Публий Корнелий Тацит (Publius Cornelius Tacitus). Дион Кассий (Lucius Claudius Cassius Dio Cocceianus)

Обыкновенный деспотизм. Калигула и Нерон. Полные биографии

Против целого мира

© Перевод А.С. Бобовича, В.Н. Талаха

© ООО «Издательство Родина», 2024

Аврелий Виктор

Первые императоры: от Юлия Цезаря до Нерона

Секст Аврелий Виктор (лат. Sextus Aurelius Victor) – римский историк и политический деятель. В 360 году опубликовал свое сочинение «О Цезарях» (лат. De caesaribus; другое название – Historiae Abbreviatae).

Август

Около 722 года от основания города в Риме утвердился обычай в дальнейшем повиноваться одному правителю. Действительно, сын Октавия Октавиан, усыновленный великим Юлием Цезарем, его внучатый племянник, вскоре после этого получивший от сената титул Августа за то, что мирно пользовался победой над отечеством, привлек на свою сторону солдат подарками, а народ – показною заботою о продовольствии и без труда покорил себе остальных.

По прошествии при таком положении дел примерно сорока четырех лет он умер от болезни в городе Ноле после того как присоединил к державе (римских) граждан Иллирию и усмирил дикость соседних племен, кроме народов Германии.

Впрочем, он все же после победы над Марком Антонием запер храм Яна, что, согласно обычаям римлян, делалось в случае окончания всех войн.

Характер у этого человека был мирный и нрав приятный, хотя он окружил себя безмерной роскошью, имел пристрастие к игрищам и был несдержан в отношении сна.

Он был большой почитатель людей ученых, которых было много, и своих близких, причем удивительно был увлечен изучением красноречия и религиозными делами. По причине своего милосердия он был назван отцом отечества и постоянно пользовался властью (народного) трибуна; поэтому ему еще при жизни и после смерти как божеству воздвигались храмы и создавались коллегии жрецов в Риме и во всех провинциях и многолюдных городах.

Он настолько был во всем счастлив (кроме, однако, детей, а также и брака), что инды, скифы, гараманты и бактры присылали к нему своих послов просить с ним союза.

Тиберий

Затем Тиберий, попавший вследствие своего домогательства из пасынков в число детей Августа, как только заметил, что те обстоятельства, которых он раньше боялся, не представляют опасности, захватил верховную власть, однако соответствующий ей титул он – из хитрости – не принимал.

Он был лукав и очень скрытен: притворно проявлял враждебность к тому, чего больше всего хотел, и коварно высказывал склонность к тому, что было ему ненавистно. При решении внезапно возникавших дел он проявлял гораздо более острый ум, и сам же губил добрые начинания. Был способен на самый изысканный разврат с людьми любого возраста и пола и особенно жестоко карал невинных, как своих (близких), так и посторонних.

Октавиан Август в образе Юпитера. Копия римской статуи I в. н. э.

Всегда ненавидя многолюдные города, он удалялся на остров Капри, чтобы скрывать свою порочную жизнь. Поэтому вследствие ослабления военной дисциплины были утрачены многие земли, признававшие власть римлян, в новую же римскую провинцию обращена была только Каппадокия в связи с изгнанием ее царя Архелая, и прекращены были грабежи гетулов, всюду проникавших под предводительством Такфарината.

Военные гарнизоны, разбросанные по ближайшим муниципиям или пребывавшие в Риме иногда даже в частных домах, он перевел в лагерь перед столицей, назвав место, в котором они помещались, префектурой, иногда добавляя слово «претория»; остальные части службы личной охраны и их начальников назначил еще Август.

Гай Цезарь Калигула

Когда Тиберий погиб в силу своей судьбы или от козней после 23 лет управления империей, не дожив, однако, года до восьмидесяти лет, при всеобщем сочувствии, в память о заслугах предков и отца избирается Гай Цезарь по прозвищу Калигула.

Август приходился по своей дочери ему прадедом, дедами его были – с материнской стороны (по прямой линии) – Агриппа и Друз. Их скромность и ранняя смерть всех, кроме Октавиана, а сверх того трагическая смерть его матери и братьев, погубленных Тиберием, располагали к нему народ. По такой причине все стремились смягчить суровую судьбу этой семьи, открывая широкие возможности перед этим юношей: кроме того, рожденный в лагере – откуда он и получил прозвище Калигулы по названию солдатской обуви – он был близок и любезен легионам. К тому же наиболее проницательные люди думали, что он будет похож на своих родичей.

Однако вышло совсем не так, как ожидали, ведь по капризу природы, часто, словно нарочно, дурные люди происходят от хороших родителей, грубые от особенно просвещенных, а иногда природа делает детей подобными родителям или наоборот. На этом основании многие из разумных людей признавали, что лучше остаться совсем без потомства.

Впрочем, по отношению к Калигуле люди не очень сильно заблуждались, потому что он долго скрывал дикие порывы своей души под личиной стыдливости и покорности, так что с полным основанием в народе пошел слух, что никогда еще не было лучших слуг и более строгого господина, нежели он.

Наконец, достигнув власти, поскольку подобные характеры обычно влияют на душевные качества, он прекрасно обращался с народом, с сенаторами, с солдатами и, когда стало известно о заговоре, он, как бы не веря этому, убеждал, что это не относится к нему, жизнь которого никого не тяготит и не стесняет. Но вдруг, предав сначала казни нескольких невинных человек на основании различных обвинений, он словно показал лик зверя, глотнувшего крови, и потом целое трехлетие прошло в том, что весь мир осквернялся многообразными казнями сенаторов и самых выдающихся людей.

Мало того, он обесчестил своих сестер, разрушал браки знатных людей и появлялся, изображая богов, объявляя себя то Юпитером, совершающим прелюбодеяние, то Либером, окруженным хороводом вакхантов.

С другой стороны, собрав в одно место свои легионы под видом похода в Германию, он заставил их собирать на берегу океана раковины и улиток, в то время как сам то предавался почитанию Венеры, то, вооружившись, объявлял, что собирается снять победные доспехи не с людей, а с небожителей.

Возгордившись на этом основании, он требовал, чтобы его называли господином, и пытался надеть себе на голову знаки царской власти. Поэтому по почину Хереи люди, в душе которых еще жила римская доблесть, замыслили спасти республику от гибели путем его устранения.

Клавдий

Когда Калигула был убит, вооруженные воины осадили все выходы из Палатинского дворца, и один из них обнаружил спрятавшегося в постыдном месте Клавдия. Он извлек его оттуда и, обратившись к товарищам, крикнул им: «Если вы благоразумны, то вот вам принцепс».

Хотя Клавдий и был постыдно предан обжорству, слабоумен и беспамятен, труслив в душе и очень ленив, под действием страха во многих случаях он принимал хорошие советы, преимущественно от совещаний знати, которая тоже руководствовалась чувством страха; ведь люди глупые обычно действуют так, как им указывают их советники.

Наконец, согласно хорошим советам, он искоренил пороки и распространенные в Галлии суеверия друидов; им были изданы очень полезные законы; он заботился о военном деле; он удержал прежние границы и даже расширил их: Месопотамия на востоке, территория между Римом и Дунаем на севере, земли мавров на юге, после того как там вымер род царей, преемников Юбы, – стали римскими провинциями.

Кроме того, удар был нанесен крайней западной стране Британии, единственной, до которой он доходил сам, отправившись по морю из Остии, остальное сделали другие полководцы.

Устранена была и нехватка продовольствия, которая возникла при Калигуле, когда тот, собрав со всего света корабли, задумал в ущерб общественным интересам превратить море в театр и арену для конских ристаний.

Точно так же при новом цензе, удалив многих из сената, Клавдий не допустил в него одного распущенного молодого человека, отец которого – один из цензоров – заявил, что он им проверен и одобрен; при этом он справедливо добавил на словах, что отец должен быть цензором и для своих детей.

Однако когда жена его, Мессалина, а также отпущенники, под влияние которых он попал, свели его своими соблазнами с правильного пути, он стал допускать не только произвол, свойственный тиранам, но в конце концов и такое, что могли только делать самые последние женщины и рабы в доме лишившегося ума мужа и господина.

Действительно, жена его совершала прелюбодеяния повсюду и как бы по праву, отчего погибли вместе со своими семьями многие, отвергавшие ее из страха или по убеждению; она, использовав все свое женское искусство, обвиняла в совершении насилия тех, над кем сама хотела его совершить. От этого еще пуще распаляясь, она принуждала предаваться вместе с ней распутству знатных матрон и девиц, мужей же их заставляла присутствовать при этом. Если кто уклонялся от этого, против него и его семейства возводились ложные обвинения и их преследовали.

Клавдия, весьма трусливого от природы, как об этом было уже сказано, запугивали, внушая ему опасение за свою жизнь, особенно существованием каких-то заговоров: при помощи такого приема также и отпущенники губили, кого хотели. Будучи сначала соучастниками в разврате, впоследствии они стали равными своей покровительнице и убили ее самое при участии ее приближенных – не то без ведома ее мужа, не то с его согласия.

До того дошла эта женщина, что, когда Клавдий уехал в Остию ради отдыха со своими наложницами, она открыто отпраздновала в Риме свою свадьбу с другим: это тем более стало всем известно, что казалось странным, как это она при муже-императоре предпочла выйти замуж за неимператора.

Итак, вольноотпущенники захватили полную власть и все осквернили своим распутством, ссылками, казнями, проскрипциями, а своего глупого господина подтолкнули на то, чтобы он – уже старик – взял в жены Агриппину, дочь своего брата. Хотя она была еще более взбалмошная, чем первая его жена, но боялась той же участи и потому сама отравила своего супруга.

На шестой год его правления, а всего он правил 14 лет, в Риме торжественно было отпраздновано 800-летие основания города, близ Египта видели птицу Феникса, про которую говорят, что она в пятисотом году прилетала из арабских стран в упомянутые выше места, а в Эгейском море внезапно всплыл в ночь лунного затмения большой остров.

Позорная смерть Клавдия долго скрывалась: стража, подкупленная искусно действовавшей его вдовой, заявляла, что он болен и что управление государством он поручил своему пасынку, которого незадолго до этого он принял в число своих детей (т. е. усыновил).

Люций Домиций Нерон

Таким образом, императором стал Люций Домиций – таково именно было имя Нерона по отцу его, Домицию.

Хотя он долго, оставаясь молодым, деспотически управлял государством столько же лет, сколько его отчим, однако в первое пятилетие был таким правителем, особенно в отношении расширения границ империи, что Траян с полным основанием часто повторял, что управление всех принцепсов намного уступает этому пятилетию Нерона.

За это время он обратил в провинции Понт с согласия царя Полемона, почему и Понт стал называться Полемоновым, а также и Коттийские Альпы после смерти царя Коттия.

На этом основании можно установить, что юный возраст не препятствует доблести; но она легко извращается, когда характер портится от произвола, а попытки вернуть утраченный как бы закон юности становятся для нее гибельными. В самом деле, последующую жизнь он провел так позорно, что стыдно даже подумать, что подобный человек существовал, не то, что был когда-то вершителем судеб народов.

Начав с того, что он выступал перед публикой как певец по греческому образцу на соискание венка, он дошел в конце концов до того, что, не щадя стыдливости ни своей, ни других, облачившись в наряд невесты и приняв от сената приданное, когда все, согласно обычаю, собрались на многолюдное празднество, вступил в брак с мужчиной.

Но это еще для него (если вспомнить все преступления Нерона), надо признать, – не самое плохое. Привязав осужденных на казнь к столбу, накрывшись шкурой дикого зверя, он прижимался лицом к половым органам как женщин, так и мужчин, и с еще большим бесстыдством расправлялся с теми и другими.

Многие указывают среди его преступлений также и на то, что он жил в преступной связи со своей матерью Агриппиной, и что она, стремясь к власти, тоже старалась вовлечь сына в любое преступление. И я считаю это за правду, несмотря на то, что историки говорят об этом по-разному. Действительно, когда порочность проникает в наши мысли, то уже не бывает никакой сдержанности; насытившись на посторонних объектах, привычки к пороку развиваются все бесчеловечнее, создают все новые и тем более сладостные виды греха и под конец направляются на жертвы из числа своих близких.

Это подтверждается следующими случаями: двигаясь по какой-то прогрессии, она (Агриппина) от прелюбодеяний перешла к браку с дядей, от мучительства других к отравлению мужа; он же начал с осквернения весталки, дошел до осквернения самого себя, наконец, оба пали под тяжестью своих преступлений. Но, несмотря на ведение такой игры, они не могли поддержать друг друга, наоборот, это их погубило: они строили один другому козни, и мать погибла первой.

Итак, когда он переступил все грани справедливого и даже через матереубийство и стал все больше ожесточаться против оптиматов, составилось несколько заговоров для освобождения государства, но, правда, в разное время. Заговорщики были выданы и жестоко истреблены, город был предан пожару, на народ были выпущены дикие звери, сенату Нерон подготавливал такого же рода гибель; для себя же он отстроил новый дворец.

Особенно поощрял его в этом посол парфян. Как-то раз на пиру, где, по обычаю, играли музыканты, посол потребовал, чтобы ему дали одного кифариста, и когда ему ответили, что это – свободные люди, он сказал, пусть Нерон сам возьмет себе кого захочет из числа его спутников, пирующих с ним, потому что при таком управлении никто не свободен.

В то время Гальба, стоявший во главе испанских легионов, узнал о приказе его умертвить и, несмотря на свой преклонный возраст, явился, захватив власть в городе. С его приходом Нерон оказался всеми покинутым, кроме одного скопца, которого он перед тем, оскопив, пытался превратить в женщину.

Нерон сам лишил себя жизни. Он долго искал себе убийцу, но даже и этой услуги ни от кого себе не заслужил.

Таков был конец всему роду Цезарей. Много предзнаменований указывало на это. Особенно поразило всех то, что высохла целая лавровая роща, предназначенная для увенчания триумфаторов, а также и то, что вымерли белые куры, содержавшиеся для религиозных обрядов, а их было такое множество, что еще и теперь для них находится место в Риме.

Корнелий Тацит

Нерон. Чудовище на троне

(из книги «Анналы»)

Возвышение Нерона

Клавдий, в консульство Гая Антистия и Марка Суиллия, по настоянию Палланта ускорил усыновление Домиция. Связав себя с Агриппиною, как устроитель ее замужества, и позднее вступив к тому же в преступное сожительство с нею, Паллант всячески увещевал Клавдия подумать о благе Римского государства, о том, чтобы было кому поддержать Британника, пока он еще в отроческом возрасте; ведь и при божественном Августе, невзирая на то, что он располагал опорою в лице внуков, были в силе и пасынки; да и Тиберий, имея родного сына, принял Германика в лоно своего семейства; так пусть же и он, Клавдий, приблизит к себе юношу, готового взять на себя часть лежащих на нем забот.

Убежденный этими доводами, Клавдий предпочел собственному сыну Домиция, который был тремя годами старше Британника, и, выступив с соответственной речью в сенате, повторил в ней выслушанное им от вольноотпущенника. Осведомленные люди отмечали по этому поводу, что в роду патрициев Клавдиев не было раньше ни одного случая усыновления и что кровная преемственность не прерывалась у них от самого Атта Клавса.

Тем не менее принцепсу была принесена благодарность с присовокуплением изысканной лести Домицию; был также предложен закон, определявший, что он переходит в род Клавдиев и принимает имя Нерона. Возвеличивается и Агриппина, мать Нерона, титулом Августа. По завершении всего этого не было никого столь бесчувственного, кто бы не скорбел о выпавшей на долю Британника участи. Лишившись постепенно даже рабских услуг, он воспринимал как насмешку неуместные ласки мачехи, понимая их лицемерие. Говорят, что он обладал природными дарованиями; то ли это соответствует истине, то ли такая молва удержалась за ним из за сочувствия к постигшим его несчастьям, хотя он и не успел доказать на деле ее справедливость.

При пятом консульстве Клавдия поспешили досрочно облачить Нерона в мужскую тогу, дабы создать впечатление, что он достаточно возмужал и способен заниматься государственными делами.

Цезарь охотно внял настояниям раболепствующего сената, предложившего, чтобы Нерону, в возрасте неполных двадцати лет было предоставлено консульство, а до принятия им на себя этих обязанностей он располагал проконсульской властью за пределами города Рима и именовался главой молодежи. К тому же было решено раздать от его имени денежные подарки воинам и продовольственные простому народу. На цирковом представлении, данном с целью привлечь к нему благосклонность толпы, он появился в одеянии триумфатора, а Британник – в претексте: пусть народ, видя перед собою одного в убранстве полководца, а другого в детской одежде, в соответствие с этим предугадает грядущую судьбу их обоих.

Вскоре затем были удалены из преторианских когорт, частью на основании вымышленных причин, частью под почетным предлогом повышения в должности, те из центурионов и военных трибунов, которые скорбели об уготованном Британнику жребии; были изгнаны из дворца и сохранявшие верность Британнику вольноотпущенники, причем это произошло в связи со следующим случаем.

Однажды, когда Нерон и Британник при встрече обменялись приветствиями, первый обратился ко второму по имени, а тот назвал Нерона Домицием. Агриппина с горькими жалобами сообщает об этом мужу как о свидетельстве начавшейся между сводными братьями розни: с усыновлением Нерона не желают считаться, в лоне семьи отменяется постановленное сенатом, предписанное народом; если своевременно не пресечь вопиющую злонамеренность подстрекателей, она приведет к гибели государства. Встревоженный этими обвинениями, Клавдий обрекает на изгнание или смерть всех наиболее честных и неподкупных воспитателей сына и попечение о нем отдает в руки назначенных мачехой.

Но предпринять решительные шаги Агриппина все таки не отваживалась, пока во главе преторианских когорт оставались Лузий Гета и Руфрий Криспин, которые, по ее убеждению, были преданы памяти Мессалины, жены Клавдия, и питали привязанность к ее детям. И вот она внушает мужу, что, домогаясь расположения воинов, они разлагают когорты, тогда как при единоначалии в тех же когортах установится более строгая дисциплина. Так она добилась передачи когорт в подчинение Афранию Бурру, выдающемуся военачальнику, о котором шла добрая слава, но которому, однако, было известно, кому он обязан своим назначением.

Вместе с тем Агриппина стремилась придать себе как можно больше величия: она поднялась на Капитолий в двуколке, и эта почесть, издавна воздававшаяся только жрецам и святыням, также усиливала почитание женщины, которая – единственный доныне пример – была дочерью императора, сестрою, супругою и матерью принцепсов. Но тем не менее по доносу сенатора Юния Лупа предъявляется обвинение престарелому годами Вителлию, который был главнейшей ее опорою и пользовался огромным влиянием (сколь превратны судьбы могущественных!). Доносчик обвинял его в оскорблении величия и в намерении захватить власть, и Клавдий с готовностью поверил бы этому, если бы Агриппина скорее угрозами, нежели просьбами, не переломила его и не вынудила лишить обвинителя воды и огня: таково было желание самого Вителлия.

* * *

В этом году было много знамений: на Капитолий сели зловещие птицы; во время землетрясения от следовавших друг за другом толчков обрушились дома, и так как страх пред еще большими бедствиями вызвал смятение, в образовавшейся давке было растоптано много людей; недостаток в зерне и возникший из за этого голод также принимались за знаменья.

Дело не ограничилось глухим ропотом, но разбиравшего судебные тяжбы Клавдия окружили с буйными выкриками и, оттеснив на край форума, зажали в кольцо и не выпускали оттуда, пока он не пробился наконец сквозь стену возбужденных людей, вырученный отрядом воинов. Стало известно, что продовольствия в Риме оставалось не более чем на пятнадцать суток, и от величайшего бедствия город избавили лишь благоволение богов и мягкость зимы. А ведь было время, когда Италия снабжала продовольствием свои находившиеся в отдаленных провинциях легионы, да и сейчас она не страдает бесплодием, но мы предпочитаем возделывать Африку и Египет, и жизнь римского народа доверена кораблям и случайностям.

Тогда же был отправлен в изгнание Фурий Скрибониан, якобы вопрошавший халдеев, когда умрет Цезарь. К этому обвинению приплетали и его мать Вибию, которая не могла смириться с предыдущим своим осуждением (тогда она была сослана). Отец Скрибониана Камилл в свое время поднял мятеж против Цезаря, и тот утверждал, что если этому отпрыску враждебного рода вторично оставлена жизнь, то этим он обязан только его милосердию. Однако последующая жизнь изгнанника оказалась недолгой: унесла ли его случайная смерть или он был умерщвлен ядом, об этом каждый толковал соответственно своему убеждению.

Тогда же было издано сенатское постановление об изгнании астрологов из Италии – грозное и бесплодное. Позднее принцепс похвалил в своей речи сенаторов, по недостатку средств добровольно вышедших из сенаторского сословия, и вывел из него тех, кто, оставаясь в нем, добавлял к своей бедности еще и бесстыдство.

Тогда же Клавдий выступает в сенате с предложением относительно наказания женщин в случае их брачного сожительства с рабами, и сенаторы постановляют, что, если они дошли до такого падения без ведома владельца раба, их подобает считать обращенными в рабство, если с его согласия – вольноотпущенницами.

Около того же времени была прорыта гора между Фуцинским озером и рекой Лирисом, и чтобы возможно большее число зрителей могло увидеть это великолепное сооружение, на озере устраивают навмахию, подобно тому как, соорудив водоем за Тибром, такую же битву, на более легких и менее многочисленных кораблях, показал некогда Август.

Клавдий снарядил триремы и квадриремы, посадив на них девятнадцать тысяч человек; у берегов озера со всех сторон были расставлены плоты, чтобы сражающимся некуда было бежать, но внутри этого ограждения оставалось довольно простора для усилий гребцов, для искусства кормчих, для нападения кораблей друг на друга и для всего прочего, без чего не обходятся морские бои.

На плотах стояли манипулы преторианских когорт и подразделения конницы, на них же были возведены выдвинутые вперед укрепления с готовыми к действию катапультами и баллистами, тогда как остальную часть озера стерегли моряки на палубных кораблях. Берега, холмы, вершины окрестных гор заполнили, как в амфитеатре, несметные толпы зрителей, привлеченных из ближних городов и даже из Рима жаждою к зрелищам, тогда как иных привело сюда стремление угодить принцепсу.

Сам он в роскошном военном плаще и невдалеке от него Агриппина в вытканной из золотых нитей хламиде занимали первые места. И хотя сражение шло между приговоренными к смерти преступниками, они бились как доблестные мужи, и после длительного кровопролития оставшимся в живых была сохранена жизнь.

По окончании зрелища, разобрав запруду, открыли путь водам: но тут стала очевидной непригодность канала, подведенного к озеру выше уровня его дна или хотя бы половинной его глубины. Из за этого в течение некоторого времени продолжались работы по его углублению, и затем, чтобы снова привлечь народ, на озере возводят помост для пешего боя и на нем даются гладиаторские игры.

Возле места, где озеру предстояло устремиться в канал, было устроено пиршество, участников которого охватило смятение, когда хлынувшая с огромною силой вода стала уносить все попадавшееся на ее пути, сотрясая и находившееся поодаль, сея ужас поднятым ею ревом и грохотом. Воспользовавшись испугом принцепса, Агриппина принимается обвинять ведавшего работами на канале Нарцисса в алчности и хищениях, но и он не молчит, упрекая ее в женской необузданности и в чрезмерно высоко метящих замыслах.

* * *

В консульство Децима Юния и Квинта Гатерия шестнадцатилетний Нерон сочетался браком с дочерью Цезаря Октавией. Чтобы дать молодому человеку возможность блеснуть начитанностью и красноречием, ему поручили выступить в поддержку ходатайства жителей Илиона, и, упомянув в искусно составленной речи, что римский народ происходит из Трои, что родоначальник Юлиев – Эней и прочее, по своей древности недалеко отстоящее от баснословных сказаний, он добивается снятия с жителей Илиона всех государственных повинностей.

Нерон. Римский бюст I в. н. э.

Между тем Агриппина своими кознями и ухищрениями толкала Клавдия на ничем не оправданные жестокости и с целью овладеть садами знаменитого своим богатством Статилия Тавра погубила его, найдя обвинителя в лице Тарквития Приска. Легат Тавра в бытность того проконсулом Африки, он вменял Тавру в вину, после их возвращения из провинции, отчасти лихоимство, но главным образом злонамеренные сношения с магами. И Тавр, не вынеся лживого обвинения и бесчестившей его клеветы, сам пресек себе жизнь, не дожидаясь приговора сената.

Между тем, частые знамения заставили ожидать перемены к худшему. Сгорели зажженные небесным огнем боевые значки и палатки воинов; на вершине Капитолия сел пчелиный рой; рождались люди со звериными членами, и свинья произвела поросенка с ястребиными когтями. Зловещим предзнаменованием явилась и убыль в числе высших магистратов, ибо в течение немногих месяцев скончались квестор, эдил, народный трибун, претор и консул. Но больше всего Агриппину устрашили слова, вырвавшиеся у захмелевшего Клавдия, что такова уж его судьба – выносить беспутство своих жен, а затем обрушивать на них кару, опасаясь за свое будущее.

Она решила действовать, и притом поспешить: прежде всего, движимая женскою нетерпимостью, она погубила Домицию Лепиду, ибо Лепида, дочь младшей Антонии, внучатая племянница Августа, двоюродная тетка Агриппины и сестра ее прежнего мужа Гнея, считала, что не уступает ей в знатности. Внешностью, возрастом, богатством они мало чем рознились: обе распутные, запятнанные дурною славою, необузданные, – они не меньше соперничали в пороках, чем в том немногом хорошем, которым их, возможно, наделила судьба. Но ожесточеннее всего они боролись между собой за то, чье влияние на Нерона возобладает – матери или тетки; Лепида завлекала его юношескую душу ласками и щедротами, тогда как Агриппина, напротив, была с ним неизменно сурова и непреклонна: она желала доставить сыну верховную власть, но терпеть его властвование она не могла.

Обвинили Лепиду в том, что посредством колдовских чар она пыталась извести жену принцепса и что, содержа в Калабрии толпы буйных рабов, нарушала мир и покой Италии. За это ее осудили на смерть, чему всеми силами противодействовал Нарцисс, который, день ото дня все больше и больше подозревая Агриппину в злонамеренных умыслах, сказал однажды, как сообщают, в тесном кругу друзей, что он обречен на верную гибель, достанется ли верховная власть Британнику или Нерону; однако он стольким обязан Цезарю, что ради его пользы готов пожертвовать жизнью.

Под гнетом тяжких забот Нарцисс занемог и для восстановления сил мягкой погодой и целебными водами отправился в Синуессу. Тогда Агриппина, уже давно решившаяся на преступление и торопившаяся воспользоваться удобным случаем, тем более что у нее были слуги, на которых она могла положиться, задумалась о том, какой вид яда ей следует применить: если его действие будет внезапным и быстрым, то как бы не раскрылось ее преступление; если же она изберет медленно действующий и убивающий исподволь, то как бы Клавдий на пороге смерти не понял, что он жертва коварства, и не возвратил своей любви сыну.

Ей было желательно нечто особенное, такое, от чего помутился бы его разум и последовало постепенное угасание. И она разыскивает понаторевшую в этих делах искусницу по имени Локуста, недавно осужденную за отравления, которую еще ранее долгое время использовали как орудие самовластия. Мастерством этой женщины был составлен соответствующий яд; дал же его Клавдию евнух Галот, в обязанности которого входило приносить и отведывать предназначенные для Клавдия кушанья.

Вскоре все стало настолько явным, что писатели того времени подробно рассказали о происшедшем: яд был примешан к изысканному грибному блюду; что Клавдий отравлен, распознали не сразу из-за его беспечности или, может быть, опьянения; к тому же приступ поноса доставил ему видимое облегчение.

Пораженная страхом Агриппина, опасаясь для себя самого худшего и не обращая внимания на неприязнь присутствующих, обращается к ранее предусмотренной помощи врача Ксенофонта. И тот, как бы затем, чтобы вызвать рвоту, ввел в горло Клавдия смазанное быстродействующим ядом перо, хорошо зная, что если затевать величайшие преступления невозможно, не подвергаясь опасности, то зато преуспевший в них щедро вознаграждается.

* * *

Между тем, созывались сенаторы; консулы и жрецы провозглашали торжественные обеты, молясь об исцелении принцепса, тогда как его, уже бездыханного, обкладывали припарками и покрывалами с намерением скрывать его смерть, пока не будут приняты меры, которыми была бы закреплена за Нероном верховная власть.

Как бы убитая горем и ищущая утешения Агриппина сразу же после кончины Клавдия припала к Британнику и заключила его в объятия; называя его точным подобием отца, она всевозможными ухищрениями не выпускала его из покоя, в котором они находились. Задержала она при себе и его сестер Антонию и Октавию и, приставив огражу ко всем дверям, время от времени объявляла, что состояние принцепса улучшается, делая это ради того, чтобы поддерживать в воинах надежду на хороший исход и дождаться благоприятного часа, указанного предвещаниями халдеев.

И вот в полдень, в третий день до октябрьских ид, внезапно широко распахиваются двери дворца и к когорте, по заведенному в войске порядку охранявшей его, выходит сопровождаемый Бурром Нерон. Встреченного по указанию префекта приветственными кликами, его поднимают на носилках.

Говорят, что некоторые воины заколебались: озираясь по сторонам, они спрашивали, где же Британник; но так как никто не призвал их к возмущению, им только и оставалось покориться. Принесенный в преторианский лагерь, Нерон, произнеся подобавшую обстоятельствам речь и пообещав воинам столь же щедрые, как его отец, денежные подарки, провозглашается императором. За решением войска последовали указы сената: никаких волнений не было и в провинциях.

Клавдию определяются почести, воздаваемые богам, и похороны его обставляются с такой же торжественностью, с какою был похоронен Август, ибо Агриппина соревновалась в пышности со своей прабабкою Ливией. Завещание его, однако, оглашено не было, дабы предпочтение, отданное им пасынку, хотя у него был собственный сын, своею несправедливостью не смутило простой народ и не вызвало в нем негодования.

Начало правления Нерона. Первые жертвы

Первым, кто при новом принципате, но без ведома Нерона, пал жертвой коварства Агриппины, был проконсул провинции Азии Юний Силан, и не потому, что он навлек на себя гибель резким характером, – напротив, его вялость вызывала столь пренебрежительное отношение к нему со стороны предыдущих властителей, что Гай Цезарь называл его золотою овечкой, – а потому, что, погубив его брата Луция Силана, Агриппина страшилась возмездия, ибо в народе шли упорные толки, что едва вышедшему из детского возраста и преступно овладевшему верховною властью Нерону следует предпочесть мужа в зрелых годах, ничем не запятнанного, знатного и из потомков Цезарей, что тогда почиталось превыше всего.

Такова была причина его умерщвления. Исполнителями были римский всадник Публий Целер и вольноотпущенник Гелий, ведавшие личным имуществом принцепса в провинции Азии. Они отравили проконсула среди пира, и притом так открыто, что это ни для кого не осталось тайною.

С такой же поспешностью истребляется и Нарцисс, вольноотпущенник Клавдия, о столкновении которого с Агриппиною я уже говорил; брошенного в темницу, его, против воли принцепса, чьи еще не проявившиеся в ту пору пороки были столь родственны алчности и вместе с тем расточительности Нарцисса, жестоким обращением и лишениями довели до смерти.

Убийства подобного рода пошли бы одно за другим, если бы этому не воспрепятствовали Афраний Бурр и Анней Сенека. Руководители и наставники юного императора, пребывавшие (редкость у делящих власть) в добром согласии, они в равной мере, но различными путями приобрели силу, Бурр – заботами о войске и строгостью нравов, Сенека – наставлениями в красноречии и свободной от подобострастия обходительностью. Они совместно пеклись о том, чтобы, предоставив принцепсу, если он пренебрежет добродетелью, дозволенные наслаждения, тем легче уберечь его от соблазнов опасного возраста.

И тот и другой боролись лишь с необузданным высокомерием Агриппины, одержимой всеми страстями жестокого властолюбия и поддерживаемой Паллантом, по наущению которого Клавдий кровосмесительным браком и роковым усыновлением сам себя обрек гибели. Но характер Нерона был не таков, чтобы покоряться рабам, и Паллант наглой заносчивостью, перейдя границы допустимого для вольноотпущенника, навлек на себя его неприязнь.

Внешне, однако, Агриппине оказывались всевозможные почести, и когда трибун по заведенному в войске порядку спросил у Нерона, каков будет пароль, тот ответил: «Превосходная мать». Да и сенат постановил дать ей двоих ликторов и назначил ее жрицей Клавдия, одновременно определив ему цензорские похороны и вслед за тем обожествление.

В день похорон Клавдия похвальное слово ему было произнесено принцепсом: пока речь шла о древности его рода и перечислялись консульства и триумфы всех его предков, Нерон говорил с подъемом, и его внимательно слушали; упоминание о научных занятиях Клавдия и о том, что в его правление Римское государство не претерпело никаких неприятностей от иноземцев, было также выслушано с сочувствием; но когда он перешел к предусмотрительности и мудрости Клавдия, никто не мог побороть усмешку, хотя речь Нерона была составлена и тщательно отделана Сенекой, а у этого мужа было изящное, вполне соответствовавшее вкусам его времени дарование.

Старики, у которых довольно досуга для сопоставления прошлого с настоящим, не преминули отметить, что из всех достигших верховной власти Нерон был первым, кто нуждался в чужом красноречии. Юлий Цезарь являлся достойным соперником лучших ораторов. Август говорил легко и свободно, как и подобает принцепсу. Тиберий владел искусством взвешивать каждое слово и вкладывал в свои выступления богатое содержание, если намеренно не придавал им двусмысленности. Даже расстроенный разум Гая Цезаря Калигулы не лишал его речь силы. Да и у Клавдия, когда он говорил обдуманно, не было недостатка в выразительности.

А Нерон с раннего детства устремил живость своей души на другое: занимался чеканной работою, рисованием, пением, учился править лошадьми на ристалище; но порою, слагая стихи, и он обнаруживал, что им усвоены начатки учености.

* * *

По выполнении обрядов, создававших видимость скорби, Нерон явился в сенат и, начав с сенатского постановления относительно вручения ему власти и согласия с этим войска, сказал о том, что располагает примерами и советами, как наилучшим образом управлять государством, что его юности не довелось соприкоснуться с междоусобными войнами и семейными раздорами и что поэтому он не приносит с собою ни ненависти, ни обид, ни жажды отмщения.

Затем он наметил будущий образ правления, отмежевываясь главным образом от того, что вызывало еще не заглохшее озлобление: он не станет единоличным судьей во всех судебных делах, дабы, заперев в своем доме обвинителей и подсудимых, потакать таким образом произволу немногих могущественных; он не потерпит под своей кровлей никакой продажности, не допустит никакого искательства; его дом и государство будут решительно отделены друг от друга.

Пусть сенат отправляет свои издревле установленные обязанности, пусть Италия и провинции римского народа обращаются по своим делам в трибуналы консулов; пусть консулы передают их в сенат; он же будет ведать лишь теми провинциями, которые управляются военною властью.

Он не нарушил своего обещания, и сенат действительно беспрепятственно вынес по собственному усмотрению немало решений: так, он постановил, что никому не дозволяется брать на себя защиту в суде за какое бы то ни было вознаграждение, будь то деньги или подарки, а также, что квесторы, избранные на следующий срок, не обязаны давать за свой счет гладиаторские бои.

И хотя Агриппина противилась этим решениям, поскольку ими отменялись указы Клавдия, сенаторы все таки добились своего: для обсуждения этих вопросов их вызвали во дворец, дабы, притаившись за недавно пробитыми позади их сидений дверьми, Агриппина, скрытая от их взоров занавесом, могла слышать все, что они говорили.

Больше того, как то раз, когда Нерон принимал армянских послов, отстаивавших перед ним дело своего народа, она возымела намерение подняться на возвышение, на котором он находился, и сесть рядом с ним, что и случилось бы, если бы Сенека, когда все оцепенели, пораженные неожиданностью, не предложил принцепсу пойти навстречу подходившей к возвышению матери. Так под видом сыновней почтительности удалось избегнуть бесчестья.

Тогда же Цезарь испросил у сената статую своему отцу Гнею Домицию и консульские знаки отличия Асконию Лабеону, который был в свое время его опекуном; но он отклонил предложения установить ему самому статую из чистого золота или серебра. И хотя сенаторы высказались за то, чтобы считать началом года декабрь, так как в этом месяце родился Нерон, он сохранил древний обычай начинать год с январских календ. Не были преданы суду ни сенатор Карринат Целер, обвиненный своим рабом, ни всадник Юлий Денс, которому вменялась в вину приверженность к Британнику.

Вслед за этим он проявил снисходительность к Плавтию Латерану, который был исключен из сенаторского сословия за прелюбодейную связь с Мессалиною и которого он возвратил сенату; о своем стремлении к милосердию он часто упоминал и в речах, подготовлявшихся для него Сенекой с намерением показать, сколь благородные правила он ему внушает, или чтобы блеснуть своим писательским дарованием.

Отравление Британника

Между тем, влюбившись в вольноотпущенницу по имени Акте и избрав своими наперсниками блестящих молодых людей Марка Отона и Клавдия Сенециона, – Отон принадлежал к семье консула, отец Сенециона был вольноотпущенник Цезаря, – Нерон стал понемногу выходить из под опеки матери.

Та сперва не знала о его страсти, потом начала тщетно бороться с нею, а Акте тем временем роскошью пиршеств и полными соблазна тайными встречами успела окончательно пленить принцепса, причем и старшие возрастом из его приближенных ничего не имели против того, чтобы эта гетера тешила, никому не причиняя вреда, его любострастие, тем более что к жене Октавии, при всей ее знатности и безукоризненной супружеской верности, он испытывал неодолимое отвращение, то ли по воле рока, или, может быть, потому, что все запретное слаще, и они опасались, как бы Нерон, если ему воспрепятствовать в этом его увлечении, не обратился к прелюбодейным связям с женщинами именитых родов.

Но Агриппина с женским неистовством накидывается на сына, говоря, что его оспаривает у нее какая то вольноотпущенница, что вчерашняя рабыня – ее невестка и много другого в том же роде; и чем яростнее она осыпала его упреками, не желая выждать, когда он одумается или пресытится, тем сильнее распаляла в нем страсть, пока он не вышел из повиновения матери к не доверился руководству Сенеки, один из друзей которого, Анней Серен, изобразив влюбленность в ту же вольноотпущенницу и предоставив свое имя, чтобы можно было открыто одарять эту гетеру тем, что, таясь ото всех, подносил ей принцепс, первое время прикрывал таким образом любовные утехи юноши.

Тогда Агриппина, изменив обращение с сыном, стала окружать его лаской, предлагать ему воспользоваться ее спальным покоем и содействием с тем, чтобы сохранить в тайне те наслаждения, которых он добивался со всей неудержимостью первой молодости и к тому же наделенный верховною властью.

Больше того, она признавалась, что была к нему излишне суровой, и предоставляла в его полное распоряжение свое состояние, лишь немногим уступавшее императорскому, и если ранее не знала меры в обуздании сына, то теперь была столь же неумеренно снисходительной.

Эта перемена, однако, не обманула Нерона, да и ближайшие друзья предостерегали его против козней этой неизменно жестокой, а тогда, сверх того, и лицемерной женщины.

Случилось, что в эти самые дни, осмотрев уборы, которыми блистали жены и матери принцепсов. Цезарь отобрал платья и драгоценности и отослал их в дар матери, проявив отменную щедрость, ибо по собственному почину, прежде чем она попросила об этом, отправил ей действительно самое лучшее, то, что больше всего восхищало женщин. Но Агриппина тем не менее заявляет, что этим подарком сын не только не приумножил ее нарядов и украшений, но, напротив, отнял у нее все остальное, ибо выделил ей лишь долю того, чем владеет и что добыто ее стараниями.

Нашлись такие, которые поспешили передать ее слова принцепсу, не преминув добавить к ним яду, и Нерон, обрушив свой гнев на тех, кто поддерживал в его матери высокомерие, отстранил от заведования финансовыми делами Палланта, который, будучи приставлен к ним Клавдием, распоряжался ими как полновластный хозяин; и рассказывали, что, когда Паллант покидал дворец в сопровождении целой толпы приближенных, Цезарь не без остроумия заметил, что он уходит, дабы всенародно принести клятву. Дело в том, что Паллант заранее добился от принцепса обещания, что ничто из его прошлой деятельности никогда не будет ему вменено в вину и что его счеты с государством признаются законченными.

После этого Агриппина, вне себя от ярости, перешла к угрозам, не стесняясь в присутствии принцепса заявлять, что Британник уже подрос, что он кровный сын Клавдия и достоин того, чтобы унаследовать отцовскую власть, которою пользуется, чтобы обижать мать, усыновленный отпрыск чужого рода.

Она не возражает против того, чтобы люди узнали правду обо всех бедствиях несчастной семьи и прежде всего – о ее кровосмесительном браке и об отравлении ею Клавдия. Но попечением богов и ее предусмотрительностью жив и невредим ее пасынок. Она отправится вместе с ним в преторианский лагерь, и пусть там выслушают, с одной стороны, дочь Германика, а с другой – калеку Бурра и изгнанника Сенеку, которые тщатся увечной рукою и риторским языком управлять родом людским.

Она простирала руки, понося Нерона и выдвигая против него одно обвинение за другим, взывала к обожествленному Клавдию, к пребывавшим в подземном царстве теням Силанов, вспоминала о стольких напрасно свершенных ею злодеяниях.

* * *

Встревоженный этим и тем, что близился день, когда Британнику исполнится четырнадцать лет, Нерон размышлял о неукротимом нраве матери и о своем сводном брате, чей характер недавно раскрылся при одном самом по себе незначительном происшествии, которым тот, однако, привлек к себе всеобщее расположение. В дни праздника Сатурналий среди прочих забав со сверстниками они затеяли игру, участники которой тянули жребий, кому из них быть царем, и он выпал Нерону.

Всем прочим Цезарь отдал различные приказания, которые можно было легко и безо всякого стеснения выполнить; но когда он повелел Британнику подняться со своего места и, выйдя на середину, затянуть по своему выбору песню, рассчитывая, что мальчик, не привыкший даже к трезвому обществу, не говоря уже о хмельном сборище, смешается и будет всеми поднят на смех, – тот твердым голосом начал песнь, полную иносказательных жалоб на то, что его лишили родительского наследия и верховной власти.

Эти сетования Британника возбудили к нему сочувствие, тем более откровенное, что поздний ночной час и праздничное веселье освободили присутствующих от необходимости утаивать свои чувства. И Нерон, поняв, что к нему относятся неприязненно, еще сильнее возненавидел Британника.

Преследуемый угрозами Агриппины и не решаясь взвалить на брата обвинение в каком-нибудь преступном деянии или открыто распорядиться об его умерщвлении, он замышляет устранить его тайными кознями и велит изготовить для него яд, поручив это дело трибуну преторианской когорты Юлию Поллиону, под надзором которого содержалась осужденная за многие преступления прославленная отравительница по имени Локуста. А о том, чтобы среди приближенных Британника не было никого, кто ставил бы во что-нибудь честность и совесть, позаботились ранее.

Итак, сначала он получил отраву из рук своих воспитателей, но яд вызвал понос и не возымел губительного действия, а может быть, его и изготовили с тем расчетом, чтобы он подействовал не сразу. Но Нерону не терпелось увидеть это злодеяние совершенным. Он стал угрожать трибуну и требовать казни отравительницы, говоря, что они, остерегаясь молвы и готовя себе лазейки для оправдания, медлят с обеспечением его безопасности. И вот, пообещав ему, что Британник умрет столь же мгновенно, как если бы его поразили мечом, они варят в помещении рядом со спальным покоем Цезаря быстродействующую отраву, составленную из уже прежде испытанных смертоносных зелий.

Дети принцепсов, в соответствии с давним обычаем, обедали вместе со своими сверстниками из знатных семейств, сидя за отдельным и менее обильным столом на виду у родителей. Обедал за таким столом и Британник, но так как его кушанья и напитки отведывал выделенный для этого раб, то, чтобы не был нарушен установленный порядок или смерть их обоих не разоблачила злодейского умысла, была придумана следующая уловка. Еще безвредное, но недостаточно остуженное и уже отведанное рабом питье передается Британнику; отвергнутое им как чрезмерно горячее, оно разбавляется холодной водой с разведенным в ней ядом, который мгновенно проник во все его члены, так что у него разом пресеклись голос и дыхание.

Агриппина, мать Нерона. Римский бюст I в. н. э.

Сидевших вокруг него охватывает страх, и те, кто ни о чем не догадывался, в смятении разбегаются, тогда как более проницательные замирают, словно пригвожденные каждый на своем месте, и вперяют взоры в Нерона. А он, не изменив положения тела, все так же полулежа и с таким видом, как если бы ни о чем не был осведомлен, говорит, что это дело обычное, так как Британник с раннего детства подвержен падучей и что понемногу к нему возвратится зрение и он придет в чувство.

Но в чертах Агриппины мелькнули такой испуг и такое душевное потрясение, несмотря на ее старание справиться с ними, что было очевидно, что для нее, как и для сестры Британника Октавии, случившееся было полною неожиданностью; ведь Агриппина отчетливо понимала, что лишается последней опоры и что это братоубийство – прообраз ожидающей ее участи. Октавия также, невзирая на свои юные годы, научилась таить про себя и скорбь, и любовь, и все свои чувства.

Итак, после недолгого молчания возобновилось застольное оживление.

* * *

Одна и та же ночь видела умерщвление и погребальный костер Британника, ибо все необходимое для его скромно обставленных похорон было предусмотрено и припасено заранее. Впрочем, его погребли все-таки на Марсовом поле при столь бурном ливне, что народ увидел в нем проявление гнева богов, возмущенных преступлением принцепса, тогда как многие, принимая во внимание известные в прошлом раздоры и усобицы между братьями и то, что верховная власть неделима, отнеслись к нему снисходительно

Писатели той поры сообщают, что в течение нескольких дней перед умерщвлением брата Нерон неоднократно подвергал надругательствам отроческое тело Британника, делая это ради того, чтобы смерть последнего, в ком струилась кровь Клавдиев, оскверненного похотью ранее, нежели ядом, не могла показаться преждевременною и чрезмерно жестокою, хотя она и поразила его в нарушение священных правил гостеприимства за пиршественным столом, на глазах врага и с такою стремительностью, что ему даже не было дано времени на прощание с сестрами.

В особом указе Цезарь объяснял причины поспешности, с какой был погребен Британник; он ссылался на установление предков скрывать от людских глаз похороны безвременно умерших и не затягивать церемонии похвальными речами и пышно отправляемыми обрядами. Там же Нерон говорил и о том, что, потеряв в лице брата помощника, он отныне может рассчитывать только на содействие всего государства, и поэтому сенаторам и народу тем более надлежит оказывать всяческую поддержку принцепсу – единственному оставшемуся в живых отпрыску рода, предназначенного для возложения на него высшей власти.

Затем Цезарь щедро одарил виднейших из своих приближенных. Были люди, осуждавшие тех, кто, выставляя себя поборниками несгибаемой добродетели, тем не менее разделили между собой, словно взятую на войне добычу, дома и поместья.

Другие, однако, считали, что их вынудила к этому необходимость, так как принцепс, понимая преступность свершенного им, надеялся, что злодеяние будет ему прощено, если он свяжет своими щедротами тех, кто наиболее влиятелен и могуществен, но никакой щедростью он не мог успокоить гнев матери: она расточала заботы и ласку Октавии, часто устраивала тайные совещания со своими друзьями и с жадностью, превосходившей ее врожденную страсть к стяжательству, где только могла, добывала деньги, как бы предвидя, что они ей вскоре понадобятся; она обходительно принимала трибунов и центурионов, окружала почетом уцелевших представителей старой знати, превознося их славные имена и доблесть, как если бы приискивала вождя и привлекала приверженцев.

Это стало известно Нерону, и он распорядился удалить караулы, охранявшие ее сначала как супругу, а впоследствии как мать императора, и германцев, незадолго пред тем приставленных к ней в качестве телохранителей. И чтобы ее не посещало множество являвшихся с утренними приветствиями, он удаляет ее из императорского дворца и поселяет в том доме, где некогда проживала Антония; сам он приходил туда не иначе как окруженный толпою центурионов, и всякий раз, наскоро поцеловав мать, тотчас же удалялся.

Вражда с матерью

Среди дел человеческих нет ничего более шаткого и преходящего, чем обаяние не опирающегося на собственную силу могущества. У порога Агриппины сразу стало безлюдно: никто не являлся к ней с утешениями, никто не приходил проведать ее, кроме нескольких женщин, побуждаемых к этому, быть может, любовью, а быть может, и ненавистью.

В их числе была и Юния Силана, женщина выдающейся знатности и красоты, известная своими многочисленными любовными связями, она долгое время пользовалась особым расположением Агриппины, но впоследствии между ними разгорелась глухая вражда, так как Агриппина отговорила от женитьбы на Силане знатного молодого человека Секстия Африкана, упорно внушая ему, что Силана – стареющая развратница, причем сделала это не для того, чтобы приберечь его для себя, но чтобы, став мужем неспособной к деторождению женщины, он не унаследовал после Силаны ее богатства.

