Ду Аньинь

Падение Башни Искушения

大梵宫

©杜安隐 2019

Original Chinese copyright © 2019 by 四川文艺出版社有限公司

Russian copyright © 2025 by EKSMO Publishing House

Russian translation edition arranged with 四川文艺出版社有限公司

Иллюстрация на обложке WEYPi

© Янченко П., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Судьба всех живущих такова, что их стремления по сути своей абсурдны, мечты в конце концов растворятся в потоке времени, а участь непременно будет трагична.

Наступил четвертый месяц, была весна, небо и земля пробудились, и все вокруг благоухало.

Сановник Мужун Синь в одиночестве прогуливался по дорожкам, вымощенным белым мрамором, размышляя о предстоящем пиршестве во Дворце Благополучия, где обычно обсуждались дела столичного города Дундучэн, а сегодня должны были собраться чиновники, созванные его величеством Юйвэнь Ху.

В четвертом месяце Дундучэн начинал зеленеть, уже были слышны песни первых птиц – весна уверенно вступала в свои права. Однако у Мужун Синя было неспокойно на сердце, вместо весенней красоты он видел сплошную пустоту. По обеим сторонам от каменных ступенек в живописном беспорядке были высажены пионы цвета бирюзы. Повернутые против ветра, они словно хвалились своей грациозностью. Краем глаза Мужун Синь заметил впереди фигуру в красном одеянии: это чиновник императорской канцелярии Цуй Жусу остановился и как раз сосредоточенно рассматривал цветы. Мужун Синь замедлил шаг.

– Господин Цуй тоже думает о делах сердечных, когда смотрит на пионы? – Он овладел беспокойством и попытался слегка пошутить.

– Сановник Мужун – главный красавец на сто ли[1] вокруг Восточной столицы, это вас считают самым завидным женихом, куда уж мне, в мои-то годы, тягаться? – неопределенно ответил чиновник Цуй. Мужун Синь запнулся, не зная, что сказать.

Он недовольно посмотрел вдаль, но никого не увидел. Почему же сановник Цао еще не пришел, как было условлено?

– Пион – самый прекрасный из цветов, кто же не расчувствуется при виде него? Его величество собирается выставить свою любимую «Бирюзу семейства Оу» на всеобщее обозрение, в этом есть что-то таинственное, вы так не считаете, сановник?

Цуй Жусу двумя руками поправил свой форменный головной убор, вернув к реальности Мужун Синя, охваченного грустными думами.

«Бирюзу семейства Оу» впервые вырастил в городе Пинчэн садовник по фамилии Оу. Он подкармливал ростки белых пионов специальными снадобьями, благодаря чему распускавшиеся цветы приобретали светло-бирюзовый оттенок. Это был чрезвычайно редкий и ценный сорт пионов, их использовали в качестве подношений и ежегодно поставляли только государеву двору.

– Ныне в государстве царит мир, простой народ наслаждается честным трудом и спокойной жизнью, а государь предпочитает весело проводить время с приближенными. О каких тайнах может идти речь!

Мужун Синь был полностью согласен с мыслями Цуй Жусу, но ему оставалось только изо всех сил скрывать это.

– Мне недоступно угадать мысли государя, я всего лишь его слуга. Слышали, что сегодня сановник Цао собирается подарить его величеству красавицу, искусную в танцах и игре на бамбуковой флейте? Разве он не презирал тех, кто пытался с помощью женской красоты получить расположение правителя? Отчего же такая перемена?

Кончик носа Цуй Жусу прикоснулся к лепестку пиона, а его лицо приобрело вопросительное выражение.

– Если у правителя есть увлечение, подчиненные должны разбираться в нем. Неужели господин Цуй подозревает, что у меня есть скрытые намерения? – Крепкий коренастый сановник Цао со слегка позеленевшим от недовольства лицом стремительно подошел к ним и, не давая ответить Мужун Синю, принял удар на себя.

– Ну как можно, сановник. А где же сама красавица? – За изворотливость и скрытность Цуй Жусу получил прозвище Лис Цуй. Сейчас он обратил лицо с натянутой улыбкой за спину Цао Гуя.

– Можете не беспокоиться, господин Цуй, красавица уже отправлена во дворец. Вы сможете ее увидеть во время пира. – За спокойным тоном Цао Гуй тщательно скрывал тревогу.

– Хорошо, в таком случае позвольте откланяться. – Цуй Жусу с насмешкой поклонился, соединив руки перед собой, и ушел.

Мужун Синь и Цао Гуй стояли рядом, любуясь «Бирюзой семейства Оу». Легкий ветерок разносил в воздухе нежный аромат пионов.

– Хэйюй, оставь ты это. Полжизни уже борешься, пора успокоиться.

Мужун Синь обратился к Цао Гую, используя его детское имя[2]. Тот родился со смуглой и гладкой кожей, с самого детства любил нырять и плавать по дну озера, так что такое имя ему точно подходило. Мужун Синь поднял голову и взглянул на небо – у горизонта плыла черная как смоль туча. Подступала духота.

– Ты еще не видел этот мой новый красный наряд? Людям нравится зеленый цвет, такой, в котором отчетливо чувствуется энергия инь. Я же больше склоняюсь к красному цвету, такому, что горит как огонь, сверкает как огонь и как огонь пылок.

Цао Гуй провел рукой по изображениям чудесных зверей, искусно вышитых на его алом одеянии. Его лицо было суровым, а голос звучал хрипло, будто он уже приготовился к новой жизни после смерти.

– Огонь? Но ведь он легко может и тебя спалить, Хэйюй. – Видя упрямство Цао Гуя, Мужун Синь решил не тратить силы на уговоры.

– Ничего, счастье или горе, успех или поражение – это мы очень скоро увидим! – Цао Гуй поправил воротник Мужун Синя, в его голосе звучала решительность.

– Хэйюй! – тихо сказал Мужун Синь, не двигаясь с места, и два ручейка слез вдруг хлынули из его глаз. Он вспомнил то время, когда они вдвоем поступили на военную службу, вместе проливали кровь на поле битвы, рискуя жизнью. Один из них был кочевником-сяньбийцем, а другой – ханьцем[3] из срединных земель, их характеры и привычки различались, что вовсе не мешало крепкой дружбе, завязавшейся между ними.

Во Дворце Благополучия уже собрались и расположились друг напротив друга гражданские и военные чиновники, а над ними, возвышаясь, на троне дракона сидел его величество Юйвэнь Ху. На нем был искусно сделанный парадный головной убор, но кожа на вытянутом, как кабачок, лице была дряблой, под глазами висели темные мешки – то была усталость, вызванная распутством и пьянством. Только взгляд ярко сияющих глаз правителя был тигриным[4], внушая трепет и уважение, и хотя в нем не было гнева, у любого, на кого обращался этот взор, по коже пробегал холодок.

Мужун Синь робко сидел на своем месте. По правую сторону от него удобно расположился титулованный полководец Юйчи Гун, главнокомандующий армией на восточной границе. Про себя Мужун Синь поразился, что вместо того, чтобы охранять жизненно важные окраины государства, Юйчи Гун примчался в столицу. Зачем ему это надо? Место слева пустовало. Оно принадлежало брату правителя Юйвэнь Чжоу, который никогда не заботился о соблюдении церемониала и этикета, свойственного культуре срединных земель, опоздания были для него в порядке вещей, поэтому Мужун Синь не придал большого значения его отсутствию.

Потолок зала был украшен разноцветной глазурью, которая обычно излучала красивое загадочное сияние, но сейчас была прикрыта слоем бюризового тюля. Проходя сквозь него, черные тени приобретали форму жутких чудищ. Мужун Синь вдруг подумал о бирюзовых пионах, беспокойно качавшихся на ветру, готовых вот-вот упасть. Беспокойство еще сильнее охватило его: обычно светлый и просторный зал государева дворца сегодня был совсем иным.

Тут перед его взором проплыли белые одежды. Под звуки циня и сэ[5], сопровождаемые переливами шэн и юя[6], выплыла группа красавиц, одетых в скромные платья для танца байчжу[7]. На них были украшения из жемчуга и самоцветов, и жемчугом же были расшиты их туфли. Следуя звукам музыки, девушки высоко вскидывали длинные рукава, порхая по залу, словно богини, спустившиеся с небес.

– Как же все-таки хорошо в столице! Давно уже у меня не было возможности полюбоваться танцем байчжу.

Юйчи Гун взял в руку чарку с вином. Хотя волосы его уже поседели, но хищный взгляд барса остался при нем. Покрасневшими глазами он пожирал грациозных девушек, танцевавших в центре зала. Когда Юйчи Гун открывал рот, оттуда вместе со вздохами восхищения вырывался крепкий запах алкоголя.

Мужун Синь пил вино, склонив голову, и делал вид, что ничего не слышал: он не хотел вступать в разговор. Когда-то этот Юйчи Гун был его противником на поле боя, но в обычной жизни они почти не пересекались.

– Играет бровями, а рукава ее платья кружат точно снег, на свете прелестниц, подобных ей, нет. О, как ценна и редка ее красота, страну покорить способна она[8]. Цитра и гусли еще не запели, а на душе у меня уже скорбь. Как же мне тесен наряд этот пышный, лишь через силу владею собой и вспоминаю тот танец чудесный и все тоскую по ней – неземной! Пора уж кружить, но она замирает, будто в раздумья надолго ушла![9] Служанки из приграничных постоялых дворов часто танцуют байчжу, но в их исполнении сложно увидеть истинную красоту. Покорно благодарю его величество за оказанную милость, благодаря ей я, можно сказать, прозрел.

На щеках Юйчи Гуна проступил румянец, будто след от ледяного ветра с пограничной заставы. Он продолжал болтать без разбору, и от лести и заискиваний, таившихся в его речах, Мужун Синю стало неприятно. Даже славные мужи, геройски проявившие себя на поле боя, покорно сдаются удобствам столичной жизни.

Охранять рубежи государства – дело неблагодарное, Мужун Синь на себе испытал ледяной холод пограничных застав. Он поднял чарку с вином за Юйчи Гуна, прикрыл половину лица рукавом чиновничьего халата и украдкой бросил взгляд на Цао Гуя – тот тоже смотрел на него! До дна! Он запрокинул голову и, закрыв глаза, осушил чарку. На душе стало пусто и холодно от всплывших в голове печальных стихов: «Завтра горы разделят с тобою нас на долгие-долгие дни»[10].

В центре зала танцовщицы вскидывали к потолку руки, белоснежные мягкие рукава их платьев развевались, будто качаясь на ветру. Девушки склонялись и кружились в волнующем танце, рукава их платьев то прикрывали им лица, то резко взлетали ввысь, то расправлялись, подобно паре крыльев. Танцовщицы улыбались и бросали на зрителей быстрые взгляды, полные тоски и печали. Из-под завесы белых рукавов проглядывали очертания их прекрасных лиц, взгляды танцовщиц очаровывали и завораживали, а движения обольщали и кружили голову. Государь и присутствовавшие аристократы и чиновники пировали и веселились от души, наслаждаясь атмосферой единения с подобными им самим талантливыми и добродетельными мужами.

После того как танцовщицы в белых одеждах покинули зал, звучно и наперебой, словно дождевые капли, загрохотали барабаны, и в центр, кружась на белоснежных босых ногах, выбежала танцовщица, одетая в платье из легкой прозрачной красной ткани. Лицо этой девушки было холодно и неотразимо, в середине лба была нарисована киноварная точка, бирюзовые глаза, тонкие губы и грациозная фигура выдавали в ней чужеземку, таинственную и манящую.

Мужун Синь понял, что это была та самая красавица, которую Цао Гуй преподнес государю в подарок. Она исполняла танец бхаратнатьям[11].

Вдруг в ушах Мужун Синя словно застучали барабаны, лоб покрылся холодным потом, и он в страхе опустил голову. Словно порыв сурового ветра, его охватили невиданные прежде ужас и волнение: краем глаза он увидел, что перед огромными дверьми зала молчаливо выстроились солдаты. Как это понимать? Он опустил чарку с вином и на всякий случай крепко взялся за рукоять меча, висевшего на поясе.

Барабанный бой неожиданно прервался. Государь встал с трона дракона, украшенного витиеватыми узорами, и поднял золотой кубок в виде лотоса. Тигриные глаза сияли высокомерием и силой правителя Поднебесной. Посмотрев сверху вниз на подданных, сидевших в зале, он громогласно произнес:

– Как коротка жизнь! Она подобна утренней росе – приходит без предупреждения и исчезает без следа. А бесконечные войны ее только больше укорачивают. Так давайте поднимем наши кубки и выпьем за нашу доблесть!

Он подал всем пример и опорожнил свой золотой кубок.

– Многие лета, ваше величество! – наперебой закричали сидевшие в зале сановники и дружно опустошили свои чарки под непрекращающийся бой барабанов. Мужун Синь не находил себе места от напряжения, как вдруг танцовщица в красных одеждах издала пронзительный вопль. От испуга он вскочил на ноги, перед глазами мелькнул сияющий луч – то было тонкое, как игла, сверкающее лезвие, которое красные губы танцовщицы выплюнули, целясь в государя.

Дворцовый зал словно захлестнуло волной из криков ужаса, солдаты, охрана, танцовщицы и музыканты бросились врассыпную, и беспорядочный топот их ног застучал в ушах Мужун Синя.

Цао Гуй подготовил покушение на его величество! Мужун Синь хотел было выхватить меч, но крупные руки Юйчи Гуна крепко схватили его, не давая шелохнуться.

– Ты переворот задумал? – злобно закричал Мужун Синь, пытаясь вырваться.

– Это ты бунт устроил! – Юйчи Гун выглядел как довольный кот, схвативший мышку.

Мужун Синь в отчаянии огляделся, пытаясь найти глазами Цао Гуя. Тот уже был схвачен и связан стражами, а его охранники пали от острого меча Юйвэнь Чжоу, их головы, словно мячи, раскатились по полу во все стороны. Тут Мужун Синь увидал самого Юйвэнь Чжоу, так и не занявшего свое место. Уголки его рта были приподняты в кривой усмешке, словно прятавшей удовлетворение от успешно выполненного хитрого плана.

Рот Цао Гуя заткнули скомканной тряпкой, но он мычал и рвался, пытаясь сказать хоть слово. Его взгляд, полный ненависти, остановился на Мужун Сине: друг сдал его! Тот не успел и слова сказать, как его крепкое тело оказалось вжато в стол Юйчи Гуном, теперь ему самому нужна была помощь.

– Подвести сюда мятежника Цао Гуя. Мы хотим знать, как в его жалкую голову пришла мысль устроить переворот. – Юйвэнь Ху сжимал рукоятку меча по имени Режущий Драконов. Лицо правителя было бледным как полотно. У его ног поперек зала лежал труп танцовщицы в красной одежде, душа покинула ее тело. Капли крови, стекавшие из зиявшей в ее спине ране, были похожи на земляных червей, извивавшихся на лотосовом орнаменте пола.

Старший евнух и служанки были заняты уборкой места убийства, их лица ничего не выражали.

Мужун Синя накрыла паника. Кто выдал секрет Цао Гуя и его намерение устроить переворот? Как бы иначе государь смог принять меры и разрушить его планы? Вспомнив странный силуэт, мелькнувший за окном прошлой ночью, Мужун Синь ощутил близость бога смерти.

Тюлевый занавес под потолком был рассечен острыми мечами, и несметное множество вооруженных воинов спустилось в зал и плотно окружило государя, готовое защищать его.

Цао Гуя пинками подвели и бросили в ноги Юйвэнь Ху. Тот подал знак рукой, и один из воинов выдернул тряпку изо рта Цао Гуя. Глаза Гуя пылали гневным огнем, он холодно огляделся по сторонам. Все собравшиеся, от слуг до чиновников, погрузились в гробовое молчание и ждали, что же скажет сановник Цао, осмелившийся покуситься на жизнь правителя.

– Во все времена победитель становился владыкой, а проигравшего прозывали разбойником. Юйвэнь Ху! Сегодня мне пришел конец, но не пройдет и десяти лет, как и твоя песенка будет спета!

