средневековых музыкальных инструментах вы играете и почему?

МЛ: Я начал с ренессансной лютни, постепенно отложив гитару и другие современные инструменты. Я купил ренессансную лютню и начал изучать табулатуры. Однако для исполнения средневековой музыки я быстро освоил другие, похожие на лютню, инструменты. В то время я еще не знал о гиттернах, цитолях и тому подобных инструментах, и у меня не было ни возможностей, ни средств для их приобретения. Поэтому я выбрал то, что, как мне тогда казалось, могло быть подходящими инструментами для исполнения средневековой музыки. Ориентиром мне послужили другие ансамбли, которые в то время, как мне казалось, использовали их весьма эффективно. Я нашел инструменты в так называемом Dritte-Welt-Läden[158], причем довольно дешево: саз[159] и уд. Первый я использовал как бурдонный инструмент для сопровождения одноголосия, а второй оснастил ладами и использовал как средневековую плекторную лютню. Какое-то время это работало, особенно на средневековых ярмарках в Германии, где я начал зарабатывать, пока учился в Гейдельберге.

Однако для уличных выступлений требовались более громкие инструменты, поэтому я стал играть на шалмее[160] (изо всех инструментов!), но не очень хорошо. Хотя начать с лютнеобразных инструментов было для меня естественным, поскольку я пришел из классической гитары, к этому времени я был также заинтригован смычковыми инструментами. Кроме того, я узнал, что виела гораздо более уместна, чем саз и уд, так что я немного позанимался и ею. Однако мне было очень трудно достать хорошую виелу (учитывая, что у меня все еще не было контактов, чтобы добраться до чего-то настоящего, и я не имел возможности заплатить за что-то, изготовленное экспертами), и в то же время это был довольно тихий инструмент. Именно тогда я открыл для себя виелу с клавишами – никельхарпу. Во время поездки на Готланд я смог купить этот инструмент по разумной цене и начал делать его одним из своих основных ярмарочных инструментов. Он отлично подходил для инструментальной музыки, для сопровождения одноголосных песен и даже для исполнения партии в полифонических произведениях. Опять же, это был не исторически достоверный инструмент, а всего лишь фольклорный вариант, но достаточно экзотический и громкий, чтобы выполнять свою функцию, и мне очень нравилось на нем играть. У меня до сих пор есть никельхарпа, но в наши дни я очень редко достаю ее из футляра.

Когда в какой-то момент я стал больше играть в концертной среде, я снова начал уделять внимание лютневым инструментам (я всегда играл на ренессансной лютне в домашних условиях) и, наконец, приобрел свой первый гиттерн. Примерно в это время я подал заявление на обучение в базельскую Schola Cantorum. В этот момент я окончательно посвятил себя лютневым инструментам, так сказать, на постоянной основе. Я купил свою первую настоящую плектровую лютню у своего учителя Кроуфорда Янга[161] (на ней я играю до сих пор) и заменил свой гиттерн на более качественный. Поскольку Schola предлагала второй инструмент, я смог также продолжить работу с виелой и сделать виелу и виолу д’арко, так сказать, второй струной к моему смычку.

Вся моя работа над другими лютнеобразными инструментами Средневековья началась после учебы, когда я постепенно смог позволить себе вкладываться в новые прототипы. Так появились четра (Julian Behr, 2012), каролингская кифара (Martin Uhlig, 2013), пятихорная плекторная лютня (Julian Behr, 2017) и цитоль (Martin Uhlig, 2015/2020), зачастую созданные после многих лет исследований, проб и ошибок. Другие смычковые и щипковые инструменты расширяют мой арсенал год за годом, и я с удовольствием развиваю и культивирую новые звуки и техники игры, постоянно совершенствуя интерпретацию средневекового и ренессансного репертуара, надеясь исполнить его правдиво… по-своему.

Избранная дискография Марка Левона

2008 – Ensemble Perlaro. Vincenzo da Rimini: Notti Malatestiane 2008.

2010 – Ensemble Perlaro. Sotto l’imperio del possente prince. Hommage Music of the 14th and 15th Century.

2010 – Andreas Scholl / Shield of Harmony. Songs of Myself. Oswald von Wolkenstein.

2012 – Ensemble Leones. Neidhart: A Minnesinger and his «Vale of Tears».

2012 – Palatino 87. La Bella Mandorla. Ballate, Cacce & Madrigale from the Codex Squarcialupi.

2012 – Ensemble Peregrina. Veiled Desires. Loves and Loves of Nuns in the Middle Ages.

2013 – La Mouvance. Ave meres sterne. Deutsche Weihnachtsmusik des Mittelalters.

2014 – Ensemble Leones. The Cosmopolitan. Songs by Oswald von Wolkenstein.

2015 – Ensemble Leones. Ho¨r, Kristenhait! Sacred Songs by the last of the Minnesingers.

2016 – Le Miroir de Musique. Arnold & Hugo de Lantins: Secular Works.

2017 – Ensemble Peregrina. Codex 457: Medieval Music from Tyrol.

2018 – Ensemble Peregrina. Mare Balticum, vol. 2. Medieval Finland and Sweden.

2019 – Le Miroir de Musique. Johannes de Lymburgia: Gaude felix Padua.

2020 – Ensemble Peregrina. Mare Balticum, vol. 3. Wizlav von Ru¨gen – Complete Songs.

2020 – Ensemble Dragma. Song of Beasts. Fantastic Creatures in Medieval Song.

2023 – Per-Sonat. Orpheus’ Echo. A Carolingian Soundscape.

Агнешка Буджинска-Беннет

Исполнитель средневековой музыки (вокал, арфа, колесная лира), художественный руководитель ансамбля Peregrina. Принимала участие в концертах и записях других ансамблей.

Интервью 2024 года

Данил Рябчиков: Каково было ваше первое впечатление от средневековой музыки? Были ли концерт или книга, которые захватили вас и привлекли ваше внимание к этому репертуару?

Агнешка Буджинска-Беннет: Я бы сказала, что это были две отдельные истории: одна была связана с записями [средневековой музыки. – Д. Р.], которые было очень трудно достать, когда я начала интересоваться ими в конце 1980-х – начале 1990-х годов. В то время в Польше был всего один магазин с компакт-дисками, который находился в Варшаве, так что купить что-то могли только друзья, которые немного разбирались в музыке и имели счастливую возможность ездить в столицу. Конечно, счастье, что у них были деньги на это, потому что это было дорого. В общем, это был единственный магазин, и ассортимент там был довольно случайный. Мой друг купил – и сейчас я говорю именно о средневековой музыке, потому что то же самое происходило в основном с барочными вещами, с которых мы все, наверное, так или иначе начинали, – один из дисков Gothic Voices, это был The Garden of Zephyrus^60. Мне чрезвычайно понравилось, как чисто они пели, но я думаю, что меня более удивил гармонический строй этих потрясающих трехголосных произведений, немного Trecento[162] и немного Ars Subtilior[163]. Будучи классически образованными музыкантами, вы приучаетесь считать, что трехголосное произведение уступает четырехголосному: так устроен мир. Так что для меня этот диск открыл какой-то новый звуковой мир полифонии, что я даже не знала, старинный он или нет. Тогда это было очень освежающе и очень современно для меня.

После того как я узнала этот ансамбль и этот диск, кто-то сказал мне, что – а я родом из Щецина, как вы знаете, это север Польши, почти на границе с Германией, – что в Старом Сонче (который находится очень, очень далеко на юго-востоке, где-то в часе езды от Кракова) проходит фестиваль средневековой музыки, и Gothic Voices собираются там выступать. Я подумала: «Ладно, я поеду туда на поезде». Поезд шел около 14 часов. Конечно, у меня не было места в спальном вагоне или чего-то подобного, я была молодой и смелой. Я приехала туда. Там были Gothic Voices, и они выступали в один из вечеров, и мне очень понравилось. Это был первый настоящий концерт средневековой музыки, который я услышала! После этого произошло то, к чему я была совершенно не готова: сразу после концерта объявили, что в том же зале через 10 минут состоится еще один концерт, и это будет Sequentia. Ансамбль, который я на тот момент не знала (откуда я могла знать? дисков почти не было). Так что, конечно, я осталась там, чтобы послушать, и моя челюсть упала гораздо ниже, потому что это было абсолютно невероятно![164]

На этом фестивале в начале 1990-х всегда был фестивальный клуб, так что все артисты и люди, которые просто приезжали туда, оказывались вместе, потому что не было ни гостиниц, ничего. Так что все были вместе, все смешивались, это было просто очень, очень по-южному и очень по-славянски. В какой-то момент (а это было, может быть, в 11 вечера, а, может быть, в два часа ночи или что-то в этом роде – трудно сейчас сказать!) Бенджамин Бэгби достал свою шестиструнную лиру и начал исполнять фрагменты «Беовульфа». Это было прозрение! Чтобы вы понимали обстоятельства: как вы знаете, я профессиональный пианист, это мое первое образование, у меня хороший польский диплом по фортепиано (много техники, Шопен, Шимановский, каждое исполнение наизусть и т. д. – просто хардкор с ранних лет), и вот я вижу его лиру из шести струн и вижу этого парня, который поет на совершенно неизвестном языке, из которого я даже не могу выудить ни одного слова, может быть, только что-то вроде Hwaet[165] или что-то подобное. Бенджамин вроде даже объяснил, о чем пойдет речь. Но для меня прозрением стал этот минималистичный подход к музыке, последовательное и связное повествование на языке, который я не могла понять, и все же, я уже говорила об этом в нескольких интервью, но у меня было четкое ощущение, что я действительно знаю, когда дракон шевельнул третьим или четвертым когтем! Для меня это было так ясно, посыл был четким. Это было похоже на инопланетный опыт, когда что-то доходит до моего мозга, несмотря на то что я не могу этого понять, но все же понимаю. В этот момент я подумала, что хочу этим заниматься и хочу обладать, возможно, такой силой. Это было похоже на заклинание, инкантацию. Я потеряла дар речи. Бенджамин подарил нам действительно что-то волшебное. Я думаю, что ничего не преувеличиваю. Конечно, это была роскошь, что Бенджамин, Барбара[166] и Элизабет Гейвер[167] были рядом.

ДР: Какая была программа концерта Sequentia?

АББ: Это был микс. Они исполняли немного немецких повествовательных произведений… у них было вроде бы два концерта. Думаю, второй концерт был с Освальдом фон Волькенштейном, который стал для меня еще одним источником вдохновения, потому что тогда я решила написать об Освальде свою магистерскую диссертацию по музыковедению в Познани. Это была комбинация из разных песен. Но это было очень драматично и очень выразительно. Там было только два певца: Бенджамин, игравший на арфе, и виелистка. Так что, конечно, очень, очень сдержанный Besetzung[168], как мы говорим по-немецки [в смысле состава ансамбля. – Д. Р.]. В общем, это был момент очень сильного воздействия на меня. Пожалуй, самого мощного воздействия, потому что это изменило ход моей жизни.

ДР: Я легко могу в это поверить. Знаете, Бенджамин Бэгби выступал в 2015 году в Московской консерватории. Всего лишь один человек с небольшой лирой, а не с большим роялем или оркестровой арфой. Когда он встал поклониться после выступления, я услышал вздохи: «Как? Он такого небольшого роста?», – потому что все думали иначе, ведь он говорил голосами гигантов и драконов.

АББ: Да, какие оттенки он может передать! Будучи единственным человеком на сцене! В основном он актер. Я даже не могу сказать, что он певец. Не то чтобы он не был певцом! Вы понимаете, о чем я: он рассказчик историй в самом первоначальном смысле этого слова. Это зацепило всех. Я думаю, это то, от чего просто невозможно убежать. Это что-то очень, очень сильное.

Мне хотелось бы закончить ответ на ваш вопрос. Поскольку я уже упомянула о своем фортепианном дипломе, скажу еще, что мне всегда было скучно с классической гармонией. Честно говоря, я люблю классическую эпоху. Но больше всего мне нравилось играть импрессионистов и современную музыку. Через несколько лет я поняла, почему: потому что в этом была какая-то модальность. Я любила лады. Мне нравилось что-то, что было далеко от мажора-минора. Далекое, то есть, конечно, все еще хорошо темперированное, но как бы уходящее от того, чем нас всех бомбардирует каждый день поп-музыка, например.

Я очень охотно играла современные миниатюры, например мазурки Кароля Шимановского[169], потому что люблю эти вещи. Это, конечно, немного фольклорно, но модально. Так что я знаю, как с этим работать. Мне никогда не бывает скучно. А затем ранняя полифония и еще рассказывание историй. Я думаю, это – три основных элемента, которые привлекли меня когда-то в средневековой музыке.

ДР: Что привлекает вас в средневековой музыке сейчас?

АББ: Согласованность, последовательность программ. Исполнения могут быть очень разными. Я очень даже за плюрализм в наших интерпретациях при соблюдении некоторых правил. Это не ново, потому что я принадлежу к пуристам. Конечно, в средневековой музыке невозможно быть настоящим пуристом, потому что мы всегда что-то изобретаем. Мы всегда что-то добавляем, перечитываем, перерабатываем или реконструируем – и в этом всегда есть знаки вопроса. Но я думаю о последовательных, согласованных внутри себя программах в том смысле, что в них есть какая-то история. Потому что наши программы сейчас, как правило, немного фальшивы, мы не вспоминаем о реальности. Нет литургических программ, которые были бы настоящими; это все фальшивка, часть концертной жизни[170]. Поэтому я хочу услышать немного истории, я хочу увидеть последовательные источники, я хочу чему-то научиться и получить что-то от этих программ, кроме, надеюсь, эстетического удовольствия.

Я до сих пор вижу, что существует очень много программ, в которых не хватает знаний или они просто составлены небрежно. Или кто-то просто не потрудился найти гораздо более стабильный источник, который был, к тому же, легко доступен. Я совершенно поражена тем, что в наше время все еще существуют программы типа «Хорошо, давайте споем немного Хильдегарды[171], потом песню трубадура, потом что-нибудь из Buxheimer Orgelbuch, а в конце, возможно, немного Дюфаи». Groch z kapustą, как мы говорим по-польски [горох с капустой – это чистый хаос. – Д. Р.].