И вот, когда мелькнула надежда на возможность отмщения, Силана выпустила против Агриппины своих клиентов Итурия и Кальвизия, повелев им обвинить ее не в том, что стало уже привычным и не раз повторялось, а именно что она скорбит о смерти Британника и разглашает обиды Октавии, но в том, что она задумала вовлечь в государственный переворот Рубеллия Плавта, по материнской линии состоявшего в той же степени родства с божественным Августом, что и Нерон, дабы, вступив с ним в супружество, возвратить себе верховную власть над Римским государством.

Итурий и Кальвизий сообщают об этом вольноотпущеннику тетки Нерона Домиции Атимету, а тот, обрадованный столь важною новостью (надо сказать, что между Агриппиною и Домицией существовало полное обоюдной неприязни соперничество), побудил другого вольноотпущенника Домиции актера Парида, не мешкая и сгустив краски, донести об этом преступном умысле.

Была поздняя ночь, и у Нерона все еще пили, когда к нему входит Парид, обыкновенно оживлявший в эти часы увеселения принцепса, но на этот раз хмурый, с озабоченным видом; подробно изложив содержание пересказанного ему доноса, он так устрашил Нерона, что тот вознамерился не только немедленно умертвить мать и Плавта, но и отставить Бурра от командования преторианцами, ибо, выдвинувшись благодаря расположению Агриппины, он будто бы воздавал ей за это содействием.

Фабий Рустик рассказывает, что уже был составлен приказ на имя Цецины Туска, которым ему вручалось начальствование над преторианскими когортами, и лишь благодаря усилиям Сенеки этот пост остался за Бурром; Плиний и Клузий не сообщают о каких либо сомнениях в преданности префекта; впрочем, Фабий вообще обнаруживает склонность восхвалять Сенеку, так как своим благоденствием был обязан его покровительству.

* * *

Мы намерены следовать за этими авторами, когда их свидетельства совпадают, но, если они между собою расходятся, будем передавать приводимые ими сведения под их именами.

Встревоженного и поглощенного мыслью об умерщвлении матери Цезаря удалось удержать от этого шага не раньше, чем Бурр дал ему обещание, что, если подтвердится ее виновность, он распорядится предать ее смерти; но всякому, а тем более матери, должна быть дана возможность представить свои оправдания; к тому же нет налицо обвинителей, и до них дошли лишь показания одного человека, да и то из враждебного дома; пусть принцепс примет во внимание и то, что кругом непроглядная тьма, что сам он провел ночь в бодрствовании за пиршественным столом и что любое действие было бы при таких обстоятельствах опрометчивым и неразумным.

Так успокоив страх принцепса и дождавшись рассвета, Бурр и другие отправились оповестить Агриппину о выдвинутых против нее обвинениях, дабы она опровергла их или понесла наказание. В присутствии Сенеки и нескольких свидетелей из вольноотпущенников Нерона Бурр приступил к выполнению своего поручения: указав, в каких преступлениях и кем она обвиняется, он закончил свое обращение к ней угрозами.

Но Агриппина, не утратив свойственной ей надменности, ответила ему следующим образом: «Я нисколько не удивляюсь, что никогда не рожавшей Силане неведомы материнские чувства; ведь матери не меняют детей как погрязшая в распутстве – любовников. И если Итурий и Кальвизий, промотав свое достояние, продают этой старухе последнее, чем еще могут распорядиться, – свое пособничество в предъявлении клеветнических обвинений, то этого недостаточно, чтобы опозорить меня, приписав мне намерение умертвить сына, или чтоб обременить совесть Цезаря умерщвлением матери. Я воздала бы благодарность Домиции за враждебность, если б она соперничала со мной в доброжелательстве к моему Нерону. Но она занималась устройством рыбных садков в своих Байях, пока моими стараниями подготовлялись Нерону усыновление, дарование проконсульских прав, консульство и все то, что ведет к высшей власти, а теперь вкупе со своим любовником Атиметом и лицедеем Паридом сочиняет небылицы по образцу представляемых на подмостках трагедий.

Или, быть может, существует такой человек, который мог бы уличить меня в попытке возмутить размещенные в Риме когорты, в подстрекательстве провинций к нарушению верности, наконец, в подкупе рабов и вольноотпущенников с целью побудить их к преступным деяниям? И разве я могла бы остаться в живых, если б Британник овладел верховною властью?

А если бы Плавт или кто другой оказался во главе государства и вздумал свершить свой суд надо мною – разве не найдутся обвинители, которые вменят мне в вину не вырвавшиеся неосмотрительно слова, порождаемые порою горячностью материнской любви, а такие преступления, оправдать в которых меня мог бы лишь сын?»

Так как ее ответ произвел на присутствовавших сильное впечатление и они принялись ее успокаивать, Агриппина потребовала свидания с сыном. В разговоре с ним она ни словом не обмолвилась о своей невиновности, чтобы он не подумал, что она допускает возможность недоверия к ней, равно как и о том, что она сделала для его возвышения, чтобы он не счел, что она его попрекает, но добилась наказания своих обвинителей и назначения друзей на видные должности.

Фений Руф назначается префектом по снабжению продовольствием, Аррунций Стелла – ведать даваемыми Цезарем зрелищами, Тиберий Балбилл – Египтом; Публию Антею была предоставлена Сирия, но под различными предлогами его долго туда не пускали и в конце концов удержали в Риме. Что до Силаны, то ее отправили в изгнание; не избежали ссылки и Кальвизий с Итурием; Атимет был казнен, а Парид занимал слишком важное место в развлечениях принцепса, чтобы быть доступным для наказания. О Плавте на время забыли.

Вскоре затем поступил донос на Палланта и Бурра с обвинением в заговоре с целью передать верховную власть Корнелию Сулле, принадлежавшему к именитому роду и состоявшему в свойстве с Клавдием, которому он, вступив в брак с Антонией, приходился зятем. Обвинителем по этому делу выступил некий Пет, ославивший себя скупкою конфискованных казною земель и на этот раз изобличенный в заведомой клевете. Но всех не столько обрадовало снятие с Палланта предъявленных ему обвинений, сколько поразила его заносчивость.

Ибо после того как были названы имена его вольноотпущенников, привлеченных им якобы к соучастию в заговоре, он в опровержение этого заявил, что никогда у себя дома не отдает своим людям распоряжений иначе как кивком головы или движением рук, а если есть нужда в более пространных указаниях, то прибегает к письму, дабы не вступать в изустные объяснения. Бурр, хотя и числился подсудимым, подал свое мнение вместе с судьями.

Обвинителя приговорили к изгнанию, и были сожжены реестры, из которых он извлекал сведения о преданных забвению долгах в государственную казну.

Бесчинства Нерона

В консульство Квинта Волузия и Публия Сципиона на границах римского государства царили мир и покой, а в самом Риме – отвратительная разнузданность, ибо одетый, чтобы не быть узнанным, в рабское рубище, Нерон слонялся по улицам города, лупанарам и всевозможным притонам, и его спутники расхищали выставленные на продажу товары и наносили раны случайным прохожим, до того неосведомленным, кто перед ними, что и самому Нерону порою перепадали в потасовках удары и на его лице виднелись оставленные ими следы.

В дальнейшем, когда открылось, что бесчинствует не кто иной, как сам Цезарь, причем насилия над именитыми мужчинами и женщинами все учащались, и некоторые, поскольку был явлен пример своеволия, под именем Нерона принялись во главе собственных шаек безнаказанно творить то же самое, Рим в ночные часы уподобился захваченному неприятелем городу.

Принадлежавший к сенаторскому сословию, но еще не занимавший магистратур Юлий Монтан как то в ночном мраке наткнулся на принцепса и с силою оттолкнул его, когда тот попытался на него броситься, но, узнав Нерона, стал молить о прощении, что было воспринято как скрытый укор, и Монтана заставили лишить себя жизни. Впредь Нерон, однако, стал осторожнее и окружил себя воинами и большим числом гладиаторов, которые оставались в стороне от завязавшейся драки, пока она не отличалась особой ожесточенностью, но, если подвергшиеся нападению начинали одолевать, брались за оружие.

Попустительством и даже прямым поощрением Нерон превратил необузданные выходки зрителей и споры между поклонниками того или иного актера в настоящие битвы, на которые взирал таясь, а чаще всего открыто, пока для пресечения раздоров в народе и из страха перед еще большими беспорядками не было изыскано целебное средство, а именно все то же изгнание из пределов Италии вызывавших распри актеров и возвращение в театр воинских караулов.

Тяжбы в Риме

Тогда же был осужден обвиняемый, испытавший всевозможные удары судьбы и все же навлекший на себя справедливую ненависть многих, невзирая на что его осуждение возбудило некоторое недоброжелательство к Сенеке.

Это был Публий Суиллий, в правление Клавдия внушавший страх и известный своею продажностью обвинитель, который с переменою обстоятельств не был низвергнут в той мере, как хотелось бы его недругам, но предпочел, чтобы в нем видели скорее злодея, чем молящего о прощении. Считали, что именно ради того, чтобы можно было его покарать, были подтверждены сенатский указ и мера наказания по закону Цинция в отношении произносящих судебные речи за деньги.

Этот Суиллий не воздерживался от жалоб и поношений и не только вследствие необузданности своего нрава, но также и потому, что, достигнув преклонного возраста, не находил нужным стесняться в словах и бранил Сенеку за неприязненность к приближенным Клавдия, при котором он был с полным основанием отправлен в изгнание.

Погрязший в нудных занятиях с не искушенными в жизненном опыте юношами, Сенека исходит, говорил он, от зависти к тем, кто использует живое и неиспорченное украшательством красноречие для судебной защиты сограждан. Сам Суиллий был квестором у Германика, тогда как Сенека – прелюбодеем в его семье. Или, быть может, более суровому порицанию подлежит тот, кто по доброй воле тяжущихся получает от них честно заработанное вознаграждение, нежели соблазнитель, проникающий в спальни женщин из дома принцепсов? Благодаря какой мудрости, каким наставлениям философов Сенека за какие нибудь четыре года близости к Цезарю нажил триста миллионов сестерциев?

В Риме он, словно ищейка, выслеживает завещания и бездетных граждан, Италию и провинции обирает непомерною ставкою роста; а у него, Суиллия, скромное, приобретенное его личным трудом состояние. Он охотнее вынесет обвинение, опасности, все что угодно, чем, позабыв о своем давнем и им самим добытом достоинстве, станет заискивать перед внезапно разбогатевшим выскочкой.

* * *

Нашлись люди, которые в точности или сгустив краски пересказали его слова Сенеке. И вот подысканные обвинители донесли, что, управляя провинцией Азией, Суиллий грабил союзников и расхищал государственную казну. Но так как для расследования этого дела они потребовали годичного срока, представилось предпочтительным начать с преступлений, совершенных Суиллием в самом Риме, свидетели которых были налицо.

Обвинители утверждали, что непомерностью предъявленного им обвинения Суиллий вынудил Квинта Помпония примкнуть к поднявшим противоправительственный мятеж, что дочь Друза Юлия и Сабина Поппея были доведены им до смерти, что он оговорил Валерия Азиатика, Лузия Сатурнина, Корнелия Лупа, что по его наветам была осуждена тьма римских всадников, и вообще вину за все жестокости Клавдия возлагали на него одного.

В защитительной речи Суиллий заявил, что ни одно из перечисленных дел не было начато им по собственному почину и он лишь выполнял приказания принцепса; в этом месте, однако, Цезарь прервал его, сказав, что, судя по запискам отца, не было ни одного случая, чтобы обвинение против кого-либо было выдвинуто по его настоянию.

Тогда Суиллий стал ссылаться на приказания Мессалины, и тут приводимые им в свое оправдание доводы утратили убедительность: почему этой кровожадной распутницей был избран именно он, а не кто другой, чтобы служить ей своим красноречием? Исполнители злодеяний, получившие плату за свои преступления и старающиеся свалить эти преступления на других, подлежат строжайшему наказанию.

Итак, по изъятии у Суиллия части имущества (ибо другая часть оставлялась сыну и внучке, равно как и то, что было ранее получено ими по завещанию матери и бабки) его ссылают на Балеарские острова, не сломленного духом ни во время столь опасного для него судебного разбирательства, ни после вынесения приговора; говорили, что он скрашивал свое уединенное существование, живя в неге и роскоши. И когда обвинители, из ненависти к отцу, выступили против сына его Неруллина, предъявив ему обвинение по закону о вымогательствах, принцепс воспротивился этому, сочтя наложенную на Суиллия кару достаточной.

* * *

Тогда же народный трибун Октавий Сагитта, охваченный страстью к замужней женщине Понтии, склоняет ее дорогими подарками сначала к прелюбодеянию, а затем, пообещав жениться на ней и взяв с нее слово, что она выйдет за него замуж, и к оставлению мужа.

Но став свободною, эта женщина начинает всячески оттягивать свадьбу, ссылаясь на несогласие отца и другие причины, а когда у нее появились надежды на брак с более состоятельным человеком, и вовсе отказывается от своего обещания. Октавий не мог с этим смириться и то горько жаловался, то угрожал; призывая в свидетели богов, что из-за нее потерял доброе имя и остался без средств, он отдавал в ее распоряжение последнее, что у него оставалось, – жизнь. Но так как она и на это отвечала пренебрежением, он принимается умолять ее подарить ему в утешение одну ночь, после чего, утолив желание, он прекратит свои домогательства.

Такая ночь назначается, и Понтия велит посвященной в эту тайну рабыне оставаться на страже у дверей ее спальни. Явившийся со своим вольноотпущенником Октавий проносит спрятанный под одеждою меч. В дальнейшем, как всегда, когда любовь сплетается с ненавистью, последовали бурные ссоры, мольбы, упреки, наконец примирение, и часть ночи была отдана страсти.

И вот Октавий, как бы все еще в любовном чаду, пронзает забывшую о своих опасениях Понтию; от бросившейся к нему рабыни он избавляется, нанеся ей рану, и беспрепятственно выбегает из спальни.

На следующий день обнаруживают убитую; кто повинен в убийстве, ни в ком не вызывало сомнений, ибо Октавий был изобличен в том, что провел ночь у Понтии. Но вольноотпущенник берет преступление на себя и заявляет, что он отмстил за нанесенную его патрону обиду; и многих убедило величие его самоотверженности; однако очнувшаяся от беспамятства раненая рабыня открыла истину.

По истечении срока своего трибуната Сагитта по требованию отца убитой предстал перед консулами и приговором сенаторов был осужден по закону об убийцах.

Сабина Поппея

В том же году не менее достопамятный случай бесстыдства положил начало большим бедствиям Римского государства.

Проживала в Риме Сабина Поппея, дочь Тита Оллия, позаимствовавшая, однако, имя у своего деда со стороны матери – прославленного Поппея Сабина, удостоенного консульства и триумфальных отличий.

У этой женщины было все, кроме честной души. Мать ее, почитавшаяся первой красавицей своего времени, передала ей вместе со знатностью и красоту; она располагала средствами, соответствовавшими достоинству ее рода; речь ее была любезной и обходительной, и вообще она не была обойдена природною одаренностью.

Под личиной скромности она предавалась разврату. В общественных местах показывалась редко и всегда с полуприкрытым лицом, – то ли, чтобы не насыщать взоров, то ли, быть может, потому, что это к ней шло. Никогда не щадила она своего доброго имени, одинаково не считаясь ни с своими мужьями, ни со своими любовниками; никогда не подчинялась она ни своему, ни чужому чувству, но где предвиделась выгода, туда и несла свое любострастие.

И вот, когда она пребывала в супружестве с римским всадником Руфрием Криспином, от которого родила сына, ее пленил Отон своей молодостью, блеском и еще тем, что слыл ближайшим другом Нерона; и немного спустя их прелюбодейная связь была скреплена браком.

Бывая у принцепса, Отон всякий раз превозносил красоту и прелесть жены, или неосмотрительный от пылкой влюбленности, или с целью разжечь его страстью к Поппее и, если бы они стали совместно обладать одной женщиной, использовать эти узы для усиления своего могущества. Нередко можно было услышать, как, поднимаясь из за стола Цезаря, он говорил, что отправляется к ней, что ему достались знатность и красота, то, чего все так горячо желают и что составляет отраду счастливых.

Эти и подобные им полные соблазна слова не замедлили возыметь действие, и, получив доступ ко дворцу принцепса, Поппея пускает в ход лесть и свои чары и, притворившись, будто покорена красотою Нерона и не в силах противиться нахлынувшей на нее страсти, сразу увлекает его; затем, когда любовь захватила его, она стала держать себя с ним надменно и властно и, если он оставлял ее у себя свыше одной или двух ночей, заявляла ему, что она замужняя женщина и не желает расторгнуть брак, плененная образом жизни Отона, с которым никто не может сравниться: у него возвышенная душа и неподражаемое умение держаться с достоинством; в нем она видит все качества прирожденного властителя; а Нерон, опутанный наложницею рабыней и привычкою к Акте, из этого сожительства по образу и подобию презренных рабов не извлек ничего, кроме грязи и низости.

И вот Отон лишается привычного для него общения с принцепсом, затем права бывать у него и состоять в ближайшем его окружении и, наконец, чтобы в Риме не оставалось соперника, назначается правителем провинции Лузитании, где он и пробыл до начала междоусобной войны.

Там он заставил забыть о его прежнем бесславии, правил с безупречной честностью и показал себя столь же умеренным в пользовании властью, сколь разнузданным был ранее в частной жизни.

Умерщвление Агриппины

В консульство Гая Випстана и Гая Фонтея Нерон больше не стал откладывать давно задуманное злодеяние; ему придавало смелости многолетнее властвование, и к тому же его страсть к Поппее день ото дня становилась все пламенней, а она, не надеясь при жизни Агриппины добиться его развода с Октавией и бракосочетания с нею самой, постоянно преследовала его упреками, а порой и насмешками, называя обездоленным сиротой, покорным чужим велениям и лишенным не только власти, но и свободы действий.

Почему откладывается их свадьба? Не нравится ее внешность и ее прославленные триумфами деды? Или, быть может, доказанная ею на деле способность рождать детей и ее прямота? Или опасаются, что, сделавшись женой Цезаря, она сообщит ему об обидах сенаторов и недовольстве народа надменностью и алчностью его матери?

Раз Агриппина не может выносить другую невестку, кроме питающей вражду к ее сыну, пусть позволят ей, Поппее, вернуться к ее мужу Отону. Она готова удалиться куда угодно, ибо предпочитает слышать со стороны о наносимых императору оскорблениях, чем быть свидетельницей его позора и разделять с ним опасности. Таким и подобным этим речам, подкрепляемым слезами и притворством любовницы, никто не препятствовал, ибо всем хотелось, чтобы могущество Агриппины было подорвано, но никто вместе с тем не предвидел, что ненависть доведет сына до умерщвления матери.

Клувий передает, что, подстрекаемая неистовой жаждой во что бы то ни стало удержать за собою могущество, Агриппина дошла до того, что в разгар дня, и чаще всего в те часы, когда Нерон бывал разгорячен вином и обильною трапезой, представала перед ним разряженною и готовой к кровосмесительной связи: ее страстные поцелуи и предвещавшие преступное сожительство ласки стали подмечать приближенные, и Сенека решил побороть эти женские обольщения с помощью другой женщины; для этого он воспользовался вольноотпущенницею Акте, которую подослал к Нерону, с тем чтобы та, притворившись обеспокоенной угрожающей ей опасностью и нависшим над Нероном позором, сказала ему о том, что в народе распространяются слухи о совершившемся кровосмешении, что им похваляется Агриппина и что войска не потерпят над собой власти запятнанного нечестием принцепса. Фабий Рустик пишет, однако, что домогалась кровосмешения не Агриппина, а Нерон и что предотвращено оно было благодаря хитрой уловке той же вольноотпущенницы.

Поппея Сабина, вторая жена Нерона. Римский бюст I в. н. э.

Сообщение Клувия подтверждается и другими авторами, да и молва говорит то же самое, либо потому, что Агриппина и в самом деле вынашивала столь мерзостное намерение, либо, может быть, потому, что представлялось более правдоподобным приписать замысел этого чудовищного прелюбодеяния именно той, которая, соблазненная надеждою на господство, еще в годы девичества не поколебалась вступить в сожительство с Лепидом, вследствие тех же побуждений унизилась до связи с Паллантом и, пройдя через брак с родным дядей, была готова на любую гнусность, что бы она собою ни представляла.

Нерон стал избегать встреч с нею наедине, а когда она отправлялась в загородные сады либо в поместья близ Тускула или Анция, одобрял, что она выезжает на отдых.

В конце концов сочтя, что она тяготит его, где бы ни находилась, он решает ее умертвить и начинает совещаться с приближенными, осуществить ли это посредством яда, или оружия, или как либо иначе.

Сначала остановились на яде. Но если дать его за столом у принцепса, внезапную смерть Агриппины невозможно будет приписать случаю, ибо при таких же обстоятельствах погиб и Британник; а подкупить слуг этой женщины, искушенной в злодеяниях и научившейся осторожности, представлялось делом нелегким; к тому же, страшась отравления, она постоянно принимала противоядия.

Что же касается убийства с использованием оружия, то никому не удавалось придумать, как в этом случае можно было бы скрыть, что она умерла насильственной смертью; кроме того, Нерон опасался, что избранный им исполнитель такого дела может пренебречь полученным приказанием.

Наконец, вольноотпущенник Аникет, префект Мизенского флота и воспитатель Нерона в годы его отрочества, ненавидевший Агриппину и ненавидимый ею, изложил придуманный им хитроумный замысел. Он заявил, что может устроить на корабле особое приспособление, чтобы, выйдя в море, он распался на части и потопил ни о чем не подозревающую Агриппину: ведь ничто в такой мере не чревато случайностями, как море; и если она погибнет при кораблекрушении, найдется ли кто столь злокозненный, чтобы объяснять преступлением то, в чем повинны ветер и волны? А Цезарь воздвигнет усопшей храм, жертвенники и вообще не пожалеет усилий, чтобы выказать себя любящим сыном.

Этот ловко придуманный план был одобрен. Благоприятствовали ему и сами обстоятельства, ибо праздник Квинкватров Нерон проводил в Байях. Сюда он и заманивает мать, повторяя, что следует терпеливо сносить гнев родителей и подавлять в себе раздражение, и рассчитывая, что слух о его готовности к примирению дойдет до Агриппины, которая поверит ему с легкостью, свойственной женщинам, когда дело идет о желанном для них.

* * *

Итак, встретив ее на берегу (ибо она прибывала из Анция), он взял ее за руку, обнял и повел в Бавлы. Так называется вилла у самого моря в том месте, где оно образует изгиб между Мизенским мысом и Байским озером. Здесь вместе с другими стоял отличавшийся нарядным убранством корабль, чем принцепс также как бы воздавал почести матери; надо сказать, что ранее она постоянно пользовалась триремою с гребцами военного флота. Затем Нерон пригласил ее к ужину, надеясь, что ночь поможет ему приписать ее гибель случайности.

Хорошо известно, что кто-то выдал его и предупредил Агриппину о подстроенной ей западне, и она, не зная, верить ли этому, отправилась в Байи на конных носилках. Там, однако, ласковость сына рассеяла ее страхи; он принял ее с особой предупредительностью и поместил за столом выше себя. Непрерывно поддерживая беседу то с юношеской непринужденностью и живостью, то с сосредоточенным видом, как если бы сообщал ей нечто исключительно важное, он затянул пиршество; провожая ее, отбывающую к себе, он долго, не отрываясь, смотрит ей в глаза и горячо прижимает ее к груди, то ли, чтобы сохранить до конца притворство или, быть может, потому, что прощание с обреченной им на смерть матерью тронуло его душу, сколь бы зверской она ни была.

Но боги, словно для того, чтобы злодеяние стало явным, послали ясную звездную ночь с безмятежно спокойным морем. Корабль не успел далеко отойти; вместе с Агриппиною на нем находились только двое из ее приближенных – Креперей Галл, стоявший невдалеке от кормила, и Ацеррония, присевшая в ногах у нее на ложе и с радостным возбуждением говорившая о раскаянии ее сына и о том, что она вновь обрела былое влияние, как вдруг по данному знаку обрушивается отягченная свинцом кровля каюты, которую они занимали; Креперей был ею задавлен и тут же испустил дух, а Агриппину с Ацерронией защитили высокие стенки ложа, случайно оказавшиеся достаточно прочными, чтобы выдержать тяжесть рухнувшей кровли.

Не последовало и распадения корабля, так как при возникшем на нем всеобщем смятении очень многие непосвященные в тайный замысел помешали тем, кому было поручено привести его в исполнение.

Тогда гребцам отдается приказ накренить корабль на один бок и таким образом его затопить; но и на этот раз между ними не было необходимого для совместных действий единодушия, и некоторые старались наклонить его в противоположную сторону, так что обе женщины не были сброшены в море внезапным толчком, а соскользнули в него. Но Ацерронию, по неразумию кричавшую, что она Агриппина и призывавшую помочь матери принцепса, забивают насмерть баграми, веслами и другими попавшими под руку корабельными принадлежностями, тогда как Агриппина, сохранявшая молчание и по этой причине неузнанная (впрочем, и она получила рану в плечо), сначала вплавь, потом на одной из встречных рыбачьих лодок добралась до Лукринского озера и была доставлена на свою виллу.

Там, поразмыслив над тем, с какой целью она была приглашена лицемерным письмом, почему ей воздавались такие почести, каким образом у самого берега не гонимый ветром и не наскочивший на скалы корабль стал разрушаться сверху словно наземное сооружение, а также приняв во внимание убийство Ацерронии и взирая на свою рану, она решила, что единственное средство уберечься от нового покушения – это сделать вид, что она ничего не подозревает.

Она направляет к сыну вольноотпущенника Агерина с поручением передать ему, что по милости богов и хранимая его счастьем она спаслась от почти неминуемой гибели и что она просит его, сколь бы он ни был встревожен опасностью, которую пережила его мать, отложить свое посещение: в настоящем она нуждается только в отдыхе. После этого все с тем же притворным спокойствием она прикладывает к ране целебные снадобья и к телу – согревающие примочки, а также велит разыскать завещание Ацерронии и опечатать оставшиеся после нее вещи, только в этом действуя без притворства.

* * *

Нерону, поджидавшему вестей о выполнении злодеяния, тем временем сообщают, что легко раненная Агриппина спаслась, претерпев столько бедствий такого рода, что у нее не может оставаться сомнений, кто их виновник.

Помертвев от страха, он восклицает, что охваченная жаждою мщения, вооружив ли рабов, возбудив ли против него воинов или воззвав к сенату и народу, она вот вот прибудет, чтобы вменить ему в вину кораблекрушение, свою рану и убийство друзей: что же тогда поможет ему, если чего-нибудь не придумают Бурр и Сенека?

И он будит их с повелением срочно явиться к нему, неизвестно, посвященных ли ранее в его замысел. И тот и другой долго хранят молчание, чтобы бесплодно не перечить ему или, быть может, считая дело зашедшим так далеко, что, если не упредить Агриппину, ничто не убережет Нерона от гибели.

Наконец Сенека, набравшись решимости, взглянул на Бурра и обратился к нему с вопросом, можно ли отдать приказ воинам умертвить Агриппину. Тот ответил, что преторианцы связаны присягою верности всему дому Цезарей и, помня Германика, не осмелятся поднять руку на его дочь: пусть Аникет выполняет обещанное. Тот, не колеблясь, предлагает возложить на него осуществление этого злодеяния.

В ответ на его слова Нерон заявляет, что в этот день ему, Нерону, даруется самовластие и что столь бесценным подарком он обязан вольноотпущеннику; так пусть же он поторопится и возьмет с собою готовых беспрекословно повиноваться его приказаниям. А сам, узнав о прибытии посланного Агриппиною Агерина, решает возвести на нее ложное обвинение и, пока тот передает ему то, что было ею поручено, подбрасывает ему под ноги меч, а затем приказывает заключить его в оковы, имея в виду впоследствии клеветнически объявить, будто мать принцепса, задумавшая покуситься на его жизнь и опозоренная тем, что уличена в преступном деянии, сама себя добровольно предала смерти.

Между тем распространяется весть о несчастном случае с Агриппиной, и всякий, услышав об этом, бежит на берег. Одни подымаются на откосы береговых дамб, другие вскакивают в ближайшие лодки; иные, насколько позволял рост, входят в воду, некоторые протягивают вперед руки; сетованиями, молитвенными возгласами, растерянными вопросами и сбивчивыми ответами оглашается все побережье; стеклась несметная толпа с факелами, и когда стало известно, что Агриппина жива, собравшиеся вознамерились пойти к ней с поздравлениями, но при виде появившегося и пригрозившего им воинского отряда рассеялись.

Аникет, расставив вокруг виллы вооруженную стражу, взламывает ворота и, расталкивая встречных рабов, подходит к дверям занимаемого Агриппиною покоя; возле него стояло несколько человек, остальных прогнал страх перед ворвавшимися. Покой был слабо освещен – Агриппину, при которой находилась только одна рабыня, все больше и больше охватывала тревога: никто не приходит от сына, не возвращается и Агерин: будь дело благополучно, все шло бы иначе; а теперь – пустынность и тишина, внезапные шумы – предвестия самого худшего.

Когда и рабыня направилась к выходу, Агриппина, промолвив: «И ты меня покидаешь», – оглядывается и, увидев Аникета с сопровождавшими его триерархом Геркулеем и флотским центурионом Обаритом, говорит ему, что если он пришел проведать ее, то пусть передаст, что она поправилась; если совершить злодеяние, то она не верит, что такова воля сына: он не отдавал приказа об умерщвлении матери.

Убийцы обступают тем временем ее ложе; первым ударил ее палкой по голове триерарх. И когда центурион стал обнажать меч, чтобы ее умертвить, она, подставив ему живот, воскликнула: «Поражай чрево!», – и тот прикончил ее, нанеся ей множество ран.

В рассказе об этом нет расхождений. Но рассматривал ли Нерон бездыханную мать и хвалил ли ее телесную красоту, показания относительно этого разноречивы: кто сообщает об этом, кто это опровергает.

Ее тело сожгли той же ночью с выполнением убогих погребальных обрядов; и пока Нерон сохранял верховную власть, над ее останками не был насыпан могильный холм и место погребения оставалось неогражденным. В дальнейшем попечением ее домочадцев ей была сооружена скромная гробница близ Мизенской дороги и виллы диктатора Цезаря, которая возвышается над раскинувшимся внизу изрезанным заливами побережьем.

После того как был разожжен погребальный костер, вольноотпущенник Агриппины по имени Мнестер закололся мечом, из привязанности ли к своей госпоже или из страха пред возможною казнью.

Агриппина за много лет ранее ожидала такого конца и не страшилась его: передают, что она обратилась к халдеям с вопросом о грядущей судьбе Нерона, и, когда те ей ответили, что он будет властвовать и умертвит мать, она сказала: «Пусть умерщвляет, лишь бы властвовал».

* * *

Лишь по свершении этого злодеяния Цезарь постиг всю его непомерность. Неподвижный и погруженный в молчание, а чаще мечущийся от страха и наполовину безумный, он провел остаток ночи, ожидая, что рассвет принесет ему гибель. Первыми в нем пробудили надежду явившиеся со льстивыми заверениями по наущению Бурра центурионы и трибуны, ловившие его руку и поздравлявшие с избавлением от нежданной опасности, с раскрытием преступного умысла матери.

Вслед за тем его приближенные стали обходить храмы, а ближние города Кампании, подхватив их пример, – изъявлять свою радость жертвоприношениями и присылкою своих представителей; сам же он, напротив, изображал скорбь и, будто возненавидев себя за то, что остался жив, притворно оплакивал мать.

Но так как облик мест не меняется, подобно лицам людей, и тяготивший Нерона вид моря и берегов оставался все тем же (к тому же нашлись и такие, кому казалось, что среди окрестных холмов слышатся звуки трубы, а над могилою его матери – горестные стенания), он удалился в Неаполь, откуда направил сенату послание, в котором говорилось о том, что подосланный его убить приближенный вольноотпущенник Агриппины по имени Агерин был схвачен с мечом и что якобы осужденная собственной совестью за покушение на злодеяние, она сама себя предала смерти.

К этому он добавил и перечень более давних ее прегрешений, а именно что она надеялась стать соправительницей, привести преторианские когорты к присяге на верность повелениям женщины и подвергнуть тому же позору сенат и народ, а после того как эти надежды были развеяны, охваченная враждебностью к воинам, сенату и простому народу, возражала против денежного подарка воинам и раздачи конгиария бедноте и стала строить козни именитым мужам. Скольких трудов стоило ему добиться того, чтобы она не врывалась в курию, чтобы не отвечала от лица государства чужеземным народам!

Косвенно высказав порицание временам Клавдия, вину за все творившиеся в его правление безобразия он также переложил на мать, утверждая, что ее смерть послужит ко благу народа. Больше того, он рассказывал и о злосчастном происшествии на корабле. Но нашелся ли хоть кто нибудь столь тупоумный, чтобы поверить, что оно было случайным? Или что потерпевшей кораблекрушение женщиной был послан с оружием одиночный убийца, чтобы пробиться сквозь когорты и императорский флот? Вот почему неприязненные толки возбуждал уже не Нерон, – ведь для его бесчеловечности не хватало слов осуждения, – а составивший это послание и вложивший в него признания подобного рода Сенека.

С поразительным соревнованием в раболепии римская знать принимает решение о свершении молебствий во всех существующих храмах, о том, чтобы Квинкватры, в дни которых было раскрыто злодейское покушение, ежегодно отмечались публичными играми, чтобы в курии были установлены золотая статуя Минервы и возле нее изваяние принцепса, наконец, чтобы день рождения Агриппины был включен в число несчастливых.

Тразея Пет, обычно хранивший молчание, когда вносились льстивые предложения, или немногословно выражавший свое согласие с большинством, на этот раз покинул сенат, чем навлек на себя опасность, не положив этим начала независимости всех прочих.

Тогда же произошло много знамений, не имевших, однако, последствий: одна женщина родила змею, другая на супружеском ложе была умерщвлена молнией: внезапно затмилось солнце и небесный огонь коснулся четырнадцати концов города. Но боги были ко всему этому непричастны, и многие годы Нерон продолжал властвовать и беспрепятственно творить злодеяния.

Развлечения Нерона

Уже давно Нерон был одержим страстным желанием усовершенствоваться в умении править квадригою на ристалище и не менее постыдным влечением овладеть ремеслом кифареда.

Он говорил, что конные состязания – забава царей и полководцев древности; их воспели поэты, и они устраивались в честь богов. А музыке покровительствует Аполлон, который, будучи величайшим и наделенным даром провидения божеством, во всех изваяниях, не только в греческих городах, но и в римских храмах, изображен с кифарой в руках.

Убедившись в невозможности побороть эти его увлечения, Сенека и Бурр сочли нужным снизойти к одному из них, дабы он не отдался им обоим. В Ватиканской долине было огорожено для него ристалище, на котором он мог бы править конной упряжкой в присутствии небольшого числа избранных зрителей; но вскоре он сам стал созывать туда простой народ Рима, превозносивший его похвалами, ибо чернь, падкая до развлечений, радовалась, что принцепсу свойственны те же наклонности, что и ей.

Но унизив свое достоинство публичными выступлениями, Нерон не ощутил, как ожидали, пресыщения ими; напротив, он проникся еще большею страстью к ним. Рассчитывая снять с себя долю позора, если запятнает им многих, он завлек на подмостки впавших в нужду и по этой причине продавшихся ему потомков знаменитых родов; они умерли в назначенный судьбой срок, но из уважения к их прославленным предкам я не стану называть их имена. К тому же бесчестье ложится и на того, кто оделял их деньгами, скорее награждая проступки, чем для предупреждения их.

Он заставил выступать на арене и именитейших римских всадников, склонив их к этому своими щедротами; впрочем, плата, полученная от того, кто может приказывать, не что иное, как принуждение.

Все еще не решаясь бесчестить себя на подмостках общедоступного театра, Нерон учредил игры, получившие название Ювеналий, и очень многие изъявили желание стать их участниками. Ни знатность, ни возраст, ни прежние высокие должности не препятствовали им подвизаться в ремесле греческого или римского лицедея, вплоть до постыдных для мужчины телодвижений и таких же песен. Упражнялись в непристойностях и женщины из почтенных семейств.

В роще, разбитой Августом вокруг вырытого им для навмахий пруда, были построены здания для развлечений и лавки, торговавшие тем, что распаляет самые низкие страсти. Посещавшим их выдавались деньги, которые тут же издерживались, – благонравными по принуждению, распутными из бахвальства. Эти сборища стали рассадниками разнузданности и непотребства, и ничто не способствовало дальнейшему развращению и без того испорченных нравов в такой мере, как эти притоны. Даже среди занятых честным трудом едва поддерживается добропорядочность; как же сохраниться целомудрию, скромности или хоть каким нибудь следам добродетели там, где соревнуются в наихудших пороках?

Наконец, с помощью учителей пения подготовившись к выступлению и тщательно настроив кифару, последним выходит на сцену Нерон. Тут же присутствовали когорта воинов с центурионами и трибунами и сокрушенный, но выражавший ему одобрение Бурр.

Тогда же впервые были набраны прозванные августианцами римские всадники, все молодые и статные; одних влекла прирожденная наглость, других – надежда возвыситься. Дни и ночи разражались они рукоплесканиями, возглашая, что Нерон красотою и голосом подобен богам и величая его их именами. И были эти августианцы окружены славою и почетом, словно свершили доблестные деяния.

Но желая прославиться не только театральными дарованиями, император обратился также к поэзии, собрав вокруг себя тех, кто, обладая некоторыми способностями к стихотворству, еще не стяжал себе сколько нибудь значительной славы. Пообедав, они усаживались все вместе и принимались связывать принесенные с собою или сочиненные тут же строки и дополнять случайные слова самого императора. Это явственно видно с первого взгляда на эти произведения, в которых нет ни порыва, ни вдохновения, ни единства поэтической речи.

После трапезы уделял он время и учителям философии, дабы позабавиться спорами между отстаивавшими противоположные мнения. И среди них не было недостатка в таких, кто своим глубокомысленным видом старался доставить императору подобные развлечения.

* * *

В четвертое консульство Нерона в Риме по образцу греческих состязаний были учреждены игры, которые надлежало проводить раз в пятилетие, что, как всякое новшество, вызвало разноречивые толки.

Нашлись и такие, кто говорил, что на их памяти старики порицали даже Гнея Помпея за возведение им постоянного театра. Ведь ранее наспех сколачивали ступенчатые трибуны для зрителей и временную сцену, а если глубже заглянуть в старину, то народ смотрел представления стоя, ибо опасались, что, если в театре будут сидения, он станет проводить в нем целые дни в полном безделье. Пусть будут сохранены завещанные древностью зрелища, даваемые преторами, но без необходимости для кого бы то ни было из граждан вступать в состязания. А теперь вследствие заимствованной извне разнузданности уже расшатанные отчие нравы окончательно искореняются, дабы Рим увидел все самое развращенное и несущее с собой развращение, что только ни существует под небом, дабы римская молодежь, усвоив чужие обычаи, проводя время в гимнасиях, праздности и грязных любовных утехах, изнежилась и утратила нравственные устои, и все это – по наущению принцепса и сената, которые не только предоставили свободу порокам, но и применяют насилие, заставляя римскую знать под предлогом соревнований в красноречии и искусстве поэзии бесчестить себя на подмостках.

Мозаика с изображением актеров в театре. I в. н. э.

Что же ей еще остается, как не обнажиться и заняться кулачными боями вместо того, чтобы служить в войске и совершенствоваться в военном деле? Или, быть может, возрастет справедливость и всаднические декурии, наловчившись разбираться в переливах звучаний и прелести голосов, станут усерднее отправлять высокую обязанность правосудия? Даже ночи, и те отданы этому сраму, чтобы ни у кого не оставалось времени устыдиться, но посреди беспорядочных сборищ, пользуясь мраком, каждый распутник мог осмелиться на то, к чему он жадно тянулся на протяжении дня.

Многим, однако, эта распущенность пришлась по душе, и они старались приискать для нее благовидные оправдания. Наши предки, говорили они, так же не чуждались доступных им по их тогдашним возможностям развлечений, доставляемых зрелищами, – так, лицедеев они призвали от тусков, у турийцев заимствовали конные состязания; а овладев Ахайей и Азией, они стали тщательнее обставлять игры, и тем не менее в течение двухсот лет после триумфа Луция Муммия, который первым показал в Риме этот род зрелищ, ни один римлянин знатного происхождения не унизил себя ремеслом лицедея. Построить постоянный театр их побуждала и бережливость, так как это было гораздо выгоднее, чем, производя огромные траты, ежегодно возводить и разбирать театральные сооружения.

К тому же магистратам не придется расточать личные средства и у народа не будет повода домогаться от них греческих состязаний, так как все издержки по их устройству лягут на государство. Победы ораторов и поэтов будут поощрять к развитию дарований, и никакому судье не в тягость послушать достойные произведения и уделить время дозволенным удовольствиям.

Наконец, несколько ночей за целое пятилетие отдаются веселью, а не разгулу; ведь их озарит такое обилие ярких огней, что не сможет укрыться ничто предосудительное. И действительно, эти игры прошли без явного ущерба для благонравия и театральные страсти не распалили толпу, ибо, хотя мимы и были возвращены на подмостки, к священным состязаниям их все же не допустили.

Главной награды за красноречие никто удостоен не был, но победителем объявлен Нерон. Греческая одежда, в которую в те дни многие облачились, по миновании их вышла из употребления.

* * *

Среди этих событий возблистала комета, по распространенному в толпе представлению предвещающая смену властителя. И вот, как будто Нерон был уже свергнут, пошли толки, кто же будет избран вместо него: все в один голос называли Рубеллия Плавта, знатнейшего мужа, мать которого принадлежала к роду Юлиев. Он чтил установления предков, облик имел суровый, жил безупречно и замкнуто, и чем незаметнее, побуждаемый осторожностью, старался держаться, тем лучше о нем говорили в народе.

Распространению толков об ожидающем его будущем способствовало и порожденное тем же легкомыслием истолкование следующего происшествия: когда Нерон, находясь на вилле у Симбруинских озер, которая носит название Сублаквей, возлежал за трапезой, молния разбила стол со всеми расставленными на нем яствами. И так как это случилось по соседству с Тибуром, из которого происходил отцовский род Плавта, было сочтено, что волей богов ему предназначается власть, и многие, наделенные нетерпеливым и чаще всего обманчивым честолюбием, толкающим их преждевременно восторгаться новым и еще не определившимся, стали окружать его чрезмерным вниманием.

Встревоженный этим Нерон пишет Плавту письмо: пусть он подумает о спокойствии Рима и удалится от распространителей злонамеренных слухов; владея наследственными землями в Азии, он может в безопасности и безмятежно наслаждаться там своей молодостью. И Плавт удалился туда вместе с женою Антистией и немногими домочадцами.

В те же дни ненасытная страсть Нерона к беспутству подвергла его бесчестию и опасности, ибо он искупался и плавал в водоеме отведенного в Рим Марциева источника, и было сочтено, что, омыв в нем свое тело, он осквернил священные воды и святость этого места. И действительно, последовавшая затем угрожавшая его жизни болезнь подтвердила, что он разгневал богов.

Дело о рабах

Немного позднее префекта города Рима Педания Секунда убил его собственный раб, то ли из-за того, что, условившись отпустить его за выкуп на волю, Секунд отказал ему в этом, то ли потому, что убийца, охваченный страстью к мальчику, не потерпел соперника в лице своего господина.

Когда в соответствии с древним установлением всех проживавших с ним под одним кровом рабов собрали, чтобы вести на казнь, сбежался простой народ, вступившийся за стольких ни в чем не повинных, и дело дошло до уличных беспорядков и сборищ перед сенатом, в котором также нашлись решительные противники столь непомерной строгости, хотя большинство сенаторов полагало, что существующий порядок не подлежит изменению. Из числа последних при подаче голосов выступил со следующей речью Гай Кассий:

«Я часто присутствовал, отцы сенаторы, в этом собрании, когда предлагались новые сенатские постановления в отмену указов и законов, оставшихся нам от предков; я не противился этому, и не потому, чтобы сомневался, что некогда все дела решались и лучше, и более мудро и что предлагаемое преобразование старого означает перемену к худшему, но чтобы не думали, будто в своей чрезмерной любви к древним нравам я проявляю излишнее рвение.

Вместе с тем я считал, что, если я обладаю некоторым влиянием, то не следует растрачивать его в частых возражениях, дабы оно сохранилось на тот случай, если государству когда нибудь понадобятся мои советы.

Ныне пришла такая пора. У себя в доме убит поднявшим на него руку рабом муж, носивший консульское звание, и никто этому не помешал, никто не оповестил о готовящемся убийстве, хотя еще нисколько не поколеблен в силе сенатский указ, угрожающий казнью всем проживающим в том же доме рабам.

Постановите, пожалуй, что они освобождаются от наказания. Кого же тогда защитит его положение, если оно не спасло префекта города Рима? Кого убережет многочисленность его рабов, если Педания Секунда не уберегли целых четыреста? Кому придут на помощь проживающие в доме рабы, если они даже под страхом смерти не обращают внимания на грозящие нам опасности? Или убийца и в самом деле, как не стыдятся измышлять некоторые, лишь отмстил за свои обиды, потому что им были вложены в сделку унаследованные от отца деньги или у него отняли доставшегося от дедов раба? Ну что же, в таком случае давайте провозгласим, что, убив своего господина, он поступил по праву.

Быть может, вы хотите, чтобы я привел доводы в пользу того, что было продумано людьми, превосходившими меня мудростью? Но если бы нам первым пришлось выносить приговор по такому делу, неужели вы полагаете, что раб, решившийся убить господина, ни разу не обронил угрозы, ни о чем не проговорился в запальчивости?

Допустим, что он скрыл ото всех свой умысел, что припас оружие без ведома всех остальных. Но неужели ему удалось обмануть охрану, открыть двери спальни, внести в нее свет, наконец совершить убийство, и никто ничего не заметил? Многие улики предшествуют преступлению. Если рабам в случае недонесения предстоит погибнуть, то каждый из нас может жить один среди многих, пребывать в безопасности среди опасающихся друг друга, наконец знать, что злоумышленников настигнет возмездие.

Душевные свойства рабов внушали подозрение нашим предкам и в те времена, когда они рождались среди тех же полей и в тех же домах, что мы сами, и с младенчества воспитывались в любви к своим господам. Но после того как мы стали владеть рабами из множества племен и народов, у которых отличные от наших обычаи, которые поклоняются иноземным святыням или не чтят никаких, этот сброд не обуздать иначе, как устрашением.

Но погибнут некоторые безвинные? Когда каждого десятого из бежавших с поля сражения засекают палками насмерть, жребий падает порою и на отважного. И вообще всякое примерное наказание, распространяемое на многих, заключает в себе долю несправедливости, которая, являясь злом для отдельных лиц, возмещается общественной пользой».

* * *

Никто не осмелился выступить против Кассия, и в ответ ему раздались лишь невнятные голоса сожалевших об участи такого множества обреченных, большинство которых бесспорно страдало безвинно, и среди них старики, дети, женщины; все же взяли верх настаивавшие на казни.

Но этот приговор нельзя было привести в исполнение, так как собравшаяся толпа угрожала взяться за камни и факелы. Тогда Цезарь, разбранив народ в особом указе, выставил вдоль всего пути, которым должны были проследовать на казнь осужденные, воинские заслоны.

Цингоний Варрон внес предложение выслать из Италии проживавших под тем же кровом вольноотпущенников, но принцепс воспротивился этому, дабы древнему установлению, которого не могло смягчить милосердие, жестокость не придала большую беспощадность.

Падение Сенеки

В то время как общественные бедствия с каждым днем становились все тягостнее, государство теряло тех, кто мог бы с ними бороться: скончался Бурр, неясно – от болезни или от яда. Говорившие о болезни основывались на том, что у него в горле медленно разрасталась затруднявшая дыхание опухоль. Другие, и их большинство, утверждали, что по приказанию Нерона ему под видом лечения смазали горло губительною отравой, и Бурр, понимая, что он злодейски отравлен, когда принцепс пришел его навестить, даже не взглянул на него, и на вопрос, как он себя чувствует, ограничился кратким ответом: «Что до меня, то я чувствую себя хорошо».

В Риме о нем горько сожалели, помня его достоинства и видя перед собою бездеятельную благонамеренность одного из его преемников и безграничную подлость другого: во главе преторианских когорт Цезарь поставил двоих – Фения Руфа, который пользовался любовью простого народа, ибо, ведая продовольственным снабжением Рима, проявлял бескорыстие, и Софония Тигеллина, привлекшего Нерона своим общеизвестным распутством. В дальнейшем молва о них соответствовала их нравам. Тигеллин пользовался большим расположением принцепса, и он допустил его к участию в своем самом сокровенном разврате, а Руфа любили в народе и среди воинов, и это вызывало неприязнь к нему Нерона.

