Егиазаров Алексей Сергеевич

Анохин Юрий Алексеевич

Максимум внимания

Ал. Егиазаров

Юр. Анохин

Максимум внимания

Эти истории рассказаны нам в вечерние часы в скучной служебной комнате — кабинете следователя. Дверь этой комнаты снабжена серенькой табличкой: «С. А. Оленин». Обыкновенная табличка, обыкновенная комната, где работают обыкновенные люди.

«Художник»

1

Не знаю, с чьей легкой руки пошло такое мнение о следователях, что жизнь их состоит из одних приключений — стрельбы, командировок в самые экзотические места и прочей романтики. Что касается меня лично, то в последний раз стрелял я прошлым летом в тире из духового ружья, а командировки мои чаще всего ограничиваются Сокольниками или какой-нибудь Большой Божедомкой, вся экзотика которой состоит в том, что там еще сохранилась булыжная мостовая, о чем жители раза четыре в год пишут скорбные письма в Моссовет. Вот и вся романтика.

А всякие перестрелки, облавы и прочие приключенческие атрибуты отошли в прошлое вместе с исчезнувшими налетчиками и «медвежатниками». Сам я живого «медвежатника» видел однажды — году в двадцать седьмом, когда мы, студенты-первокурсники Московского правового института имени Стучка, ходили в организованном порядке на показательный процесс.

В те далекие годы, действительно, нет-нет да и встречались такие «динозавры». Как говорится, сказывалось влияние эпохи — угар нэпа и все такое прочее. Сказывалась и некоторая наша слабость. Старые юристы в прокуратуре насчитывались единицами, а молодым кадрам не хватало опыта, а подчас и теоретических знаний.

Этим и пользовалась уголовная публика. Случались и перестрелки, и облавы, и ножи в спину доставались нашему брату, криминалисту. Всякое бывало.

А сейчас я от сидячей жизни толстею. И годы, конечно, сказываются, но главным образом — кабинетное существование. Как любой служащий, прихожу к девяти утра, сажусь за этот вот стол и, чаще всего, встаю из-за него ровно в пять. Санаторный режим.

И все-таки работа у нас нервная, это факт. И нервничаю я, как ни странно, по большей части из-за всяких «тихих» дел. И в этом есть своя логика.

Сами посудите. Обворует какой-нибудь «пережиток» квартиру — сейчас же на ноги поднимают весь розыскной аппарат. Чрезвычайное происшествие в масштабах города! Все подключаются к делу — уголовный розыск, прокуратура, эксперты. А следов оставлено больше, чем нужно. Спрашивается — долго ли будет преступник гулять на свободе руки в брюки?

Само собой, нет. По-моему, если через неделю, максимум — две, новоявленный громила не окажется там, где ему по закону положено быть, следователь спокойно может подавать рапорт об уходе и подыскивать себе должность в нотариальной конторе или загсе.

Чаще бывает так. Вызывает тебя начальство, справляется о здоровье, угощает папироской и говорит, что оно предлагает тебе принять к производству дело о хищении белья в коммунальном тресте. И вручает тебе унылое, как осень, письмо, где со всеми канцелярскими красотами сообщается, что 26 августа кладовщик склада Фадяшин на основании накладной — наряда за № 2113 от 24 августа и доверенности № 47 от 24 августа, выданной гостиницей № 7 на имя Антиповой Зои Ивановны, отпустил одеяла и скатерти, а предъявленный трестом счет гостиница № 7 возвратила обратно сообщив, что одеяла и скатерти она не получала, что З. И. Антипова в гостинице не работает и что доверенность № 47 гостиницей вообще не выдавалась.

Пока сквозь канцелярские джунгли ты добираешься до смысла, начальство ласково смотрит на тебя и говорит, что ждет результатов в самом близком будущем — скажем, в следующий четверг.

Не знаю как у других, но у меня подобные разговоры восторга не вызывают. Тут начальство, словно угадав твои мысли, говорит пару-другую лестных слов о твоих способностях, ссылается на мастерски, по его мнению, раскрытое в прошлом году похожее хищение, вроде бы не совсем к месту упоминает, что ты затянул сроки по предыдущему делу, и отпускает тебя восвояси.

2

Сел я за свой стол, положил перед собой жиденькую папочку и сижу прикидываю: за что бы ухватиться? Пока не за что. Перечитал письмо, подчеркнул в нем все встретившиеся номера, выписал их в блокнот и принялся за приложение — накладную, доверенность, образцы оттисков углового штампа и круглой печати гостиницы номер семь, письменное объяснение кладовщика и прочую документацию.

Накладная как накладная. Синими чернилами написана, почерк с наклоном влево, подписи стоят, где положено: первая — управляющего трестом; пониже — начальника отдела снабжения, еще пониже — главного бухгалтера. В самом низу две строчки: «По доверенности — Антипова».

Ладно, думаю, возьму Антипову на прицел. Поищем, благо в доверенности есть номер ее паспорта, а кладовщик Фадяшин в объяснении своем утверждает, что вещи получала женщина лет пятидесяти на вид. Номер паспорта — московский…

Тут подходит ко мне милейшая Мария Федоровна Корзухина и спрашивает:

— Новое дело?.. Сложное?

— Сложное.

И улыбаюсь этакой снисходительной улыбкой, давая понять Марии Федоровне, что ей, как стажеру, в данном случае есть чему поучиться.

— Вот, — говорю, — почитайте.

Прочла. Хмурится. И смотрит на меня с уважением, будто перед ней сидит не обычный следователь, а по меньшей мере сам Шерлок Холмс. Неудивительно! На третий день стажерства все дела кажутся сложнейшими, а следователи — титанами криминалистической мысли. И я, изобразив на челе великую думу, говорю:

— Приступим, Мария Федоровна?

— Приступим. С чего начнем, Сергей Александрович?

— С Антиповой. Разыщем ее, вызовем сюда…

— А вдруг ее нет?

— Как это нет?

— А так, — говорит. — Кладовщик-то пишет, что документов у нее не проверял…

Я позвонил в трест.

— У вас, — спрашиваю, — при выдаче белья по накладным паспорта проверяют?

— Обязательно, — отвечает управляющий. — Это только с Антиповой допущена ошибка, а так всегда проверяют. Кладовщика мы уже наказали за ротозейство.

Составил я необходимые запросы, передал их в канцелярию для отправки и вернулся к своему столу. Машенька уже тут — ждет, не приглашу ли ее принять участие. Улыбается — все лицо в ямочках.

— Поедем? — спрашивает.

— Куда?

— В трест!

— Зачем?

— Как же? Насколько я знаю, первым делом полагается выехать на место происшествия. Это даже в учебниках написано.

— Ладно, — говорю, — поскольку речь зашла об учебных пособиях, я вам один пример приведу.

И рассказываю ей, как в свое время на экзамене по криминалистике достался одному моему сокурснику каверзный документ. Вертел он его и так и сяк, на свет смотрел — нет ли следов подчистки, химикалии пробовал. Ничего подозрительного не нашел. А требовалось определить подлинность документа. Так и написал: подлинный. И сослался на то, что угловой штамп выполнен типографским способом, в машинописном тексте подчисток нет, подписи не расходятся с образцами, круглая печать — тоже. Словом, все с подлинным верно. Оно так и было. Только не заметил мой сокурсник маленькой детали: в угловом штампе организация именовалась Ленгорпроектом, а дата стояла — январь 1923 год. В январе же двадцать третьего Ленгорпроекта и в проекте быть не могло — город-то назывался Петроградом!

Выслушала Мария Федоровна эту историю и вроде как обиделась на меня. Так и читается в ее глазах: за кого вы меня принимаете? Но все-таки сдерживается.

— Хорошо, — говорит. — Что же будем делать?

— Сидеть, — отвечаю. — Сидеть и смотреть в оба глаза. Скучно?

— Н-нет…

— Скучно, — говорю.

Так, размышляю, что же мы все-таки узнали? Давай-ка, думаю, разложим по порядку.

Начнем с письма. Управляющий утверждает, что подписи в наряде-накладной подделаны. Есть основания ему не верить? Пожалуй, нет. Да и при сравнении подписей с контрольными образцами разницу можно уловить. Сходство есть, но отличий еще больше. О чем это говорит? Пока ни о чем.

Пойдем дальше. И наряд и доверенность написаны одним почерком. Почерк не слишком характерный, но выработанный. И в обоих документах допущены одни и те же ошибки — в наряде написано «одеяла пикейние» и в доверенности «пикейние». Тут и без экспертизы ясно: писал один человек. Ладно, думаю, отметим этот факт, пригодится.

Еще что? Печать и штамп. Начнем с печати. По виду печать на доверенности и наряде очень похожа на приложенный оттиск. Все совпадает — и расположение букв, и величина. И, к сожалению, особенностей у этих близнецов нет. Новые печати, только недавно пошли в ход — вот и нет у них индивидуальных отличий.

Ага! Все-таки разница есть! Крохотная такая, но разница — на доверенности и наряде семерка (номер гостиницы) чуть-чуть побольше своей родственницы на печати-образце.

И со штампом такая же история — все совпадает, кроме семерки…

Больше из документов ничего не выжмешь. За что же ухватиться? За что?

Может быть, поинтересоваться кладовщиком? Есть резон? Есть. В тресте говорят, что кладовщик в каждом случае проверяет паспорта, а на этот раз почему-то не проверил. Нет, конечно, правил без исключения, но все-таки подозрительно, что не спросил он паспорта именно тогда, когда получил фальшивую накладную. Всегда проверял, а тут вдруг оплошал. Странно. И еще: подписи управляющего и других руководителей подделаны все-таки грубо. Должен кладовщик знать подписи своих начальников? Должен. Получается, что стреляного воробья провели на мякине. Странно, очень странно.

Что ж, разработаем такую версию: вещи похищены кладовщиком Фадяшиным, который сам или с чьей-либо помощью состряпал подложные документы.

Есть еще что-нибудь за эту версию? Есть! В распоряжении кладовщика находится несколько сот разных документов, с которых можно скопировать штамп и печать. Кроме того, на накладной стоит номер — 2113 и датирована она 24 августа. А настоящая накладная с таким номером выдана двадцать третьего. Довольно-таки многозначительное совпадение! Тот, кто изготовил фальшивку, знал, по всей вероятности, нумерацию нарядов.

Прикинул я еще кой-какие «за» и «против», прочитал характеристику на Фадяшина («скромен, трудолюбив, с работой справляется, взысканий не имеет») и… Стоп, говорю себе, спешишь, Сергей! Не все у тебя гладко: если уже Фадяшин знал нумерацию нарядов, то поставил бы 23 число, а не 24. Для большего правдоподобия. Да и характеристика не вяжется с представлением о расхитителе. Если по характеристике судить, то он человек тихий, незаметный — вроде божьей коровки…

Так я то радуюсь, то огорчаюсь, а Мария Федоровна тем временем тоскует. Чертит что-то на бумажке и помаргивает на меня исподлобья: скоро ли, дескать, отпустишь душу на покаяние?

— Скучно? — спрашиваю.

Покраснела, но не признается.

— Что вы, — говорит, — наоборот! Очень даже интересно. Вы заметили, что в наряде написано, будто седьмая гостиница находится в здании общежития института имени Дзержинского?

— Заметил.

— Она там и находится. Я недавно в этой гостинице в гостях была…

Наметил я две версии: первая — вещи похищены Фадяшиным, вторая — вещи похищены Посторонним.

— Всё, — говорю. — Пойдемте-ка домой.

Оживилась Мария Федоровна.

— Пойдемте!

И дернуло меня тут за язык сказать:

— Вас, Машенька, родители видно недаром Марией назвали. В переводе с греческого Мария означает — горькая. Чувствовали, что достанется вам горькая судьба по вечерам корпеть над бумажками.

Сказал, и сам не рад. Вскипела.

— Я, — говорит, — если хотите знать, не жалуюсь. И могу сидеть столько, сколько надо!..

Вот те на! Совсем, как маленькая — обиделась, и дружба врозь.

Да, неважный, думаю, я педагог. Честно говоря, просто скверный!

Так и не помирились мы в тот вечер.

3

Прихожу назавтра в прокуратуру, шляпу не успел снять, а Мария Федоровна уже говорит:

— Новости, Сергей Александрович! Вам нарочный письма привез.

— Ладно. Сейчас посмотрим.

Надел очки, читаю. Марии Федоровне не терпится.

— Что? — спрашивает. — Что там?