Ни один мускул в лице Цао Гуя не дрогнул во время этой яростной тирады, но от его слов у Мужун Синя сердце кровью обливалось. Замолчав, Цао Гуй окинул взглядом окружавших его людей, и тут из его рта брызнула кровь, он упал навзничь и, тяжело дыша, забился в конвульсиях, как загнанный зверь. Увидев эту попытку самоубийства через откусывание языка, Юйвэнь Чжоу растянул губы в улыбке, обнажив крепкие зубы.

– Мятежник не достоин легкой смерти! Вывести бунтаря Цао Гуя из зала, пускай он прочувствует, как десять тысяч стрел пронзают его сердце! – Юйвэнь Ху мрачно вынес смертный приговор.

Мужун Синь давно знал о жестокости Юйвэнь Ху. Вот и сейчас тот явно решил устроить показательную казнь, чтобы вселить страх в прочих сановников. Слуги выволокли Цао Гуя из зала и сразу отбежали в стороны – в ту же секунду воздух со свистом пронзили острые стрелы, выпущенные лучниками, заполнившими все пространство вокруг. Мужун Синь был не в силах смотреть на это, отвернулся, и тут в его ушах прогремели предсмертные слова Цао Гуя: «Тот, кому суждено потрясти мир, долгие годы хранит молчание; тот, кому суждено сверкать молнией, долгие годы плывет по нему тихим облаком».

В следующий миг Цао Гуй стал похож на соломенное чучело, на котором лучники тренируют меткость. Сотни отравленных стрел пронзили его, из ран рекой хлынула кровь, и душа покинула его преклоненное тело.

У Мужун Синя сердце сжалось от чудовищной участи, постигшей близкого друга, но он не посмел пустить и слезинки. Его величество Юйвэнь Ху волком смотрел на него, не произнося ни слова.

По спине пробежал холодок: Цао Гуй решил, что он предатель, у его величества тоже возникли подозрения… Видимо, ему самому, да и всему роду Мужун придется несладко.

Глава 1

Юйвэнь Кай: подслушивающий

Юйвэнь Кай не походил на остальных членов рода Юйвэнь.

Отвага и искусность в бою у сяньбийцев в крови. Отец Юйвэнь Кая Юйвэнь Цзэ был прославленным воином из Дундучэна, получившим за заслуги титул сановника. Его старший сын, Юйвэнь Сюн, сопровождал отца в боевых походах и поклялся повторить его героическую судьбу. Рожденные в семье полководцев, отец и сын славились мастерством в верховой езде и стрельбе из лука, и тут на свет появился Юйвэнь Кай – единственный в роду, кого заинтересовало чтение книг, кто стал разбираться в древних текстах и законах и обожал мастерить руками. Эти таланты он унаследовал и смог развить благодаря своей матери – девушке по фамилии Ли из ханьского рода ремесленников, проживавшего на юго-западных границах.

Как-то раз в сундуках матери Юйвэнь Кай обнаружил старую книгу, плотно завернутую в сатин, расшитый облаками. Это была книга знаменитого ремесленника Лу Баня «С одним изъяном»[12]. Один раз перевернув ее страницы, Юйвэнь Кай уже не мог оторваться. Он старательно возился с каждой поделкой и всякий раз, когда завершал новую, бежал к матушке похвастаться результатом.

Мать Юйвэнь Кая звали Ли Чжэньмэй[13], она была истовой буддисткой. В ее родных краях круглый год стояла весна, все люди поголовно чтили Будду, поэтому каждый день, проснувшись на рассвете, она совершала обязательный ритуал – наливала свежую воду в чашу перед статуей Будды, украшала алтарь композициями из живых цветов и раскуривала благовония, совершая молитвы. В это время Юйвэнь Кай почтительно сидел, выпрямившись на складном деревянном стуле, и дожидался, пока матушка завершит поклонение Будде. В комнате, облицованной сандаловым деревом, он наблюдал ее утонченный силуэт, затем матушка разворачивалась, и на ее щеках он замечал зарево румянца, напоминавшее модный в то время «макияж цветов персика». Прическу матушки дополняла шпилька с серебряными подвесками в виде бабочек, они раскачивались, следуя ее движениям, сталкивались и издавали легкий звон, который хотелось слушать бесконечно.

У Ли Чжэньмэй были глаза феникса[14], излучающие свет нежный, как сияние звезд. Мягким голосом она позвала: «Кай, сынок, позволь маме взглянуть», – а договорив, села напротив сына. Юйвэнь Кай почтительно подал ей самодельную фигурку беседки.

– Ах, да она точь-в-точь как настоящая! Милый Кай, когда вырастешь большой, посвяти себя вот этому занятию. Не повторяй за своими братьями, которые только и знают целыми днями упражняться с пиками и драться палками. Боюсь, добром они не кончат, – так Ли Чжэньмэй наставляла сына, вращая в руках и расхваливая фигурку беседки.

– Матушка, старший братец Юйвэнь Сюн – настоящий герой. Он уже в двенадцать лет мог скакать на лошади, пуская стрелы направо и налево, смелости и ловкости ему не занимать, он быстр как ветер. Братец часто говорит мне: «Испокон веков из уст в уста передаются имена великих полководцев: Хань Синь, Бай Ци, Вэй Цин, Хо Цюйбин[15]. Однако я изучил их тактику и не испытал никакого восхищения. Будь они моими современниками, я бы не позволил этим мальчишкам в одиночку прославиться!»

– Вот как он говорит? А много ли смертей видел твой брат? Сколько горя я пережила, пока твой отец отчаянно сражался, вновь и вновь оказывался на грани смерти, беспощадно проливал кровь. Я желаю только одного: чтобы ты жил мирно и в покое.

Юйвэнь Кай увидел, как лицо матери побледнело. Армия ее отца была разбита, она своими глазами видела, как он был обезглавлен. Сумев сбежать, она, по несчастью, натолкнулась на Юйвэнь Цзэ – генерала вражеского войска, тот взял ее в плен и сделал своей наложницей.

– Со времен Совершенномудрых[16] очень мало было тех, кто, не обладая талантами к искусствам и военному делу, мог достичь в них успеха. Среди благородных мужей и настоящих героев Поднебесной найдется немало отважных, но безрассудных, и они тоже могут стать полководцами. Кай, сынок, в роду Юйвэнь и так хватает тех, кто может командовать войсками и сам идти в бой, тебе совсем не обязательно подражать им. Эти грозные так называемые командиры на самом деле обычные сорвиголовы, которые не понимают, как тонка грань между жизнью и смертью. Тоже мне, великие главнокомандующие! Раз они такие храбрецы и жизнь им надоела, так пусть и идут в бой, отчаянно сражаться друг с другом!

Лицо матушки залилось румянцем, приняв взволнованный вид. Судьбу людей, живущих в смутные времена, невозможно предугадать: она жена человека, убившего ее отца, и этот убийца души в ней не чает. Как можно распутать и объяснить это сложное переплетение любви и ненависти, близости и вражды?

Тут к ним подошла служанка Биюнь. В руках у нее был чайный поднос, на котором стояли две чаши на маленьких ножках, сделанные из белого фарфора и расписанные орнаментом в виде цветов лотоса.

– Госпожа, это свежий чай «хуанъя»[17], который по приказу генерала собрали на юго-западе. Его заварили на воде из горных источников, затем остудили и дали настояться. Прошу, отведайте!

Чай «хуанъя» очень высоко ценился, его часто использовали в качестве подношений императору, но в поместье Юйвэнь только матушка любила этот сорт.

Ли Чжэньмэй отпила глоток, ее лицо приняло умиротворенный вид. Все-таки то был вкус родных краев.

– Да, чай действительно хороший. Кай, хочешь тоже попробовать?

Юйвэнь Кай отрицательно помотал головой. Он был намерен следовать повелению своего отца Юйвэнь Цзэ – всем мужчинам рода Юйвэнь надлежало пить алкоголь.

– Матушка, я люблю пить только лихуачунь!

Лихуачунь[18] – вино высшего сорта, которое изготавливают из цветков груши, когда те находятся на пике цветения. Оно крепкое, сладкое и освежающее, ведь среди всех прелестных цветков цветы груши – самые прекрасные. Юйвэнь Кай любил их за то, что, когда грушевые деревья расцветали в полную силу, они выглядели одновременно полными жизни и молчаливыми.

– Настоящий мужчина действительно должен уметь оценить хорошее вино! Кай, дорогой мой, матушке только одно известно: чтобы завоевать власть, правителю нужны генералы, а когда правитель уже твердо восседает на троне, ему нужны ремесленники. Новый император приводит новых министров, дворец перестраивается. Так заведено с давних времен. Новому правителю нужен дворец, который будет еще больше, еще роскошнее, чем у предыдущего, разве не так? Кто из властителей не считает себя самым достойным? Если думать о будущем, тебе лучше стать непревзойденным мастером, этим ты тоже не посрамишь честь семьи. – Матушка всеми силами убеждала Юйвэнь Кая остаться при ней и изучать ремесленное дело, а он беспрекословно повиновался, ведь ему и так нравилось это занятие.

– Братец Кай, ты где? Пошли с нами, мы отправляемся на гору Дахэйшань! Цуй Вэньтин уже выехал. – Будто гора, сдвинувшаяся с места, рослый старший брат Юйвэнь Сюн вошел в молитвенный зал, нарушая тишину. Его всегда за версту было слышно, он не договаривался о встрече, а просто появлялся, когда приходило время.

– Поезжай с ними. Твой старший брат нетерпелив, так что собирайся быстрее! – Ли Чжэньмэй приняла свой обычный вид, со смехом торопя сына.

– Слушаюсь, – Юйвэнь Кай послушно подчинился.

Отправляясь охотиться на Дахэйшань, Юйвэнь Сюн обязательно звал с собой Юйвэнь Кая. С ними всегда был еще один попутчик – Цуй Вэньтин, сын чиновника императорской канцелярии Цуй Жусу, получивший хорошее образование. Эта троица была известна на всю столицу как «Три мечника». Старший брат говорил нескладно, поэтому вести диалог с Цуй Вэньтином мог только начитанный Юйвэнь Кай.

Гора Дахэйшань находилась за пределами столицы, ее склоны густо поросли масличными соснами. Куда ни глянь, дремучий сосновый бор погружал высокие горные пики в темноту, поэтому гору и назвали черной[19]. Здесь обитало бесчисленное множество животных: фазаны, зайцы, кабаны – вся самая ценная для охотников дичь.

Порядок действий трем охотникам был заранее известен: подняться на гору Дахэйшань, поодиночке пострелять дичь, собрать добычу, встретиться в условленном месте – под сосной у подножия горы, а там пожарить мяса, выпить и обсудить все на свете.

Юйвэнь Кай решил пойти на восток и углубился в лес. Земля здесь была устлана плотным ковром из рыхлых сосновых игл, кто бы ни ступал на них – лошадь или человек, – звуков шагов не было слышно. Он вытащил стрелу из колчана, висевшего за поясом, вложил ее в лук и прицелился в голову тучного зайца с темно-серой шерстью, сидевшего перед ним под деревом. За миг до того, как Юйвэнь Кай пустил стрелу, заяц насторожился, осмотрелся вокруг и, будто очнувшись от оцепенения, стремглав умчался в чащу, а там и след его простыл. Свет слабо просачивался между плотно стоящими соснами, будто редко нанизанные на нить светящиеся бусины. Подул ветер, и деревья тихонько застонали. Юйвэнь Кай убрал лук и стрелы, лег на спину коня лицом вверх и позволил тому идти куда глаза глядят.

– Абсурд! Ты, видимо, хочешь, чтобы из-за меня все имущество моей семьи было конфисковано, а нас самих перебили!

Неожиданно раздавшийся вопль вспугнул Юйвэнь Кая, он быстро натянул поводья и соскользнул с коня на землю. Огромное дерево, ствол которого могли обхватить только несколько человек, загораживало ему обзор. Юйвэнь Кай подполз к нему и затаив дыхание прислушался.

– Подумай хорошенько! Я уже твердо решил, что намерен действовать! Ты уже в курсе дела: если не присоединишься и все провалится, тебя покарают, а если дело выгорит, тебе тоже не избежать расправы.

На расстоянии вытянутой руки друг друга стояли двое. Худой юноша в зеленой чиновничьей одежде и официальном головном уборе сжал кулаки и, казалось, угрожал кому-то. Крепко сложенный юноша в синих одеждах и с собранными в узел волосами молча стоял напротив, опустив голову: было похоже, что он что-то напряженно обдумывает.

В голове Юйвэнь Кая резко вспыхнула мысль – силуэты и одежда этих двоих точь-в-точь как у Цуй Вэньтина и Юйвэнь Сюна! Он не мог обознаться. Подстегнув коня, Юйвэнь Кай помчался к дереву, у которого было условлено встретиться. Вглядываясь в даль, он увидел, что под раскинувшейся зонтиком масличной сосной никого не было.

Юйвэнь Кай, перевернувшись, скатился с лошади, открыл флягу и, сев на землю, осушил остатки вина, чтобы успокоиться и взбодриться. Ему было абсолютно безразличны дворцовые интриги, но действия отца и старшего брата определяли, будет ли их род процветать или погибнет, поэтому у Юйвэнь Кая не осталось выбора – теперь он должен быть начеку.

Подул ветер и закружил облако песка, заполнившее пространство вокруг. Вместе с ветром до Юйвэнь Кая долетел голос Юйвэнь Сюна, распевавшего во все горло:

Мой челнок, вдаль уходящий, догоняет песни стон,

С крыши башни высочайшей та поет, в кого влюблен.

Так красива, будто фея или божество реки,

Но пропала за туманом, и вокруг лишь тишь тоски.

Юйвэнь Сюн ничего не стеснялся, вел себя совершенно свободно и поступал как заблагорассудится. Когда ему было радостно, он потрясал оружием, пел во весь голос и танцевал; когда ему было грустно, он бранил всякого, кому не посчастливилось подвернуться ему под руку.

Тут же появилась свора охотничьих собак, бешено лаявших на связанных и отчаянно бившихся фазанов. Показались и слуги: кто-то тащил на плечах ветки, кто-то нес охапки хвороста, у кого-то в руках была дичь. Каждый знал свое дело, поэтому работа началась незамедлительно: разжечь огонь и закрепить на подпорках вертел, чтобы пожарить мясо, заточить ножи, выпотрошить дичь, снять кожу и отрезать лучшие куски мяса – дел невпроворот.

Верхом на скакунах друг за другом показались Юйвэнь Сюн и Цуй Вэньтин.

– Ну, братец, как у тебя с добычей? – позвал Юйвэнь Сюн своим мощным голосом. В ярких лучах солнца его расшитая синяя накидка источала ослепительный блеск.

Юйвэнь Кай словно очнулся ото сна – от силуэта за тем деревом исходил такой же слепящий блеск. Это точно был он! У Юйвэнь Кая от боли сжалось сердце: ну зачем брат ввязался в интригу, рискуя втянуть и погубить всю семью? И почему он притворяется и ведет себя как ни в чем не бывало?

– Куда уж мне тягаться со старшим братом! Я в охоте не силен, только одного зайца подстрелил, да и то с трудом, – Юйвэнь Кай изо всех сил старался ответить непринужденно.

– Ха-ха-ха, вот я голову-то и ломаю: все мужчины рода Юйвэнь – могучие степные скакуны, так откуда взялся такой мягкотелый чудак, как ты?

Юйвэнь Кай давно уже привык к насмешкам и придиркам Юйвэнь Сюна, так что в ответ он просто промолчал.

– Братец Юйвэнь, не стоит так говорить. – Цуй Вэньтин спрыгнул с лошади, отряхнул с рук пыль, снял с пояса флягу и кинул ее в сторону Юйвэнь Кая. – Это вино лихуачунь выдерживали пять лет!

– Лихуачунь? – Юйвэнь Кай невероятно обрадовался, одним махом вскочил на ноги и ловко поймал флягу руками. Кто же поможет развеять горе? Только Ду Кану[20] это под силу.

– Братец Юйвэнь, «Шесть секретных учений» и «Три стратегии»[21] хороши по-своему, так почему же ты недооцениваешь устремлений младшего брата? Тридцать лет деревня была на восточном берегу, а как течение поменялось, оказалась на западном, – все течет и меняется, кто знает, быть может, в анналах истории сохранятся подвиги Юйвэнь Кая, а ты же, Юйвэнь Сюн, оставишь потомкам лишь дурную славу.