Смерть Бурра сломила влияние Сенеки, ибо добрые правила, которые они оба внушали Нерону, с устранением одного из них утрачивали для него силу, и он стал приближать к себе недостойных людей. А те возводили на Сенеку всевозможные обвинения, говоря, что он продолжает наращивать свое огромное, превышающее всякую меру для частного лица состояние, что домогается расположения граждан, что красотою и роскошью своих садов и поместий превосходит самого принцепса. Упрекали они Сенеку также и в том, что славу красноречивого оратора он присваивает только себе одному и стал чаще писать стихи после того как к их сочинению пристрастился Нерон. Открыто осуждая развлечения принцепса, он умаляет его умение править лошадьми на ристалище и насмехается над переливами его голоса всякий раз, когда тот поет.

Доколе же будет считаться, что все достославное в государстве обязательно исходит от Сенеки? Отрочество Нерона отошло в прошлое, и он вступил в цветущую пору юности: так пусть он избавится, наконец, от докучного руководителя, – у него не будет недостатка в просвещенных наставниках в лице его предков.

* * *

Сенека не остался в неведении относительно поносивших его, ибо ему сообщили о них те, в ком не угасли честные побуждения, и, видя к тому же, что Цезарь все упорнее избегает близости с ним, попросил его уделить ему время для беседы и, получив согласие, начал следующим образом: «Уже четырнадцатый год, Цезарь, как мне были доверены возлагавшиеся на тебя надежды и восьмой – как ты держишь в своих руках верховную власть. За эти годы ты осыпал меня столькими почестями и такими богатствами, что моему счастью не хватает лишь одного – меры.

Приведу поучительный пример, относящийся не к моему, а к твоему положению. Твой прадед Август дозволил Марку Агриппе уединиться в Митиленах, а Гаю Меценату, не покидая города, жить настолько вдали от дел, как если бы он пребывал на чужбине; один – его товарищ по войнам; другой, не менее потрудившийся в Риме, – получили от него хоть и очень значительные, но вполне заслуженные награды.

А я что иное мог предложить твоей щедрости, кроме плодов моих усердных занятий, взращенных, можно сказать, в тени и получивших известность лишь оттого, что меня считают наставником твоего детства, и это – великая награда за них. Но ты, сверх того, доставил мне столь беспредельное влияние и столь несметные деньги, что я постоянно сам себя спрашиваю: я ли, из всаднического сословия и родом из провинции, числюсь среди первых людей Римского государства? Я ли, безвестный пришелец, возблистал среди знати, которая по праву гордится предками, из поколения в поколение занимавшими высшие должности?

Где же мой дух, довольствующийся немногим? Не он ли выращивает такие сады, и шествует в этих пригородных поместьях, и владеет такими просторами полей, и получает столько доходов с денег, отданных в рост? И единственное оправдание, которое я для себя нахожу, это то, что мне не подобало отвергать даруемое тобой.

Но и ты, и я уже исчерпали меру того, что принцепс может пожаловать приближенному, а приближенный принять от принцепса; все превышающее ее умножает зависть. Конечно, она, как и все смертное, ниже твоего величия, но я подвергаюсь ее нападкам, и меня следует избавить от них. И подобно тому как, обессилев в бою или в походе, я стал бы просить о поддержке, так и теперь, достигнув на жизненном пути старости и утратив способность справляться даже с легкими заботами, я не могу более нести бремя своего богатства и взываю к тебе о помощи.

Повели своим прокураторам распорядиться моим имуществом, включить его в твое достояние. Я не ввергну себя в бедность, но отдав то, что стесняет меня своим блеском, я уделю моей душе время, поглощаемое заботою о садах и поместьях.

Ты полон сил и в течение стольких лет видел, как надлежит пользоваться верховною властью; а мы, старые твои приближенные, вправе настаивать, чтобы ты отпустил нас на покой. И тебе послужит только ко славе, что ты вознес превыше всего таких людей, которые могут обходиться и малым».

На это Нерон ответил приблизительно так: «Тем, что я могу тут же, без подготовки, возражать на твою обдуманную заранее речь, я прежде всего обязан тебе, научившему меня говорить не только о предусмотренном, но и о непредвиденном.

Мой прапрадед Август, действительно, дозволил Агриппе и Меценату уйти на покой после понесенных ими трудов, но это было сделано им в таком возрасте, уважение к которому защищало все, что бы он им ни предоставил; к тому же он не отобрал у них пожалованного в награду. Они ее заслужили походами и опасностями, в которых проходила молодость Августа; и твой меч и рука не оставили бы меня, если бы мне пришлось употребить оружие; но так как обстоятельства того времени требовали другого, ты опекал мое отрочество и затем юность вразумлением, советами, наставлениями. И то, чем ты меня одарил, пока я жив, не умрет, тогда как предоставленное мною тебе – сады, поместья, доходы – подвержено превратностям.

Пусть я был щедр к тебе, но ведь очень многие, не обладавшие и малой долей твоих достоинств, владели большим, чем ты. Стыдно называть вольноотпущенников, которые богаче тебя. И меня заставляет краснеть, что ты, к которому я питаю привязанность как к никому другому, все еще не превосходишь всех остальных своим состоянием.

К тому же и ты вовсе не в таком возрасте, который лишает возможности заниматься делами и наслаждаться плодами их, и мы еще в самом начале нашего властвования. Или ты находишь, что тебе нельзя равняться с Вителлием, который трижды был консулом, а мне – с Клавдием и что я неспособен дать тебе такое богатство, какое Волузий скопил длительной бережливостью? Но если кое-когда мы по легкомыслию молодости отклоняемся от правильного пути, то разве ты не зовешь нас назад и не направляешь с особенною настойчивостью наши юношеские силы туда, куда нужно, и не укрепляешь их своею поддержкой?

И если ты отдашь мне свое достояние, если покинешь принцепса, то у всех на устах будет не столько твоя умеренность и самоустранение от государственной деятельности, сколько моя жадность и устрашившая тебя жестокость. А если и станут превозносить твое бескорыстие, то мудрому мужу все таки не подобает искать славы в том, что наносит бесчестье другу».

Ко всему этому, созданный природою, чтобы таить в себе ненависть, прикрывая ее притворными ласками, и изощривший в себе эту способность постоянным ее использованием, Нерон добавляет объятия и поцелуи. И Сенека в заключение их беседы, как это неизменно происходит при встречах с властителями, изъявляет ему благодарность, но вместе с тем немедленно порывает со сложившимся во времена его былого могущества образом жизни: перестает принимать приходящих с приветствиями, избегает появляться в общественных местах в сопровождении многих и редко показывается в городе, ссылаясь на то, что его удерживают дома нездоровье или философские занятия.

Убийство Суллы и Плавта

После падения Сенеки было нетрудно устранить и Фения Руфа, которому вменили в вину его близость к Агриппине. Между тем Тигеллин, день ото дня становясь влиятельнее и считая, что его безнравственность, на которой только и держалось его могущество, доставит ему еще больший успех, если он свяжет с собою принцепса соучастием в преступлениях, начинает доискиваться, кто ему внушает страх, и узнав, что больше всего он страшится Плавта и Суллы, недавно сосланных: Плавт – в провинцию Азию, Сулла – в Нарбоннскую Галлию, обращает его внимание на выдающуюся знатность обоих и на то, что они находятся поблизости от расположения войск, Плавт – азиатского, Сулла – германского.

В отличие от Бурра он, Тигеллин, не двоедушен, а думает об одной только безопасности Нерона; если в Риме ценою его постоянных усилий удается ограждать Цезаря от злонамеренных козней, то как подавить волнения в дальних краях? Галлия насторожилась, услыхав имя, которое носил знаменитый диктатор, и не менее взволнованы народы Азии, узнавшие, что среди них внук прославленного Друза. Сулла беден, и это придает ему особенную дерзость; прикидываясь бездеятельным и равнодушным, он лишь выжидает случая, чтобы решиться на все.

Плавт, располагая большими средствами, даже не притворяется, что ищет покоя, но открыто выражает свое преклонение перед древними римлянами, во всем подражает им и усвоил высокомерие стоической школы, приверженцы которой отличаются вызывающим самовольством.

И промедления не было. На шестой день убийцы высаживаются в Массилии и, прежде чем их прибытие могло вызвать тревогу и толки, убивают возлежавшего за обеденным столом Суллу. Его голова была доставлена в Рим, и Нерон, взглянув на нее, издевательски заметил, что ее портит ранняя седина.

* * *

Столь же скрытно подготовить убийство Плавта не удалось, и потому что его безопасность заботила многих, и потому что долгий путь по суше и морю благоприятствовал распространению слухов; и в городе говорили, будто Плавт отправился к Корбулону, начальствовавшему тогда большим войском и, раз уже началось истребление знаменитых и ни в чем не повинных мужей, как никто другой способному дать отпор.

Толковали и о том, что из преданности молодому человеку провинция Азии взялась за оружие, что воины, посланные его умертвить, не выполнив приказания то ли из за того, что их численность оказалась недостаточной или по нерешительности, примкнули к восставшим.

Весь этот вздор, как и всякая молва, обрастал новыми выдумками, присочиняемыми на досуге вестовщиками; достоверно лишь то, что вольноотпущенник Плавта, опередив центуриона благодаря свежему попутному ветру, привез ему письмо от его тестя Луция Антистия: пока не исчерпана возможность борьбы, он не должен без сопротивления отдавать свою жизнь; уважение к его славному имени доставит ему поддержку честных людей, и он сплотит вокруг себя смелых. Не следует пренебрегать ничем, что может ему помочь. Если он сумеет противостоять шестидесяти воинам (именно столько их было в пути), пока донесение об этом дойдет до Нерона, пока будет направлен другой отряд, произойдет много событий, вплоть до того, что может разразиться война. Наконец, последовав преподанному ему совету, он или спасется, или, отважно сражаясь, претерпит не больше, чем трус.

Но Плавта эти доводы не убедили, потому ли, что он не рассчитывал, чтобы ему, безоружному и изгнаннику, кто либо оказал помощь, или ему было не по душе тешить себя сомнительными надеждами, или, наконец, из любви к жене и детям, ибо он считал, что принцепс отнесется к ним более милостиво, если не будет раздражен оказанным сопротивлением.

Иные передают, что Плавт получил от тестя второе письмо, в котором тот сообщал, что угроза миновала; что философы Керан, родом грек, и Музоний – туск, советовали ему предпочесть мужественную смерть жизни в неуверенности и страхе.

Известно, что он был застигнут убийцами в полдень раздевшимся для телесных упражнений. Таким и поразил его центурион в присутствии евнуха Пелагона, которому Нерон подчинил центуриона с манипулом как телохранителей при царском уполномоченном.

Голова убитого была доставлена в Рим. Посмотрев на нее (я передам подлинные слова принцепса), Нерон сказал: «Зачем?», – и, избавившись от страха, принимает меры для ускорения отложенной из-за опасений этого рода свадьбы с Поппеей и удаления от себя своей супруги Октавии, которая, сколь скромно и незаметно ни держала себя, тяготила его, как постоянное напоминание об отце и вследствие расположения к ней народа.

Сенату он направляет письмо, в котором не признается в умерщвлении Суллы и Плавта и говорит только о том, что, хотя они оба и исполнены мятежного духа, он зорко следит за безопасностью государства. На этом основании сенаторы определили назначить молебствия и исключить Суллу и Плавта из состава сената – издевательство еще более гнусное, чем самое злодеяние.

Умерщвление Октавии

Получив это сенатское постановление и увидев, что все его преступления принимаются как выдающиеся деяния, Нерон изгоняет Октавию, объявив, что она бесплодна, и тотчас же сочетается браком с Поппеей.

Та, долгое время его наложница, помыкавшая им сперва как любовником, потом как мужем, побуждает некоего из слуг Октавии обвинить ее в прелюбодейной связи с рабом. И измышляется, что с нею сожительствовал раб по имени Эвкер, родом александриец, искусный флейтист.

По этому делу подверглись допросам рабыни, и некоторые из них были настолько истерзаны пыткой, что подтвердили подлый навет; большинство, однако, отстаивало безупречность целомудрия своей госпожи, и одна из них заявила требовавшему от нее лживого показания Тигеллину, что женские органы Октавии чище, чем его рот.

Октавиа, первая жена Нерона. Римский бюст I в. н. э.

И все таки Октавию под предлогом развода сначала удаляют из императорского дворца, отдав ей во владение дом Бурра, поместья Плавта – дары, не сулившие ничего хорошего, – а затем высылают в Кампанию, где держат под стражей. Ее судьба вызывает частые и откровенные сетования в народе, который менее осторожен и которому по причине ничтожества его положения угрожает меньше опасностей. Из-за недовольства народа будто бы раскаявшийся в дурном поступке Нерон снова признал Октавию своею супругой.

И вот ликующие римляне поднимаются на Капитолий и, наконец, снова обращают к богам благодарственные молитвы. Повергнув статуи Поппеи, они приносят на плечах изображения Октавии, осыпают их цветами, устанавливают на форуме и в храмах. Затем толпа направляется воздать хвалу принцепсу. И она уже заполнила и оглашала приветственными кликами весь Палатин, как вдруг появляются высланные против нее воинские отряды и разгоняют ее плетьми, угрожая оружием. Произведенные смутою изменения были устранены и статуи Поппеи поставлены на прежних местах.

А она, всегда неистовая в гневе, а на этот раз и объятая страхом, как бы толпа не предалась еще большим бесчинствам и народные волнения не произвели перемены в Нероне, припадает к его коленям, говоря, что для нее дело идет уже не только о том, чтобы отстаивать свое супружество с ним, хотя и оно ей дороже жизни, но самую жизнь от угрожающих расправиться с нею клиентов и рабов Октавии, которые, изображая собой народ, дерзнули в мирное время на то, что не часто случается даже во время войны. Их оружие было направлено против принцепса, и им лишь не хватало вождя, а он без труда отыщется, когда разразится мятеж, стоит только Октавии покинуть Кампанию и направиться в Рим: ведь даже в ее отсутствие достаточно было одного ее мановения, чтобы вспыхнули беспорядки.

В чем же все-таки ее, Поппеи, вина? Кому и чем она нанесла обиду? Или тем, что пенатам Цезарей даст законных наследников? Или, быть может, римский народ предпочитает наделить императорской властью отпрыска египетского флейтиста? Наконец, если так требуется для блага римского государства, пусть он, Нерон, добровольно, а не по принуждению призовет госпожу или в противном случае позаботится о безопасности. Благодаря должному отпору и с применением незначительных сил первая вспышка была подавлена, но если приверженцы Октавии уверятся в том, что она не будет женою принцепса, они дадут ей супруга.

* * *

Эта возбужденная речь, направленная к тому, чтобы вызвать в слушателе тревогу и раздражение, испугала и распалила гневом Нерона.

Обвинение Октавии в прелюбодеянии с рабом никому не внушало доверия и опровергалось подвергнутыми допросам рабынями. И вот ищут кого-нибудь, кто согласился бы признаться в преступной связи с Октавией, а вместе с тем и в намерении захватить верховную власть. Пригодным для этого принцепс счел убийцу его матери Аникета, стоявшего, как я указывал выше, во главе Мизенского флота. К нему после осуществления этого злодеяния он проявлял мало расположения, а в дальнейшем проникся глубокою ненавистью, ибо пославшие на преступления видят в их исполнителях живой укор для себя.

Итак, вызвав его, Цезарь начинает с упоминания о его прежней услуге: он один помог принцепсу спастись от покушавшейся на его жизнь матери; ныне ему представляется случай заслужить не меньшую его благодарность, содействуя в удалении враждебной ему жены. Тут не понадобятся ни его рука, ни его меч; ему нужно будет лишь признаться в прелюбодеянии с Октавией. Нерон обещает ему пока негласное, но щедрое вознаграждение и приятное существование вне Италии, и грозит, если он откажется от этого поручения, предать его смерти.

Аникет с прирожденным ему бездушием и с тою же легкостью, с какой шел на прежние злодеяния, измышляет и разглашает даже больше того, что ему было велено, в присутствии приближенных принцепса, собранных как бы на совещание. После этого Аникета отправляют в изгнание на остров Сардинию, где он безбедно проживал в ссылке и умер естественной смертью.

Между тем Нерон заявляет в изданном им указе, что, как он дознался, Октавия, дабы располагать флотом, соблазнила его префекта и, побуждаемая преступностью этой связи, пресекла беременность (он забыл свое недавнее утверждение, что она бесплодна), и заточает ее на острове Пандатерии.

Ни одна изгнанница не вызывала большего сострадания у тех, кому пришлось повидать их собственными глазами. Некоторые еще помнили, как Тиберием была сослана Агриппина, еще свежее в памяти была судьба Юлии, сосланной Клавдием. Но и та и другая подверглись изгнанию, достигнув зрелого возраста: они обе испытали радости жизни, и безотрадное настоящее облегчалось для них воспоминанием о былой, лучшей доле. А для Октавии день свадьбы сразу же стал как бы днем ее похорон: она вступила в супружество, не принесшее ей ничего, кроме скорби: посредством яда у нее был отнят отец, а вскоре после того и брат; затем над госпожою взяла верх рабыня; потом Нерон, вступив в брак с Поппеей, тем самым обрек свою прежнюю жену гибели, и, наконец, – последнее обвинение, которое тягостней самой гибели.

Там в окружении центурионов и воинов томилась еще не достигшая двадцатилетнего возраста молодая женщина, уже, как предвещали ее несчастья, исторгнутая из жизни, но еще не нашедшая даруемого смертью успокоения. Прошло немного дней, и ей объявляют, что она должна умереть, хотя она уже признавала себя незамужнею женщиной и только сестрою принцепса, взывая к именам их общих предков Германиков и, наконец, Агриппины, при жизни которой, пусть в несчастливом замужестве, она все же оставалась живою и невредимою.

Ее связывают и вскрывают ей вены на руках и ногах; но так как стесненная страхом кровь вытекала из надрезанных мест слишком медленно, смерть ускоряют паром в жарко натопленной бане. К этому злодеянию была добавлена еще более отвратительная свирепость: отрезанную и доставленную в Рим голову Октавии показали Поппее.

* * *

Упоминать ли нам, что по этому случаю сенат определил дары храмам? Да будет предуведомлен всякий, кому придется читать – у нас ли, у других ли писателей, – о делах того времени, что сколько бы раз принцепс ни осуждал на ссылку или на смерть, неизменно воздавалась благодарность богам, и то, что некогда было знамением счастливых событий, стало тогда показателем общественных бедствий.

Впрочем, мы и впредь не станем умалчивать о сенатских постановлениях, содержащих в себе новый вид лести или особо выдающихся своим раболепием.

Пожар в Риме

В консульство Гая Лекания и Марка Лициния Нерон со дня на день проникался все более страстным желанием выступить на сцене общедоступного театра; до сих пор он пел лишь у себя во дворце или в своих садах на Ювеналиях, к которым относился с пренебрежением, считая их слишком замкнутыми для такого голоса, каким он, по его мнению, обладал. Однако, не решившись начать сразу с Рима, он избрал Неаполь, представлявшийся ему как бы греческим городом: здесь он положит начало, а затем, переправившись в Ахайю и добыв в ней издавна почитаемые священными и столь ценимые повсюду венки, овеянный еще большею славой, завоюет одобрение соотечественников.

И вот театр неаполитанцев заполняет собравшаяся толпа горожан, а также те, кого привлекла из ближайших колоний и муниципиев молва о предстоящем выступлении Цезаря, кто сопровождал его в почетной свите и для оказания ему всевозможных услуг и манипулы воинов.

Тут произошло нечто такое, в чем большинство увидело зловещее предзнаменование, а сам Нерон – скорее свидетельство заботы о нем благосклонных богов: театр, оставшийся пустым после того как зрители разошлись, рухнул, и никто при этом не пострадал. И принцепс, сочинив стихи, в которых приносил благодарность богам и прославлял счастливый исход недавнего происшествия, отправился в путь, намереваясь проследовать к месту переправы через Адриатическое море, но по дороге задержался в Беневенте, где при большом стечении зрителей Ватиний давал представления гладиаторов.

Этот Ватиний был одним из наиболее чудовищных порождений императорского двора: выросший в сапожной лавке, уродливый телом, площадной шут, он сначала был принят в окружение принцепса как тот, кого можно сделать всеобщим посмешищем, но с течением времени, возводя обвинения на лучших людей, обрел столько силы, что влиятельностью, богатством, возможностью причинять вред превзошел даже самых отъявленных негодяев.

Посещая даваемые им пиры, Нерон и посреди удовольствий не прекращал творить злодеяния. Именно в эти дни принудили к самоубийству Торквата Силана, ибо, помимо его принадлежности к славному роду Юниев, божественный Август приходился ему прапрадедом.

Обвинителям было приказано заявить, что он расточает свое состояние на щедроты, и для него единственная надежда заключается в государственном перевороте, что среди его вольноотпущенников есть такие, которых он называет ведающими перепиской, ведающими приемом прошений, ведающими казною – наименования должностных лиц при верховном правителе, выдающие далеко заходящие замыслы.

Тогда же всех его наиболее доверенных вольноотпущенников заковали в цепи и увели в темницу, и, так как стало очевидным, что его осуждение неминуемо, Торкват вскрыл себе вены на обеих руках; затем Нерон произнес речь, в которой по своему обыкновению заявил, что, сколь бы виновен ни был Торкват и как бы обоснованно ни было его неверие в возможность оправдания, ему была бы, однако, сохранена жизнь, если бы он дождался приговора своего милостивого судьи.

* * *

Немного спустя, отложив поездку в Ахайю (что было причиною этого, неизвестно), Нерон направился в Рим, затаив про себя мечту о посещении восточных провинций, преимущественно Египта.

Вслед за тем он объявил в особом указе, что его отсутствие будет непродолжительным и никак не скажется на спокойствии и благополучии государства, и по случаю предстоящего путешествия поднялся на Капитолий. Принеся там обеты богам и войдя с тем же в храм Весты, он вдруг задрожал всем телом, то ли устрашившись богини или потому, что, отягощенный памятью о своих злодеяниях, никогда не бывал свободен от страха, и тут же оставил свое намерение, говоря, что все его желания отступают перед любовью к отечеству: он видит опечаленные лица сограждан, слышит их тайные сетования на то, что собирается в столь дальний путь, тогда как даже кратковременные его отъезды невыносимы для них, привыкших к тому, что при одном только взгляде на принцепса стихают их опасения перед превратностями судьбы. И подобно тому как в личных привязанностях предпочтение отдают кровным родственникам, так и римский народ для него превыше всего, и, если он удерживает его при себе, надлежит этому подчиниться.

Такие речи пришлись по душе простому народу как вследствие присущей ему жажды зрелищ, так прежде всего и из опасения, как бы в отсутствие принцепса не возникли затруднения с продовольствием. Для сената и знати было неясно, будет ли Нерон больше свирепствовать, находясь вдалеке или оставаясь на месте; впоследствии, как это обычно в страшных обстоятельствах, они сочли худшим то, что выпало на их долю.

Стараясь убедить римлян, что нигде ему не бывает так хорошо, как в Риме, Нерон принимается устраивать пиршества в общественных местах и в этих целях пользуется всем городом, словно своим домом.

Но самым роскошным и наиболее отмеченным народной молвой был пир, данный Тигеллином, и я расскажу о нем, избрав его в качестве образца, дабы впредь освободить себя от необходимости описывать такое же расточительство.

На пруду Агриппы по повелению Тигеллина был сооружен плот, на котором и происходил пир и который все время двигался, влекомый другими судами. Эти суда были богато отделаны золотом и слоновою костью, и гребли на них распутные юноши, рассаженные по возрасту и сообразно изощренности в разврате.

Птиц и диких зверей Тигеллин распорядился доставить из дальних стран, а морских рыб – от самого Океана.

На берегах пруда были расположены лупанары, заполненные знатными женщинами, а напротив виднелись нагие гетеры.

Началось с непристойных телодвижений и плясок, а с наступлением сумерек роща возле пруда и окрестные дома огласились пением и засияли огнями.

Сам Нерон предавался разгулу, не различая дозволенного и недозволенного; казалось, что не остается такой гнусности, в которой он мог бы выказать себя еще развращеннее; но спустя несколько дней он вступил в замужество, обставив его торжественными свадебными обрядами, с одним из толпы этих грязных распутников (звали его Пифагором); на императоре было огненно красное брачное покрывало, присутствовали присланные женихом распорядители; тут можно было увидеть приданое, брачное ложе, свадебные факелы, наконец все, что прикрывает ночная тьма и в любовных утехах с женщиной.

* * *

Вслед за тем разразилось ужасное бедствие, случайное или подстроенное умыслом принцепса – не установлено (и то и другое мнение имеет опору в источниках), но во всяком случае самое страшное и беспощадное изо всех, какие довелось претерпеть этому городу от неистовства пламени.

Начало ему было положено в той части цирка, которая примыкает к холмам Палатину и Целию; там, в лавках с легко воспламеняющимся товаром, вспыхнул и мгновенно разгорелся огонь и, гонимый ветром, быстро распространился вдоль всего цирка. Тут не было ни домов, ни храмов, защищенных оградами, ни чего либо, что могло бы его задержать.

Стремительно наступавшее пламя, свирепствовавшее сначала на ровной местности, поднявшееся затем на возвышенности и устремившееся снова вниз, опережало возможность бороться с ним и вследствие быстроты, с какою надвигалось это несчастье, и потому, что сам город с кривыми, изгибавшимися то сюда, то туда узкими улицами и тесной застройкой, каким был прежний Рим, легко становился его добычей.

Раздавались крики перепуганных женщин, дряхлых стариков, беспомощных детей; и те, кто думал лишь о себе, и те, кто заботился о других, таща на себе немощных или поджидая их, когда они отставали, одни медлительностью, другие торопливостью увеличивали всеобщее смятение. И нередко случалось, что на оглядывавшихся назад пламя обрушивалось с боков или спереди.

Иные пытались спастись в соседних улицах, а когда огонь настигал их и там, они обнаруживали, что места, ранее представлявшиеся им отдаленными, находятся в столь же бедственном состоянии. Под конец, не зная, откуда нужно бежать, куда направляться, люди заполняют пригородные дороги, располагаются на полях; некоторые погибли, лишившись всего имущества и даже дневного пропитания, другие, хотя им и был открыт путь к спасению, – из любви и привязанности к близким, которых они не смогли вырвать у пламени.

И никто не решался принимать меры предосторожности, чтобы обезопасить свое жилище, вследствие угроз тех, кто запрещал бороться с пожаром; а были и такие, которые открыто кидал и в еще не тронутые огнем дома горящие факелы, крича, что они выполняют приказ, либо для того, чтобы беспрепятственно грабить, либо и в самом деле послушные чужой воле.

В то время Нерон находился в Анции и прибыл в Рим лишь тогда, когда огонь начал приближаться к его дворцу, которым он объединил в одно целое Палатинский дворец и сады Мецената. Остановить огонь все же не удалось, так что он поглотил и Палатинский дворец, и дворец Нерона, и все, что было вокруг.

Идя навстречу изгнанному пожаром и оставшемуся без крова народу, Нерон открыл для него Марсово поле, все связанные с именем Агриппы сооружения, а также свои собственные сады и, кроме того, спешно возвел строения, чтобы разместить в них толпы обездоленных погорельцев.

Из Остии и ближних муниципиев было доставлено продовольствие, и цена на зерно снижена до трех сестерциев.

Принятые ради снискания народного расположения, эти мероприятия не достигли, однако, поставленной цели, так как распространился слух, будто в то самое время, когда Рим был объят пламенем, Нерон поднялся на дворцовую сцену и стал петь о гибели Трои, сравнивая постигшее Рим несчастье с бедствиями давних времен.

* * *

Лишь на шестой день у подножия Эсквилина был, наконец, укрощен пожар, после того как на обширном пространстве были срыты дома, чтобы огонь встретил голое поле и как бы открытое небо.

Но еще не миновал страх, как огонь снова вспыхнул, правда в не столь густо застроенных местах; по этой причине на этот раз было меньше человеческих жертв, но уничтоженных пламенем святилищ богов и предназначенных для украшения города портиков еще больше.

Этот второй пожар вызывал и больше подозрений, потому что начался с особняка Тигеллина в Эмилианах; пошли толки о том, что Нерон хочет прославить себя созданием на пожарище нового города, который собирается назвать своим именем. Из четырнадцати концов, на которые делится Рим, четыре остались нетронутыми, три были разрушены до основания; в прочих семи сохранились лишь ничтожные остатки обвалившихся и полусожженных строений.

Установить число уничтоженных пожаром особняков, жилых домов и храмов было бы нелегко; но из древнейших святилищ сгорели посвященный Сервием Туллием храм Луне, большой жертвенник и храм, посвященный аркадянином Эвандром Геркулесу в его присутствии, построенный Ромулом по обету храм Юпитера Остановителя, царский дворец Нумы и святилище Весты с Пенатами римского народа; тогда же погибли сокровища, добытые в стольких победах, выдающиеся произведения греческого искусства, древние и достоверные списки трудов великих писателей и многое такое, о чем вспоминали люди старшего возраста и что не могло быть восстановлено, несмотря на столь поразительное великолепие восставшего из развалин города.

Некоторые отмечали, что этот пожар начался в четырнадцатый день до секстильских календ – день, в который когда то сеноны подожгли захваченный ими Рим. А другие в своем усердии дошли до того, что насчитывали между тем и другим пожаром одинаковое количество лет, месяцев и дней.

После пожара

Использовав постигшее родину несчастье, Нерон построил себе дворец, вызывавший всеобщее изумление не столько обилием пошедших на его отделку драгоценных камней и золота – в этом не было ничего необычного, гак как роскошь ввела их в широкое употребление, – сколько лугами, прудами, разбросанными, словно в сельском уединении, тут лесами, там пустошами, с которых открывались далекие виды, что было выполнено под наблюдением и по планам Севера и Целера, наделенных изобретательностью и смелостью в попытках посредством искусства добиться того, в чем отказала природа, и в расточении казны принцепса.

Так, они пообещали ему соединить Авернское озеро с устьем Тибра судоходным каналом, проведя его по пустынному побережью и через встречные горы. Но, кроме Помптинских болот, там не было влажных мест, которые могли бы дать ему воду, ибо все остальное представляло собою отвесные кручи или сплошные пески; и даже если бы им удалось пробиться сквозь них, это стоило бы непомерного и не оправданного действительной надобностью труда. Но страсть Нерона к неслыханному побудила его предпринять попытку прорыть ближайшие к Авернскому озеру горы; следы этих бесплодных усилий сохраняются и поныне.

Вся не отошедшая к дворцу территория города в дальнейшем застроилась не так скученно и беспорядочно, как после сожжения Рима галлами, а с точно отмеренными кварталами и широкими улицами между ними, причем была ограничена высота зданий, дворы не застраивались и перед фасадами доходных домов возводились скрывавшие их портики. Эти портики Нерон пообещал соорудить за свой счет, а участки для построек предоставить владельцам расчищенными.

Кроме того, он определил им денежные награды – соответственно сословию и размерам состояния каждого – за завершение строительства особняков и доходных домов в установленные им самим сроки.

Для свалки мусора он предназначил болота близ Остии, повелев, чтобы суда, подвозящие по Тибру зерно, уходили обратно, погрузив мусор; самые здания он приказал возводить до определенной высоты без применения бревен, сплошь из габийского или альбанского туфа, ибо этот камень огнеупорен; и так как частные лица самочинно перехватывали воду, по его распоряжению были расставлены надзиратели, обязанные следить за тем, чтобы она обильно текла в большом количестве мест и была доступна для всех; домовладельцам было вменено в обязанность иметь наготове у себя во дворе противопожарные средства, и, наконец, было воспрещено сооружать дома с общими стенами, но всякому зданию надлежало быть наглухо отгороженным от соседнего.

Все эти меры, принятые для общей пользы, послужили вместе с тем и к украшению города. Впрочем, некоторые считали, что в своем прежнем виде он был благоприятнее для здоровья, так как узкие улицы и высокие здания оберегали его от лучей палящего солнца: а теперь открытые и лишенные тени просторы, накалившись, обдают нестерпимым жаром.

Казни христиан

Эти меры были подсказаны человеческим разумом. Затем стали думать о том, как умилостивить богов, и обратились к Сивиллиным книгам, на основании которых были совершены молебствия Вулкану и Церере с Прозерпиною, а матроны принесли жертвы Юноне, сначала на Капитолии, потом у ближайшего моря, и зачерпнутой в нем водой окропили храм и изваяние этой богини; замужние женщины торжественно справили селлистернии и ночные богослужения.

Но ни средствами человеческими, ни щедротами принцепса, ни обращением за содействием к божествам невозможно было пресечь бесчестящую его молву, что пожар был устроен по его приказанию. И вот Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть, и кого толпа называла христианами.

Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев.

Казнь христиан при Нероне. Художник Г. Шмальц.

Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому.

Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах, или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения.

Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина, и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона.

Заговор против Нерона

Вскоре возник заговор, который мгновенно распространился: один за другим вступали в него сенаторы, всадники, воины, даже женщины, как из ненависти к Нерону, так и из расположения к Гаю Пизону. Происходя из рода Кальпурниев, он по отцу был связан со многими знатными семьями и пользовался у простого народа доброю славой, которую снискали ему как истинные его добродетели, так и внешний блеск, похожий на добродетель.

Он отдавал свое красноречие судебной защите граждан, был щедр с друзьями и даже с незнакомыми ласков в обхождении и речах; к этому присоединялись и такие дары природы, как внушительный рост, привлекательная наружность. Но вместе с тем он не отличался ни строгостью нравов, ни воздержностью в наслаждениях: он отдавал дань легкомыслию, был склонен к пышности, а порой и к распутству, что, впрочем, нравилось большинству, которое во времена, когда порок в почете, не желает иметь над собою суровую и непреклонную верховную власть.

Начало заговору было положено не Пизоном и не его честолюбивыми замыслами; но нелегко указать, кто был зачинщиком, по чьему побуждению сложилось это объединившее столь многих сообщество. Наиболее ревностными его участниками, судя по твердости, с какой они встретили смерть, были трибун преторианской когорты Субрий Флав и центурион Сульпиций Аспер; Анней Лукан и Плавтий Латеран привнесли в него свою жгучую ненависть к принцепсу.

Лукана распаляли причины личного свойства, так как Нерон всячески душил его славу на поэтическом поприще и, обуреваемый завистью, препятствовал ему распространять свои сочинения; а консула на будущий год Латерана вовлекла в заговор не обида, но пламенная любовь к отечеству.

В числе зачинщиков столь дерзкого предприятия оказались также – чего трудно было от них ожидать – Флавий Сцевин и Афраний Квинциан, оба из сенаторского сословия; у Сцевина от распутства ослабел разум, и он прозябал в бездеятельности и сонливом существовании, а Квинциан, ославленный из-за своей телесной распущенности и опозоренный Нероном в поносном стихотворении, хотел отмстить за нанесенное ему оскорбление.

И вот, заводя речь между собою или в кругу друзей о злодеяниях принцепса, о том, что его властвованию приходит конец, что вместо него нужно поставить такого, кто способен помочь угнетенному государству, они вовлекли в заговор римских всадников Клавдия Сенециона, Цервария Прокула, Вулкация Арарика, Юлия Авгурина, Мунация Грата, Антония Натала, Марция Феста; из них Сенецион некогда был близким другом Нерона, и так как тот все еще выказывал ему притворное благоволение, имел достаточно оснований страшиться самого худшего; Натала Пизон всегда посвящал в свои сокровенные замыслы; остальные связывали с государственным переворотом надежды на достижение собственных целей.

Из военных людей, кроме уже упомянутых мною Субрия и Сульпиция, были приняты в соучастники трибуны преторианских когорт Гавий Сильван и Стаций Проксум, а также Максим Скавр и Венет Павел, центурионы.

Но своей главнейшей опорой заговорщики считали префекта преторианцев Фения Руфа, снискавшего добрую славу своим образом жизни, но обойденного расположением принцепса вследствие злобных и бесстыдных происков Тигеллина, который не переставал возводить на него всевозможные обвинения и нередко повергал Нерона в страх, нашептывая ему, что Руф, бывший якобы любовником Агриппины и охваченный тоскою по ней, вынашивает мысль о мщении.

Итак, когда заговорщики уверились в том, что и префект на их стороне – а он сам постоянно подтверждал это в беседах с ними, – они принялись подробнее обсуждать, когда и где убить принцепса. Говорили, что Субрий Флав дважды проникался решимостью кинуться на него и тут же расправиться с ним: в первый раз – когда он пел на подмостках, во второй – когда дворец был охвачен огнем и он, без охраны, носился ночью то туда, то сюда. В последнем случае Флава воодушевляло то, что Нерон был в одиночестве, в первом – самое обилие тех, кто стал бы свидетелями столь прекрасного деяния, но его удержало стремление обеспечить себе безнаказанность, которое всегда препятствует осуществлению значительных начинаний.

* * *

Между тем, пока они медлили, колеблясь между надеждой и страхом, некая Эпихарида, неведомо как дознавшись об их замысле (ранее она была далека от каких либо забот об общественном благе), принимается распалять и корить заговорщиков и, в конце концов наскучив их нерешительностью, пытается в Кампании поколебать и связать сообщничеством видных начальников Мизенского флота.

Приступила она к этому следующим образом. В этом флоте служил наварх Волузий Прокул, один из тех, кому было поручено умертвить мать Нерона, считавший, что, принимая во внимание значительность преступления, в котором он принимал участие, его недостаточно выдвинули. Был ли он давним знакомым Эпихариды или их приятельские отношения завязались незадолго пред тем, но, так или иначе, он рассказал ей об оказанных им Нерону услугах, о том, что они остались ненагражденными, и присоединил к этому жалобы и угрозу отмстить ему, как только представится случай, чем и внушил ей надежду, что он может быть втянут в заговор и затем вовлечь в него многих; а участие флота расширяло возможности, так как Нерон, бывая в Путеолах и Мизенах, постоянно развлекался морскими плаваниями.

И Эпихарида идет все далее: она перечисляет злодеяния принцепса, говорит, что он отнял у сената последнюю власть. Но приняты меры, чтобы наказать его за угнетение государства. Пусть только Прокул окажет содействие в этом деле, пусть приведет в стан заговорщиков наиболее отважных и решительных воинов, и он может ожидать достойной награды. Имен заговорщиков Эпихарида, однако, не назвала.

Благодаря этому донос Прокула ни к чему не повел, хотя обо всем услышанном он известил Нерона. Эпихарида была вызвана на допрос, и ей устроена очная ставка с доносчиком, но так как его показания не могли быть подтверждены свидетелями, ей было не трудно отвергнуть их. И все же ее удержали под стражею, так как Нерон остался при подозрении, что, хотя донос не доказан, он, возможно, соответствует истине.

Тем не менее, заговорщики, опасаясь, что могут быть преданы, решили ускорить задуманное убийство и совершить его в Байях на вилле Пизона, где, привлекаемый ее прелестью, часто бывал Нерон, где без охраны и обычной толпы приближенных посещал бани и участвовал в пиршествах. Но Пизон воспротивился этому, ссылаясь на то, что покроет себя бесчестьем, если святость его пиршественного стола и боги гостеприимства будут осквернены пролитием крови принцепса, каким бы тот ни был; лучше выполнить то, что предпринято ради общего блага, в Риме, в столь ненавистном для всех, сооруженном на поборы с граждан дворце или в каком нибудь общественном месте.

Так он сказал для видимости, а в действительности втайне боялся, как бы Луций Силан, в котором выдающаяся знатность и воспитание вырастившего его Гая Кассия возбуждали чаяния высокого жребия, не овладел верховною властью, получив поддержку тех, кто стоял в стороне от заговора и кто стал бы жалеть Нерона, как павшего жертвою преступления.

Впрочем, многие полагали, что Пизон, помимо того, опасался, как бы отличавшийся своеволием консул Вестин не провозгласил возвращение к народовластию или, избрав императора по своему усмотрению, не поднес ему государство как свой подарок. В действительности Вестин не был причастен к заговору, хотя впоследствии, возведя на него это ложное обвинение, Нерон насытил свою давнюю ненависть к нему.

* * *

Наконец, они условились исполнить намеченное в день посвященных Церере цирковых игр, так как Цезарь, запершись у себя во дворце и в своих садах, редко показывался в народе, но не пропускал представлений в цирке, где к тому же среди множества зрителей было легко подойти к нему.

Они сговорились, что Латеран обратится к Цезарю с просьбой о денежном вспомоществовании и, припав к коленям принцепса со смиренной мольбой, внезапно повалит и подомнет его, сильный духом и огромный телом; после этого к нему, поверженному и беспомощному, сбегутся центурионы, трибуны и все, у кого достанет на это смелости, и прикончат его: нанести смертельный удар Нерону ревностно домогался Сцевин, носивший при себе кинжал, взятый им из храма Благополучия или, по другим сведениям, из храма Фортуны в городе Ферентине и посвященный свершению великого дела. Между тем Пизон должен был ждать в храме Цереры, откуда его вызовут префект Фений и остальные и понесут в преторианский лагерь, причем, чтобы привлечь к нему расположение простого народа, его будет сопровождать Антония, дочь Цезаря Клавдия.

Так рассказывает об этом Гай Плиний. Мы сочли нужным не умалчивать об этом сообщении, на что бы оно ни опиралось, хотя нам кажется совершенно несообразным, чтобы Антония ради пустой надежды решилась предоставить заговорщикам свое имя и подвергаться опасности, а Пизон, известный своею любовью к жене, связал себя обещанием вступить в брак с другою, если только жажда господства не берет верх над всеми остальными страстями.

Удивительно, как удалось сохранить все это под покровом молчания среди людей различного происхождения, сословия, возраста, пола богатых и бедняков, пока в доме Сцевина не нашелся предатель.

Накануне назначенного для покушения дня Сцевин, после продолжительного разговора с Антонием Наталом возвратившись домой, запечатал завещание, после чего вынул из ножен кинжал, о котором я упоминал выше, и заметив, что он затупился от времени, приказал отточить его на точильном камне до блеска; заботу об этом он возложил на вольноотпущенника Милиха. Тогда же он устроил более обильное, чем обычно, пиршество, и наиболее любимым рабам дал свободу, а остальных одарил деньгами; было видно, что он погружен в тягостные раздумья, хоть и пытается скрыть это оживленными речами.

Наконец он велел приготовить повязки для ран и останавливающие кровь средства, поручив это тому же Милиху, то ли знавшему о существовании заговора и до той поры хранившему верность, то ли вовсе не осведомленному о нем и тогда впервые возымевшему подозрения, как сообщает большинство источников. Ибо когда его рабская душа углубилась в исчисление выгод, которые могло принести вероломство, и представила себе несметные деньги и могущество, перед этим отступили долг, совесть, попечение о благе патрона и воспоминание о дарованной им свободе.

К тому же Милих прислушался к чисто женскому и по этой причине злокозненному рассуждению жены, постаравшейся вселить в него страх: многие вольноотпущенники и рабы видели то же, что видел он; молчание одного ничему не поможет, между тем награду получит тот, что опередит доносом всех остальных.

И вот на рассвете Милих отправляется в Сервилиевы сады. Остановленный в воротах, он заявляет, что принес важные и грозные вести, и привратники отводят его к вольноотпущеннику Нерона Эпафродиту, а тот к Нерону, которому он сообщает о нависшей над ним опасности, о решимости заговорщиков, обо всем, что слышал, и о своих догадках. Он также показывает приготовленное для умерщвления Нерона оружие и требует привести обвиняемого.

Схваченный воинами, тот начал с опровержения возводимых на него обвинений и на вопрос о кинжале ответил, что, издавна почитаемый на его родине как священный, он хранился в его спальном покое и был обманным образом похищен вольноотпущенником. Таблицы завещания он запечатывал неоднократно, не дожидаясь каких-либо особых обстоятельств и дней. Деньги и свободу он и ранее дарил рабам, но на этот раз сделал это с большею щедростью, так как его состояние обременено долгами и он потерял уверенность в силе своего завещания. Он всегда задавал роскошные пиршества, ведя исполненную приятности жизнь, не одобряемую строгими судьями. Никаких распоряжений о повязках для ран он не давал, но так как все прочие обвинения явно несостоятельны, Милих решил присовокупить к ним и это, выступив одновременно и как доносчик, и как свидетель.

В сказанное он вложил столь непреклонную твердость, вольноотпущенника называл негодяем и подлым злодеем с такою убежденностью в голосе и во взоре, что донос был бы отвергнут как ложный, если бы жена Милиха ему не напомнила, что Антоний Натал долго беседовал наедине со Сцевином и что они оба близки к Гаю Пизону.

* * *

Итак, вызывают Натала, и их порознь допрашивают о том, каков был предмет их беседы, и так как ответы их не совпали, возникли подозрения, и обоих заковали в цепи.

Они не вынесли вида показанных им орудий пыток и угроз ими; первым заговорил Натал, более осведомленный во всем, что касалось заговора и заговорщиков и к тому же более искушенный в обвинениях и наветах: сначала он указал на Пизона, а вслед затем и на Аннея Сенеку, или потому, что был посредником в переговорах между ним и Пизоном, или, быть может, стремясь угодить Нерону, который, питая ненависть к Сенеке, изыскивал способы его погубить.

Узнав о сделанном Наталом признании, Сцевин с таким же малодушием или сочтя, что уже все открыто и дальнейшее запирательство бесполезно, выдал всех остальных. Из них Лукан, Квинциан и Сенецион упорно и долго хранили молчание, но, в конце концов купленные обещанием безнаказанности, и они, чтобы загладить свою медлительность, назвали: Лукан – свою мать Ацилию, а Квинциан – Глития Галла, Сенецион – Анния Поллиона, своих самых близких друзей.

Между тем Нерон, вспомнив, что по доносу Волузия Прокула содержится в заключении Эпихарида и полагая, что женское тело не вытерпит боли, велит терзать ее мучительными пытками. Но ни плети, ни огонь, ни ожесточение палачей, раздраженных тем, что не могли справиться с женщиной, не сломили ее и не вырвали у нее признания.

Итак, в первый день допроса ничего от нее не добились. Когда на следующий день ее в носильном кресле тащили в застенок, чтобы возобновить такие же истязания (изувеченная на дыбе, она не могла стоять на ногах), Эпихарида, стянув с груди повязку и прикрепив к спинке кресла сделанную из нее петлю, просунула в нее шею и, навалившись всей тяжестью тела, пресекла свое и без того слабое дыхание.

Женщина, вольноотпущенница, в таком отчаянном положении оберегавшая посторонних и ей почти неизвестных людей, явила блистательный пример стойкости, тогда как свободнорожденные, мужчины, римские всадники и сенаторы, не тронутые пытками, выдавали тех, кто каждому из них был наиболее близок и дорог. Ведь даже Лукан, Сенецион и Квинциан не переставали называть одного за другим участников заговора, от чего Нерон со дня на день проникался все большим страхом, несмотря на то, что окружил себя усиленною охраной.

Да и весь Рим он как бы отдал под стражу, расставив на городских стенах манипулы воинов и отгородив его от моря и от реки. По площадям, домам, селениям и ближайшим муниципиям рыскали пехотинцы и всадники, перемешанные с германцами, к которым принцепс питал доверие, так как они чужестранцы. Отсюда непрерывным потоком гнали они толпы закованных в цепи и приводили их к входу в сады. И когда задержанные входили туда и подвергались допросу, им вменялись в преступление радость, обнаруженная когда-либо при виде того или иного из заговорщиков, случайный разговор, уличные встречи, совместное присутствие на пиршестве или на представлении.

В свирепом дознании, чинимом Нероном и Тигеллином, с таким же ожесточением действовал и еще не названный в показаниях Фений Руф, который, стараясь отмежеваться от заговорщиков, был беспощаден к своим сотоварищам. И он же движением головы пресек порыв стоявшего рядом Субрия Флава, который, взявшись за рукоять меча, спросил взглядом, не извлечь ли его и не поразить ли Нерона тут же во время расследования.

Были и такие, которые после раскрытия заговора, пока допрашивали Милиха, пока колебался Сцевин, убеждали Пизона отправиться в преторианский лагерь или взойти на ростры и попытаться склонить на свою сторону воинов и народ. Если участники заговора поддержат его усилия, за ними последуют и те, кто ранее был непричастен к нему; молва не замедлит возвеличить переворот, а это – самое главное при осуществлении больших замыслов.

Нерон не предусмотрел никаких мер для пресечения мятежа. Даже храбрых мужей неожиданность приводит в смятение, и этот лицедей, за которым пойдут лишь его наложницы да Тигеллин, разумеется, не посмеет поднять оружие на возмутившихся. Дерзанием свершается много такого, что коснеющим в бездействии кажется недостижимым. Тщетно надеяться на молчание и на верность такого множества заговорщиков, каждый из которых наделен духом и телом: для пытки и подкупа нет ничего недоступного. Вот-вот придут и закуют его самого в оковы, и он будет предан бесславной смерти. Сколь почетнее для него погибнуть, отдав себя общему делу, подняв клич в защиту свободы. Пусть лучше ему откажут в поддержке воины и его покинет народ, но его смерть, если придется расстаться с жизнью, будет оправдана перед душами предков и перед потомством.

* * *

Не вняв этим увещаниям, ненадолго показавшись в народе, а потом уединившись у себя дома, Пизон укреплял в себе дух в предвидении близкой гибели, пока к нему не пришел отряд воинов, составленный Нероном из новобранцев и недавно вступивших на службу, ибо старых воинов опасались, считая, что они проникнуты благожелательностью к Пизону.