— А то, — говорю, — что паспорт, о котором мы запрашивали, никому не выдавался, а в Москве и Московской области живут восемь женщин, которых зовут Зоя Ивановна Антипова, да только младшей из них двадцать лет, старшей — тридцать семь. А нашей — около пятидесяти…

Сижу и злюсь… Смешно сказать: двадцать лет на следственной работе, всякое, как говорится, перевидел, а злюсь, как новичок, и все тут! Мысленно Антипову эту прямо-таки в личные враги записал. И такое у меня ощущение, словно она не из склада, а у меня из квартиры кровные мои вещи похитила. Собственником себя ощущаю.

К слову, чувство это у меня возникает всегда, когда попадаются дела такого типа. И главное, теоретически-то я себе отлично представляю свою роль — роль объективного и беспристрастного слуги закона, а на практике такое на расхитителя зло берет… Да что там говорить!

Смотрит на меня Мария Федоровна, и вид у нее не то чтобы довольный, а какой-то удовлетворенный, что ли. Понимаю — подмывает ее сказать мне что-нибудь вроде «Я же говорила» или «Я вас предупреждала», но останавливает почтение перед моей сединой.

— Ладно, — говорю. — Возьмемся с другого конца.

Обрадовалась.

— Правильно! Давайте, Сергей Саныч, допросим кладовщика. Уточним приметы Антиповой и объявим розыск.

— Всесоюзный?

— А что? Можно и всесоюзный!

Глянул я на нее и думаю: интересно, был ли я в свои двадцать три года таким же вот восторженным и решительным? Пожалуй, был. Даже похлеще коленца выкидывал. Возраст. Сейчас, думаю, ни в коем случае нельзя мне с Марией Федоровной переходить на официальный язык. Совсем разобидится. Надо как-нибудь поделикатнее. А как?

— Ладно, — говорю. — Кладовщика мы допросим. Только не сегодня. Вы и будете допрашивать.

— А что сегодня будем делать?

— Сидеть. Сидеть и снова читать наши бумажки.

Надо заметить, что с утра, на свежую голову, пришла мне одна любопытная идейка насчет этих документов. Подумалось мне, что не все я еще из них выжал до конца и что при таком положении дела допрашивать кладовщика или начальников его не имеет смысл. К чему раньше времени настораживать расхитителя?

Достал я тощую нашу папочку, вручил Марии Федоровне лупу и говорю:

— Сегодня мне без вашей помощи не обойтись. Зрение у меня слабое, а у вас глаза молодые, так что, надеюсь, выручите старика.

Раскрыл папку и подсовываю ей фальшивую доверенность.

— Посмотрите на печать и выскажите ваше мнение.

Закурил и жду. Минут двадцать смотрела. Нахохлилась, серьезная такая.

— По-моему, — говорит, — печать настоящая. Видите, какие четкие литеры? Явно не кустарного производства. И не копия. Что-то я не заметила следов перевода…

— Ну, а дальше?

— Все!

И тут же испугалась.

— Я ошиблась?

— Нет, — говорю, — не ошиблись. Печать и штамп настоящие. Все совпадает с контрольным оттиском: и общее расположение текста и форма знаков. Кроме семерки. Сдается мне, что при изготовлении этой фальшивой доверенности использовалась подлинная печать, только номер на ней заклеивался, а семерка потом подставлялась другим клише. Как думаете?

— Ой, верно! Я как раз это тоже заметила, но не успела сказать.

Хорошо, думаю, что поладили.

— Ну что ж, — говорю, — очень рад, что наши мнения совпадают. Давайте теперь сопоставим все, что знаем.

А знали мы к этому моменту не так уж мало. В частности, о самом преступнике. Он сам о себе рассказал, что надо, и довольно громким голосом.

Человек, которого мы искали, во-первых, был знаком с порядком оформления документов в тресте, во-вторых, имел представление, кем подписываются эти документы и даже чем — чернилами или карандашом, в-третьих, знал нумерацию и места расположения гостиниц и, наконец, знал нумерацию нарядов.

Доложил я Марии Федоровне свои соображения и спрашиваю:

— Ну-с, где же мы его будем искать?

Наморщила лоб, покашляла и говорит:

— В тресте.

— Да, можно, разумеется, поискать и в тресте. Но не лучше ли — в гостиницах? Печать-то все-таки гостиничная… А теперь одевайтесь.

— Зачем?

— Поедем, — говорю. — В трест. Если, конечно, хотите.

Лишние слова! Я и докончить не успел, а Мария Федоровна уже снимает с вешалки пыльник, накидывает косынку и, будто между прочим, достает из шкафа следственный чемодан.

— Едем!

И вид — самый что ни на есть решительный. Даже грозный. Сразу можно понять — собрался человек на опасную операцию. Все честь по чести. Брови нахмурены, плечи прямые, в следственном чемодане целая походная лаборатория: рулетка, гипс, фотоаппарат и другие столь же нужные в данном случае предметы.

Хотел было я сказать ей, чтобы оставила чемодан (ехали-то мы в бухгалтерию, а не на место убийства), но промолчал. Не стал разочаровывать.

4

По дороге Мария Федоровна не утерпела, спрашивает:

— Кого будем искать? Антипову?

— Не кого, а что, — говорю. — Антипову пока отложим. По нашим приметам в Москве ее сейчас не найдешь. Отыщем с течением времени. А сейчас установим…

— Следы? Точные приметы?

— В некотором роде — да. Приметы документов. Должны мы с вами, Мария Федоровна, обнаружить такие наряды и такие доверенности, где есть характерная грамматическая ошибка.

Излагаю ей все это и вижу, как портится у нее настроение. Я для нее вроде того почтальона, что является в день рождения с телеграммой о болезни любимой бабушки.

И все бы ничего, да вот чемодан! Как посмотрит она на него, так выражение лица у нее становится кислое прекислое… Надо было все-таки сказать, чтобы не брала…

Приехали. Представились управляющему трестом. Объяснил я ему, что от него требуется, выслушал положенные в таких случаях уверения, что происшествие с подделанной накладной — досадное исключение из правил, нехарактерное для работы треста в целом и его, управляющего, в частности, и был вместе с Марией Федоровной препровожден в бухгалтерию, где управляющий, как мы и договорились, представил нас в качестве ревизоров Министерства финансов.

Народ в бухгалтерии — не любопытствующий. Из министерства так из министерства — мало ли ходит контролеров? Усадили нас в маленькой комнатке, где стояли рахитичный столик и два стула, принесли все, что нужно, и оставили в покое.

А принесли — немало. Даже много. Слишком много. Папок этак, чтоб не соврать, около сотни. При взгляде на них почувствовал я себя как-то не очень хорошо. Но бодрюсь.

— Разберемся, — говорю.

Мария Федоровна побледнела немного, но тоже держится.

— О чем речь. Раз надо — разберемся…

Уселись. За окном напропалую роскошествует золотая осень, а мы с Марией Федоровной листаем бумаженции и чихаем от канцелярской пыли. Не образно говоря, а вполне натурально чихаем. А параллельно с чиханием претворяем в жизнь мою утреннюю идею — найти доверенности и наряды с характерной ошибкой в прилагательном к слову «одеяла». Наряды, где было бы написано «пикейние», а не «пикейные».

О том, что за веселенькая работа нам предстояла, можно судить по такому факту: трест объединяет десятка полтора гостиниц и из каждой чуть ли не ежедневно поступают наряды на что угодно: на лампы, ковры, обойные гвозди, сапожные щетки, гардины тюлевые, гардины бархатные, гардины с набивкой и без оной, на болванки для ключей — одним словом, на целый универсальный магазин и еще мелко-оптовую базу впридачу. Отыскать в этой коллекции наименований нужные нам «пикейние» одеяла было так же просто, как, например, стать поэтом за двадцать уроков по системе Шенгели. Говорят, что кое-кто становится. И даже печатается. Не знаю. Все может быть.

Пролистал я первую папку. Отложил в сторону, закрыл глаза, а перед ними прыгают оранжевого цвета строчки, написанные самыми разнообразными почерками.

Передохнул, взялся за вторую папку и искоса посматриваю на Марию Федоровну: как там она? А она, против моих ожиданий, вроде бы и не устала даже. Грызет себе ноготок и внимательнейшим образом разглядывает листики. Разглядит, сверится с доверенностью-фальшивкой и принимается за следующий.

— Ну как? — спрашиваю.

— Нормально, — говорит. — Как вы думаете, Сергей Саныч, а не мог ли он или она изменить почерк?

— Мог.

— Значит, ищем только ошибку?

— Ошибку, — говорю, — и очень похожую печать.

— Ага, понимаю.

И преспокойно склоняется над своей папкой.

Листаем. Мария Федоровна побыстрее, я — помедленнее, ибо, помимо прочего, озабочен еще одной проблемой — как сохранить рубашку хотя бы в относительной чистоте. И откуда только в канцеляриях заводится пыль?

Мария Федоровна сочувствует:

— Испачкались?

— Есть маленько.

А сам завидую ей: у нее платье с короткими рукавами.

— Подождите, — говорит, — я сейчас…

Уходит и минут через десять возвращается с трофеем — сатиновыми нарукавниками, стянутыми на обоих концах резинками.

— Вот, надевайте. Бухгалтерия нам жертвует. Жаль, что раньше не сказали.

К вечеру просмотрел я шесть папок. Мария Федоровна — столько же. И оба мы ничего не нашли.

— Шабаш, — говорю. — На сегодня хватит. Слышите, Машенька?

— Слышу.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Как куда? Домой!

— А-а… Так вы, Сергей Саныч, идите, а я немного задержусь. Часика на два.

Что же, и это мне знакомо. Тоже когда-то испытал. Однообразная, кажется, работа, а захватывает. И еще возникает само собой хорошее такое соревнование: кто первый найдет? Не хочется отрываться… Но, думаю, оторвать все-таки придется, иначе весь твой интерес, милая Машенька, быстро пропадет. Выдохнешься.

— Завтра продолжим, — говорю. — И нечего морщиться. Извольте подчиняться дисциплине. Ясно?

5

Не повезло нам и на второй день, и на третий в наших поисках «пикейних» одеял. Но я не очень унывал. Напротив. Постепенно, с каждым прочитанным документом, у меня росла уверенность, что хищение совершено не без помощи кладовщика Фадяшина. Он мог в сговоре с одним из работников гостиницы, имеющим доступ к печати и штампу, сфабриковать подложные документы и выдать по ним сообщнику одеяла и скатерти. Убедительно? — думаю. И сам себе отвечаю: убедительно. Подходят «приметы» Фадяшина к приметам преступника, выжатым нами с Марией Федоровной из фальшивок? Подходят. Подписи должностных лиц ему известны. Нумерацию нарядов и места расположения гостиниц знает. Знает и порядок оформления документов. Если же ко всему этому прибавить, что вещи выданы без проверки паспорта, то получается вполне сносный следственный пейзаж.

А тут и Мария Федоровна масла в огонь подлила.

— Знаете, — говорит, — я вот что подумала: а ведь женщина-то эта, Антипова, наверняка должна была знать, что одеяла есть на складе. В доверенности у нее паспорт указан неправильно, и она рисковала: у нее могли попросить паспорт. Правда?

— Правда.

— Ну вот, а если б одеял не оказалось, пришлось бы ей прийти снова и рисковать во второй раз… Не все же кладовщики такие ротозеи, как этот Фадяшин…

Изложено немного путано, но мысль верная. В практике редко случается, чтобы преступник делал вторую попытку совершить хищение там, где первая сорвалась.

Приплюсовал я это соображение ко всем остальным, и версия с Фадяшиным показалась мне довольно-таки правдоподобной.

Рассказал о ней Марии Федоровне. Выслушала.

— Здо́рово! — говорит. — Прямо как на ладони. Ну и здо́рово же, Сергей Саныч! Ой и молодцы же мы!

— Молодцы, да не совсем.

Осторожничаю. Но Мария Федоровна уже понеслась.

— Да что вы! — восторгается. — Да я бы на вашем месте, Сергей Саныч, сегодня же обыскала его квартиру. Пока не поздно. Не понимаю, почему вы медлите? Ждете, чтоб он скатерти и одеяла продал?

Признаться, я и сам об этом думал. И даже казалось мне, что я чрезмерно осторожничаю и напрасно тяну — ведь Фадяшин, окажись он вором, наверняка постарается побыстрее сбыть с рук похищенное. И сам себе возражаю. Ну а что, думаю, если версия все-таки ложная? Придешь ты к человеку, перевернешь у него дома все вверх дном, а потом письменное извинение посылать: простите, дескать, уважаемый?..

Нет, рано идти к Фадяшину с обыском. Рано.