Я знаю, что обычному слушателю, скорее всего, будет все равно. Но мне это кажется предательством наших представлений о том, как надо просвещать людей. Потому что… как бы это сказать? Если мы позаботимся о составлении программы, люди заметят небольшие различия. Вначале они могут подумать, что все одинаково, будь то Хильдегарда или Дюфаи. Я слышала мнения, что это одно и то же. Но это совершенно не так. Если мы позаботимся об этом – а как музыканты, обучающиеся старинной музыке, я думаю, мы обязаны это сделать, – слушатель просто сможет развить для себя более тонкую настройку на эту музыку, более тонкую слуховую способность, и он начнет различать и получать гораздо большее удовольствия от того, что мы делаем.

Второе, на что я обращаю внимание, слушая концерты сегодня или компакт-диски, но в основном концерты, – это искренность исполнителя, особенно певца, потому что это больше всего бросается в глаза. Но это справедливо и для инструменталистов. Вы сразу почувствуете, если спето или сыграно фальшиво, претенциозно или сделано только для того, чтобы произвести впечатление. Должен быть баланс между подготовкой и пониманием материала, и тогда исполнение будет захватывающим и не чрезмерным. Эта музыка не предназначена для того, чтобы только произвести какое-то внешнее впечатление.

ДР: Как вы выбираете музыку для исполнения? Что для вас в ней наиболее важно?

АББ: Это сложный вопрос. Я всегда отвечаю за программу, выбор произведений, источники и все остальное, но довольно часто случается так, что я получаю запрос на диск или концерт – и тогда какая-то институция, музей или директор фестиваля хотят то-то и то-то. Иногда, когда у нас есть концерт и известна дата, я пытаюсь предложить что-то соответствующее литургическому сезону. Так, например, для меня проблематично спеть Miracula Программа, посвященная святому Николаю, день памяти которого приходится на декабрь. в августе.

ДР: Это понятно, но в этом случае просто количество произведений сужается с нескольких тысяч до сотен, и только десяток из них может уместиться в концертной программе.

АББ: Ладно, если у меня такой ограниченный выбор, я бы остановилась на качестве произведений, которые могут быть разными в средневековом репертуаре. Например, Филипп Канцлер всегда хорош. Я к тому, что есть композиторы, которые не без оснований вошли в историю музыки.

Потом, если репертуар подходит нашим голосам, нашим инструментам, если я могу составить из него программу и если он достаточно разнообразен, то это и есть мой компромисс на сегодняшний день. Не важно, два ли у меня человека или это мое соло-выступление, где звучит только мой голос, колесная лира и арфа, – я все равно должна сделать его разнообразным. Так что, используя разные типы голосов, играя на разных инструментах, мы просто пытаемся заполнить тот час, который может уделить нам современный слушатель. Да, для меня основными критериями будут качество и разнообразие.

ДР: Что значит качество для вас? Как произведение может вас убедить в том, что оно качественное?

АББ: Это всегда сочетание текста и музыки. То есть, прежде всего стихотворение должно быть хорошим. Мне кажется, я могу это понять, поскольку я всегда начинаю с текстов, потому что я певица и должна сначала проанализировать поэтическую текстуру. Так что дело не в пленительной мелодии и не в том, что она мне нравится. Если текст откровенно плох, я не смогу с ним ничего сделать. К счастью, такое случается крайне редко. Итак, текст, его эмоциональное и драматическое содержание, его структура и замысел поэта – это то, что я могу использовать в концерте и донести до публики. Разумеется, в своем переложении.

После этого у меня появляется представление о музыке. Но почему-то в музыке у меня никогда нет сомнений, а вот с текстами наоборот. Это зависит от поэта, они в основном анонимны. Потом я думаю о том, могу ли я это аранжировать, могу ли представить, что может привнести инструмент в те моменты, когда я не пою, то есть интерлюдии, прелюдии или своего рода комментарии – инструментальную часть, если она необходима. Но это уже как бы третья или четвертая проблема, главное – качество текста.

ДР: Вы предвосхищаете мой следующий вопрос. Он касается использования инструментов. Как именно вы решаете строить инструментальное сопровождение? Какими принципами вы руководствуетесь?

АББ: Это довольно просто, потому что я аккомпанирую себе на арфе и немного на колесной лире. Я никогда не покупала ни органетто, ни клавицитериум, потому что я просто не в состоянии сама их носить. Я также не могу иметь слишком много инструментов. Мне было бы очень удобно играть на клавишных инструментах – мне это очень легко как бывшему профессионально подготовленному пианисту. Честно говоря, мне не кажется, что то, что сегодня считается средневековой виртуозной игрой на клавишных и подобных инструментах, – это вообще виртуозная игра, потому что инструментально это довольно простые вещи. И я очень, очень сдержанно отношусь к выражениям вроде «виртуозная музыка XV века», ведь это, извините, просто произведения в ладу ре, и вы бегаете быстро пальцами по ладу и можете достичь в этом феноменальной скорости, потому что все легко ложится под пальцы.

Подготовка же осмысленного аккомпанемента означает работу с ладовой иерархией. Мы должны понимать, в каком ладу исполняется произведение и как именно это произведение ведет себя в этом ладу. Еще нужно понимать особенности мелодических мотивов – что можно с ними делать, что можно подчеркнуть, как сплести тонкий ковер аккомпанемента под певческой линией, как сплести фактуру для акцентирования слова. Для меня человек, который делает это великолепно – великолепно, великолепно! – это Батист Ромэн, который понимает каждое произведение с самого начала, его текстуальные и звуковые особенности, и может действительно передать великолепный импровизированный аккомпанемент, который всегда разный и удивительный. Всегда удивительно красивый. Петь с Батистом – это всегда приключение, потому что ты никогда не знаешь, чего ожидать. Это очень увлекательно.

Я не говорю сейчас о григорианике. Иногда мы берем на себя некоторую свободу, аккомпанируя секвенциям, которые, конечно, тоже являются литургическими. Но в концерте я использую их как рассказ о святом или о празднике, потому что, помимо всего, это еще и истории. Но в литургии они бы не сопровождались, просто я как бы раздвигаю эти филологические границы…

ДР: То есть вы относитесь к ним как к жестам[172], а исполнение жест могло сопровождаться виелой, у нас есть свидетельства.

АББ: Именно. Речь идет о том, чтобы рассказать историю о жизни святого, о его чудесах, и хотя секвенция – это литургический жанр, я не использую его в литургии. Так что мы в этом случае занимаемся чем-то пограничным.

ДР: Допустим, у вас есть современная мелодия, а вас просят переделать ее на средневековый лад. Что бы вы сделали?

АББ: Попросила бы своих друзей из Medievallica.

ДР: Это нечестно!

АББ: [Смеется.] Я думаю, что если выбрать несколько мелодий, в которых вы услышали потенциал, то вы сможете сделать это довольно легко, то есть вы сможете поместить их в средневековый звуковой ландшафт. Когда я была подростком, то любила группу Europe. Поэтому меня очень тронула ваша интерпретация The Final Countdown с Medievallica. Но… но я думаю, что в принципе возможно все, когда наблюдаю за тем, что делает Postmodern Jukebox – я обожаю их! Это невероятно, что они могут сделать – каждая, даже очень хорошо известная песня полностью меняется – гармонически, стилистически, иногда даже дает совершенно противоположную энергию, чем оригинал, и при этом все работает! Это невероятно.

ДР: Да, они находят, например, некую суть стиля 1920-х годов. В чем суть средневекового стиля для вас?

АББ: Собственно, Данил, у нашего ансамбля Peregrina недавно был первый кроссовер-проект. Мы записали его со скрипачом-виртуозом Адамом Балдыхом, который играл на копии ренессансной скрипки. Он исполняет Венявского, джаз, и я отправила ему избранные пьесы из Кракова XV века, потому что это должен быть польский материал для лейбла, продвигающего проекты польской музыки. Адам сделал из этого прекрасные произведения, используя искусственную модальность (и это мой ответ на самом деле), но все равно можно услышать, что это модальность, даже если это не соответствует полностью нашим терминам. Он также использовал некоторые минимальные музыкальные ядра, например ритмические фрагменты, которые, конечно, есть в средневековой музыке, но также встречаются и в современной музыке, даже в поп-музыке. Так что это нечто минималистичное, что люди будут ассоциировать со Средневековьем. Мы использовали разные голоса – конечно, не оперные, а наши голоса, те, что знакомы по записям Peregrina. Так вот, этот парень был просто зачарован. Он сказал: «Боже мой, вы поете таким прямым звуком, и аккорды такие чистые». Мы ответили: «Да, в принципе именно это мы и делаем».

ДР: Что бы вы посоветовали слушать: какого композитора или какой жанр?

АББ: Это зависит от того, насколько терпелива аудитория. Я бы, конечно, рекомендовала очень раннюю полифонию в подходящем месте или в подходящей записи с точки зрения акустики, потому что помещение помогает. Я думаю, это может иметь даже психофизиологический эффект.

Это касается и акустики. Возможно, так возникла полифония – из-за обертонов, из-за пифагорейского строя, – которая действительно конструирует что-то, что звучит словно над вами, на несколько тонов выше.

Я пробовала это со многими друзьями: мы пели в два голоса, и если нам удавалось попасть в пифагорейский строй, то внезапно возникал третий голос, который слышался в пространстве. Это очень захватывающе, как будто своего рода Большой взрыв.

Так что, думаю, я бы посоветовала слушать пространственность и некоторую медлительность ранней полифонии (произведения из Уинчестера или фрагменты Musica Enchiriadis).

Григорианика? Средневековые литургические песнопения – сложная штука: они охватывают так много жанров, что трудно сказать наверняка. Я бы немного опасалась рекомендовать григорианские песнопения, потому что некоторые жанры очень длинные, и этим они могут быть пугающими для современной аудитории (посмотрите на положение григорианики в католической церкви в наши дни – это беда). Но, может быть, я просто зря исключаю их для первого знакомства, думая, что у современного слушателя может не хватить терпения? Знаете, в Берлине на дискотеках, как в 1990-е годы, после техно и прочего (этого я, конечно, не знаю, так как сама никогда не посещала эти клубы, но слышала эту историю из первых уст), после изнурительных техно-ночей, когда дискотеки закрывались, диджеи ставили григорианское пение, чтобы расслабиться!..

ДР: Chill to the chant[173].

АББ: Да. Это просто говорило людям, что они могут успокоиться и расслабиться, потому что они просто физически измотаны. Это действительно звучит мудро: только представьте себе их уши и мозг после долгой ночи громкого техно. Я бы сошла с ума уже через пять минут. Но некоторые люди устойчивы. Так что, я думаю, григорианские песнопения действительно успокаивают или могут быть восприняты как нечто очень успокаивающее.

Еще, мне кажется, можно посоветовать послушать средневековую любовную лирику. В принципе это может быть любая более или менее убедительная история любви. Конечно, если у нас будет возможность показать что-то из парижской школы Нотр-Дам, я уверена, что люди будут потрясены, услышав мощь этого стиля. Иногда неподготовленный слушатель – это большая удача. Если они открыты сердцем и непредвзяты, до них может дойти в принципе все что угодно. Я знаю людей, которые вообще не слушают музыку и обожают Булеза[174]. Бывает всякое.

ДР: На что бы вы посоветовали обратить внимание при прослушивании этой музыки?

АББ: На этот вопрос просто невозможно ответить, потому что в каждом жанре, в каждом стиле, в каждом веке… есть разные вещи, которые нужно слушать.

Думаю, мне пришлось бы отвечать на этот вопрос очень по-разному.

ДР: Давайте сузим круг, например, до ранней полифонии.

АББ: Я бы слушала пространственность той музыки, в которой всего два голоса (в Musica Enchiriadis их может быть три или четыре, но в Уинчестерских органумах – всегда два), – слушала, сколько пространства и места она дает и как она может впечатлить вас и сделать вас счастливыми.

Потому что это – физическая… да, думаю, что это именно физическая – реакция на эту музыку. Даже спустя столько лет после знакомства с этой музыкой каждый раз, когда случается столкнуться с ее великолепным исполнением, меня переполняет счастье. Потому что это звучит свободно из-за того, как это звучит, но опять же важны пространство звучания и сама запись. Конечно, запись должна быть сделана не в комнате, а в церкви с хорошей акустикой… Может быть, я сейчас немного усложняю, поскольку все наши последние диски записаны в SACD, то есть с использованием объемного звука. Так что, услышав эту музыку в объемном звучании, трудно ее слушать в обычном стерео, потому что это совсем другой слушательский опыт. Он что-то делает с вашим телом – а я думаю, что музыка должна что-то делать с вашим телом, потому что слушание – это физический опыт. Мне кажется, что средневековая музыка из-за своей чистоты (если исполнители, конечно, последовательны и пытаются придерживаться пифагорейского строя хоты бы до XIV века) способна убедить многих людей слушать себя и сегодня.

Итак, я бы посоветовала прислушаться к неторопливости и пространственности – в общем-то к тому, чего нам сейчас очень не хватает в жизни.

Избранная дискография Агнешки Буджинской-Беннет

2005 – Ensemble Peregrina. Mel et lac. Marianische Gesa¨nge des 12. Jahrhunderts.

2008 – Ensemble Peregrina. Filia Praeclara. Musik aus Klarissenklo¨stern des 13. und 14. Jahrhunderts.

2008 – Ensemble Perlaro. Vincenzo da Rimini: Notti Malatestiane 2008.

2010 – Ensemble Perlaro. Sotto l’imperio del possente prince. Hommage Music of the 14th and 15th centuries.

2011 – Ensemble Peregrina. Crux. Parisian Easter Music from the 13th and 14th centuries.

2011 – Ensemble Peregrina. Sacer Nidus. St. Adalbert, Bolesław I. (der Tapfere) und Otto III. in der mittelalterlichen Musik.

2012 – Ensemble Peregrina. Veiled Desires. Loves and Loves of Nuns in the Middle Ages.