Он умер, вскрыв себе вены на обеих руках. Свое завещание он наполнил отвратительной лестью Нерону, что было сделано им из любви к жене, женщине незнатного происхождения и не отмеченной другими достоинствами, кроме телесной красоты, отнятой им у друга, за которым она ранее была замужем. Звали ее Сатрия Галла, ее прежнего мужа – Домиций Сил. Он – своей снисходительностью, она – бесстыдством усугубили впоследствии бесчестье Пизона.

Вслед за Пизоном Нерон казнил избранного консулом на будущий год Плавтия Латерана, и притом так торопился с его убийством, что не дозволил ему обнять напоследок детей и не предоставил тех кратких мгновений, в которые он мог бы сам себя лишить жизни. Приведенный на место, предназначенное для казни рабов, он умерщвляется рукою трибуна Стация, до конца стойко храня молчание и даже не укорив трибуна, участника того же заговора.

Умерщвление Сенеки

Затем следует умерщвление Аннея Сенеки. Назвал Сенеку лишь Натал, да и он заявил только о том, что был послан к больному Сенеке, чтобы повидать его и спросить, почему он не допускает к себе Пизона: им было бы лучше поддерживать дружбу в личном общении; на что Сенека ответил ему, что как обмен мыслями через посредников, так и частые беседы с глазу, на глаз не послужат на пользу ни тому, ни другому; впрочем, его спокойствие зависит от благополучия Пизона.

Трибуну преторианской когорты Гавию Сильвану отдается распоряжение передать это Сенеке и спросить у него, подтверждает ли он слова Натала и свой ответ. Как раз в тот день Сенека либо случайно, либо намеренно возвратился из Кампании и остановился в своем пригородном поместье, отстоявшем от Рима на четыре тысячи шагов. Туда уже под вечер прибыл трибун и, окружив виллу отрядами воинов, изложил Сенеке, обедавшему в обществе жены Помпеи Паулины и двух друзей, поручение императора.

Сенека показал, что к нему был прислан Натал и от имени Пизона выразил сожаление, что он, Сенека, не принимает его, а он в свое извинение сослался на нездоровье и на то, что ему всего важнее покой. У него не было никаких причин подчинять свое благоденствие благополучию частного лица; к лести он ни в малой мере не склонен. И никто не знает этого лучше Нерона, которому чаще доводилось убеждаться в независимости суждений Сенеки, чем в его раболепии.

Трибун доложил об этом в присутствии Поппеи и Тигеллина, ближайших советников принцепса во всех его злодеяниях, и Нерон спросил, не собирается ли Сенека добровольно расстаться с жизнью. На это трибун, не колеблясь, ответил, что он не уловил никаких признаков страха, ничего мрачного ни в его словах, ни в выражении лица. И трибун получает приказ немедленно возвратиться к Сенеке и возвестить ему смерть.

Фабий Рустик передает, что он направился не тою дорогой, какою пришел, а свернул по пути к префекту Фению, и, изложив приказание Цезаря, спросил, следует ли повиноваться ему, и тот посоветовал делать что велено: такова была охватившая всех роковая трусость. Ведь и Сильван тоже был участником заговора и тем не менее содействовав преступлениям, ради отмщения которых примкнул к заговорщикам. Все же он не решился, глядя в глаза Сенеке, произнести слова беспощадного приговора и послал к нему для этого одного из центурионов.

Сохраняя спокойствие духа, Сенека велит принести его завещание, но так как центурион воспрепятствовал этому, обернувшись к друзьям, восклицает, что раз его лишили возможности отблагодарить их подобающим образом, он завещает им то, что остается единственным, но зато самым драгоценным из его достояния, а именно образ жизни, которого он держался, и если они будут помнить о нем, то заслужат добрую славу, и это вознаградит их за верность.

Вместе с тем он старается удержать их от слез то разговором, то прямым призывом к твердости, спрашивая, где же предписания мудрости, где выработанная в размышлениях стольких лет стойкость в бедствиях? Кому неизвестна кровожадность Нерона? После убийства матери и брата ему только и остается, что умертвить воспитателя и наставника.

Высказав это и подобное этому как бы для всех, он обнимает свою жену Паулину и, немного смягчившись по сравнению с проявленной перед этим неколебимостью, просит и умоляет ее не предаваться вечной скорби, но в созерцании его прожитой добродетельно жизни постараться найти достойное утешение, которое облегчит ей тоску о муже. Но Паулина возражает, что сама обрекла себя смерти, и требует, чтобы ее поразила чужая рука. На это Сенека, не препятствуя ей прославить себя кончиной и побуждаемый к тому же любовью, ибо страшился оставить ту, к которой питал редкостную привязанность, беззащитною перед обидами, ответил: «Я указал на то, что могло бы примирить тебя с жизнью, но ты предпочитаешь благородную смерть; не стану завидовать возвышенности твоего деяния. Пусть мы с равным мужеством и равною твердостью расстанемся с жизнью, но в твоем конце больше величия».

Нерон и Сенека. Скульптор Э. Баррон.

После этого они одновременно вскрыли себе вены на обеих руках. Но так как из старческого и ослабленного скудным питанием тела Сенеки кровь еле текла, он надрезал себе также жилы на голенях и под коленями; изнуренный жестокой болью, чтобы своими страданиями не сломить духа жены и, наблюдая ее мучения, самому не утратить стойкости, он советует ей удалиться в другой покой. И так как даже в последние мгновения его не покинуло красноречие, он вызвал писцов и продиктовал многое, что было издано; от пересказа его подлинных слов я воздержусь.

Между тем Нерон, не питая личной ненависти к Паулине и не желая усиливать вызванное его жестокостью всеобщее возмущение, приказывает не допустить ее смерти. По настоянию воинов рабы и вольноотпущенники перевязывают ей руки и останавливают кровотечение.

Вероятно, она была без сознания; но так как толпа всегда готова во всем усматривать худшее, не было недостатка в таких, кто считал, что в страхе перед неумолимой ненавистью Нерона она домогалась славы верной супруги, решившейся умереть вместе с мужем, но когда у нее возникла надежда на лучшую долю, не устояла перед соблазном сохранить жизнь.

Она лишь на несколько лет пережила мужа, с похвальным постоянством чтя его память; лицо и тело ее отличались той мертвенной бледностью, которая говорила о невозместимой потере жизненной силы.

* * *

Между тем Сенека, тяготясь тем, что дело затягивается и смерть медлит приходом, просит Стация Аннея, чьи преданность в дружбе и искусство врачевания с давних пор знал и ценил, применить заранее припасенный яд, которым умерщвляются осужденные уголовным судом афинян; он был принесен, и Сенека его принял, но тщетно, так как члены его уже похолодели, и тело стало невосприимчивым к действию яда.

Тогда Сенеку погрузили в бассейн с теплой водой, и он обрызгал ею стоявших вблизи рабов со словами, что совершает этой влагою возлияние Юпитеру Освободителю. Потом его переносят в жаркую баню, и там он испустил дух, после чего его тело сжигают без торжественных погребальных обрядов.

Так распорядился он сам в завещании, подумав о своем смертном часе еще в те дни, когда владел огромным богатством и был всемогущ.

Расправа с военными

Очень скоро открылось, что в заговоре участвовали и военные люди, ибо многие из задержанных возгорелись желанием разоблачить Фения Руфа, который возбудил их ненависть тем, что, будучи таким же заговорщиком, как они, подвергал их допросам в качестве следователя. И вот однажды, когда он угрозами вымогал показания, Сцевин, усмехаясь, сказал, что никто не знает об этом деле больше, чем он, и начал увещевать его отплатить признательностью столь доброму принцепсу. На это Фений не ответил ни словами, ни молчанием, а запинаясь и бормоча что то невнятное, сам себя выдал своим замешательством. Все прочие, и особенно римский всадник Церварий Прокул, постарались его обличить, и по приказанию императора обладавший выдающейся телесною силой и по этой причине находившийся при нем воин Кассий хватает Фения и налагает на него цепи.

Далее по доносу тех же берут под стражу Субрия Флава. Сначала он отпирался от участия в заговоре, ссылаясь на различие в нравах, на то, что он, человек военный, не стал бы связываться для выполнения столь великого злодеяния с людьми изнеженного образа жизни, не владеющими оружием. Но в конце концов, неотступно изобличаемый, он решился признанием обрести славу.

На вопрос Нерона, в силу каких причин он дошел до забвения присяги и долга, Флав ответил: «Я возненавидел тебя. Не было воина, превосходившего меня в преданности тебе, пока ты был достоин любви. Но я проникся ненавистью к тебе после того, как ты стал убийцей матери и жены, колесничим, лицедеем и поджигателем».

Я привел его подлинные слова, потому что в отличие от слов Сенеки они не были обнародованы, а между тем эти бесхитростные и резко выраженные мысли солдата не менее достойны широкой огласки. Не было ничего во всем следствии по этому заговору, что тяжелее уязвило бы слух Нерона, который насколько легко творил злодеяния, настолько же был непривычен выслушивать укоры за то, что содеял.

Совершение казни над Флавом поручается трибуну Вейанию Нигеру. По его приказанию на ближнем поле была вырыта яма, которую Флав с пренебрежением назвал тесною и недостаточно глубокою; обратившись к расставленным вокруг нее воинам, он бросил: «Даже это сделано не по уставу». И когда Вейаний предложил ему смело подставить шею, Флав сказал: «Лишь бы ты столь же смело ее поразил!». И тот, дрожа всем телом, двумя ударами едва отсек Флаву голову, однако, похваляясь своей бесчувственностью перед Нероном, доложил ему, что с полутора ударов умертвил Флава.

* * *

Такой же пример твердости был показан центурионом Сульпицием Аспером, который, когда Нерон спросил, почему он вступил в заговор против его жизни, кратко ответил, что другого способа пресечь его гнусности не было: тотчас же по приказанию Нерона он был казнен. Не уронили себя и другие центурионы, идя на казнь; только Фений Руф не проявил силы духа, внеся слезливые жалобы даже в свое завещание.

Нерон ожидал, что и консул Вестин будет изобличен как участник заговора, ибо считал его своевольным и враждебно настроенным; но никто из заговорщиков не посвятил Вестина в задуманное, одни – из за давней вражды к нему, большинство – потому что находили его опрометчивым и несговорчивым.

Ненависть Нерона к Вестину выросла из существовавшей некогда между ними дружбы, ибо тот, познав до конца низость принцепса, стал относиться к нему с презрением, тогда как Нерон страшился прямоты и резкости своего друга, часто осмеивавшего его в едких остротах, которые, если в них вложено много истинного, оставляют по себе злобное воспоминание. С недавних пор к этому добавилось еще одно обстоятельство: Вестин сочетался браком со Статилией Мессалиной, хорошо зная о том, что один из ее любовников – Цезарь.

И так как не было налицо ни преступления, ни обвинителя, то Нерон, не имея возможности прикрыться личиной судьи, обратился к насилию самовластья. Он посылает трибуна Гереллана с когортою воинов, приказав ему предупредить намерения консула, занять его подобный крепости дом и подавить охранявшую его отборную молодежь; ибо Вестин в своем высившемся над форумом доме держал подобранных по возрасту красивых рабов. Завершив на этот день свои консульские обязанности, он давал пиршество, ничего не опасаясь или скрывая свои опасения, когда внезапно вошедшие в покой воины сказали ему, что его вызывает трибун.

Вестин без промедления встает из-за стола, и все совершается мгновенно: он уединяется с врачом в спальном покое; надрезаются вены; еще полного сил, его переносят в баню и погружают в теплую воду, причем он ни единым словом не пожаловался на свою участь.

Всех возлежавших с ним на пиру окружает стража, и их отпускают только позднею ночью, лишь после того как Нерон, представив себе ужас гостей, ожидавших сразу же вслед за пиршеством гибели, и вдоволь насмеявшись над ними, изрек, наконец, что они достаточно поплатились за предоставленное им консулом угощение.

Вслед за тем он велит умереть Аннею Лукану. И когда тот, истекая кровью, почувствовал, что у него холодеют руки и ноги и жизненная сила понемногу покидает тело, хотя жар его сердца еще не остыл и сознание не утратило ясности, ему вспомнились сочиненные им стихи, в которых изображался умиравший такой же смертью раненый воин. Он прочел эти стихи, и то были последние произнесенные им слова. После него погибли Сенецион, Квинциан и Сцевин, возвысившиеся при этом над своим прежним малодушием, а затем и остальные заговорщики, не свершив и не высказав ничего, достойного упоминания.

Но если в городе не было конца похоронам, то не было его и жертвоприношениям на Капитолии: и тот, у кого погиб сын или брат, и тот, у кого – родственник или друг, возносили благодарность богам, украшали лавровыми ветвями свои дома, припадали к коленям Нерона, осыпали поцелуями его руку.

* * *

По свершении всего этого Нерон, созвав собрание воинов, роздал им по две тысячи сестерциев на человека и, сверх того, освободил их от оплаты хлеба, за который они прежде платили по казенной цене. Затем, как бы для доклада о свершенных на войне подвигах, он созывает сенат и награждает триумфальными отличиями бывшего консула Петрония Турпилиана, претора на следующий год Кокцея Нерву и префектаа преторианцев Тигеллина, настолько превознеся при этом Тигеллина и Нерву, что, помимо триумфальных статуй на форуме, им определяются изваяния и в Палатинском дворце.

Нерон, не удовольствовавшись созывом сената и речью к сенаторам, издал также указ к народу и приложил к нему собранные в отдельную книгу показания и признания осужденных. Ибо народная молва его не щадила: повсюду говорили, что он истребил столько славных и ни в чем не повинных мужей исключительно из зависти и из страха. Но что заговор возник, разросся и был раскрыт, в этом и тогда не сомневался никто из стремившихся доискаться истины, да и некоторые после гибели Нерона вернувшиеся в Рим признавались, что были его участниками.

И вот, когда все в сенате соревновались в низменной лести, и тем усерднее, чем тяжелее была понесенная кем либо утрата, на Юния Галлиена, устрашенного умерщвлением его брата Сенеки и смиренно молившего о пощаде, обрушился с обвинениями Салиен Клемент, называя Галлиена врагом и убийцею, пока его единодушно не остановили остальные сенаторы, заявившие, что в его поведении может быть усмотрено намерение воспользоваться общественным бедствием для сведения личных счетов и что не подобает призывать к новым жестоким карам по делу, которое благодаря милосердию принцепса сочтено исчерпанным и предано забвению.

Вслед за этим назначаются дары и благодарственные молебствия божествам, и особенные почести – богу солнца, чей древний храм находился в цирке, где предполагалось осуществить злодеяние, и чьим благоволением были раскрыты тайные умыслы заговорщиков; выносится постановление и о том, чтобы цирковое представление в честь богини Цереры было отмечено большим числом конных ристаний, чтобы месяц апрель впредь носил имя Нерона и чтобы в том месте, где Сцевин добыл свой кинжал, был воздвигнут храм богине Благополучия.

Этот кинжал, повелев на нем начертать: «Юпитеру Мстителю», – Нерон самолично освятил в Капитолии; тогда на эти слова не обратили внимания, но, после того как Юлий Виндекс поднял мятеж, в них стали видеть прорицание и предсказание грядущего мщения.

Я обнаружил в протоколах сената, что консул на будущий год Аниций Цериал, высказываясь об этом постановлении, предложил возможно скорее соорудить на государственный счет храм божественному Нерону. Он исходил, разумеется, из того, что принцепс якобы неизмеримо возвысился над жребием смертных и заслуживает их поклонения, но Нерон воспротивился этому, опасаясь, что некоторые могут истолковать сооружение подобного храма как предзнаменование его скорой смерти: ведь принцепс удостаивается божеских почестей, лишь завершив существование среди людей.

Пещера с сокровищами

Вслед за тем над Нероном потешилась судьба, чему способствовали его легкомыслие и посулы Цезеллия Басса, пунийца родом, который, обладая суетным нравом, уверовал в то, что привидевшееся ему ночью во сне несомненно отвечает действительности; отправившись в Рим и добившись подкупом, чтобы его допустили к принцепсу, он сообщает ему, что на своем поле обнаружил пещеру безмерной глубины, таящую великое множество золота, не в виде денег, а в грубых старинных слитках.

Там лежат огромной тяжести золотые кирпичи, а с другой стороны поднимаются золотые колонны: все это было сокрыто на протяжении стольких веков, чтобы обогатить их поколение. При этом он высказал предположение, что эти сокровища были припрятаны бежавшей из Тира и основавшей Карфаген финикиянкою Дидоной, дабы ее новый народ, располагая столь несметным богатством, не развратился и не погряз в лености и чтобы царей нумидийцев, и без того враждебных, не разжигала к войне жажда золота.

Не задумываясь, заслуживает ли веры рассказчик и насколько правдоподобен его рассказ, не послав никого из своих, чтобы проверить полученное им сообщение, Нерон умышленно распространяет слухи о сокрытых богатствах и отправляет людей с приказанием доставить их, как если бы он уже владел ими. Снаряжаются триремы с отборными гребцами, чтобы ускорить плаванье. В те дни только об этом и толковали, народ – со свойственным ему легковерием, люди рассудительные – обсуждая одолевавшие их сомнения.

Случилось так, что в это самое время проводились – во второй раз после их учреждения – пятилетние игры, и ораторы, превознося принцепса, обращались преимущественно к тому же предмету. Ведь теперь землей порождаются не только обычно производимые ею плоды и золото в смешении с другими металлами, но она одаряет своими щедротами как никогда ранее, и боги посылают лежащие наготове богатства. Присоединяли они к этому и другие раболепные выдумки, изощряясь одинаково в красноречии и льстивости, убежденные в том, что их слушатель поверит всему.

Основываясь на этих вздорных надеждах, Нерон день ото дня становился все расточительнее; истощались скопленные казною средства, как будто уже были в его руках такие сокровища, которых хватит на многие годы безудержных трат.

В расчете на те же сокровища он стал широко раздавать подарки, и ожидание несметных богатств стало одной из причин обнищания государства. Ибо Басс, за которым следовали не только воины, но и согнанные для производства работ сельские жители, беспрестанно переходя с места на место и всякий раз утверждая, что именно здесь находится обещанная пещера, перекопал свою землю и обширное пространство вокруг нее и, наконец, изумляясь, почему лишь в этом случае сновидение впервые обмануло его, хотя все предыдущие неизменно сбывались, оставил бессмысленное упорство и добровольною смертью избегнул поношений и страха перед возмездием.

Впрочем, некоторые писатели сообщают, что он был брошен в темницу и затем выпущен, а в возмещение царской сокровищницы конфисковали его имущество.

* * *

Следует указать, что, еще до того как начались пятилетние состязания, сенат, пытаясь предотвратить всенародный позор, предложил императору награду за пение и в добавление к ней венок победителя в красноречии, что избавило бы его от бесчестья, сопряженного с выступлением на подмостках. Но Нерон, ответив, что ему не нужны ни поблажки, ни поддержка сената и что, состязаясь на равных правах со своими соперниками, он добьется заслуженной славы по нелицеприятному приговору судей, сперва декламирует поэтические произведения; затем по требованию толпы, настаивавшей, чтобы он показал все свои дарования (именно в этих словах она выразила свое желание), он снова выходит на сцену, строго соблюдая все принятые между кифаредами правила: не присаживаться для отдыха, не утирать пота ничем, кроме одежды, в которую облачен, не допускать, чтобы были замечены выделения изо рта и ноздрей.

В заключение, преклонив колено, он движением руки выразил свое глубочайшее уважение к зрителям, после чего, притворно волнуясь, застыл в ожидании решения судей. И римская чернь, привыкшая отмечать понравившиеся ей жесты актеров, разразилась размеренными возгласами одобрения и рукоплесканиями. Можно было подумать, что она охвачена ликованием; впрочем, эти люди, равнодушные к общественному бесчестью, пожалуй, и в самом деле искренно ликовали.

Но прибывшим из отдаленных муниципиев все еще суровой и оберегавшей древние нравы Италии и обитателям далеких провинций, приехавшим в качестве их представителей или по личным делам и непривычным к царившей в Риме разнузданности, трудно было спокойно взирать на происходившее вокруг них; не справлялись они и с постыдной обязанностью хлопать в ладоши: их неумелые руки быстро уставали, они сбивали со счета более ловких и опытных, и на них часто обрушивали удары воины, расставленные между рядами с тем, чтобы не было ни мгновения, заполненного нестройными криками или праздным молчанием.

Известно, что многие всадники, пробираясь через тесные входы среди напиравшей толпы, были задавлены, а других, проведших день и ночь на своих скамьях, постигли губительные болезни. Но еще опаснее было не явиться на зрелище, так как множество соглядатаев явно, а еще большее их число – скрытно запоминали имена и лица входящих, их дружественное или неприязненное настроение. По их донесениям мелкий люд немедленно осуждали на казни, а знатных впоследствии настигала затаенная на первых порах ненависть принцепса.

Рассказывали, что Веспасиан, одолеваемый сном, смежил глаза, за что на него напустился с ругательствами вольноотпущенник Феб; едва вызволенный заступничеством благонамеренных и честных людей, он и впоследствии избег верной гибели, предназначенный судьбой для высокого положения.

Убийство Поппеи

Вслед за окончанием состязаний скончалась Поппея; причиною ее смерти был муж, который в припадке внезапной ярости ударил ее беременную ногой.

Я не склонен верить, что она погибла от яда, хотя некоторые писатели сообщают об этом, скорее из ненависти к Нерону, чем из добросовестного убеждения; ведь он хотел иметь от нее детей и вообще очень любил жену.

Тело ее не было сожжено на костре, как это в обычае римлян, но по обыкновению чужеземных царей его пропитывают благовониями и бальзамируют, после чего переносят в гробницу Юлиев. Все же ей были устроены похороны на счет государства, и Нерон с ростральной трибуны произнес над ней похвальное слово, в котором говорил о ее красоте, о том, что она была матерью божественного младенца, и о прочих дарах судьбы, вменяя их ей в заслугу.

Убийство Поппеи, которому, наружно скорбя, радовались все те, кто вспоминал о ее бесстыдстве и кровожадности, Нерон дополнил новым злобным деянием: он воспретил Гаю Кассию участвовать в ее погребении, что было первым предвестием грозящей ему беды. Она и не замедлила обрушиться на него, а вместе с ним – и на Силана, хотя за ними не было другой вины, кроме того, что Кассий выделялся своим унаследованным от предков богатством и строгостью нравов, а Силан – знатностью происхождения и скромностью, в какой проводил свою юность.

Итак, Нерон направил сенату речь, в которой настаивал на отстранении их обоих от государственных дел и обвинял Кассия в том, что среди изображений предков он окружает почитанием и статую Гая Кассия с начертанной на ней надписью: «Вождю партии»; ведь это – зародыш гражданской войны и призыв изменить дому Цезарей; но для разжигания междоусобия Кассий не только возвеличивает память ненавистного имени, он также сделал своим сообщником Луция Силана, юношу знатного рода с честолюбивыми стремлениями, чтобы выставить его знаменем переворота.

Далее он обрушивался на Силана с теми же обвинениями, которыми ранее погубил его дядю Торквата, а именно будто он уже распределил между своими вольноотпущенниками обязанности по управлению государством, возложив на них заведование казною, прием прошений и ведение переписки, – обвинениями пустыми и ложными, ибо Силан, устрашенный гибелью дяди, соблюдал величайшую осторожность.

Нерон в цирке. Художник В. Петерс.

После этого под видом свидетелей ввели в сенат тех, кто возвел клевету на Лепиду, жену Кассия и тетку Силана, утверждая, что она повинна в кровосмесительной связи с сыном своего брата и в злокозненных священнодействиях.

Были привлечены к суду как соучастники также сенаторы Вулкаций Туллин и Марцелл Корнелий и римский всадник Кальпурний Фабат; обратившись с апелляцией к принцепсу, они избежали безотлагательного вынесения приговора, а затем, так как Нерон был поглощен разбором важнейших государственных преступлений, и вовсе от него ускользнули, поскольку их дело было сочтено менее существенным.

Сенатским постановлением Кассию и Силану определяется ссылка; решить судьбу Лепиды предоставляется принцепсу. Кассий был отправлен на остров Сардинию доживать свою старость. Силана под предлогом высылки на остров Наксос доставили в Остию, а затем заточили в апулийском муниципии, носящем название Барий. Там, мудро перенося незаслуженно постигшую его кару, он погибает от руки присланного для его умерщвления центуриона; когда тот стал советовать ему вскрыть себе вены, он ответил, что, приготовив к смерти свой дух, все же не желает лишать убийцу похвалы за выполнение отданного ему приказания. И хотя Силан был безоружен, центурион, видя его могучее телосложение и что он скорее охвачен гневом, чем страхом, велит воинам умертвить его. Силан не преминул оказать им сопротивление и, насколько голыми руками мог отбиваться от них, осыпал их ударами, пока не пал, словно на поле битвы, от ран, которые центурион нанес ему в грудь.

С не меньшей твердостью встретили смерть Луций Ветер, его теща Секстия и дочь Поллитта, ненавистные принцепсу как живой укор, ибо он предал казни Рубеллия Плавта, зятя Луция Ветера. Повод к свирепому преследованию подал его вольноотпущенник Фортунат, который, расхитив имущество патрона, обратился к его обвинению при соучастии Клавдия Демиана, за позорные поступки брошенного в темницу и освобожденного из нее Нероном в награду за выдвинутое им обвинение.

Узнав об этом и о том, что вольноотпущенника выставляют против него как равного, обвиняемый удалился в свое поместье близ Формий, и там его окружают воины, получившие предписание вести за ним тайное наблюдение. Вместе с ним была его дочь, ожесточенная не только нависшей над ним опасностью, но и давнею скорбью, охватившей ее с тех пор, как она увидела убийц своего мужа Плавта; она тогда обняла его окровавленную шею и сохраняла у себя омоченную его кровью одежду, безутешная вдова, погруженная в траур и не знающая другой пищи, кроме необходимой для поддержания жизни.

По просьбе отца она выезжает в Неаполь и, так как ее не допустили к Нерону, подстерегает его у дверей, дожидаясь, пока он выйдет, молит, чтобы он выслушал ни в чем не повинного и не отдал того, кто одновременно с ним был облечен званием консула, в жертву вольноотпущеннику, то по-женски проливая слезы, то, превышая силы своего пола, твердым и негодующим голосом, пока принцепс не показал, что равно бесчувствен и к мольбам, и к ненависти.

Итак, она возвещает отцу, что нужно отбросить надежду и подчиниться необходимости. Одновременно приходит весть, что готовится расследование сената и беспощадный приговор. Многие убеждали Ветера отказать значительную часть своего состояния Цезарю и тем самым сохранить остальное за внуками. Но он отверг эти советы, не желая напоследок запятнать раболепием жизнь, прожитую как подобает свободному, и, раздав рабам все наличные деньги, велит им взять себе также то, что могло быть вынесено из дома, оставив в нем только три ложа, чтобы было на чем умереть.

После этого в одном и том же покое, одним и тем же ножом они вскрывают себе вены. Их переносят в баню, покрытых лишь той одеждой, которой требовала благопристойность. Взоры отца были устремлены на дочь, бабки – на внучку, а той – на обоих, и каждый, желая покинуть близких умирающими, но еще живыми, молится о скорейшем окончании своей затухающей жизни. Судьба соблюла естественную последовательность, и сначала угасли старшие, а за ними та, которая только вступала в жизнь.

Обвинение против них было выдвинуто после их похорон, и сенат определил совершить казнь над ними по обычаю предков, но Нерон выступил с интерцессией и разрешил осужденным избрать смерть по своему усмотрению. Таким издевательствам подверглись люди, уже истребленные.

* * *

Римского всадника Публия Галла за то, что он был близок к Фению Руфу и не чужд

Этот год, омраченный столькими злодеяниями, боги отметили также бурями и моровым поветрием. Вся Кампания была опустошена вихрем, который, повсеместно сметая постройки, древесные насаждения и собранный в закрома урожай, донес свое неистовство до окрестностей Рима, где род человеческий истреблялся повальной болезнью, хотя и не было никаких заметных отклонений в погоде.

Дома наполнялись бездыханными телами, улицы – погребальными шествиями; ни пола, ни возраста не щадила эта пагуба; смерть с одинаковою стремительностью уносила и рабов, и свободнорожденных из простого народа среди причитаний их жен и детей, которые, находясь при них, плача над ними, нередко сжигались на тех же кострах, что они.

Об умерших всадниках и сенаторах, хотя и их было великое множество, горевали меньше, считая, что, разделив общую участь, они упредили жестокость принцепса.

Продолжение казней

В консульство Гая Светония и Лукция Телезина – Антистий Созиан, прослышав о том, в каком почете доносчики и как скор принцепс на казни, наделенный беспокойной душою и ради достижения своих целей хватавшийся за любую возможность, сближается в силу общности участи с сосланным в то же место, что и он, Памменом, слывшим знатоком искусства халдеев и вследствие этого связанным со многими дружбой, полагая, что не без причины к нему постоянно прибывают и совещаются с ним гонцы, и зная к тому же, что Публий Антей ежегодно выдает ему денежное пособие.

Был он осведомлен и о том, что Нерон ненавидит Антея за его преданность памяти Агриппины, что богатства Антея достаточны, чтобы пробудить его алчность, которая была причиною гибели многих.

И вот, перехватив присланное Антеем письмо, выкрав хранившийся у Паммена гороскоп Антея с предсказанием его жребия и завладев, кроме того, его же запискою о рождении и жизни Остория Скапулы, он пишет принцепсу, что доставит ему важные и касающиеся его безопасности сведения, если его возвратят на короткое время из ссылки: ведь Антей и Осторий посягают на верховную власть и допытываются узнать, какая судьба уготована им и Цезарю.

Немедленно были снаряжены либурны, и Созиана спешно привезли в Рим. Как только распространилась весть о его доносе, Антея и Остория стали считать скорее осужденными, чем обвиняемыми, и дело дошло до того, что никто не пожелал бы приложить к завещанию Антея свою печать, если бы невоспринятые как повеление слова Тигеллина, незадолго пред тем напомнившего Антею, что ему не следует мешкать со своими последними распоряжениями. И тот, приняв яд и томясь его слишком медленным действием, ускорил наступление смерти, вскрыв себе вены.

Осторий находился тогда в дальнем поместье, на границе с лигурами, и туда был послан центурион с поручением принудить его к незамедлительной смерти. Такая торопливость была вызвана тем, что, овеянный громкой боевой славою и заслужив в Британии гражданский венок, он своей огромной телесною силой и искусством, с которым владел оружием, устрашал Нерона, и без того находившегося в постоянной тревоге, а после недавнего раскрытия заговора особенно опасавшегося возможного нападения.

Итак, преградив выходы из виллы Остория, центурион передает ему приказание императора. И Осторий обратил против себя ту самую доблесть, которую столь часто выказывал в битвах с врагами. Но так как из надрезанных вен вытекало малое количество крови, он воспользовался рукою раба, но лишь для того, чтобы тот недвижно держал перед собою кинжал, и, ухватив его крепко за правую руку, приник горлом к кинжалу и поразил себя насмерть.

* * *

Даже если бы я описывал внешние войны и говорил о павших в них за отечество, подобное однообразие обстоятельств их гибели и во мне самом породило бы пресыщение, и я бы наскучил другим, которых отвратил бы этот мрачный и непрерывный рассказ о смертях римских граждан, с каким бы мужеством и достоинством они их ни встретили; а тут – рабское долготерпение и потоки пролитой внутри страны крови угнетают душу и сковывают ее скорбью.

Но у тех, кто ознакомится с этим моим трудом, я прошу снисхождения не за что другое, как только за то, что не питаю ненависти к отдавшим себя с такою покорностью на истребление. То был гнев божеств, обрушенный ими на Римское государство, и пройти мимо него, один раз упомянув, как если бы дело шло о поражениях войск или о взятии городов, невозможно. Воздадим же должное памяти этих именитых мужей, и если похороны людей подобного рода принято отличать от всех остальных пышностью и торжественностью обрядов, то пусть они будут почтены и повествованием о постигшей их участи.

В течение нескольких дней погибли один за другим Анней Мела, Аниций Цериал, Руфрий Криспин и Гай Петроний, Мела и Криспин – римские всадники в сенаторском достоинстве. Криспин, бывший в прошлом префектом преторианских когорт, потом удостоенный консульских знаков отличия и по обвинению в причастности к заговору незадолго пред тем сосланный на остров Сардинию, получив известие, что ему велено умереть, покончил самоубийством.

Мела, происходивший от тех же родителей, что и Галлион с Сенекой, движимый нелепым тщеславием, воздержался от соискания высших государственных должностей, чтобы, оставаясь во всадническом сословии, сравняться могуществом и влиянием с теми, кто был облечен консульским саном.

К тому же он находил, что кратчайший путь к обогащению – это заведование имуществом принцепса в качестве его прокуратора. Он же был отцом Аннея Лукана, что также немало способствовало обретению им известности. По умерщвлении сына он настойчиво изыскивал способы завладеть его состоянием, чем навлек на себя обвинение со стороны Фабия Романа, одного из ближайших друзей Лукана.

И вот измышляется, что и отец, и сын в равной мере были связаны с заговорщиками, и в доказательство этого подделывается письмо Лукана. Ознакомившись с ним, Нерон повелел отнести его Меле, на богатство которого взирал с вожделением. И Мела вскрыл себе вены, что было в то время самой легкой дорогою к смерти; в оставленном им завещании он отказал крупные суммы Тигеллину и его зятю Коссуциану Капитону, с тем чтобы сохранить за наследниками все остальное.

Передают, что в своем завещании он, как бы жалуясь на несправедливость вынесенного ему приговора, также указывал, что, тогда как он умирает, не зная за собою вины, Руфрий Криспин и Аниций Цериал, заклятые враги принцепса, по прежнему наслаждаются жизнью. Считали, что он написал это о Криспине, так как тот был уже мертв, а о Цериале – чтобы его умертвили. И действительно, немного спустя Цериал сам пресек свои дни, оставив по себе меньшее сожаление, чем остальные, ибо еще не изгладилось в памяти, что он выдал заговор, составленный против Гая Цезаря.

Умерщвление Петрония

О Гае Петронии подобает рассказать немного подробнее. Дни он отдавал сну, ночи – выполнению светских обязанностей и удовольствиям жизни. И если других вознесло к славе усердие, то его – праздность.

И все же его не считали распутником и расточителем, каковы в большинстве проживающие наследственное достояние, но видели в нем знатока роскоши. Его слова и поступки воспринимались как свидетельство присущего ему простодушия, и чем непринужденнее они были и чем явственней проступала в них какая то особого рода небрежность, тем благосклоннее к ним относились. Впрочем, и как проконсул Вифинии, и позднее, будучи консулом, он выказал себя достаточно деятельным и способным справляться с возложенными на него поручениями.

Возвратившись к порочной жизни или, быть может, лишь притворно предаваясь порокам, он был принят в тесный круг наиболее доверенных приближенных Нерона и сделался в нем законодателем изящного вкуса, так что Нерон стал считать приятным и исполненным пленительной роскоши только то, что было одобрено Петронием. Это вызвало в Тигеллине зависть, и он возненавидел его как своего соперника, и притом такого, который в науке наслаждений сильнее его.

И вот Тигеллин обращается к жестокости принцепса, перед которою отступали все прочие его страсти, и вменяет в вину Петронию дружбу со Сцевином. Донос об этом поступает от подкупленного тем же Тигеллином раба Петрония; большую часть его челяди бросают в темницу, и он лишается возможности защищаться.

Случилось, что в эти самые дни Нерон отбыл в Кампанию; отправился туда и Петроний, но был остановлен в Кумах. И он не стал длить часы страха или надежды. Вместе с тем, расставаясь с жизнью, он не торопился ее оборвать и, вскрыв себе вены, то, сообразно своему желанию, перевязывал их, то снимал повязки; разговаривая с друзьями, он не касался важных предметов и избегал всего, чем мог бы способствовать прославлению непоколебимости своего духа. И от друзей он также не слышал рассуждений о бессмертии души и мнений философов, но они пели ему шутливые песни и читали легкомысленные стихи.

Иных из рабов он оделил своими щедротами, некоторых – плетьми. Затем он пообедал и погрузился в сон, дабы его конец, будучи вынужденным, уподобился естественной смерти.

Даже в завещании в отличие от большинства осужденных он не льстил ни Нерону, ни Тигеллину, ни кому другому из власть имущих, но описал безобразные оргии принцепса, назвав поименно участвующих в них распутников и распутниц и отметив новшества, вносимые ими в каждый вид блуда, и, приложив печать, отправил его Нерону.

* * *

Между тем Нерон, теряясь в догадках, каким образом стали известны подробности его изощренных ночных развлечений, вспоминает о Силии, которую он сам принудил к соучастию в своих грязных любострастных забавах и которая к тому же была приятельницей Петрония. И вменив ей в вину, что она будто бы не умолчала о виденном и о том, что претерпела сама, он проникся к ней злобою и отправил ее в изгнание.

Тогда же он отдал бывшего претора Минуция Терма на расправу жаждавшему отмстить ему Тигеллину; дело в том, что вольноотпущенник Терма в поданном им доносе обличал Тигеллина в некоторых преступлениях, за что он сам поплатился жесточайшими пытками, а его патрон Терм – головою.

Казни сенаторов

По уничтожении стольких именитых мужей Нерон в конце концов возымел желание истребить саму добродетель, предав смерти Тразею Пета и Барею Сорана – они оба издавна были ненавистны ему, и в особенности Тразея: ведь он покинул сенат во время прений об Агриппине, ведь и в ювеналиях он почти не принял участия, и это тем глубже задело Нерона, что тот же Тразея в Патавии, откуда был родом, на учрежденных в ней троянцем Антенором играх пел в одеянии трагического актера.

Да и в тот день, когда претор Антистий за поносящие Нерона стихи был уже почти приговорен к казни, Тразея выступил с предложением менее сурового наказания и настоял на своем; к тому же он умышленно не явился в сенат при определении Поппее божеских почестей и отсутствовал на ее похоронах.

Забыть обо всем этом препятствовал Коссуциан Капитон, который, помимо прирожденной ему злокозненности, был заклятым врагом Тразеи, так как тот, поддержав своим веским словом представителей киликийцев, предъявивших ему обвинение в лихоимстве, помог им добиться его осуждения.

Упрекал Коссуциан Тразею и в том, что он уклоняется от принесения в начале года торжественной присяги на верность указам принцепсов, что отсутствует при провозглашении обетов богам, хотя и состоит в жреческой коллегии квиндецимвиров, что не заклал ни единой жертвы за благополучие принцепса и за его божественный голос; прежде ревностный и неутомимый, всегда заявлявший себя сторонником или противником даже самых маловажных сенатских постановлений, он за три последних года ни разу не вошел в курию, а совсем недавно, когда все наперебой стекались в нее ради обуздания Силана и Ветера, предпочел заниматься частными делами своих клиентов. Это – не что иное, как отчуждение и враждебность, и если на то же самое дерзнут многие, то и прямая война.

«И подобно тому как некогда жадный до гражданских раздоров Рим толковал о Гае Цезаре и Марке Катоне, – говорил Коссуциан, – так теперь он толкует о тебе, Нерон, и Тразее. И у него есть последователи, вернее сообщники, правда, еще не усвоившие его упорства в отстаивании своих воззрений, но подражающие ему в одежде и облике, суровые и угрюмые, всем своим видом как бы упрекающие тебя в распущенности.

Один он не печется о твоей безопасности, один – не признает твоих дарований. Он нисколько не радеет о благоденствии принцепса; так ужели ему все еще мало его печалей и огорчений? Неверие в божественность Поппеи и уклонение от присяги на верность указам божественного Августа и божественного Юлия – это проявления одного и того же духа строптивости. Он презирает религиозные обряды, подрывает законы. Ежедневные ведомости римского народа с особым вниманием читаются в провинциях и в войсках, потому что все хотят знать, что еще натворил Тразея.

Или примем предлагаемые им учреждения, если они лучше нынешних, или пусть будет устранен вождь и вдохновитель жаждущих новшеств. Эта самая школа породила Туберонов и Фавониев – имена, ненавистные даже старой республике. Чтобы низвергнуть единовластие, они превозносят свободу, но, низвергнув его, точно так же посягнут на свободу.

Напрасно, Нерон, ты убрал Кассия, если намерен терпеть, чтобы множились соперники Брутов. Наконец, ты можешь и не предписывать, что сделать с Тразеей; предоставь сенату быть судьей в нашем споре».

Нерон разжигает пыл и без того готового к нападкам Коссуциана и придает в помощь ему язвительное красноречие Эприя Марцелла.

* * *

А Барею Сорана привлекли к суду на основании обвинения, которое выдвинул против него римский всадник Осторий Сабин по окончании срока его проконсульства в провинции Азии, где он вызвал неудовольствие принцепса своим справедливым и попечительным управлением, а также тем, что позаботился о расчистке эфесской гавани и оставил безнаказанными насильственные действия общины пергамцев, помешавших вольноотпущеннику Нерона Акрату вывезти из их города статуи и картины.

Но открыто ему вменялось в вину не это, а дружеские отношения с Плавтом и происки, имевшие целью привлечение провинции к соучастию в государственном перевороте.

Для осуждения обвиняемых Нерон выбрал те самые дни, когда ожидалось прибытие Тиридата для его возведения на армянский престол, что было сделано преднамеренно, либо чтобы толками о внешних делах отвлечь внимание от преступления внутри государства, либо, может быть, с тем, чтобы казнью именитых мужей показать воочию всемогущество императора, столь же единовластного, как цари.

И вот, когда весь город высыпал приветствовать принцепса и посмотреть на царя, Тразея, которому было воспрещено присоединиться к встречающим, не утратив душевной стойкости, составил письмо к Нерону, спрашивая, что именно вменяется ему в преступление, и утверждая, что легко отведет от себя обвинения, если будет осведомлен, в чем они состоят, и ему будет дана возможность представить свои оправдания.

Нерон поспешил прочесть это послание, в надежде, что устрашенный Тразея высказал в нем нечто такое, что, послужив к прославлению принцепса, навлечет бесчестие на писавшего. Однако, не найдя того, чего ожидал, и мысленно представив себе облик, смелость и свободолюбие не совершившего никаких преступлений Тразеи, он сам проникся страхом пред ним и распорядился созвать сенаторов.

Тогда Тразея обратился за советом к ближайшим друзьям, стоит ли ему защищаться или разумнее пренебречь такою попыткой. Приводились различные доводы в пользу того и другого. Считавшие, что он должен присутствовать в курии при разбирательстве его дела, говорили, что они уверены в его стойкости: все, что он скажет, поведет лишь к возвеличению его славы. Только ленивые и малодушные окружают тайною последние мгновения своей жизни; пусть народ увидит мужа, бестрепетно смотрящего в глаза смерти, пусть сенат услышит слова, возвышающиеся над человеческими и как бы исходящие от некоего божества. Быть может, это чудо тронет даже Нерона; а если оно и не смягчит его кровожадности, то по крайней мере потомки выделят Тразею из сонма трусливо и безмолвно погибших к сохранят память о его доблестном конце.

Напротив, полагавшие, что Тразее следует дожидаться решения своей участи у себя дома, говоря о нем то же самое, предупреждали, что в курии он может подвергнуться издевательствам и оскорблениям; так пусть же он оградит свой слух от брани и поношений. Не только Коссуциан и Эприй готовы на преступление; и помимо них найдутся такие, которые дерзнут по бесчеловечности поднять на Тразею руку; за ними из страха последуют и люди порядочные. Пусть он лучше избавит сенат, украшением которого постоянно являлся, от бесчестия, что падет на него, допустившего столь гнусное дело, пусть оставит неясным, какой приговор вынесли бы сенаторы, имея перед собой подсудимым Тразею.

Рассчитывать, что Нерон устыдится собственной гнусности, безнадежно; скорее, следует опасаться, как бы он не обрушил свою свирепость на супругу Тразеи, его дочь и на всех, кто ему дорог. Поэтому пусть Тразея, ничем не запятнанный и не опороченный, идет навстречу своему концу, не сходя со славного пути тех, по следам которых он шел и устремлениями которых руководствовался всю жизнь.

На этом совещании присутствовал Арулен Рустик, молодой человек пылкого нрава; увлекаемый стремлением к славе, он заявил, что воспротивится сенатскому постановлению, – в то время он был народным трибуном. Тразея, однако, пресек его смелый порыв, убедив не предпринимать этого безрассудного и бесполезного для подсудимого, но пагубного для его заступника шага. Он, Тразея, прожил свой век, и ему не пристало отступать от жизненных правил, которых он неизменно придерживался на протяжении стольких лет, тогда как Арулен только начинает восхождение по ступеням магистратур и все они открыты пред ним.

Итак, пусть он предварительно основательно поразмыслит, на какой путь ему подобает вступить, чтобы в такое время открыть себе доступ к государственной деятельности. Решение вопроса о том, следует ли ему явиться в сенат, Тразея оставил на свое усмотрение.

* * *

На следующее утро две когорты в полном вооружении заняли храм Венеры Родительницы. У входа в сенат толпились люди, не прятавшие мечей под тогами, а по площадям и возле базилик располагались воинские отряды. Сенаторы проходили в курию под устремленными на них взглядами и среди угроз и выслушали речь принцепса, оглашенную его квестором. Не называя имен, он порицал сенаторов за уклонение от возложенных на них государством обязанностей, тем более что, следуя их примеру, становятся нерадивыми и римские всадники; и нечего удивляться, что они не прибывают из отдаленных провинций, если многие, достигшие в свое время консульства и жреческих должностей, поглощены заботами о благоустройстве своих садов. И обвинители ухватились за это, как за оружие.

Начал Коссуциан; с еще большей горячностью говорил Марцелл, восклицая, что дело идет о самом существовании Римского государства; строптивость подчиненных полагает предел милосердию властителя.

Слишком мягкими вплоть до этого дня были сенаторы, допускавшие, чтобы ускользали от наказания враждебный государству Тразея, его зять Гельвидий Приск, одержимый тем же безумием, и вместе с ними Паконий Агриппин, унаследовавший отцовскую ненависть к принцепсам, и кропающий мерзостные стишки Курций Монтан.

Он, Марцелл, требует, чтобы Тразея присутствовал в сенате – как бывший консул, при провозглашении обетов – как жрец, при принесении присяги – как гражданин, если только он открыто не стал предателем и врагом отечества, отвергающим завещанные предками учреждения и священнодействия.

Пусть, наконец, является в курию разыгрывать сенатора минувших времен, пусть по своему обыкновению заступается за недоброжелателей принцепса, пусть выскажет, что, по его мнению, должно быть исправлено или изменено. Сенаторам будет легче вынести порицание им чего то определенного, чем выносить, как ныне, его молчаливое осуждение всего, что ни есть. Или, быть может, ему не нравится, что на земле царит мир и что победы одержаны без потерь в войске?

Они, сенаторы, больше не должны потакать извращенному честолюбию человека, которого общественное благополучие повергает в скорбь, который считает пустынею площади, театры и храмы, который угрожает, что добровольно удалится в изгнание. Он не видит здесь ни сенатских постановлений, ни магистратов, ни самого города Рима. Так пусть же он прервет жизнь, связывающую его с государством, которое уже давно перестало быть для него дорогим, а ныне и терпимым.

И когда Марцелл с огнем в голосе, лице, взоре бросал такие слова, сенаторов охватило не давно знакомое и ставшее привычным в испытаниях, которым они постоянно подвергались, уныние, а внушенный видом воинских отрядов во всеоружии еще не изведанный ими глубокий страх. К тому же в их воображении витал почтенный облик самого Тразеи. Были и такие, которые жалели Гельвидия, обрекаемого казни не за совершенные им преступления, а только за то, что он с ним породнился: и Агриппину также ничего не вменяют в вину, кроме грустной судьбы отца, который, столь же ни в чем не повинный, как он, погиб от свирепости Тиберия. Да и Монтана, благонравного юношу, никогда не сочинявшего поносных стихов, собираются изгнать на чужбину лишь потому, что он обнаружил дарование.

Между тем в сенат входит обвинитель Сорана Осторий Сабин и начинает с того, что говорит о дружбе Сорана с Рубеллием Плавтом и о том, что в бытность проконсулом провинции Азии он не столько пекся об общественном благе, сколько о снискании расположения ее обитателей и с этою целью потворствовал мятежным общинам.

Но это дела давнишние, а было и нечто новое, чем Осторий впутывал и дочь в затеянный против отца судебный процесс, утверждая, что она издержала много денег на магов. Действительно, Сервилия – так звали молодую женщину, – движимая тревогою за отца, из любви к нему и по свойственной ее возрасту неосмотрительности, обратилась к ним, запросив их, однако, только о том, все ли будет благополучно с семьей, можно ли мольбами смягчить Нерона и не принесет ли сенатское расследование чего-либо страшного.

Ее, вызвали в сенат, и у трибунала консулов встали друг против друга престарелый отец и юная дочь, которой шел лишь двадцатый год, с недавних пор, после того как ее муж Анний Поллион был отправлен в ссылку, осиротелая и одинокая, не смевшая даже взглянуть на отца, ибо считала себя виноватою в том, что усугубила тяжесть его положения.

Заседание Сената. Художник Ч. Маккари.