Однако отказаться от версии оснований тоже не было. Дал я поручение установить связи Фадяшина, принял еще кое-какие меры и решил выждать несколько дней. Все, думаю, решат ответы. Окажется среди друзей кладовщика работник одной из гостиниц — прибавится к моей версии новое звено. Установят, что Фадяшин в последнее время живет не по средствам — приплюсуем еще одно. Тогда и разговор будет другой.

Но Мария Федоровна не успокоилась. На пятый день бесплодного нашего сидения над пыльными папками пустила она в ход несколько неожиданный козырь.

— Помните, — спрашивает, — вы назвали Фадяшина божьей коровкой? Помните, Сергей Саныч?

— Предположим, — говорю.

— Здорово вы угадали. Он такой и есть — маленький, тихонький, и голосок писклявый. Настоящая божья коровка.

— Стоп, — говорю. — А вы откуда эти подробности знаете?

А сам думаю: час от часу не легче, что она там накуралесила?

Рассказывает. Сухо так, словно не она, а я перед ней виноват. Ей, видите ли, кажется, что я иду по слишком сложному пути, не уделяю должного внимания личности предполагаемого преступника, а поэтому она решила предпринять самостоятельный шаг и вчера побывала на складе, где работает Фадяшин, — благо склад находится через квартал от треста, и она успела уложиться в обеденный перерыв. С Фадяшиным она не говорила, просто постояла в сторонке, наблюдая за ним, и в результате такого визуального наблюдения установила, что он похож на божью коровку и вдобавок, по ее мнению, человек противный и нудный.

— Все? — спрашиваю ледяным тоном.

Оказывается, нет. На складе ей долго пробыть не удалось, так как там начинался обеденный перерыв, и Фадяшин вместе с двумя другими кладовщиками пошел в столовую.

— И вы?..

— Пошла за ними. И очень интересные вещи узнала, так что не жалею. Фадяшин, оказывается, на-днях выиграл пятьсот рублей по трехпроцентному займу. Сам хвастался… Но скупой он ужасно. Знаете, чем он своих товарищей с выигрыша угостил? Ни за что не догадаетесь! Купил им по стакану киселя!..

Сказала, и радуется своей наблюдательности. Вот, мол, я какая!

Выложил я ей тут все, что о ней думаю. Сказал, что за следующую выходку буду требовать для нее взыскания, объяснил в популярной форме некоторые азбучные истины — о пользе дисциплины и тому подобном, а сам чувствую: нет у меня сил и желания сердиться по-настоящему. Провинилась она, конечно, но и я хорош — сразу усадил девушку за всякую там канцелярию. Я, положим, привык иметь дело с разными фактурами и отвесами, а ей, с ее-то подвижностью и темпераментом, каково корпеть целый день в моей компании в пыльной комнатушке, куда солнце заглядывает только по недоразумению? Так у кого хочешь вкус к работе можно на всю жизнь отбить.

А кроме всего прочего, смягчило меня ее сообщение о выигрыше. Пятьсот рублей. Прикинул я про себя: половина похищенного как раз стоит около пятисот рублей. Что ж, думаю, пожалуй, можно и этот факт занести Фадяшину в пассив. Прием с выигрышем, конечно, не ахти как нов, но от Фадяшина особой оригинальности ожидать и не приходится — с накладной тоже не слишком остроумно сработано.

Пока я размышлял таким образом, позвонил управляющий трестом.

— Вы меня, — говорит, — о новостях просили уведомлять. Так вот, если интересуетесь, Фадяшин деньги выиграл по облигации, насколько мне известно, крупную сумму.

— Знаю. Спасибо.

— Знаете?.. Впрочем, я и не сомневался.

Повесил я трубку и думаю: видимо, не такая уж он божья коровка, этот Фадяшин. Задаст нам работы.

В принципе трюк с облигацией, хоть и старый, но надежный. Обычно преступник покупает ее через вторые и даже третьи руки, а то и просто подлавливает у окошечка сберкассы какого-нибудь обладателя попавшей в тираж облигации и сговаривается с ним. Что греха таить, встречаются изредка неустойчивые люди, которым и выигрыша мало — рады лишние полсотни получить. Так сказать, отступных. Этим преступники и пользуются.

Так вот, если Фадяшин свою «счастливую» купил, то из этого можно сделать два вывода. Первый — следует немедленно начинать поиски прежнего ее владельца. Второй — вещи, похищенные на складе, Фадяшин продал. Да, думаю, судя по всему, дал ты, Сергей, маху. Зря отложил обыск.

Грустным был для меня тот день. К вечеру осмотрели мы последние папки из нашего запаса и ничего интересного не нашли.

Закурил я, отодвинул от себя последнюю папку и смотрю в окно. Ни о чем думать не хочется. Устал.

Мария Федоровна тоже устала, однако виду не подает. Гордая.

— Ошиблись мы? — спрашивает.

— Ошиблись, — говорю.

— В чем?

— Не знаю.

Но ведь в чем-то я ошибся. Моя вторая версия о работнике гостиницы построена на «пикейних» одеялах, на том, что найдем мы документ с такой же ошибкой. И вот не нашли. Всю двухквартальную отчетность с января по июнь, да еще июльские документы просмотрели. Напрасно.

Значит, остается Фадяшин.

6

И все-таки на другое утро я не утерпел — опять поехал в трест, ибо вспомнилась мне перед сном одна маленькая подробность из разговора с Марией Федоровной. Пустяковый такой на первый взгляд фактик. Мнимая Антипова обязательно должна была знать, есть ли на складе одеяла и скатерти.

В свое время фактик этот я оценил как слабенькое, но все-таки косвенное доказательство участия Фадяшина в хищении. Словом, оценил его в связи с Фадяшиным — и только. А теперь я попробовал рассмотреть его с другой точки зрения: а не наведет ли он нас на след нужных документов?

Предположим, сказал я себе, что пикейные одеяла бывают на складе редко. Предположим, что завезли их в самое последнее время. Вывод? Мы искали не там, где нужно. Не январские накладные должны были нас интересовать и не июльские, а только августовские, в которых могло быть слово «пикейние». Подложные документы датированы двадцать четвертым числом. Значит, осматривать нужно наряды, выданные несколькими днями раньше.

Марии Федоровне я ничего объяснять не стал, а просто предложил опять поехать со мной в трест. Поморщилась, не заметно так, но поморщилась.

— Упорный же вы, — говорит.

— Что поделаешь, — отвечаю. — Специальность такая.

Забрались мы в наш кабинетик, принесли мне нужную папку, разделили мы материалы пополам, и сидим каждый над своей стопочкой. Я курю, а Мария Федоровна конфетки сосет.

— Хотите? — предлагает.

Я отказываюсь: не люблю, мол, сладкого.

— Напрасно, — говорит. — Очень вкусные… Ой!..

— Ну вот, — говорю. — Дохвалились. Разве можно говорить и есть одновременно? Эх вы, лакомка.

Откашлялась Мария Федоровна, посмотрела на меня с каким-то странным восторгом и протянула мне один из документов.

— Нашли! — кричит. — Честное слово, нашли! Сергей Саныч, миленький, я нашла! Вот же она, эта накладная!

Я и сам уже вижу: написан документ характерным таким почерком с наклоном влево, тем самым почерком, что я и среди тысячи других различил бы. А к накладной приложена доверенность номер 13 от 9 августа на получение трех «пикейних» одеял завхозом гостиницы № 4 Степанцевым Сергеем Поликарповичем.

За эти несколько секунд мой поколебавшийся было авторитет возрос в представлении Марии Федоровны до совершенно умопомрачительных размеров. Даже голос у нее изменился — робкий стал. Просит:

— Расскажите, как вы догадались?

Объяснил. Разочаровалась.

— Так просто?

Но тут же сама себя утешила:

— Говорят, все великое всегда просто.

— Так то великое, — говорю. — А это — рядовой случай.

Составили мы с Марией Федоровной постановление о выемке из трестовской бухгалтерии некоторых документов, ознакомили с ним управляющего и изъяли из папок штук семь-десять разных накладных и доверенностей под благовидным предлогом выборочной сверки с инвентаризационными книгами гостиниц.

Мария Федоровна сияет, тормошит меня.

— А теперь что?

— А теперь, — говорю, — познакомимся со Степанцевым основательнее.

— Допросим?.. Вот интересно! Но надо же нам с вами план допроса разработать.

— Разработаем, — говорю. — В свое время.

И пошли мы в отдел кадров треста.

Выдал нам кадровик десятка два личных дел, полюбопытствовал, кто же конкретно нам нужен, услышал от меня, что нужны нам разные люди, и отстал.

Сначала мы, разумеется, для видимости прочитали несколько ненужных нам автобиографий и листков по учету кадров, причем Мария Федоровна попыталась было выудить заранее степанцевское дело из общей кучи, но, встретив мой взгляд, присмирела, и, наконец, раскрыл я обложку интересовавшей нас папки.

Открыл и сижу любуюсь фотографией Степанцева Сергея Поликарповича — неполного тезки своего и будущего знакомца. Внушительный мужчина. Лоб этакой благородной формы, могучий нос, широкий подбородок. Одет в гимнастерку с отложным воротником, над левым кармашком — заборчик орденских планок. Заслуженный, на вид, гражданин.

А вот и биография. Из бедняцкой крестьянской семьи, родители в настоящее время — колхозники, окончил семилетку, художественное училище, потом воевал. Вот только где воевал — не пишет. Коротко сказано и неопределенно: «На фронтах Великой Отечественной войны».

Все это характерным таким, выработанным почерком изложено, а потом сплошь идут одни перечисления мест работы: служил там-то, перешел туда-то, зачислен на такую-то должность. Должностей многовато, и все не по специальности — бригадир стройучастка, счетовод лесозаготовительной станции, завхоз художественного училища, последние два месяца работает в гостинице № 4. Словом «художник».

Взялись мы с Марией Федоровной за трудовую книжку, а тут как раз начальника отдела кадров куда-то вызвали по телефону. Покосился он на нас с подозрением, прикинул, видно, мысленно, насколько можно нам доверять, и с некоторой нерешительностью удалился.

— Слава богу, — говорю. — Дело есть, Машенька. Бегите в бухгалтерию и возьмите у них официальную справку о том, кому и под какими номерами выдавались наряды-накладные с двадцать третьего по двадцать пятое августа. Лады?

— Лады! Я мигом.

Убежала, а меня опять потянуло к фотографии Степанцева: приглядываюсь к ней. Нет, думаю, это не божья коровка. Это волк, волк-одиночка. Кротости на его физиономии и днем с огнем не найти…

Вернулась Мария Федоровна, положила передо мной, удивленным ее оперативностью, бумажку и ждет похвалы. Сказал я «спасибо», взял справку, читаю: «23 августа выданы наряды №№ 2099–2114… Наряды №№ 2110–2112 переданы гостинице № 4…». Иными словами, той самой, где столь плодотворно трудится малопочтенный «художник».

А Мария Федоровна спрашивает:

— Значит, Фадяшин на самом деле деньги выиграл?

— Выиграл, наверное, — отвечаю. — Мало ли народу выигрывает?.. Но, конечно, нам надо тщательно проверить, не причастен ли все-таки Фадяшин к этому хищению.

7

Доложили мы с Марией Федоровной итоги своих изысканий прокурору. Выслушал он мои соображения в той части, что, получив наряд с номером 2112, Степанцев мог предположить, что следующий, 2113-ый, будет выписан 24 августа, согласился с этим, отметил, что автобиография Степанцева во фронтовом своем разделе выглядит неубедительно, и санкционировал обыск. Дождалась-таки Мария Федоровна своего часа.

На следующее утро пришла она в прокуратуру бледная. Под глазами круги, нос не напудрен. Ясно — плохо спала ночью.

Ходит по комнате, как неприкаянная, песенку какую-то пробует петь.

— Да вы успокойтесь, — говорю.

— А я и не беспокоюсь, — отвечает.

Дождались мы следователя Петю Комарова, которому прокурор поручил обыскать квартиру Степанцева, договорился я с ним о связи и прочих частностях, взяли мы с Марией Федоровной следственный чемодан и поехали с ней в гостиницу к Степанцеву.

У входа в гостиницу встретил нас местный участковый с понятыми и конспиративным шепотком доложили:

— Здесь он.

Мария Федоровна побледнела. Подействовала на нее таинственность сообщения. Проинструктировал я всех и вошли мы в подъезд — Мария Федоровна впереди, за ней участковый с понятыми, а я в арьергарде.

Спрашиваю у портье:

— Где нам найти завхоза?

— Степанцева?.. Да вон он, слышите?