2013 – Ensemble Peregrina. Cantrix. Medieval Music for St. John the Baptist from the Royal Convents of Sigena and Las Huelgas.

2014 – Ensemble Peregrina. Miracula. Medieval Music for Saint Nicholas.

2017 – Ensemble Peregrina. Codex 457: Medieval Music from Tyrol.

2017 – Ensemble Peregrina & Benjamin Bagby. Mare Balticum, vol. 1. Music in Medieval Denmark.

2017 – Ensemble Perlaro. Con voce quasi humana. Vokalmusik des Trecento.

2018 – Ensemble Peregrina. Mare Balticum, vol. 2. Medieval Finland and Sweden.

2020 – Ensemble Peregrina. Mare Balticum, vol. 3. Wizlav von Rügen – Complete Songs.

2020 – Ensemble Dragma. Song of Beasts. Fantastic Creatures in Medieval Song.

2021 – Ensemble Peregrina. Mare Balticum, vol. 4. Pomerania – Musik from northern Germany and Poland.

2023 – Ensemble Peregrina. Vox dilecti mei. The Voice of My Beloved. The Earliest Settings of the Songs of Solomon (10th–15th centuries).

Ханна Марти

Вокалистка, арфистка. Выпускница базельской Schola Cantorum. Участвовала в концертах и записях ансамблей Sequentia, Per-sonat, Moirai, Labyrinthus и др. Сольные проекты Ханны связаны часто с музыкальной реконструкцией и раннесредневековой музыкой.

Интервью 2024 года

Данил Рябчиков: Каково было ваше первое впечатление от средневековой музыки? Были ли концерт или книга, которые захватили вас и привлекли ваше внимание к этому репертуару?

Ханна Марти: Я не думаю, что был концерт. В старших классах у меня был очень обстоятельный учитель истории музыки. Он познакомил нас с григорианскими песнопениями. Вначале в течение месяца он показывал нам исключительно песнопения, которые мы находили тогда чрезвычайно скучными. Это были не совсем хорошие записи – они были равномерными[175]. В какой-то момент он переключился на что-то вроде Viderunt omnes[176] – это был один знаменитых трехголосных парижских органумов. И это был просто огромный опыт! Учитель провернул хороший трюк. Музыку, которую мы все считали такой монотонной и скучной, он словно заставил взорваться полифонией, и я думаю, что это произвело на меня большое впечатление. Впрочем, я не сталкивалась с этим репертуаром, пока не пошла учиться музыке дальше.

В детстве я постоянно общалась с культурами прошлого, потому что мои родители были археологами. На каникулах мы посещали музеи и старинные церкви. Понимание того, что люди прошлого жили совсем по-другому, но при этом имели много общего с нами сегодняшними в том, что касалось забот, страхов, желаний, потребностей, было для меня очень ясным с самого раннего возраста. Возможно, именно поэтому, когда в подростковом возрасте я стала больше интересоваться музыкой более ранних культур, я воспринимала ее как не очень далекую от меня. Даже когда тексты относились к другому культурному контексту, чем мой (например, литургическая музыка), я чувствовала, что она имеет отношение ко мне, поскольку мы все разделяем одну и ту же человеческую природу. Она казалась мне знакомой, хотя и странной, возможно, как иностранный язык, но не как звуки, издаваемые инопланетными существами.

ДР: Был ли какой-то поворотный момент? Или это была череда разных событий?

ХМ: Я не думаю, что был какой-то один момент. Все было очень постепенно. Я уже изучала старинную музыку, училась на барочном отделении в базельской Schola Cantorum. Мне просто становились все более и более интересными ранние произведения. Сначала мне очень нравилась музыка Ренессанса, особенно фроттола и более простые формы с большим количеством текста. Я продолжила погружаться все дальше и дальше. Меня очень завораживали средневековые рукописи и эта серая зона между нотацией и импровизацией, в которой приходилось как-то разбираться. Но это не был какой-то один опыт, это был долгий и плавный путь открытий.

Если говорить именно про григорианское пение, то я выросла не в церковной структуре и не в католической среде, поэтому месса и все ритуалы, связанные с ней, были для меня чуждыми. Когда я поступила на обучение в Schola, одним из моих предметов была григорианика, и мы изучали средневековую литургию. Большинство моих коллег, которые, как и я, не принадлежали к этому миру, просто не слишком интересовались этим предметом, но меня каким-то образом затянуло. Я начала читать об этих ритуалах и была очарована. Я прочла Western Plainchant[177], но поворотной книгой (были и другие, но именно эта книга приходит сейчас на ум) стала With Voice and Pen Лео Трейтлера[178]. Читая эту книгу, я почувствовала, что нашла то, что искала: мой интерес к связи с прошлым и средневековым умонастроением через ритуал и музыкальная культура, в которой я выросла и которая была ориентирована на устности, импровизации, передаче без нотации, слились в этой книге воедино. Именно такой подход я хотела применить к этой музыке.

ДР: Что было такого в средневековой музыке, что привлекало ваше внимание? Была ли это та серая зона между нотацией и импровизацией, как вы сказали? Или это было что-то другое?

ХМ: Я думаю, что сначала это была модальность[179], которая не действует вертикально, но обладает этакой текучестью. Когда я была подростком, я очень сильно увлекалась игрой на гитаре и импровизацией. Мне нравилось в этой музыке то, что я как интерпретатор не придерживаюсь догм вроде «это должно быть сделано вот так». В средневековой музыке есть некая открытость, в которую ты должен привнести что-то свое, и я думаю, что для меня это было вдохновляющим.

Меня также привлекала таинственность. Во время учебы я несколько разочаровалась в барочной музыке (на какое-то время; но больше этого не чувствую), потому что мне казалось, что там было так много правил, так много трактатов и учителей, которые говорили мне: «Вот как это делается». Некоторых коллег расстраивало, что мы многое не знаем о средневековой музыке, но для меня эта тайна была приглашением к исследованию, а затем – и к пробуждению воображения, и это все казалось освобождающим.

ДР: Что привлекает вас в средневековой музыке сегодня?

ХМ: Сегодня это то, чем я занимаюсь. Мне нравится, что другие люди занимаются другими вещами. Мне нравится это разнообразие: существует так много разных подходов! Некоторые люди создают огромные ансамбли, которые, по сути, являются камерными оркестрами и исполняют средневековую музыку; другие выступают одни на сцене: поют или играют на инструменте. Могут быть различные голоса. Я слышала огромные вагнеровские голоса, исполняющие этот репертуар. Им, конечно, нужно сосредоточиться, чтобы избежать чрезмерного вибрато, но я имею в виду, что для исполнения этой музыки не обязательно нужен традиционный английский хоровой голос. Впрочем, последнему гораздо проще, пока он находится в рамках текста и чистых интервалов, чем вагнеровскому певцу с огромным вибрато, которому эта музыка просто меньше подходит. Тем не менее, в этой музыке есть большие звуковые возможности. Я иногда слушаю нью-эйдж-подход к средневековой музыке, когда все покрыто синтезаторным бурдоном. Мне самой это не нравится, но это не запрещено. Так что всякий раз, когда я хожу на концерты своих коллег, я думаю, как же здорово видеть, насколько разнообразны результаты.

Лично меня все больше и больше привлекает творческий аспект в средневековой музыке: необходимость использовать воображение вместе с историческими знаниями. Это создает неуверенность, потому что меня легко могут обвинить в том, что я вообще не делаю средневековую музыку, что я все выдумала. Но для меня это искра творчества, мне интересно общаться с этими людьми и их музыкой, их мыслями, желаниями и чувствами. Я чувствую себя ближе к ним, когда задействую свое воображение и творчество, чем когда боюсь ошибиться, сделать так, чтобы это звучало не так, как должно. Сейчас я предпочитаю ошибаться в предположениях о том, как она звучала, и быть вдохновленной и живой, чем быть достоверной в своих исследованиях, но стесненной в выражениях из-за страха быть обвиненной в немузыкологичности. Если мои эксперименты с этой музыкой вдохновят музыковедов, я буду рада; я верю, что это возможно. Если музыковеды захотят отвергнуть меня как что-то антинаучное, я не могу их винить, потому что мой метод не является чисто музыковедческим. Однако я бы возразила, что все мы по своей природе воспринимаем все, даже науку, через собственную призму. Будучи людьми, мы не можем делать иначе. Архимедова точка [опоры. – Д. Р.] недостижима.

ДР: Почему вы решили исполнять средневековую музыку?

ХМ: Для меня главной причиной были тексты: мне нравилось рассказывать истории. Потом я наслаждалась, опять же, этой серой зоной между импровизацией и следованием рукописи. Я очень много изучала этот репертуар. Но в конце концов мне пришлось оставить это. Мне нужно находить творческие решения, и именно это и вдохновляет меня на то, чтобы оставаться в этой сфере. Я не знаю, каково это было – быть в средневековом умонастроении и исполнять средневековую музыку, но я могу строить свои предположения, свои хорошо обоснованные предположения. Думаю, что в процессе работы я использую двусторонний подход: иду назад во времени и пытаюсь подробраться к средневековой музыке, но также иду вперед и привношу в нее что-то современное. Так что это своего рода путешествие во времени.

ДР: Что кажется наиболее важным в средневековой музыке сейчас, в том виде, в котором она звучит сегодня?

ХМ: Не думаю, что я поняла вопрос.

ДР: Простите, попробую перефразировать. Средневековая музыка сейчас не такова, какой она была в те дни. Это в каком-то смысле вымысел?

ХМ: Да.

ДР: Я имею в виду, что у нас нет средневековой музыки самой по себе: сейчас у нас есть исторически информированные или не исторически информированные представления. Это своего рода новый, современный материал. Как вы это воспринимаете? Чувствуете ли вы разницу между двумя мирами средневековой музыки и средневекового исполнения сегодня? Как вы к этому относитесь?

ХМ: Я думаю, что это очень личное по своей природе – то, что мы делаем с этой музыкой. Конечно, есть такие группы людей, которые делают похожий эстетический выбор. Я имею в виду, что есть некое звучание, которое исходит от базельской Schola Cantorum, от ее средневекового факультета. Оно узнаваемо, и когда вы услышите, например, на Бостонском фестивале старинной музыки ансамбль выходцев из Schola, вы наверняка сразу его узнаете. Но я бы также сказала, что поскольку это личное, то чем больше человек действительно занимаются этой музыкой, тем более она становится его делом и приобретает гораздо более индивидуальный характер. Я знаю, что из-за того, что это личное, люди имеют зачастую категоричные мнения о средневековой музыке. Есть ансамбли, которые ненавидят друг друга до глубины души. Я знаю об этом, но не присоединяюсь к этому, потому что мне не так уж интересно, кто прав, я не думаю, что кто-то вообще прав, в каком-то смысле. Меня больше интересует разнообразие. Конечно, мне нравится не все, что я слышу, но это, опять же, моя личная реакция, а не оценочное суждение о том, хорошая это средневековая музыка или нет.

Вы можете относиться к этой музыке более или менее информированно. Есть люди, которые берут какое-нибудь произведение Машо и превращают его в песню, весьма далекую от того, что вы увидите в манускрипте, а некоторые еще и неправильно произносят слова, изменяют их или что-то подобное. Но разве это само по себе не средневековый подход? Ведь вы постоянно видите контрафакты и читаете описания того, как кто-то поет песню, а потом играет ее или пальцами ног, или в обратном порядке, или еще как-то. В этой музыке всегда заложена какая-то игра. Я думаю, что общая проблема классической музыки в том, что мы пытаемся создать эти своего рода… как бы это лучше сказать… фиксированные наборы песен или пьес, которые должны исполняться именно таким образом. Мне кажется, все наоборот: чем дальше мы уходим в нотацию или чем больше мы погружаемся в культуры, которые не работают с нотацией, тем больше мы видим это. Так что да, я не обязана любить все, что слышу, но я принимаю этот опыт и ничего не имею против метал-групп, исполняющих Douce Dame Jolie[180], если они хотят это делать.

Очевидно, что существуют разные подходы к исполнению средневековой музыки. Конечно, мы далеки от средневекового звукового ландшафта, если используем большой оркестр (как, например, в Carmina Burana Карла Орфа) или синтезаторные бурдоны. Существуют различные школы и подходы к этой музыке, исходящие более из музыковедческих установок. Некоторые из них имеют столь фундаментальные разногласия между собой, так что неясно, что именно правильно, а что – нет. Я считаю полезным вести дискуссию и быть открытыми к различным исторически обоснованным подходам. Я не вижу смысла высмеивать или обесценивать подходы, которые не ставят своей целью быть исторически достоверными, какие, например, встречаются у металл-групп. Когда я сталкиваюсь с людьми, которые, например, играют на «средневековых» ярмарках и считают себя средневековыми музыкантами, трубадурами и т. д., я рассказываю им, как и почему то, что я делаю, немного отличается, не обесценивая того, что делают они. Реакция, которую я часто получаю, заключается в том, что они находят восхитительным то, что некоторые люди так глубоко погружаются в изучение этой музыки. Я редко чувствую, что меня высмеивают или что люди не могут понять разницу между нашими подходами.

ДР: Как вы выбираете музыку для исполнения? Что для вас в ней наиболее важно?

ХМ: Поскольку я певица, я хочу, чтобы текст был каким-то образом либо трогательным, либо смешным, либо очень грустным, либо просто жутким, так что когда я читаю текст, то хочу, чтобы меня пробирала дрожь. Для меня все начинается с текста.

ДР: Хорошо, значит, это текст, и затем может быть убедительная музыка или не очень убедительная музыка. Как выбирать между мелодиями?

ХМ: Очень часто у этих текстов нет мелодий! К счастью, мне удается их придумывать. Но когда они у меня есть, то, конечно, хочется, чтобы они были захватывающими. И не в диапазоне терции или чего-то подобного. Но даже в этом случае мне может быть интересно работать с ними по-настоящему творчески. Думаю, для меня текст стоит на первом месте, что, конечно, звучит разочаровывающе для музыканта, но это так.