На вопрос обвинителя, не продала ли она свадебных уборов или снятого с шеи ожерелья, чтобы добыть деньги для магических таинств, она, простершись ниц, долго плакала, не произнося ни слова, а затем, обняв жертвенник с алтарем, сказала: «Я не призывала злых богов, не произносила заклятий и в моих злосчастных молитвах смиренно просила только о том, чтобы ты, Цезарь, и вы, сенаторы, оставили жизнь этому лучшему из отцов. Я отдала драгоценности, наряды и знаки моего достоинства, как отдала бы кровь и самую жизнь, если бы их от меня потребовали. Только этих прежде мне совсем неизвестных людей касается, какая слава утвердилась за ними и каким ремеслом они занимаются. А принцепса я называла лишь в ряду остальных божеств. Несчастнейший мой отец ни о чем не был осведомлен, и если содеянное мной – преступление, то совершила его я одна».

Не дав ей закончить, Соран восклицает, что она не последовала за ним в провинцию, что по молодости лет не могла знать Плавта, что не была замешана в преступлениях мужа и, повинная лишь в чрезмерной любви к отцу, должна быть оставлена в стороне от дознания по его делу; сам же он покорится уготованной ему участи, какой бы она ни была. И он кинулся бы в объятия устремившейся к нему дочери, если бы подоспевшие ликторы не отстранили их друг от друга.

Затем приступили к опросу свидетелей; и если необоснованность жестокого обвинения возбудила глубокое сочувствие к подсудимому, то презрение и гнев навлек на себя свидетель Эгнаций. Этот клиент Сорана, подкупленный, чтобы погубить друга, носил личину последователя стоической школы; искушенный в притворстве, он внешностью и речами изображал добродетель, но в душе был хитер, коварен, жаден и похотлив. Деньги вызвали все это наружу, и на своем примере он воочию показал, что нужно остерегаться не только погрязших в обмане и запятнавших себя дурными поступками, но и тех, кто под покровом добропорядочности лжив и вероломен в дружбе.

* * *

Тот же день принес, однако, и возвышенный образец честности, явленный Кассием Асклепиодотом, выдававшимся среди вифинцев несметным богатством; почитая Сорана, когда тот был на вершине могущества, он не покинул его и в беде, за что и был лишен достояния и отправлен в ссылку, показав своею судьбой, сколь безразличны боги к добру и злу. Тразее, Сорану и Сервилии предоставляется избрать для себя смерть по своему усмотрению; Гельвидий и Паконий изгоняются из Италии; Монтан, во внимание к просьбе отца, был прощен, впрочем с оговоркою, воспрещавшей ему отправление государственных должностей. Обвинителям Эприю и Коссуциану было пожаловано по пяти миллионов сестерциев, Осторию – миллион двести тысяч и квесторские знаки отличия.

Между тем к Тразее, который оставался у себя в садах, уже под вечер был послан консульский квестор. Тразея в тот день созвал к себе многих знатных мужчин и женщин и главное внимание уделял учителю кинической философии Деметрию, с которым, как можно было предполагать по выражению лиц и доносившимся до слуха словам, когда они начинали говорить громче, обсуждал вопрос о природе души и о раздельном существовании духовного и телесного, пока не прибыл один из его ближайших друзей Домиций Цецилиан, сообщивший о принятом сенатом решении.

Узнав о нем, все разразились слезами и сетованьями, и Тразея стал убеждать их покинуть его возможно скорее, дабы не навлечь на себя опасности подвергнуться участи осужденного; обратился он с увещанием и к Аррии, высказавшей желание умереть вместе с мужем, последовав в этом примеру своей матери Аррии, и уговаривал ее не расставаться с жизнью и не лишать единственной опоры их общую дочь.

Затем он направился к портику, где скорее обрадованного вестью о том, что его зять Гельвидий только изгоняется за пределы Италии, чем погруженного в скорбь, его и находит квестор. Получив от него сенатское предписание, Тразея уводит в спальный покой Гельвидия и Деметрия; там он протягивает обе руки, чтобы ему надрезали вены, и, когда из них хлынула кровь, окропив ею пол и подозвав к себе квестора, говорит:

«Мы совершаем возлияние Юпитеру Освободителю; смотри и запомни, юноша. Да сохранят тебя от этого боги, но ты родился в такую пору, когда полезно закалять дух примерами стойкости».

[Рукопись «Анналов» на этом обрывается.]

Кассий Дион

Калигула и Нерон. История тиранов

(из книги «Римская история»)

Смерть Тиберия

…Когда Сервий Гальба (впоследствии ставший императором) и Лукий Корнелий имели звание консулов, Тиберий назначил Гая Калигулу квестором, хоть и не первого разряда, и пообещал выдвигать его на другие должности на пять лет раньше, чем было принято, несмотря на то, что просил сенат не делать молодого человека тщеславным многочисленными или преждевременными почестями, из опасения, он мог бы сбиться с пути тем или иным образом. Он имел также внука по имени Тиберий, но им он пренебрегал как из-за его возраста (тот был еще совсем ребенком), так и из-за подозрения, что он не был сыном Друза.

Итак, Тиберий склонялся к Гаю Калигуле как к преемнику своего единовластия, хоть и был уверен, что внук недолго будет тогда жить, и будет убит самим Гаем. Ведь не было ни одной черты в нраве Гая, о которой Тиберий не был бы осведомлен; в самом деле, он как-то сказал ему, когда тот ссорился с Тиберием-младшим: «Ты убьешь его, а другие убьют тебя».

Хорошо знал, что Гай будет законченным негодяем, Тиберий был рад оставить ему верховную власть, чтобы, как говорят, его собственные преступления потерялись бы ввиду чудовищности преступлений Гая, и чтобы большая и самая благородная часть тех, кто остался из сената, погибли бы после его собственной смерти. Во всяком случае, он, как говорят, часто произносил старую пословицу:

Когда я мертв, огонь пожрет пусть землю.

Часто, также, он имел обыкновение называть счастливым Приама, потому что тот увлек и свою страну, и свой трон в собственном полном крушении. Свидетельство правдивости этих сведений о нем обнаруживается в событиях тех дней. Ведь такое множество сенаторов и других рассталось с жизнь, что в случае должностных лиц, избираемых по жребию, бывшие преторы получали наместничества в провинции на три года, а бывшие консулы – на шесть, вследствие нехватки людей, подходящих, чтобы сменить их. Нужно ли говорить о тех, кто был выбран им, и кому он с первого дня давал власть на многие годы?..

* * *

Тиберий умер в Мизене. Он довольно долгое время болел, но, рассчитывая пожить из-за пророчества Трасилла, не советовался со своими врачами и не изменял свой образ жизни; и так, постепенно подтачиваемый, ведь он был очень отягощен летами и подвержен болезням, которые не были опасны, он часто бывал почти при смерти, а затем снова выздоравливал.

Такие перемены поочередно заставляли Гая Калигулу и остальных то испытывать большое удовольствие, когда они думали, что он собирается умирать, то великие опасения, когда они полагали, что он будет жить.

Гай, опасаясь поэтому, что здоровье Тиберия может восстановиться, отказал в просьбе дать ему что-нибудь поесть на основании того, что это могло бы повредить ему, и под предлогом, что Тиберий нуждается в тепле, набросал на него много толстой одежды и так задушил его, получив в некоторой мере помощь Макрона. Ведь последний теперь, когда Тиберий был серьезно болен, заискивал перед молодым человеком, особенно потому, что он уже преуспел в том, чтобы заставить его влюбиться в свою собственную жену, Эннию Трасиллу. Тиберий, подозревая это, как-то сказал: «Ты спешишь, право, повернуться от заходящего солнца к восходящему».

Таким образом Тиберий, обладавший очень многими достоинствами и очень многими пороками, так что, когда проявлялись одни, казалось, что другие не существуют, скончался в двадцать шестой день марта. Он прожил семьдесят семь лег, четыре месяца, и девять дней, из которых был императором двадцать два года, семь месяцев, и семь дней. Он получил общественные похороны и хвалебную речь, произнесенную Гаем Калигулой.

Калигула

Преемником Тиберия был Гай, известный также, как я установил, под именами Германик и Калигула.

Тиберий, несомненно, оставил власть также своему внуку Тиберию; но Гай послал его завещание в сенат через Макрона и заставил объявить его не имеющим законной силы консулами и другими, с кем он заранее устроил дела, на том основании, что завещатель был не в здравом уме, о чем свидетельствует то, что он позволил управлять ими совершенному мальчику, который даже не обладал еще правом войти в сенат.

Таким образом Гай в то время быстро лишил юношу трона, и позже, хоть и усыновил его, предал смерти. Ничуть не помогло то, что Тиберий в своем завещании выразил указанную цель множеством способов, как будто это могло придать ему какую-нибудь силу, ни то, что оно все же было прочитано тогда Макроном в сенате. Но, конечно, никакие правовые формулы не могут иметь какого-либо веса против неблагодарности или энергии преемников.

Таким образом, с Тиберием поступили так же, как он обошелся со своей матерью, с тем только различием, что, тогда как он отказался от всех обязательств, наложенных в соответствии с ее завещанием в отношении кого бы то ни было, из его наследства было заплачено всем облагодетельствованным, кроме его внука. Это, в частности, сделало совершенно очевидным, что все, проделанное с завещанием, было изобретено из-за юноши. Гай, это верно, не имел необходимости оглашать его, поскольку он, конечно, был хорошо знаком с содержанием: но поскольку многие знали, что в нем было, и казалось вероятным, что сам он, в одном случае, или сенат, в другом, будут обвинены в его невыполнении, он предпочел, чтобы его отвергли сенаторы, нежели чтобы оно оставалось скрытым.

В то же самое время, заплатив все из наследственного имущества Тиберия, как будто оно было его собственным, и к тому же каждому, он приобрел у многих некоторую славу великодушия.

Итак, вместе с сенатом он осмотрел преторианцев во время упражнений и распределил среди них завещанные им деньги, составившие тысячу сестерциев на человека; и добавил еще столько же из собственных средств. Народу он выплатил сорок пять миллионов, завещанных ему, и, кроме того, по двести сорок сестерциев на человека, которые они не смогли получить по случаю получения им мужской тоги, вместе с процентами, составившими шестьдесят сестерциев. Он также заплатил из наследства городским войскам, ночной страже, регулярным частям вне Италии, и всем прочим гражданам, служившим в войске, расквартированном в меньших крепостях; городская стража получила по пятьсот сестерциев на человека, а все прочие – по триста. И если бы он только потратил остальную часть денег соответствующим образом, то он считался бы великодушным и щедрым правителем.

Это было, что и говорить, из страха перед народом и солдатами, которые в некоторых случаях принудили его сделать эти подарки, но вообще они были сделаны из принципа; поскольку он заплатил из наследства не только Тиберия, но также и своей прабабушки, и завешанное частным лицам, равно как и общинам. Когда это было сделано, он, однако, стал расточать беспредельные суммы на актеров (он немедленно созвал их снова), на лошадей, на гладиаторов, и на вещи самого разного рода; и таким образом в самый краткий промежуток времени он исчерпал огромные денежные суммы, накопленные в казне, и в то же самое время корил себя в том, что сделал предыдущие дары вследствие бесхарактерности и недостаточной рассудительности.

Во всяком случае, он нашел в казначействе пятьсот миллионов шестьсот тысяч денариев или, согласно другим, восемьсот двадцать пять миллионов, и от них ничего не осталось в течение третьего года, но уже и на втором своем году у него возникла потребность в очень больших суммах сверх этого.

* * *

Он прошел тот же самый путь порчи также почти во всех других отношениях. Таким образом, он сначала показался приверженным народовластию в такой степени, что, воистину, он не станет посылать никаких предписаний ни народу, ни сенату, и не примет ни одного из императорских титулов; однако же он стал самым деспотичным, настолько, что в один день присвоил себе все почести, которые Август достиг трудами, вынуждаемый их принять, и потому только, что они были утверждены ему, по очереди в течение долгого времени его правления, и из которых некоторые Тиберий на самом деле отказался принять вовсе.

Действительно, он не отклонил ни одной из них, кроме звания Отца, и даже его он приобрел недолгое время спустя. Хотя он оказался самым чувственным из мужчин, захватив одну женщину в самый момент ее брака и отбирая других у их мужей, он впоследствии пришел к тому, чтобы ненавидеть их всех, кроме одной; и он, конечно, и к ней стал бы испытывать отвращение, если бы прожил дальше.

По отношению к своей матери, своим сестрам и своей бабушке Антонии он повел себя сначала самым наипризнательнейшим образом. Свою бабушку он немедленно приветствовал как Августу, и назначил ее жрицей Августа, предоставляя ей сразу все привилегии Девственных Весталок. Своим сестрам он назначил те же привилегии Девственных Весталок, а также присутствие с ним на играх в Цирке на императорских местах, равно как включение их имен не только в ежегодные молитвы, возносимые магистратами и жрецами для благополучия его и государства, но и в присяги, которыми клялись в верности его власти.

Он сам переплыл море и собственными руками собрал и привез кости своей матери и своих братьев, которые умерли; и, одетый в окаймленную пурпуром тогу, окруженный ликторами, как в триумфе, поместил их останки в гробнице Августа. Он отменил все меры, утвержденные против них, и вернул тех, кто находился из-за них в изгнании. И все же, исполнив все это, он показал себя нечестивейшим человеком по отношению и к своей бабушке, и к своим сестрам. Ибо он принудил первую искать смерть от собственной руки, потому что она упрекнула его кое в чем; а что касается его сестер, то после того, как он их всех изнасиловал, двух из них он заключил на острове, а третья уже умерла.

Он даже потребовал, чтобы Тиберий, которого он называл дедушкой, получил от сената те же самые почести, что и Август; но когда они не были немедленно утверждены (сенаторам было невозможно, с одной стороны, заставить себя оказать тому почести, ни, все же, с другой стороны, осмелиться предать ею позору, потому что они еще не были точно знакомы с характером своего молодого господина, и потому откладывали всякое действие, пока он не смог бы присутствовать), он не предоставил ему никаких знаков отличия, кроме общественных похорон, после того как приказал принести тело в юрод ночью и выставить на рассвете. И хотя он произнес речь о нем, он говорил не столько в похвалу Тиберию, как чтобы напомнить народу об Августе и Германике и по случаю снискать его расположение к себе.

* * *

Поскольку Гай неизменно шел к противоположному в каждом деле, он не только стал подобен своему предшественнику, но даже превзошел его в распущенности и кровожадности, из-за которых имел обыкновение порицать его, тогда как из качеств, похвальных в том, он не подражал ни одному. Хотя он был первым, ставшим поносить его и первым, кто оскорбил его, так, что другие, полагая, что понравятся ему таким образом, довольно опрометчиво баловались свободой слова, он позже хвалил и возвеличивал Тиберия, и зашел так далеко, что покарал некоторых за то, что они говорили. Их, как врагов прежнего императора, он ненавидел за их оскорбительные замечания; и он ненавидел одинаково тех, кто как-нибудь хвалил Тиберия, как чужих друзей.

Хотя он положил конец обвинениям об оскорблении величия, он же сделал их причиной крушения очень многих людей. После того как, по его собственным словам, он забыл всякое зло, совершенное теми, кто злоумышлял против его отца, матери и братьев, и даже сжег их письма, тем не менее, он казнил множество людей на основании тех же писем. Он в самом деле приказал, это верно, уничтожить некоторые письма, но они не были оригиналами, содержащими несомненные доказательства, а скорее копиями, которые он сделал.

Кроме того, хотя он сначала запретил кому-либо ставить его изображения, он дошел до того, что сам заказывал свои статуи; и хотя он когда-то просил отменить постановление, предписывавшее приносить жертвы его Удаче, и даже повелел записать это деяние на таблице, он впоследствии приказывал, чтобы ему были воздвигнуты храмы и установлены жертвы как богу. Он восхищался по очереди большими толпами народа и одиночеством; он сердился, если его просьбам отдавали предпочтение, и вновь, если оно им не отдавалось. Он мог проявлять живейшее увлечение разными замыслами, а затем исполнять некоторые из них самым нерадивым образом. Он мог с величайшей щедростью тратить деньги, и в то же самое время показать себя упорнейшим противником таких требований.

Он бывал одинаково раздражен и удовлетворен и с теми, кто льстил ему, и с теми, кто говорил свое мнение искренне. Многих, виновных в тяжких преступлениях, он оставил безнаказанными, и многих, кто даже не подвергся никакому подозрению в проступке, он казнил. Своих близких он или чрезмерно захваливал, или непомерно поносил. Как следствие, никто не знал, что ему говорить и как с ним поступать, но все, кто имел какой-либо успех в этом отношении, достигли его вследствие случайности, а не проницательного суждения.

Таков был род императора, в чьи руки тогда вручили римлян. Вследствие этого поступки Тиберия, хотя их считали очень жестокими, были, однако, настолько же выше поведения Гая, насколько деяния Августа были такими по отношению к его преемнику. Ибо Тиберий всегда держал власть в своих собственных руках и использовал других как средства для исполнения своих желаний; тогда как Гаем управляли возничие и гладиаторы, он был рабом актеров и прочих, связанных с ареной. Действительно, он всегда имел при себе Апеллеса, самого известного из трагиков тех дней, даже на людях.

Таким образом, и сам он, и они делали без препятствий и помех все, что такие люди естественно смели бы делать, имея власть. Все, относившееся к их искусству, он устраивал и устанавливал по малейшему поводу самым роскошным образом, и заставлял преторов и консулов делать то же самое, так, что почти ежедневно давалось какого-либо рода представление. Сначала он был на них всего лишь зрителем и слушателем, и принимал сторону за или против различных исполнителей как один из толпы; и однажды даже, раздосадованный на нее из-за противоположности вкусов, он не пошел на зрелища. Но с течением времени он дошел до подражания им, и состязался во многих случаях, управляя колесницей, борясь как гладиатор, давая представления пантомимического танца и выступая в трагедии. Это стало почти обычным его поведением. Однажды он послал ночью срочный вызов виднейшим мужам сената, как будто для некоего важного совещания, а затем станцевал перед ними.

* * *

В году, когда умер Тиберий, и Гай унаследовал правление, он сначала проявил большое уважение к сенаторам, когда всадники, а также некоторые из плебса присутствовали на их встрече. Он обещал разделить с ними свою власть и поступать во всем так, чтобы им понравиться, называя себя их сыном и подопечным. Он был тогда в возрасте двадцати пяти лет без пяти месяцев и четырех дней. После этого он освободил тех, находился в заключении, среди них Квинта Помпония, которого в течение семи полных лет после его консулата содержали в тюрьме и плохо обращались.

Он покончил с доносами об оскорблении величия, которые, как он видел, были самой главной причиной существующего тяжелого положения заключенных, и он собрал и сжег (или притворился, что сделал так), документы, которые имели отношение к таким случаям, оставшиеся от Тиберия, объявив: «Я сделал это, чтобы, независимо от того, насколько сильно я мог бы пожелать однажды припомнить зло всякому, злоумышлявшему против моей матери и моих братьев, я, однако, был бы неспособен наказать его».

За это его хвалили, поскольку ожидалось, что он прежде всего остального будет правдив; ибо из-за его юности не считали вероятным, чтобы он мог быть двуличным в мыслях или на словах. И он еще более усилил их надежды, приказав, чтобы празднование Сатурналий было продолжено до пяти дней, так же как принимая от каждого из тех, кто получал хлебное пособие, только по ассу вместо денария, который имели обычай давать ему в Сигилларии.

Было решено, что он должен сразу стать консулом, заменив Прокула и Нигрина, занимавших тогда эту должность, и что после того он должен быть консулом каждый год. Он, однако, не принял таких предложений, но вместо этого подождал, пока действующие должностные лица не закончили шестимесячный срок, на который были назначены, а затем сам стал консулом, взяв Клавдия, своего дядю, в коллеги. Последний, который перед тем принадлежал ко всадникам и после смерти Тиберия был отправлен как посланник к Гаю от имени этого сословия, теперь впервые, хотя он был в возрасте сорока шести лет, стал консулом и сенатором – обоими одновременно. Во всем этом поведение Гая казалось тогда удовлетворительным, и в согласии с ним была речь, которую он произнес в сенате при вступлении в должность консула. В ней он осудил Тиберия за всякое и каждое преступление, в которых тот обычно обвинялся, и дал много обещаний относительно своего собственного поведения, так что в итоге сенат, опасаясь, что он мог бы передумать, издал постановление, что эта речь должна читаться ежегодно.

Калигула. Римский бюст I в. н. э.

Вскоре после этого, одетый в триумфальное облачение, он посвятил святыню Августа. Мальчики из благороднейших семей, чьи оба родители были живы, вместе с девами того же положения пели гимн, сенаторам с их женами, а также народу был дан пир в честь этого, и состоялись зрелища всякого рода. Были не только показаны все виды музыкальных развлечений, но также имели место двухдневные скачки, с двадцатью заездами в первый день и сорока – во второй, потому что тот оказался днем рождения императора, будучи последним числом августа. И он показал то же самое количество во многих других случаях, так часто, насколько это ему нравилось; ранее того, следует пояснить, не были обычны больше, чем десять заездов. Он также приказал затравить по этому случаю четыреста медведей вместе с равным числом диких животных из Ливии. Мальчики благородного происхождения исполнили конную игру «Троя», и шесть лошадей влекли триумфальную колесницу, на которой он ехал, нечто, чего никогда не было прежде.

На соревнованиях он не давал сигналы возничим сам, но смотрел зрелище с переднего ряда со своими сестрами и своим товарищем – жрецом священнодействий Августа. Он всегда очень сердился, если кто-либо избегал театра или уходил в середине представления, и для того, чтобы ни у кого не было оправданий, что тот не имел возможности присутствовать, он отложил все судебные процессы и приостановил всякий траур. И так случалось, что женщинам, потерявшим своих мужей, разрешали жениться ранее обычного времени, если они не были беременны.

Кроме того, чтобы позволить людям приходить без излишних церемоний и избавить их от необходимости приветствовать его (ибо прежде этого всякий, кто встречал императора на улице, всегда его приветствовал), он запретил им приветствовать себя таким образом в будущем. Любой желающий мог прийти на игры босиком; на самом деле, с очень древних времен было общепринято для тех, кто соревновался летом, делать так, и такому образу действий часто следовал Август на летних празднествах, но его оставил Тиберий.

Это было то время, когда сенаторы стали сидеть на подушках вместо голых досок, и им позволили носить в театрах шляпы фессалийского образца, чтобы избегать неудобств от солнечных лучей. А в то время, когда солнце особенно палило, вместо театра использовали помещение для раздач, которое снабдили рядами скамей. Таковы были дела Гая во время его консулата, который он имел в течение двух месяцев и двенадцати дней; ибо он отдал остаток шестимесячного срока лицам, предварительно определенным для этого.

* * *

После этого он заболел, но вместо того, чтобы умереть самому, причинил смерть Тиберию, надевшему мужскую тогу, получившему звание предводителя юношества он молился и ожидал, чтобы Гай умер; и он также многих других казнил по тому же обвинению. Так случилось, что тот же правитель, который дал Антиоху, сыну Антиоха, область Коммагены, находившуюся во владении его отца, а также район побережья Киликии, и освободил Агриппу, внука Герода, заключенного в тюрьму Тиберием, отдав ему в управление область его деда, не только лишил своего собственного брата, или, по закону, своего сына, его отчего наследства, но в действительности приказал его убить, и это, не посылая никакого сообщения о нем сенату.

Позже он предпринимал подобные действия во многих других случаях. Таким образом Тиберий погиб по подозрению в том, что ждал своей возможности извлечь пользу из болезни императора. С другой стороны, Публий Афраний Потит, плебей, погиб, потому что в порыве безрассудного раболепия пообещал не только добровольно, но также и под присягой, что отдаст свою жизнь, если только Гай выздоровеет; и таким же образом некий Атаний Секунд, всадник, ибо объявил, что в том же случае будет сражаться как гладиатор.

Ведь эти люди вместо денег, которые они надеялись получить от него за обеты отдать свои жизни в обмен на его, были вынуждены сдержать свои обещания, чтобы не быть обвиненными в лжесвидетельстве. Таковой была тогда причина смерти этих людей. Кроме того, тесть Гая, Марк Силан, хотя и не давал никаких обетов и не приносил никакой присяги, покончил с собой ввиду крайних оскорблений, потому что его добродетель и его родство сделали его обузой для императора, пока он жил.

Тиберий, говорят, держал его в такой чести, что всегда отказывался слушать дела о жалобах на его решения и передавал все такие случаи к нему назад; но Гай собрал все способы унизить его, хоть и был высокого мнения о нем, вплоть до того, что назвал «златорунным бараном». Некогда Силан в силу своего возраста и положения получал от всех консулов честь первым подавать свой голос; дабы предотвратить такой порядок в дальнейшем Гай отменил обычай, согласно которому некоторые из консуляров голосовали первыми или вторыми по усмотрению тех, кто ставил вопрос, и установил правило, что такие люди, как и остальные, должны подавать свои голоса в порядке, в котором они заняли должность. Он, кроме того, оставил дочь Силана и женился на Корнелии Орестилле, на деле похищенной на брачном празднестве, которое она справляла с обрученным с нею Гаем Кальпурнием Писоном.

Прежде, чем прошли два месяца, он сослал их обоих, утверждая, что они поддерживали незаконные отношения друг с другом. Он разрешил Писону взять с собой десятерых рабов, и затем, когда тот попросил больше, позволил использовать столько, сколько он захочет, заметив, впрочем: «С тобой же будет столько солдат».

В следующем году Марк Юлиан и Публий Ноний, предварительно назначенные, стали консулами. Обычные присяги о поддержке деяний Тиберия не были принесены, и по этой причине не употребляются даже до настоящего времени, таким образом, никто не считает Тиберия среди императоров в связи с этим обычаем присяг. Но что касается деяний Августа и Гая, они принесли все присяги как обычно, так же как другие в том смысле, что они будут проявлять к Гаю и его сестрам большую любовь, чем к себе и своим детям; и они подобным образом вознесли за всех свои молитвы. В самый первый день нового года некий Махаон, раб, поднялся на ложе Юпитера Капитолийского, и после произнесения оттуда многих страшных пророчеств, убил небольшую собаку, которую привел с собой, а затем убил себя.

Следующие добрые и достойные похвалы дела были сделаны Гаем. Он издал, как делал Август, все счета государственного казначейства, которые не обнародовались в течение времени, пока Тиберий находился вне города. Он помог воинам гасить пожар и предоставил помощь тем, кто потерпел от этого ущерб. Поскольку сословие всадников оказалось сократившимся в численности, он созвал людей, выдающихся в том, что касается семьи и богатства, со всей империи, даже извне Италии, и записал их в это сословие.

Некоторым из них он даже разрешил носить сенаторское платье прежде, чем они заняли какую-либо должность, вследствие которой мы получаем допуск на сенат, на основании их вероятности стать его членами позже, тогда как ранее только тем, кажется, кто родился в сенаторском сословии, разрешали делать это. Эти меры понравились всем; но когда он снова отдал выборы в руки народа и плебса, изменив таким образом сделанное по этому поводу Тиберием, и отменил однопроцентный налог, и, кроме того, даже разбрасывал жетоны на гимнастические соревнования, которые устроил, и раздал большое число подарков тем, кто участвовал в них, такие действия, хоть и восхищали толпу, огорчили благоразумных, которые пришли к мысли, что если должности должны снова попасть в руки многих, и имеющиеся в распоряжении средства исчерпываются, а частные источники дохода отсутствуют, могут последовать многие бедствия.

* * *

Следующие его действия встретили всеобщее осуждение. Он заставил многих людей сражаться в качестве гладиаторов, вынуждая их бороться и отдельно, и группами, составленными в своего рода боевом порядке. В этом случае он испросил разрешения сената, что не мешало ему делать то, чего он желал, вопреки закону, и таким образом обречь на смерть многих людей, среди прочих, двадцать шесть всадников, из которых одни распрощались с жизнью, в то время как другие просто участвовали в гладиаторских боях. И не так внушало величайшие опасения число тех, кто погиб, хоть и оно было достаточно велико, как его чрезмерное восхищение их смертью и его жадное вожделение к виду крови.

Та же самая черта жестокости привела его однажды, когда не хватило осужденных преступников, чтобы отдать их диким зверям, к тому, чтобы приказать схватить и бросить им часть толпы, стоявшей возле скамей; а чтобы предотвратить возможность их криков или каких-нибудь упреков, он приказал сначала вырвать им языки.

Кроме того, он заставил одного из видных всадников сражаться в поединке но обвинению в том, что тот оскорбил его мать Агриппину, а когда этот человек вышел победителем, передал его обвинителям и заставил казнить. А отца этого человека, хоть и невиновного ни в каком преступлении, он заключил в клетку, как, впрочем, он обходился и со многими другими, и там прикончил. Он устраивал эти соревнования сначала на поле для народных собраний, раскопав целый участок и заполнив его водой, что бы иметь возможность ввести туда единственное судно, но позже он перенес их в другое место, где он уничтожил очень много больших зданий и установил деревянные трибуны; ибо он презирал театр Тавра.

За все это его подвергали порицанию, из-за трат, а также устроенного кровопролития. Его обвиняли равно в том, что он принудил Макрона вместе с Эннией покончить самоубийством, не помня ни привязанности последней, ни услуг первого, который, между прочим, помог ему приобрести престол для себя одного; и обстоятельство, что он назначил Макрона управлять Египтом, не имело ни малейшего значения. Он даже впутал его в постыдное происшествие, в котором сам был более всех замешан, приводя после среди других обвинений против него то, в чем был пособником.

Вслед за этим были казнены многие другие, некоторые, будучи приговоренными, а некоторые даже прежде, чем были обвинены. На словах они были накачаны из-за зла, причиненного его родителям или его братьям или другим, кто погиб в связи с ними, но в действительности это было из-за их собственности; поскольку казна оказалась исчерпанной, а ему никогда не хватало средств. Эти люди были обвинены на основании не только свидетельских показаний, которые появились против них, но также и бумаг, которые, как он когда-то объявил, он сжег.

Иные, кроме того, были обязаны своим крушением прошлогодней болезни императора и смерти его сестры Друзиллы; с тех пор, между прочим, любой, кто развлекался или приветствовал другого, или даже купался в течение тех дней, подвергался наказанию.

Друзилла была замужем за Марком Лепидом, одновременно любимцем и любовником императора, но Гай тоже имел ее сожительницей. Когда в то время случилась ее смерть, муж произнес хвалебную речь, а брат предоставил ей общественные похороны. Преторианцы с их командующим и сословие всадников по отдельности прошли перед ее костром, и мальчики благородного происхождения устроили конное упражнение, называемое «Троя», над ее могилой.

Все почести, которые были дарованы Ливии, были утверждены и ей, а далее декретом было установлено, что она должна быть обожествлена, что ее золотое изображение должно быть поставлено в здании сената, и что в храме Венеры на Форуме должна быть воздвигнута ее статуя, что она должна иметь двадцать жрецов, женщин так же как мужчин; женщины, всякий раз, когда они свидетельствовали, должны были клясться ее именем, и в день ее рождения должен был отмечаться праздник, равный Мегалесийским Играм, а сенату и всадникам следовало устраивать пир. Соответственно, она теперь получила имя Пантеи, «Всебогини», и была объявлена достойной божеских почестей во всех городах. Действительно, некий Ливий Геминий, сенатор, объявил под присягой, призывая гибель на себя и своих детей, если он говорит ложно, что видел, как она вознеслась в небеса и беседовала с богами; и призвал всех других богов и саму Пантею в свидетели. За это заявление он получил миллион сестерциев.

Помимо ее возвеличения таким путем, Гай пожелал отменить праздники, которые тогда должны были справляться, и либо отмечать их в назначенное время чисто внешне, или в любое более позднее. Все люди подвергались осуждению одинаково, скорбели ли они о чем-нибудь, будучи огорчены, или вели себя, как будто они были рады; так как их обвиняли или в недостаточном оплакивании ее как смертной, или в пренебрежении к ней как к богине. Одно единственное происшествие даст ключ ко всему, что тогда происходило: император обвинил в оскорблении величия и казнил человека, который продал горячую воду.

По истечении нескольких дней, однако, он женился на Лоллии Паулине, после того как принудил ее мужа, Меммия Регула, самому обручить ее с собой, так, чтобы он не нарушил закон, беря ее безо всякой помолвки. Но ее он также скоро оставил.

Тем временем он предоставил Сохему Итурейскую Аравию, Котису Малую Армению и некоторые земли арабов, Реметалку – владения Котиса, а Полемону, сыну Полемона – его наследственные области, все с одобрения сената. Церемония состоялась на Форуме, где он сидел на трибуне в кресле между консулами; некоторые добавляют, что он использовал шелковый навес. Позже он заметил много грязи в переулке, и приказал, чтобы ее бросили на тогу Флавия Веспасиана, который был тогда эдилом и отвечал за поддержание чистоты улиц. Этому делу тогда не придали никакого особого значения, но позже, после того, как Веспасиан принял правление в то время, когда все было в беспорядке и смятении, и восстановил всюду порядок, это, казалось, происходило благодаря некоторому божественному побуждению, и показало, что Гай поручил ему Город именно для его улучшения.

* * *

Гай тогда вновь стал консулом, и хотя воспрепятствовал жрецу Юпитера принести присягу в сенате (ибо в то время они постоянно приносили ее каждый за себя, как в дни Тиберия), сам, и вступив в должность, и оставив ее, принес присягу как и другие на рострах, которые были надстроены. Он занимал пост в течение всего тридцати дней, хотя позволил своему коллеге, Лукию Апронию, шестимесячный срок; а за ним следовал Санквиний Максим, бывший префектом Города.

В течение этих и следующих дней многие из выдающихся людей погибли во исполнение обвинительных приговоров (ибо немало освобожденных из тюрьмы были казнены по тем же причинам, какие привели к их заключению Тиберием), и многие другие, менее видного положения – в гладиаторских боях. На самом деле там была только резня; ибо император более не проявлял никакого расположения даже к плебсу, но противился абсолютно всему, что тот желал, а народ в свою очередь соответственно сопротивлялся всем его желаниям.

Разговоры и поведение, которое могло бы ожидаться при таком соединении разгневанного правителя с одной стороны, и враждебного народа – с другой, были налицо. Состязание между ними, впрочем, было не на равных; поскольку люди могли разве что поговорить и показать кое-что из своих чувств жестами, тогда как Гай уничтожал своих противников, хватая многих даже в то время, когда они смотрели игры, и еще многих задерживали после того, как они уходили из театра.

Главные причины его гнева были, во-первых, что они не проявляли воодушевления в посещении зрелищ (поскольку сам он имел обыкновение появляться в театре сначала в один час, а потом в другой, независимо от предыдущего оповещения, иногда приезжая на рассвете, а иногда только днем, гак, что они изнывали и утомлялись в его ожидании), а во-вторых, что они не всегда приветствовали исполнителей, которые ему нравились, и иногда даже оказывали почет тем, кого он не любил.

Кроме того, его очень досаждало слышать, как они приветствовали его «молодой Август» в своих усилиях расхвалить его; поскольку он почувствовал, что его не поздравляют в связи с тем, что он является императором, будучи все еще столь молодым, но скорее порицают за управление такой державой в таком возрасте. Он всегда делал вещи того рода, о которых я рассказал; и однажды сказал, угрожая всему народу: «Вот если бы у вас была одна шея».

В то время, как он показал свое обычное раздражение, плебс из неудовольствия прекратил посещать зрелища и обратился против доносчиков, в течение долгого времени и громкими криками требуя их выдачи. Гай рассердился и не дал им никакого ответа, но, поручив другим проведение игр, ушел в Кампанию. Позже он возвратился, чтобы отпраздновать день рождения Друзиллы, доставил ее статую в Цирк на колеснице, влекомой слонами, и позволил людям свободно обозревать ее два дня. В первый день, помимо скачек, были убиты пятьсот медведей, а во второй день было добавлено множество ливийских животных; кроме того, атлеты соревновались в панкратионе во многих разных местах одновременно.

Народ пировал, а сенаторам и их женам были сделаны подарки…

* * *

В то же самое время, когда он совершил эти убийства, видимо потому, что срочно нуждался в деньгах, он изобрел другой способ извлекать доход, следующим образом. Он по чрезмерным ценам попродавал выживших в гладиаторских боях консулам, преторам и прочим, не только добровольным покупателям, но также и другим, вынужденным вовсе против собственного желания давать такие зрелища на цирковых играх, и в особенности он продал их людям, особо выбранным по жребию для устройства подобных состязаний (так как он приказал, чтобы два претора были выбраны по жребию, чтобы отвечать за гладиаторские игры согласно давнему обычаю); сам же он восседал на возвышении аукциониста и поднимал цены. Многие также прибыли из-за города, чтобы посостязаться на торгах, главным образом потому, что он позволил всякому, кто того желал, использовать большее число гладиаторов, чем разрешал закон, и потому что он часто сам посещал их.

Таким образом, люди купили их за большие суммы, некоторые потому, что они действительно того хотели, другие с мыслью удовлетворить Гая, а большинство, считавшиеся богачами, из желания воспользоваться тем оправданием, что они утратили часть своего состояния, но, став беднее, сохранили свои жизни. Все же, совершив все это, он позже извел лучших и самых известных из этих рабов ядом. Он сделал то же самое также с лошадями и возничими соперничающих партий; поскольку был сильно привязан к партии, носившей лягушачьи зеленое, которую из-за этого цвета называли также «партией порея». Поэтому даже сегодня место, где он имел обыкновение тренироваться в вождении колесниц, называют после него Гайянумом. Одного из коней, названного им Инкитатом, он имел обыкновение приглашать на обед, где предлагал ему позолоченный ячмень и пил за его здоровье вино из золотых кубков; он клялся жизнью животного и его благополучием и даже обещал сделать его консулом, обещание, которое он несомненно выполнил бы, если бы прожил дольше.

Для обеспечения его средствами еще ранее было установлено, что все еще живущие люди, пожелавшие некогда завещать что-нибудь Тиберию, должны в случае своей смерти даровать то же самое Гаю; для того, чтобы казаться имеющим право принимать наследства и получать такие подарки вопреки законам (поскольку он не имел тогда ни жены, ни детей), он заставил принять сенатское постановление. Но ко времени, о котором я говорю, он захватил для себя, безо всякого постановления, совершенно все имущество тех, кто служил центурионами и, после триумфа, отпразднованного его отцом, оставил его кому-нибудь, кроме императора. Когда же оказалось, что и этого недостаточно, он нашел следующий, третий способ добывания денег.

Был сенатор, Гней Домитий Корбулон, который полагал, что дороги в правление Тиберия находились в плачевном состоянии, и постоянно донимал этим дорожных магистратов, а кроме того постоянно досаждал по этому поводу сенату. Гай теперь взял его в сообщники, и с его помощью напал на всех тех, живых или мертвых, кто когда-либо был дорожным магистратом и получал деньги на восстановление дорог; и оштрафовал и их, и их подрядчиков под тем предлогом, что они ничего не построили. Для содействия ему в этом вопросе Корбулон был тогда сделан консулом, но позже, в правление Клавдия, обвинен и наказан; ибо Клавдий, не только перестал требовать какие-либо суммы, все еще числившиеся в долгах, но, напротив, изъял то, что заплатили, частично из государственной казны, а частично у самого Корбулона, и вернул тем, кто был оштрафован.

Но это произошло позже. Во время, о котором я рассказываю, не только разные уже названные разряды людей, но в действительности всякий в Городе был ограблен тем или иным способом, и ни у кого, чем-либо обладавшего, то ли мужчины, то ли кого-то другого, имущество не осталось в целости. Ведь если Гай в самом деле и позволил жить кое-кому из стариков, даже называя их своими отцами, дедами, матерями и бабушками, он не только обирал их, пока они жили, но также унаследовал их имущество, когда они умерли.

И до этого времени Гай не всегда плохо говорил о Тиберии перед всяким, но также был далек от упреков другим, когда они осуждали того то ли в частных разговорах, то ли публично, и на самом деле испытывал радость от их замечаний. Но теперь он вошел в помещение сената и стал пространно восхвалять своего предшественника, а кроме того сурово упрекнул сенат и народ, говоря, что они поступали неправильно, порицая его. «Сам я имею право делать это, – сказал он, – в своем качестве императора; но Вы не только поступаете неправильно, но и также виновны в оскорблении величия, позволяя такой тон по отношению тому, кто был некогда вашим правителем».

* * *

Вслед за этим он разобрал по отдельности случай каждого человека, лишившегося жизни, и попробовал показать, как по крайней мере считал народ, что сенаторы были ответственны за смерть большинства из них, осудив всех их голосованием. Подтверждения этого, намекая, что они получены из тех самых документов, которые он когда-то объявил сожженными, он приказал прочитать им императорским вольноотпущенникам. И добавил: «Если бы Тиберий действительно поступал неправильно, то Вы не должны бы чтить его как Юпитера, пока он жил, неоднократно говоря и голосуя тогда так, как вы делали, а теперь поворачиваться в противоположную сторону. Но Тиберий не один, к кому вы относились двуличным образом; Сеяна тоже вы сначала надули тщеславием и испортили, а потом казнили его. Поэтому я также не должен ждать никакого порядочного отношения от вас».

После нескольких подобных замечаний он представил в своей речи самого Тиберия, говорящего ему: «Обо всем этом ты сказал хорошо и по правде. Поэтому не проявляй никакой привязанности к любому из них и не щади ни одного из них. Ведь все они ненавидят тебя, и все они молятся о твоей смерти; и они убьют тебя, если смогут. Не помышляй, чтобы твои поступки понравились им, и они не стали бы возражать против них, если бы заговорили заговорят, но смотри исключительно на свое собственное удовольствие и безопасность, так как они являются самыми справедливыми требованиями. Таким образом, ты не претерпишь никакого ущерба и будешь одновременно наслаждаться всеми величайшими удовольствиями; они будут также уважать тебя, хотят ли они того или нет. Если, однако, ты последуешь противоположным путем, это в действительности не принесет тебе никакой пользы; ведь, хотя на словах ты может и достигнешь пустой славы, ты не получишь никакого выигрыша, но станешь жертвой заговоров и бесславно погибнешь. Ибо ни одним живым человеком не управляют по его доброй воле; напротив, только пока человек боится, он ищет расположения сильнейшего, но когда становится храбрым, он мстит за себя на человеке, который более слаб».

В завершение этого обращения Гай восстановил обвинение в оскорблении величия, приказал, чтобы его повеления были сразу занесены на бронзовую доску, а затем, торопливо умчавшись из здания сената, ушел в тот же день в пригород. Сенат и народ были в большом страхе, поскольку они помнили обвинения, произнесенные ими против Тиберия, и в то же самое время ощутили разницу между словами, только что услышанными от Гая, и его предыдущими высказывания.

Изображение Тиберия на римской монете I в. н. э.

В тот момент их тревога и уныние воспрепятствовали им сказать что-нибудь или заняться какими-нибудь делами; но на следующий день они собрались снова и щедро даровали Гаю почести как праведнейшему и благочестивейшему правителю, поскольку почувствовали себя очень благодарными ему за то, что не погибли, как другие. Соответственно, они проголосовали, чтобы приносить ежегодные жертвы его Милосердию, как в годовщины дня, когда он выступил со своим обращением, так и в день Палатинских празднеств; в этих случаях золотое изображение императора следовало нести до Капитолия, и мальчикам самого благородного происхождения петь гимны в его честь. Они также предоставили ему право овации, как будто он победил неких врагов.

* * *

Таковы были почести, постановленные ими декретом в том случае; и позже, почти по любому поводу они были верны себе в том, чтобы добавлять другие. Гай, впрочем, вовсе не заботился о таком роде триумфа, поскольку не считал каким-то достижением вести колесницу по суше; с другой стороны, он стремился провести свою упряжь через море, как это произошло, соединив воды между Путеолами и Бавлами (последнее место находится прямо через залив от города Путеолы, на расстоянии двадцати шести стадиев).

Из кораблей для моста некоторые были приведены туда с других стоянок, но прочие были построены на месте, потому что количество, которое могло быть собрано там за краткий промежуток времени, было недостаточно, даже при том, что были собраны все возможные суда – так что в итоге очень серьезный голод случился в Италии, и особенно в Риме. При сооружении моста был не просто создан проезд, но также и места отдыха, и жилые помещения были построены вдоль него, и в них была проточная вода, пригодная для питья.

Когда все было готово, он надел нагрудный доспех Александра (или то, что считал им), а поверх – шелковую лиловую хламиду, расшитую большим количеством золота и многими драгоценными камнями из Индии; кроме того, он опоясался мечом, взял также щит и надел венок из дубовых листьев. Затем он принес жертву Нептуну и некоторым другим богам, а также Зависти (чтобы, как он выразился, ничья ревность не преследовала его), и вступил на мост со стороны Бавл, взяв с собой множество вооруженных всадников и пехотинцев; и стремглав помчался в Путеолы, будто преследуя врага.

Там он оставался в течение следующего дня, словно отдыхая от сражения; затем, одетый в златотканую тунику, он возвратился по тому же самому мосту в колеснице, запряженной скаковыми лошадьми, одержавшими множество побед. Долгая процессия тех, кто подразумевался добычей, следовала за ним, включая Дария из семьи Аршакидов, который был одним из парфян, живших тогда в Риме как заложники. Его друзья и спутники в цветастых одеяниях следовали в повозках, а затем прошли войска и остальная часть толпы, каждый человек одетый на свой собственный вкус.

Конечно, во время такого похода и после столь выдающейся победы он должен был произнести речь; потому он поднялся на возвышение, подобным же образом установленное на судах около середины моста. Сначала он расхваливал себя как предпринимающего великие дела, а затем похвалил солдат как мужей, подвергшихся великим тяготам и опасностям, упомянув в особенности это их достижение в пересечении моря пешком. За это он раздал им деньги, и после того они пропировали остальную часть дня и на протяжении всей ночи, он на мосту, словно на острове, а они на лодках, поставленных на якорь вокруг. Свет в изобилии сиял для них с самого моста, и, кроме того, множество огней было в горах. Поскольку местность имела форму полумесяца, и огни были зажжены со всех сторон, как в театре, то темнота не ощущалась вовсе; действительно, его желанием было сделать вечер днем, как он сделал море землей.

Когда он насытился и напился доброго и крепкого вина, он сбросил многих своих спутников с моста в море и топил многих других, подплывая и нападая на них в лодках, снабженных клювами. Некоторые погибли, но большинство, хоть и пьяные, сумели спастись. Это произошло вследствие того, что море было чрезвычайно тихим и спокойным и в то время, когда строился мост, и в то время как имели место другие события. Это тоже сообщило императору некоторый душевный подъем, и он заявил, что даже Нептун побоялся его; что же до Дария и Ксеркса, он вовсю потешался над ними, утверждая, что соединил гораздо большее пространство моря, чем сделали они.

Это было концом того моста, но также послужило источником смерти для многих; ведь, так как Гай исчерпал свои средства на его строительстве, он принялся злоумышлять против еще большего числа людей, чем когда-либо, из-за их имущества. Он проводил суды и единолично, и вместе со всем сенатом. Это собрание также рассматривало некоторые дела отдельно; оно, однако, не обладало правом окончательного решения, и было много жалоб на его приговоры. Решения сената обнародовались разными способами, но когда какие-нибудь люди осуждались Гаем, их имена вывешивались, как будто он боялся, что народ не мог бы узнать об их участи иначе. Таким образом они были казнены, некоторые в тюрьме, и другие, будучи сброшенными с Капитолийского холма: а некоторые покончили с собой заранее. Не было никакой безопасности даже для тех. кто был сослан, но многие из них также распростились с жизнью или по дороге или в то время, как находились в изгнании.

Нет никакой потребности излишне обременять моих читателей, входя в подробности большинства этих случаев, но один или два из них заслуживают особого упоминания. Так. Кальвисий Сабин, один из выдающихся мужей сената, только что возвратившийся из наместничества в Паннонии, был обвинен вместе со своей женой Корнелией. Обвинение против нее состояло в том, что она проверяла часовых и наблюдала за упражнениями солдат. Эти двое не предстали перед судом, но покончили с собой ранее установленного времени тот же самый путь избрал Титий Руф, обвиненный в том, что говорил, будто сенат думает одно, а голосует за другое Также некий Юний Приск, претор, обвинялся в разных преступлениях, но на самом деле его смерть произошла из-за предположения, что он был богат.

В этом случае Гай, узнав, что тог человек не имел ничего, что оправдало бы его смерть, сделал замечательное утверждение: «Он дурачил меня и погиб напрасно, и, наверное, точно так же жил».

* * *

Один из этих людей, попавших в то время под суд, Домитий Афр, оказался на грани смерти по необычной причине, и спасся еще более замечательным образом. Гай в любом случае ненавидел его, потому что в правление Тиберия он обвинил женщину, связанную с его матерью Агриппиной. Как следствие Агриппина, когда она позже встретила Домития и увидела, как в смущении он сошел с ее пути, позвала его и сказала: «Не бойся, Домитий, это не тебя я должна винить, но Агамемнона».

В то время, о котором идет речь, Афр поставил изображение императора и поместил под ним надпись того содержания, что Гай в свои двадцать семь лет уже дважды консул. Это привело в ярость Гая, который решил, что тот упрекает его за молодость и незаконные деяния. Вследствие этого поступка, которым Афр надеялся обрести безопасность, император приказал немедленно привести его в сенат и зачитал длинную речь против него. Так как Гай всегда стремился превзойти всех ораторов и знал, что его противник был чрезвычайно одарен красноречием, он постарался в этом случае превзойти его. И он, конечно, приговорил бы Афра к смерти, если бы последний вступил в малейшее состязание с ним.