Слышу. Несутся вниз по лестничным пролетам этакие увесистые, басистые фразы. Словно гром где-то грохочет.

— Безобразие! — слышу. — Разгильдяйство! Уволить вас за это нужно без выходного пособия!

— Ишь ты, — говорит портье. — Ишь ты, как стружку снимает. Тут у нас одна горничная пылесос испортила, так это он ее чистит. Боевой работник!

А бас тем временем октавой ниже взял:

— Стыдитесь, Петрова. Разве можно так преступно относиться к народному достоянию?..

И всё в таком роде.

Поднялись мы на два этажа и видим такую картину: стоит на лестничной площадке зареванная девчонка в белой наколке, а над ней, как колосс, высится здоровенный дядя с красной от праведного гнева физиономией.

— Вы, — спрашиваю, — Степанцев?

— Я, — отвечает и смотрит на меня глазами, еще не остывшими от негодования. — Откуда? По делу?

Коротко так спрашивает, с командирскими интонациями.

— По делу, — говорю.

— Подождите. Я занят.

— У нас тоже важное дело.

Покраснел он еще больше.

— Товарищ, вы что, не видите? Я занят. Русским языком говорю: за-нят.

Тут участковый вмешался (он стоял позади всех, и Степанцев его сначала не видел).

— Да что ты, — говорит, — Сергей Поликарпыч, разъяряешься? Сказано же тебе: по важному делу.

Сменил Степанцев гнев на милость. Цыкнул еще раз на горничную, приказал ей зайти к нему попозже для объяснения и направился вместе с нами в свой кабинет.

Вошли.

— Чем, — спрашивает, — обязан?

Предъявил я ему постановление об обыске. Прочел. Внимательно. С первой до последней строчки. И даже в лице не изменился.

— Ерунда, — говорит. — Тут какая-то путаница, граждане. Впрочем, ищите.

Обыскал я его самого, и занялись мы осмотром ящиков письменного стола и иных канцелярских бумаговместилищ.

Часа три искали. Безрезультатно. Хоть бы пустой бланк накладной попался, хоть бы пустяковина какая-нибудь. Ничего.

Степанцев сначала смирно сидел, не вмешивался, но под конец повеселел, по комнате походил и вежливым тоном порекомендовал мне поискать еще под паркетом.

— Поищу, — говорю. — Спасибо за информацию.

Позвонил Комарову на квартиру Степанцева, но и Комаров ничем меня не порадовал.

— В комнате пусто, — говорит. — Последние щели досматриваем. А у вас как?

— Примерно так же, — отвечаю.

А Степанцев к тому времени окончательно осмелел:

— И долго, — спрашивает, — будет длиться эта комедия? Учтите, я обжалую ваши действия!

И шагает из угла в угол. Размашисто шагает, понятых чуть ли не к стене прижал. Прикрикнул я на него слегка. Угомонился. Встал рядом с одним из понятых, почему-то скользнул взглядом по его карману, и улыбается иронически, чувствует себя победителем.

Что же, думаю, хорошо ведь смеется тот, кто смеется последним. Не рано ли вы, почтенный, в иронию ударились?

— Товарищ, — говорю понятому. — У вас что в левом кармане пиджака лежит?.. Нет, нет, вы доставать подождите. Вспомните сначала, что именно.

Задумался понятой.

— Платок там, — говорит. — Ключи еще.

— А бумаг нет?

— Нет.

— Ладно, — говорю. — Выньте все из левого кармана. Только если обнаружите у себя бумаги, то постарайтесь взять их за самый уголок.

Полез понятой в карман (осторожно, словно там мина лежит) и достает небольшую такую пачечку бумажек. Ту, которую мы искали и которую Степанцев с самого начала ему в карман подложил. Наверно еще по дороге в кабинет. Старый прием.

— Ну, вот, — говорю. — А вы, Степанцев, предлагали паркет ломать.

Посмотрел он на меня в упор.

— Демагогия! — кричит. — Я эти документы впервые вижу. Вы их сами состряпали.

— Возможно, — говорю. — Но вот отпечатки ваших пальцев на бумаге состряпать мы не могли. Понимаете, Степанцев? Бумаг-то вы этих не трогали?… Трогали или нет?

— Н-нет…

— Вот и хорошо. Значит, если на них окажутся отпечатки ваших пальцев, то…

— Ясно! — говорит. — Вы меня не агитируйте. Не маленький. Окажутся — тогда и поговорим!

Выдержанный оказался «художник». С крепкими нервами. Не разволновался он и тогда, когда позвонил Петя Комаров и сказал, что нашел у него в кухне на дне мусорного ведра кустарное клише с цифрой семь и листок с образцами подписей начальника отдела снабжения треста и бухгалтера.

Вместе с найденными нами чистыми бланками доверенностей, украшенных штампами и печатями с той же семеркой, и тремя незаполненными нарядами-накладными коллекция выглядела достаточно полной и даже богатой. Я на такую и рассчитывать не смел.

— Кстати, — говорю, — скажите мне, Петя, как зовут жену Степанцева?

— Зоей Ивановной.

— А фамилия?

— Антюхина.

Вот и еще один штришок. «Антипова — Антюхина». Она, выходит, и получала вещи со склада. И рисковала немногим — фамилии похожие, всегда можно сослаться, что в документе просто описался кто-то.

Составили мы с Марией Федоровной протокол, посмотрели друг на друга и улыбнулись: всё, можно ставить точку.

8

Сознался Степанцев. Убедила его экспертиза. Факты убедили. А вместо фронта пробыл он всю войну в местах достаточно отдаленных, где отрабатывал государству долг за предыдущее хищение. Предъявили мы ему справку из соответствующего органа, провели очную ставку между ним и его женой и — разошлись. Фадяшин же не был с ним в сговоре — это мы установили совершенно точно.

И вот мы с Марией Федоровной взялись за обвинительное заключение, а Степанцев, вероятно, стал готовиться к знакомому ему по прежним дням путешествию в некие места.

Напоследок прочитал я Марии Федоровне маленькую мораль.

— Вот, — говорю, — голубушка, что значит аккуратность. А вы сразу же хотели к Фадяшину с обыском идти. Поспешили бы мы с вами на собственные головы… Я, если хотите знать, в этом деле считаю нашей с вами заслугой то, что за исключением управляющего ни один человек в тресте и в гостинице до самого обыска не знал, кто мы с вами такие. Потому-то и свалились мы на Степанцева, как первый снег — неожиданно.

Вспыхнула Мария Федоровна.

— Да, — говорит. — В общем-то оно так… Но все-таки в бухгалтерии, возможно, догадывались…

— О чем?!

— Это я виновата. Они меня спросили, как проводить счета по контокоррентной книге, а я не знала… Но они не обо всем догадались! Я им сказала, что вы из министерства, а я — ваша племянница, что просто так помогаю вам, для практики. Сказала, будто вам одному трудно, потому что вы человек пожилой. Даже в некотором роде старый уже.

— Спасибо, — говорю, — за комплимент.

И остро так почувствовал, образно говоря, бремя лет на плечах. Пятьдесят три было мне тогда. Немало. Действительно, почти старик.

Впрочем, особенно огорчиться я не успел. Кстати или некстати вызвало меня начальство, усадило в кресло, угостило папиросой и…

Словом, хоть и здорово поубавилось сейчас работы по нашей специальности, но на пенсию выходить рановато. Служим.

Максимум внимания

1

Убийство!

Явление из ряда вон выходящее. Когда же совершают его среди бела дня, на лестнице густонаселенного дома, в двух шагах от отделения милиции, то это уже даже не чрезвычайное, а сверхчрезвычайное происшествие. Поэтому, передавая мне дело, прокурор предупредил:

— Прошу проявить максимум внимания. Будете работать бригадой. Вы руководитель.

— Ясно, — говорю.

— За Корзухиной присмотрите, чтобы не горячилась.

С тем и отпустил.

Собралась наша бригада — Корзухина Мария Федоровна, теперь уже не стажер, а полноправный следователь, Петр Андреевич Комаров, иначе — Пека, и я. Ждем, когда приведут Акимова. Разместились в моих апартаментах и покуриваем, мозгуем, как быть. То-есть мы с Пекой курим, а Мария Федоровна только страдает от этого. Морщится, но не решается сделать выговор — знает, что табак нам с Пекой вроде как бы помогает работать.

Убийство совершено днем, прошло всего несколько часов, а материалов уже целая гора. Тут и рапорт участкового уполномоченного, и первые протоколы допросов свидетелей, уже составленные Комаровым, и еще не просохшие фотографии места происшествия и трупа, и показания задержанного. А суть-то вся укладывается в несколько строчек из рапорта участкового: «12 июля с. г. около 13 часов на лестнице дома 10 по Горбатой улице во время ссоры с гражданином Потаповым, возникшей на почве квартирных скандалов, гражданин Акимов нанес ему несколько ударов по шее, от которых Потапов тут же скончался». Сухо. Просто. Без эмоций. И уведомление соответствующее приложено из отделения, что гражданин Акимов А. Г. содержится под стражей в камере предварительного заключения. В особой упаковке — вещественное доказательство: латунная гирька, найденная в кармане Акимова.

Молчим. Мария Федоровна по обыкновению немного нервничает. Не выдержала:

— Да, — говорит. — Подумать только — кулаком убил. Какой же он, этот Акимов, должно быть, здоровяк. Настоящий громила. Я его, знаете, ясно так себе представляю: огромного роста, кулаки, как арбузы. Как живого вижу.

Тут Пека зашевелился. Перебил кротким таким тоном:

— Завидую. Такие способности ни за грош пропадают. Надо прокурору доложить, что у нас ясновидящая объявилась — пусть порадуется.

Заспорили.

— Стоп! — говорю. — Слушай, бригада, мою команду. Отставить споры, переходим к делу.

Первым Пека спохватился:

— Есть!

— Свидетелей ко мне вызвал?

— Так точно, товарищ комбриг!

— Не паясничать! Что-то вы, друзья мои, развеселились. Не ко времени.

Посерьезнели… Мелочь, конечно, но важная — настроение следователя перед допросом.

2

Если из двух, вошедших в мой кабинет — Акимова и милиционера, — кто и походил на нарисованный Марией Федоровной портрет, так это был милиционер. Рослый, широкоплечий, угрюмый.

А Акимов как раз оказался вполне обычным двадцатишестилетним парнем — не очень высок, но и не низок, не худ и не толст. Белобрысый. В аккуратном таком пиджачке, с аккуратной латочкой на локте — искусно очень заштопано, в цвет, в рисунок. Сразу чувствуются любящие руки. Не могу сейчас сказать точно — почему, но именно эта латка, при всей ее незаметности, бросилась мне в глаза. И лишь потом разглядел я лицо Акимова. Как оно выглядело в иное время — не знаю, однако сейчас вид у него был весьма неприятный, почти разбойничий какой-то, наверное, из-за громадного синяка под правым глазом.

Сел. Руки за спиной держит. Ни на кого не смотрит.

— Здравствуйте, — говорю, — Акимов.

Вздрогнул. Напрягся. Скулы побелели. Видно, что чувствует на себе взгляды четырех пар глаз. Три пары принадлежат нам — Пеке, Машеньке и мне, а четвертая — милиционеру, который плечом подпирает дверной косяк и буквально сверлит глазами акимовский затылок.

— Вы что ж, — продолжаю, — дар речи потеряли?

Сказал и сам чувствую: не то. Совсем не то! Не будет он отвечать, если разговаривать с ним в таком тоне и в такой компании. Получается, что мы одним этим скоплением своим его запугиваем.

Подмигнул я незаметно Пеке, скосил повыразительнее глаза в сторону конвоира и уткнулся в первую подвернувшуюся под руку папку. Делаю вид, что страшно занят. Слышу: прокашлялся Пека.

— Можете идти, — говорит он милиционеру. — Подождите в коридоре.

Вышел конвойный, а Акимова вроде бы совсем пришибло. Съежился, голова в плечи ушла, смотрит на кончик ботинка. О чем-то своем думает. О чем?

Задал ему Комаров положенные вопросы, получил ответы — короткие, едва внятные: Акимов Анатолий Григорьевич, женат, не судим, беспартийный, токарь и так далее. Записал все это Пека и спрашивает:

— Ну, Акимов, как было дело?

Молчание.

— Знаете, в чем вас обвиняют?

Молчание.

— Ну что ж вы, Акимов?

Молчание. И вдруг слышу всхлипывание. А потом — плач. Горький такой, совсем детский плач. Будто обидели несправедливо мальчишку или бросили одного в темном пустом поле, и стоит он, напуганный и одинокий, не зная, куда идти и где искать помощи.