ДР: Что является самым важным в музыкальной реконструкции для вас?

ХМ: Это зависит от того, что я делаю. Например, при реконструкции миннезанга существует возможность использовать большое количество дошедших до нас исторических источников. Есть целый интонационный словарь, который можно использовать и быть уверенной в том, что мои реконструкции близки к музыкальному языку того времени и конкретной культурной среде. Когда я имею дело с чем-то вроде «Эдды», то мне приходится искать свой контекст в гораздо более широком смысле. Там это будут более ладово ориентированные решения. В одном из проектов мы рассматривали римюр[181], который также представляет собой очень простые мелодии, повторяющиеся снова и снова для передачи текста. Я бы не стала делать этот материал в более лирическом стиле, который ассоциируется у меня с миннезангом, потому что он очень текстуальный, очень схематичный, удобный для длинных текстов, для передачи длинной истории, а не для демонстрации красоты мелодии. Для текстов «Эдды» я использовала более простые звуковые паттерны, сравнимые, возможно, с псалмодией, просто чтобы дать себе свободу двигаться по тексту быстрее и сфокусировать внимание слушателей на том, что происходит в содержании, не зацикливаясь на мелодической форме и не теряясь в мелодии. Петь сложную мелизматическую мелодию, одновременно рассказывая большой объем текста, вокально чрезвычайно сложно, и я сомневаюсь, что сказители, приступавшие к песне длиной в час, решались на это. Когда певец звучит напряженно, то это еще и отвлекает от текста.

ДР: Как именно вы решаете строить инструментальное сопровождение? Какими принципами вы руководствуетесь?

ХМ: Это зависит, опять же, от того, что я делаю. Очень часто я играю мелодию, которую пою, на инструменте. Мой инструмент – арфа, так что у нее тоже есть свои особенности. Если бы я была флейтисткой, у меня были бы совсем другие подходы, потому у моего инструмента могут быть ноты большей длительности, но я не могла бы играть многоголосие. Длительность моих нот была бы ограничена дыханием, как и у певца, верно? Совсем иная ситуация у виелиста, который может в принципе иметь звук бесконечной продолжительности и, который притом может играть полифонию. У арфы очень короткая продолжительность звучания, это почти ритмический инструмент. Вы можете играть паттерны и сплетать вещи воедино с арфой, и сыграть быстрые вещи, которые звучат сложно, но таковыми не являются. С арфой удобно подчеркивать какие-то моменты. Наверное, это похоже на аккомпанемент клавесина: вы можете что-то подчеркнуть или сыграть интерлюдию, но ваше основное качество – ритмическое. Поэтому я часто играю свою мелодию на арфе. Затем, уже обнаруживая какие-то паттерны, я замечаю: «Ага, здесь она переходит с этой кварты на эту», и пытаюсь понять, как я могу играть с этими двумя квартами и что это даст для моего аккомпанемента? Нахожусь ли я в созвучии со своим финалисом[182] или нет? А где я не хочу показывать это, проскользить по нему? Где я хочу это подчеркнуть? А где я не хочу показывать это, проскользнув мимо? И есть ли другие созвучия, которые я могу более или менее подчеркнуть? Это также зависит от того, что именно я пою, – иногда текст несется вперед, иногда есть пауза или какое-то важное выражение, и я нахожу что-то другое. Это мой личный стиль, вы можете сделать что-то другое, конечно. Но я также часто делаю так: я играю больше там, где меньше пою. То есть в тот момент, когда я делаю вдох или собираюсь закончить фразу, инструмент подхватывает ее. Таким образом, энергия идет дальше, это своего рода система волн. Это помогает мне не останавливаться. Если я делаю все одновременно, то можно легко потерять текст, слишком сильно увлечься акцентами. А так – это словно диалог. Нет, это почти как комментарии друг к другу. Я нахожу это полезным.

ДР: Допустим, у вас есть современная мелодия, а вас просят переделать ее на средневековый лад. Что бы вы сделали?

ХМ: Современная мелодия? У нас много современных мелодий, которые тоже работают модально. Если вы возьмете песню Леди Гаги, это будет довольно просто, потому что она обычно ладова. Если вы дадите мне, не знаю… атональную композицию, это будет гораздо сложнее.

ДР: Хорошо, а что бы вы сделали с мелодией Леди Гаги? Как бы вы сделали ее средневековой, по крайней мере, для вас?

ХМ: Ну, на примере поп-песни я бы выяснила, в каком она ладу. Так я бы узнала, где находятся мои полутоны, и к этому времени у меня уже были бы идеи о том, как я могу аккомпанировать мелодии. Если есть какие-то акциденции, я подумаю, как их смягчить или использовать меньше, чтобы не потерять лад. Модуляции будут сложной задачей. Они случаются, но это зависит от конкретного случая, я думаю. И да, я имею в виду, что сейчас я больше говорила об одноголосии. Если я буду делать это как песню из Кодекса Шантийи, то это будет совершенно другой процесс создания контрафакта.

ДР: То есть для вас «средневековость» прежде всего связана с модальностью, так?

ХМ: Да, я думаю, что для раннего Средневековья – это одна из главных характеристик. Средневековая музыка, которой я занимаюсь, в основном одноголосная и ладовая. Я также работаю с полифонией, но все же в большей степени с ладовой, например с органумом. Лично я не специалист по позднесредневековым произведениям, где более применим стиль, основанный на полифонии и где композиция начинает возникать скорее на странице, чем из импровизационных приемов.

ДР: Что бы вы посоветовали слушать: какого композитора или какой жанр?

ХМ: Анонима, прежде всего.

ДР: Зашли с козырей.

ХМ: Я лично слушаю довольно мало средневековой музыки в свободное время, так что, возможно, я не самый подходящий человек для этого вопроса. Мне нравится, когда я слышу, как коллеги занимаются одноголосной песней, и часто мне больше всего нравятся самые простые варианты: один певец, один или два инструмента. Мне нравится слышать, когда голос певца диктует энергию песни, а не какой-то навязанный ритм, которому все подчиняется. Но это мой личный вкус.

Я знаю, что многим людям интересно слушать органум, потому что это достаточно просто: не обязательно хорошо знать латынь, не нужно быть очень погруженным в культуру. Это впечатляет, когда слышишь такую текучесть звука. Я бы не рекомендовала слушать песнопения современных монахов, потому что очень часто их пение очень равномерное и не особенно интересное. Я думаю, что вы можете делать более музыкальные вещи с этим репертуаром и открыть его в более средневековом ключе, найти кого-то, кто следует за невмами, кто следует указанным темповым указаниям и т. д.

ДР: На что бы вы посоветовали обратить внимание при прослушивании органумов?

ХМ: Это зависит от человека. Я бы сказала, что самое захватывающее – это смена натяжения, когда происходит смена ноты в нижнем голосе, vox principalis. Существует напряжение, предшествующее этой смене, и оно делает все более ярким. Да, я бы посоветовала прочувствовать это, но я не думаю, что это то, что можно как-то проанализировать. Это нужно прежде всего испытать на себе.

Избранная дискография Ханны Марти

2018 – Sequentia. Boethius: Songs of Consolation.

2019 – Ensemble Labyrinthus. Carmina Anglica.

2020 – Stef Conner. Riddle Songs.

2022 – Ensemble Moirai. Blood Treasure, Woven Fate.

2022 – Ensemble Moirai. Wa vunde man sament so manic liet? Songs from the Codex Manesse.

2023 – Per-Sonat. Orpheus’ Echo. A Carolingian Soundscape.

Пьер Амон

Флейтист. В 1980-е работал с Ensemble Gilles Binchois, c инструменталистами которого – Бриджит Лен и Эммануэлем Боннардо – создал ансамбль Alla Francesca. Вместе с Alla Francesca, сольно, а также в сотрудничестве с другими музыкантами записал более двух десятков дисков со средневековой музыкой. Профессор Лионской консерватории.

Интервью 2006 года

Данил Рябчиков: Каким было ваше первое впечатление о средневековой музыке? Возможно, были концерт или книга, которые захватили вас и обратили ваше внимание на этот репертуар?

Пьер Амон: Настоящим потрясением и открытием средневековой музыки для меня стали три пластинки The Art of Courtly Love Дэвида Манроу, которые я купил в 15 лет в Англии, где учился на языковых курсах. Спустя несколько месяцев в летнем музыкальном лагере я открыл для себя блокфлейту. Я влюбился в этот инструмент – настоящий двигатель той «новой» старинной музыки, все чаще звучавшей на французском радио, – который легко позволял играть в ансамбле даже при невысоком уровне подготовки. Я тут же организовал вместе с несколькими друзьями ансамбль блокфлейт, и мы принялись за поиски репертуара.

В отличие от многих других флейтистов, я с самого начала обратился к средневековой музыке; интерес к барочной музыке пришел сам собой вместе с лучшими сонатами для блокфлейты, но они, как мне казалось, не могли сравниться с шедеврами Машо и Дюфаи.

ДР: Какой средневековый репертуар вы предпочитаете исполнять или слушать?

ПА: Чем дальше, тем больше меня завораживает музыка вообще, которая остается для меня такой же загадкой, как сама жизнь или смерть. Для меня нет ничего приятнее, чем полностью погружаться в простую, но изящную мелодию, например плач или первое лэ Гильома де Машо. Мне все больше и больше нравится импровизировать. По натуре я путешественник, и обращения к другим репертуарам – барокко, современной музыке, музыке других народов – мне необходимы, чтобы утолить музыкальную жажду. Я пять лет изучал флейту бансури и индийскую музыку у знаменитого индийского музыканта Харипрашада Чауразия – и все это время меня не покидало восхищение. Если бы мне нужно было выбрать из всех учителей одного, я выбрал бы его…

Мне трудно сказать, какому репертуару я отдаю предпочтение. Для меня важна тонкость самой музыки. Я должен все же признать, что предпочитаю небольшие, соразмерные человеку ансамбли и сольное исполнение.

ДР: На каких инструментах вы играете (я знаю о блокфлейтах и волынках, а на каких еще)?

ПА: Я питаю пристрастие к духовым инструментам – можно сказать, я скорее Марсий[183], чем Аполлон. Помимо блокфлейт, двойных флейт, табор-и-пайпов[184] и волынок, я особенно люблю североиндийскую поперечную флейту, которую еще называют бансури. Меня интересуют и другие флейты народов мира, например колумбийская гайта[185], флейта североамериканских индейцев, двойная раджастанская флейта сатара – все эти инструменты я открыл для себя во время путешествий. Двадцать лет назад, когда я только начинал гастролировать по миру, в каждом городе я прежде всего спешил в местный музыкальный магазин. Но скоро, накупив поделок для туристов, я понял, что в этом нет смысла. Хорошие инструменты нельзя купить в таких местах (хотя бывают и исключения). Качество – скорее исключение, чем правило, и очень трудно раздобыть первоклассные народные инструменты. Впрочем, одна из причин упадка качества их производства – это обеспеченные западные туристы-покупатели: зачем тратить много времени на изготовление качественного инструмента, когда турист с карманами, полными долларов, все равно не заметит разницы? Инструменты, которые я приобрел во время моих скитаний, почти все попались мне случайно. Иногда требуется целая стратегия: подружиться с музыкантами, зарекомендовать себя у мастеров, но, прежде всего, – уметь воспользоваться возможностью, которая часто не предоставляется дважды. Но нужно уметь и отказываться от такой возможности. Так, во время моей последней поездки в Индию в 2004 году я побывал в деревне Барнава, затерянной в раджастанской пустыне недалеко от Джодпура. Это уникальная деревня, потому что ее жители играют на двойной флейте, которая называется сатара (или альгоза). К сожалению, мастера, изготовляющие эти флейты, живут на другом конце пустыни – теперь, после разделения Индии, это территория Пакистана, и товарообмен между деревнями стал редок. Те хорошие инструменты, которыми владеют жители Барнавы, были созданы одно-два поколения назад, и их, конечно, становится все меньше. Поэтому я быстро отказался от желания купить такую флейту, чтобы не лишать этих людей того, что им так необходимо.

ДР: Средневековая блокфлейта – что это? Каковы ее особенности и в чем специфика игры на ней?

ПА: Прежде всего это зависит от того, понимать ли французское flûte-à-bec как перевод английского recorder, то есть только как флейту с восемью дырочками [с отверстием для большого пальца, необходимым для того, чтобы добиться высоких обертонов, не прилагая излишних усилий. – Д. Р.], или же включать в это понятие различные свистковые [с тремя, четырьмя и шестью дырочками. – Д. Р.] и двойные флейты. Двойные флейты и флейты с тремя дырочками наиболее широко представлены в средневековой иконографии. Конечно, следовало бы более подробно развить эту мысль, рассматривая различные века и страны, но это выходит за рамки нашей беседы. Все вышеперечисленное – это инструменты профессиональных менестрелей.

Блокфлейта с восемью дырочками [с одним отверстием для большого пальца для передувания на октаву. – Д. Р.], судя по всему, появилась позже, в XIV веке, в образованных и обеспеченных кругах. Она была призвана заменить певца или поддержать его, добавляя контрапункт и полифонию. Это отверстие для передувания октавы позволяет добиться мягкого звучания верхнего регистра, слитного с нижним. У флейт с тремя и шестью дырочками верхний регистр гораздо сильнее нижнего; в результате контрапункт и полифония звучат на этих инструментах не так хорошо, поэтому и возникла блокфлейта.

Для блокфлейт в еще большей мере, чем для одноручных [флейт с тремя дырочками, на которых играют одной рукой. – Д. Р.] и двойных флейт, образцом был человеческий голос. Поскольку самые ранние из сохранившихся трактатов о музыкальных инструментах относятся к эпохе Возрождения, каждый исполнитель должен создавать собственную технику, отталкиваясь от вокала как от образца. Проблема состоит в том, чтобы понять, как могли петь в Средние века. Пользуясь случаем, я советую всем исполнителям средневековой музыки прочесть прекрасную работу Тимоти МакДжи The Sound of Medieval Voice[186], которая дает представление о богатстве красок, нюансов, микроинтервалов, артикуляции, орнаментации – словом, всего того, чего зачастую не хватает современным интерпретациям этой музыки.