Казалось, что в дружеском подтрунивании Цуй Вэньтина скрывались коварные намеки. Юйвэнь Кай понял – это точь-в-точь голос одного из тех двоих, чей разговор он слышал в лесу! От притворства этой парочки ему стало дурно, а от выпитого алкоголя, смешавшегося со страхом, закружилась голова.

– Пусть слава и дурная, ну и что с того? Как ни верти, все равно сохранюсь в памяти потомков! Подумаешь, в анналах запишут подвиги! Все равно финал у всех один – могильный холмик! – беззаботно ответил Юйвэнь Сюн, явно не согласный с рассуждениями Цуй Вэньтина.

– Ты мало что жизнью не дорожишь, так еще и честь не бережешь! – На лице Цуй Вэньтина мелькнула шутливая улыбка.

– Если благородный муж будет чрезмерно осмотрителен в своих поступках, то разве сможет он оказывать влияние на других? – Юйвэнь Сюн всегда был самонадеян, его понимание законов выживания в этом мире шло вразрез с общепринятым.

– Генерал, мясо готово. Прошу, присядьте и отведайте, – доложил один из слуг, приблизившись к говорящим.

Троица разошлась. Они сели, скрестив ноги, и принялись отрезать кинжалами куски прожаренной зайчатины, посыпать солью и, отрывая зубами кусочки поменьше, пережевывать их. Рядом с каждым из молодых господ стояла фляга с вином. Хотя ели мясо и выпивали все вместе, атмосфера была неестественная.

– Братец Цуй, ты у нас вроде любитель порассуждать? Ну-ка расскажи, а мы послушаем – кто очернит себя дурной славой, а кто станет героем, чье имя увековечат в анналах истории? – Юйвэнь Сюн с поразительной скоростью сгрыз заячью лапку, отер рот от жира рукавом и с интересом обратился к Цуй Вэньтину.

– Так ты разве не определился уже? Вот и очерняй себя дурной славой. – Застольные манеры Цуй Вэньтина отличались утонченностью: он разрезал мясо кинжалом на маленькие кусочки и медленно ел их, тщательно пережевывая.

– Я имею в виду, среди четырех великих кланов нашего времени: род Юйвэнь, правящий срединными равнинами, род Цуй, правящий в Хэнани, семья Мужун из северной пустыни или та семья, что правит в Лунси, – кто с кем скрестит мечи? – Юйвэнь Сюн разгладил рукой усы и бороду и бросил на собеседника дерзкий взгляд.

– А что думает братец Кай? – Цуй Вэньтин обернулся к усердно поглощавшему мясо Юйвэнь Каю.

– Я всего лишь ремесленник, куда мне рассуждать о судьбе страны? – Тот поднял рукав платья, чтобы стереть каплю жира с уголка губ, и отрицательно помахал рукой, не желая отвечать.

– Братец Кай, ты больше всех нас учишься, что мешает тебе высказаться? – спросил старший брат в приказном тоне, и Юйвэнь Кай уже не мог отмалчиваться, ведь Юйвэнь Сюну было важно сохранить лицо.

– Род Юйвэнь строго блюдет нравственность, ныне правящий государь, да проживет он тысячу осеней, талантлив и решителен. Исходя из этого, страна все-таки будет в руках рода Юйвэнь! – дал ответ Юйвэнь Кай, подчинившись.

Юйвэнь Сюн повернул голову и взглянул на Цуй Вэньтина: ему не терпелось услышать его точку зрения, ведь он доверял суждениям Вэньтина.

– Речи братца Кая разумны: род Юйвэнь процветает и обладает огромным влиянием, его позиции сложно пошатнуть. Однако предположим, что сановник Цао Гуй и князь Мужун захватят страну и сменят род Юйвэнь, один из них будет издавать указы и составлять законы, а другой – проявлять доблесть в военных походах. Если эти двое объединят усилия, как долго в наших землях еще будет царить мир?

Когда Вэньтин договорил, все трое молча выпили.

Юйвэнь Кай даже думать боялся: если вдруг старший брат Сюн будет вовлечен в мятеж, что станет с их ветвью рода Юйвэнь? Что с ним самим будет?

Поднялся ветер. Знамя хэнаньского рода Цуй – змея, обвившая шею льва (его смысл – «мудрость и величие»), и знамя рода Юйвэнь – грозный черный медведь, твердо стоящий на лапах с высоко поднятой головой («сила и гордость»), затрепетали под его свирепыми порывами.

– Ох, ветер переменился! – в один голос сказали все трое.

Глава 2

Мужун Цзялань: нож, отсекающий мужские головы

Весенний дождь очистил мир[22].

После дождя небо над Дундучэном посветлело и стало казаться еще необъятней. В резиденции рода Мужун гремела музыка. Пара молодых ласточек[23] пролетела через ворота, затем над каменным экраном из известняка с резьбой в виде цветов и зверей, пронеслась через дворик с беседкой и декоративной горкой, свернула в центральный зал и приземлилась на цветущую яблоню, росшую напротив галереи главного здания. Птички принялись внимательно рассматривать распустившиеся на каждой веточке белые, как мука, цветки, а затем, присоединившись к всеобщему веселью, радостно запели.

Двухэтажные покои принадлежали второй дочери сановника Мужун по имени Мужун Цзялань[24]. Дверные столбы и галерея были украшены цветами из красного шелка, а сама хозяйка, одетая в свадебный наряд из красной шелковой блузы и красной юбки в складку с золотым шитьем по подолу, сидела перед туалетным ларцом с зеркалом. Несколько служанок вились вокруг, помогая ей с прической, а ее матушка Цуй Минчжу наблюдала за процессом со стороны.

Волосы четырнадцатилетней Цзялань были собраны в высокую выразительную прическу, которую с одной стороны украшала золотая шпилька с подвесками в виде цветов груши, инкрустированными нефритом. Черты лица подчеркивал макияж Шоуян: брови напоминали очертания гор вдали – густые и симметричные, на лбу золотым порошком был нарисован нарядный цветок груши[25]. Изящество и одухотворенность облика Цзялань никого не оставляли равнодушным.

– Цзялань, тебе правда так нравятся цветы груши?

Цуй Минчжу[26], родившаяся в Цинхэ в знатном роду Цуй, была красива и одевалась изысканно. На ней была длинная шелковая юбка бирюзового цвета, подол которой стелился по полу, так что цветочный узор на ней покрывался рябью, словно поверхность озера. С талии свисала темно-синяя кисточка, украшенная сплетенным из жемчуга, самоцветов и нефрита цзиньбу[27].

– Матушка, цветы груши нежны и невинны, вашей дочери милы их скромная простота и изящество, что льются из бутонов, из самого сердца цветков.

Мужун Цзялань взглянула в бронзовое зеркало на горделиво улыбающуюся красавицу, но горькие думы о предстоящем замужестве роем вились у нее в голове. Неосознанно она вполголоса проговорила стихи:

Места, где сотни предков уснули вечным сном,

отсюда далеки,

А мне пришлось в столице весны сосчесть деньки.

Цветет у дома груша, и месяц в ручейке

Нашептывает будто: «Ты гостя нынче жди».

Ах, кто ж этой ночью явиться должен мне?

– Младшая госпожа, что вы такое говорите? Сегодня вечером явится жених! Кому еще приходить?

Чжаоюнь была личной служанкой Цзялань много лет, и хотя формально одна девушка была госпожой, а другая – прислугой, на деле они были близки словно сестры. Чжаоюнь немного знала грамоту, обладала легким характером и любила подшучивать.

– Ты разве не слышала, какие о нем ходят слухи?

Мужун Цзялань надула губы – по дошедшим до нее слухам, ее будущий муж выглядел специфически. Узнав это, она не на шутку взволновалась – лишь бы он не оказался уродом, с которым на людях стыдно показаться. Ладно еще, если он просто лицом не вышел, но если у него и характер с причудами, то совместная жизнь будет просто невыносима. А ведь узы брака нерушимы, как же прожить с человеком, если ваши сердца не близки?

– Цзялань, этот брак твой отец устроил, матушка и слова вставить не смогла. Ты ведь понимаешь мою боль лучше других, знаешь, как твой отец обычно относится ко мне. Теперь и ты пострадала, это все моя вина. – Цуй Минчжу понимала чувства дочери и, чувствуя полную беспомощность, нервно крутила в руках изящный шелковый веер.

Цзялань ничего не ответила. Вопрос ее замужества был решен отцом. В женихи ей он выбрал На Лояня, сына чиновника одного из придворных ведомств На Цинчжао, который много лет был ему предан. Отец доблестно сражался на полях битвы, знал множество людей, он опытен, так что выбранный им жених наверняка будет хорошим. Да и, в конце концов, мужчина мужчину насквозь видит. Мужун Цзялань верила, что отец подобрал ей достойного человека.

По мнению Цуй Минчжу, лучше всего было бы породниться с одной из четырех знатных ханьских семей: с родом Чжэн из Хэцзяня, с родом Цуй из Цинхэ, с родом Гао из Бохая или с родом Ян из Лунси. Она была бы рада выдать дочь в любую из этих семей, но из-за своего шаткого положения в доме Мужун Синя Минчжу никак не могла повлиять на решение о браке, хоть и была родной матерью Цзялань. Если твой отец суровый и деспотичный сяньбиец, то какой бы способной ни была твоя мать, все равно придется смиренно подчиняться его приказам.

– Матушка, прошу, не корите себя. Браки детей заключаются Небесами, ваша дочь покорно следует их воле.

Слова Цзялань утешили матушку. Она слышала, что один знахарь-гадальщик предсказал, будто облик будущего мужа дочери специфичен, не такой, как у других людей. Слово это, «специфичный», очень уж расплывчатое. Ладно, ладно, хватит. Дело уже сделано, нужно просто подчиниться.

– Чжаоюнь, принеси цзиньбу с подвесками в виде цветов груши. – Увидев украшение на поясе матери, Цзялань вдруг вспомнила, что и у нее есть цзиньбу с цветами груши – подарок отца на ее день рождения, когда она достигла возраста ношения шпилек[28].

– Ну почему ты не согласна с мамой? Пионы так благородны, цветы яблони так очаровательны, а магнолии так изящны! Какой ни возьми, все лучше, чем цветы груши. – Цуй Минчжу с детства воспитывалась на срединных равнинах, их культура оставила в ней глубокий отпечаток. Она во всем стремилась искать счастливые знаки и избегать предзнаменований несчастья. А ведь груша – символ разлуки[29]! Конечно же, Цуй Минчжу считала ее дурным предзнаменованием.

– Госпожа Мужун, вы слишком переживаете! Цветы груши на самом деле означают влюбленных, которые всю жизнь оберегают друг друга и никогда не расстаются. – Чжаоюнь всегда была на стороне Цзялань. После этих ее слов госпожа Мужун больше не возражала.

– Цветы груши правда символизируют это? – Мужун Цзялань была в смешанных чувствах. Беззаветная вечная любовь – какая девушка в нашем суетном мире не мечтает о ней? Видя, что отец стал пренебрежительно относиться к ее талантливой и красивой матушке после того, как привел в дом новую супругу, Цзялань втайне молилась, чтобы ее будущий муж был связан с ней одной, чтобы их любовь продлилась долгие годы.

Чжаоюнь принесла цзиньбу с буровато-желтой кисточкой. Из всего разнообразия цветов, что существуют в нашем мире, Цзялань милее всех был желтый цвет: декоративная точка на лбу была золотисто-желтой, а кисточка – строгого буроватого оттенка. Повязанная поверх алого свадебного платья, она дополнила благородный желто-красный колорит.

– Цзялань, мы и так из-за ливня задержались, чего же ты сидишь и не торопишься – ведь счастливый час для свадьбы будет после полудня? – громко раздался хриплый голос Мужун Синя. Все, кто находился в покоях, услышали его, но никто не посмел и слова молвить. Только Цзялань совершенно не испугалась, а вот ее матушка, услыхав голос супруга, изменилась в лице, даже «макияж цветов персика» не смог скрыть, как она побелела от страха. Она стремительно поднялась и торопливо зашагала по комнате.

Прямо перед выходом Цзялань еще раз пристально посмотрела на свое отражение в бронзовом зеркале. Овальное лицо с белоснежной кожей, длинные иссиня-черные брови, большие чарующие глаза, аккуратный нос с высокой переносицей, рубиново-красные губы, густые черные волосы, заколотые подвеской в виде грушевых цветков. Хороша, словно богиня, посетившая наш суетный мир!

Пришло время прощаться с родителями.

Цзялань нерешительно поднялась. Подол юбки беспокойно зашуршал по полу, будто откликаясь на противоречивые чувства в душе девушки. Чжаоюнь ловко подхватила край юбки, расправив его, чтобы он не мешался. Будучи дочерью благородной семьи, Мужун Цзялань с детства усвоила – ее брак будет заключен с целью объединения двух сильных кланов. Это неизбежная участь всех детей аристократов, от нее самой здесь ничего не зависело. Цзялань беспокоилась только о матушке. После ее ухода как матушка будет уживаться с отцом, изменившимся в чувствах, и его старшей женой-любимицей?

Люди восхищались ее отцом, носившим яркие цветные доспехи. За привлекательную внешность он получил прозвище «Красавец Мужун» – врожденные благородство и величавость проявлялись во всем его облике. Отец был мужествен и внушал уважение, но в той же степени был ветреным и влюбчивым. Он одновременно женился на двух ханьских девушках, безжалостно сдав предыдущую жену и детей вражеским войскам. Матушка, урожденная Цуй, такая красивая, такая одаренная, по мнению окружающих, должна была получить всю его любовь и милость, но на деле все было совсем не так.

– Дочь замуж выходит, а не в пасть к тигру отправляется, в конце-то концов. Жених – благородный муж, я сам подобрал ей достойную партию. Чего ты, женщина, тут расплакалась? Неужто беду накликать хочешь?

Едва спустившись, Мужун Цзялань увидела, как недовольный отец бранит матушку. Та, опустив голову, молча сидела по правую сторону от алтаря в главной зале, изо всех сил сдерживая боль и возмущение.

На стене главного зала висел длинный свиток с картиной «Весеннее путешествие» – нарисованные горы, поросшие лесом, и реки с чистой водой идеально дополняли друг друга. Рядом с пейзажем была выведена каллиграфическая надпись в стиле кайшу[30], гласившая: «Чистой водой смой мирскую суету, в тени сосны прими благословение Будды». Это была работа главы канцелярии правящего императора, давнего друга ее отца по имени Гао Чэндао.

– Батюшка, матушка, – Цзялань сделала вид, что не заметила спора родителей. Грациозно и легко она приблизилась к ним, почтительно совершила полный поклон. От волнения у нее перехватило дыхание.

– Цзялань, подойди ко мне. Матушка подарит тебе пару из белого нефрита – дракона и феникса. Желаю вам с супругом гармонии в браке и долгих лет совместной жизни. – Цуй Минчжу отвязала от висевшего на поясе цзиньбу два куска нефрита, дополнив пожеланиями свой подарок. Служанка поднесла заранее подготовленную коробочку из парчи, положила в нее нефрит и передала Цзялань.

– Матушка, берегите себя! – Цзялань приняла двумя руками парчовую коробочку, не сдержалась и разрыдалась. Мать и дочь чувствовали друг друга. Цзялань прекрасно знала о потаенных мыслях матушки, которые та не осмеливалась высказывать, знала, как та страдает, не получая любви отца, окруженная лишь его бесчувственностью и высокомерием.

Резкость сошла с лица Мужун Синя, когда он увидел слезы дочери. Ласково он произнес ей в утешение:

– Цзялань, отец тоже хочет сделать тебе подарок. Ты только не плачь, а то всю красоту испортишь и жениху не понравишься!

Слова Мужун Синя попали в точку – Цзялань ценила свою красоту и умела ею пользоваться. Девушка перестала плакать и бросила взгляд на Чжаоюнь. Сообразительная служанка тут же подала ей бронзовое зеркало, и, глядя в него, Цзялань поправила волосы и прикрыла белилами следы слез.