Посмотрел я на Пеку и говорю деловым тоном:

— Петр Андреевич, нам с вами ровно в шесть к прокурору. Не оторветесь ли на минутку? Сейчас уже без трех минут шесть.

Понял.

— Конечно, — говорит.

Вышли мы с ним в коридор. Спрашивает тихо:

— Ну, что?

— Ничего, — говорю. — Дай ему успокоиться. Пусть посидит с Машей наедине несколько минут. При ней одной он постарается взять себя в руки — все-таки мужчина…

Позвонил я из другого кабинета начальнику отделения милиции и попросил его не помещать Акимова в общую камеру.

Вернулся в нашу комнату, сел в свой угол. Слушаю. Смотрю. Понемногу налаживается дело. Акимов больше не плачет, руки из-за спины вынул и отвечает на пекины вопросы. Скажет слово и тут же поглядит на Марию Федоровну: как она? А она кивает ему, как знакомому, рукой подбородок подперла — сплошное внимание.

— Ну, — говорит, — Толя, а дальше что? Вы только не торопитесь, вспомните, пожалуйста, все, что можете. Хорошо?

— Хорошо, — отвечает. — Я постараюсь…

Словом, потихоньку, полегоньку вырисовывалась перед нами следующая картина. После демобилизации из армии Акимов вернулся на свой завод и освоил специальность токаря. До армии он был разнорабочим. На днях сдал экзамен на очередной разряд. Так что работой он вполне доволен. Дома тоже все хорошо. Два месяца назад женился (вот она откуда, латочка эта!), прописался на площади жены, Кати своей, и зажил, не чуя беды. И все бы отлично, если б не Потапов, сосед. Любил он при жизни выпить, Потапов этот. Напьется и буянит. Трезвый — тихий, а пьяный — самый что ни на есть отчаянный скандалист. Все его боялись. Приходилось Анатолию, как главной мужской силе в квартире, его утихомиривать. Справлялся кое-как. С помощью соседей. А вот сегодня так получилось: Катя — на службе, соседи — кто где, Анатолий к смене готовился. Собрался ехать на завод, вышел на лестницу и столкнулся с пьяным Потаповым. Сначала мирно поговорили, а потом поругались… Короче, ударил Потапов Акимова по лицу. И получил сдачи. Свалился и не встал больше.

Все это, разумеется, узнали мы не сразу. И не так связно. Да и вообще связи в его показаниях, пожалуй, не было никакой. Зато неясностей — сколько угодно. Не очень убедительной мне показалась эта его версия со смертью от удара кулаком. Приходилось мне, конечно, в книгах читать, что таким манером и быков убивали, но убивали-то богатыри. А тут сидел передо мной обыкновенный паренек и клялся с испуганными глазами, что ударил он покойного всего один-разъединственный раз. И убил.

Вижу я, что и Пека сомневается.

— Голой рукой ударили? — спрашивает.

— Рукой.

— И ничего в ней не было? Кастета, например?

— Ничего. Честное слово, ничего! Поверьте же мне, правду говорю…

И хочется мне ему верить, да не могу.

— Всё рассказали? — спрашиваю.

— Всё…

— Верно, что не судились? Учтите, проверим.

Запнулся.

— Верно…

Ладно, думаю, не будем настаивать. Как-нибудь и без его помощи установим, что надо. Подал я Комарову условный знак, чтобы кончал допрос, и снова уткнулся в свою папку.

Увел Акимова конвойный, а мы заспорили. Мария Федоровна чуть ли не защищает Акимова.

— Верю я ему, — говорит.

Пека хмыкает.

— На основании чего, собственно?

— Интуиция подсказывает.

— Интуицию, — говорю, — в дело не подошьешь. Факты давайте. Есть у вас факты? Нет? Тогда отставим интуицию. На неопределенный срок.

Так, споря, выработали мы несколько версий. В том числе и такие: убит Потапов гирькой на почве ревности, или из мести, или из хулиганских побуждений. Версии были разные, но гирька фигурировала во всех. И первую из них — о ревности — поручили мы заботам Марии Федоровны.

3

Прошли сутки, вторые, и кое-что стало на свои места. Много людей перебывало у нас в прокуратуре; одних мы вызывали повестками; другие являлись, как это часто бывает, по собственной инициативе. К числу последних принадлежала и Катя, жена Акимова.

Пришла она, повторяю, без вызова, просидела чуть не весь день в коридоре на диване и так бы, наверно, и ушла, не решившись постучаться в дверь кабинета, если б случайно не обнаружила ее, зареванную, наша Мария Федоровна. Привела она ее ко мне, отпоила водичкой, обласкала, как могла, и понемногу втянула в разговор.

Минут этак двадцать толковали они о чем-то шепотком, потом, слышу, перекинулась у них беседа на Акимова. Шуршат, как мышата, возле окна.

Под конец громко заговорили. Задала Машенька какой-то, по всей видимости, не слишком деликатный вопрос и нарвалась на отповедь.

— Да вы что?! — слышу. — Да как вы такое подумали?.. Да я бы Потапова этого утюгом бы огрела!..

Вообще-то она, Катя, на вид не очень боевая — тоненькая, совсем еще девочка. А тут прямо-таки, как вихрь, — колотит кулачком себя по коленке, стаканчик с карандашами опрокинула — не заметила даже.

— Предложение, — говорит, — он мне делал. Все знают. Но это же еще до Толи было! Два года назад… А чтоб потом… Да я б кипятком его ошпарила, вот что!

Вскочила и — тук, тук, тук — к двери. Еле успела ее Мария Федоровна перехватить. Взяла под руку, утешает:

— Честное слово, Катюша, ты меня не поняла. Я же тебя не хотела вот ни на столечко обидеть. Ну, пожалуйста, успокойся.

А та опять в рев. Выплакалась в платочек, высморкалась; увидела, что карандаши на полу валяются, присела на корточки, собрала. Покраснела.

— Извините, — шепчет, — я нечаянно.

И смешно мне на нее смотреть и грустно. Смешно — потому что выглядит забавно; косички растрепались, глядит на меня виноватыми глазами — школьница да и только. А грустно — ибо знаю я то, чего она не знает. И если все, что мне известно, — правда, то суждено ей в двадцать лет остаться ни женой, ни вдовой…

Поставила она на место стаканчик, встала и говорит:

— Совсем забыла: ведь я по делу… Мне к Оленину надо.

— Я, — говорю, — Оленин.

— Ой!.. Извините… Вы на меня не сердитесь, что я к вам пришла? Мне в отделении сказали, что через вас можно Толе записку передать. Правда?

— Правда, — говорю.

— Вот она… Это очень, очень важно. Вы, пожалуйста, поймите. Там ничего плохого нет. Только очень важное для него и меня.

А для нас? — думаю. Взял я у нее записку, просмотрел и говорю:

— Передам.

Опустила голову и, не прощаясь, пошла к двери. Не плачет. Ресницы вздрагивают, но не плачет. Ушла.

В столе у меня лежит справка. Утром получил. И в справке сей записано черным по белому, что Акимов Анатолий Григорьевич в пятьдесят восьмом году осужден народным судом к одному году принудительных работ за пьяную драку. Факт этот Акимов от нас скрыл. И вот является жена Акимова и просит передать ему записку, в которой сказано помимо прочего: «Не надо скрывать, что тебя судили, скажи об этом честно». Как я сие должен расценить? Пока только так: жена сообщает мужу, что в его положении бессмысленно скрывать биографические изъяны.

Судебномедицинский эксперт на поставленные Комаровым вопросы дал ответ, что «кровоизлияние под мягкую мозговую оболочку гражданина Потапова произошло от очень сильного удара в верхнюю часть шеи сзади каким-либо тупым твердым предметом». Предметом, а не кулаком.

Потом из допросов свидетелей выяснилось, что Потапов в свое время ухаживал за Катей и она будто бы даже собиралась выйти за него замуж, да раздумала — пристрастие Потапова к водочке ее отпугнуло. Отношения у них с Потаповым сохранялись довольно странные — Катя уже познакомилась с Акимовым, однако продолжала ходить с Потаповым в кино и на танцы.

В таком вот клубке и приходилось нам разбираться. А если ко всему прочему прибавить, что у Акимова изъяли пятисотграммовую латунную гирьку, то, объективно говоря, положение складывалось не в пользу Акимова.

Появился Пека.

— Разрешите, — говорит, — доложить, товарищ комбриг?.. Можете записать Акимова в кандидаты на долгую отсидку. Нашли отпечатки его пальцев на гире. Правая рука. Три пальца. Мамаша жены Акимова утверждает, что гирю использовали как пресс для бумаги и из комнаты не выносили. А нашли ее, как вы знаете, в его кармане… Что вы, товарищи, молчите?

А что скажешь? И так скверное положение у Акимова, а после пекиных новостей и совсем уж стало отвратительным. Как ни кинь, а косвенно подтверждалась версия о ссоре на почве ревности. Штришок за штришком ложились в ряд. Скрыл судимость. О прежних отношениях жены и покойного не мог не знать. Говорит, что ударил кулаком, а экспертиза утверждает, что ударил тупым предметом. Гирька вот нашлась совсем не там, где лежала в обычное время. Факты…

А в противовес им нет ничего. Или почти ничего… Приезжали ко мне товарищи его по цеху. Плохого не сказали, но и особенно хорошего тоже не принесли. Мало, говорят, его знаем, а так — парень спокойный, тихий. Водки в рот не берет, хотя во всем остальном человек компанейский… Соседи, так те определенно на стороне Акимова. В один голос твердят, что ни с кем он не ссорился; наоборот — помочь всегда всем был готов, и с Потаповым вроде бы уживался мирно.

Таков акимовский актив. Решил я запросить характеристику на него из части, где он служил, но уже когда писал запрос, подумал, что вряд ли прибавит он что-нибудь новое к делу.

Подошла ко мне Мария Федоровна, руку на плечо положила и тихонько спрашивает:

— Что, плохо? Плохо для Акимова, а? Скажите же, Сергей Саныч, миленький…

— Плохо, — говорю.

Отошла. Села бочком на стул, губы кусает.

— И все-таки, — говорит, — что-то здесь не то! Не было здесь ревности. Не в ней суть. Фактов у меня нет, но сердцем чувствую: если и лжет нам Акимов, то не в главном.

Что ж, думаю, примем во внимание и твое сердце. Хотя это и не аргумент, но вообще интуицию со счетов сбрасывать я не намерен. Ведь что такое — интуиция? Образно говоря — умение видеть второй план какого-нибудь явления. Не только оболочку, а сквозь нее — ядро. Именно — сквозь нее… А пока, думаю, допросим еще раз Акимова. В свете новых данных.

4

Привезли Акимова. И опять полезла мне в глаза латка эта на левом рукаве его пиджака. И хочу, да не могу не глядеть на нее. И, представьте, видится в аккуратненьких ее стежках какая-то едва уловимая связь с убежденностью добрейшей Марии Федоровны в отсутствии ревности и прочих отягчающих обстоятельств в поведении Акимова во время драки… Тьфу, думаю, прямо-таки наваждение какое-то! А тут еще вспомнились мне Катины глаза при неловком нашем прощании, и чувствую я, что начинаю размякать. Сидит передо мной убийца, а я, следователь, не ощущаю к нему никакой такой неприязни или брезгливости.

Отвел я, наконец, глаза от этой самой латки, и говорю, придав голосу строго служебную интонацию.

— Скажите, Акимов, чем вы ударили Потапова?

Поднял он на меня глаза, а в них и боль, и испуг, и усталость, и отчаяние, и надежда — черт знает какая гамма переживаний отражена.

— Кулаком, — отвечает.

— Точно помните, что кулаком?

— Точно…

— Подпишитесь, — говорю. — Кстати, зачем вы дома гирьку хранили?

Удивился.

— Гирьку?.. Ах, эту! Мы же ей, — говорит, — бумаги прижимали, на письменном столе…

— В комнате? — спрашиваю.

— Конечно. Она всегда там лежала. Еще до меня…

— Хорошо. Подпишитесь.

И смотрю на него в упор.

— А теперь, — говорю, — объясните: каким образом гирька эта… Вот она, посмотрите… Так вот, каким образом очутилась она после драки у вас в кармане, если лежала, по вашим словам, в комнате?

Пожал Акимов плечами.

— Не знаю… Хотя, постойте… Вот как было: я собрался на работу и вспомнил, что в коридоре полочка, на которой телефон стоит, отстает от стены. Я и прибил гвоздь этой гирькой… И в карман сунул, механически… Правильно… А потом с Потаповым встретился, и мы подрались… А что такое?