Когда так случилось, тот человек не стал как-либо отвечать или защищаться, но изобразил себя изумленным и пораженным способностями Гая, и, повторяя пункт обвинения за пунктом, хвалил его, как будто был просто слушателем, а не сам находился под судом. Когда ему представилась возможность говорить, он прибегнул к просьбам и жалобам; и, наконец, он бросился на землю, и лежа там распростертым ниц, изображал молящего к своему обвинителю, притворяясь боящимся его более как оратора, чем как Кесаря.

Гай, соответственно, когда он все это увидел и услышал, растаял, полагая, что действительно поразил Домития силой и красотой своей речи. Из-за этого, так же как ради Каллиста, вольноотпущенника, которого он обычно уважал и чьего расположения добился Домитий, он оставил тогда свое негодование. И когда Каллист позже укорял его в том, что он поспешно обвинил человека, ответил: «Было бы неправильно для меня такую речь произносить самому себе». Таким образом Домитий был спасен, сумев убедить, что более не является хорошим оратором.

С другой стороны, Лукий Анней Сенека, превосходивший мудростью всех римлян своего времени, а также многих других, оказался на краю гибели, хотя не сделал ничего предосудительного, и было неправдоподобно, чтобы он так поступил, но просто потому, что однажды хорошо выступил в сенате в присутствии императора. Гай приказал, чтобы он его казнили, но впоследствии отпустил, поскольку поверил утверждению одной из своих сожительниц, будто Сенека болен запущенной чахоткой и через недолгое время умрет.

Он немедля назначил консулом Домития, заменив тех, кто занимал тогда эти должности, потому что они не провели благодарственные молебны в день его рождения (преторы, конечно, устроили скачки и затравили некоторое количество диких зверей, но это происходило ежегодно), и потому, что они справили праздник, дабы отметить победу Августа над Антонием, что было общепринятым; ибо, чтобы найти какие-то основания для обвинений против них, он объявил себя потомком Антония, а не Августа.

В действительности же он сказал заранее тем, с кем всегда разделял свои тайны, что, каким бы путем консулы ни последовали, они наверняка сделают ошибку, то есть, принесут ли они жертвы, чтобы праздновать падение Антония или воздержатся от жертвоприношений в честь победы Августа. Это, вкратце, были причины, почему он тогда уволил этих должностных лиц, сначала изломав на куски их фасции; после чего один из них принял это так близко к сердцу, что покончил с собой.

Что касается Домития, он был выбран коллегой императора по видимости народом, но на деле самим Гаем. Последний, что и говорить, восстановил общенародные выборы, но тот стал весьма нерадив в исполнении своих обязанностей, потому что в течение долгого времени они не вели никаких дел как-свободные граждане; и, как правило, выдвигалось не больше кандидатов, чем число избираемых, или, если когда-либо их было больше, чем требовалось, итог они определяли между собой.

Таким образом народоправство внешне было сохранено, но на деле не было никакого народоправства, и это побудило Гая самому отменить выборы еще раз. После этого дела в целом продолжались как в правление Тиберия; но, что касается преторов, иногда их избиралось пятнадцать, а иногда еще один или одним меньше, как случалось. Таков был образ действий, избранный им относительно выборов.

Вообще его отношение одинаково было только завистью и подозрением ко всем. Так, он сослал Каррина Секунда, оратора, за то, что тот произнес речь против тиранов как риторическое упражнение. Кроме того, когда Лукию Писону, сыну Планкины и Гнея Писона выпал жребий стать наместником Африки, он побоялся, что высокомерие могло бы побудить его восстать, тем более, что он должен был иметь большие силы из граждан и иностранцев; поэтому он разделил провинцию на две части, передав вооруженные силы вместе с соседними нумидийцами другому должностному лицу, порядок, продолжающийся с того времени до сих пор.

* * *

Гай тогда растратил практически все средства в Риме и в остальной части Италии, собранные изо всех источников, откуда их каким бы то ни было образом можно было получить, и поскольку никакого источника дохода в значительном количестве или такого, что его на деле можно было собрать, больше нельзя было там найти, а расходы тяжело давили на него, он отправился в Галлию, якобы потому, что враждебные германцы вызывали беспокойство, но в действительности с целью извлечь выгоды из Галлии с ее имеющимися в изобилии богатствами, а также из Испании.

Однако, он открыто не объявил о своем походе заранее, но ушел сначала в один из пригородов, а затем внезапно отправился в путь, взяв с собой многих актеров, многих гладиаторов, коней, женщин и все прочие признаки роскоши. Когда он достиг места своего назначения, то не причинил вреда какому-либо врагу – в действительности, как только он прошел короткое расстояние за Рейном, он вернулся, и затем выступил как будто вести военные действия против Британии, но возвратился с берега океана, выказав вовсе немалую досаду своим полководцам, достигшим чуть больших успехов – но подвластным народам, союзникам и гражданам он причинил великие и неисчислимые беды.

Во-первых, он грабил тех, кто чем-нибудь обладал, по всякому и каждому поводу; а во-вторых, и частные лица, и общины сделали ему большие подарки добровольно, когда он к ним заявился. Он убил некоторых людей на том основании, что они восставали, а других под тем предлогом, что они сговаривались против него; но действительная причина была одной и той же для всех – обстоятельство, что они были богаты. Сам продавая их имущество, он получал намного большие суммы, чем могли бы быть в ином случае; поскольку каждый вынужден был покупать их по любой цене и намного дороже их ценности, по причинам, которые я упомянул.

В соответствии с этим он послал также за самыми прекрасными и самыми драгоценными семейными реликвиями монархии и распродал их с торгов, продавая с ними известность людей, некогда ими пользовавшихся. При этом он делал пояснения к каждой, вроде: «Это принадлежало моему отцу», «Это – моей матери», «Это – моему деду», «Это – моему прадеду», «Эта египетская вещь была Антония, победный трофей Августа». Одновременно он также объяснял необходимость их продажи, чтобы никто не мог упорствовать в притворстве, что беден; и таким образом он заставил купить славу каждого предмета вместе с самой вещью.

Несмотря на все это, он не достиг никакого избытка, но лишь поддержал свои обычные расходы, не только на другие цели, интересовавшие его – показ, например, некоторых игр в Лугдунуме – но особенно на легионы. Ведь он собрал двести тысяч войска, или, как некоторые говорят, двести пятьдесят тысяч. Они провозглашали его победителем семь раз, пока он командовал ими, хотя не выиграл никаких сражений и не убил никаких врагов.

Правда, однажды он уловками захватил и связал нескольких противников, когда использовал большую часть своих сил, чтобы свалить некоторых из них поодиночке, но одновременно других он истреблял толпами. Так, один раз, увидев множество узников или каких-то других людей, он отдал приказ известной поговоркой, что они должны быть убиты все «от лысого до лысого».

В другое время он играл в кости, и, обнаружив, что у него совсем нет денег, обратился к спискам переписи галлов и приказал, чтобы самые богатые из них были казнены; затем, вернувшись к своим товарищам-игрокам, он сказал: «Вот, пока вы играете за несколько денариев, я взял хороших полтораста миллионов». Так эти люди погибли безо всякого рассмотрения. В самом деле, один из них, Юлий Сакердот, который был довольно богат, но все же не столь чрезвычайно богат, чтобы его обвинили из-за этого, был умерщвлен просто из-за сходства имен. Это показывает, как небрежно все было сделано.

Что касается других погибших, мне нет никакой надобности называть большинство из них, но я упомяну тех, чья история требует некоторого рассказа. Во-первых, тогда он казнил Лентула Гетулика, имевшего превосходную славу во всех отношениях и являвшегося в течение десяти лет наместником Германии, по причине, что он заслужил любовь солдат. Другой его жертвой стал Лепид, тот самый его любовник и любимец, муж Друзиллы, человек, одновременно с Гаем поддерживавший непристойные отношения с другими сестрами императора, Агриппиной и Юлией, человек, которому он разрешил занять должность пятью годами ранее, чем позволял закон, и о ком он долгое время говорил, что он будет его преемником на троне. Чтобы отпраздновать смерть этого человека, он раздал деньги воинам, как если бы победил каких-то врагов, и послал три кинжала Марсу Мстителю в Рим.

Он выслал своих сестер на Понтийские острова из-за их отношений с Лепидом, прежде обвинив их в письме к сенату во многих нечестивых и безнравственных поступках. Агриппине дали останки Лепида в урне и предписали отнести их в Рим, держа ее на груди в течение всей поездки. Кроме того, так как многочисленные почести были утверждены ранее его сестрам явно по его почину, он запретил присуждать какие-либо отличия любому из своих родственников.

Одновременно он послал сообщение о происшедшем сенату, как если бы избежал некоего большого заговора; ибо он всегда изображал, что находится в опасности и влачит жалкое существование. Сенаторы, получив сведения об этом, утвердили ему среди прочего овацию, и отправили посланников, чтобы объявить о своем решении, выбирая некоторых из них жребием, но прямо назначив Клавдия.

Это тоже вызвало недовольство Гая, до такой степени, что он вновь запретил дарование чего-либо, влекущего похвалу или честь, его родственникам; и, кроме того, он решил, что его не почтили так, как он заслужил.

* * *

Впрочем, он всегда ни во что не ставил все почести, которые ему предоставляли. Его раздражало, когда утверждали малые отличия, так как это подразумевало небольшие свершения, но великие отличия также досадовали его, ибо, казалось, таким образом у него отнималась возможность больших почестей. Ведь он и на мгновение не желал, чтобы казалось, будто что-нибудь, что оказывало ему честь, находилось во власти сенаторов, так как это подразумевало бы, что они выше него и могут проявлять к нему благосклонность, как будто он был их подчиненным. По этой причине он часто придирался к различным почестям, присуждавшимся ему, на том основании, что они не увеличивали его величие, а скорее умаляли его власть.

И все же, хотя он так считал, он имел обычай сердиться, если когда-либо казалось, что ему постановили меньше, нежели он заслужил. Столь капризен он был; и никто не мог легко ему угодить. Естественно, по этим причинам он не принял всех вышеупомянутых посланников, заявляя, что подозревает в них соглядатаев, но выбрал немногих, и отослал остальных назад прежде, чем они достигли Галлии. И даже к тем, кого он принял, он не соизволил проявить хоть какое-то уважение; на самом деле, он убил бы и Клавдия, если бы не испытывал к нему пренебрежение, так как последний, частично по своей природе, и частично преднамеренно, создавал впечатление великого тупицы.

Но, когда было послано другое посольство, больше прежнего (ведь он жаловался, между прочим, на малочисленность первого), и принесло известия, что многие знаки отличия были ему утверждены, он принял их с удовольствием, и даже намеревался выйти им навстречу, и именно за это деяние получил из их рук новые почести; но это случилось позже.

Гай тогда развелся с Паулиной, под предлогом, что она была бесплодна, но в действительности потому, что он ею пресытился, и женился на Милонии Кесонии. Эта женщина и прежде была его любовницей, но теперь, так как она была беременна, он пожелал сделать ее своей женой, так, чтобы она родила его одномесячного ребенка. Римляне были встревожены этим поступком, и встревожены также потому, что против них были начаты многие судебные процессы вследствие приязни, которую они проявляли к его сестрам и к казненным людям; даже некоторые эдилы и преторы были вынуждены оставить свои должности и предстать перед судом. Тем временем они пострадали также от зноя, который стал настолько сильным, что над Форумом был натянут навес. Среди людей, сосланных в то время, Софоний Тигеллин был выслан по обвинению, что имел непристойные отношения с Агриппиной.

Все это, однако, не так беспокоило народ, как ожидание, что жестокость и распущенность Гая приобретут еще большие размеры. И они были особенно обеспокоены, узнав, что царь Агриппа и царь Антиох находились при нем, как два наставника в тирании. Вследствие этого, в то время, как он был консулом в третий раз, ни один из трибунов или преторов не рискнул созвать сенат (он не имел никакого коллеги, хотя это не было, как некоторые думают, намеренно, а скорее следствием того, что назначенный консул умер, и никто больше не мог быть назначен на его должность даже на такой короткий срок в отсутствие императора).

Конечно, преторы, которые по должности исполняют обязанности консулов при их отсутствии в городе, должны были уделять внимание всем необходимым делам; но, опасаясь, что могло бы показаться, будто они действуют за императора, они не исполнили ни одной из этих обязанностей.

Сенаторы, впрочем, в полном составе явились на Капитолий, принесли положенные жертвы и поприветствовали кресло Гая, стоявшее в храме; кроме того, в соответствии с обычаем, принятым во времена Августа, они оставили там деньги, действуя, как если бы они вручили их самому императору. Тот же путь избрали и в следующем году; но во время описываемых здесь событий они собрались после этих обрядов в здании сената, хотя никто не созывал их, и все же не занимались никакими делами, но попросту потратили впустую целый день на восхваления Гая и моления за него. А так как они не имели никакой любви к нему, и ни малейшего желания, чтобы он жил долго, они дошли до крайних пределов притворства в проявлениях этих чувств, как будто надеясь таким образом скрыть то, что на самом деле чувствовали.

На третий день, бывший днем, посвященным молитвам, они собрались в ответ на объявление о заседании, сделанное всеми преторами в совместном уведомлении; однако, они не занимались никакими делами и в этом случае, и позже, вплоть до двенадцатого дня, когда пришло известие, что Гай оставил свою должность. Тогда люди, избранные на вторую половину года, вступили в должности и принялись за исполнение своих обязанностей. Среди прочих решений, которые они утвердили, было то, что дни рождения Тиберия и Друзиллы должны отмечаться таким же образом, как у Августа. Народ тоже выступил на сцену, устроил празднество, дал зрелища и воздвиг и посвятил изображения Гая и Друзиллы. Все это было сделано, конечно, в связи с посланием от Гая; поскольку всякий раз, когда он желал какого-нибудь дела, он сообщал малую часть этого в письменной форме всем сенаторам, но большинство из этого консулам, а затем иногда приказывал, чтобы это зачитывали в сенате.

В то время как сенаторы издавали эти постановления, Гай послал за Птолемеем, сыном Юбы, и, дознавшись, что он богат, казнил его.

* * *

В то же время Гай сделал вид, будто собирается воевать в Британии, но достигнув океана, построил всех солдат на берегу, поднялся на трирему, и затем, отойдя немного от берега, снова приплыл назад. Затем он занял свое место на возвышении и подал воинам сигнал, будто к сражению, приказывая трубачам поторопить их; тогда он вдруг скомандовал, чтобы они собирали раковины. Овладев этими трофеями (ибо он, конечно, нуждался в добыче для своей триумфальной процессии), он стал очень радостным, словно поработил самый океан; и раздал своим солдатам много подарков. Раковины он забрал в Рим ради показа там добычи народу.

Сенат не знал, оставаться ли безразличным к этим деяниям, так как стаю известно, что он пребывал в возвышенном расположении духа, или же все снова и снова, насколько возможно, восхвалять его. Ведь, если кто-нибудь восхваляет необыкновенными почестями некоторое обычное дело или вовсе никакое, его можно заподозрить в издевательстве и осмеянии такого дела. Однако, когда Гай вошел в Город, то едва не истребил весь сенат за то, что ему не утвердили божеские почести. Он, однако, собрал народ и разбросал ему большое количество серебра и золота с высокого места, и многие погибли, стараясь схватить его; ибо, как говорят некоторые, он смешал с монетами маленькие кусочки железа.

Из-за прелюбодеяний его часто величали «победителем», так же как «покорителем Германии и Британии», как будто он овладел всей Германией и Британией.

Убийство Калигулы. Гравюра XVIII в.

Живя таким образом, он неминуемо должен был стать целью заговора. Он раскрыл заговор и схватил Аникия Кереала и его сына, Секста Папиния, которых подверг пытке. И поскольку первый не проронил ни слова, он убедил Папиния, обещая ему жизнь и безнаказанность, выдать некоторых других, действительно или ложно; а затем немедленно казнил и Кереала, и остальных у него на глазах.

Приказав, чтобы Бетиллиен Басс был убит, он заставил Капитона, отца этого человека, присутствовать на казни своего сына, хотя Калитон не был виновен в каком-нибудь преступлении и не получал никакого вызова в суд. Когда отец спросил, позволит ли он ему хотя бы закрыть глаза, Гай приказал умертвить также и его. Тогда Капитон, найдя свою жизнь в опасности, оговорил себя как одного из заговорщиков и пообещал раскрыть имена всех остальных; и он назвал спутников Гая и тех, кто потакал его распущенности и жестокости. Действительно, он уничтожил бы многих, если бы не дошел до того, что обвинил префектов, Каллиста и Кесонию, и тем вызвал недоверие.

Он был, конечно, казнен, но именно этот случай проложил путь к гибели самого Гая. Ибо император тайно вызвал префектов и Каллиста, и сказал им: «Я – всего лишь один, а вас трое; и я беззащитен, тогда как вы вооружены. Если, поэтому, вы ненавидите меня и желаете убить меня, убейте меня».

Вследствие этого дела он решил, что они его ненавидели и были возмущены его поведением, и таким образом он заподозрил их и носил меч на боку, когда был в городе; и, предупреждая любое согласие в действиях с их стороны, он попытался стравить их друг с другом, изображая, что делает доверенным лицом каждого отдельно, и говоря с ним о других, пока они не поняли его цели и не отдали заговорщикам.

Он также приказал, чтобы сенат собрался, и сделал вид, что дарует прощение его членам, сказав, что остались только очень немногие, против кого он все еще сохраняет свой гнев. Это утверждение удвоило беспокойство каждого из них, поскольку всякий подумал о себе.

* * *

Тогда был некий Протоген, помогавший императору во всех его самых жестоких делах, и он всегда носил с собой две книги, одну из которых называл своим мечом, а другую своим кинжалом. Этот Протоген пришел однажды в сенат, как будто по другому делу, а когда все его члены, как для них было естественно, приветствовали его и высказывали добрые пожелания, он бросил зловещий взгляд на Скрибония Прокула и сказал: «Ты тоже приветствуешь меня, когда гак ненавидишь императора?» Услышав это, все присутствовавшие окружили своего товарища-сенатора и разорвали его на части.

Когда Гай выказал удовольствие этим и объявил, что примирился с ними, они утвердили различные празднества, а также установили декретом, что император должен сидеть на возвышении даже в самом здании сената, чтобы воспрепятствовать любому приближаться к нему, и даже там должен иметь вооруженную охрану; они кроме того постановили, что и его статуи должны охраняться. В связи с этими постановлениями Гай оставил свой гнев на них, и с юношеской порывистостью совершил несколько превосходных поступков.

Например, он отпустил Помпония, как говорили, составившего заговор против него, так как тот был предан другом; а когда наложница одного человека, подвергнутая пыткам, не произнесла ни слова, не только не причинил ей вреда, но даже наградил денежным подарком.

Гая хвалили за это, частично из опасения, а частично искренне, и когда некоторые назвали его полубогом, и другие – богом, он справедливо потерял голову. Действительно, еще перед этим он требовал, чтобы его считали более, чем человеком, и имел привычку утверждать, что имел сношение с Луной, Виктория увенчала его, и притязал на то, чтобы быть Юпитером, и сделал это предлогом для совращения многих женщин, особенно своей сестры; кроме того, одно время он изображал из себя Нептуна, потому что соединил столь большое пространство моря; он играл также роли Геркулеса, Вакха, Аполлона и всех других божеств, не только мужских, но и женских, часто принимая образ Юноны, Дианы или Венеры.

В самом деле, чтобы соответствовать смене имени, он часто принимал и все остальные признаки, свойственные разным богам, так, чтобы могло бы казаться, что он действительно напоминал их. Тогда он бывал замечен как женщина, держащая чашу с вином и тирс, и снова являлся как мужчина, снабженный дубиной и львиной шкурой, а подчас шлемом и щитом. Его видели временами с гладким подбородком, а потом с окладистой бородой. Иногда он имел трезубец, и еще размахивал перуном. Потом он воплощал деву, снаряженную для охоты или для войны, и немного позже играл замужнюю женщину.

Таким образом, меняя характер своего одеяния, и при помощи разных принадлежностей и париков он достигал точности в столь разных ролях; и он стремился казаться чем-нибудь, а не человеком и императором. Как-то один галл, увидев его произносящим под маской Юпитера оракулы с возвышения, расхохотался, после чего Гай вызвал его и спросил: «Чем я тебе показался?» И тот ответил (я привожу его точные слова): «Чушью несусветной».

Все же этому человеку не причинили вреда, поскольку он был только сапожником. Таким образом, очевидно, люди такого сорта как Гай могут легче переносить откровенность простонародья, чем тех, кто занимает высокое положение. Одеяние, которое я сейчас описал, он надевал всякий раз, когда изображал из себя божество; и тогда совершались полагающиеся обряды, моления и жертвы. В другое время он обычно появлялся на людях в шелке или в триумфальном одеянии.

Он имел обыкновение целовать очень немногих: даже большинству сенаторов он просто протягивал свою руку или ногу для оказания почестей. Поэтому люди, которых он целовал, благодарили его за это даже в сенате, и это несмотря на то, что актеров он целовал каждый день на виду у всех. И все же эти почести, оказывавшиеся ему как богу, исходили не только от толпы, приученной всегда льстить кому-то, но также от тех, кто имел заслуженную добрую славу.

Примечателен случай Лукия Вителлия. Этот человек был отнюдь не низкого происхождения и не испытывал недостатка образования, но, напротив, приобрел себе имя наместничеством в Сирии. Ибо, в дополнение к другим своим блестящим достижениям за время нахождения в должности, он предупредил Артабана, замыслившего нападение также на эту провинцию, поскольку он не понес никакого наказания за свое вторжение в Армению. Он устрашил парфянина, внезапно напав на него, когда тот был уже возле Евфрата, а затем заставил прибыть на переговоры, принудил принести жертвы изображениям Августа и Гая, и заключил мир с ним, выгодный для римлян, даже получив в заложники его сыновей.

Этот Вителлий теперь был вызван Гаем на казнь. Жалобы против него были теми же самыми, какие парфяне имели против своего царя, когда они изгнали его; ибо зависть сделала его мишенью ненависти, а страх – целью интриг. Гай ведь ненавидел всех, кто был сильнее него, и с подозрением относился ко всем, кто был успешен, будучи уверенным, что они ополчатся против него.

Все же Вителлий сумел спасти свою жизнь. Он оделся в платье низшего сословия, затем пал к ногам императора со слезами и жалобами, все время называя его именами многих божеств и воздавая ему божеские почести; и, наконец, поклялся, что если бы ему позволили жить, он принес бы ему жертву.

Таким поведением он настолько успокоил и смягчил Гая, что не только сумел выжить, но даже стал считаться одним из ближайших друзей Гая. Однажды, когда Гай утверждал, что наслаждался в обществе Луны, и спросил Вителлия, видел ли тот с ним богиню, последний, дрожа будто от страха, потупив взор, ответил полушепотом: «Только вы, боги, господин, можете созерцать друг друга». Таким образом Вителлий, начав так, пришел позже к тому, чтобы превзойти все прочих в лести.

* * *

Гай приказал, чтобы отдельный священный участок для служения ему был отведен в Милсте в провинции Азия. Причина, которую он выставил, чтобы выбрать этот город, была та, что Диана получила право на Эфес, Август – на Пергам и на Смирну – Тиберий; но правда состояла в том, что он желал приспособить для собственных нужд огромный и чрезвычайно красивый храм, который милетяне построили для Аполлона.

Вслед за этим он пошел дальше, и на деле сам строил в Риме два собственных храма, тот, который ему предоставили голосованием сената и другой, за собственные средства, на Палатине.

Кажется, он построил некое помещение на Капитолийском холме, чтобы, как он говорил, мог бы пожить с Юпитером; но, полагая ниже собственного достоинства занять второе место в этом союзе домохозяйств, и, обвинив бога, что тог занял Капитолийский холм раньше него, он поспешил возвести другой храм на Палатине, и пожелал себе для него статую Зевса Олимпийца, которая после обновления должна была стать похожей на него.

Но оказалось, что это невозможно, ибо корабль, построенный, чтобы перевезти ее, был разрушен ударом молнии, и громкий смех слышали всякий раз, когда кто-нибудь приближался, чтобы коснуться подножия; соответственно, произнеся угрозы статуе, он поставил еще одну свою. Он уменьшил вдвое храм Кастора и Поллукса на римском Форуме и сделал через него вход во дворец, проходя как раз между этими двумя статуями, чтобы, как он имел привычку говорить, мог бы иметь Диоскуров привратниками.

Изображая из себя Юпитера Латиария, он привлек к служению себе в качестве жрецов свою жену Кесонию, Клавдия, и других людей, которые были богаты, получая по десять миллионов сестерциев от каждого из них за такую честь.

Он тоже посвящал себя служению самому себе и назначил своего коня жрецом-коллегой; и ему ежедневно жертвовались лакомые и дорогие птицы. Он имел приспособление, которое звонило в ответ, если раздавался гром, и испускало ответные вспышки, когда блистала молния. Точно также, всякий раз, когда ударяла гроза, он в свою очередь бросает копье в скалу, повторяя каждый раз слова Гомера: «Ты подымай, или я подыму…!»

Когда Кесония родила дочь всего через месяц после их свадьбы, он притворился, что это произошло сверхъестественным путем, и важничал оттого, что через столь немного дней после того, как стал мужем, оказался отцом. Он назвал девочку Друзиллой, и, принесши ее на Капитолий, поместил на колени Юпитера, намекая, таким образом, что она была его ребенком, и назначил Минерву кормить ее грудью.

Теперь этот бог, этот Юпитер (ибо его называли этими именами так часто, что они даже проложили себе путь в документы) в то же самое время, когда занимался всем этим, также стяжал деньги многими позорными и отвратительными способами. Можно было бы, конечно, хранить безмолвие по поводу товаров и таверн, проституток и судов, ремесленников и оброчных рабов, и других таких же источников, с которых черпал всякую мыслимую дань; но как можно смолчать об особо отведенных комнатах в самом дворце, и о женах виднейших мужей, так же как о детях знатнейших семей, которых он удерживал в тех комнатах и отдавал на поругание, используя их как средство отбирания денег у первого встречного?

Некоторые из внесших таким образом свой вклад в удовлетворение его нужд сделали это охотно, но другие вопреки всякому желанию, и лишь для того, чтобы не подумали, что они возмущены. Многие, однако, вовсе не испытывали недовольства из-за таких вещей, но даже радовались вместе с ним его распущенности и тому, как он имел обыкновение бросаться всякий раз на добытое из этих источников золото и серебро и осыпать себя им.

Но, когда, приняв суровые законы о налогах, он написал их очень маленькими буквами на доске, которую повесил тогда в высоком месте, так, что их почти невозможно было прочитать, и многие по незнанию того, что было предписано или запрещено, оказались подвергнуты штрафам, они все вместе немедля помчались в волнении в Цирк и подняли жуткий крик.

Тогда, когда народ собрался в Цирке и возражал против его действий, он приказал солдатам убить их; и после того все успокоилось.

* * *

Поскольку он продолжал безумствовать всеми способами, против него был составлен заговор Кассием Хереей и Корнелием Сабином, хоть они были центурионами преторианской стражи. Разумеется, были и очень многие другие, состоявшие в заговоре или посвященные в то, что делалось, среди них Каллист и префект.

Ведь почти все его придворные выигрывали, и в личном отношении, и в видах общего блага. А те, кто не участвовал в заговоре, не выдавали его, когда и знали об этом, и были рады видеть устроенный против него заговор.

Но людьми, которые действительно убили Гая, были те, кого я назвал. Херея был, во-первых, человеком старой закалки, и у него была своя особая причина для негодования. Ведь Гай имел привычку называть его распутной девкой, хотя он был суровейшим из мужей, и всякий раз, когда была очередь Хереи командовать стражей, давал ему пароль вроде «Любовь» или «Венера».

Незадолго до произошедшего к Гаю прибыл оракул, предупреждая, чтобы он остерегался Кассия, и это вызвало подозрение в отношении Гая Кассия, тогдашнего наместника Азии, так как он был потомком Гая Кассия, некогда убившего Цезаря, его приказали вернуть под стражей; но человек, на которого Небеса действительно указывали Гаю, был этот Кассий Хереа. Подобным же образом один египтянин, Аполлоний, предсказал у себя на родине настоящую судьбу Гая; за этого его отослали в Рим и привели к императору в тот самый день, в который последнему было предназначено умереть, но его казнь была отложена на чуть более поздний срок, и таким образом его жизнь оказалась спасена.

Дело было сделано следующим образом. Гай справлял праздник во дворце и давал зрелища. Во время него он ел и пил сам, и пировала остальная часть компании. Даже Помпоний Секунд, тогдашний консул, поглощал свою порцию еды, хотя сидел у ног императора и одновременно непрерывно склонялся, чтобы осыпать их поцелуями.

Херее и Сабину причиняли боль эти позорные дела, однако они сдерживались в течение пяти дней. Но когда сам Гай захотел станцевать и сыграть в трагедии, и с этой целью объявил еще три дня развлечений, последователи Хереи не смогли этого больше снести, но, едва дождавшись, пока он не выйдет из театра, чтобы взглянуть на мальчиков знатного происхождения, которых он вызвал из Греции и Ионии, якобы для исполнения гимна, сложенного в его честь, они перехватили его в узком проходе и убили.

Когда он упал, ни один из присутствовавших людей не оказал ему помощи, но все принялись с жестокостью наносить удары, даже тогда, когда он уже был мертв; а некоторые даже рвали зубами его плоть. Его жена и дочь вскоре тоже были убиты.

Так Гай, совершая в течение трех лет, девяти месяцев и двадцати восьми дней все то, о чем рассказано, подтвердил практическим опытом, что не был богом.

Теперь его оплевывали те, кто был приучен оказывать ему почет даже в его отсутствие; и он сделался жертвенным животным в руках тех, кто привык говорить и писать о нем как о «Юпитере» и «боге». Его статуи и его изображения сбросили с оснований, поскольку народ особенно припомнил бедствия, которые перенес.

Все солдаты германского отряда обратились к беспорядкам и стычкам, так что в итоге произошло некоторое кровопролитие.

Свидетели повторяли слова, однажды сказанные им народу: «Вот если бы у вас была только одна шея», – а оказалось, что как раз у него была только одна шея, тогда как они имели множество рук. И когда преторианская стража в беспокойстве стала бегать повсюду и спрашивать, кто убил Гая, Валерий Азиатик, бывший консул, замечательным образом утихомирил их; он поднялся на возвышение в заметном месте и крикнул: «Это я убил его!» Они так испугались, что прекратили свои крики.

Все, кто как-либо признавали власть сената, оказались верны своей присяге и сохраняли спокойствие. В то время, как только что описанные сцены происходили вокруг Гая, консулы Сентий и Секунд немедленно перенесли деньги из казначейства на Капитолий. Они разместили там большинство сенаторов и большое число солдат для его охраны, чтобы воспрепятствовать любому разграблению со стороны плебса.

Клавдий

После убийства Гая Калигулы консулы послали стражу во все части города и созвали сенат на Капитолии, где были высказаны многие и разнообразные мнения; поскольку некоторые одобряли народовластие, некоторые единодержавие, и некоторые были за то, чтобы избрать одного человека, а некоторые – другого. Вследствие этого они провели там остальную часть дня и всю ночь, ничего не достигнув.

Тем временем кое-какие солдаты, вошедшие во дворец для грабежа, нашли Клавдия, спрятавшегося в каком-то темном углу. Он был с Гаем, когда тот вышел из театра, и теперь, испугавшись шума, припал к земле подальше от прохода. Сначала солдаты приняли его за кого-то другого или, возможно, решили, что у него есть что-нибудь стоящее, чтобы забрать, и потянули его наружу; а потом, узнав, приветствовали его императором и повели в лагерь. Впоследствии они вместе со своими товарищами вручили ему высшую власть, так как он был из императорской семьи и считался подходящим.

Напрасно он упирался и отказывался; ведь, чем больше он старался уклониться от такой чести и сопротивлялся, тем настоятельнее побуждал солдат, в свою очередь, настаивать на непринятии императора, назначенного другими, и на том, чтобы именно они дали его всему миру. Наконец, он уступил, хотя с очевидным нежеланием.

Консулы какое-то время посылали трибунов и других, запрещавших ему делать что-нибудь подобное, но подчиниться власти народа, сената и законов; когда, однако, солдаты, бывшие с ними, покинули их, тогда, наконец, также и они предоставили и утвердили ему все имевшиеся полномочия, относящиеся к верховной власти.

Так случилось, что Тиберий Клавдий Нерон Германик, сын Друза, сына Ливии, получил императорское достоинство, не будучи перед тем испытан никакой властью, за исключением того, что побывал консулом. Ему было пятьдесят лет.

По умственным способностям он отнюдь не был худшим, так как его природные задатки находились в постоянном упражнении (он написал некоторые исторические сочинения), но он был слаб телом, так что его голова и руки слегка тряслись. Из-за этого его голос также был дрожащим, и он не зачитывал сам обо всех мерах, какие учреждал, перед сенатом, но обычно передавал их для зачитывания квестору, хотя вообще-то по большому и малому поводу присутствовал. Что бы он ни читал сам, он обычно произносил это сидя. Более того, он был первым из римлян в пользовании крытым креслом, и это благодаря его примеру сегодня не только императоров, но и нас, бывших консулов, носят в креслах; конечно, даже перед ним Августа, Тиберия и некоторых других носили в носилках, таких, какие все еще предназначены для женщин вплоть до сегодняшнего дня.

Но не так эти немощи, однако, вызвали порчу Клавдия, сколько вольноотпущенники и женщины, с которыми он был близок, ибо он, заметнее, нежели любой, из равных ему, управлялся рабами и женщинами. С детства он рос постоянной жертвой болезней и большого страха, и по этой причине притворялся более глупым, чем был на самом деле (обстоятельство, которое он сам признал в сенате; и он прожил долгое время со своей бабушкой Ливией и другой долгий срок со своей матерью Антонией и вольноотпущенниками, и кроме того он имел многочисленные любовные отношения с ними. Поэтому он не приобрел никаких качеств, приличествующих свободному мужчине, но, хоть и был правителем всех римлян и подчиненных им, сам сделался рабом.

Они, кажется, извлекали выгоды из него особенно тогда, когда он был склонен пьянствовать или развратничать, так как он предавался обоим этим порокам ненасытно, и когда он занимался ими, было чрезвычайно легко господствовать над ним. Кроме того, он был поражен трусостью, которая зачастую настолько овладевала им, что он не мог рассуждать о чем-либо здраво. Они ухватились также и за эту его слабость, чтобы достигать своих целей, ибо, запугивая его, они могли целиком использовать его в собственных интересах, и в то же время возбуждать в остальных великий страх. Пример показывает, что однажды, когда многие лица были приглашены на ужин в один и тот же день Клавдием и этими его домочадцами, гости пренебрегли Клавдием с той или иной отговоркой, и столпились вокруг тех.

* * *

Хотя, вообще говоря, он был таким, как я описал, пока он не совершил некоторых поступков в таком духе, он всякий раз был свободен от вышесказанных слабостей и владел собой. Я рассмотрю сейчас эти деяния в подробностях.

Он быстро принял все почести, проголосованные ему, за исключением звания Отца, и его он впоследствии принял; однако, он не вступил в сенат немедленно, но подождал до тридцатого дня. Ибо, видя, как погиб Гай, и, усвоив, что некоторые другие были бы предпочтены большинством на престоле как лучшие, чем он, люди, он был склонен к неуверенности. Вследствие этого он соблюдал большие предосторожности во всем, он приказал, чтобы всех, кто приходил к нему, мужчин и женщин одинаково, обыскивали, из страха, что у них мог бы быть кинжал, и на пирах у него непременно присутствовали некоторые воины. Последний обычай, установленный таким образом, соблюдается до сегодняшнего дня, но одинаковый обыск всех прекратился при Веспасиане.

Он приговорил Херею и некоторых других к смерти, несмотря на радость по поводу гибели Гая. Ибо он смотрел далеко вперед относительно обеспечения собственной безопасности, и потому, вместо того, чтобы испытывать благодарность к человеку, вследствие поступка которого он достиг престола, он был разгневан на него за то, что тот посмел убить императора. Он действовал в этом случае не как мститель за Гая, но будто бы схватил Херею за заговор против себя. Вскоре после смерти Хереи покончил с собой Сабин, не желая жить после того, как его товарищ был казнен.

Что касается других, однако, кто открыто проявил свое стремление к народоправству или рассматривался в качестве такого, кто мог быть избранным на престол, Клавдий, далекий от того, чтобы затаить на них злобу, в действительности предоставил им почести и должности. В самых ясных, изо всех когда-либо живших правителей, выражениях, он пообещал им неприкосновенность, подражая в этом примеру афинян, как он сказал, и это было не просто обещано, но он позволил себе это в действительности. Он отменил обвинения в оскорблении величия не только в случае писаных сочинений, но и явных действий, и никого не покарал на этом основании за обиды, причиненные как до этого времени, так и позже.

Что касается тех, кто сделал ему зло или оскорбил его, когда он был частным лицом, – а там были многие, кто поступал так по отношению к нему, как потому, что он не пользовался уважением, так и в особенности с целью угодить то ли Тиберию, то ли Гаю, – он не преследовал их ни по каким вымышленным обвинениям, но если их находили виновными в каком-нибудь другом преступлении, он мстил им одновременно за их прошлые злоупотребления.

Нерон. Начало правления

Со смертью Клавдия правление строго по справедливости принадлежало Британнику, который был законным сыном Клавдия и по телесному развитию опережал свои годы, но по закону власть выпадала также Нерону вследствие усыновления. Однако нет требования более убедительного, чем у оружия, ибо всякий, обладающий большей силой, всегда оказывается имеющим большее право на своей стороне, что бы он ни говорил и ни делал. И таким образом Нерон, сначала уничтожив завещание Клавдия и наследовав ему как господин всей империи, избавился от Британника и его сестер. Зачем же тогда кому-то оплакивать несчастья других жертв?

Следующие знамения случились, указывая, что однажды Нерон должен будет стать государем. При его рождении прямо на рассвете свет, не происходивший ни из какого видимого источника, окутал его. И некий астролог из этого обстоятельства, а также из движения звезд в то время и их взаимного расположения предсказал два события, непосредственно касавшихся его: что он должен будет править и что он должен убить свою мать.

Агриппина, услышав это, настолько лишилась рассудка, что в самом деле воскликнула: «Пусть он убьет меня, только пусть царствует!» – но позже она вынуждена была горько раскаиваться в своей мольбе. Ибо некоторые люди настолько далеко заходят в своем безумии, что когда рассчитывают воспользоваться неким благом, смешанным со злом, желание добиться того, что выгодно, заставляет их сначала пренебрегать тем, что пагубно, но когда наступает время для зла, мучаются и сожалеют даже о том, что радовались своему счастью.

Тем не менее, Домитий, отец Нерона, ясно предвидел огромную испорченность и распущенность своего сына в будущем, и не вследствие какого-нибудь предсказания, но знания своего и Агриппины нрава, ибо он заявил: «Невозможно никакому хорошему человеку родиться от меня и этой женщины».

Клавдий. Римский бюст I в. н. э.

Когда прошло время, находка змеиной кожи вокруг шеи Нерона, когда он все еще был ребенком, побудила прорицателей объявить, что он должен будет получить великую власть от некоего старца, ибо полагают, что змеи избавляются от старости, сбрасывая свою старую кожу.

Ему было семнадцать лет, когда он начал править. Сначала он вошел в лагерь, а затем, после того как зачитал воинам речь, написанную для него Сенекой, пообещал все, что ранее дал им Клавдий. Перед сенатом он также зачитал подобную речь – она тоже была написана Сенекой – и как следствие было постановлено, чтобы его обращение было отчеканено на серебряной доске и зачитывалось всякий раз, когда новые консулы вступали бы в свою должность. Со стороны сената это было своего рода договором, который должен был бы обязать государя править справедливо.

Сначала Агриппина управляла за него всеми делами державы; и она постоянно появлялась вместе со своим сыном, нередко склоняясь с одних и тех же носилок, хотя чаще ее несли, а он шел возле нее. Она также принимала разные посольства и посылала письма народам, правителям и царям.

Паллант из-за своей близости к Агриппине стал совершенно наглым и вызывающим.

Когда так продолжалось уже немалое время, возникло недовольство Сенеки и Бурра, которые были одновременно самыми благоразумными и самыми влиятельными людьми при дворе Нерона (первый был его наставником, а второй – префектом преторианской стражи), и они воспользовались следующей возможностью, чтобы прекратить это.

Прибыло посольство от армян, и Агриппина пожелала взойти на возвышение, с которого Нерон говорил с ними. Эти двое, завидев ее приближение, убедили юношу спуститься и встретить мать до того, как она могла бы появиться там, как будто чтобы по-особому поприветствовать ее. Затем, повернув дело так, они не поднялись вновь на возвышение, но извинились, таким образом, чтобы слабость державы не стала заметной иноземцам; и в дальнейшем они постарались, чтобы никакие государственные дела не вершились больше ее руками.

Когда они достигли этого, они полностью взяли правление в свои руки и управляли делами действительно наилучшим и справедливейшим образом, насколько могли, с теми последствиями, что завоевали одобрение всякого, подобного им.

Что до Нерона, он не вмешивался в дела ни в каких случаях и был рад жить в праздности; в самом деле, это было потому, что ранее он уступал верховенство своей матери, а в то время совершенно удовлетворялся тем, чтобы предаваться удовольствиям, в то время как правление продолжалось так же, как и раньше. Двое его советников, затем, после того как пришли к общему пониманию, произвели многие изменения в существовавших правилах, некоторые отменили вовсе, и ввели многие новые законы, одновременно позволяя Нерону развлекаться, в надежде, что пока он удовлетворяет свои желания без сколько-нибудь большого ущерба для общественных выгод, но они не отдавали себе отчет в том, что юная и своенравная душа, взращенная во вседозволенности и безграничной власти, столь далекая от того, чтобы насытиться потворством своим страстям, все более и более губится этими самыми средствами.

Во всех случаях, в которых Нерон вначале был сравнительно умеренным, в пирушках, которые давал, в кутежах, которые устраивал, в своих попойках и любовных утехах, позже, так как никто не порицал его за такой образ действий, и общественные дела шли для него ничуть не хуже, он поверил, что такое поведение и в самом деле не было плохим, и что он может зайти в нем еще дальше. Как следствие, он начал потворствовать каждой из этих склонностей все более явным и опрометчивым образом. И в случае, когда его опекуны когда-либо что-нибудь и говорили ему в качестве совета, или его мать в качестве наставления, он казался смущенным в их присутствии и обещал исправиться, но как только они уходили, он вновь становился рабом собственных прихотей и уступал тем, кто вел его в другом направлении, быстро увлекая вниз.

В дальнейшем он пришел к тому, чтобы презирать добрые советы, так как постоянно слышал от своих приятелей: «И ты подчиняешься им? Ты что, боишься их? Ты не знаешь, что ты Кесарь, и что у тебя власть над ними скорее, чем у них над тобой?» – и он решил не признавать, что его мать имела превосходство над ним, и не подчиняться Сенеке и Бурру как более мудрым.

В конце концов он потерял всякий стыд, швырнул на землю и растоптал все их предписания, и последовал по стопам Гая. И если сначала он заботился о том, чтобы подражать тому, то затем совершенно превзошел, ибо он считал одной из особенностей императорской власти не уступать никому другому даже в самых низких поступках. И так как толпа рукоплескала ему за это, и он получал от нее много льстивых похвал, он безоглядно посвятил себя этому направлению.

* * *

Вначале он предавался своим порокам дома и среди своих приятелей, но затем следовал им даже на людях. Таким образом он навлек великий позор на всю римскую народность и совершил многие надругательства над самими римлянами. Бесчисленные случаи насилия и надругательств, грабежей и убийств были совершены самим императором и теми, кто в то или иное время имел влияние на него. И, как несомненное и неизбежное последствие во всех таких случаях, были естественно потрачены огромные денежные средства, огромные средства беззаконно добыты, и огромные средства отняты силой. Ибо Нерон никогда не бывал скаредным, как показывает следующее происшествие.

Как-то он приказал, чтобы два с половиной миллиона денариев были единовременно выданы Дорифору, ведавшему прошениями во времена его царствования, и когда Агриппина сделала так, чтобы эти деньги были сложены в одну кучу, надеясь, что, когда он увидел бы их все вместе, он изменил бы свое намерение, он спросил, как много перед ним сложили, и после того, как ему сообщили, удвоил это, сказав: «Я и не подозревал, что дал ему так мало».

Кажется очевидным, таким образом, что вследствие размаха своих трат он быстро исчерпал средства государственного казначейства и скоро обнаружил себя нуждающимся в новых доходах. Отсюда были введены необычные налоги, и имущество тех, кто обладал собственностью, было взято на заметку, некоторые из собственников были лишены своих состояний силой, а другие потеряли и свои жизни. Подобным же образом он ненавидел и губил и других, у которых не было большого богатства, но кто обладал какими-нибудь особыми отличительными чертами или происходил из хорошей семьи, ибо подозревал, что они презирают его.

Таким, в общем, был нрав Нерона. А сейчас я перейду к подробностям. Он имел такое пристрастие к скачкам, что в самом деле награждал знаменитых скаковых коней, которые минули время расцвета своих сил, нарядной уличной одеждой для людей и удостаивал их денежных даров на пропитание. Вследствие этого конезаводчики и колесничие, ободренные таким пристрастием с его стороны, принялись с превеликой дерзостью обходиться как с преторами, так и с консулами; и Авл Фабрикий, обнаружив их нежелающими принять участие в состязаниях на разумных условиях, вместе с претором отказался от их услуг и выдрессировал собак, чтобы тянуть колесницы, поставив их вместо коней. При этом носившие белое и красное явились со своими колесницами на скачки, но так как зеленые и голубые даже и тогда не захотели участвовать, Нерон сам выделил награды за коней, и конные состязания состоялись.

Агриппина всегда было готова обратиться к самым дерзким предприятиям; например, она умертвила Марка Юния Силана, послав ему некоторое количество яда, которым она ранее коварно убила своего мужа. Силан был правителем Азии, и был не менее уважаем за свой нрав, чем остальная его семья. И именно по этой причине более, чем по какой-либо другой, говорила она, она убила его, так как не хотела, чтобы его предпочли Нерону из-за образа жизни ее сына. Сверх того, она торговала всем, чем можно, и собирала деньги из самых мелких и низких источников.

Лелиан, посланный в Армению вместо Поллиона, ранее начальствовал над ночной стражей. И он был не лучше Поллиона, ибо хоть и имел более высокое звание, был еще более ненасытным относительно барышей.

Агриппина была в отчаянии, так как более не являлась госпожой во дворцовых делах, главным образом из-за Акты. Эта Акта была куплена как рабыня в Азии, но, завоевав расположение Нерона, была принята в семью Аттала и стала любима императором гораздо больше, чем его жена Октавия. Агриппина, возмущенная этим и другими вещами, сначала пыталась увещевать его, и распорядилась избить некоторых его приятелей и удалить других. Но когда она обнаружила, что ничего не добилась, она крепко прижала его к сердцу и сказала ему: «Ведь это я сделала тебя императором» – как будто она имела возможность опять отобрать у него верховную власть. Она не уразумела, что всякая неограниченная власть, данная кому бы то ни было частным лицом, о ускользает от дарителя и переходит в руки получившего, даже против давшего.

Когда Агриппина, которая была самой корыстолюбивой, крайне разгневаюсь от того, что не могла больше собирать деньги, и угрожала сделать императором Британника, Нерон испугался и предал его смерти с помощью яда. Британник, соответственно, без промедления испустил последний вздох и был унесен на носилках как будто у него был эпилептический припадок.

Нерон тогда коварно убил Британника посредством яда, а затем, так как кожа посинела из-за действия отравы, обмазал тело гипсом. Но когда его несли через Форум, сильный дождь, пролившийся, когда гипс еще был сыроватым, полностью смыл его, так что преступление стало ведомо людям не только по слухам, но и воочию.

После смерти Британника Сенека и Бурр более не уделяли сколько-нибудь серьезного внимания государственным делам, но были удовлетворены, если могли хоть как-то влиять на них и до сих пор сохранять свои жизни. Как следствие, Нерон тогда открыто и без опасения быть наказанным принялся потакать своим прихотям. Его поведение было совершенно безумным, как показала немедленная кара, наложенная им на некоего всадника Антония как распространителя ядов, и последующее сожжение этих ядов при всем народе. Он снискал большую похвалу этим деянием, также как и преследованием некоторых лиц, подделывавших завещания, но в целом народ чрезвычайно развлекало видеть его карающим свои собственные деяния в лице других.

* * *

Он совершил многие беспутные поступки как дома, так и по всему городу, одинаково ночью и днем, хотя и делал некоторые попытки скрыть их. Он часто захаживал в таверны и бродил повсюду как частное лицо. Как следствие, происходили частые драки и насилия, и зло распространилось даже в театрах, так что люди, связанные со сценой и скачками не обращали внимания даже на преторов или консулов, и не только сами устраивали беспорядки, но и побуждали других действовать таким же образом. И Нерон не только не обуздывал их, хотя бы словами, но в действительности еще больше подстрекай; ведь он восхищался их поведением и имел обычай, чтобы его тайно доставляли на носилках в театр, где, невидимый остальными, мог бы наблюдать, что там происходит.