Мужун Синь достал красное саше с вышитым узором из уток-мандаринок, играющихся в воде. Он хотел было протянуть его Цзялань, но в последний момент отдернул руку и с нескрываемым удовольствием произнес:

– Да вы только посмотрите, какой я растяпа! Твоя старшая матушка[31] положила в это саше лекарственные травы для защиты от нечистых сил и подарила его мне. Нет, не могу передать тебе.

– Батюшка! – натянутым голосом позвала Цзялань, сердито намекая, чтобы отец перестал так открыто задевать матушку. Цуй Минчжу и так ревнивая, а тут еще отец, как нарочно, без передышки хвалит старшую матушку – такая-то она хорошая, такая-то она умелая.

Старшая матушка была всего лишь простолюдинкой из ханьской семьи Го. Она завоевала любовь Мужун Синя тем, что готовила вкусный суп из свиных потрохов, по характеру была покладистая и родила ему одного за другим четырех сыновей. Матушка Цуй Минчжу принадлежала знатному роду из Цинхэ, гордилась своими талантами и красотой, как она могла снести такую обиду? Она бы в жизни не подумала соперничать с какой-то простолюдинкой Го! Если бы речь не шла о благополучии семьи, с чего бы ей снисходить до брака с Мужун Синем?

На самом деле матушка любила отца, любила его выдающиеся качества, его храбрость и силу. Так почему же, почему он любил эту безродную госпожу Го намного сильнее, чем матушку?

Прежняя супружеская любовь и нынешний холод вновь смешались – Цзялань почувствовала, как разгорелся пожар накопившейся в душе матушки ревности. Она не осмеливалась проявить свой гнев только из-за вспыльчивого и бескомпромиссного нрава отца. Матушка лишь отвернулась и, не говоря ни слова, пристально посмотрела на висевшее на стене «Весеннее путешествие», сохранив изящество и достоинство, как и полагалось женщине из знатного рода.

– Цзялань, отцу следует поведать тебе о пороке, которому подвержены все мужчины. Если мужчина талантлив, желает творить великие дела и добиться всяческих заслуг, как же он может привязать свое сердце к одной-единственной женщине? Мужчине необходимо повсюду чувствовать себя как дома, повсюду иметь по жене! – Мужун Синь разгладил легкие складки на парадном наряде из яркой тонкой ткани, и выражение его лица смягчилось. Батюшка от природы ценил красоту: не только он сам должен быть красив, но и женщина, которую он полюбит, должна быть прекрасна.

Эти слова отца были абсолютно верными. Куда ни глянь, крупные и мелкие придворные, гражданские и военные чиновники – у всех было по несколько жен и наложниц. Даже те простолюдины, кому удавалось собрать на несколько доу[32] зерна больше, уже задумывались о новом браке, что уж и говорить об отце. Однако то, что Мужун Цзялань сразу ничего не возразила, вовсе не означало, что она согласна с таким положением дел.

– Батюшка, мой супруг ни за что не заведет себе толпу наложниц, он будет великим и могущественным воином, способным снискать славу и подарить стране новые земли, и при этом будет заботлив и верен по отношению к своей женщине. К своей единственной женщине. – Говоря это, Мужун Цзялань слегка раскраснелась, щеки стали цвета персика, глаза сверкали, а тон голоса был твердым. Казалось, она уже знает, как ей заполучить такого супруга, и не сомневается в своем успехе.

– Еще замуж не вышла, а такие глупости говоришь! Совсем жизни не знаешь, неужто не боишься быть пристыженной семьей мужа за такие речи? – Цуй Минчжу резко изменилась в лице. Какой еще брак с одной женщиной? Да это же преступление, небылицы, куда такое годится? Какой мужчина на такое согласится?

– Молчи, жена! Настоящие дочери рода Мужун вот такие – храбрые, сильные духом! – Лицо отца было радостно: он любил гордость и решительность Цзялань, в этом она пошла в него.

Тот, кто намерен достигать высот, должен быть непокорным. К чему считаться с болтовней бесчисленных бездельников? Мужун Синь прожил долгую жизнь, так что славу и почет, бедность и уныние – все это он испытал на себе, но ни под чем не согнулся.

– Матушка, даже батюшка со мной согласен. Чего мне бояться с его поддержкой? – ласково произнесла Цзялань, взяв маму за локоть. Ее будущий муж – сын подчиненного ее отца; судя по его происхождению и положению в обществе, очевидно, что он пытается повысить свой статус.

– Я не совсем то сказал. Доченька моя, пойми, если женщина тверда характером и бесстрашна – это хорошо, но если она перейдет черту, это сразу вызовет недовольство. Если же женщина неизменно покладиста и уступчива, это тоже нехорошо. Мужчины любят только тех женщин, которые сочетают в себе жесткость и мягкость, обладают чувством меры, ведут себя разумно.

Наставления Мужун Синя были резонными, но казалось, что он говорит это все для матушки. Мужун Цзялань внимательно выслушала, обдумала и не нашла, чему возразить.

– Отец хочет подарить тебе вот этот кинжал. Не думай, что это мелочь! В молодости я этим кинжалом заколол не меньше пятидесяти диких волков и потому назвал его «нож, отсекающий волчьи головы». Дарю его тебе для самозащиты, приручай мужчин с его помощью! Когда речь идет о покорении мужчин, нежность – основное женское оружие, но твердость ровно так же важна. Что ж, давай покамест переименуем его в «нож, отсекающий мужские[33] головы»!

Мужун Синь вынул из колчана для стрел кинжал, рукоять которого была инкрустирована драгоценными камнями. Он надеялся, что его дочь действительно будет поступать так, как говорит, и станет выдающейся женщиной своего времени, ни в чем не уступающей мужчинам. Главное, чтобы она ни в коем случае не повторила судьбу старшей сестры Мужун Цзятань[34], которая плохо кончила.

Во дворе кто-то из родственников будущего мужа позвал голосом высоким, как морские волны: «Пора начинать!» Время пришло.

Мужун Синь и госпожа Цуй вдвоем встали перед дверьми главного зала. Цзялань сделала шаг во двор, переступила порог и внезапно обернулась. Отец и мать стояли рядом – как редко это бывало! Оба смотрели на нее с надеждой и нетерпением. Цзялань про себя попросила благословения Будды – пускай он поможет батюшке и матушке прожить до старости в любви и согласии.

– Хороший день! Брак Цзялань – это большое событие. Позовите старшую жену Го, пускай поскорее пожарит оленину и подготовит закуски к вину! – Услышав распоряжения, которые отец, желавший поскорее перейти к веселью и выпивке, отдавал свите, Мужун Цзялань грустно вздохнула – батюшка неисправим. Лишь бы он только больше не гневался на матушку.

Тут Цзялань увидела и покрытое пудрой лицо матушки. Она выходит замуж, в доме Мужун остается лишь ее младшая сестра Мужун Цзялянь[35], но она еще совсем малышка. У матушки не будет даже человека, с кем можно было бы по душам поговорить, а у ветреного отца на уме только старшая жена, которая будет с ним ночи напролет предаваться вину и веселью. Прежде их с матушкой любимой забавой было готовить цветочное вино, а потом пускать по воде наполненные чарки, чтобы те плыли, будто маленькие лодочки. А что теперь? Ненавистная госпожа Го отняла и это. Будь Цзялань на месте матушки, она бы тоже возненавидела такого человека.

– Цзялань, доченька! – Она только собиралась сесть на лошадь, как матушка подбежала к ней.

– Матушка! – Цзялань распахнула объятия и крепко прижалась к матери, слезы ручьем полились из ее глаз.

– Пусть твой отец всласть повеселится, боюсь, немного ему осталось счастливых дней, – Цуй Минчжу злорадно прошептала проклятия на ухо дочери.

– Матушка, что вы? – пораженная, Цзялань резко оттолкнула ее. Неужели в трудную минуту мать бросит отца? Неужели в семье начнется смертельная вражда?

Вдруг откуда ни возьмись прилетела стайка неизвестных черных птиц, множеством голосов разнеслись их горестные крики. Птицы покружились пару раз над двором усадьбы и вдруг бесследно исчезли, скрывшись в облаках.

– Даже чудо-птицы явились к нам на праздник, какая радость! – Из покоев старшей матушки госпожи Го донесся громкий и радостный смех отца. Матушка вся задрожала от злобы, и Цзялань подхватила ее под руку, не зная, как утешить.

– Госпожа, вы уже полдня на ногах, пойдемте в покои – отдохнете. Только сделали миндальное молоко, надо пить, пока горячее, – вперед с поклоном выступила Амань. Она все понимала и в нужный момент подоспела, чтобы успокоить досаду Цуй Минчжу.

– Цзялань, доченька, твой отец сказал, то были чудо-птицы, а ты как думаешь? – Лицо матушки вспыхнуло, она будто не заметила руку помощи, протянутую ей Амань.

– Матушка, это просто стайка обычных птиц, и все, к чему беспокоиться? – скривилась Мужун Цзялань, не желая, чтобы мать уклонилась от начатого разговора.

– Какие еще чудо-птицы – то были вороны, питающиеся падалью! Эти птицы приносят беды, они прилетают только в те места, где скоро кто-то умрет, – презрительно пробормотала Цуй Минчжу.

От услышанного у Цзялань кровь застыла в жилах. Обида матушки оказалась глубока, как черная бездна.

– Амань, господин Мужун сказал, что стайка черных птиц, что только что улетели, – это чудо-птицы, верно? – Цуй Минчжу все не унималась.

Цзялань хорошо знала Амань – матушка привезла ее с собой из родительского дома. Служанка с молоком матери впитала культуру срединных равнин и, конечно, понимала, что означают эти «чудо-птицы», но не могла прямо сказать об этом, ведь ей нужно было успокоить госпожу. Да и к тому же в культуре кочевников ворона и правда чудо-птица, приносящая добрые вести.

– Я глупа, не смею говорить нелепицы. Сегодня свадьба второй младшей госпожи – счастливый день! Так давайте и будем думать, что то были чудо-птицы. – Амань стояла на коленях перед госпожой Цуй и мягким шепотом успокаивала ее.

– Думаю, эти птицы не связаны с Цзялань. О, как долго мне еще наблюдать его бесцеремонность? – злобно бросила матушка. Она сняла маску, которую обычно надевала при Мужун Сине. Настоящая, она была красавицей, но жестокой и ревнивой.

Мужун Цзялань в растерянности смотрела, как матушка дает волю яду ревности, скрытому от глаз посторонних. Она безмерно сочувствовала ей, женщине, лишенной любой власти, в распоряжении которой осталась лишь ревность. Это в самом деле ужасно.

Она не будет похожа на матушку.

Глава 3

Мужун Синь: силуэт перед окном

Темная ночь, подобно дикому зверю, поглотила поместье рода Мужун, которых звали Правителями Великой Пустыни. В главном зале поблескивало пламя свечей, озаряя мягким прозрачным сиянием алтарь и фигуру тонкой работы в форме лежащего Будды.

Благородный Правитель Великой Пустыни Мужун Синь поглаживал изящные бороздки резьбы на статуэтке Будды, выполненной из цельного куска белого нефрита. Складки одеяния были вырезаны аккуратно и плотно прилегали друг к другу, сохраняя отпечаток гандхарского стиля Древней Индии. И резьба, и сам материал были уникальной ценности.

Мужун Синь, до этого долго погруженный в раздумья, наконец, поднял лицо и, глядя на сидевшую напротив него Цуй Минчжу, не проронившую прежде ни слова, безучастно произнес:

– Отдать Цзялянь замуж за Юйвэнь Сюна или подарить его величеству? Вопрос правда непростой.

– И вы лишь сейчас об этом говорите? А о чем же вы раньше думали? Цзялянь не для того училась играть на пипе[36], чтобы выступать на потеху, как какая-нибудь певичка. Так ради чего вы решили похвастаться ею на публике? Сами и пригласили стаю волков в наш дом! Нам уже и дары со сватами прислали, как теперь выкручиваться будете?

Цуй Минчжу в высокомерной позе держала в руках веер из павлиньих перьев и с нескрываемым презрением смотрела на мужа. Фигурка Будды была подарком от Юйвэнь Сюна, старшего сына Правителя Срединных Земель, посватавшегося к Мужун Цзялянь.

– Ты бы лучше помогла мне вместо того, чтобы сетовать на судьбу. Мы сейчас между двух огней, необходимо выбрать меньшее из зол. Выдать дочь в род Юйвэнь неплохой, но и не лучший выбор.

Мужун Синь поправил серое атласное платье ручной работы, покрывавшее его могучее тело, и взял со стола чайную чашку из лунцюаньского фарфора, всем своим видом выражая неприязнь к красавице-жене.

– Вы уже все давно решили, так к чему сейчас эти лицемерные вопросы о моем мнении? Цзялань, Цзялянь – разве они не просто ступеньки, по которым вы карабкаетесь наверх? Да даже женитьба на мне была союзом, заключенным лишь ради выгоды. Когда дело доходит до брака, мы, женщины, себе не хозяйки.

Прекрасные глаза Цуй Минчжу насквозь видели отчаяние, в котором находился ее супруг, и она с отвращением отвернулась от него. На ее семью, как вороны, налетели сладострастные мужчины, а его жестокое сердце даже для родных дочерей не сделало исключения. С черствостью и бездушием мужа она уже была знакома.

Мужун Синь не обратил внимания на гнев жены. Пропасть между супругами разверзлась в момент, как их старшая дочь Цзятань внезапно скончалась, только-только войдя в императорский дворец. С тех пор их отношения уже было невозможно наладить.

Мужун Синь безучастно посмотрел на свиток с картиной «Пастбище», высоко висевший на стене главного зала. По безбрежным полям мчался табун белых скакунов под седлами его родичей, на плечах всадников примостились ястребы. Это была его родная земля, его предки – кочевники, не имевшие крова, не знавшие покоя и сытой жизни. Все это он уже давно оставил позади.

Если хочешь, чтобы твои потомки были долгие годы связаны с верховной властью, пользовались могуществом и наслаждались богатством, то можно пойти несколькими путями: можно положиться на придворные титулы и ранги, переходящие из поколения в поколение, а можно породниться с правящей семьей. У Мужун Синя было четыре сына и три дочери. Старшая дочь Мужун Цзятань вышла замуж за старшего сына его императорского величества, за будущего законного наследника, уверенно шедшего к расцвету своей власти. Однако жизнь полна неожиданностей: спустя три месяца после вхождения во дворец дочь неожиданно скончалась.

Ради богатства и знатности Мужун Синь смог отказаться от супруги и ребенка, пойти за покойным прежним императором. И по сей день его первая жена и сын находились в заложниках у неприятеля из земель Ляобэй, чьи войска расположились на горе Бэйманшань. Сколько языков шепталось за его спиной, обвиняя в бесчувственности! Но что такое иметь чувства? Процветал бы клан Мужун, был бы ему присужден титул сановника, если бы не его бесчувственность, если бы не кровь, которой он омывал поля сражений, если бы не его осторожность и трепет в отношении бывшего друга, теперь ставшего императором? Смог бы его род оставить в прошлом бесприютную жизнь в пустынных степях и поселиться на плодородных срединных равнинах, купаться в их изобилии?

Мужун Синь очнулся от глубоких раздумий, усилием воли собрался и твердо сказал:

– Постройка нового гарема его величества вот-вот завершится, ему понадобятся красавицы, что пополнят ряды наложниц. Сейчас все гражданские и военные чиновники ломают голову над тем, как бы ввести во дворец девушку от своего имени и получить милость таким образом. Это шанс, и я обязан за него ухватиться!

Мужун Синь крепко сжал кулаки, еле сдерживаясь: если бы у него был выбор, разве он послал бы свою плоть и кровь на верную смерть?

– Почему же ты никак не войдешь в мое положение? Почему ты отказываешься понять, что я все силы прикладываю, чтобы найти наилучший выход? Разве я делаю это не ради рода Мужун, не ради вашего же благополучия?

Мужун Синь и впрямь вышел из себя – госпожа Цуй целый день попрекала его смертью Цзятань.