— Сейчас узнаете, — говорю. — А пока подпишитесь.

Чтоб не дать ему возможности потом ссылаться на неточности в протоколе, решил я с самого начала давать ему каждый его ответ на подпись.

— Дело, — говорю, — в том, что по заключению экспертизы убит Потапов не кулаком, а тупым предметом. Акт я вам дам для ознакомления. Кроме того, по странному совпадению, гирька в день убийства оказалась не на месте, и эксперты нашли на ней отпечатки ваших пальцев… Не перебивайте!.. При первом допросе вы ни слова не сказали о том, что забивали гирькой гвоздь. Даже о намерении таком не упомянули.

Медленно я все это сказал, и слежу за Акимовым, за лицом его. И вижу, как начинает прыгать у него нижняя губа. Заметно так прыгает. А на шее жилка бьется — часто, сильно. И почти реально увидел я вдруг, как бьется в мозгу Акимова лихорадочная мысль о том, что попался он. Вижу: пытается он справиться с собой, заставить себя успокоиться и — не может. Облизнул губы.

— Всё… — говорит.

— Что — всё?

— Мне, — говорит, — конец…

И смотрит куда-то поверх моего плеча.

— Так чем же, — спрашиваю, — вы ударили Потапова? Отвечайте, Акимов!

Рванулся. Со стула привстал.

— Кулаком! — кричит. — Жизнью вам клянусь, что я его кулаком ударил!.. Врет ваша экспертиза!.. Не хотел я его убивать… Он же меня в глаз ударил, а я его по шее. Ну, чем я вам докажу?!

Прокричал он это и сгорбился. Глаза закрыл. А крик его словно бы продолжает в воздухе висеть. Напряженный, злой крик. С отчаянием… Услышав такой, впору поверить, что не виноват человек… Так-то оно, думаю, так, но мне сейчас не крик твой нужен, а объяснение.

— Добро, — говорю. — И последнее: зачем вы скрыли судимость? Отвечайте!

Отвернулся. Молчит. Злость меня взяла. Эх ты, говорю ему мысленно, ну что ты руки опустил? Неужели не понимаешь, что тебе не молчать, а защищаться надо?

— Хватит, — говорю. — Подпишите протокол и можете возвращаться в камеру. И подумайте получше, что сказать в следующий раз, чтобы опять не провраться.

На этом и закончил допрос.

5

Было что-то не совсем обычное в том, с каким упорством цеплялся Акимов за порочную свою версию об убийстве невооруженным кулаком. Пека побывал у него в тюрьме (к тому времени Акимова перевели туда) и вернулся раздраженный.

— Ну, знаете, — рассказывает, — впору руками развести. Я ему в самой популярной форме изложил теорию о косвенных уликах, и вроде понял он все. Так как же, спрашиваю, будете говорить правду? Отвечает, что будет. Чем, спрашиваю, ударили? Молчит. Так все-таки, чем? Хоть режьте, говорит, — кулаком!.. Прямо из себя меня вывел. Да вы, говорю, понимаете, что запирательство вас не спасает? Вот акт судебномедицинской экспертизы, вот протокол изъятия гири. Они же вас кругом уличают! Так знаете, Сергей Александрович, что он мне ответил? Идите вы, говорит, к чертовой бабушке! И еще кое-что подзавернул, такое, что в протокол не записывается. Я, говорит, правду сказал, и вы на меня не жмите! А судимость, говорит, верно, скрыл — не хотел о прошлом вспоминать…

— Добро, — говорю. — Давай проверять его объяснения. Выноси постановление о назначении новой медэкспертизы. Поставь вопрос: могла ли смерть последовать в результате удара кулаком. А я со своей стороны тоже некоторые меры приму.

Меры мои (громко сказано!) заключались в том, что решил я съездить к Акимову домой. Раньше не было у меня такой надобности, а теперь появилась по ходу дела.

Горбатая улица — не дальний свет; дошел я до нее пешочком по теневой стороне, отыскал дом 10. Дом, каких много — серый, пятиэтажный, старой постройки, с фасада щерятся не то львы, не то гарпии. Во дворе в песочке дети играют.

Лифта нет. Поднялся я на пятый этаж и стою, жду, пока сердце перестанет колотиться. Отдыхаю и думаю: а ведь здесь, на этой самой площадке и был убит Потапов. И стало мне как-то не по себе. Посмотрел я на чисто вымытые каменные плиты, на медные таблички на дверях и пожалел, что не наделена мертвая материя даром речи. Молчат они, единственные свидетели того, что произошло здесь пять дней назад, и никому ничего не расскажут. Жаль!

Позвонил. Открыла мне соседка, узнала (я ее в прокуратуру вызывал), вытерла руки фартуком.

— Заходите, — говорит. — А Катюши нету дома; или вы по какой другой надобности?

— По другой, — говорю.

Впустила она меня, повздыхала, что погода жаркая, водой угостила, а сама так и пританцовывает на месте — не терпится ей узнать, зачем я пожаловал. Стоим мы в передней друг против друга и лицедействуем: она любопытствует, при внешнем полном равнодушии, а я отшучиваюсь и в то же время осматриваю прихожую. Хоть и не был я тут ни разу, но знакома она мне — вот справа тумбочка стоит, вот над ней полочка с телефоном.

— Можно, — говорю, — позвонить?

— Пожалуйста. Звоните на здоровье. Я сейчас свет включу, темновато у нас здесь.

Набрал я первый попавшийся номер, а сам спрашиваю, как бы в шутку:

— А не сорвется ваш телефон с этой вот полки?

— Зачем же, — отвечает. — Она у нас прочно прибита. Почитай лет десять держится.

Сами понимаете, что номер, по которому я звонил, оказался занятым, и пришлось мне с телефоном повозиться еще минут пять. За это время я, будто между прочим, уточнил, что полочка, насколько соседка помнит, ремонта не требовала, и уж во всяком случае за последнюю неделю к ней никто с этой целью не прикасался.

— Хорошо, — говорю. — Если позволите, я запишу все это.

— Пожалуйста…

А у самой вид встревоженный. Всегда почему-то людей беспокоят самые простые вещи, и склонны они видеть в них какую-нибудь тайну. Сами себя заинтриговывают.

Только оформил я все как следует, вошла Катя. Остановилась на пороге. Брови вскинула не слишком дружелюбно.

— Вы?

— Здравствуйте, — говорю. — Я к вам ненадолго. Разрешите?

Пожала плечами и, не глядя на меня, пошла к своей двери. Отперла, пропустила меня, вошла и села на стул. В окно смотрит. И все это молча. А в руках продолжает авоську держать — хлеб там уложен, лук, пакетики всякие: из магазина, наверное, вернулась.

Молчим.

Ладно, думаю, подождем, пока ты остынешь. Стал осматриваться. Комната маленькая, но какая-то очень чистенькая, ухоженная. У двери — половичок. На кроватях белейшие покрывала с острыми складками. Шкаф с зеркалом. В нем стена отражается с висящей на ней фотографией Акимова в военной форме и какой-то грамотой в рамке.

— Ваша? — спрашиваю.

— Толина. За целину.

Вот как? — думаю. Мне об этом ничего неизвестно. И Мария Федоровна не докладывала… Зацепился я за эту грамоту и кое-как расшевелил негостеприимную хозяйку. Поговорили с ней о целине; рассказала она, что был там Анатолий во время службы в армии — помогал убирать урожай; перешли на телефон — в той связи, что, мол, не чинил ли работящий Толя полочку; выяснил, что Катя о полочке ничего не знает.

— А мама ваша где? — спрашиваю. — На работе?

— Мама?..

Посмотрела она на меня и тихо так говорит:

— Маму в больницу отвезли. Сердце… Плакала она очень… После Толиного несчастья… Ночью сегодня и отвезли…

И губу закусила. Потом повернулась ко мне и говорит еще тише:

— Вы ведь по делу пришли? Спрашивайте.

И смотрит на меня строго. Ждет.

Врагу бы не пожелал я такого вот положения, в каком сам очутился. Очень неприятное положение. Пришел в дом, где вслед за одной бедой вторая свалилась, и должен по обязанности своей служебной допрашивать эту вот девушку, которая если и не плачет, так только потому, что стыдится показать себя слабой перед чужим и к тому же враждебно настроенным, как ей думается, человеком.

— Екатерина Степановна, — говорю. — Выслушайте меня, пожалуйста. Пришел я, конечно, по делу, но положение я ваше понимаю и не собираюсь…

— Не надо, — говорит. — Спрашивайте лучше… У меня совсем мало времени. Передачи вот… Толе и маме… Спрашивайте.

— Добро, — говорю.

Быстро, как мог, записал все, что она рассказала мне о полочке, дал ей подписаться.

— Всё? — спрашивает.

— Нет, — говорю. — Можете вы тихонько, без особой огласки, позвать сюда двух человек? Из тех, что не станут болтать — и так ведь, небось, в доме разговоров хватает. Так вот, вы таких пригласите, которые к вам хорошо относятся. И, кстати, дайте мне клещи. Найдутся они в вашем хозяйстве?

— Найдутся… Толины… Я из соседней квартиры Анну Ивановну приглашу. И мужа ее. Они пенсионеры. Можно?

— Можно, — говорю.

Убежала она, а я стал грамоту рассматривать. Заодно и стол оглядел, где в обычное время гирька лежала. Теперь стопка бумаг вместо нее прижата пресс-папье. Отдельно листок лежит — расписание приема передач в тюремной канцелярии. Да, нелегко ей приходится, бедняге.

Вернулась Катя с пенсионерами, объяснил я им, что от них требуется, и под надзором всех троих, а в придачу и любопытствующей соседки, осторожно выдрал из стены два гвоздя, которыми была прибита полочка для телефона. Обставил все нужными процессуальными формальностями, упаковал особым образом гвозди и, отпустив понятых, вернулся в комнату.

— Вот и все, — говорю. — Спасибо, что помогли. Не разрешите ли мне заодно забрать у вас эту грамоту?

— Берите… Может быть, она Толе поможет…

Может быть, думаю. Хотел бы я, чтобы это было так. Спрятал грамоту в портфель и откланялся.

В прокуратуре встретил Пеку.

— А я, — говорит, — только что от эксперта. Со вторым заключением. Пишет, что в данном случае удар кулаком в область шеи не мог привести к смерти. Головой ручается. Такие дела.

6

В тот же день вызвал меня к себе помощник прокурора с докладом по делу Акимова. Выслушал и морщится, как от зубной боли.

— И чего вы тянете? — спрашивает. — Материал собран достаточно полный, приступайте к составлению обвинительного заключения. Напрасно мудрите, товарищ Оленин.

— Так, — говорю. — Спорить не намерен. Встретимся у прокурора.

Вышел из кабинета и едва сдержался, чтобы дверью не грохнуть. Эк, думаю, все у него быстро — раз, раз!

Минут через десять приглашают к прокурору.

Доложили мы прокурору каждый свое, отпустил он помощника, выдал мне очередную папиросу и спрашивает:

— Объясни мне, Сергей, без чинов и формальностей, почему затягиваешь следствие? Я на тебя не давлю, но учти — делом Акимова интересуются в прокуратуре города.

— Знаю, — говорю.

— Я тебя как старый друг спрашиваю, а не как начальник: не ищешь ли ты, брат, сложностей там, где их нет?

— Нет. Посуди сам. Акимов не из той породы, что запираются ради запирательства. Да и принципиально не так уж важно, чем он там ударил — гирькой или кулаком. Свидетелей не было, а значит никто и не докажет, что драка была затеяна с заранее обдуманным намерением убить. Косвенные же наши улики суд сочтет недостаточными для квалификации действий Акимова, как действий с умыслом…

Похмыкал прокурор.

— Всякие, — говорит, — случаи встречаются. Разные причины.

— Золотые, — отвечаю, — слова. А посему я и намерен заниматься этим случаем. Из-за причин. Пока не установлю мотивы драки, пока не уточню все детали, за обвинительное заключение не возьмусь. Совесть не позволит… Закон мне дает еще двадцать четыре дня, и я их использую. Точка!

Вздохнул.

— Действуй, — говорит.

7

Итак, что же кроме интуиции Марии Федоровны и грамоты за работу на целине свидетельствовало в пользу Акимова? Некоторые бытовые частности. Раз. Упорство, с которым он стоял на своей позиции. Два. Что еще? Характеристика из полкового штаба, прибывшая с неожиданной быстротой. Даже не сама характеристика (в ней все было причесано на прямой пробор), а письмо, приложенное к ней неведомым мне майором Пятаковым.