ДР: Как вы изучали средневековую музыку и игру на средневековой флейте?

ПА: Не только в средневековой музыке, но и в игре на блокфлейте я в основном самоучка. У меня нет никакого консерваторского диплома, и я не получил никакого академического образования. Я родом из сельской глубинки, где во времена моего детства было туго с культурными учреждениями – например, там даже не было музыкальной школы. Поэтому мне приходилось как-то выкручиваться самому: я много слушал радио и те пластинки, которые удавалось раздобыть.

Потом, когда я уже учился в Париже, во Франции начало бурно развиваться средневековое исполнительство, и мне удалось этим воспользоваться: я посещал мастер-классы Франца Брюггена и Studio der frühen Musik, но главное – присоединился к Еnsemble Gilles Binchois сразу после его создания. Я сформировался как музыкант уже в процессе – много читал, посещал занятия по семиотике и контрапункту, проходившие то там, то здесь, интересовался народной музыкой и стремился познакомиться с ее исполнителями, но прежде всего – много практиковался самостоятельно в игре на инструментах. Что касается блокфлейты, то ею я специально занимался с Вальтером Ван Хауве, которому я по-настоящему обязан пониманием техники игры на этом инструменте. Но средневековая музыка была моим собственным «секретным садом», который я предпочитал исследовать самостоятельно, без проводника.

ДР: Вы один из немногих исполнителей средневековой музыки, играющий на двойной флейте. Расскажите, пожалуйста, об этом необычном инструменте.

ПА: Этот инструмент, дошедший до нас из классической древности, был в XIII–XIV веках гораздо более распространен, чем блокфлейта. Двойная флейта встречается в средневековой иконографии даже чаще, чем простая флейта (см. статью Энтони Роуланда-Джонса (Antony Rowland-Jones) в журнале Early Music за ноябрь 2005 года^61). Ее следует рассматривать не как инструмент для полифонии, а как идеальный инструмент для монодии. Подобно виеле, снабженной двумя струнами, она позволяет переводить мелодию из одной трубы в другую и при этом дает возможность аккомпанировать себе бурдонами, исонами, контрапунктными вкраплениями, аккомпанементом в квинту… Репертуар двойной флейты – определенно монодия, а не некая гипотетическая замысловатая полифония, которая ныне бесследно исчезла.

ДР: Вы известны и как солист, и как участник средневековых ансамблей. Есть ли какая-то специфическая разница между сольной игрой и игрой в ансамбле?

ПА: Это непростой вопрос. Самое важное – обладать одновременно воображением и умением слышать. Право окончательного решения должно всегда принадлежать чувствам, а не рассудку. То, что в средневековой иконографии вам встретилось изображение инструмента, еще не означает, что он обязательно будет хорошо звучать в реальном консорте. Все зависит от качества инструментов, от их тембрального спектра, часто – и от акустики зала. Нередко бывает, что мы, если есть возможность, меняем инструментовку из-за особенностей акустики. То же и с вокалом. Проблема октавного переноса, с которой часто сталкиваются исполнители средневековой музыки, пока не решена окончательно из-за отсутствия в Средние века инструментов низкого тембра. Все зависит от тембрального спектра вокалистов и инструментов, а также от акустики зала и… от восприятия слушателей. Очевидно, что музыкант, сведущий в гармонии, слышит не так, как тот, чье ухо привычно к музыке народов мира.

ДР: Вы играли со многими музыкантами. С кем вам нравится играть больше всего?

ПА: Ответ на этот вопрос требует известной дипломатичности. Но я все же назову тех, с кем люблю играть больше всего, в надежде, что те, кого я не упомяну, за это на меня не обидятся… или, что еще лучше, не прочитают это интервью. Больше всего мне нравится играть с вдохновенными музыкантами, у которых, так сказать, есть «антенны», которые умеют слушать. Я люблю, чтобы мои партнеры были сильными музыкальными индивидуальностями и могли обсуждать мои идеи и спорить, но в атмосфере взаимоуважения и дружбы. Я не переношу ансамбли, в которых исполнители все время оценивают друг друга и противостоят друг другу музыкально и просто по-человечески. Отношения – это самое главное. Коллектив, с которым мы играем в Alla Francesca программу Istanpitta, просто идеален. Я предпочту скорее адаптировать программу, чем заменить исполнителя, который не может участвовать в концерте. С молодым баритоном Марком Мойоном и виелисткой Вива Бьянкалуной Биффи мы записали диск, в основе которого – полная версия (12 двойных строф) первого лэ Машо Loyauté que point ne delay. Теперь мы гастролируем с этой программой, получая огромное удовольствие, потому что мы полностью сыгрались и понимаем друг друга почти без слов. По тем же причинам я очень люблю играть с Жорди Савалем и его музыкантами. Конечно, не могу не упомянуть моих коллег по Alla Francesca: Брижитт Лен и Карло Риццо.

Избранная дискография Пьера Амона

1987 – Ensemble Gilles Binchois. Triste plaisir et douleureuse joye. Binchois / Dufay: Ballades, Rondeaux, Lamentation.

1989 – Ensemble Gilles Binchois. Le vray remeˋde d’amour. Machaut: Ballades, Rondeaux, Virelais, Motets.

1991 – Ensemble Gilles Binchois. Fontaine de grace. Jehan de Lescurel: Ballades, virelais et rondeaux.

1991 – Alla Francesca. Francesco Landini and Italian Ars Nova.

1992 – Ensemble Gilles Binchois. Les Escholiers de Paris. Motets, Chansons et Estampies du XIIIe sieˋcle.

1994 – Alla Francesca & Alta. Ciconia: Motets, Virelais, Ballate, Madrigals.

1995 – Pierre Hamon. Lucente Stella. Moyen Age – XXe sieˋcle.

1995 – Alla Francesca. Llibre Vermell de Montserrat. Cantigas de Santa Maria.

1995 – Alla Francesca. Gautier de Coincy. Les Miracles de Nostre-Dame.

1996 – Alla Francesca. Richard Coeur de Lion. Troubadours et trouveˋres.

1997 – Alla Francesca. Beauté parfaite. L’Automne du Moyen Age – Chansons des XIVe et XVe sieˋcles.

1997 – Alla Francesca & Alta. Armes, amours.

1997 – Ensemble Gilles Binchois. Gilles Binchois: Mon souverain desir.

1998 – Ensemble Gilles Binchois. Le Jugement du Roi de Navarre. Machaut: Ballades, motets, virelais et textes dits.

1999 – Gérard Lesne & Alla Francesca. D’amours loial servant. Chansons d’amour franc¸aises et italiennes des XIVe et XVe sieˋcles.

2000 – Alla Francesca. Cantigas de Santa Maria.

2001 – Alla Francesca. Le Roman de la Rose.

2003 – Pierre Hamon, Alla Francesca, Carlo Rizzo. Istanpitta. Musiques de feˆte aˋ la cour des Visconti en Italie aˋ la fin du XIVe sieˋcle.

2004 – Discantus & Alla Francesca – Sur la terre comme au ciel. Un jardin au Moyen-Aˆge.

2005 – Alla Francesca. Tristan et Iseut.

2006 – Marc Mauillon, Vivabiancaluna Biffi, Pierre Hamon. L’amoureus tourment. Machaut et l’ancienne forge.

2008 – Hespèrion XXI – Estampies & Danses Royales.

2009 – Alla Francesca. Mediterranea.

2009 – Pierre Hamon. Hypnos.

2009 – Marc Mauillon, Angélique Mauillon, Vivabiancaluna Biffi, Pierre Hamon. Guillaume de Machaut: Le Remeˋde de Fortune.

2009 – La Capella Reial de Catalunya, Hespèrion XXI et al. – Le Royaume oublié – The forgotten Kingdom.

2013 – Marc Mauillon, Angélique Mauillon, Vivabiancaluna Biffi, Pierre Hamon. Machaut: Mon chant vous envoy.

2014 – Alla Francesca. Juifs et Trouveˋres. Chansons juives du XIIIeˋ sieˋcle en ancien franc¸ais et hébreu.

2014 – Alla Francesca. Trobar & Joglar.

2015 – Vivabiancaluna Biffi / Pierre Hamon. Ondas.Martín Codax: Cantigas de Amigo.

2023 – Trobar Project – Exils – Celles qui restent, Celles qui partent… Chants des femmes au Moyen Aˆge.

Вива Бьянкалуна Биффи

Виелистка, участница ансамбля Alla Francesca и проекта с Марком Мойоном и Пьером Амоном, в рамках которого были записаны несколько дисков с музыкой Гильома де Машо. Участвовала в записях и концертах других ансамблей, исполняющих старинную музыку.

Интервью 2007 года

Данил Рябчиков: Каким было ваше первое впечатление о средневековой музыке? Возможно, были концерт, диск или книга, которые захватили вас и обратили ваше внимание на этот репертуар?

Вива Бьянкалуна Биффи: Мне было 14 лет, и я играла «концерт» с современным квартетом, за который нам заплатили купоном, который нужно было потратить в музыкальном магазине. Я купила несколько дисков с классической музыкой, и на оставшуюся двадцатку решила купить диск с Машо в исполнении Studio der fru¨hen Musik. Мне всегда нравилось Средневековье, так что я захотела услышать музыку того времени… Я даже не знала, сохранилось ли что-то подобное. Я была удивлена: это звучало очень странно, но в то же время очаровательно! Я не думала о средневековой музыке до тех пор, пока мне не исполнилось 21, когда я случайно снова нашла этот старый диск в коробке, после чего решила поехать в Базель и попробовать сдать экзамен в Schola Cantorum. Все получилось, и я начала заниматься с одним из исполнителей диска, который купила семь лет назад! Просто сказка!

ДР: Какой средневековый репертуар вы любите исполнять? Каковы ваши предпочтения в области жанров, стилей, периода, авторов?

ВБ: Мне нравится практически все, но я все более и более обращаю внимание на итальянскую музыку. Очень важная вещь – это качество исполнения… и наше внутреннее знание о музыке, которую мы решили исполнять.

ДР: Вашим первым инструментом была виолончель. Что для вас было самым сложным при переходе от виолончели к средневековой виеле?

ВБ: Прежде всего, как вы знаете, на виеле используется иная техника правой руки, так что очень важно освоиться с новой позицией. Но столь же важным является понимание изменения стиля и эстетики. Как только становится ясным, что именно мы хотим извлечь из инструмента (любого инструмента или голоса), мы можем разработать технический метод достижения этого. Хорошее классическое владение инструментом может помочь нам в этом, но оно должно быть дополнено иными качествами… и огромным уважением к музыке, которую мы любим!

Самая большая проблема игры на средневековом инструменте в том, что на нем часто играют в барочной технике. Я работаю сейчас над дидактическим методом для техники смычка на средневековой виеле и ренессансной гамбе, основанной на вокальной технике, с артикуляцией, зависящей от «текста».

ДР: На каких инструментах вам больше всего нравится играть?

ВБ: Мой любимый инструмент – средневековая виела (копия итальянского инструмента XIV века), но в конце 2008 года у меня будет еще один инструмент, который называется виола бастарда, чтобы исполнять фроттолы с более «филологичным» инструментом.

ДР: Cоло-исполнительство было типичным для Средневековья. Но сейчас ваш опыт пения и аккомпанирования себе на виеле почти уникален. Почему так?

ВБ: Я полагаю, что, как и общество, мы все более тяготеем к специализации. Уровень, необходимый для концертного исполнительства, очень высок, и нелегко достигнуть необходимого качества, будучи мультиинструменталистом или певцом-инструменталистом. Ведь даже позиция инструмента – это все еще большой вопрос. Известно, например, что исполнители на виеле могли держать свой инструмент как на колене, так и на плече… Сейчас, в зависимости от инструмента, мы выбираем одну из позиций. Я не могу даже представить себе, что смогу сыграть на виеле в скрипичной позиции… Для меня это то же самое, что играть на блокфлейте: ни за что!

ДР: Я слышал, как вы пели один из голосов в полифонии, играя на виеле другой. Это звучало великолепно! Но ведь это довольно сложно. Как вы с этим справляетесь? Не могли бы вы раскрыть какие-то секреты?

ВБ: Большое спасибо за ваши добрые слова! Сейчас я продвинулась в этой работе еще дальше: последняя программа, над которой я работаю, состоит из произведений, в которых смычковый инструмент ведет две или три линии, а голос поет основную партию… Это очень увлекательно!

Многие также задавали мне этот вопрос, поскольку люди думают, что это очень сложно… Я обычно отвечаю, что это очень просто, поскольку именно это было первым, с чего я начала в этой музыке! На моей виеле есть лады, так что я не должна заботиться о подстройке моих пальцев, когда играю. Можно смотреть в ноты, но лучший способ начать – это хорошо знать вокальную партию (лучше – наизусть) и таким образом сконцентрироваться в процессе пения на инструментальной партии, стараясь играть линию, контрапункт – подобно тому, как мы это обычно делаем, – с тем же вниманием и желанием сделать музыку… Всегда важно в музыке держать линию и никогда не отводить инструменту роль простого аккомпанемента. Я знаю нескольких вокалистов, аккомпанирующих себе, главным образом, на щипковых инструментах. Вообще-то это несколько менее сложно, поскольку основная проблема со смычковыми инструментами – сохранять звук, подобный голосу. Ясно, что такой проблемы не существует для щипковых инструментов. Также, я полагаю, непременно нужно быть добротным инструменталистом (это означает годы обучения, что вы очень хорошо знаете), хорошим певцом (это также означает годы учебы) и, что более важно, музыкантом (то есть быть цельной личностью с широким культурным, а не только музыкальным, кругозором и обладать способностью предстоять перед публикой безо всяких барьеров). Так что цель и путь к ней – не просто петь и играть, а исполнять музыку подобно тому, как мы играем на одном инструменте или поем.

ДР: Вы выступаете с различными ансамблями, в которых играют исполнители старинной музыки разных поколений. Есть ли разница между поколениями? Какова она?