– С какой стати я должна входить в положение такого бессердечного человека и пытаться понять его благие намерения? Старшая дочь Цзятань уже на том свете, а он хочет и Цзялянь погубить! Ты-то хоть раз подумал о моих чувствах? Я же их мать!

Цуй Минчжу задела его за живое. Она швырнула веер из павлиньих перьев в лицо Мужун Синя, но тот успел поймать его и в два счета разорвал на кусочки. А когда-то этот веер он преподнес ей на помолвку.

– Такова уж ее судьба! Неудачлива, да и недостойна она была стать императрицей, другого исхода и быть не могло!

В раздражении Мужун Синь откинул обрывки разорванного веера. Они медленно закружились в воздухе и, покачиваясь, плавно опустились на землю. Их с Цуй Минчжу любовь так же разлетелась на куски.

– Это все потому, что они дочери, а не сыновья? Почему же ты своих родных сыновей во дворец не пошлешь? – Жемчужные украшения на голове Цуй Минчжу покрылись обрывками перьев, а лицо перекосилось от злобы – вид потешный, как у шута. Но если бы это было возможно, огонь в ее глазах превратил бы Мужун Синя в пепел в считаные секунды.

– Глупая ты женщина! Ты и сюда свою ревность приплела? Да это просто смешно!

У Мужун Синя пропало всякое терпение. Он понял, что нет смысла пытаться что-либо объяснить жене. За все нужно платить, а дорога к императорскому трону пропитана кровью. Принести в жертву одну-единственную жизнь Мужун Цзятань – да это мелочь в сравнении с гибелью на поле боя многотысячного войска!

В борьбе за власть три красавицы-дочери были козырями в его рукаве. Полмесяца назад он выдал вторую дочь, Цзялань, замуж за менее знатного На Лояня по прозвищу Ледяной Богатырь. Знающие люди говорили, что в будущем этот юноша добьется бесподобного успеха, а таким предположениям полезно верить. Вторым козырем после смерти Цзятань стала младшая дочь Мужун, Цзялянь.

Его величество Юйвэнь Ху был его товарищем в юности. Став императором, Юйвэнь Ху погряз в удовольствиях, жил на широкую ногу, и Мужун Синь, желая угодить ему, за большие деньги отправил Цзялянь учиться игре на пипа к прославленной мастерице музыки Лин Босян, хотя ранее та никогда не принимала учеников.

На банкете в честь своего пятидесятипятилетия Мужун Синь приказал Цзялянь показать свои умения, чтобы развлечь гостей. Однако истинным его желанием было продемонстрировать дочь представителям знатных семей, чтобы однажды подарить ее государю, закрепив таким образом свое положение. Кто знал, что его плану помешает Юйвэнь Сюн, старший сын Правителя Срединных Земель, сановника Юйвэнь Цзэ.

Среди четырех великих семей Дундучэна Правители Срединных Земель, род Юйвэнь, сохранили чистоту сяньбийской крови. Семья Юйвэнь Цзэ приходилась государю Юйвэнь Ху родственниками по боковой линии. Старший сын, Юйвэнь Сюн, был хорош в боевых искусствах, крепок телом и обладал исключительной отвагой – его можно было считать достойным человеком. Однако, чтобы обеспечить род Мужун богатством и славой, одного Юйвэнь Сюна недостаточно, несмотря на всю его силу и отвагу. Мужун Цзялань должна стать императрицей государя, а уж кто будет этим государем, значения не имеет. Любой другой мужчина может только мечтать о ней! Мужун Синь уже принял решение.

– Чем отправлять нашу малышку Цзялянь во дворец на верную смерть, не лучше ли выдать ее за Юйвэнь Сюна? Так она всю жизнь не будет ни в чем нуждаться. Прошу тебя! – Цуй Минчжу подняла утопленные в слезах глаза, рухнула на колени и обхватила мужа за колени, отчаянно умоляя его.

– Да что ты понимаешь, женщина! Завтра утром я тотчас подарю Цзялянь его величеству, а не то время будет упущено и все мои планы пойдут насмарку! – Мужун Синь не на шутку разозлился.

– У тебя ни сердца, ни совести нет! Ты не достоин быть отцом Цзялянь! Думаешь, что на престоле, которого ты так жаждешь, полежат горы из золота и серебра – как же ты не видишь, что это просто грязь и нечистоты?

Увидев, что муж тверд в своем решении, Цуй Минчжу пришла в ярость. Она поднялась с земли и была готова ударить супруга. Мужун Синь прекрасно понимал, что Минчжу и любит, и ненавидит его. Любит за неординарную внешность, за его талант полководца. Ненавидит за его неверность, за холодность и бессердечие. Он прекрасно понимал, что ее чувства – это тесное сплетение любви и ненависти, поэтому не придал никакого значения ее словам и со вздохом повернулся к ней спиной.

– Господин, разрешите доложить. Сановник Цао прибыл с визитом, – объявил с поклоном Цуй Хао, личный телохранитель Мужун Синя. Мужун Синь и Цуй Минчжу тут же сделали вид, что между ними ничего не произошло.

– Пригласите гостя в тайные покои. Статуэтку Будды украсьте и поместите в молитвенный зал. И проводите госпожу в ее покои: она устала.

Цао Гуй был товарищем, с которым они вместе росли в уезде Чжэньчуань, он же был его благодетелем, спасшим Мужун Синю жизнь на поле боя, – к такому человеку нельзя проявлять неучтивость. Отдав распоряжения, Мужун Синь пошел встречать гостя.

Цао Гуй, покрытый черной вуалью, и хозяин дома перешептывались, сидя вплотную в узкой тайной комнате.

– Братец Цао, так не подобает, время еще не пришло. Прошу тебя, наберись терпения, дождись удобного случая и только потом действуй, – увещевал друга Мужун Синь, хмуро сдвинув брови.

– Нет времени ждать, братец Мужун. Через три дня уже наступит четвертый месяц, к тому времени вся природа будет цвести.

Тощее тело Цао Гуя, много повидавшего на своем веку, было одето в плотно облегающую черную рубаху, еще больше подчеркивавшую его худобу. Он откинул вуаль – его руки дрожали от страха, – лицо оказалось изможденным и будто восковым. Только глаза испускали зловещий блеск, который, казалось, проникал под кожу.

– Ты уверен, что хочешь… хочешь беспорядок устроить? – Мужун Синь с большим усилием подавил в себе желание произнести слово «бунт». Глядя на боевого товарища, он почувствовал прилив неимоверной скорби.

– Настоящий владыка не заботится о своей безопасности, он стремится к могуществу и ради него ни перед чем не остановится, готов даже жизнью рискнуть! Обширные земли, которыми правит он, удобно усевшись на троне, – разве не мы с тобой их завоевали? И что же мы получили за это?

Риторические вопросы Цао Гуя отзывались в душе Мужун Синя: он был согласен со словами товарища.

– Он только заполучил императорский трон, как сразу отобрал у меня всю военную власть. Да еще и вручил ее Юйвэнь Чжоу – этому льстецу и подхалиму, этому заносчивому человечишке, безнравственному и бездарному! – Цао Гуй заговорил о наболевшем.

– Дело уже сделано, нет смысла ворошить былое. Таков уж наш мир.

Только эти слова вылетели у Мужун Синя, как он поймал себя на мысли, что это те самые избитые фразы, которыми госпожа Цуй часто докучала ему самому. Юйвэнь Чжоу приходился императору старшим братом, неудивительно, что он получил важный пост.

Император Юйвэнь Ху заменил восьмерых приближенных, завоевавших ему страну, и сделал их сановниками. Кроме того, он особенно выделил Мужун Синя и Цао Гуя, пожаловав каждому титул советника по военным делам. С виду казалось, что теперь их полномочия безграничны, однако на деле у обоих постепенно отняли всю военную власть, оставив лишь намек на былое величие.

– Я не допущу, чтобы этот трус умер своей смертью. Надо уловить момент и сыграть с ним в игру! Разве не нашими руками он завоевал себе Поднебесную? – Пожар амбиций Цао Гуя разгорался стремительно, никто уже не смог бы его потушить.

Мужун Синь прекрасно понимал, что если при подготовке к бунту заранее не определить четкую цель, в процессе проявить нерешительность, а по завершении не принять серьезных мер, то вероятность успеха крайне мала. И ладно, если дело выгорит, но ведь если оно провалится, то по закону весь род изменщика должен быть истреблен. Только поэтому он сам никак не решался на переворот.

– Если сейчас не рискнуть, то какой еще выход нам останется?! – Цао Гуй подсел ближе. Как ни крути, ему и правда нечего терять.

Мужун Синь увидел, что ему не отговорить друга, а потому молча поднял чайную чашечку. Ровно в момент, когда он собирался отпить из нее, перед окном мелькнул и исчез черный силуэт.

– Кто здесь? – Чашка выпала из руки, когда он подскочил к окну и, высунув в него половину туловища, осмотрелся кругом. Никого. Двор поместья был погружен в тишину ночи, темно, хоть глаз выколи. Из угла двора донеслось только ленивое мяуканье кошки.

– Кто нас подслушал? – Цао Гуй стремительно накрыл лицо вуалью и схватился за меч, стараясь сдержать тревогу в голосе.

– Ничего страшного, это просто кошка, – сказал Мужун Синь, но, несмотря на это, на душе у него было неспокойно. Он был убежден, что силуэт, который он только что видел, принадлежал человеку.

Цао Гуй сложил руки в прощальном жесте:

– Братец Мужун, встретимся через три дня, перед пиром во Дворце Благополучия. Разбитая чарка будет сигналом.

Мужун Синь помедлил и кивнул. Хоть он и не собирался принимать участие в заговоре, но сейчас ему нужно было согласиться, иначе Цао Гуй создал бы еще больше проблем. Мужун Синь не был склонен легко давать согласие, он думал о будущем и осмотрительно намеревался подарить государю Юйвэнь Ху младшую дочь, Цзялянь, и с помощью этого брака надолго закрепить положение рода Мужун. Этот способ был известен издревле, он надежен и безопасен.

Но и донести его величеству на Цао Гуя Мужун Синь бы не смог – а вдруг бунт все-таки увенчается успехом? Что ж, в этом случае Мужун Цзялянь будет подарена Цао Гую. Одним словом, рисковать он не собирался, ведь на кону стояло положение и богатство всего рода Мужун. С каким трудом все это добывалось и как легко могло исчезнуть в один момент.

Решение будет принято через три дня.

Вспомнив убитую горем Цуй Минчжу, Мужун Синь отправился в ее покои. Ему захотелось утешить жену. Та сидела на плетеной лежанке и что-то обдумывала. Быть может, ждала его.

– Заходила к Цзялянь? – произнес Мужун Синь нарочито ласковым голосом, приблизившись к жене.

– В котором часу завтра мы отправим ее во дворец? – Следы слез на щеках Цуй Минчжу еще не высохли. В полумраке комнаты Мужун Синь увидел, что ее лицо расслаблено. Зная свою жену, он догадался, что она хочет втайне от него отправить Цзялянь в какое-нибудь место, где он якобы ее не найдет. Мужун Синь прекрасно понимал Цуй Минчжу и только поэтому сделал вид, что ничего не подозревает.

– Не нужно торопиться. Поезжайте с Цзялянь на пару дней к Цзялань в гости. Нашей младшей дочери предстоит покинуть родной дом и оказаться одной в этом мире, полном соблазнов и заговоров.

– Я устала, пойду спать.

Раздумья и планы утомили и Мужун Синя. В нем будто заговорила совесть – он приобнял Цуй Минчжу за талию, подарив ей каплю былой супружеской нежности.

Глава 4

Мужун Цзялань: улыбка Будды

Орхидея цветет в глубоких безлюдных ущельях, она благоухает для себя.

Среди развевающихся знамен и флагов, среди праздничной толпы, среди боя барабанов и звуков музыки, одетая в красное платье, Цзялань сидела на белой лошади и казалась особенно тихой. Такая невозмутимость более присуща людям, пережившим тяжелые бедствия, однако Цзялань обладала ею от рождения.

«Орхидеей»[37] девушку назвала матушка. Тот, кто способен выдержать одиночество, сможет и отстоять свои мечты. По пути в дом мужа Цзялань повторяла про себя слова матушки и крепко размышляла над ними. Жизненный путь долог, идти по этой дороге человеку суждено одному, поэтому обязательно нужно научиться благоухать для самой себя, даже когда никто не смотрит.

Поместье рода На был простым и строгим. На шеях пары каменных львов перед воротами были повязаны банты из красных шелковых лент, создавая торжественную праздничную атмосферу. Перед воротами поместья На уже ожидал слуга, одетый с иголочки, он помог Цзялань сойти с лошади. Барабанный бой прекратился и сменился мелодией «Мягкие звуки», ее обычно исполняли, когда невеста прибывала в дом жениха.

Спустившись с лошади, Цзялань замерла, сжимая пальцами жемчужины на нижнем крае свадебного покрывала, расшитого золотыми нитями. Жемчужины были идеально круглыми и гладкими, словно четки, оберегавшие ее душевный покой.

Чжаоюнь была подле Цзялань. Она передвигалась мелкими шагами, следуя указаниям членов семьи На и сопровождая невесту внутрь поместья. Войдя во двор, они повернули к флигелю главного зала, и только тут Чжаоюнь заговорила, прошептав Цзялань на ухо:

– Почему они еще не вышли с приветствием?

Цзялань остановилась. Жемчужины на покрывале подпрыгнули и закачались у нее надо лбом. Стараясь казаться спокойной, она сказала:

– Раз я здесь, надо жить по здешним правилам.

Чжаоюнь ничего не ответила. Придерживая Цзялань, она медленно провела ее через галерею, и они вышли в просторный внутренний двор. Цзялань почувствовала легкий аромат цветов, который показался ей знакомым. Чем же это пахнет? Она с любопытством приподняла расшитое жемчугом покрывало и огляделась. Оказалось, что во дворе рос огромный куст розоволистной малины[38], его ветви поднимались выше карниза и были обильно увешаны цветами, испускавшими сильный аромат. Это растение по-другому называют «улыбка Будды», в священных книгах говорится, что его цветы распускаются на небесах. Они белые и нежные, а тот, кто увидит их, тотчас избавляется от скверны. Это доброе предзнаменование, дарованное небесами!

– В поместье На тоже растет «улыбка Будды», – сообщила Чжаоюнь на ухо Цзялань.

У Цзялань спутались мысли: в родном доме перед ее покоями тоже цвело это растение, его куст был такой большой, что под ним могло спокойно расположиться почти десять человек. Каждое лето, когда наступал пик цветения, матушка и батюшка вместе принимали под ним гостей. Была у них одна игра с простыми правилами: тот, в чью чарку упадет лепесток, должен пить до дна. Во время веселых разговоров налетал легкий ветерок, наполняя чарки каждого из гостей лепестками, – в итоге пили все и напивались до бесчувствия. Матушка называла эти встречи «застольями парящих лепестков», в Дундучэне не было человека, кто бы не говорил о них.

Кроме того, матушка делала прекрасное вино из цветков «улыбки Будды». Она растирала в порошок корешки ароматных трав, засыпала его в бутылки с вином и плотно запечатывала их. Бутылки открывали, только когда наступал сезон, их содержимое источало невероятное благоухание, а когда в нужный момент на чарку с вином опускался лепесток «улыбки» и запах напитка смешивался с ароматом цветов, все присутствовавшие делались безмерно веселы и довольны.

Чарка с крепким вином, на поверхности которого плавает лепесток «улыбки Будды», была свидетелем помолвки матушки и батюшки, доказательством их чувств друг к другу.

Вспомнив, как родители вместе веселились на «застольях парящих лепестков», Мужун Цзялань невольно прослезилась. Когда же их чувства друг к другу станут как прежде?

Неспешно они дошли до дверей главного павильона. Сопровождавшие их две женщины средних лет остановились, почтительно вытянули руки и откланялись:

– Невеста, отдохните пока здесь, а когда наступит счастливый час для свадьбы, вы с женихом обменяетесь поклонами в голубом шатре.

Цзялань присела на плетеную лежанку, укрытую полотном с резвящимися в воде утками-мандаринками[39], вытканными золотой нитью, и вздохнула с облегчением. Чжаоюнь взяла с прикроватного столика чашку дымящегося чая и поднесла ее девушке.