«Уважаемый товарищ следователь! — писал майор Пятаков. — Извините, что обращаюсь к Вам не в установленном порядке, но надеюсь, что Вы поймете меня правильно. Анатолий Акимов более года служил в моей роте, и с моей стороны было бы непорядочным не написать Вам о нем несколько слов. Я не знаю, в чем его обвиняют, однако не побоюсь сказать, что по всей видимости в его деле произошла какая-то ошибка. Младший сержант Акимов по заслугам считался у нас в части передовым воином; он удостоен отличия — снят со Знаменем полка, что, как Вам, вероятно, известно, является особой честью для воина. Поощрен он также за то, что зимой, в жестокий мороз, спас на тактических учениях своего командира, упавшего по неосторожности в полынью. Младший сержант Акимов, не раздумывая, бросился в ледяную воду и вытащил офицера на берег, хотя при этом сам очень сильно обморозился и лежал около двух месяцев в госпитале…»

Письмо кончалось так: «Если понадобится, я готов приехать в Москву и выступить свидетелем в пользу Акимова. Данное письмо я заверяю в штабе, чтобы Вы могли его использовать, как мое официальное свидетельство. С уважением. Член КПСС с 1941 года, майор Пятаков Прокофий Николаевич».

Первой прочитала это письмо Мария Федоровна.

— Ага! — говорит. — Есть правда на свете! Что скажете, Комаров?

Забрал Пека у нее письмо, пробежал глазами.

— Ну и что? — спрашивает. — Все это, конечно, весьма благородно, но нисколько не объясняет, почему Акимов убил Потапова.

Как видите, в маленькой нашей бригаде роли разграничились достаточно четко: Мария Федоровна представляла наиболее оптимистически настроенную ее часть; Пека в некотором роде демонстрировал скепсис; а я изображал этакого убеленного сединами мудрого старца, примиряющего молодежь. По чести говоря, двусмысленная эта роль была мне совсем не по сердцу, но как-то так с самого начала получилось, что я оказался меж двух огней и самим течением событий вынужден был объявить нейтралитет.

Воевали Мария Федоровна с Пекой, как правило, молча и без партизанщины. О том, что идут военные действия, можно было догадаться лишь по тому, с каким тщанием Пека и Машенька работали над своими версиями. Старались перещеголять друг друга в аккуратности и быстроте. Мне при таких обстоятельствах, очевидно, полагалось быть не столько беспристрастным, сколько лукавым. И я был лукав! В тайне от Пеки я поощрял Машеньку, таинственно намекал на какие-то секретные пекины успехи, а Пеку, одобряя, ориентировал на достижения многообещающего следователя Корзухиной.

И вместе с тем все это не было соревнованием ради соревнования. Каждый ни на секунду не забывал, что в итоге речь идет о людях, и конкретно об Акимове.

Первой ощутимых результатов добилась Мария Федоровна. В день получения нами письма от майора Пятакова положила она передо мной десятка два протоколов и объявила:

— На версию об убийстве из ревности ставьте крест! Вечная ей, — говорит, — память! Все, кто хоть мало-мальски к делу причастен, допрошены и прямо-таки с трогательным единодушием твердят, что Акимов знал о прежнем увлечении жены, но к Потапову относился хорошо. Даже деньги ему одалживал. У Потапова в записной книжке есть заметочка, что одиннадцатого июля он взял у Акимова в долг двадцать рублей…

В сочетании с письмом это было уже кое-что. Немного, но все-таки вроде лучика света в наглухо зашторенном окне.

А двадцать четыре часа спустя мелькнул еще один лучик, выхвативший из темноты гвоздь от телефонной полочки, на котором эксперты нашли частицы латуни от гирьки. Крохотные такие, но вполне объективные частицы.

Сияет моя Мария Федоровна, как именинница, да и Пека, даром, что человек, отравленный скепсисом, довольно милостиво заметил: дескать слава аллаху. Акимов не совсем безнадежно изоврался. Впрочем, Пека и здесь не утерпел, добавил:

— Я, — говорит, — считаю так: в корне это положения не меняет. И обстановка рисуется мне следующая: Акимов, действительно, забивал гвоздь, а через несколько минут встретился с Потаповым, они подрались, и Акимов хватил его гирькой по шее.

Мария Федоровна — в спор.

— Беспочвенная, — говорит, — гипотеза.

— Ну, знаете… Вы два акта экспертизы читали?

— Читала. В первом акте сказано, что смерть последовала от кровоизлияния в мозг вследствие удара тупым предметом, возможно, гирькой. А во втором — о гирьке вообще ни слова…

В пылу спора подбросили они мне одну занятную мысль. Что ж, думаю, недаром ведь говорят, что в спорах рождается истина.

Рассказал я им о своей идее, удивились оба. Пека плечами пожал, а Мария Федоровна спрашивает:

— Зачем?

— А затем, — говорю, — что не Акимов должен нам представлять доказательства своей правоты, а мы ему доказательства его вины.

Вижу я, что объяснение мое не очень ее устроило, но, думаю, пока нет смысла вдаваться в подробности. Действовать надо. Позвонил, куда следует, и попросил доставить к нам в прокуратуру Акимова в самом что ни на есть быстром темпе.

Привезли.

На этот раз первый поздоровался.

— Здравствуйте, — говорю. — Долго не задержу.

— Ничего, — отвечает. — Спешить мне некуда.

И улыбается грустно.

— Три, — говорю, — у меня вопроса. Первый: как стоял Потапов, когда вы его ударили? Точно вспомните.

— А чего вспоминать? Боком стоял. Правым боком ко мне. Второй раз меня хотел ударить, но промахнулся. Вот и повернулся правым боком.

— Второй вопрос: какой рукой вы его ударили?

— Левой.

— Точно помните?

— Слушайте, — говорит, — у кого пальцы на руке болели, у вас или у меня?

— Ясно. Третий вопрос: сразу Потапов упал или нет?

— Сразу…

Отвечает Акимов, и с каждым словом все тоскливей делается у него тон, все скучнее выражение лица. Ждал он, видимо, от нас чего-то нового, может быть надеялся, что разрешится все так или иначе, а ему — в который раз! — преподносят самые обычные вопросы о таких подробностях, которые помочь ему ничем вроде бы не могут. Спросят, запишут, а дальше что?..

Подожди, думаю, наберись терпения, Акимов. Все поставим на свои места.

— Придется, — говорю, — съездить вам с нами в одно место.

— Куда?

— Приедем — узнаете.

8

А поехали мы к нему домой.

Поднялись по знакомой мне лестнице на пятый этаж. Позвонили, вошли и предстали пред любознательными очами давешней соседки. Ахнула. И есть от чего — не успела одну новость пережить (следователь приезжал, гвозди из стенки зачем-то тянул), а тут вторая сенсация!

— Толенька! — говорит. — Здравствуй, милок! Домой вернулся?

— Домой, домой, — говорю. — Вот что, уважаемая, посидите-ка вы в своей комнате.

И не очень деликатно — что поделаешь? — оттеснил ее с занимаемых позиций. Хорошо еще, думаю, что Катя в это время на работе, не то совсем бы осложнилась обстановка.

Раскрыли мы дверь на лестничную площадку, показали приехавшим с нами понятым, где и как им стоять, объяснили их задачу.

Говорю я Акимову:

— Покажите, в какой позе стоял Потапов.

Показал.

— А как ударили?

Показал.

— А как падал он?

Показал. И тут обнаружилось, что этот вялый на первый взгляд парень умеет действовать очень четко и быстро. Резкие у него оказались движения, экономные. Глядя на него, легко было представить себе, как также вот, не колеблясь, тащил он из студеной полыньи своего командира…

Короче, проделали мы то, что на языке юристов именуется следственным экспериментом. Засняли, что надо, запротоколировали и получили, таким образом, в свое распоряжение некоторый доказательственный материал. Обнаружили мы, в частности, что ударить Потапова правой рукой Акимов не мог (стена мешала). Потапов же при падении не имел возможности стукнуться о какой-нибудь выступ или дверную ручку. Что, собственно, и требовалось доказать.

Пишу я протокол, а Пека возле меня крутится и бурчит себе что-то под нос: никак не хочет признаться, что полетела его гипотеза в тартарары. Самолюбие ему, видите ли, не позволяет.

Выглянула из своей комнаты соседка.

— Уже можно? — спрашивает.

— Нельзя! — говорю.

Спряталась, но дверь до конца не закрыла: слушает. Да, думаю, любопытна ты, голубушка… В этот момент чувствую, как тронул меня кто-то за рукав. Обернулся я: Акимов.

— Разрешите, — говорит, — на одну минуточку в комнату зайти. Только на минуточку. Я знаю, где ключ.

Пока показывал он нам, как все было, спокойно держался, а тут разволновался. Дышит тяжело.

— Ладно, — говорю.

Открыли комнату. Встал он на пороге, огляделся и — повернулся круто.

— Поехали? — спрашивает.

Это он как бы со старой жизнью прощался.

Увезла Акимова машина, а мы с Марией Федоровной и Пекой пешочком по теневой стороне пошли в прокуратуру. Молча шли.

Добрались до моего кабинета, расселись. Почесал Пека подбородок, покосился на Марию Федоровну и помрачнел.

— Сдаюсь, — говорит.

— Приятно слышать, — отвечаю. — Выкладывай свои соображения, — товарищ Комаров.

— Чего проще, — говорит. — На гире отпечатки пальцев правой руки, а бил Акимов левой. Эксперимент это подтвердил. Но хотел бы я знать, чем же он Потапова ударил? Не кулаком же! В чем наша ошибка, Сергей Александрович?

— В том, — отвечаю, — что не там искали. И не то.

А про себя добавил: и не тем путем.

9

Легко, конечно, сказать: не там, не то, не тем путем. Однако, чтобы подойти к этому, нужно было столько протоколов исписать, что получай мы, к примеру, как репортеры гонорар за строчки, все трое на эти средства поехали бы отдыхать в Сочи, не дожидаясь путевок со скидкой от месткома.

Впрочем, о Сочи в ту пору помышлять нам не приходилось, хоть и сезон, ибо новый путь привел меня не на черноморские целительные пляжи, а в кабинет главного судебномедицинского эксперта республики.

Принял он меня, выслушал. Почитал привезенные мною документы, в том числе и справку о том, что страдал покойный Потапов алкоголизмом, пожевал губами, словно конфетку пососал, и говорит:

— Просите создать комиссию?

— Да, — говорю.

— У меня возражений нет.

Прищурился профессор на меня, хитренько так.

— Скажите, — говорит, — вы об академике Копыловском, Викентии Михайловиче, слышали что-нибудь? А? Светило! Последняя, в некотором роде, инстанция в патолого-анатомии. Неужели не слышали?

Копыловский? Знакомая фамилия. И имя знакомое. Откуда, думаю, знаю я его? В книге, что ли, какой упоминание о нем встречал, или в газете? Скорее всего, в газете.

— Слышал, — говорю, — краем уха.

Пососал опять эксперт невидимую конфетку.

— Рекомендую, — говорит, — к нему обратиться… Формальную сторону я попробую уладить, но и вы не зевайте. Поговорите с ним неофициально, уломайте возглавить комиссию. А членов мы выделим. Самых опытных. Словом, ни пуха вам, ни пера…

Не было печали, так нет — поезжай гордого академика упрашивать!

Поехал.

Отыскал я резиденцию академика, надел халат и пошел бродить по незнакомым этажам. Иду, таблички читаю. За какой, думаю, скрывается маститый ученый муж? Внизу-то мне сказали, что в кабинете застать его невозможно и искать следует во всех комнатах подряд. Авось попадется.

Заглянул в одну комнату, в другую.

— Был, — говорят, — только что вышел.

В третьей — то же самое. Прямо-таки миф какой-то, а не академик. Право слово, касайся дело лишь меня самого, плюнул бы я на все и не стал бы его отыскивать. А тут, кстати, и халат мне попался из числа недомерков. Глянул я на себя в зеркало и понял, почему люди в комнатах, куда я заходил, давились от улыбок — куда какой забавный вид: высоченный дядя наряжен в поварскую курточку, рукава которой едва доходят ему до локтей.

Стащил я с себя чересчур эксцентричный этот наряд, перевесил его через руку и путешествую в костюме. Только успел два десятка шагов сделать, как слышу, окликает меня кто-то командным голосом:

— Вы почему без халата?

Повернулся: стоит передо мной маленький толстяк в белоснежном халате, за ним — свита, человек этак десять, все на него смотрят, а он — на меня, и челюсть у него вниз ползет от изумления.