ВБ: Честно говоря, мне не очень нравится мое музыкальное поколение… У нас есть тенденция впадать в ошибку, думая, что достаточно всего лишь сыграть безупречно, и дело сделано! Но музыка – это больше, чем любые безупречные звуки, следующие друг за другом… Музыка – это страсть, кровь, плоть… Это человеческое, и мы должны помнить об этом всегда, еще и для того, чтобы передать что-то публике… Эмоции важнее, чем ноты! Мне кажется, что в предыдущем поколении этого было больше, чем в нашем… Также потому, что они открывали эту музыку, а мы изучаем ее… Мне повезло играть с музыкантами старшего поколения, и я думаю, что я научилась тому, о чем невозможно прочесть в книгах!

Избранная дискография Вивы Бьянкалуны Биффи

2005 – Alla Francesca. Tristan et Iseut.

2006 – Marc Mauillon, Vivabiancaluna Biffi, Pierre Hamon. L’amoureus tourment. Machaut et l’ancienne forge.

2009 – Marc Mauillon, Angélique Mauillon, Vivabiancaluna Biffi, Pierre Hamon. Guillaume de Machaut: Le Remeˋde de Fortune.

2009 – Pierre Hamon. Hypnos.

2012 – Alla Francesca – Thibaut de Champagne. Le Chansonnier du Roi.

2013 – Marc Mauillon, Angélique Mauillon, Vivabiancaluna Biffi, Pierre Hamon. Machaut: Mon chant vous envoy.

2014 – Alla Francesca. Juifs et Trouveˋres. Chansons juives du XIIIè sieˋcle en ancien franc¸ais et hébreu.

2014 – Alla Francesca. Trobar & Joglar.

2015 – Vivabiancaluna Biffi / Pierre Hamon. Ondas.Martín Codax: Cantigas de Amigo.

2016 – Ensemble Discantus. Santa Maria. Chants aˋ la Vierge dans l’Espagne du XIIIe sieˋcle.

2020 – Alla Francesca. Variations amoureuses. French love Songs from the 13th Century.

Примечания

1 Кошелев В. А. О «медленном чтении» и адекватном понимании Пушкина // Литература в школе: научно-методический журнал. – 2013. – № 5. – С. 2–5. (Возможно, есть и более ранние источники этой истории, популярной в «ЖивомЖурнале» еще в нулевых годах XXI века.)

2 Боэций. Утешение философией / пер. В. Уколовой, М. Цейтлина. – М.: РИПОЛ классик, 2020. – С. 25.

3 Губайловский В. А. Пятый постулат // Русский журнал. – 2002.

4 Strabo W. Liber de exordiis et incrementis quarundam in observationibus ecclesiasticus rerum. – Harvard University, 1899.

5 Notker Balbulus Gesta Karoli Magni imperatoris / Haefele H. F. (ed.). – MGH. SSrG. Berlin, 1959.

6 Турский Г. История франков / пер. с лат., сост., примеч. В. Д. Савуковой. – М.: Наука, 1987. – С. 283.

7 Stevens J. Words and Music in the Middle Ages. – Cambridge University Press, 2008. – P. 330.

8 Hiley D. Gregorian Chant. – Cambridge University Press, 2008.

9 Krukenberg L. Sequence // The Cambridge History of Medieval Music / Everist M., Kelly T. F. (eds.). – Cambridge University Press, 2018. – P. 300–356.

10 «В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:1–3).

11 Vita et Miracula Sancti Godrici. – Durham, Benedictine cathedral priory of St Cuthbert.

12 von Bingen H. Liber Scivias, 1151.

13 Там же.

14 Аверинцев С. Поэзия Хильдегарды Бингенской (1098–1179). – М.: Наука, 1972.

15 Первое письмо Элоизы Абеляру // Абеляр П. История моих бедствий / пер. В. А. Соколова. – М.: Изд-во АН СССР, 1959. – С. 69. (Перевод адаптирован автором).

16 Абеляр П. История моих бедствий / пер. В. А. Соколова. – М.: Изд-во АН СССР, 1959. – С. 22. (Перевод адаптирован автором).

17 Абеляр П. История моих бедствий / пер. В. А. Соколова. – М.: Изд-во АН СССР, 1959. – С. 20.

18 Anderson G. A., Payne T. B. Early Latin secular song // New Grove Dictionary. – URL: https://www.oxfordmusiconline.com/grovemusic/display/10.1093/gmo/9781561592630.001.0001/omo-9781561592630-e-0000008471#omo-9781561592630-e-0000008471.

19 Баратынский Е. А. Муза (1830).

20 Fuller S. A phantom treatise of the fourteenth century? The Ars nova // Journal of Musicology 4 (1985–86). – P. 23–50.

21 Филипп де Витри / Википедия. Свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Филипп_де_Витри.

22 Филипп де Витри / Большая российская энциклопедия. – URL: https://bigenc.ru/c/filipp-de-vitri-766ba7.

23 Бродский И. А. Представление. – 1986.

24 Подробностям текстомузыкальной игры в этом мотете я обязан книге Анны Заярузной: Zayaruznaya A. The Monstrous New Art. – Cambridge University Press, 2015.

25 Боэций. Утешение философией / пер. В. Уколовой, М. Цейтлина. – М.: РИПОЛ классик, 2020. – С. 25.

26 Ливанова Т. Н. История западноевропейской музыки до 1789 года: учебник в 2 т. – Т. 1. – М.: Музыка, 1983. – С. 105.

27 Apel W. The notation of polyphonic music, 900–1600. – Cambridge, Mass., Mediaeval Academy of America, 1961. – P. 406.

28 Ливанова Т. Н. История западноевропейской музыки до 1789 года: учебник в 2 т. – Т. 1. – М.: Музыка, 1983. – С. 106.

29 Gu¨nther U. Der musikalische Stilwandel der franzo¨sischen Liedkunst in der zweiten Ha¨lfte des 14. Jahrhunderts: dargestellt an Virelais, Balladen und Rondeaux von Machaut sowie datierbaren Kantilenensa¨tzen seiner Zeitgenossen und direkten Nachfolger // Thesis (Ph. D). – Universita¨t Hamburg, 1957.

30 «Отчего, скажите, когда я слышу беседу юных художников – живописцев или скульпторов… Я могу следить за складом их мозгов, за их мыслями, целями, и редко слышу о технике – разве в случае необходимости. Отчего, не говорите, когда я слушаю нашу музыкальную братию, я редко слышу живую мысль, а все больше школьную скамью – технику и музык[альные] вокабулы?.. Быть может, я боюсь техники, ибо я плох в ней? Однако же за меня кой-кто постоит в искусстве и по этой части. Я например, терпеть не могу, когда хозяйка про хороший пирог, приготовляемый, а в особенности съедаемый, говорит: «Мильон пудов масла, пятьсот яиц, целая гряда капусты, 150 1/4 рыб»… Ешь пирог, и вкусен он, да как услышишь кухню, так и представляется кухарка или повар, всегда грязные, отрезанная голова каплунши на лавке, распоротая рыба на другой, а иногда и рядом, чья-нибудь кишка выглядывает из решета (словно пруссаки почтили посещением), а чаще представляется засаленный фартук, сморканье в него, в тот фартук, которым потом оботрут края блюда с пирогом, чтобы чище было… ну, пирог менее вкусен становится» (из письма М. П. Мусоргского В. В. Стасову, 12 июля 1872 года (письмо № 105): Мусоргский М. П. Письма и документы. – М. – Л.: ОГИЗ – Государственное музыкальное изд-во, 1932. – С. 220–228).

31 Андерсен Г. Х. Снежная королева / пер. А. В. Ганзена.

32 Smilanski U. Rethinking Ars Subtilior: Context, Language, Study and Performance, 2010 // PhD dissertation, submitted to the University of Exeter. – URL: https://www.academia.edu/5235547/Uri_Smilansky_Rethinking_Ars_Subtilior_Context_Language_Study_and_Performance_PhD_dissertation_submitted_to_the_University_of_Exeter_2010_.

33 См.: Fallows D. The most popular songs of the fifteenth century // The Cambridge History of Fifteenth Century Music / Busse Berger A. M., Rodin J. (eds.). – Cambridge University Press, 2015. – P. 787–801.

34 Эта максима приписывается разным музыкантам: от Элвиса Костелло до Фрэнка Заппы. В виде writing about music is as illogical as singing about economics («писать о музыке так же нелогично, как и петь об экономике») эта цитата появилась еще в 1918 году в New Republic. См. статью в «Википедии»: https://en.wikipedia.org/wiki/Writing_about_music_is_like_dancing_about_architecture.

35 Альба (жанр) / Википедия. Свободная энциклопедия. – URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Альба_(жанр).

36 В статье в «Википедии» указана ссылка на книгу Zemp J. Les poésies du troubadour Cadenet: édition critique avec introduction, traduction, notes et glossaire. – Berne, 1978. В статье Alba в New Grove Dictionary Стивен Хейнс пишет о существовании 19 альб. – URL: https://www.oxfordmusiconline.com/grovemusic/display/10.1093/gmo/9781561592630.001.0001/omo-9781561592630-e-0000000411?rskey=zmPU38&result=1.

37 См. статью Брайана Уоледжа: Woledge B. Old provencal and old french // Eos. An Enquiry into the Themes of Lovers’ Meetings and Partings at Dawn in Poetry / Hatto A. T. – London – Hague – Paris: Mouton, 1965. – P. 344–389.

38 Гираут де Борнель // Алисова Т. Б., Плужникова К. Н. Старопровансальский язык и поэзия трубадуров: учебное пособие. – М.: МАКС Пресс, 2011. – С. 131. (Перевод адаптирован автором.)

39 Например, кантига Eno nome de Maria CSM 70 восхваляет имя Девы Марии и каждую букву в нем (перевод А. М. Косс):

1. М – и МАТЕРЬ тут и МНОГО

МИЛОСТЕЙ по воле Бога,

К вечной МУДРОСТИ дорога

МИРНЫЕ стези святые.

2. А – сам АГНЕЦ Божий тут.

Хоры АНГЕЛОВ поют,

АЛЧУЩИЕ обретут

Добрые стези прямые.

3. Р – тут сил небесных РАТИ,

РАЙ, о РОЗА благодати,

Наша РАДОСТЬ, наша Мати,

Чужды нам пути другие.

4. И – здесь ИИСУС, и здесь

ИСТИНА, благая весть,

Здесь ИСАЙЯ нам и днесь

ИЗЪЯСНИТ слова благие.

5. Я – вот ЯКОРЬ, вот оплот,

Вот ЯВЛЕНИЕ с высот,

ЯСНЫЙ свет оно несет,

Перед ним бессильны злые.

40 Everist M. Discovering Medieval Song: Latin Poetry and Music in the Conductus. – Cambridge University Press, 2018.

41 Перевод Николая Эппле.

42 Розанов В. В. Религия и Зрелища (по поводу снятия со сцены «Саломеи» Уайльда) [впервые опубликовано: Русское слово. – 1908. – № 263].

43 Музыкальная эстетика западноевропейского Средневековья и Возрождения / сост. текстов и общая вступ. статья В. П. Шестакова. – М.: Музыка, 1966.

44 Перевод Михаила Иванова-Борецкого.

45 См. например: The Genre(s) of Medieval Motet // A Critical Companion to Medieval Motets / Hartt J. C (ed.). – Boydell Press, 2018. – P. 15–41.

46 См. например: Peraino J. Giving Voice to Love: Song and Self-Expression from the Troubadours to Guillaume de Machaut. – Oxford University Press, 2011.

47 Rohloff E. Der Musiktraktat des Johannes de Grocheo nach den Quellen neu herausgegeben mit Übersetzung ins Deutsche und Revisionsbericht // Media latinitas musica 2. – Leipzig: Gebrüder Reinecke, 1943. – P. 41–67.

48 Zayaruznaya A. Form and Idea in the Ars nova motet. – 2010. – URL: https://www.academia.edu/2063339/Form_and_Idea_in_the_Ars_nova_Motet.

49 Бальмонт К. Д. Я – изысканность русской медлительной речи… (1903).

50 (Quadruplum)

Три сестры

На берегу моря

Чистыми голосами пели.

Младшая была темноволосой,

И другу-брюнету сказала:

«Я темноволоса, и у меня темноволосым

Будет и Друг».

(Triplum)

Три сестры

На берегу моря

Чистыми голосами пели.

Средняя воззвала

К Робэну, своему другу:

«Вы меня добыли в ветвистом лесу,

Так верните меня туда!»

(Duplum)

Три сестры

На берегу моря

Чистыми голосами пели.

Старшая сказала:

«Следует любить прекрасную даму,

И сохранять ее любовь

Тому, кто ею владеет».

51 Campbell B. The Great Transition: Climate, Disease and Society in the Late-Medieval World. – Cambridge University Press, 2016.

52 «…Пошел Давид и с торжеством перенес ковчег Божий из дома Аведдара в город Давидов… Давид скакал из всей силы пред Господом… Когда входил ковчег Господень в город Давидов, Мелхола, дочь Саула, смотрела в окно и, увидев царя Давида, скачущего и пляшущего пред пред Господом, уничижила его в сердце своем… И сказал Давид Мелхоле: пред Господом, Который предпочел меня отцу твоему и всему дому его, утвердив меня вождем народа Господня, Израиля; пред Господом играть и плясать буду» (2Цар. 6.12).

53 Des ballets anciens et modernes selon les règles du théâtre. – Paris, 1682.

54 Knäble P. L’harmonie des sphères et la danse dans le contexte clérical au Moyen Âge // Harmonie Disharmonie. – 2014. – № 66. – Р. 65–80.

55 Per choreas autem circuitionem voluerunt intelligi firmamenti revolutionem: per manus complexionem, elementorum connexionem: per sonum cantatium, harmoniam planetarium resonantium: per corporis geticulatione, signorom motionem: per plausum manuum, vel pedum strepitum, tonitruorum crepitum (Honorius Augustodunensis. Gemma Animae).