И он в самом деле запретил воинам, которые до тех пор всегда находились на всех собраниях народа, в дальнейшем присутствовать на них сколь-нибудь долго. Причина, как он утверждай, была в том, что им не следует заниматься чем-либо, кроме исполнения воинских обязанностей; но его настоящей целью было дать полную свободу зачинщикам беспорядков.

Он использовал такое же оправдание в случае своей матери, ибо он не пожелал позволить ни одному воину находиться при ней, заявляя, что никого, за исключением императора, им не следует охранять. Это обнаружило его ненависть к ней даже народу. В самом деле, почти обо всем, что он и его мать говорили кому-нибудь другому, или что они делали всякий день, сообщалось за пределы дворца, и все же не все было доступно народу, и потому строились разные догадки и ходили разные слухи. Ведь, ввиду порочности и распущенности этой пары все, о чем только можно было подумать как о вероятном, предавалось широкой огласке как произошедшее в действительности, и сообщениям, не заслуживавшим никакого доверия, верили как правде. Но когда люди увидели Агриппину, в первый раз не сопровождаемую преторианцами, многие стали заботиться о том, чтобы не столкнуться с ней хотя бы случайно; и если кому-то доводилось встретиться с ней, они поспешно сворачивали с дороги, не проронив ни слова.

На одном представлении люди на конях боролись с быками, которых они валили на землю, и всадники, служившие Нерону телохранителями, уложили своими дротиками четыре сотни медведей и три сотни львов. По тому же случаю тридцать членов всаднического сословия бились как гладиаторы.

Таковы были дела, которые император одобрил открыто; втайне, однако, он пустился в ночные кутежи по всему городу, насилуя женщин, занимаясь развратом с мальчиками, раздевая людей, которые ему встречались, избивая, раня и убивая. Он считал, что остается неузнанным, гак как использовал разную одежду и разные парики в разное время, но его узнавали как по его окружению, так и по его поступкам, ведь никто другой не посмел бы совершить так много и таких тяжких преступлений с такой беспечностью. В самом деле, небезопасным стало даже оставаться у себя дома, так как Нерон мог бы вломиться в лавки и дома.

Тогда некий Юлий Монтан, сенатор, пришедший в ярость из-за своей жены, набросился на него и нанес множество ударов, так что тот скрывался несколько дней из-за полученных синяков под глазами. И все же Монтан мог бы не претерпеть из-за этого никакого вреда, поскольку Нерон думал, что насилие было случайностью, и потому не склонен был гневаться по причине этого происшествия, пока тот не прислал ему письмо, умоляя о прощении. Нерон, прочитав письмо, заметил: «Ага, так он знал, что бьет Нерона». Вследствие этого Монтан совершил самоубийство.

Во время представления в одном из театров он внезапно заполнил пространство морской водой, так что рыбы и морские чудовища плавали повсюду, и он показал морское сражение между людьми, представлявшими персов и афинян. После этого он немедленно отвел воду, осушил почву и тут же показал битву между сухопутными войсками, которые сражались как один на один, так и большими отрядами, одинаково равными по численности.

* * *

Позже там состоялись также некоторые судебные состязания, и даже такие, которые повлекли для многих смерть или изгнание.

Сенека тогда оказался обвиненным, одно из обвинений состояло в том, что он якобы имел близость с Агриппиной. Этому философу, в самом деле, было недостаточно совершить прелюбодеяние с Юлией, и он не стал мудрее, вернувшись из изгнания, далекий от этого, он вступил в непристойные сношения с Агриппиной, женщиной столь высокого положения и матерью такого сына. И это был не единственный пример, когда его поведение оказывалось прямо противоположным учению его философии.

Ибо в то время, как он разоблачал тиранию – сделался воспитателем тирана; в то время, как яростно поносил приближенных к властителям, сам отнюдь не держался вдали от дворца; и хотя не сказал ни одного доброго слова о льстецах, сам постоянно пресмыкался перед Мессалиной и вольноотпущенниками Клавдия, до такой степени, в самом деле, что в то время послал им с острова, куда был сослан, книгу, содержавшую восхваления им – книгу, которую он впоследствии из стыда запретил.

Хотя он находил вину в богатстве, сам скопил состояние в семьдесят миллионов пятьсот тысяч денариев, и хотя он осуждал причуды других, сам имел пять сотен столов из цитрусового дерева, с ножками из слоновой кости, все совершенно похожие, и он устраивал на них пиры.

Сообщая таким образом о многом, я должен также пролить свет на то, что естественно шло вместе с этим: разврат, которому он предавался в то самое время, когда заключил самый блестящий брак, и удовольствия, какие он получал от мальчиков, пользуясь их весной, образ действий, которому он научил также и Нерона. И все же ранее он придерживался столь суровых нравов, что попросил своего ученика освободить его от того, чтобы целовать его и есть с ним за одним столом. Что касается второй просьбы, то он имел в известной степени оправдание, а именно, что желал посвятить себя своим философским занятиям на досуге, который не прерывался бы пирушками молодого человека. Что же до поцелуя, однако, я не могу понять, почему он начал отвергать его; ибо единственное объяснение, о котором кто-нибудь мог бы подумать, а именно, его нежелание целовать такой род губ, выглядит ложным в свете обстоятельств, касающихся его любимцев.

Из-за этого и из-за его прелюбодеяния против него были высказаны некоторые жалобы; но в рассматриваемое время он не только выпутался, не будучи формально обвиненным, но даже и преуспел в хлопотах за Папланта и Бура. Позже, однако, его дела пошли не так хорошо.

Там был некий Марк Сальвий Отон, который стал настолько близок к Нерону через сходство нрава и сообщничество в преступлениях, что даже не был наказан, сказав тому однажды: «А в самом деле, мог бы ты ожидать увидеть меня Кесарем?». Все, что он получил за это, был ответ: «Я не увижу тебя и консулом». Это ему император отдал Сабину, женщину из патрицианской семьи, разведя ей с мужем, и они пользовались ею вместе.

Сабина, узнав об этом, убедила Нерона избавиться от своей матери, утверждая, что та злоумышляет против него. Он был также подстрекаем Сенекой (или множеством заслуживающих доверия людей, подтверждавших это), то ли из желания замять недовольство против самих себя, то ли из готовности позволить Нерону совершить нечестивое кровопролитие, что неминуемо должно было привести его к уничтожению как богами, так и людьми. Но они уклонились делать это в открытую, но, с другой стороны, не в состоянии были порешить ее тайком с помощью яда, поскольку она принимала крайние меры в отношении любой такой возможности.

Однажды они увидели в театре корабль, который автоматически распадался на части, выпуская нескольких зверей, а затем собирался вновь, чтобы быть готовым к плаванию; и они сразу приказали построить другой точно такой же. К тому времени как корабль был закончен, Агриппина была покорена знаками внимания Нерона, ибо он всячески выказывал ей свою преданность, чтобы убедить ее ничего не подозревать и полагаться на его охрану. Однако, он не решался что-либо делать в Риме, из страха, что преступление станет общеизвестным. Поэтому он удалился в Кампанию в сопровождении своей матери, совершая путешествие на том самом корабле, который был роскошно обставлен, в надежде вызвать у нее желание постоянно пользоваться этим судном.

Когда они достигли Бавл, он давал в течение нескольких дней роскошнейшие пиры, на которых оказывал своей матери всяческие знаки внимания. Если она отсутствовала, он притворялся, что ему ее крайне недостает, а если она присутствовала, расточал нежности. Он выполнял ее просьбы, чего бы она ни пожелала, и преподнес ей многие подарки без ее просьб. Когда дела достигли такой степени, он обнял ее в конце пира около полуночи и, прижав к груди, воскликнул: «Я умоляю тебя, мама, позаботься о себе, подумай о своем здоровье. Тобой я живу и благодаря тебе я правлю».

Затем он доверил ее заботам Аникета, вольноотпущенника, по видимости чтобы сопроводить ее домой на корабле, который приготовил. Но море не захотело допустить трагедии, которая должна была на нем разыграться, и не пожелало, чтобы его могли подвергнуть ложному обвинению в пособничестве столь гнусному деянию, и так, хотя корабль распался на части, и Агриппина упала в воду, она не погибла. Несмотря на то, что было темно, а она до отказа упилась крепкими напитками, и гребцы использовали свои весла против нее с такой яростью, что убили Акерронию Поллу, ее спутницу во время путешествия, она, тем не менее, безопасно достигла берега.

Когда она добралась до дома, то сделала вид, будто не поняла, что это был заговор, и утаила это, но незамедлительно послала своему сыну известие о происшествии, называя его несчастным случаем, и сообщила ему добрую весть (как она предполагала должно было бы быть), что она спаслась. Услыхав это, Нерон не мог сдерживать себя, но подверг посланца наказанию, как если бы тот пришел убить его; и туг же отправил Аникета с гребцами против своей матери, так как не желал доверить ее убийство преторианцам.

Когда она увидела их, она поняла, зачем они пришли, и, рванувшись с ложа, разорвала одежду, обнажив чрево, и крикнула: «Бей сюда, Аникет, бей сюда, отсюда родился Нерон».

Таким образом Агриппина, дочь Германика, внучка Агриппы и правнучка Августа была убита собственным сыном, которому она ранее доставила верховную власть и ради которого убила своего дядю и других.

* * *

Нерон, когда ему сообщили, что она мертва, не захотел поверить этому, ибо поступок был столь чудовищен, что его охватило недоверие, он вследствие этого пожелал увидеть жертву своего преступления собственными глазами. Так, он положил ее тело обнаженным, тщательно осмотрел ее всю и исследовал ее раны, и, наконец, произнес замечание, гораздо более гнусное, чем само убийство. Его слова были: «Я и не знал, что у меня такая красивая мать».

Преторианцам он дал деньги, очевидно, чтобы возбудить в них надежду, что многие подобные преступления могли бы быть совершены; и сенату он послал письмо, где перечислял проступки, в которых, как он знал, она была виновна, и обвинил ее также в том, что она составила заговор против него и, после того, как была разоблачена, совершила самоубийство.

И все же вопреки тому, что он говорил сенату, его собственная совесть была настолько встревожена, что ночью он внезапно вскакивал с постели, а днем, когда просто услышал звук труб, заигравших какую-то призывную военную мелодию с той стороны, где лежали останки Агриппины, оказался охвачен ужасом. Он вследствие этого сменил место нахождения, и когда испытал то же самое и на новом месте, помчался в крайнем испуге в другое место.

На самом деле Нерон ни от кого не услышал и слова правды, и не увидел никого, кто не оправдывал бы его действий; он подумал, что его прошлые поступки не были разоблачены и даже, пожалуй, что в них не было ничего дурного. С тех пор он стал много хуже во всех отношениях. Он стал верить, будто все, что он способен был сделать, было правильным, и оказывал доверие тем, чьи слова были вызваны страхом или лестью, как если бы они были исключительно искренни в том, что говорили. Так, хотя время от времени он испытывал страх и беспокойство, все же после того, как посланцы произнесли перед ним многие ободряющие речи, он вновь обрел присутствие духа.

Народ Рима, услышав об этих событиях, радовался, несмотря на то, что не одобрял их, полагая, что теперь уж, по крайней мере, его гибель была предрешена. Что касается сенаторов, все, кроме Трасеи Пета, изображали радость, и принимали участие и по видимости разделяли удовлетворение Нерона в этом отношении, проголосовав за многие меры, которыми они думали завоевать его расположение.

Нерон у мертвого тела матери. Художник А. Монтеро-Кальво.

Трасея, подобно другим, присутствовал на заседании и слушал письмо, но когда чтение закончилось, тут же встал со своего места и, не проронив и слова, покинул помещение ввиду того, что он не мог бы сказать то, что хотел, и не хотел говорить то, что мог бы. И в самом деле, таким всегда был способ его действий и в других случаях. Он часто говорил, например: «Если бы я был единственным, кого Нерон собирается приговорить к смерти, я мог бы легко извинить остальных, осыпающих его лестью. Но так как даже среди тех, кто без меры его восхваляет, много таких, от кого он уже избавился или еще хочет погубить, почему кто-то должен унижать себя без цели и затем гибнуть как раб, когда он мог бы отдать долг естеству подобно свободному человеку? Что до меня, люди будут говорить обо мне в будущем, а о них никогда, разве что вспомнят, что они были приговорены к смерти». Таков был человек, каким, по мнению Трасеи, он должен был быть; и он часто говорил себе: «Нерон может убить меня, но он не может совратить меня».

Когда Нерон вступил в Рим после убийства своей матери, народ оказывал ему почтение в общественных местах, но частным образом, по крайней мере, как только они могли безопасно высказывать свои мысли, они рвали его доброе имя в клочья. Ибо однажды они повесили ночью кожаный мешок на одну из его статуй в знак того, что он сам заслуживает быть брошенным в такой же. Кроме того, на Форуме подбросили младенца, к которому была привязана табличка со словами: «Я не буду растить тебя, чтобы ты не убил твою мать».

При въезде Нерона в Рим они повалили статуи Агриппины. Но там была одна, которую они не смогли достаточно быстро убрать, и тогда они набросили поверх нее одежду, придавшую ей вид такой, что закрыла лицо покрывалом. Вследствие этого кто-то тут же сочинил и прикрепил к статуе такое:

«Я смущена, а ты бесстыден».

Подобным же образом во многих местах можно было прочитать

«Орест, Нерон и Алкмеон – все матереубийцы».

И народ мог быть даже выслушан, когда говорил во столь многих словах, что Нерон избавился от своей матери, ибо доносы, что некоторые лица толковали на эту тему, подавались многими людьми, чьей целью было не столько погубить других, сколько навлечь позор на Нерона. Ведь он не захотел бы допустить суда по такому обвинению, то ли потому, что не желал, чтобы толки в связи с этим достигли большего распространения, то ли потому, что к этому времени он испытывал презрение ко всему, что бы люди ни говорили.

Тем не менее, среди жертвоприношений, которые совершались во исполнение постановления в связи со смертью Агриппины, Солнце подверглось полному затмению и можно было видеть звезды. Кроме того, слон, тянувший колесницу Августа, когда они вошли в Цирк и проследовали до сенаторских скамей, остановился в этом месте и отказался идти хоть сколько-нибудь дальше.

И там был другой случай, в котором можно было с очевидностью усмотреть руку Небес. Я говорю о молнии, которая ударила в пиршественный стол Нерона и уничтожила его вместе со всем, на него поставленным, как будто некая гарпия унесла его пищу.

* * *

Он также отравил свою тетку Домитию, которую тоже клялся чтить как свою мать. Он даже не захотел подождать немногих дней, чтобы она скончалась естественной смертью от старости, но поспешил погубить и ее также. Такая поспешность в совершении этого была вызвана ее поместьями в Байях и в окрестностях Равенны, где он вскоре воздвиг великолепный гимнасий, процветающий до сих пор.

В связи со смертью матери он справил такой великолепный и дорогостоящий праздник, что он отмечался в течение нескольких дней в пяти или шести театрах одновременно. Именно по этому случаю слон был проведен в самую высокую галерею театра и спущен оттуда на канатах, неся на себе всадника. Там было еще одно представление, одновременно самое постыдное и самое ужасающее, когда мужчины и женщины не только из всаднического, но даже из сенаторского сословия появились как лицедеи на орхестре, в Цирке и в охотничьем театре, подобно тем, кто пользовался самым малым уважением. Некоторые из них играли на флейте и танцевали в пантомимах, или исполняли трагедии и комедии, или пели под лиру; они управляли лошадьми, убивали диких зверей и сражались как гладиаторы; некоторые добровольно, а некоторые с горечью против своей воли.

Так люди этого дня наблюдали великие роды – Фуриев, Горатиев, Фабиев, Поркиев, Валериев и прочих, чьи трофеи и храмы можно было видеть – стоящими внизу перед ними и делающими то, на многое из чего они прежде не пожелали бы смотреть даже в исполнении других. Так они могли указывать на них один другому и давать свои объяснения, македоняне, говоря: «Вот потомок Павла», греки: «А вот потомок Муммия», сицилийцы: «Посмотри на Клавдия», эпироты: «Посмотри на Аппия», азиаты называли Лукия, иберийцы – Публия, карфагеняне – Африкана, а римляне – всех их. Но такому поводу, очевидно, были устроены посвятительные обряды, которыми Нерон желал открыть свой собственный путь позора.

Все, кто обладал хоть каким-то рассудком, стенали по поводу подобных громадных трат денег. Ибо все самые дорогие яства, которые ели люди, и еще разные вещи большей ценности – лошади, рабы, упряжи, золото, серебро и одежда разного размера – раздавались посредством жребия следующим образом. Нерон разбрасывал среди толпы маленькие шары, каждый соответствующим образом надписанный, и вещи, названные шарами, должны были вручаться тем, кто схватит их. Рассудительные люди, говорю я, были огорчены, раздумывая, что, когда он потратил так много с тем, чтобы иметь возможность опозорить себя, он, похоже, не удержится ни от какого самого ужасного преступления с тем, чтобы иметь возможность достать деньги.

Когда некоторые предзнаменования имели место в то время, прорицатели объявили, что они означают для него гибель, и они посоветовали ему направить зло на других. Он в согласии с этим хотел было немедленно погубить многих людей, но Сенека сказал ему: «Не имеет значения, кровь скольких ты сможешь пролить, ты не сможешь убить своего преемника».

Именно в то время он совершил так много жертвоприношений за свое предохранение, как он об этом выражался, и посвятил мясной рынок, называемый Макеллум.

Позже он учредил новый вид празднества, называемый Ювеналии или Юношеские Игры. Оно было отпраздновано в честь его бороды, которую он тогда впервые сбрил; волоски он поместил в маленький золотой шар и пожертвовал Юпитеру Капитолийскому. Для этого празднества члены знатнейших семейств, равно как и всех прочих, были обязаны давать представления определенного вида. Например, Элия Кателла, женщина, выдающаяся не только вследствие своего рода и богатства, но также преклонных лет (ей было за восемьдесят), танцевала в пантомиме. Другие, которые, принимая во внимание старость или нездоровье, ничего не могли сделать сами, пели в хоре.

Все посвятили себя упражнениям в каком-либо даровании, каким они более всего обладали, и почти все знатные люди, мужчины и женщины, девушки и юноши, старухи и старики, посещали школы, предназначенные для этой цели. И в случае, когда кто-то оказывался неспособным участвовать в представлении никаким другим способом, его определяли в хор. А когда некоторые из них из стыда надели маски, чтобы не быть узнанными, Нерон заставил снять маски, делая вид, что таково было требование народа, и выставил исполнителей перед толпой черни, над которой они властвовали всего лишь незадолго до того.

Тогда, больше чем когда-либо, не только эти исполнители, но и остальные рассматривали смерть как удачу. Ведь многие виднейшие люди погибли в течение того года; в самом деле, многие, обвиненные в заговоре против Нерона, были отданы воинам и забиты камнями до смерти.

* * *

Наконец, как достойная вершина этого позора, сам Нерон явил себя в театре, объявленный под собственным именем Галлионом. Вот стоял там на сцене этот Кесарь, наряженный в убор кифареда, этот император произнес слова: «Господа мои, выслушайте меня благосклонно», – и этот Август спел под лиру некоторые сочинения, называвшиеся «Аттис» или «Бакханты», в присутствии множества воинов и плебса, остававшихся на своих местах, наблюдая. И все же у него был, согласно отчету, всего лишь слабый и невнятный голос, гак что он доводил всех своих зрителей до смеха и до слез одновременно.

Возле него стояли Бурр и Сенека, словно наставники, подсказывая ему; и они взмахивали руками и тогами после каждой его песни, побуждая и остальных делать то же самое. В самом деле, Нерон заблаговременно подготовил особый отряд из примерно пяти тысяч воинов, названных августианцами; они заводили рукоплескания, а все остальные, хотя бы и с неохотой, обязаны были кричать вместе с ними. Трасея был единственным исключением, так как он никогда не поддерживал в этом отношении Нерона, но все остальные, и особенно знать, старались, хоть и не без отвращения, собраться и присоединиться, как если бы они были переполнены радостью, к крикам августианцев. И всякий мог слышать их восклицающими: «Прекрасный Кесарь! Наш Аполлон, наш Август, второй Пифиец! Мы клянемся в этом тобой, Кесарь, никто не превосходит тебя!». После этого подвига он пригласил народ пировать на корабли на месте представления морского боя, данного Августом, после чего в полночь отплыл по каналу в Тибр.

Эти празднества он устроил, чтобы отметить бритье своей бороды; а во имя своего предохранения и продолжения своей власти он учредил некие четырехлетние игры, которые назвал Неронии. В честь этого события он также воздвиг гимнасий, и при его посвящении устроил свободную раздачу оливкового масла сенаторам и всадникам. Венок за игру он получил без спора, так как все остальные были устранены из предположения, что они недостойны были быть победителями. И без промедления, наряженный в убор занимающихся этим ремеслом, он пришел в гимнасий, чтобы быть записанным в список победителей.

После этого все остальные венки, врученные как награды за игру на лире на всех состязаниях, были посланы ему как единственному исполнителю, достойному победы.

Нерон. Продолжение правления

Пока такого рода игры происходили в Риме, в Британии случилось страшное бедствие. Два города были опустошены, восемьдесят тысяч римлян и их союзников погибли, и остров был потерян для Рима. Больше того, все это разорение принесла римлянам женщина, обстоятельство, которое само по себе вызвало у них величайший стыд. В действительности небеса заранее указали на несчастья. Ведь по ночам там были слышны раздававшиеся из здания совета старейшин иноземный говор, смешанный со смехом, а из театра – выкрики и причитания, хотя ни один смертный не мог произнести слова или стонать: под водой реки Тамеса были видны дома, и Океан между островом и Галлией вдруг поднялся кроваво-красной приливной волной.

Поводом к войне стало то, что были отобраны деньги, которые Клавдий раздал виднейшим британцам, так как эти средства по настоянию Декиана Ката, прокуратора острова, они должны были заплатить обратно. Это была одна причина для восстания, другая была обнаружена в том, что Сенека, в надежде получить хорошую лихву, ссудил островитянам десять миллионов денариев, которых они не желали, а потом потребовал весь этот заем назад одновременно и прибегнул к суровым средствам для его взыскания.

Но лицом, которое сыграло главную роль в возбуждении туземцев и убеждении их сражаться против римлян, лицом, которое они сочли достойным быть их вождем, и которое руководило ходом всей войны, была Будуика, британская женщина из царского рода, обладавшая большим умом, чем обычно обладают женщины.

Эта женщина собрала свое войско в числе более 120 тысяч, а затем поднялась на возвышение, построенное из дерна по римскому обычаю. Ростом она была очень высокая, вида самого устрашающего, со свирепейшим блеском в глазах, а голос ее был грубым; большущая волна рыжих волос падала у нее до бедер, вокруг шеи у нее было широкое золотое ожерелье, она носила разноцветную тунику, поверх которой толстый плащ был сколот застежкой. Таким было ее неизменное одеяние. Тогда она крепко сжала в руках копье, чтобы при его помощи устрашить всех присутствующих, и сказала следующее:

«Вы научились на собственном опыте, насколько отличается свобода от рабства. Следовательно, хотя некоторые из вас могли раньше, через незнание лучшего, обманываться соблазнительными обещаниями римлян, все же сейчас, когда вы попробовали и то, и другое, вы получили урок, насколько большую ошибку вы совершили, предпочтя ввозной деспотизм унаследованному от предков образу жизни, и вы, наконец, постигли, насколько лучше бедность без хозяина, чем богатство с рабством.

Ведь какого только унизительнейшего и ужаснейшего обращения мы не претерпели с тех пор, как эти люди появились в Британии? Разве у нас не отобрали совершенно большую часть нашего имущества, и притом лучшую, тогда как за то, что осталось, мы платим налоги? Не говоря о наших стадах и наших полях, все плоды которых для них, разве мы не платим ежегодных податей и за наши собственные тела? Насколько лучше было бы быть проданным хозяевам сразу и полностью, чем, имея пустое звание свободы ежегодно выкупать себя! Насколько лучше быть убитым и погибнуть, чем продолжать жить с налогами на наши головы!

И чего же я упоминаю смерть? Ведь даже покойник не свободен от обязанности платить им; нет, вы знаете, какую плату мы вносим за нашу смерть. Среди остального человечества смерть освобождает даже тех, кто находится в рабстве у других, только в случае римлян происходит так, что и покойник остается живым для их выгоды. Почему же это так, что, хотя ни у кого из нас нет никаких денег (как, в самом деле, и откуда мы смогли бы достать их), нас раздевают и грабят, словно жертвы убийц? И следует ли ждать, что римляне проявят умеренность в грядущие времена, когда они поступают таким образом по отношению к нам с самого начала, тогда как все люди стараются лаской приручить даже недавно пойманных зверей?

Но, если говорить всю правду, это мы причина всего этого зла, ведь мы позволили им поставить свою ногу на острове вместо того, чтобы немедля вышвырнуть их, как мы сделали с их знаменитым Юлием Кесарем, да ведь мы и не стали препятствовать им, когда они были еще далеко, как мы поступили с Августом и Гаем Калигулой, чтобы сделать хотя бы попытку подплыть поближе трудновыполнимым делом.

Как следствие, хотя мы населяем такой обширный остров, скорее материк, о котором всякому известно, что он окружен морем, и хотя мы обладаем настоящим собственным миром и настолько отделены океаном от всего остального человечества, что верили, будто мы обитаем на другой земле и под иным небом, и многие во внешнем мире, да, даже мудрейшие люди, до последнего времени не знали с уверенностью даже имени, которым мы прозываемся, мы, несмотря на все это, оказались унижены и растоптаны людьми, не заботящимися ни о чем другом, кроме захватов. Однако, даже в этот сегодняшний день, хотя мы не поступали так ранее, пусть, земляки мои, друзья и родичи так как я вижу во всех вас родичей ввиду того, что все мы населяем один остров и называемся одним общим именем – пусть, говорю я, мы исполним свой долг, насколько мы еще помним, что такое свобода, которую мы должны оставить нашим детям не только по названию, но и в действительности. Ведь если мы окончательно забыли счастливое положение, в котором были рождены и воспитаны, почему, спрашиваю, они должны быть взращены в рабстве?

Все это я говорю не с той целью, чтобы вызвать у вас ненависть к теперешним условиям – эта ненависть у вас уже есть – или страх за будущее – этот страх вы уже испытываете. – но чтобы похвалить вас, потому что ныне вы по своей собственной воле выбрали требуемый способ действий, и чтобы поблагодарить вас за столь охотное сотрудничество со мною и со всеми другими.

Не имейте же никакого страха перед римлянами, ведь они не превосходят нас ни числом, ни отвагой. И тому есть доказательство: они защищают себя шлемами, и нагрудниками, и наголенниками, и все же, кроме этого, обращаются к палисадам, валам и рвам, чтобы уберечь себя от ущерба, причиняемого вражеским нападением. Ибо они находились под влиянием своих страхов, когда приняли такой способ борьбы, предпочтя его намерению, которому мы следуем, действовать сурово и прямо.

В самом деле, мы обладаем таким избытком отваги, что считаем наши шалаши более надежными, чем их стены, и наши щиты предоставляющими лучшую защиту, чем их сплошные панцири. Что до дальнейшего, то, победив, мы захватим их, и даже если нам придется где-то отступить, мы скроемся в болотах и горах настолько недоступных, что нас никогда не смогут обнаружить и схватить.

Наши противники, впрочем, и не смогут никого преследовать из-за своих тяжелых доспехов, ни убежать, и даже если они ускользнут от нас, они найдут убежища в определенных условленных местах, где они сами попадут в ловушку.

Но не только в этом отношении они существенно уступают нам: очевидно также, что они не могут переносить голод, жажду, холод или жару, как можете вы. Они требуют тени и укрытия, им нужен испеченный хлеб и вино, и масло, и если у них нет чего-нибудь из этого, они гибнут; для нас, с одной стороны, любые травы и коренья служат хлебом, сок всякого растения – маслом, всякая вода – вином, всякое дерево – домом. Таким образом, эта местность близка нам и является нашим союзником, но для них она неизведанна и враждебна. Что касается рек, то мы переплываем их нагими, тогда как они не могут легко переправиться через них даже на лодках. Выступим же но этой причине против них, смело доверяясь доброй судьбе.

Покажем же им, что они зайцы и лисы, пытающиеся править псами и волками».

* * *

Когда она закончила говорить, то прибегла к определенному виду прорицания, позволив зайцу выскользнуть из-под полы своего одеяния; и так как он побежал туда, где, по их мнению, была благоприятная сторона, вся толпа взревела от удовольствия, и Будуика, воздев руки к небесам, сказала: «Благодарю тебя, Андраста, и взываю к тебе как женщина, говорящая с женщиной; ибо я правлю не египетскими носильщиками, как Нитокрида, и не торгашами ассирийцами, как Семирамида (ибо мы ныне получили немалое образование от римлян), и тем более не над самими римлянами, как-некогда Мессалина, а затем Агриппина, а нынче Нерон (который, хоть и называется мужчиной, на самом деле баба, что доказывают его пение, игра на лире и любовь к украшениям своей особы), нет, те, кем я правлю – это британцы, мужи, известные не тем, как обрабатывают землю или занимаются торговлей, но как в высшей степени сведущие в искусстве войны и владеющие всем совместно, даже детьми и женами, так что последние обладают теми же доблестями, что и мужчины.

Как царица таких мужчин и таких женщин, я умоляю и прошу тебя о победе, сохранении жизни и свободе от мужей наглых, несправедливых, ненасытных, нечестивых – если, в самом деле, нам надлежит называть мужами этот народ, который моется горячей водой, ест искусственные лакомства, пьет разбавленное вино, умащается миррой, спит на мягких подушках с мальчиками в качестве наложников – с мальчиками, которые лишаются так своей весны – и является рабами кифареда и того хуже. Поэтому не может больше эта госпожа Домития Нерона царствовать надо мной и над моими людьми; пусть девка поет и владычествует над римлянами, так как они определенно заслужили быть рабами такой бабы, подчиняясь ей так долго. Но для нас, владычица, ты одна навечно будешь нашим вождем!».

Закончив обращение к своему народу в таком общем смысле, Будуика повела свое войско против римлян, так как те оказались без руководителя, поскольку Паулин, их военачальник, отправился в поход на Мону, остров возле Британии. Это позволило ей разграбить и разорить два римских города и, как я уже сказал, устроить не поддающуюся описанию резню.

Те, кто был взят в плен британцами, подверглись всем известным видам издевательств. Наихудшая и самая зверская жестокость, к которой прибегали взявшие их в плен, была следующая. Они подвешивали нагими знатнейших и самых заметных женщин, а затем отрезали им груди и пришивали к губам, с тем, чтобы придать жертвам вид, будто они поедают их; затем они сажали женщин на острые колья, пронзавшие все тело.

Все это они делали в сопровождении жертвоприношений, пиршеств и разврата во всех остальных их священных местах, но особенно в роще Лидаты. Таково было их имя Победы, и они относились к ней с исключительнейшим почтением.

Тогда случилось, что Паулин уже заставил Мону принять условия договора, и таким образом, узнав о несчастий в Британии, он тут же отплыл туда с Моны. Однако, он не захотел подвергаться опасности войны с варварами немедленно, так как опасался их численности и их безрассудства, но склонялся к тому, чтобы отложить сражение на более подходящее время года. Но так как он преждевременно потратил продовольствие, а варвары беспрестанно оказывали давление на него, он был принужден, вопреки собственному мнению, вступить с ними в битву.

Будуика во главе войска примерно в 230 тысяч человек сама ехала на колеснице и определила другим их места каждому в отдельности. Паулин не мог бы выстроить свою линию вдоль всего ее строи, так как, даже ели бы люди были поставлены только в один ряд, они не могли бы растянуться достаточно далеко, настолько они уступали в численности.

Но, с другой стороны, он не отваживался вступить в бой одним плотно построенным отрядом, из страха быть окруженным и разрезанным на части. Вследствие этого он разделил войско на три подразделения с тем, чтобы сражаться в нескольких разных местах в одно и то же время, и он сделал каждое из этих подразделений настолько сильным, чтобы невозможно было легко прорваться сквозь него.

* * *

Пока он выстраивал и располагал своих людей, он также воодушевлял их, говоря: «Вставайте, однополчане, вставайте, римляне! Покажите этим проклятым негодяям, насколько далеко мы превосходим их даже среди злой судьбы. Вам было бы стыдно, в самом деле, бесславно уступить ныне то, что лишь краткое время назад вы завоевали своей доблестью.

Долгое время, несомненно, как мы сами, так и наши отцы, во много меньшем числе, чем мы имеем сейчас, завоевывали гораздо более многочисленных неприятелей. Не бойтесь же их численности и их мятежного духа, ведь их храбрость остается ничем большим, нежели опрометчивое безрассудство, не подкрепленное оружием или упражнениями. Тем более, не бойтесь их из-за того, что они сожгли пару городов, ибо они не взяли их силой или после боя, но один был предан, а другой оставлен им. Добейтесь для них ныне надлежащей кары за эти поступки, и пусть они выучат на собственном опыте разницу между нами, когда мы оскорблены, и ими».

После того, как он обратился с этими словами к одному подразделению, он пошел к другому и сказал: «Ныне время, однополчане, для рвения, ныне время для отваги. Ведь если сегодня вы проявите себя храбрецами, вы вернете все, что потеряли; если вы возьмете верх над этими врагами, никто больше долго не выстоит против нас. Одной такой битвой вы и обезопасите то, чем сейчас обладаете, и подчините остающееся; так как повсюду наши воины, даже если бы они были в других землях, будут подражать вам, а враги будут охвачены ужасом.

Итак, так как в ваших возможностях то ли править без страха всем человечеством, как народами, которые ваши отцы оставили вам, так и теми, кого вы сами добыли в дополнение, то ли быть лишенными всего этого, выбирайте свободу, правление, жизнь в достатке и радость от процветания скорее, чем, избежав усилий, испытать противоположное всему этому».

Сделав обращение такого рода к этим людям, он пошел к третьему подразделению, и тем сказал: «Вы слыхали, какие гнусности эти проклятые люди совершили против нас, более того, вы даже оказались свидетелями некоторых из них. Выбирайте же, хотите ли вы сами подвергнуться такому же обращению, какое испытали ваши товарищи, и оказаться кроме того полностью выброшенными из Британии, или же, завоевав их, отомстить за павших и одновременно дать остальному человечеству пример не только великодушной милости к покорившимся, но также неотвратимой суровости к мятежным.

Со своей стороны я надеюсь больше всего, что победа будет наша; во-первых, потому что боги являются нашими союзниками (ибо они почти всегда на стороне оскорбленных), во-вторых, из-за нашей храбрости, которую мы унаследовали, ведь мы римляне и справляли триумф надо всем человечеством благодаря нашей доблести (потому что мы победили и подчинили этих самых людей, которые сейчас выстроились против нас); и, наконец, из-за нашего уважения к себе (ведь те, с кем мы сейчас вступим в схватку – не противники, но наши рабы, которых мы покорили и тогда, когда они были свободными и независимыми).

Даже если исход должен будет доказать противоположное моим надеждам, – ведя я не уклоняюсь от упоминания и такой возможности, – было бы лучше для вас пасть, храбро сражаясь, чем оказаться взятыми в плен и посаженными на кол, смотреть на собственные внутренности, вырезанные из ваших тел, быть изжаренными на вертелах или погибнуть, сваренными в кипятке – одним словом, испытать, что будет, если бы нас бросили беззаконному и нечестивому зверью. Давайте же, поэтому, или победим их, или умрем на этом самом месте. Британия будет достойным памятником нам, даже если остальные римляне будут изгнаны отсюда, ведь в любом случае наши тела должны будут навсегда обладать этой землей».

Обратившись к ним с такими и похожими словами, он подал знак к бою. Вслед за тем войска приблизились друг к другу, варвары с большим криком, смешанным с угрожающими боевыми песнями, а римляне в молчании и строем, пока не подошли к неприятелю на расстояние броска дротика. Затем, пока их враги еще продвигались навстречу им шагом, римляне бросились вперед по команде и обрушились на них на полной скорости, и, когда, произошло столкновение, легко прорвались сквозь неприятельские ряды, но, так как они были окружены большим числом врагов, они должны были сражаться повсюду одновременно.

Римские воины. Барельеф с колонны Траяна.

Их стычки происходили многими способами. Легковооруженные части обменивались бросками метательного оружия с легковооруженными, тяжеловооруженные противостояли тяжеловооруженным, конница столкнулась с конницей, а против варварских повозок сражались римские лучники. Варвары хотели смять римлян натиском своих повозок, беспорядочно ударив по ним, но, так как те бились в нагрудных доспехах, сами были отражены лучниками. Всадники топтали пехотинцев, а пехотинцы стаскивали всадников; часть римлян, став сомкнутым строем, двинулась навстречу повозкам, а другие были рассеяны ими; отряд британцев вышел отрезать место с лучниками и уничтожить их, тогда как другие довольствовались тем, что спасались от их стрел на расстоянии; и все это происходило не в одном только месте, но со всеми тремя подразделениями одновременно.

Они сражались долгое время, обе стороны, вдохновляемые одинаковой злостью и отвагой. Но, в конце концов, римляне стали брать верх, и они убили многих в бою возле телег и у леса, и также многих взяли в плен. Тем не менее, немало из них спаслось и готовилось опять сражаться. Тем временем, однако, Будуика заболела и умерла. Британцы глубоко скорбели но ней и устроили ей роскошные похороны; но, почувствовав тогда, наконец, что они в самом деле побеждены, они рассеялись по домам.

* * *

В Риме Нерон сначала развелся с Октавией Августой ради своей сожительницы Сабины, а позже приговорил ее к смерти.

Сабина, опасаясь, что Октавию однажды могли бы позвать назад, подговорила некоторых ложно обвинить ту в прелюбодеянии и колдовстве, таким образом она навлекла на нее сначала изгнание, а затем и смерть.

Он сделал это вопреки возражениям Бурра, который стремился предотвратить их развод, и как-то сказал ему: «Хорошо, но тогда верни ей ее приданое», – под которым он имел в виду верховную власть. В самом деле, откровенность в высказываниях была отличительной чертой Бурра, и он пользовался ею ее с такой смелостью, что однажды, например, когда император во второй раз спросил его мнение о деле, по поводу которого тот уже высказался, он сердито ответил: «Когда я уже высказал свое мнение, не нужно спрашивать меня еще».

Так Нерон избавился от него при помощи яда; и он назначил в качестве одного из двух человек, начальствовавших над преторианцами, некоего Софрония Тигеллина, превзошедшего всех своих современников в распутстве и кровожадности.

Тигеллин, превзошедший всех своих современников в распутстве и кровожадности, стал преемником Бурра. Именно ему, говорят, был дан ответ замечательной Питии, которая одна отказалась даже под жестокими пытками оболгать свою госпожу и, в конце концов, так как Тигеллин продолжал принуждать ее, плюнула ему в лицо, сказав: «Лоно моей госпожи чище, Тигеллин, чем твой рот».

Нерон сделал бедствия своих родственников предметом шуток и острот. Например, после убийства Плавта он бросил взгляд на его голову, когда ее принесли ему, и заметил: «Я и не знал, что он такой носатый», – будто чтобы сказать, что мог бы пощадить его, если бы знал это обстоятельство раньше! И хотя он почти полностью посвятил свое существование жизни в тавернах, он запретил другим покупать в тавернах что-нибудь вареное, кроме зелени и горохового супа.

Он разделался с Паллантом, так как тот скопил огромное состояние, оценивавшееся в сто миллионов денариев. Он часто проявлял высокомерие: например, он отказывался говорить со своими служителями из вольноотпущенников, но вместо этого кратко записывал все свои пожелания и приказы на табличках.

Когда многие из собравшихся в Антиуме погибли, Нерон устроил по этому поводу празднество.

Некий Трасея выразил мнение, что для сенатора высшей мерой наказания должна быть ссылка.

Распущенность Нерона достигла таких размеров, что он в самом деле правил на публике колесницами. А в одном случае после представления охоты на диких зверей он тут же подвел по трубам воду в театр и показал морской бой, затем опять отвел воду и устроил сражение гладиаторов. Наконец, он еще больше затопил это место и дал роскошный общественный пир. Тигеллин был назначен распорядителем пиршества, и все, что угодно, было предоставлено в расточительном изобилии.

Приготовления были сделаны следующим образом. Посреди озера были первоначально спущены большие деревянные бочки, используемые для хранения вина, и поверх них прикреплен дощатый настил, тогда как вокруг это платформы были возведены таверны и палатки. Таким образом Нерон и Тигеллин со своими собутыльниками заняли середину, где они справляли свой праздник на пурпурных подстилках и мягких подушках, пока остальные гуляли в тавернах.

Они могли также посетить бордели и без помех либо препятствий иметь сношения с любой из сидевших там женщин, среди которых были красивейшие и известнейшие в городе, как рабыни, так и свободные, блудницы и девственницы, и замужние женщины; и они были не только из простонародья, но и из по-настоящему благородных семей, как девушки, так и зрелые женщины. Всякий мужчина имел право развлекаться с любой, какую он пожелает, тогда как женщинам не было позволено отказать кому-либо.

Как следствие, собралось беспорядочное скопище народа, и они не только беспробудно пьянствовали, но также буйно развратничали, и тогда раб мог распутствовать со своей госпожой в присутствии господина, и гладиатор мог распутничать с девушкой из благороднейшей семьи на глазах ее отца.

Были постыдные толкотня, драки и общий шум как со стороны тех, кто уже зашел, так и со стороны тех, кто стоял вокруг снаружи. Многие мужчины встретили смерть в этих стычках, и многие женщины, кроме того, частью были удушены, а частью схвачены и похищены.

* * *

После этого Нерон посвятил свое сердце исполнению того, что без сомнения всегда было его желанием, а именно – привести к гибели весь Город и государство в течение своей жизни. При всех событиях он, подобно другим перед ним, имел привычку называть Приама волшебно счастливым в том, что он увидел одновременно погибшими свой трон и свою страну.

Соответственно он втайне послал людей, притворявшихся пьяными или по другому озорничавшими, и приказал им сначала поджечь по одному-два или даже несколько зданий в разных концах города, так чтобы люди были сбиты с толку и не могли бы ни найти причины бедствия, ни положить ему конец, хотя они постоянно узнавали о многих странных знаках и звуках. Ибо там ничего не видели, кроме множества огней, как в лагере, и ничего не слышали из человеческой речи, кроме таких восклицаний как: «Это или то в огне» – «Где?» – «Как это случилось?» – «Кто поджег его?» – «Помогите!».

Необычайное возбуждение охватило всех горожан. Во всех частях города, они забегали, одни в одно направлении, другие – в другом, словно обезумевшие. Здесь люди, пока они помогали своим соседям, могли услышать, что их собственные усадьбы в огне, там другие, еще до того, как слышали, что их дома охватил огонь, узнавали, что они погибли.

Те, кто был внутри своих домов, выбегали на узкие улочки, думая, что они могли бы спастись там от окружающего, тогда как народ на улицах бросался в жилища в надежде лучше укрыться внутри. Там без конца кричали и плакали дети, женщины, мужчины, старики, и все вместе, так что никто ничего не мог ни рассмотреть, ни понять, что говорят, из-за дыма и гама, и по этой причине некоторых можно было видеть застывшими в молчании, будто онемевшими.

Тем временем многие, кто выносил свои пожитки, и многие также, кто крал имущество других, перекрывали друг другу дорогу и падали под своей ношей. Невозможно было ни идти вперед, ни оставаться на месте, но люди толкали других, и их толкали в ответ, сбивали с ног других и сами оказывались сбитыми с ног. Многие задохнулись, многие были затоптаны; одним словом, не было такого зла, способного приключиться с людьми в таком положении, какое не обрушилось бы на них. Они даже нигде не могли легко укрыться, и даже если кому-то удавалось спастись от немедленной опасности, он мог подвергнуться другой и погибнуть.

Тогда все это происходило не один день, но одинаково длилось несколько дней и ночей. Многие дома были уничтожены из-за отсутствия хоть чего-нибудь, что помогло бы спасти их, а многие другие были подожжены теми самыми людьми, которые пришли предоставить помощь, ведь воины, включая ночную стражу, рассчитывая пограбить, вместо того, чтобы гасить огонь, поджигали новые. Когда в разных местах происходили такие сцены, ветер подхватил пламя и понес его без разбору на все строения, какие остались.

Вследствие этого никто больше не заботился об имуществе или домах, но выжившие, находясь там, где они полагали, что спаслись, вглядывались в то, что казалось островками, разбросанными среди огня, или же многими городами, горевшими одновременно. Там больше не было горя из-за частных потерь, но оплакивали общее бедствие, вспоминая, как некогда большая часть города была таким же образом опустошена галлами.

Когда все жители были в таком состоянии духа и многие, раздавленные несчастьем, бросались прямо в огонь, Нерон взошел на крышу дворца, с которой открывался наилучший вид на большую часть пожара и, напялив одеяние кифареда, спел «Падение Трои», как он назвал песню, хотя на самом деле это было падение Рима.

Бедствие, пережитое городом, не имело равных ни до, ни после, за исключением галльского нашествия. Весь Палатинский холм, театр Тавра и около двух третей остального города выгорели, а бессчетное количество людей погибло. Не было проклятия, которого горожане не призывали бы на голову Нерона, хотя они и не называли его имени, но просто проклинали в общих выражениях того, кто предал город огню. И они были больше всего встревожены, вспоминая предсказание, которое некогда, во времена Тиберия, было у всех на устах:

Когда трижды по триста кружащихся лет истекут,

Разрушение Рима придег от раздора внутри

И когда Нерон, чтобы ободрить их, сообщил, что эти стихи нигде не были обнаружены, они отбросили их и принялись повторять другое предсказание, о котором утверждали, что это подлинное пророчество Сибиллы, а именно:

Последним из энеевых потомков

Матереубийца будет править.

И так и случилось, то ли эти стихи в самом деле были произнесены ранее в некоем божественном пророчестве, то ли народ был побужден, в виду сложившегося положения, высказать это. Ибо Нерон в самом деле был последним императором из дома Юлиев, происходящего от Энея.

Тогда они принялся собирать большие средства от частных лиц, также как и от целых общин, кое-где используя принуждение, а кое-где получая их в виде добровольных пожертвований, каковыми они должны были казаться. Что касается собственно римлян, он лишил их бесплатных раздач зерна.

* * *

Пока он был занят этим, он получил новости из Армении, сопровождаемые лавровым венком в честь еще одной победы там. Ибо Корбулон, после того как собрал вместе воинские соединения, которые ранее были рассеяны, и поупражнял их после некоторого времени нерадивости, одним только известием о своем приближении запугал как Вологеса, царя Парфии, так и Тиридата, вождя Армении. Он напомнил этим прежних римлян, наряду с блестящим именем обладая также большой телесной силой, и еще больше одаренный проницательным умом; и он показал великую храбрость и честность по отношению ко всем, как друзьям, так и врагам.

По этим причинам Нерон послал его на войну вместо самого себя и доверил ему большие силы, чем кому-нибудь другому, испытывая равную уверенность, что этот вождь подчинит варваров и не восстанет против него. И Корбулон ничем не обманул этих ожиданий, хотя вызывал недовольство остальных одной этой особенностью, тем, что был верен Нерону; ибо люди так страстно желали видеть его императором вместо Нерона, что такое его поведение по этому поводу казалось им единственным недостатком.

Корбулон, соответственно, взял без боя Артаксату и сравнял город с землей. Совершив этот подвиг, он двинулся но направлению к Тигранокерте, щадя те местности, которые сдавались, но опустошая земли всех, кто как-нибудь сопротивлялся ему. Тигранокерта добровольно ему покорилась. Он совершил также другое блистательное и славное деяние, увенчавшее все прочие, заставив грозного Вологеса принять условия, согласные с достоинством римлян.

Вологес, услышав, что Нерон предназначил Армению другим, и что Адиабена опустошается Тиграном, стал готовиться самому вести военные действия против Корбулона в Сирии, и послал в Армению Монобаза, царя Адиабены, и Монаэса, парфянина. Эти двое заперли Тиграна в Тигранокерте. Но поскольку они обнаружили, что вовсе не могут причинить какого-либо вреда своей осадой, но наоборот, всякий раз, когда они пытались сразиться с ним, оказывались отброшенными как местными отрядами, так и римлянами, находившимися в его войске, и поскольку Корбулон охранял Сирию с чрезвычайной заботой, Вологес поступился своей гордыней и отказался от похода. Затем он послал к Корбулону и достиг перемирия на условии, что должен будет послать новое посольство к Нерону, снять осаду и вывести свои войска из Армении. Нерон даже тогда не дал ему безотлагательного и определенного ответа, но отправил Лукия Кесенния Пета в Каппадокию следить за тем, чтобы в областях Армении не было восстаний.