— Сергей, — говорит. — Ей богу, Сергей!

— Молекула! — говорю.

Ну да, стоит передо мной собственной персоной Молекула. Изменился, конечно, но все такой же коротышка, каким был когда-то в школе второй ступени.

Покраснел.

— Товарищи, — говорит, — можете идти. Я к вам позже присоединюсь. — И мне, когда остальные отошли: — С ума сошел! При студентах — Молекулой! Типун тебе на язык!.. Какими судьбами?

Объяснил ему в двух словах. К академику, мол, по делу.

— По какому, — спрашивает, — делу-то?

— Долго рассказывать.

— А ты не спеши. Пойдем в кабинет.

Теперь дошла до меня очередь рот от изумления открывать.

— Позволь, — говорю. — Так ведь…

— Вот именно!

— Ты — академик?

— А что? Убит? Наповал?

— Наоборот, — говорю. — Рад!

— Еще бы, посмел бы ты у меня не радоваться… Встречаешь кого-нибудь? Я позавчера Кутикова встретил. Помнишь? Прорабствует на стройке. А Жека наша, Колючка, замужем за Васей. Хорошо живут, черти. Они там что-то с текстилем мудрят…

По дороге до кабинета вспомнили мы с ним старых своих друзей, по пальцам насчитали тех, кого видим, и замолчали оба. Подумали об одном и том же. Нахмурился он.

— Да, — говорит, — война многих унесла. Будь они прокляты, войны эти!

Словно черту подвел.

Устроились мы в прохладном его кабинете на диване, положил он мне руку на колено.

— Рассказывай, — говорит.

Старался я говорить покороче, но ничего не получилось. Минут двадцать занял мой рассказ. Поднял он брови.

— Кулаком, говоришь, убил? Куда ударил? — спрашивает.

— По шее, справа, пониже затылка.

— И убил?.. Ересь! Плохого же ты, Сергей, мнения о человеческом организме. Нас матушка-природа из прочного материала делала. Ошибки, разумеется, допустила, старуха, но не особенно грубые. В мелочах… Спортом не увлекаешься?

— Нет, — говорю. — Причем здесь спорт?

— А ты на бокс сходи. Полюбуйся, как наносят боксеры друг другу затрещины, по силе равные удару задней ноги лошади. И, представь себе, не умирают… Насмешил ты меня.

— Слушай, — говорю, — дорогой мой академик, мне не до юмора. Скажи лучше, согласен ты возглавлять комиссию? Коротко говори: да или нет?

— Конечно, да. Для старого друга…

— Только по дружбе?

— Ух, — говорит, — как был ты, братец, вредным парнем, так и остался. Чего ты на меня взъелся?.. По дружбе… Не по дружбе. По службе, если уж хочешь знать! Должность у меня такая — помогать вашему брату. Заездили вы меня, даром, что академик. Второй год учебник дописать не могу — только сяду к столу, как кто-нибудь из твоих сослуживцев приезжает: экспертиза… Привык… Республиканский эксперт и звонить теперь не решается, обходным путем берет. Передай ему — согласен, мол, Копыловский… Сам будешь при эксгумации и вскрытии трупа присутствовать? Запаха не боишься?

— Нет, — говорю. — Но присутствовать буду не я, а следователь Корзухина.

— Ага, боишься, значит? Признавайся…

Не в чем, думаю, мне признаваться. Просто не приходилось еще Марии Федоровне проводить эксгумацию, а опыта набираться надо. Где же набираться, если не в компании с академиком? Вот и весь секрет.

Впрочем, по-моему, так и остался академик при убеждении, что я изыскал благовидный предлог, чтобы увильнуть. Слишком уж горячо он хвалил меня за стремление обогащать знаниями молодежь. Даже на лестнице все еще шептал мне в ухо комплименты по этому поводу, а на прощанье, пригласив захаживать на огонек, ввернул какую-то заковыристую латинскую фразу, смысл которой приблизительно соответствовал нашему: «О, если бы юность умела, если бы старость могла!». Рассчитался-таки за Молекулу!

10

Мария Федоровна отнеслась к предложению моему совсем не с таким энтузиазмом, как я ожидал.

— Спасибо, — говорит, — удружили вы мне, Сергей Саныч. Вы что же, полагаете, будто я железная? Три дня Катю Акимову утешаю, а заодно и не пропускаю к вам, как вы просили, а теперь… Нет, это просто бесчеловечно, если хотите знать. На эксгумацию я, естественно, поеду, но…

Однако я решил быть жестоким до конца и объявил расстроенной Марии Федоровне, что кандидатура ее согласована с прокурором и если ей так уж хочется отказаться, то говорить это нужно не мне, а ему. Прокурора же Мария Федоровна по молодости боялась куда больше, чем покойников, и таким образом тема оказалась исчерпанной. Впрочем, Машенька и сама понимала, что кроме нее ехать некому: Пека был занят по другому, довольно сложному делу, а у меня на день эксгумации были вызваны повестками некоторые свидетели.

— Ничего, — утешаю, — всем нам в первый раз бывало не по себе. Держите, — говорю, — голубушка, нервы в узде, и все будет в порядке. А перед академиком не робейте — не съест же он вас.

— Да, — похныкивает, — вам легко говорить, не вам с академиком работать.

— Дались вам, — говорю, — эти чины. Что же он, по вашему, так академиком и родился? Помнится, в седьмой группе (так тогда классы назывались) будущее светило науки весьма натурально хлопнулся в обморок, когда я ему за шиворот пустил лягушонка. Испугался.

Тут я, каюсь, малость приврал. Не падал Молекула в обморок — только завопил на всю комнату и полез драться с соседом по парте — ошибся. Он уже тогда задира был изрядный, даром, что ростом не вышел.

Уехала Мария Федоровна, а я допросил последних свидетелей, отпустил их и стал ждать. Сижу, бумаги перебираю. Катю вспомнил. Как там, думаю, выкручивается она из своих передряг? Маме ее, знаю, получше стало — врач мне сказал, так что с этой стороны все более или менее налаживается, остается — Анатолий. Вот с ним еще не все так ясно, как хотелось бы. Положим, ревность, как отягчающее обстоятельство, отпала. Гирька — отпала. Но главное осталось и стоит, как утес. Потапов убит. Погиб во время короткой драки. Без свидетелей. Упал и не встал. И есть тому неоспоримые доказательства — акты, протоколы, признание самого Акимова, арестованного буквально на месте преступления. Он ведь сам, ударив Потапова, перепугался и соседям постучал, просил скорую помощь вызвать. А те заодно и милицию вызвали. Круто, думаю, все-таки поворачиваются человеческие судьбы…

Жду я Марию Федоровну и начинаю уже жалеть, что не поехал с ней. Не было бы тогда тягостного ожидания этого. И начинают меня постепенно томить неопределенные, но достаточно скверные предчувствия. Даже не скверные, а просто мрачные.

11

Лишь к вечеру вернулась Мария Федоровна, и не одна, со спутником. А спутник этот — академик наш. Держится он галантно, как и подобает кавалеру, а у Марии Федоровны в руках громадный букетище всяких цветов.

Сделал мне академик этак ручкой с видом небожителя и улыбается довольно ехидно:

— Не ждал? — спрашивает.

— Нет, — говорю.

— Небось, думал, что мы народ гордый. Признавайся, думал?

— Думал, — говорю.

— Ага! Каким ты был, таким и остался. Недаром я сегодня весь день над одной штукенцией голову ломал. Знаешь над чем?

— Над заключением, — говорю.

— Это само собой. — И подмигивает Марии Федоровне. — Держу пари, что не угадаешь. Вспоминал я, какое у тебя было прозвище.

— Какое? — спрашиваю.

— Клещ тебя прозывали. Вот как! Его, Машенька, в группе звали Клещом за его противную склонность въедаться человеку в печенки. Ясно вам, с кем вы работаете? С Клещом!

— Подвела, — говорю, — тебя память.

— Не может быть!

— Увы… Меня, к сожалению, довольно стандартно Очкариком дразнили. За очки…

— Разве?

И в голосе такое разочарование, что поневоле я засмеялся. И, что хуже всего, Мария Федоровна тоже заулыбалась. Совсем увял галантный академик. Засмущался и, чтобы разрядить обстановку, перешел на деловой тон.

— Впрочем, — говорит. — Это к делу не относится. Я тебе заключение привез.

— Давай, — говорю. — Нет, лучше ты, Викентий Михайлович, расскажи мне все своими словами.

Поднялся мой академик, приосанился. И словно бы на кафедру свою каким-то чудом перенесся. Легко мне было, глядя на него в ту минуту, представить его в аудитории перед студентами с указкой в руках и в академической черной шапочке.

— Рассматривая данный случай, — говорит, — комиссии предстояло дать ответ на группу поставленных следствием вопросов. А именно — первый: к какому разряду относятся полученные покойным повреждения; второй: чем вызвана смерть…

Взмолился я:

— Слушай, — говорю. — Имей совесть. Что ты, лекцию читаешь? Вопросы эти я же ставил. Ты коротко скажи.

— Коротко? Гм… Попытаюсь… Словом, страдал Потапов хроническим алкоголизмом. Ты азы судебной медицины помнишь?

— Помню, — говорю.

А сам пробую по лицу Марии Федоровны догадаться, какую они мне весть привезли. Хорошую? Дурную? Отвернулась Мария Федоровна, смотрит в окно, а на затылке у нее, к сожалению, ничего не написано. И у академика лицо непроницаемое.

— Стало быть, знаешь, — говорит, — что алкоголики часто страдают склерозом мозга. Склероз же, как ты, может быть, помнишь, заключается в том, что стенки сосудов (главным образом, артерии) утолщаются, теряют свою эластичность и в некоторых случаях просвет сосудов значительно суживается. Происходит этот процесс, хотя и постепенно, но достаточно быстро под влиянием многих причин и, в частности, под влиянием ядов, вводимых в организм — никотина, алкоголя. В значительном большинстве случаев артериосклероз приводит, с одной стороны, к появлению очагов поражения вокруг сосудов, а с другой — к кровоизлиянию в мозг… Понял?

— Ясно, — говорю. — Следовательно, удар в шею привел к кровоизлиянию? Так?

Посмотрел на меня академик, как на редкое ископаемое. И снова голос его стал не служебным, а ехидным.

— Удивительная, — говорит, — у тебя способность слушать и не понимать. Ну причем тут удар, скажи на милость? Как по твоему, если с крыши в Калуге упадет кирпич, будет землетрясение на Антильских островах? Да или нет?

— Нет, — говорю.

— Слава богу. Добрался до истины… Последствия удара в область шеи, который Акимов нанес Потапову, можно отнести только к категории легких телесных повреждений, не связанных с расстройством здоровья… Кстати, что Потапов скончался от кровоизлияния, в обоих актах экспертизы сказано. Сложный случай. Чертовски сложный… Редчайшее совпадение. Удар кулаком и почти одновременно, независимо от него, удар в мозг. Можешь мне поверить, незаурядный пример. Прямо для учебника… Выходит, я тебя благодарить должен. А? За пример-то? Вот уж воистину: никогда не знаешь, где найдешь… Ох, милые мои, семь часов. Бегу!

И откланялся.

К слову замечу, что второпях галантный академик запамятовал со мной попрощаться, однако ручку у Марии Федоровны поцеловать не забыл. При следующей встрече я ему это напомнил и вогнал-таки в краску. Но это уже случилось позже — недели через две; а в тот вечер я, признаться, и не думал даже о его оплошности. Другое меня занимало. Успею ли сегодня все оформить, чтобы Акимов домой вернулся? Должен, думаю, успеть. Обязан. Не виноват же он ни в чем. Даже в нанесении легких телесных повреждений, не связанных с расстройством здоровья, ибо действовал он, строго говоря, в пределах необходимой обороны.

Мария Федоровна подошла.

— Рады? — спрашивает.

— Рад.

— Очень?

— Очень.

— Вот, — говорит, — возьмите.

И кладет на мой стол свой роскошный букет.

— Что вы, — говорю, — что вы, милая моя. Это же вам от академика.

— Нет, — говорит, — не от академика. Сама купила. Для вас…

Вот ведь какие сентиментальные концы бывают у некоторых историй. С цветами, которые дарит молодая и красивая девушка пожилому и некрасивому сослуживцу.

Content

Егиазаров Алексей Сергеевич и др Максимум внимания

Ал. Егиазаров Юр. Анохин Максимум внимания

«Художник»

1

2

3

4

5

6

7

8

Максимум внимания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11