– Все-таки это семейство из зажиточных, знают толк в вещах. Вторая госпожа, этот сорт чая вполне неплох, выпейте немного, утолите жажду.

Хоть Чжаоюнь и болтала без умолку, она заметила, что чайный отвар чистый и прозрачный, ничуть не хуже знаменитого южного чая, который обычно подавали в доме Цзялань. Только странно, что в поместье На так тихо и пустынно, не похоже, чтобы тут справляло свадьбу богатое и знатное семейство, не было должного шума и веселья. Так недолго и подозрениям возникнуть.

– Вторая госпожа, очень уж странно, что мы вот так сразу и во внутренние покои пришли, – Чжаоюнь, поклонившись, протянула Цзялань чайную чашку, но на душе у нее было неспокойно.

– Да что же ты ерундой занимаешься? Думаешь, в такой момент у меня есть настроение чай пить? Поди-ка разузнай, может, случилось что!

Свадьбу следует праздновать торжественно, громко, нельзя же проводить ее вот так поспешно и небрежно! Цзялань только прибыла в дом жениха и не осмеливалась принимать поспешных выводов, но все равно терялась в догадках. Вдруг что-то пошло не так и теперь жених хочет расторгнуть помолвку? Нет, он не посмеет так сделать: даже если ему и взбредет в голову подобная идея, обратного пути уже нет – Цзялань решительно остановила поток тревожных мыслей.

– Слушаюсь, вторая госпожа, – Чжаоюнь озорно показала язык и выскользнула за дверь.

Все вокруг погрузилось в тишину. Блестящие капли градом сыпались на землю – ливень затянулся. Оказалось, что на небо уже вышла луна, поблескивая серебристым светом.

Цзялань приподняла расшитое жемчугом свадебное покрывало и увидела пару красных свечей, озарявших всю комнату мягким светом. Она уловила смесь ароматов выпечки и сладостей, которые вызвали сильное голодное урчание в животе. Со вчерашнего дня до сегодняшнего утра, почти двадцать часов, у нее маковой росинки во рту не было – неудивительно, что она проголодалась.

Цзялань решительно сняла с себя покрывало и постелила его поверх парчового свадебного одеяла. Большой круглый стол был заставлен синими фарфоровыми мисками на высоких ножках, в которых были выложены мусс из вишни и темного риса, горки пампушек и лепешек на пару. В углу выстроились в ряд кувшины с вином, на каждом из них был наклеен ярко-красный иероглиф «двойное счастье»[40].

Цзялань пальцами аккуратно взяла несколько кусочков сладостей, проглотила и запила чаем. В желудке стало уже не так пусто. Девушка прошлась туда-сюда по комнате, сделала несколько кругов, но подумала, что ей не подобает так себя вести, все-таки необходимо придерживаться ритуального этикета. Она вернулась к лежанке, накинула на голову красное покрывало и, выпрямившись, села в ожидании. Через какое-то время Цзялань, почувствовав усталость, облокотилась на спинку лежанки и вздремнула.

В полусонной дреме она вышла на шатающихся ногах из поместья На и оказалась на широкой равнине. Вокруг колыхались буйные волны ароматных трав. Небо было темно-голубым, поле убегало в бескрайнюю даль, и ветер пригибал траву к земле, благодаря чему вдали был виден пасущийся скот. В воздухе раздавались печальные звуки моринхура[41]. После дождя небо было чистым, мокрые побеги блестели, залитые солнцем. Несколько лошадей благородных пород паслись с опущенными головами, а в небе над ними сияла двойная радуга.

Необъяснимым образом эта картина посеяла радость в сердце Цзялань, ей показалось, будто божества сошли на землю. Она пристально вгляделась в радугу – та переливалась всеми цветами спектра, будто полотно великолепно расшитого атласа.

– О, Амитабха![42] – Светлое имя Будды заставило ее повернуть голову.

Крепко сложенный юноша, облаченный в желтую монашескую рясу, остановился за ней, держа на поводу коня. Он взялся будто из ниоткуда.

Цзялань замерла в удивлении. Было что-то особенное во внешности этого монаха: он был не просто красив, весь его облик был окутан какой-то торжественностью и строгостью и казался неприкосновенным. Он сложил ладони в молитвенном жесте, пустил лошадь погулять и подошел к Цзялань.

– И ты здесь? – внезапно сказал он тоном, каким близкие люди приветствуют друг друга, встретившись после долгой разлуки в условленном месте.

– Ага, и ты тоже сюда пришел? – ответила Цзялань с той же нежностью.

Как странно! Действительно, было чувство, что они уже виделись, неужели это и правда какой-то давний знакомый?

– Еще помнишь, какие слова я сказал тебе, когда мы разлучались в прошлой жизни? – Уголки рта монаха поднялись в легкой улыбке.

Цзялань заметила, что его желтая ряса обветшала и протерлась, видимо, ее носили очень долгие годы.

– Ты? Я? Разлучились? Какие еще слова?

Цзялань мучительно ломала голову, пытаясь вспомнить. Казалось, что какие-то воспоминания у нее правда были, но она не могла понять какие. По-прежнему пребывая в неведении, Цзялань покачала головой.

– В прошлой жизни я не смог сделать тебя своей женой, но мы поклялись друг другу, что будем вести праведную жизнь. Я пообещал, что если встречу просветленного учителя, то обязательно буду помнить, что ты все еще покрыта красной пылью суетного мира. Я пообещал, что если обрету спасение, то приду за тобой.

Эти слова монаха в желтой рясе прогремели как гром среди ясного неба, пробили покрытые пылью ворота в прошлую жизнь Цзялань. Колесо сансары открутилось назад. Он сын богатых родителей, ее молодой супруг. В первую брачную ночь он решительно сбросил роскошную мирскую одежду и ушел из дома, чтобы посвятить себя вере и духовному совершенствованию. Она с тяжелым плачем выбежала из комнаты новобрачных, пыталась догнать его, не в силах расстаться.

События давнего прошлого ясно воскресли в памяти Цзялань, а из глаз хлынули слезы. Она сорвалась и кинулась ему в объятия, заливаясь плачем. Она вспомнила: то были прощальные слова, которые он сказал перед самым отъездом.

Сколько же перевоплощений прошло с той разлуки? Сколько жизней было прожито?

– Ты уже обрел спасение и поэтому пришел за мной?

Прошло много времени, прежде чем Цзялань подняла голову. Все ее лицо было испещрено следами слез, будто орхидея, покрытая каплями дождя.

– Я уже встретил просветленного учителя и сейчас иду к спасению. Я знаю, ты все еще скитаешься в суетном мире, поэтому и нашел тебя. Мы должны помочь друг другу, вместе идти к спасению в этом бренном мире и исполнить волю Неба, завершить наше дело на земле.

Монах привел в порядок спутавшиеся волосы Цзялань. Его лицо оставалось невозмутимым.

– Какая еще воля Неба? Какое дело?

Цзялань совсем запуталась. Неужели она обладает особой силой, раз должна, по его словам, исполнить волю Небес?

– Веления Небес нельзя озвучивать и нельзя преступать.

Монах запрокинул голову и посмотрел на небо, его лицо источало благоговение. Взглянув вдаль, туда, где радуга упиралась в горизонт, Цзялань, к своему изумлению, увидела фантастический воздушный замок.

– Мне пора.

Монах приставил пальцы к губам и с силой свистнул. Раздался пронзительный звук, и его белый конь вмиг примчался к господину и смиренно остановился подле него.

– Куда же ты? – Цзялань с удивлением обнаружила, что уже не тяготится разлукой, не горюет о его отъезде, как в той жизни.

– Туда, куда нужно прийти. – Голос монаха был мягок, а лицо спокойно. – Мы еще встретимся, связь между нами, возникшая в прежней жизни, не прервется.

Ветер донес до Цзялань эти его слова. Она проводила взглядом силуэт монаха, удалявшегося верхом на лошади. Степной ветер налетел вновь, и ей резко стало холодно. Мелькнула белая вспышка, кончиком носа Цзялань ясно почувствовала густой аромат «улыбки Будды».

– Вторая госпожа, вторая госпожа! – Цзялань очнулась от голоса Чжаоюнь, которая явно была довольна собой. Так это был сон!

– Представляете себе, какое странное дело – наш новоиспеченный жених сейчас в храме Баньжо ухаживает за своей матушкой. Боюсь, что этим вечером церемония не состоится.

– За матушкой ухаживает? Так он не в поместье На? – Цзялань тут же вскочила и подбежала к зеркалу поправить растрепавшиеся волосы.

– У него две матушки. Господин На рос в храме Баньжо, выкормившая его матушка – это монахиня, матушка-наставница Чжисянь, у господина На крепкая связь с ней. Наставница Чжисянь уже в летах, ей вдруг стало плохо, и она потеряла сознание, поэтому-то наш жених и отправился ухаживать за ней.

Слова Чжаоюнь тронули Цзялань, в глубине души она восхитилась: как почтителен этот На Лоянь к старшим.

– Пойди к отцу жениха и доложи, что я хочу отправиться в храм Баньжо и вместе с супругом ухаживать за наставницей Чжисянь. – Про себя Цзялань подумала, что раз уж муж такой выдающийся человек, то и она не будет обычной девушкой.

– Но… по правилам ли это? Вторая госпожа, подумайте хорошенько, у ханьцев строгие правила в отношении поведения женщин. Да к тому же официальной церемонии еще не было. – Чжаоюнь одолевали сомнения: она сама была ханькой, разбиралась во всех тонкостях этикета, но и была ими же опутана.

– Чего же тут неподобающего? Батюшка постоянно отдает приказы моему свекру и не думает о таких мелочах. Я буду за тобой стоять, а ты просто сообщишь о моем желании, и все тут! – У Цзялань было свое мнение.

Две девушки прошли по извилистым галереям и попали в просторный центральный зал. На Цинчжао, глава поместья На, сидел в кресле, откинувшись на спинку, и отдыхал, прикрыв глаза.

От отца Цзялань узнала, что род На относится к потомкам знатных семей северо-запада. Их предки уже давно служили при неханьских императорских дворах на севере и за заслуги были пожалованы этой фамилией. Один из их рода служил у Мужун Синя бригадиром. Начиная с поколения его отца для обеспечения прочного положения своего клана семья На приняла дальновидное решение – сочетаться брачными узами с благородными неханьскими семьями.

Род Мужун был одним из самых могущественных кланов при нынешней династии. Породнившись с ним, семейство На из Лунъю могло в полной мере рассчитывать на статус младшей линии знатного рода, что позволило бы ему выделиться среди других ханьских кланов, а в будущем сравняться в положении с семейством Цуй из Цинхэ.

– Мужун Цзялань приветствует свекра. – Видя смущение и нерешительность Чжаоюнь, Цзялань, не дожидаясь ее помощи, сама шагнула в центральный зал и непринужденно, но соблюдая все приличия, поклонилась На Цинчжао.

– О, барышня Мужун? Поднимись с колен и сядь рядом. Подать барышне чаю.

На Цинчжао открыл глаза и стал торопливо отдавать распоряжения слугам. Мужун Цзялань подняла голову и посмотрела на свекра. В его облике читалось врожденное благородство, сила и стать. Хоть он и не мог сравниться с ее красавцем-отцом, но в нем все же чувствовались бесстрашие и мощная внутренняя энергия.

Цзялань по секрету узнала от матушки, что ее свекор На Цинчжао когда-то сватался к самой Цуй Минчжу и кругленькую сумму выложил на подарки. Однако отец матушки отклонил его кандидатуру под предлогом, что «для сохранения рода негоже заключать браки с другими фамилиями». Для поддержания чистоты крови он с гордостью поощрял браки внутри клана. Даже первый министр императора вздыхал:

– В этой жизни сожалею только о том, что не смог взять в жены дочь ни одной из четырех благородных семей!

Четырьмя благородными семьями были род Лу из Фаньяна, род Цуй из Цинхэ, род Чжэн из Синъяна и род Гао из Бохая. Особой славой пользовались девушки из рода Цуй: они были известны по всей стране почтительностью к старшим, невинностью и высокими моральными качествами, сочетавшимися с прекрасной внешностью и множеством талантов.

Неудача На Цинчжао помогла Мужун Синю сочетаться браком с Цуй Минчжу. Батюшка попросил императора издать указ о свадьбе, и так матушка стала его третьей женой. В качестве компенсации батюшка даровал На Цинчжао одну из служанок, которых матушка привела с собой. Девушку звали Люй Чуньтао, ничего примечательного в ней не было.

– Как поживают твои матушка и старшая матушка? Мой сын очень почтителен к старшим и сейчас в храме Баньжо ухаживает за своей наставницей, потому и покинул тебя. Надеюсь на твое понимание, барышня Мужун, – взяв в руки чашку горячего чая, сказал свекор.

На Цинчжао сидел в кресле, накрытом тигриной шкурой с яркими полосками. Длинная борода свекра доходила до груди.

Цзялань поняла: он беспокоится, что она, рожденная в богатом и знатном семействе, с детства окруженная заботой и любовью, не сойдется характерами с На Лоянем, выросшим в храме и с детства привыкшим к ограничениям, и что это повлияет на отношения между семьями. Батюшка уже предупреждал Цзялань, что На Лоянь в будущем будет иметь невероятно высокий статус, так что она не должна гневаться на него.

– Благодарю батюшку-свекра за заботу, матушка и старшая матушка здоровы. Можете не беспокоиться, батюшка, наставляя меня, делал упор на то, что во всем необходимо следовать за супругом, – рассудительно ответила Цзялань.

Из-за ширмы центрального зала вышла худенькая и невзрачная женщина болезненного вида и встала подле На Цинчжао. Цзялань догадалась, что это, вне всякого сомнения, родная мать жениха.

– Цзялань, это мать моего сына, – На Цинчжао любезно представил супругу.

– Невестка Мужун Цзялань приветствует матушку-свекровь. – Цзялань знала, что эта женщина изначально была служанкой ее матушки.

Люй Чуньтао лишь с недовольным лицом слегка кивнула, от чего Цзялань стало не по себе.

– Батюшка-свекор, матушка-свекровь, мне бы хотелось отправиться в храм, чтобы быть подле супруга и помогать ему ухаживать за наставницей. – Цзялань улыбалась через силу, но просьба была искренней.

Услышав ее слова, На Цинчжао взволнованно поднялся на ноги и хлопнул в ладоши:

– Добро! За хорошим мужем и жена хороша! Седлать барышне лошадь, подготовить постной пищи для храма. Пускай Лоянь и Цзялань совершат обряд в храме и там получат благословение Будды!

Цзялань невероятно обрадовалась такой пылкой поддержке от свекра.

– Сочетаться браком в далеком храме? Это никуда не годится, да вы хоть обо мне подумали? В конце-то концов, я родная мать жениха, носила его девять месяцев, родила в муках. В повседневных вопросах со мной не считаются, а тут дошло дело до свадьбы, так про меня и вовсе забыли?

Люй Чуньтао топнула ногой в знак протеста и с ненавистью взглянула на Цзялань. Та в смятении опустилась на колени и не смела и звука издать. Только вошла в дом мужа, а уже навлекла на себя гнев свекрови. Невестке со свекровью жить вместе, неужели между ними будет вражда? В ушах прозвучали наставления матушки: когда девушка выходит замуж, первым делом ей нужно научиться подчиняться.

Цзялань сохраняла молчание: тут только свекор может принять решение. Он не обманул ее ожиданий и обратился к жене:

– Потерпи еще немного, столько лет уже прошло, так подожди еще чуть-чуть. К тому же слава сына возвеличивает мать, так что тебе стоит смотреть в будущее. Кто знает, может, в будущем и ты сможешь насладиться знатностью и почетом, которые принесет Лоянь.

– В будущем? Да кого волнуют дела грядущие? Да ты просто издеваешься надо мной, я отказываюсь поступать по-твоему! – Свекровь все еще не сдавалась, твердо стояла на своем и не хотела уступать ни шагу.

– Бесстыдная ты баба, ничего не смыслишь! – Свекор На Цинчжао все-таки был военачальником, и его терпению пришел конец.