56 Na Carenza, подстрочник мой в редакции Алины Звонаревой.

57 Morrow M. Medieval performance and authenticity // Early music. – 1978. – Vol. 6. – № 2. – P. 233–246.

58 Morrow M. Musica Reservata // Early Music. – 1976. – Vol. 4. – № 4. – P. 515–521.

59 Breen E. Balkan voices and medieval music in the work of Michael Morrow and Musica Reservata. – URL: http://www.semibrevity.com/2016/03/balkan-voices-and-medieval-music-in-the-work-of-michael-morrow-and-musica-reservata/

60 Gothic Voices. The Garden of Zephyrus. Courtly songs of the Early Fifteenth Century. – Hyperion, 1984.

61 Rowland-Jones A. Iconography in the history of the recorder up to c. 1430 // Early Music. – [Part 1:] 2005. – Vol. 33. – № 4. – P. 557–574; [Part 2:] 2006. – Vol. 34. – № 1. – 3–7+9–27.

Рисунок 1. Изображение Григория Великого в Антифонарии Харткера. St. Gallen, Stiftsbibliothek, Cod. Sang. 390

Рисунок 2. Автограф Адемара Шабанского.Paris, Bibliothèque Nationale de France, MS latin 1121, fol. 60r

Рисунок 3. Одна из страниц с пиютом «Ми аль хар Хорев» Авдия Прозелита. Fragment Cincinnati ENA 4096b

Рисунок 4. Музыка Годрика Финхальского. GB-Lbl Royal 5 F. vii

Рисунок 5. O Ignee Spiritus Хильдегарды Бингенской в Дендермондской рукописи. Dendermonde, Sint-Pieters-en Paulusabdij, ms. 9

Рисунок 6. Kyrie eleison Хильдегарды Бингенской

Рисунок 7. Алфавит lingua ignota – litterae ignotae (так называла их Хильдегарда). Hochschul – und Landesbibliothek RheinMain: Hs. 2

Рисунок 8. De ramis cadunt folia в рукописи. Paris, BNF, fonds latin 3719

Рисунок 9. Одна из страниц рукописи Carmina Burana, содержащих нотацию

Рисунок 10. Страница 223v флорентийской рукописи Ms. Pluteo 29.1, содержащая начало кондукта Celum non animum (в Carmina Burana он известен под номером CB 15)

Рисунок 11. Фрагмент рукописи F c частью органума Sederunt Principes.  Ms. Pluteo 29.1

Рисунок 12. Фрагмент мотета Пьера де ла Круа S’amours eust point de poer / Au renouveler du joli tans / Ecce в кодексе Монпелье. Manuscrit H 196 de la Faculte´de Me´decine de Montpellier

Рисунок 13. Первая страница «Романа о Фовеле». Paris, BNF fonds français 146

Рисунок 14. Зитирон из фламандской рукописи Der Naturen Bloeme (ок. 1350)

Рисунок 15. Первая страница индекса произведений Гильома де Машо в рукописи F-Bnm Français 1584 Machaut A

Рисунок 16. Рондо Гильома де Машо Ma fin est mon commencement

Рисунок 17. Belle, bone, sage и Tout par compas Бода Кордье в Кодексе Шантийи. Chantilly, Musée Condé MS 564 https://imslp.org/wiki/Codex_Chantilly_(Various) +

Рисунок 18. La harpe de Melodie  Сенлеша в рукописи Newberry Library, Ms. 54.1

Рисунок 19. Ян ван Эйк. «Тимофей», или Leal Souvenir. London,  National Gallery

Рисунок 20. Страница из Codex E (f. 39r) c изображением музыкантов с виелой и цитолью

Рисунок 21. Пергамент Винделя

Рисунок 22. Пергамент Шаррера. Архив Torre do Tombo

Рисунок 23. Страница из рукописи F-PN fonds français 25408

Рисунок 24. Llibre Vermell de Montserrat

Рисунок 25. Начало «Лэ хеллекинок» в «Романе о Фовеле». Paris, BNF fonds français 146

Рисунок 26. Миниатюра из Библии Мациевского с изображением царя Давида, пляшущего перед ковчегом

Рисунок 27.Танец клириков. Florence, Biblioteca Medicea Laurenziana, Plut. 29.1, fol. 463r

Примечания

1

De consolatione philosophiae – вероятно, главное сочинение Боэция и одна из самых популярных книг Средневековья.

2

Кристофер Пейдж (Christopher Page) – один из самых известных современных музыковедов-медиевистов, основатель и художественный руководитель ансамбля Gothic Voices.

3

Здесь и далее библейские цитаты приводятся по Синодальному переводу.

4

Каденция – типичный гармонический оборот в конце того или иного раздела музыкальной формы. Происходит от латинского глагола cadere – «падать».

5

Звучит как парафраз истории про Симеона из папской Schola Cantorum, посланного в Руан. Интересно, что снова звучит мотив Меца как центра литургического пения империи Каролингов.

6

Граф Алессандро Калиостро (1743–1795) – знаменитый итальянский авантюрист, мистик и алхимик.

7

Тропарий – сборник тропов. Троп (лат. tropus, от греч. τρόπος – «превращение», «обработка») – средневековый текстомузыкальный жанр, первоначально, вероятно, представлявший собой комментарии к песнопениям ординария. Затем этим термином стали обозначать любые дополнения григорианского песнопения новой музыкой или текстом.

8

* Диастематическая нотация – ноты расставлены по высоте. Знакомая нам современная нотация тоже расставляет ноты по высоте, и ее тоже можно назвать диастематической.

9

Гвидо д’Ареццо (ок. 990 – ок.1050) – теоретик музыки и педагог, реформатор музыкальной нотации.

10

Процесс и обряд обращения в иудаизм человека иного вероисповедания.

11

* Пию́т (ивр.,  от греч. ποιητής – «поэт») – обобщающее название ряда жанров еврейской литургической поэзии.

12

Респонсорий (responsorium prolixum; буквально – «протяжный респонсорий», от позднелат. responsorium, от лат. respondere – «отвечать») – одноголосное произведение. Респонсории нередко содержат хоровой рефрен (лат. responsum, отсюда и пошло название жанра). Подробнее см. часть I, посвященную григорианскому пению.

13

Об Авдии Прозелите см. предыдущую главу.

14

Салическая династия – династия королей Восточно-Франкского королевства (Германии) и императоров Священной Римской империи.

15

Вульгата – перевод Библии, восходящий к святому Иерониму (342–419/420).

16

Децима – музыкальный интервал шириной в десять ступеней, терция через октаву.

17

Раннее Средневековье (англ.).

18

Метамфетамин внесен в Перечень наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, подлежащих контролю в Российской Федерации, относится к наркотическим средствам, оборот которых запрещен на территории страны. – Прим. изд.

19

* Сохранилось около 250 рукописей «Романа о Розе». Он был переведен на несколько языков и неоднократно печатался в эпоху Ренессанса.

20

Номинализм и реализм – господствовавшие течения в западноевропейской философской мысли, занимавшие противоположные позиции по вопросу реальности существования идей.

21

* Historia Calamitatum, написанная Абеляром около 1132 года, – одно из первых автобиографических произведений средневековой Европы.

22

Два самых умных человека эпохи – об Абеляре так отзывались неоднократно, да и об Элоизе сохранилось немало восторженных отзывов; в частности, неизвестный автор ее эпитафии называет Элоизу равной Абеляру в «чувстве, характере и искусствах», а ее знания Писания и вовсе находит несравненными – оказались немилосердны к сыну при выборе имени.

23

** То есть нотации, в которой ноты расставлены не по звуковысотности. Обычно такие нотации сложнее поддаются расшифровке.

24

* Contrafactum – средневековая практика использования мелодии существующего произведения для создания нового, порой на других языках. Иногда в процессе этого несколько изменялась мелодия.

25

Для авторов некоторых средневековых музыкальных трактатов женственность в пении и женский образ пения (что бы это ни значило) являются отрицательными характеристиками для певца. Так, Иоанн Солсберийский в «Поликратике» осуждает mulieribus modis notularum, то есть женственный способ воспроизведения нот (?), а неизвестный автор XIII века из Санкт-Галлена, написавший Instituta Patrum de modo psallendi sive cantandi, решительно осуждает voces… sive foemineas, omnemque vocum falsitatem (женственные голоса и вообще всякое притворство голосом).

26

* Невменная музыкальная нотация без четкого указания звуковысотности.

27

Святой Бенедикт, основатель ордена бенедиктинцев, в своем уставе называет таких монахов gyrovagi; другие тексты используют термин vagabundi и т. д.

28

* Не торопитесь переводить это название как «бродячие школяры». Scholar в современном английском языке используется чаще для обозначения ученых (прежде всего гуманитариев) или научных работников. В русском языке «школяр» ближе по значению к школьникам и совсем неопытным в чем-то людям.

29

Кантата – вокально-инструментальное произведение для солистов, хора и оркестра.

30

Item, parasitus quidam Golias nomine nostris diebus gulositate pariter etleccacitate famosissimus, qui Golias melius quia gulse et crapulee per omnia deditus dici potuit, litteratus tamen aifatim, sed nec bene morigeratus, nec bonis disciplinis informatus, in papam et curiam Romanam carmina famosa pluries et plurima tam metrica quam ridmica non minus inpudenter quam imprudenter evomuit. De quibus invectionem ridmicam temere nimis et indiscrete compositam casualiter incidens.

31

Явлена благодать в Иерихоне?

32

Латиноязычные песни XII–XIV веков.

33

Прежде всего Крейга Райта (Craig Wright) благодаря его исследованиям о музыке и церемониях в парижском соборе Нотр-Дам и статьям о жизни Леонина и Перотина.

34

Доказательства и подробности привел Крейг Райт (Wright С. Leoninus: Poet and Musician).

35

Например, Treitler L. With Voice and Pen или недавно переведенная на русский язык книга Анны Марии Буссе Бергер «Средневековая музыка и искусство памяти».

36

…valens cantor, Petrus de Cruce, qui tot pulchros et bonos cantus composuit mensurabiles.

37

См. интервью с Бенджамином Бэгби в части V.

38

* Несколько слов о нем было сказано в конце главы, посвященной Пьеру Абеляру и голиардам.

39

Труверы – средневековые поэты-композиторы, писавшие на старофранцузском языке.

40

* Ars Nova – период в истории, связанный с изменением эстетики и изменением нотации в третьем-четвертом десятилетиях XIV века; Ars Antiqua – период, ему предшествовавший.

41

Знаменитая одноактная опера для одного исполнителя, музыка Франсиса Пуленка на либретто Жана Кокто.

42

** Пролация в мензуральной нотации – способ деления семибревиса на две (малая пролация, в современной нотации бинарное деление – основное) или три минимы (большая пролация).

43

* Минима – четвертая по длительности нота в XIV веке после лонги, бревиса и семибревиса.

44

Использование нот красного цвета в нотации XIV–XV веков означало уменьшение их длительности, обычно до 2/3 от таких же неокрашенных нот.

45

** Gallus hic fuit Phylippus de Victriaco, clarissimus musicus et philosophus et Petrarce summe notus.

46

* Gallus erat unus famulus francigena musicus qui Petrarcham infestabat assidue ut poesym et rhetoricam edocere.

47

Magister Philippus de Vitricao, vir utique excellentis ingenii, moralis philosophie, hystorie ac etiam antiquitatis zelator precipuus et in cunctis mathematicis scienciis eruditus.

48

…acta plura vernant a quo ordine multiphario.

49

** mondains dieux d’armonie’.

50

* flos totius mundi musicorum.

51

Philippe de Vitry, qui trouva la manière des motès, et des balades, et des lais, et des simples rondeaux, et en la musique trouva les. iiij. prolacions, et les notes rouges, et la noveleté des proporcions.

52

Ne fais de moy Hugo s’en Albion suis.

53

Перевод Анны Протопоповой в авторской редакции.

54

О том, что такое ординарий, см. часть I, посвященную григорианскому пению.

55

*** Джон Доуленд (1563–1626) – английский композитор и лютнист эпохи Возрождения. Созвучие его фамилии и латинского dolens («скорбящий») обыгрывалось самим автором, а одно из самых известных его сочинений и вовсе называется Lacrimae («Слезы»).

56

** «Осень Средневековья» (нидерл. Herfsttij der Middeleeuwen) – философско-культурологический трактат Йохана Хейзинги, посвященный XIV–XV векам и угасанию средневековой культуры.

57

* Подробнее о вирелэ см. в части III.

58

Verci lordinance que G de Machau wet quil ait en son livre.

59

* Подробнее об Адемаре Шабанском и этой истории см. соответствующую главу.

60

Подробнее о Пьере де ла Круа и его музыке см. соответствующую главу.

61

Оммаж (франц. hommage – «признательность», «дань уважения») – жест признательности и уважения.

62

* Большое круглое окно в архитектуре готического стиля.

63

And thus does Fortune’s wheel turn treacherously / And out of happiness bring men to sorrow.

64

Олмонер, или алмонарий, – это чаще церковный, реже светский, служащий, отвечавший за раздачу милостыни. Функции алмонариев могли сильно различаться в разное время и в разных землях.

65

Майстер Экхарт – средневековый немецкий теолог и философ, один из крупнейших христианских мистиков.

66

Точнее, если уж быть дотошным, то за использование имперфектного бревиса в малой пролации с одной минимой и бревиса в имперфектном темпусе, большой пролации с двумя минимами вместе, после или до него.

67

Синкопа – ритмический диссонанс, смещение акцента с сильной доли такта на слабую.

68

Подробнее о тенсоне см. соответствующую главу.

69

Кластер – созвучие из звуков, тесно расположенных по малым и/или большим секундам, иногда – по микроинтервалам.

70

Codex Chantilly – один из главных источников музыки Ars Subtilior.

71

Опиум и гашиш внесены в Перечень наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, подлежащих контролю в Российской Федерации, относятся к наркотическим средствам, оборот которых запрещен на территории страны. – Прим. изд.

72

* Подробнее смотрите в главе, посвященной полифонической шансон.

73

* Квинтаккорды – аккорды или полностью построенные на квинтах, или с преобладанием квинт. Популярные в рок-музыке power chords – частный случай квинтаккордов.