Вологес напал на Тигранокерту и отбросил Пета, пришедшего ей на помощь. Когда последний бежал, он преследовал его, перерезал сторожевой отряд, оставленный Петом на Гавре, и запер его в Рандее, возле реки Арсаний. Тогда он был на грани отступления, ничего так и не достигнув, ибо, не имея тяжеловооруженных воинов, он не мог близко подойти к стене, и у него был небольшой запас продовольствия, особенно потому, что он шел во главе многочисленного воинства, не позаботившись о его продовольственном снабжении. Но Пет испытывал страх из-за его лучников, которых встречали даже в самом его лагере, также как и конницы, появлявшейся повсюду, и соответственно послал к нему с предложениями о мире, принимая его условия, и принес клятву, что сам оставит всю Армению, а Нерон должен будет отдать се Тиридату.

Парфянин был невероятно рад заключить такое соглашение, видя, что достигает господства над этой страной без трудов и мог делает римлян своими должниками за весьма немалую любезность. И, так как он услышал, что Корбулон (к которому Пет непрерывно посылал, пока не был окружен) приближается, он отпустил осажденных римлян, сначала заставив их построить для него мост через реку Арсаний. Мост ему в самом деле был не нужен, так как ранее он переправлялся вброд, но он хотел показать им, что сильнее их. В любом случае, он отступил не по мосту даже тогда, но переправился на слоне, в то время как остальные прошли так же, как прежде.

Договор был почти заключен, когда Корбулон с небывалой быстротой достиг Евфрата и там поджидал отступающее войско. Когда оба войска встретились, глубокое отличие между армиями и их полководцами привлекло внимание всякого: первое было веселым и радовалось своей стремительности, последнее было опечаленным и пристыженным из-за заключенного договора.

Вологес послал Монаэса к Корбулону с требованием, чтобы тот оставил укрепление в Месопотамии. Так эти двое имели продолжительные переговоры как раз на мосту через реку, предварительно разобрав середину сооружения. Корбулон соглашался покинуть страну, если парфяне также оставят Армению, и оба эти условия временно будут выполняться до тех пор, пока Нерон не изучит принятых обязательств и не примет второго посольства, посланного Вологесом.

Ответ, данный им императором, состоял в том, что он пожаловал бы Армению Тиридату, если бы этот царевич прибыл в Рим. Пет был отстранен от командования, а воины, бывшие с ним, разосланы по разным местам, но Корбулон был вновь назначен для войны против тех же самых противников. Нерон намеревался самолично выступить в поход, но упал, совершая жертвоприношение, так что не рискнул отправиться, но остался дома.

Корбулон вследствие этого для вида готовился к войне против Вологеса и послал к нему центуриона, предлагая отступить из страны, но частным образом он советовал царю послать своего брата в Рим, предложение, которому тот последовал, так как у Корбулона, как казалось, было более сильное войско. Соответственно, Корбулон и Тиридат имели переговоры в Ранде, месте, удовлетворившем обоих: царя, потому что здесь его войска разбили римлян и отпустили их на условиях, видимое доказательство оказанной им милости, и Корбулона, так как он рассчитывал, что его люди избавятся от дурной славы, которую они приобрели здесь ранее.

В самом деле, ход переговоров не ограничивался только беседами, но было построено возвышение, на которое были поставлены изображения Нерона, и в присутствии толпы армян, парфян и римлян Тиридат приблизился и оказал им знаки почтения; затем, совершив им жертвоприношение и поприветствовав хвалебными именами, он снял со своей головы венец и надел на них. Монобаз и Вологес также прибыли к Корбулону и дали ему заложников. В честь этого события Нерона некоторое время приветствовали императором. И он справил триумф, вопреки тому, что было ранее.

Корбулон тогда, хоть и располагал многочисленным войском и снискал немалую славу, так что легко мог бы сделаться императором (поскольку люди совершенно презирали Нерона, но все разными способами проявляли восхищение им), никогда не возглавил какого-либо мятежа и не был обвинен в том, что поступает так. В самом деле, тогда он вел себя осторожнее, чем всегда. Например, он добровольно послал в Рим своего зятя Линия, действовавшего как его заместитель; это было сделано с показной целью, чтобы Анний мог бы сопровождать гам Тиридата, но в действительности с тем, чтобы дать в руки Нерона заложника. Следует отметить, что император был так твердо убежден, что его полководец не восстанет, что Корбулон получил своего зятя в заместители даже до того, как тот стал претором.

* * *

В то время Юний Торкват, потомок Августа, был подвергнут каре по замечательному обвинению. Он промотал свое имущество скорее из расточительства, то ли следуя природной наклонности, то ли с обдуманным намерением не быть слишком богатым. Нерон вследствие этого заявил, что, так как он испытывал нужду во многих вещах, он должен был бы жаждать богатства других, и потому побудил выдвинуть против него вымышленное обвинение в стремлении к императорской власти.

Сенека, однако, и Руф, префект, и некоторые другие выдающиеся мужи составили заговор против Нерона; ибо они не могли больше выносить его безобразного поведения, его распущенности и его жестокости. Они желали, поэтому, избавить себя от этого зла и в то же время освободить от него Нерона – в чем Сульпикий Аспер, центурион, и Субрий Флавий, военный трибун, оба принадлежавшие к телохранителям, открыто признались самому Нерону. Аспер, когда император допрашивал его о причинах его покушения, ответил: «Я хотел помочь тебе, и не было другого способа». А ответ Флавия был: «Я и любил, и ненавидел тебя больше всех людей. Я любил тебя в надежде, что ты окажешься хорошим императором, я ненавидел тебя, потому что ты поступал так. Я не могу быть рабом возницы и кифареда».

Против этих людей был сделан донос, и они были казнены, и многие другие подобным же образом по этой причине. Ведь все, что угодно, могло быть выдвинуто в качестве обвинения против кого угодно из-за чрезмерной радости или горя, из-за слов или жестов, ему давали ход и в него верили; и ни одному из таких обвинений, даже неправдоподобных, не было отказано в доверии ввиду действительных поступков Нерона. Тогда неверные друзья и домочадцы некоторых людей стали чрезмерно процветать. ибо, хотя люди естественно остерегаются чужаков и недругов по причине своих подозрений, они непременно обнажают свои мысли близким, хотят они того или нет.

Было бы непомерной задачей рассказать обо всех прочих погибших, но о судьбе Сенеки скажем в нескольких словах. Его желанием было закончить жизнь его жены Паулины одновременно с его собственной; ведь он заявил, что убедил ее как презирать смерть, так и оставить мир вместе с ним. Так он вскрыл ее вены одновременно со своими. Но так как он умирал тяжело, его конец был ускорен воинами; и она была еще жива, когда он скончался, и таким образом выжила.

Он, однако, не покончил с собой, пока не просмотрел написанную им книгу и не поместил другие свои книги у некоторых друзей, опасаясь, что в ином случае они могли бы оказаться в руках Нерона и быть уничтоженными.

Таким образом умер Сенека, несмотря на то, что ранее под предлогом нездоровья он оставил общество императора и отдал ему все свое имущество, якобы для оплаты построек, которые тот возводил. Его братья, кроме того, погибли вслед за ним.

Подобным образом Трасея и Соран, бывшие среди самых выдающихся по родовитости, богатству и всяческим достоинствам, встретили свою смерть не потому, что обвинялись в заговоре, но потому, что были такими, какими были. Против Сорана Публий Эгнатий Келер, философ, дал ложное свидетельство. Обвиняемый имел двух близких, Кассия Асклепиодота из Никеи и этого Эгнатия из Берита. Тогда Асклепиодот, столь далекий от того, чтобы дать показания против Сорана, в действительности засвидетельствовал его благородные качества, и за это он был отправлен в то время в изгнание, хотя позже возвращен при Гальбе. Публий в награду за свое лжесвидетельство получил деньги и почести, как и другие, занимавшиеся тем же ремеслом, но впоследствии он был изгнан. Соран тогда был умерщвлен но обвинению, что занимался каким-то колдовством при посредстве своей дочери; основанием для этой истории стало то, что когда Соран заболел, она совершила некое жертвоприношение.

Трасея был казнен, потому что не являлся, когда положено, в сенат, показывая таким образом, что ему не нравятся проводимые меры, и потому что он никогда не хотел слушать императорское пение и игру на лире, и не приносил жертвы Божественному Голосу Нерона, как делали другие, и не участвовал ни в каких публичных представлениях, и при этом было отмечено, что в Патавии, на своей родине, он сыграл в трагедии, следуя одному древнему обычаю, на празднестве, справлявшемся каждые тридцать лет. Когда он сделал надрез на артерии, он поднял руку, воскликнув: «Тебе, Юпитер, покровитель свободы, совершаю я это возлияние кровью!».

Следовало ли удивляться, что такие обвинения были выдвинуты против них, зная, что один человек был предан суду и казнен за то, что жил возле Форума и сдавал внаем некоторые лавки, чтобы в них принимали друзей, а другой за то, что имел изображение Кассия, убийцы Кесаря?

Поведение одной женщины по имени Эпихарида также заслуживает упоминания. Она участвовала в заговоре, и все его подробности были доверены ей без исключения; и все же она не выдала ни одной из них, хотя была подвергнута пыткам всеми способами, какие способности Тигеллина могли изобрести. И зачем перечислять размеры средств, выплаченных преторианцам по случаю этого заговора, или чрезмерные почести, проголосованные Нерону и его друзьям? Достаточно сказать, что Руф Мусоний, философ, был изгнан в связи с этими событиями.

Сабина также погибла в это время из-за поступка Нерона; то ли случайно, то ли намеренно он пнул ее ногой, когда она была беременна.

Крайнюю роскошь, которую позволяла себе эта Сабина, я обозначу в кратчайших словах. Она требовала, чтобы у мулов, которые везли ее, были позолоченные подковы, и чтобы пять сотен только что ожеребившихся ослиц ежедневно доили для того, чтобы она могла купаться в их молоке. Ибо она прилагала огромнейшие усилия доя красоты и блеска своей особы, и именно поэтому, когда она однажды заметила в зеркале, что ее внешность уже не так привлекательна, она молилась, чтобы она могла умереть раньше, чем пройдет ее молодость.

Нерону так недоставало ее после ее смерти, что, узнав о женщине, похожей на нее, он сначала послал за ней и овладел ею; но затем он приказал оскопить мальчика одного вольноотпущенника, которого он обычно называл Спором, так как тот был очень похож на Сабину, и обходился с ним во всем как с женой. В надлежащее время, хотя уже и «вышедший замуж» за Питагора, вольноотпущенника, он по всем правилам женился на Споре, и назначил мальчику положенное приданое, согласно договору; и римляне, также как и другие, публично отметили их свадьбу.

Когда Нерон взял Спора, евнуха, в жены, один из его приближенных в Риме, занимавшийся изучением философии, будучи спрошенным, с одобрением ли он относится к упомянутому браку и сожительству, ответил: «Ты прав. Кесарь, добиваясь общества таких женщин. Вот если бы и твой отец имел такие же устремления и жил с такой же супругой!» – намекая, что если бы это было так, Нерон не родился бы, и государство было бы свободно от великого зла.

Это, однако, было позже. Во время же, о котором идет речь, многие, как я сказал, были приговорены к смерти, а многие другие, выкупившие свои жизни у Тигеллина за дорогую цену, были освобождены.

* * *

Нерон продолжал совершать многие нелепые поступки. Так, по случаю одного праздника он при всем народе поднялся на орхестру театра, где прочитал несколько коротких стихов на троянские темы собственного сочинения, и в честь этого были совершены многочисленные жертвоприношения, как и в случая всего остального, что бы он ни делал.

Тогда он начал приготовления к написанию эпоса, повествующего обо всех свершениях римлян; и еще до того, как написал хотя бы одну строчку, принялся обсуждать надлежащее количество книг, советуясь, среди прочих, с Аннеем Корнутом, известным в то время своей ученостью. Этого человека он едва не приговорил к смерти и сослал на остров, потому что, когда некоторые побуждали его написать четыре сотни книг, Кор нут сказал, что это слишком много и никто не прочитает их. А когда кто-то возразил: «Но Хрисипп, которого ты хвалишь и которому подражаешь, оставил гораздо больше» – тот ответил: «Но они были полезны для человеческой жизни». Так Корнут навлек на себя изгнание за это. Лукану, с другой стороны, было запрещено писать стихи из-за больших похвал, полученных за его сочинения.

Смерть Нерона

В консульство Гая Телесина и Светония Паулина одно событие великой славы и другое, глубокого позора, имели место. С одной стороны, Нерон соревновался среди кифаредов и после того, как Менекрат, учитель этого искусства, отпраздновал за него триумф в Цирке, он появился как колесничий.

С другой стороны, Тиридат лично появился в Риме, приведя с собой не только собственных сыновей, но также детей Вологеса, Пакора и Монобаза. Их продвижение по всему пути от Евфрата напоминало триумфальное шествие.

Сам Тиридат был на вершине своей славы по причине возраста, красоты, рода и ума; и вся его свита служителей со всеми знаками царского достоинства сопровождала его. Три тысячи парфянских всадников и, кроме того, многие римляне следовали в его поезде. Их принимали празднично украшенные города и люди, выкрикивавшие многочисленные приветствия. Снабжение выделялось им бесплатно, таким образом ежедневные затраты в двести тысяч денариев на их обеспечение были возложены на государственное казначейство.

Так неизменно продолжалось в течение девяти месяцев, которые заняло их путешествие. Царевич покрыл все расстояние до пределов Италии на коне, и на нем же ехала его супруга, одетая в золотой шлем вместо покрывала, так, чтобы не пренебречь обычаями своей страны, открыв лицо. По Италии его везли в запряженной двойкой колеснице, посланной Нероном, и он встретил императора в Неаполе, куда прибыл по дороге из Пицена. Он отказался, однако, последовать предписанию снять свой кинжал, когда приблизится к императору, но прикрепил его к ножнам шпильками. И все же он стал на колени на землю и со скрещенными руками назвал его господином и выказал повиновение.

Нерон пришел от него в восторг за этот поступок и развлекал его многими способами, в частности, дав гладиаторские бои в Путеолах. Они были под руководством Патробия, одного из вольноотпущенников, который постарался устроить их самым блестящим и дорогостоящим образом, что можно было видеть из обстоятельства, что в один из дней никто иные как эфиопы – мужчины, женщины и дети – появились в театре. Оказывая Патробию надлежащие почести, Тиридат стрелял в диких зверей со своего возвышения и – если можно верить в это – пронзил и убил двух быков одной стрелой.

После этого Нерон привел его в Рим и возложил на его голову венец. Весь город был украшен огнями и гирляндами, и огромные толпы народа можно было видеть повсюду. Форум, однако, был особенно полон. Середину занимали граждане, расположенные согласно сану, облаченные в белое и держащие лавровые ветви; в других местах повсюду были воины, одетые в блестящие доспехи, с оружием и значками, вспыхивавшими подобно огням. Черепица кровель на всех строениях поблизости была полностью скрыта из вида зрителями, взобравшимися на крыши. Все было приготовлено таким образом за ночь, а на рассвете Нерон, одетый в триумфальное облачение, в сопровождении сената и преторианцев вошел на Форум. Он поднялся на ростры и сел в курульное кресло. Следом Тиридат и его свита прошли между рядами тяжеловооруженных воинов, выстроенных с каждой стороны, остановились возле ростр и выказали повиновение императору, как они делали ранее.

При этом поднялся большой шум, настолько обеспокоивший Тиридата, что некоторое время он стоял оцепеневший в страхе за свою жизнь. Затем, когда всех призвали к молчанию, к нему вернулось присутствие духа и. смирив свою гордость, он сделался по случаю и по необходимости раболепным, мало заботясь о том, насколько униженно говорит, виду выигрыша, который надеялся получить.

Его слова были таковы: «Господин, я потомок Арсака, брат царей Вологеса и Пакора, и твой раб. И я пришел к тебе, мой бог, служить тебе, как я служу Митре. Доля, какую ты предназначаешь мне, будет моей, ибо ты – моя добрая и злая судьба».

Нерон ответил ему следующим: «Хорошо, что ты явился сюда лично, чтобы, встретившись со мной лицом к лицу, ты мог бы воспользоваться моей милостью. Ибо то, что ни твой отец не оставил тебе, ни твои братья не дали и не сохранили для тебя, дарую тебе я. Я ныне провозглашаю тебя царем Армении, чтобы и ты, и они могли понять, что я имею власть отбирать царства и жаловать их».

В заключение этих слов он повел ему подняться на возвышение, специально возведенное перед рострами для этого случая, и когда Тиридат был усажен у его ног, возложил венец ему на голову. При этом, конечно, там было много выкриков всякого рода.

По особому постановлению там было также празднество в театре. Не только сцена, но и все внутреннее помещение было кругом вызолочено, и все принесенные театральные принадлежности были украшены золотом, так что народ дал самому этому дню название «золотой». Натянутая вверху завеса от солнца была из пурпура, а посреди нее было вышито изображение Нерона, правящего колесницей, с золотыми звездами, мерцающими повсюду вокруг него.

Таковым было это событие; и по ходу у них был роскошный пир. Затем Нерон при всех спел под лиру, и также управлял колесницей, облаченный в наряд зеленых и надевший шлем возницы. Это заставило Тиридата презирать его, но он хвалил Корбулона, в котором находил только один недостаток: что тот мог сносить такого господина. В самом деле, он не скрывал такого взгляда даже перед самим Нероном, но однажды сказал ему: «Господин, ты имеешь в Корбулоне хорошего раба». Но это замечание упало в непонимающие уши.

Во всем остальном он льстил императору и вознаградил себя самым ловким образом, получив в конечном счете все виды подарков, которые, как говорят, стоили пятьдесят миллионов денариев, и добился позволения отстроить Артаксату. Больше того, он взял с собой из Рима многих ремесленников, часть из которых получил от Нерона, а часть соблазнил обещаниями большого жалованья. Корбулон, однако, не позволили ему увести в Армению всех, но только тех, кого ему дал Нерон. Это заставило Тиридата как восхищаться им, так и презирать императора больше, чем когда-либо.

* * *

Царь возвращался не тем путем, которым следовал при прибытии через Иллирик и северную часть Ионийского моря – но вместо этого отплыл из Брундисия в Диррахий. Он осмотрел также города Азии, что послужило усилению его изумления силой и красотой Римской империи.

Тиридат как-то смотрел состязания в панкратионе, на которых одного из борцов после того, как он упал на землю, продолжал избивать его противник. Когда царь увидел это, он крикнул: «Бой нечестный. Нечестно, чтобы упавшего человека били».

Тиридат отстроил Артаксату и назвал ее Нерония. Но Вологес, хоть и часто приглашаемый, отказался прибыть к Нерону, и, наконец, когда последние приглашения стали докучать ему, отправил назад письмо по этому поводу: «Гораздо легче тебе, чем мне, пересечь такое большое водное пространство. Поэтому, если ты прибудешь в Азию, мы можем договориться, где мы смогли бы встретиться друг с другом». Таково было послание, написанное в конце концов парфянином.

Нерон, хоть и разгневался на него, не отплыл против него, также как и против эфиопов или к Кавказским Воротам, как некогда намеревался. Он, правда, среди прочего, послал разведчиков в оба эти места, но, увидев, что покорение этих областей требовало времени и труда, понадеялся, что они, возможно, подчинятся ему по своей собственной воле.

Он переправился в Грецию, но вовсе не так, как Фламиний или Мумий, либо как Агриппа и Август, его предки, некогда сделали это, но с целью управлять колесницами, играть на лире, произносить речитативы и играть в трагедиях. Рим, кажется, был для него недостаточно велик, ни театр Помпея, ни Большой Цирк, но он желал также заграничного похода с тем, чтобы стать, как он говорил, победителем в Большом Обходе. И множество не только августианцев, но также и иного люда было взято с ним, достаточно большое, чтобы, если бы там было враждебное войско, подчинить и парфян, и другие народы. Но они были того рода, какого, как ты ожидаешь, и должны были быть Нероновы воины, и оружием, какое они несли, были лиры и плектры, маски и котурны. Одержанные Нероном победы были приличествующими такого рода войску, и он одолел Терпна, Диодора и Паммена вместо Филиппа, Персея или Антиоха. Вероятно, что целью, с которой он принудил Паммена также соревноваться, несмотря на его возраст (расцвет того приходился на правление Гая), было то, чтобы он смог одолеть его и дать выход своей неприязни, изуродовав воздвигнутые тому некогда статуи.

Сделай он только это, он был бы предметом насмешек. Ведь как можно было стерпеть, хотя бы услышав, только увидев римлянина, сенатора, патриция, верховного жреца, Кесаря, императора, Августа, называемым в списке состязающихся, упражняющим голос, исполняющим разные песни, носящим длинные волосы на голове, когда его подбородок был гладко выбрит, набросившим тогу па плечи во время скачек, расхаживающим с одним или двумя спутниками, искоса смотрящим на своих соперников и постоянно отпускающим по их поводу едкие замечания, охваченным страхом перед распорядителями игр и заправилами ристаний, щедро раздающим им втайне деньги, чтобы не быть занесенным в книгу и наказанным?

А он делал все это, и, хоть и выигрывая соревнования кифаредов, трагических актеров и глашатаев, сделал очевидным свое поражение в состязании Кесарей. Какие проскрипции могли быть более беспощадными, чем эти, в которые не Сулла вносил имена других, но Нерон внес свое собственное имя? Какая победа могла быть более странной, чем та, за которую он получал венок из дикорастущей оливы, лавра, сельдерея или сосны и терял венец государя?

И должно ли было сетовать только на эти его поступки, видя, как он возносил себя на высокие котурны только для того, чтобы пасть с престола, и, надевая маску, сбрасывал с себя достоинство государя, чтобы побираться в одежде беглого раба, быть ведомым как слепец, беременным ребенком, тяжко трудиться, оказаться безумным или блуждать изгнанником в своих любимых ролях Эдипа, Тиеста, Геракла, Алкмеона и Ореста?

Маски, которые он надевал, частично напоминали представляемые им характеры, а частично имели сходство с ним самим, но все женские маски были выполнены с чертами Сабины с тем, чтобы, хоть и покойная, она могла бы участвовать в представлении. Все положения, которые обычные актеры изображали своей игрой, он также воспроизводил словами или действиями, в равной мере как и все унижения, предусмотренные их ролями – кроме лишь того, что золотые цепи употреблялись, чтобы связывать его: ибо, по-видимому, полагали неподобающим для римского императора быть закованным в железные кандалы.

* * *

Все эти выходки, тем не менее, были наблюдаемы, терпимы и одобряемы, и не только толпой вообще, но также воинами. Они провозглашали его пифийским победителем, олимпийским победителем, победителем Большого Обхода, всеобщим победителем наряду со всеми обычными выражениями, и по случаю присоединяли к этим именам звания, относящиеся к императорскому достоинству, так что каждое из них имело «Кесарь» и «Август» в качестве заключительного слова.

Он невзлюбил одного человека, потому что, когда он говорил, этот человек хмурился и не рассыпался в похвалах; и потому он выгнал его и не позволял ему появляться в своем присутствии. Он настаивал на своем отказе оказать ему прием, и когда этот человек спросил: «Куда же я должен идти?» – Феб, вольноотпущенник Нерона, ответил: «В преисподнюю!».

Никто из них не мог решить, то ли жалеть, то ли ненавидеть этого никчемного человека. Один из воинов, конечно, увидев его в оковах, возмутился, встал и освободил его. Другой в ответ на вопрос: «Что делает император?» – ответил: «Он в трудах», – ибо Нерон тогда представлял Канаку. Никто из них не вел себя образом, во всем достойным римлянина. Вместо этого, поскольку так много денег попало в их кошельки, они возносили молитвы за то, чтобы он мог дать побольше таких представлений с тем, чтобы они могли получить еще больше.

Если бы это было всем, что он тогда творил, эти дела, хоть и были источником позора, могли бы считаться безвредными. Но случилось так, что он опустошил всю Грецию, точно как если бы был послан вести войну, несмотря на то, что он объявил страну свободной; и он убил большое число мужчин, женщин и детей. Сначала он приказал, чтобы дети и вольноотпущенники казненных оставляли ему половину имущества после их смерти, а самим жертвам было позволено оставлять завещания с тем, чтобы не могло показаться, что он убивает их из-за денег. Он неизменно забирал все, что было завещано ему, или, во всяком случае, большую часть, а если кто-нибудь оставлял ему или Тигеллину меньше, чем они ожидали, их завещания признавались недействительными. Позже он забирал все имущество казненных и отправил в изгнание всех их детей одновременно одним указом. Но он не удовлетворился даже этим, но погубил также немало тех, кто жил в изгнании. Что касается имущества, отобранного им у оставшихся в живых, и приношений по обету, украденных им прямо из римских храмов, никто не мог их все даже перечислить.

В самом деле, посланцы сновали взад и вперед, не доставляя ничего другого, кроме сообщений: «Предай этого человека смерти!» – и: «Такой-то и такой-то мертвы», – ибо не частные послания, но только известия от государя отправлялись туда и сюда. Нерон, кажется, забрал многих самых выдающихся людей в Грецию под предлогом, что нуждался в их помощи, просто с тем, чтобы они могли быть погублены там.

Что касается людей в Риме и Италии, он отдал всех их на милость некоего Гелия, императорского вольноотпущенника. Этому человеку была вручена полная власть, так что он мог отбирать имущество, отправлять в изгнание и приговаривать к смерти в равной степени простых граждан, всадников и сенаторов, даже до того, как ставил в известность Нерона.

Таким образом. Римская держава оказалась в то время рабыней двух императоров одновременно, Нерона и Гелия; и я не могу сказать, кто из них был худшим. Во многих отношениях они вели себя совершенно одинаково, с тем единственным различием, что потомок Августа подражал кифаредам и трагическим актерам, тогда как вольноотпущенник Клавдия изображал из себя Кесаря.

Что касается Тигеллина, я считаю его просто придатком Нерона, так как он постоянно находился с ним; но Поликлейт и Капьвия Криспинилла, отдельно от Нерона грабили, опустошали и разоряли все, что только можно было ограбить. Первый был близок к Гелию в Риме, а последняя – к «Сабине», известной как Спор. Кальвии было доверено попечение о мальчике и вместе с тем надзор за носильным платьем, хотя она была женщина и высокого положения, и благодаря этому все оказались раздетыми догола.

Тогда Нерон называл Спора Сабиной не только потому, что вследствие их схожести он оказался превращен в скопца, но также потому, что мальчик, подобно женщине, торжественно сочетался с ним браком в Греции: Тигеллин вывел новобрачную, как предписывал закон. Все греки справили празднества в честь этой свадьбы, произнося полагающиеся пожелания, вплоть даже до того, что молились за законное потомство, которое родилось бы от них.

Так как Нерон имел одновременно двух сожителей, Питагор играл для него роль мужа, а Спор – жены. Последнего, в дополнение к другим способам обращения, называли «владычица», «государыня» и «госпожа».

И все же кто мог удивляться этому, видя, как Нерон заставлял привязывать к столбам обнаженных мальчиков и девочек, а затем, напялив шкуру дикого зверя, набрасывался на них и удовлетворял свою животную похоть под видом того, что пожирает части их тела? Таковы были непотребства Нерона.

Когда он принимал сенаторов, он одевался в короткую затканную цветами тунику и шелковый шейный платок; ибо и в части одежды также происходила порча нравов, зашедшая так далеко, что на людях носили неподпоясанные туники. Отмечается также, что члены всаднического сословия в его правление впервые использовали чепраки во время их ежегодного смотра.

* * *

На Олимпийских играх он упал с колесницы, которой управлял, и едва не разбился до смерти, и все же был увенчан как победитель. В знак признательности за расположение он дал элланодикам двести пятьдесят тысяч денариев, которые позже Гальба потребовал у них назад.

Тот же император дал сто тысяч денариев пифии, чтобы она дала некоторое предсказание, удовлетворявшее его; эти деньги возвратил Гальба. Но у Аполлона, с другой стороны, то ли из досады на бога за некие неприятные пророчества относительно него, или потому, что просто потерял рассудок, он отобрал земли Киры и отдал их воинам.

Он также упразднил оракул, после того как убил некоторых людей и бросил их в расшелину, из которой поднимаются священные испарения. Он соревновался в каждом городе, где бывали какие-нибудь состязания, всегда используя Клувия Руфа, бывшего консула, в качестве глашатая всякий раз, когда требовались услуги глашатая. Двумя исключениями были Афины и Спарта, оказавшиеся единственными местами, которые он не посетил. Последний город он избегал из-за законов Ликурга, стоявших на пути его замыслов, а первый – из-за рассказов о богинях мщения.

Всегда делалось объявление: «Нерон Кесарь выиграл это состязание и увенчал римский народ и обитаемый мир, который его». Таким образом, хоть и обладая миром, согласно его собственному утверждению, он, тем не менее, выходил играть на лире, декламировать и исполнять трагедии.

Он так жестоко ненавидел сенат, что испытывал особое удовольствие от Ватиния, который всегда говорил ему: «Я ненавижу тебя, Кесарь, из-за твоего сенаторского достоинства» (я привожу его подлинные слова).

Как сенаторы, так и все прочие подвергались тщательнейшему учету того, куда они ходили, откуда выходили, какие позы принимали, какие жесты делали и что выкрикивали. Тех людей, которые составляли постоянное общество Нерона, внимательно слушавших его и шумно ему рукоплескавших, хвалили и удостаивали почестей, остальных и бесчестили, и наказывали. Некоторые из-за этого, будучи не в состоянии дождаться конца представления, так как зрители часто должны были находиться в напряжении с утра до вечера, притворялись упавшими в обморок, и их выносили из театра как мертвых.

В качестве дополнительного достижения, связанного с его пребыванием в Греции, он возымел желание прорыть канал через Пелопоннесский перешеек, и в самом деле начал работы. Люди уклонялись от этого, так как случилось, что когда первые рабочие коснулись земли, из нее хлынула кровь, были слышны стоны и вопли, и появились многие призраки. Вследствие этого Нерон сам взялся за кирку и, отбросив в сторону немного земли, надлежащим образом убедил остальных последовать за ним. Ибо для этой работы он вызвал огромное число людей также из других народов.

Для этого и для других целей он нуждался в больших денежных средствах, и так как он был одновременно грандиозен и в своих предприятиях, и в своих дарах, и в то же время боялся заговора против себя за такое поведение со стороны самых влиятельных лиц, он погубил многих превосходных людей. О большинстве из них я опущу какой-либо рассказ, принимая во внимание, что совокупностью обвинений, по которым они приводились на его суд, были выдающиеся достоинства, богатство или родовитость, и все они или убили себя или были убиты другими.

Я, впрочем, упомяну Корбулона и двух Сульпикиев Скрибониев. Руфа и Прокула. Двое последних были братьями примерно одного возраста, и никогда ничего не делали порознь, объединенные как рождением, так и наклонностями и судьбой; они долгое время вместе управляли обеими Германиями, а тогда явились в Грецию по вызову Нерона, притворившегося, будто для чего-то нуждается в них. Обвинения того рода, какими изобиловало то время, были выдвинуты против них, но они никогда не были выслушаны или хотя бы допущены к Нерону, и так как это послужило причиной того, что всякий пренебрегал ими подобным образом, он стали искать смерти, и так встретили свою кончину, вскрыв вены.

Я упоминаю Корбулона, потому что император, после того как отправил к нему самое любезное приглашение, неизменно называя его, среди прочих обращений, «отцом» и «благодетелем», затем, когда этот полководец сошел на берег в Кенхреях, приказал, чтобы он был убит еще до того, как появился бы перед ним. Некоторые объясняют это, говоря, что Нерон должен был появиться как кифаред и не мог стерпеть мысли, что Корбулон увидит его одетым в долгую неподноясанную тунику. Приговоренный, как только понял приказ, выхватил меч и нанес себе сильный удар, выкрикнув: «Я этого заслужил!». Тогда в самом деле он впервые убедился, насколько ошибся и в том, что пощадил кифареда, и в том, что пришел к нему безоружным.

* * *

Это произошло, когда он прибыл в Грецию. Стоит ли добавлять, что Нерон приказал Парису, танцору-миму, покончить с собой, потому что император захотел научиться у него танцевать, но не имел способностей? Или что он отправил в изгнание Кекину Туска. правителя Египта за то, что он помылся в бане, специально построенной для предполагаемого посещения императором Александрии?

В Риме в течение того же времени Гелий совершил множество чудовищных поступков. Среди прочего он предал смерти одного из выдающихся мужей, Сульпикия Камерина, вместе с его сыном; обвинение против них состояло в том, что они не отказались от прозвания «Пифийские», полученного от предков, чем проявили непочтительность к пифийским победам Нерона, используя такое же прозвание. И когда августианцы предложили сделать изваяние императора весом в тысячу фунтов, все всадническое сословие принудили помочь в покрытии понесенных ими расходов. Что же до деяний сената, было бы немалым трудом описать их во всех подробностях, ибо было объявлено так много жертвоприношений и дней благодарения, что на все их не хватило целого года.

Гелий некоторое время слал Нерону многочисленные послания, призывая его вернуться как можно быстрее, но когда обнаружил, что на них не обратили никакого внимания, сам отправился в Грецию за семь дней и запугал того сообщением, что в Риме против него составлен обширный заговор.

Этот доклад заставил Нерона тут же отплыть в Италию. Тогда, впрочем, появилась надежда на его гибель во время бури, и многие обрадовались, но напрасно, так как он в безопасности сошел на берег, и для некоторых само обстоятельство, что они молились и надеялись, что он мог бы погибнуть, послужило причиной смерти.

Когда он вступил в Рим, часть стены была разрушена, и в ней пробиты ворота, поскольку некоторые утверждали, что каждый из этих обрядов обычно справлялся при возвращении увенчанных победителей.

Первыми вошли люди, которые несли выигранные им венки, а за ними другие, с деревянными таблицами, которые несли вверху на копьях, и на них были записаны названия игр, вид состязаний и утверждение, что Нерон Кесарь первым изо всех римлян с начала мира выиграл их.

Затем следовал сам победитель в триумфальной колеснице, одной из тех, на которых Август некогда отпраздновал свои многочисленные победы; он был облачен в пурпурное одеяние, расшитое золотом, увенчан ветвями дикорастущей оливы и держал в руке пифийский лавр. Рядом ехал кифаред Диодор.

Проехав таким образом через Цирк и через Форум в сопровождении воинов, всадников и сената, он поднялся на Капитолий и затем проследовал во дворец.

Город был весь увешан гирляндами, сиял огнями и дымился благовониями, и все население, сенаторы пуще всех, выкрикивали хором: «Здравствуй, олимпийский победитель! Здравствуй, пифийский победитель! Август! Август! Здравствуй, Нерон, наш Геркулес! Здравствуй, Нерон, наш Аполлон! Единственный победитель большого обхода, единственный с начала времен! Август! Август! О, Божественный Голос! Благословенны те, кто слышал тебя!».

Я, конечно, может быть многословен, но почему бы не привести их собственные высказывания? Выражения, которые они употребляли, не бесчестят моей истории, скорее, обстоятельство, что я ничего не скрываю, украшает ее.

Когда он закончил эти обряды, он объявил ряд скачек и, принеся в Цирк эти венки, также как и другие, полученные за свои победы в состязаниях колесниц, поместил их вокруг египетского обелиска. Их количество составило тысячу восемьсот восемь. И, сделав это, он выступил как возница.

Тогда некий Ларкий Лид, приблизился к нему с предложением ста пятидесяти тысяч денариев, если он сыграет для него на лире. Нерон, однако, не взял денег, считая ниже собственного достоинства делать что-либо за плату (впрочем, Тигеллин забрал их как цену того, что не предал Ларкия смерти), но, тем не менее, явился в театре и не только играл на лире, но и выступал в трагедии.

Что до конных состязаний, он никогда не упускал случая поучаствовать в них. Иногда он даже добровольно позволял победить себя, с тем, чтобы сделать более правдоподобными свои победы в большинстве случаев.

И он навлек бессчетные несчастья на многочисленные города.

* * *

Такова была жизнь, которую вел Нерон, и таким способом он правил. А сейчас я расскажу, как он был свергнут и лишен своего престола.

Когда Нерон был еще в Греции, открыто восстали иудеи, и он послал против них Веспасиана. Также и жители Британии и Галлии, угнетенные налогами, стали более раздраженными и возбужденными, чем обычно.

Там был один галл по имени Гай Юлий Виндекс, аквитанец, происходивший из царственного рода и в силу положения своего отца римский сенатор. Он был могуч телесно и проницательного ума, сведущ в военном деле и полон дерзновения на всякое великое предприятие; и он имел пламенную любовь к свободе и большое честолюбие. Таков был человек, вставший во главе галлов.

Этот Виндекс созвал вместе галлов, которые и ранее уже страдали от многочисленных насильственных поборов, и тогда испытывали притеснения от рук Нерона. Поднявшись на возвышение, он произнес долгую и подробную речь против Нерона, говоря, что они должны восстать против императора и присоединиться к выступающему в нападении на того, «поскольку – как он сказал – он разорил весь римский мир, поскольку он истребил весь цвет сената, поскольку он совратил и затем убил собственную мать и не сохранил даже подобия властителя.

Многие убийства, грабежи и насилия, это правда, часто совершали и другие, но что касается поступков, совершенных Нероном, как найти подходящие слова, чтобы описать их? Я видел его, друзья мои и союзники поверьте мне, – я видел его (если «он» – это тот, кто сочетался браком со Спором и сожительствует с Питагором) на сцене театра, на орхестре, временами держащего лиру и одетого в свободную тунику и котурны, и еще облаченного в обувь на толстой подошве и маску. Я часто слышал его поющим, выступающим глашатаем и играющим в трагедиях. Я видел его в оковах, избиваемого как злодея, беременного ребенком и даже в муках родов – короче, говорящего, слушающего, испытывающего и делающего все, что предписано пьесой.

Мог бы кто-нибудь представить такой особу Кесаря, императора и Августа? Никогда. Никому не позволено глумиться над этими священными званиями. Их носили Август и Клавдий, тогда как этого малого следовало бы величать Тиестом, Эдипом, Алкмеоном или Орестом, ведь это роли, представляемые им на сцене, и именно эти звания ему следует присвоить вместо других. Потому встанем же наконец против него, придем на помощь себе и римлянам, освободим весь мир!»

Такие слова, произнесенные устами Виндекса, встретили всеобщее одобрение. Тогда Виндекс трудился не для того, чтобы доставить императорское звание себе, но избрал Сервия Сульпикия Гальбу на это место; этот муж выделялся своим безупречным поведением и воинским искусством; он был правителем Испании и располагал немалыми военными силами. И он был провозглашен воинами императором.

Руф, правитель Германии, выступил на войну с Виндексом; но когда он достиг Весонтиона, то занялся осадой города под предлогом, что его туда не впустили. Но Виндекс пришел на помощь городу против него и стал лагерем неподалеку; тем временем они взад и вперед слали друг другу послания и, наконец, имели между собой встречу, на которой не присутствовал никто другой, и, как предполагается, пришли к взаимному соглашению против Нерона.

После этого Виндекс выступил со своим войском, якобы чтобы занять город, а воины Руфа, узнав об их приближении и подумав, что войско движется прямо на них, вышли в свою очередь по собственному почину и, набросившись на тех, когда они были застигнуты врасплох и находились в замешательстве, убили многих из них. Виндекс, увидев это, пришел в такое отчаяние, что покончил с собой.

В то время, как восстание продолжалось, Виндекс покончил с собой; ибо он был охвачен чрезмерным отчаянием из-за гибели своих воинов и раздосадован на Судьбу, поскольку оказался неспособен добиться своей цели столь большого величия, а именно, свержения Нерона и освобождения римлян.

Такова правда об этом, но после многие нанесли раны на его тело, и это создаю ложное впечатление, что они сами убили его.

Руф очень оплакивал его смерть, но отказался принять звание императора, хотя его воины часто требовали от него этого, и он легко мог его достичь. Ведь он был энергичным человеком и располагал большими и хороню обученными военными силами, а его воины сбросили и разбили изображения Нерона и назвали Руфа титулами Кесаря и Августа. Когда он не обратил на это внимания, один из воинов вслед за тем быстро написал эти слова на его знаменах. Он стер эти слова, однако, и не без труда призвал людей к порядку и убедил их передать вопрос о престоле сенату и народу.

Трудно сказать, то ли это было просто от того, что он не считал воинов имеющими право вручать верховную власть кому бы то ни было (ибо он объявил, что это должно быть полномочиями сената и народа), или потому, что имел возвышенные помыслы и не предназначал себя для императорского звания, во имя которого другие готовы были совершить что угодно и когда угодно.

* * *

Нерону сообщили о восстании Виндекса, когда он смотрел гимнастические состязания в Неаполе, сразу после завтрака; но, далекий от того, чтобы проявить какую-нибудь досаду, он спрыгнул со своего сиденья и стал состязаться в мастерстве с каким-то атлетом.

Он не поспешил назад в Рим, но просто послал письмо сенату, в котором просил извинить его за то, что он не прибыл, оправдываясь воспаленным горлом и подразумевая, что рад был бы даже в этих обстоятельствах петь перед ними. И он продолжал уделять ту же заботу и внимание своему голосу, своим песням и своей игре на лире, и не только при том положении дел, но и позже. Из-за этого он не произносил ни слова громким голосом, и если в какое-то время был принужден обстоятельствами, в которых теперь оказался, выкрикнуть что-либо, тут же кто-нибудь напоминал ему, что он должен петь под лиру, и таким образом сдерживал и ограничивал его.

Утверждают, что когда Нерон установил цену в десять миллионов сестерциев за голову Виндекса, последний, услышав это, заметил: «Тому, кто убьет Нерона и принесет мне его голову, я взамен дам мою». Такого рода человеком был Виндекс.

Вообще, Нерон по-прежнему вел свой обычный образ жизни и испытывал удовольствие от доставляемых ему новостей, поскольку рассчитывал в любом случае одолеть Виндекса и полагая, что теперь уж точно имеет основания для денежных поборов и убийств. Он продолжал роскошествовать, и устроил освящение гробницы Сабины, которую завершил и великолепно отделал, сделав на ней надпись, что женщины построили это для божественной Сабины-Венеры. Тогда он сказал правду по этому поводу, так как сооружение было возведено на деньги, по большей части украденные у женщин; но он совершил также многие мелкие выходки, из которых я хочу упомянуть только одну, опустив прочие.

Как-то ночью он внезапно созвал в спешке виднейших сенаторов и всадников, словно чтобы сделать им сообщение, касающееся состояния государственных дел, а затем сказал им (я привожу его собственные слова): «Я нашел способ, как водный орган сможет производить более громкий и более мелодичный звук». И такими шуточками он доставлял себе удовольствие даже в это время.

Его мало озаботило, что двое дверей, мавзолея Августа и его собственной опочивальни, открылись сами по себе в одну и ту же ночь, или что в области албанов пролилось так много крови, что она реками текла по земле, или что море отступило на большое расстояние от Египта и накрыло большую часть Ликии.

Но когда он услышал, что Гальба провозглашен императором воинами и об измене Руфа, его охватил большой страх, и он не только сам занялся приготовлениями в Риме, но также послал против повстанцев Рубрия Галла и некоторых других.

Услышав, что Петроний, которого он послал главным против мятежников с большей частью войска, также поддержал дело Гальбы, Нерон больше не возлагал надежд на оружие.

Обнаружив тогда, что он таким же образом покинут всеми, он стал обдумывать замыслы перебить сенаторов, сжечь город и отплыть в Александрию. Он сделал следующий намек относительно своего будущего направления: «Даже если нас отстранят от власти, все же это небольшое дарование поддержит нас там». Он в самом деле дошел до такой степени безумия, что верил, будто сможет когда-нибудь жить частным лицом, в частности, кифаредом.

Члены сената, когда услышат это, вступили в переговоры с преторианцами и другими войсками, охранявшими двор принцепса, и убедили их присоединиться к ним и предъявить права на римское господство. И когда эти войска согласились с замыслом сенаторов, они тут же убили Скипула, начальника лагеря, и оставили свои места императорских охранников.

Он готов был уже претворить эти меры в жизнь, когда сенат отозвал окружавшую его охрану и затем, прибыв в лагерь, объявил его врагом и избрал Гальбу на его место.

Но когда он осознал, что его оставили также его телохранители (он в это время спал в одном из садов), он обратился в бегство. Соответственно, он надел потрепанную одежду, сел на лошадь, не лучшую, чем его наряд, и с закутанной головой поскакал, пока еще была ночь, в имение Фаона, императорского вольноотпущенника, в сопровождении самого Фаона, Эпафродита и Спора.

* * *

Когда он был в пути, произошло страшное землетрясение, так что можно было подумать, что весь мир разрывается на части, и все души погубленных восстали, чтобы наброситься на него.

Его узнали, несмотря на его переодевание, и приветствовали как императора некоторые, встретившиеся ему, он свернул в сторону с дороги и спрятался в зарослях тростника. Там он дождался рассвета, вытянувшись на земле с тем, чтобы избежать малейшей возможности быть обнаруженным. Всякого проходящего он подозревал, что тот пришел за ним; он вздрагивал от каждого голоса, думая, что это должен быть кто-то, разыскивающий его; если где-нибудь лаяла собака или кричала птица, или куст, либо ветку качало ветром, он очень тревожился.

Эти звуки не давали ему покоя, и он не осмеливался сказать слова никому из тех, кто был вместе с ним из страха, что кто-нибудь еще может услышать; но самому себе он жаловался и сетовал на свою судьбу, обсуждая среди прочего, как гордился некогда столь многочисленной свитой, а сейчас прячется от взглядов в обществе трех вольноотпущенников. В том и состояла драма, приготовленная ему тогда судьбой, что он не должен был больше играть роли других матереубийц и бродяг, но только, наконец, свою собственную, и тогда он раскаивался в собственных злодеяниях, как будто мог устранить какое-то из них. Такова была трагическая роль, которую играл тогда Нерон, и эта строка постоянно крутилась у него в голове:

Супруга и отец мне предлагают смерть.

Спустя долгое время, так как не показалось никого, кто искал бы его, он пришел в пещеру, где, будучи голодным, поел такого хлеба, которого прежде никогда не пробовал, и, испытывая жажду, попил такой воды, какой никогда не пил прежде. Это повергло его в такое уныние, что он сказал: «Вот мой знаменитый прохладительный напиток».

Когда он оказался в таком положении, римский народ принялся совершать жертвоприношения и ошалел от радости. Некоторые даже надели колпаки вольноотпущенников, обозначавшие, что они теперь стали свободными. И они проголосовали Гальбе все полномочия, принадлежавшие императорскому званию.

Они принялись убивать тех, кто был могущественным при тиране, и сбрасывать его статуи и изображения, как если бы таким образом расправлялись с самим деспотом. Римский сенат объявил его врагом и постановил, что он должен быть подвергнут каре, налагаемой на тех, кто совершил тяжкие преступления, находясь на должности, каковая имела следующую природу: предписывалось, чтобы преступник был отведен в тюрьму нагим с деревянной рогаткой на шее, и затем, после того, как его тело было жестоко высечено, он должен был быть сброшен со скалы.

Что касается самого Нерона, они назначили розыск во всех направлениях и некоторое время не имели сведений, куда бы он мог отправиться. Когда они, наконец, узнали, они послали против него всадников. Он, когда понял, что те приближаются, приказал своим спутникам убить и его, и самих себя. А когда они отказались, как из-за отсутствия мужества, так и оправдываясь заботой о его погребении, он был очень подавлен и застонал.

Затем он пожелал убить Спора, но потерпел неудачу и в этом намерении вследствие бегства того. Тогда он проронил стон и сказал: «У меня одного нет ни друзей, ни врагов». К тому времени всадники были совсем рядом, и так он убил себя, произнеся часто приводимое замечание: «Юпитер, какой актер во мне погибает!» И так как его агония затягивалась, Эпафродит нанес ему последний удар.

Он прожил тридцать лет и девять месяцев, в течение которых правил тринадцать лет и восемь месяцев. Из потомков Энея и Августа он оказался последним, как было ясно указано тем обстоятельством, что лавры, посаженные Ливией, и потомство белых кур погибли незадолго до его смерти.

Content

Публий Корнелий Тацит (Publius Cornelius Tacitus). Дион Кассий (Lucius Claudius Cassius Dio Cocceianus)
Обыкновенный деспотизм. Калигула и Нерон. Полные биографии

Аврелий Виктор Первые императоры: от Юлия Цезаря до Нерона

Август

Тиберий

Гай Цезарь Калигула

Клавдий

Люций Домиций Нерон

Корнелий Тацит Нерон. Чудовище на троне (из книги «Анналы»)

Возвышение Нерона

Начало правления Нерона. Первые жертвы

Отравление Британника

Вражда с матерью

Бесчинства Нерона

Тяжбы в Риме

Сабина Поппея

Умерщвление Агриппины

Развлечения Нерона

Дело о рабах

Падение Сенеки

Убийство Суллы и Плавта

Умерщвление Октавии

Пожар в Риме

После пожара

Казни христиан

Заговор против Нерона

Умерщвление Сенеки

Расправа с военными

Пещера с сокровищами

Убийство Поппеи

Продолжение казней

Умерщвление Петрония

Казни сенаторов

Кассий Дион Калигула и Нерон. История тиранов (из книги «Римская история»)

Смерть Тиберия

Калигула

Клавдий

Нерон. Начало правления

Нерон. Продолжение правления

Смерть Нерона