В порыве гнева он поднял руку на Люй Чуньтао, толкнул ее на пол и стремительно покинул зал.

Цзялань опешила от его грубого поступка. Сначала она хотела сама помочь свекрови подняться, но вспомнила ее недобрый взгляд и дала знак Чжаоюнь подойти. Та и шагу не успела сделать, как свекровь осыпала ее ругательствами, да такими, что служанка аж сжалась от страха:

– Прочь с глаз моих, потаскуха! Нечего тут хорошенькой прикидываться!

У Цзялань вскипела кровь. Слова свекрови очевидно были адресованы ей. Она стерпела эту нападку – такой жалкий человек достоин лишь презрения. Теперь понятно, почему расположение свекра навлекло на нее беду.

– Батюшка-свекор, подождите меня! – Цзялань торопливо покинула центральный зал.

Пускай белый куст «улыбки Будды» за окном составит компанию этой злобной свекрови!

Глава 5

Чжисянь: воля Неба

Баньжо, храм предков рода На, был небольшим, с черной черепичной крышей и ярко-желтыми стенами. Он был построен на пожертвования На Цинчжао, а настоятельницей стала Чжисянь. В храме было пять изящно украшенных молитвенных залов, у каждого имелось свое имя: Юцюань, Хуаньсинь, Таояо, Сунъюэ и Мяньцинь.

Чжисянь жила в зале Таояо, под окнами которого росло невысокое персиковое дерево[43], и каждый год в четвертом месяце на его ветвях распускалось несколько чистых бутонов. Чжисянь никому не рассказывала, что в миру ее звали Таохуа[44].

Таохуа была ткачихой из захолустной деревеньки. В четырнадцать лет ее помолвили с односельчанином, дровосеком Дуань Чуньяном, но незадолго до свадьбы наставник похитил ее и увез с собой на запад, в глухие горы Лунъю, чтобы она начала постигать учение Будды. Наставника звали Чжиго, он был известным мастером боевых искусств, глубоко изучавшим буддизм и вставшим на путь духовного совершенствования.

Перед смертью наставник Чжиго сказал Чжисянь, что в этой жизни для каждого человека у Небес своя воля, у каждого свой долг. Волею Неба судьба Чжисянь состояла не в том, чтобы выйти замуж за дровосека и создать семью, а в том, чтобы помогать добродетельным правителям принести мир и покой в Поднебесную на благо простого народа.

Чжисянь похоронила наставника и по памяти нашла дорогу в родное захолустье, по пути питаясь подаяниями. Деревенька была на месте, но родных людей там уже не было: батюшка и матушка скончались, а дровосека Дуань Чуньяна забрал с собой какой-то даосский монах, и след его простыл. От всего этого Чжисянь пришла в полное отчаяние и только так смогла сбросить все мирские узы, забыть тоску. Читая звезды, она увидела знаки, указывающие на скорое появление добродетельного правителя, и, следуя им, оказалась в поместье На Цинчжао в Дундучэне.

Знаки довели Чжисянь до ворот и словно растворились, а в следующий миг в воздухе раздался плач новорожденного ребенка. Чжисянь стремительно вбежала в поместье На и увидела, что малыш упал на пол и громко рыдает. Она поспешно подняла ребенка, увидела, что он ушибся виском, и начала бранить женщину, сидевшую на лежанке:

– Как ты можешь быть такой невнимательной? Как можно допустить, чтобы младенца роняли на землю? Это же может повлиять на его судьбу!

На Цинчжао увидел резон в словах Чжисянь и вежливо предложил ей выпить чаю и поговорить. Та честно рассказала, что этот ребенок – особенный, его ждет неординарная жизнь, а потому она хочет лично воспитывать его. Не принимая во внимание возражения и плач родной матери младенца, так и сидевшей на лежанке, умудренный опытом На Цинчжао дал согласие, приказал перестроить усадьбу в храм Баньжо и пожертвовал его Чжисянь.

Восемнадцать лет пронеслись как миг, и Чжисянь из очаровательной молодой послушницы превратилась в степенную и мудрую монахиню. Она была На Лояню и наставницей, и матерью, чувства прочно связывали их. Постепенно здоровье ее становилось все хуже, Чжисянь то заходилась кашлем, то теряла сознание от головокружения. В день свадьбы На Лояня она намеревалась зажечь курительные свечи перед статуей Будды и молиться о благословении молодых чтением «Лотосовой сутры». Однако, дойдя лишь до середины сутры, Чжисянь вдруг лишилась чувств прямо в молитвенном зале. Когда она пришла в себя, ей почудилось, будто перед ней стоит Дуань Чуньян. Потеряв над собой контроль, Чжисянь протянула руки к нему и громко вскрикнула:

– Чуньян, как же тяжело было тебя найти!

– Матушка-наставница, это я, ваш ученик. – Одетый в красное На Лоянь приблизился и помог ей сесть.

Чжисянь стало стыдно, лицо будто жаром обдало. С тяжелым вздохом изнеможения она легла обратно на подушку из грубого холста, расшитую мелкими цветами, изо всех сил стараясь успокоить мысли. Ни с того ни с сего вдруг привиделось такое! И все же как сладко это воспоминание. Любовную связь нелегко разорвать, и Чжисянь с горечью запрятала ее в глубине сердца.

– На Лоянь, ты еще помнишь мои наставления? Помнишь, что сказано в трактате «Хань Фэй-цзы»?[45]

Имя На Лояню выбрала сама Чжисянь – оно означало «несокрушимый страж Будды»[46]. Даже в болезни Чжисянь не забывала обучать ученика: чем старше она становилась, тем острее чувствовала поток времени и тем больше страшилась его.

– Слушаюсь, наставница. «Дао – это то, что делает все сущее таким, какое оно есть, что упорядочивает множество ли[47]. Ли – это линии, из которых складываются контуры вещей, а дао – это то, с помощью чего создается все сущее, и потому говорится: “Дао выражается в принципах”», – На Лоянь без запинки процитировал «Хань Фэй-цзы» по памяти.

Нос юноши был плоский и широкий, но глаза сверкали, как у барса. В этом году ему исполнилось восемнадцать лет, но он уже не раз отправлялся с отцом на границу в военные походы, которые и сделали его степенным и немногословным.

Чжисянь удовлетворенно кивнула. Нынешний император признает только военную силу, не уважает природу, не заботится о народе, из-за чего стране постоянно угрожают то внешние враги, то внутренние смуты. Беды идут непрерывной чередой, военные походы губят множество людей, народ страдает и не видит конца своим несчастьям. Непременно нужно, чтобы появился просветленный правитель, объединил всю Поднебесную, покончил с войнами и дал людям возможность жить в спокойном мире, где каждый бы нашел свое место, где у каждого был бы свой дом.

Наставник Чжиго говорил, что необходимо исходить из интересов всего народа: когда в стране наступят покой и стабильность, только тогда и ее родные, и друзья смогут жить спокойно. В этом и заключался смысл духовного пути Чжисянь в нынешней жизни, это было ее предназначение. Чжисянь надеялась не предать доверие наставника и исполнить волю Неба, а потому ей было необходимо выбрать в помощники выдающегося человека с большими амбициями, чтобы иметь возможность действовать на благо всех живых существ.

– Хорошо. Великая истина этого мира предельно проста: тот, кто объединит страну и взойдет на престол, обязательно должен обладать талантом и стратегией, только тогда исход дела будет успешен, – подчеркнула Чжисянь, наставляя Лояня.

Монахиня вздохнула. До ее слуха донеслись голоса людей, приближавшихся к храму верхом на лошадях.

– Похоже, что твоя невеста уже прибыла, нужно как следует принять ее. В великом деле, которое тебе суждено, она станет самым верным твоим спутником, самым способным помощником. Беги скорее встречать ее! – В глазах Чжисянь мелькнуло осознание открывшейся возможности.

– Матушка-наставница, ваше здоровье требует внимания. Позвольте мне ухаживать за вами, помочь вашему исцелению. А к невесте я не опоздаю. – Почтение и любовь На Лояня к монахине были очевидны.

Чжисянь слабо махнула рукой:

– Что касается моей болезни, то я чувствую, что мне просто нужно отдохнуть несколько дней. Так что ты можешь со спокойной душой вернуться домой и сочетаться браком. – Монахиня понимала трудность его положения. В изнеможении она сомкнула глаза и дала ему знак выйти.

Чжисянь услышала, как На Лоянь на цыпочках отошел, взял светильник и, закрыв за собой дверь, вышел во двор. До монахини донеслись голоса сновавших туда-сюда людей и ржание лошадей; казалось, что они прямо перед ней. Только тогда Чжисянь перевернулась на бок, поднялась и села, скрестив ноги и расправив плечи. В следующий миг она обернулась ястребом и, вылетев в окно, села на карниз крыши наблюдать за суетой под окнами.

Десятки фонарей горели перед воротами храма Баньжо, от их пламени было светло как днем. Одетая в платье цвета красной бегонии, Мужун Цзялань спустилась с лошади следом за свекром. Ярко-красные ворота храма были плотно закрыты, по бокам от них росли две столетние сосны, ветви которых извивались, величественно устремляясь к небу. Под деревьями расположилась пара белых каменных львов, охранявших храм. Взгляд их был грозен, а наружность устрашала и внушала благоговение. Чжисянь построила храм точно в соответствии с рассказами наставника Чжиго.

Оказавшись у храма Баньжо, Цзялань одной рукой схватилась за грудь, а другой крепко вцепилась в локоть служанки, стоявшей рядом. Взгляд невесты был устремлен на ворота, и Чжисянь увидела в нем страх и надежду. Ей стало жаль девушку. Когда-то и у нее в душе были такие же противоречивые чувства: и предвкушение, и тревога. Кто же, в конце концов, ждет ее? Чжисянь про себя произнесла вопрос, кружившийся в голове Мужун Цзялань.

Только На Цинчжао хотел приказать своим людям постучать в ворота храма, как раздался тяжелый скрип и те медленно раскрылись. Свет огня озарил крепкую фигуру На Лояня, подсветил его плоский нос и округлый рот. Даже в сумерках было отчетливо видно, что он не похож на других, будто небожитель спустился к людям.

– Батюшка, зачем же вы сами приехали? Простите сына, что ушел! – На Лоянь быстро подошел к коню На Цинчжао и поприветствовал отца.

Чжисянь умела читать мысли присутствующих. Этот дар чтения мыслей и намерений ей передал наставник.

«Вот он какой на самом деле – совсем не так ужасен, как о нем говорят», – то были мысли Цзялань.

Чжисянь взглянула на нее. В глазах девушки светились восхищение и радость – долгое волнение наконец отступило.

– Как здоровье наставницы Чжисянь? – громким голосом спросил На Цинчжао, улыбаясь с отеческой любовью и приглаживая бороду.

Стоявший перед его глазами сын стал еще крепче и сильнее, давала о себе знать добрая кровь рода На. Как тут отцу не обрадоваться?

– Не беспокойтесь, батюшка. Матушка-наставница только легла отдохнуть, велела мне вернуться домой завершить свадебные обряды.

На Лоянь почтительно ответил отцу, а затем, склонив голову, украдкой взглянул на Цзялань. Что может дать один взгляд? Однако юноше почудилось, что они будто бы уже встречались. Обычно На Лоянь никак не выказывал своих эмоций, но тут не удержался и еще раз посмотрел на Цзялань, внимательно изучая ее. В этот миг он был пойман с поличным: взгляды молодых пересеклись, и у обоих появилось странное ощущение, будто их ударило молнией. Глядя на Лояня и Цзялань, Чжисянь увидела их прошлые жизни и поняла, что брак юноши и девушки в этой жизни был предопределен, это их судьба.

– Что же, тогда возвращаемся домой. Завтра справим свадьбу, заново проведем обряд. Быстро разослать приглашения, чтобы вся знать была у нас на празднике! – Таково было решение Чжисянь, поэтому На Цинчжао тут же стал отдавать подчиненным распоряжения.

На Лоянь спокойно подошел к Цзялань и встал перед ней. Та медленно поклонилась, и жених, ответив поклоном на ее приветствие, подвел коня и помог ей сесть верхом. Молодые люди делали все так слаженно и гармонично, что даже служанки Цзялань онемели от изумления. Вторая госпожа всегда была гордой и самодовольной, замуж еще не вышла, так откуда такая перемена в ее характере?

На Лоянь помог Цзялань удобно усесться в седле и твердым голосом распорядился:

– Поезжайте подле меня!

Увидев это, Чжисянь расхохоталась – не зря она терпеливо наставляла своего ученика!

– Слушаюсь, мой супруг, – подчинилась Цзялань, смиренно склонив ясный взор.

На Лоянь радостно улыбнулся и одним рывком вскочил на коня, демонстрируя силу и ловкость.

– Но! Пошла!

Лоянь встряхнул вожжи, его черный скакун заржал и, запрокинув голову, устремился вперед, высоко вскидывая ноги. Белая лошадь Цзялань радостно ответила ему и пристроилась рядом. Юноша и девушка ехали подле друг друга, плечом к плечу.

Гомон лошадей и всадников устремился вдаль, за стенами храма вновь воцарилась кромешная тьма. Чжисянь спустилась на землю, запрокинула голову и стала изучать звезды. Обзор загораживали густые ветви сосны, но убывающая луна пока еще стояла в небе. Две точки, сверкавшие на горизонте, вдруг померкли, и в небе мелькнул хвост падающей звезды. Чжисянь устало закрыла глаза. Она знала, что изменения в небесных явлениях означают приближение хаоса и смуты.

– Дуань Чуньян, где же ты? – В это беспокойное время она втайне думала только о дровосеке, с которым была помолвлена.

Глава 6

Мужун Синь: тысячедневное вино

Шел дождь, дул холодный ветер. В поместье Мужун было невесело. Темно-красные фонарики раскачивались от порывов бури, пламя в них едва мерцало, грозя потухнуть в любую секунду.

Одетый в черную, расшитую золотом мантию с капюшоном, Мужун Синь сидел в покоях старшей жены, госпожи Го. Вид у него был подавленный. Красавец, еще вчера пышущий здоровьем и энергией, в один день состарился на десять лет. От доверенных источников из дворца он узнал, что его величество готовит указ: за тяжкое преступление Мужун Синь должен покончить жизнь самоубийством, а его семья будет сослана на окраину страны. Смертный час неуклонно приближался, но у него еще оставалось одно важное дело, которое требовало завершения. Отвлекаться нельзя.

Волосы госпожи Го растрепались: рухнув на лежанку, она билась в истерике и причитала, как тяжела ее участь. Сколько еще хороших дней у них осталось? А потом снова мыкаться по свету, не имея пристанища?

– Я и дети твои осиротеем, как же нам жить дальше? – Мысль о четырех малолетних сыновьях вызвала у госпожи Го новую волну скорби, и она разразилась рыданиями.

Мужун Синь испытывал вину, угрызения совести снедали его. Он сам отстроил этот дом, обеспечил богатство рода и своими же руками все разрушил. Он осужден на смерть, и вместе с ним вся семья Мужун будет стерта с лица земли.

– Поди в тайник, отбери драгоценностей, тканей и золота с серебром, упакуй по отдельности. Дорога до границы долгая, полная опасностей. Вам надо сберечь себя, так что бегите из столицы, еще есть надежда. – Мужун Синь вытащил связку ключей и сунул ее в руки госпожи Го, тем самым признавая собственную беспомощность.

– Неужели нам только и остается, что бежать? Дорогой, не лучше ли вместе погибнуть? Если тебя не станет, как я, одинокая женщина с четырьмя сыновьями, жить буду? – Госпожа Го рыдала навзрыд, и слезы рекой текли из ее глаз.

Мужун Синь прекрасно понимал, что ей придется нелегко, но иного выхода не было. Раз уж она последовала за ним, то должна не только наслаждаться богатством и знатностью вместе с ним, но и выносить тяготы разлуки. Разве его первая жена и ребенок не оставались заложниками во вражеской крепости? Он даже не знал, живы они или нет.