74

Церковные книги в которые записывали имена умершей братии и лиц, близких монастырю.

75

Так и хочется написать «рекомый Беншуа». Жалею уже, что упустил возможность назвать нашу программу с музыкой композитора «Жиль де Бинш, рекомый Беншуа».

76

* Гений места, дух места – в римской религии дух-покровитель того или иного конкретного места (деревни, горы, отдельного дерева). Стало популярным у писателей XVIII века. В общем случае означает характерное ощущение от того или иного места.

77

Дух времени, дух эпохи – интеллектуальная мода, доминирующая традиция, определяющая стиль мышления какой-то эпохи или времени.

78

«Послеполуденный отдых фавна» (франц. L’Après-midi d’un faune) – симфоническая поэма Клода Дебюсси.

79

Со временем частица oil превратилась в более знакомую сейчас oui.

80

* Istorum vero proferentes oc meridionalis Europe tenent partem occidentalem, a Ianuensium finibus incipiente.

81

Средневековые поэты-композиторы, писавшие на языке ойль.

82

Куртуазность (окс.).

83

Та самая alba.

84

* Имеется в виду созвездие Большая Медведица.

85

О значении некоторых слов в этой альбе исследователи спорят, так что здесь приведен один из возможных переводов текста этого произведения.

86

Подробнее о мотетах см. главу о мотетах, а также главы, посвященные Гильому де Машо и Филиппу де Витри.

87

Впрочем, среди исполнителей средневековой музыки (да и среди музыковедов-медиевистов) чаще можно встретить испанский вариант прочтения этого слова с ударением на второй слог – канти́га.

88

* В литературе, программах концертов и буклетах дисков при обозначении произведений Cantigas de Santa Maria помимо первой строки произведения часто используется также и номер, например: Eno nome de Maria CSM 70 или Pois que dos reys CSM 424.

89

Мерлин – в британском цикле легенд наставник, советник легендарного короля Артура и чародей.

90

* Inter quae instrumenta cum chordis principatum obtinent.

91

Подробнее о причинах этого см. часть IV, посвященную современной истории исполнения средневековой музыки.

92

Дословно – «ударные-и-весело».

93

При асонансных рифмах гласные звуки совпадают, а согласные – нет.

94

Опевание – мелодическое движение, когда опеваемый звук окружается соседними ступенями сверху и снизу.

95

Qui vult facere conductum, primam cantum invenire debet pulcriorem quam potest.

96

Например, произведения, в которых чередуются части, написанные для разного количества голосов, или каноны – полифонические произведения, в которых для всех голосов существует одна мелодия, но вступают они (голоса) в разное время.

97

* См. часть I, посвященную григорианскому пению.

98

* Лейтмотив – характерная тема или музыкальный оборот, которые обрисовывают какого-либо персонажа и неоднократно звучат в музыке, связанной с этим персонажем.

99

См. главу, посвященную Хильдегарде Бингенской.

100

Hellequin, harlequin – демон, впервые, возможно, упомянутый в XII веке английским хронистом Ордериком Виталием и связанный с известным мифом о Дикой охоте. Предполагается, что из этого имени происходит имя демона Аликино (Alichino – «Косокрыл» в переводе М. Л. Лозинского), которого мы встречаем в «Божественной комедии» Данте Алигьери, и персонажа итальянской комедии дель арте Арлекин. С Хеллекином, вероятно, связан и Der Erlkönig («Лесной царь») – герой знаменитой баллады Франца Шуберта на стихи Иоанна Вольфганга фон Гёте.

101

* Вас (Wace) – нормандский поэт XII века.

102

Подробнее о «Лэ плача» Гильома де Машо см. главу, посвященную этому композитору.

103

В этом смысле прослеживаются связи между лэ XIV века и cantigas de amigo из Пергамента Винделя. Подробнее – в главе, посвященной кантигам.

104

C’est une chose longue et malaisee a faire et trouver.

105

*** См. главу о полифонической шансон.

106

** См. главу о григорианском пении.

107

* Органум – средневековое многоголосное литургическое произведение.

108

Клаузула средневековая (clausula, от лат. claudere – «закрывать», «заключать») – многоголосный распев одного или двух слов, один из жанров парижской школы Нотр-Дам.

109

** См. главу, посвященную тенсоне и другим средневековым диалогическим жанрам.

110

* Эффект коктейльной вечеринки (англ.).

111

Например, некоторые музыкальные номера сериала «Музыкальный блог Доктора Ужасного» (2008) политекстуальны и в этом схожи со средневековыми мотетами.

112

Подробнее см. часть I, посвященную григорианскому пению.

113

Spiritus sanctus procedens a throno apostolorum pectora invisibile hodie perlustravit potentia.

114

Шансон (франц. chanson – «песня») – жанр светской вокальной многоголосной музыки на французском языке прежде всего XIV–XV веков. Слово «полифоническая» добавлено, чтобы избежать схожести с понятием «русский шансон», который начиная с 90-х годов XX века стал эвфемизмом блатной песни. В рамках этой статьи под полифонической шансон будет пониматься только произведение, сочиненное в твердых формах. Шансон XVI века, таким образом, останется вне рассмотрения.

115

Об этом братстве см. подробнее в главе о тенсоне.

116

*** Подробнее см. в главе, посвященной авторам Ars Subtilior.

117

** См. главу, посвященную кантигам.

118

* См. главу, посвященную Жанно де Лескюрелю и «Роману о Фовеле».

119

См. главу, посвященную мотетам.

120

Речь идет о знаменитом средневековом споре универсалий.

121

* См. главу, посвященную Пьеру Абеляру.

122

См. главу, посвященную Хильдегарде Бингенской.

123

Chorea enim circulus ets, cuius centrum est diabolus.

124

См. подробнее главу о полифонической шансон.

125

*** Довольно туманный текст. Возможно, имеется в виду предложение стать монахиней – невестой Христа (мужа, коронованного знаниями). По крайней мере, в этом случае логично, что «останется девой та, кто [так] выйдет замуж».

126

** См. подробнее часть I, посвященную григорианскому пению.

127

* См. главу, посвященную мотету.

128

См. главу, посвященную лэ.

129

Подробнее см. часть IV, посвященную современной истории исполнения средневековой музыки.

130

Только голосами, без инструментального сопровождения.

131

Жонглеры (joculatores, или ioculatores) – музыканты-профессионалы, чаще – инструменталисты. В латинских текстах того времени не проводилась разница обычно между i и j.

132

Histrionibus dare est demonibus immolare.

133

* То есть без текста.

134

См. главу, посвященную кондукту.

135

** См. главу, посвященную мотету.

136

**См. главу, посвященную полифонической шансон.

137

См. часть I, посвященную григорианскому пению.

138

Музыковедение как дисциплина появилось в университетах, вероятно, в 30-х годах XIX века, а отдельные музыковедческие кафедры – в конце того же века.

139

В некоторых источниках год издания пластинки – 1930-й.

140

Например, Totus floreo и Ich was ein Chint so wolgetan из Carmina Burana.

141

Этот диск получил награду журнала Gramophone в 1983 году, а в 2020 году включен библиотекой конгресса США в Национальный реестр звукозаписей как «имеющий культурное, историческое или эстетическое значение». A Feather on the Breath of God разошелся тиражом в несколько сотен тысяч экземпляров, став одной из самых продаваемых пластинок в истории средневековой музыки, и вместе с первыми дисками ансамбля Sequentia стоял у истоков современной популярности музыки святой Хильдегарды Бингенской.

142

Исон – тянущийся нижний голос, характерный для новогреческого церковного пения.

143

Некоторые варианты музыкальных украшений описаны в теоретических трактатах того времени.

144

См. главу о григорианском пении.

145

Речь идет о шпрухе (или зангшпрухе) – это средневековые песни-размышления, часто паралитургические, на немецком языке.

146

Пол О’Детт – известный американский лютнист и руководитель Бостонского фестиваля старинной музыки.

147

Освальд фон Волькенштейн (ок. 1377–1445) – австрийский поэт, композитор и дипломат. Иногда его называют последним миннезингером.

148

***** Tenorlied (дословно: «тенорные песни») – старинные немецкие полифонические песни.

149

**** Максимилиан I (1459–1519) – австрийский эрцгерцог и император Священной Римской империи.

150

*** Левенский шансонье (Leuven Chansonnier) – сборник полифонических песен конца XV века.

151

** Сборник песен, созданных в мастерской Петера Шеффера около 1517 года.

152

* Речь идет о диске Ensemble Leones – Unicum. New Songs from the Leuven Chansonnier и программе Maximilian’s Songs, представленной в 2023 году.

153

Речь идет о диске Marc Lewon / Paul Kieffer / Grace Newcombe – Two Lutes with Grace. Plectrum Lute Duos of the Late 15th Century.

154

Da braccio (дословно: «ручная(ой, ое)») – обозначение струнных инструментов, на которых играют в горизонтальной позиции (подобно скрипке), в противоположность инструментам da gamba («ножная(ой, ое)»), которые держат вертикально (подобно виолончели). Длина струны на инструментах da gamba может быть большей, поэтому диапазон таких инструментов может быть шире.

155

Речь идет о технике музыкальной гармонизации, характерной для середины XV века.

156

Альта капелла (alta capella) – ансамбль духовых инструментов, в XIV–XV веках – чаще трех музыкантов, два из которых играли на шалмеях, а один – на кулисной трубе или других медных духовых инструментах.

157

** Bray pins – это L-образные деревянные штифты, расположенные у основания струн готических арф. Струна при ударе о них издает дребезжащий звук, напоминавший, вероятно, рев осла (bray).

158

* «Магазин третьего мира» (нем.) – магазин, где продаются товары из развивающихся стран.

159

Сазом называют разные виды лютен с длинной шейкой в Азербайджане, Армении, Иране, Турции и ряде других государств с несколькими рядами двойных и иногда тройных струн.

160

Шалмей – средневековый тростевой инструмент.

161

Кроуфорд Янг – американский лютнист, предшественник Марка Левона на посту преподавателя средневековых и ренессансных щипковых инструментов в базельской Schola Cantorum, участник ансамбля PAN (Project Ars Nova), художественный руководитель Ferrara Ensemble.

162

* Речь об итальянской музыке XIV века.

163

Подробнее об Ars Subtilior см. соответствующую главу.

164

* Об ансамблях Sequentia и Gothic Voices см. часть IV, посвященную современной истории исполнения средневековой музыки. См. также интервью Бенджамина Бэгби, создателя и соруководителя ансамбля Sequentia.

165

Со слова Hwaet начинается «Беовульф». Когда-то считалось, что оно означает «слушайте».

166

** Барбара Торнтон (1950–1998) – соруководитель ансамбля Sequentia.

167

* Элизабет Гэйвер – виелистка ансабля Sequentia в 1990-х – начале 2000-х годов.

168

Оркестровка, аранжировка.

169

Кароль Мацей Шимановский – известный польский композитор XX века.

170

* Подробнее об этом см. часть I, посвященную григорианскому пению.

171

Речь идет о музыке святой Хильдегарды Бингенской, подробнее см. соответствующую главу.

172

Жеста (chanson de geste – буквально: «песнь о деяниях») – средневековая французская эпическая песня.

173

Подробнее см. в части IV, посвященной истории современного исполнения средневековой музыки и главе, посвященной Хильдегарде Бингенской.

174

Пьер Булез (1925–2016) – французский композитор и дирижер. На протяжении многих лет являлся одним из лидеров французского музыкального авангарда.

175

Речь идет о традиции исполнения немензурированной (т. е. с неопределенной длительностью) нотации григорианских песнопений нотами равной длительности.

176

Знаменитый органум Перотина.

177

* Знаменитая книга музыковеда Дэвида Хайли (Hiley D. Western Plainchant).

178

«Посредством голоса и пера: знакомство с песней Средних веков и ее созданием» (Treitler L. With Voice and Pen. Coming to Know Medieval Song and How It was Made).

179

Речь идет о ладовом характере средневековой музыки.

180

Вирелэ Гильома де Машо

181

Rimur – традиционная форма исландской поэзии.

182

Финалис – главная нота средневекового лада. См. главу о григорианском пении.

183

** Марсий – в древнегреческой мифологии сатир или пастух, поднявший выброшенный Афиной авлос (древнегреческий тростевой деревянный духовой инструмент) и поднявший мастерство исполнения на этом инструменте на такой уровень, что вызвал на музыкальный поединок Аполлона (инструментом Аполлона была струнная кифара).

184

* Табор-и-пайп – ансамбль из двух инструментов – одноручной продольной флейты и подвешенного небольшого барабана, – на которых играет один исполнитель.

185

Колумбийская гайта – продольная флейта без свистка, сделанная из длинных трубок кактусоподобного растения.

186

Mac Gee. T. The Sound of Medieval Song: Ornamentation and Vocal Style According to the Treatises.

Content

Данил Рябчиков
Утешение средневековой музыкой. Путеводитель для современного слушателя

Предисловие

Часть I Григорианское пение

Часть II Средневековые композиторы

Адемар Шабанский

Авдий Прозелит

Годрик Финхальский и Хильдегарда Бингенская

Пьер Абеляр, Элоиза и голиарды

Вальтер (Готье) Шатильонский

Перотин и Леонин

Пьер де ла Круа

Жанно де Лескюрель и авторы музыки в «Романе о Фовеле»

Филипп де Витри

Гильом де Машо

Композиторы Ars Subtilior: Сенлеш и Солаж

Жиль де Бин(c) по прозвищу Беншуа

Часть III Жанры средневековой музыки

Альба

Кантига

Кондукт

Литургическая драма

Лэ

Мотет

Полифоническая шансон

Рондель и танцы в церкви

Тенсона и другие диалогические жанры

Эстампи

Часть IV Современная история исполнения средневековой музыки

Часть V Интервью с исполнителями средневековой музыки

Бенджамин Бэгби

Марк Левон

Агнешка Буджинска-Беннет

Ханна Марти

Пьер Амон

Вива Бьянкалуна Биффи

Примечания

Примечания