– Какая же ты слабая! Мир огромен, всегда есть выход, просто у тебя духу не хватает сделать все, лишь бы выжить! А ты должна жить, должна сохранить потомков рода Мужун. Должна жить, пусть даже… Да пусть даже в публичный дом пойти придется, все равно должна жить! – Слова Мужун Синя были холодны как лед, в них не было ни капли сочувствия.

– Что ты говоришь? Да какой смысл дальше жить, если я себя продавать начну? – Слезы госпожи Го замерзли, превратившись в льдинки.

– В отсутствии смысла и есть смысл! В отсутствии надежды и есть надежда! Позови сыновей, я хочу попрощаться с ними. – Мужун Синь встряхнул ее за плечи в надежде, что она посмотрит правде в глаза и осознает всю безвыходность их положения.

Госпожа Го не узнавала своего супруга, так грозен и страшен был его облик. Это ему она родила четверых сыновей? Она устремила на мужа отсутствующий застывший взгляд.

Один за другим дети подходили к отцу и совершали земной поклон. Мужун Синь с серьезным видом оглядывал сыновей. Старший, пятнадцатилетний Мужун Чжун, был робок и с трудом освоил основы боевых искусств. Второй сын, тринадцатилетний Мужун Ин, обладал выдающейся внешностью и был прилежен в учебе, но слаб телом. Десятилетний Мужун Тянь и младший сын, восьмилетний Мужун Чун, были воплощением простоты и наивности, им еще далеко до зрелости.

– Дети мои, отец вынужден покинуть вас, а через два дня вы и сами вместе с матушкой отправитесь в земли Шу, на границу. Этот путь будет долгим, полным трудностей и опасностей, а потому вы должны запомнить мои слова. Как бы тяжело ни было, вы обязаны продолжать жить, обязаны помнить, что вы – потомки Правителя Великой Пустыни, надежда вашего рода и его опора.

– Батюшка, а когда же вы приедете к нам? – простодушно спросил младший сын, Мужун Чун, потянув отца за полу одежды. Тут госпожа Го уже не смогла сдерживаться и, обхватив Мужун Тяня, тихо заплакала.

– Чун, сынок, отец сражается на поле боя за славу полководца, за наш род Мужун, это моя судьба. У каждого из нас, коли мы родились в людском обличье, есть своя судьба, ее груз мы и несем на плечах всю свою жизнь. – Глаза Мужун Синя покраснели, с тоской и горячей любовью он гладил Мужун Чуна по волосам, давая наставления.

Попрощавшись с четырьмя сыновьями, он решительно ушел и оставил позади рыдающую госпожу Го, пытавшуюся взять его за руку. Еще есть Цуй Минчжу, с ней тоже нужно все уладить.

Во всем поместье Мужун только в покоях Цуй Минчжу не ощущалось странной напряженной атмосферы – здесь все было как обычно. Даже нет, еще живее, чем обычно: вся комната была уставлена круглолистыми лилиями. Их крупные цветки были прелестны, а лепестки переливались оранжевым и напоминали искусные украшения из лент. Каждая веточка оканчивалась богатым соцветием.

Мужун Синь вошел в комнату, и Амань почтительно приняла его чиновничий головной убор. Цуй Минчжу, одетая в роскошное красное платье, была припудрена и свежа.

– Вы, должно быть, голодны? Драгоценный супруг, прошу, садитесь и угощайтесь.

– Сегодня какой-то праздник? – Мужун Синь был не в духе, в такой серьезный момент ему было не до веселья и выпивки.

– Мы наконец едим вместе, вот у меня и праздник, – Цуй Минчжу указала на уставленный вином и кушаньями стол, очаровательно улыбаясь.

– Боюсь, это наша последняя трапеза, – тихо и печально вздохнул Мужун Синь, в изнеможении усевшись.

– Ну и что с того? Рано или поздно смерть придет за каждым. – Цуй Минчжу лишь слегка улыбнулась, не выразив и тени страха. Ее глаза источали нежность и были по-прежнему прекрасны.

Увидев невозмутимость жены, Мужун Синь невольно восхитился.

– Хорошо, так встретим же смерть с достоинством! Все-таки жены рода Мужун незаурядны. Ты вроде всего лишь женщина, а обладаешь таким бесстрашием, так почему я, достойный муж, должен бояться смерти? Давай, давай садись рядом, жена моя.

Мужун Синь притянул Цуй Минчжу за руку, ласково обнял ее за талию и усадил за стол. Казалось, будто их ушедшая в прошлое крепкая супружеская любовь воскресла. Как жаль, что этот сладкий миг так короток. Мужун Синь прекрасно знал, что Цуй Минчжу сильна духом, а потому не стал ничего скрывать и поведал ей о намерении государя приговорить его к самоубийству.

От одной мысли о Цао Гуе, которого за измену расстреляли по приказу Юйвэнь Ху, у Мужун Синя мороз прошел по коже. А ведь когда-то давно Юйвэнь Ху, Цао Гуй и он сам были товарищами, вместе выросшими в Чжэньчуане. Они втроем проливали кровь на полях сражений, вместе завоевали эту прекрасную страну, а затем Юйвэнь Ху сделался ее единоличным господином, позабыв об изначальном уговоре пожинать плоды славных побед вместе. Всему виной сладкий вкус власти, он кого угодно с ума сведет.

– Считай, что, поступая так, его величество вспомнил вашу старую дружбу. Ведь он позволил тебе сохранить достоинство полководца и позаботился о твоем потомстве. – Дослушав, Цуй Минчжу сохранила спокойствие, ни капли не изменившись в лице.

– Позаботился о моем потомстве? Не стоит заблуждаться на его счет, он все-таки император, а не братец Юйвэнь Ху из моего детства, – холодно хмыкнул Мужун Синь.

– Источник силы, которой обладает власть, – в сердцах людей, сама по себе она лишь уличный трюк, лишь призрак в воздухе. – Цуй Минчжу согласно кивнула.

– Когда меня не станет, что ты будешь делать? – прямо спросил он ее, когда они осушили по третьей чарке.

– Я последую за тобой, – не раздумывая, ответила Цуй Минчжу, одарив его ясным взором.

– А как же Цзялянь? – резко спросил Мужун Синь. Готовность жены последовать за ним в могилу не обрадовала его, а, наоборот, расстроила.

– Точно! Цзялань же вышла замуж, у нее есть поддержка родни мужа, так почему бы не отправить Цзялянь к ней? Цзялань сама сможет позаботиться о единственной сестре. – Цуй Минчжу больше не боялась супруга, на ее лице появилась хитрая улыбка.

– Ты уже увезла Цзялянь отсюда? – Мужун Синь знал уловки жены: она обладала острым умом, так что, раз могла спокойно сидеть здесь и выпивать с ним, значит, уже успела надлежащим образом уладить какое-то важное дело.

– Да, я отправила ее в горы Куньлунь, чтобы она скрылась в небесных садах Сюаньпу, с ней ее наставница Лин Босян. Я и моя дочь не будем в бегах. – Позиция Цуй Минчжу была очевидна.

– И у тебя при дворе есть свои люди? – Мужун Синю все стало ясно.

Раз у него получилось подкупить людей при дворе, так почему бы и его жене не поступить так же? Всего лишь надо серебряной монетой звякнуть.

– Горы Куньлунь отсюда далеко, а Цзялянь еще мала. Хорошо, что с ней в Сюаньпу будет ее наставница, она не позволит никому ее обидеть. – Сердце Мужун Синя разрывалось при мысли о младшей дочери, которой было всего двенадцать лет.

– Все лучше, чем гора Дахэйшань в Ляобэе, – тихо пробормотала Цуй Минчжу.

Вспомнив о жене и сыне, заключенных под стражу на вечно холодной горе Дахэйшань в Ляобэе, Мужун Синь стыдливо опустил гордую голову. Он даже не знал, живы ли они. Это главный позор его жизни, на который пришлось пойти из-за поражения на поле боя. Однако именно благодаря этому позору он обрел уважение предыдущего императора, который пожаловал ему титул и земли, из-за чего Мужун Синь смог наслаждаться безбедной жизнью и славой вплоть до настоящего времени. А теперь все снова будет как прежде, даже еще хуже. Члены рода Мужун, Правители Великой Пустыни, оказались на пороге истребления, и ему самому не сохранить своей жизни.

– Оставь Цзялянь Ночной Свет – эта лошадь пылкая, и ее было тяжело приручить, но именно в нашем доме ее обуздали, так что наша дочь и это чудесное животное связаны. Надеюсь, в будущем Ночной Свет станет верным другом Цзялянь.

Мужун Синь с тоской отдал это распоряжение. У него были две чудесные лошади из западных краев: гладкошерстная Ночной Свет, способная в день проскакать тысячу ли, и зеленоглазый Изумрудный Дракон, стойкий и выносливый.

– Тогда Изумрудного Дракона ты оставляешь Цзялань? Что ж, я так и распорядилась. – Цуй Минчжу с детства была свидетельницей многих афер и заговоров и понимала, что Цао Гуй непременно втянет Мужун Синя в свой переворот, а потому заранее все подготовила.

Мужун Синь остался доволен.

– А ты и впрямь мудра, достойна звания моей драгоценной супруги.

Столкнувшись с внезапным семейным горем, большинство людей выбирают шанс спасти себя, прихватив побольше золота, серебра и драгоценностей. Она же поступила по-иному, решительно предав пламени все пути к отступлению.

– Я столько лет была с тобой, разве не многое уже пришлось испытать? Мы должны пойти на смерть, чтобы сохранить жизнь нашим детям.

Торжественная речь, скорбное и в то же время прекрасное выражение лица Цуй Минчжу вновь повергли Мужун Синя в молчание, снова вызвали уважение к ней.

– Ты должна выжить, сохранить женщин рода Мужун. Кто знает, может, только они и смогут сохранить чистую кровь Правителей Великой Пустыни.

Повисла долгая пауза. Мужун Синь принял решение и чарка за чаркой поглощал «Тысячедневное вино». Толку не выйдет из четырех сыновей, родившихся у него и госпожи Го. Действительно достойной супругой ему была Цуй Минчжу: у них обоих в крови текли сходные амбиции и стремления, одни и те же боевой дух, твердость и неукротимость.

– Нет, я пойду с тобой. Ты правитель, а значит, не можешь быть один. Я же твоя жена, правительница, а потому обязана следовать за тобой, – с затаенной гордостью произнесла Цуй Минчжу.

Мужун Синь посмотрел на нее глазами, полными чувств. Оказывается, эта ревнивица, любившая его без памяти, всем сердцем желала стать его государыней. Настоящий правитель может быть только один, как и настоящая правительница. Раз у них не получилось вместе пройти этот путь при жизни, значит, остается только плечом к плечу идти на тот свет.

– Государствам и людям – всем нам отведен свой срок, так к чему бояться смерти и перерождения? Я поделю свое имущество на четыре части: одну отдам госпоже Го, она с сыновьями отправится на границу; вторую часть отдам служанкам и свите; третью отдам Цзялянь, а тем, что останется, подкуплю людей при дворе, пусть позаботятся о нашей младшей дочери.

Мужун Синь четко отдал последние распоряжения, от чего почувствовал облегчение, будто бремя спало с плеч. Он снял с себя накидку и продолжил беседовать с Цуй Минчжу, потягивая вино.

– Завтра его величество пришлет отравленное вино, смешай его с «Тысячедневным вином», и выпьем вместе, – торжественно повелел охмелевший Мужун Синь, целуя супругу в лицо.

– Я велю Амань разжечь огонь и спалить наш дом. Если уж умирать, то умирать с тобой вместе, вместе погибнуть в пламени поместья Мужун! – Говоря о смерти, Цуй Минчжу смеялась, непринужденно отдавая приказания Амань.

Мужун Синь запрокинул голову и расхохотался, сгреб Цуй Минчжу в охапку и горестно во весь голос запел песню из своего родного края:

Голубые небеса, безбрежные поляны,

Гнется по ветру трава, топчутся бараны.

– Госпожа… – У Амань, наливавшей вино, затряслись руки, слова застыли у нее в горле.

Опьяневший Мужун Синь лежал на кровати, погруженный в винные грезы. Ему привиделся Цао Гуй, покрытый кровью с ног до головы. Он обнажил меч и наставил клинок на Мужун Синя, гневно крича:

– Ах ты подлец, Мужун Синь! Как ты мог предать меня?

– Я не предавал тебя, Хэйюй! Если бы я в самом деле сдал тебя, разве Юйвэнь Ху желал бы моей смерти? – возразил Мужун Синь.

– Хорошо, я верю тебе. Иди за мной, мы же друзья, в конце концов! – Цао Гуй потянул его за собой окровавленной худосочной рукой.

– Куда мы идем? – Перед глазами Мужун Синя вдруг возникла бескрайняя пустыня. Они Вступили на незнакомые земли, погруженные в кромешный мрак. Откуда-то налетел порыв загробного ветра.

– Куда же нам еще идти? Ты и я, скольких людей мы погубили? Теперь нужно сначала спуститься в подземное царство, а затем вознестись на небеса, чтобы очиститься.

Цао Гуй коварно улыбнулся, из открытого рта хлынула бурлящая кровь. На глазах Мужун Синя его друг превращался в вампира.

– Хэйюй! – в ужасе закричал Мужун Синь и очнулся.

Реальный мир был так же мрачен. Вокруг раздавались душераздирающие вопли, от приближения неминуемого бедствия все поместье Мужун погрузилось в панику.

Мужун Синь босиком вскочил на пол. Сильный ветер трепал занавес на окне, и тот метался в его порывах, хлопая о стены. Ливень яростно ворвался в комнату, окатив Мужун Синя водой с ног до головы, но он не обратил на это внимания. Его взгляд был устремлен на возвышавшийся вдали Дворец Благополучия. Он четко увидел несколько десятков старших евнухов в желтых халатах, стремительно мчавшихся верхом сквозь дождь в направлении его дома.

– Я готов к смерти. О Небо, защити грядущие поколения потомков Правителя Великой Пустыни, да возродится наш род!

Мужун Синь рухнул на колени, и его непоколебимое тело согнулось в земном поклоне, точно переломленное дерево. Он повернул голову. Цуй Минчжу сняла красное платье, смыла косметику и стояла за его спиной в одной белой рубашке, глядя на небо и держа в руках его чиновничью шапку. Пол вокруг нее был усыпан лепестками лилий. Лицо жены было спокойно. Казалось, она не понимала, что ее повелитель, такой высокомерный и своевольный, тоже может испытывать страх. Чем сильнее человек, тем сокрушительнее то, чего он боится.

Мужун Синь взял из ее рук свой головной убор. Уж если приходилось умирать, надо сделать это с достоинством, как и подобает Красавцу Мужуну.

– Минчжу, дорогая, иди ко мне, нам пора домой, – нежно сказал он жене, протянув к ней обе руки, а затем лучезарно улыбнулся, демонстрируя свое обаяние.

Глава 7

Мужун Цзялянь: небесные сады Сюаньпу

Ночной Свет была крепкой лошадью. Без остановки проскакав трое суток, она ничуть не устала и благополучно доставила Мужун Цзялянь в небесные сады Сюаньпу.

Сады Сюаньпу находились в горах Куньлунь, это было узкое и длинное ущелье в форме подковы. Здесь никогда не наступала зима, круглый год стояло лето, отчего вся долина заросла невиданными растениями. Воздух был наполнен густым ароматом цветов и свежестью трав. Запахи разлетались вместе с ветром, и каждому, кто вдыхал их, становилось покойно на душе. Отсюда и пошло другое название этого места – Благоухающая долина.

Проведя всю дорогу в седле и сохраняя предельную осторожность, Мужун Цзялянь лишь пару раз утолила голод сухими лепешками. Оказавшись же в Благоухающей долине, она свалилась со спины Ночного Света и рухнула на ковер из алых «западных пионов» на берегу озера Сюаньпу.

В небе не было ни облачка. В гуще запахов она различила нотки розмарина и поняла, что это ее наставница Лин Босян, с рождения окруженная этим ароматом. Лин Босян была известной всей Поднебесной красавицей. Вот уже несколько лет она жила в Сюаньпу, где пыталась овладеть секретом вечной молодости.

– Цзялянь, ну ты и соня, – как всегда закутанная в вуаль, высокая и стройная, Лин Босян приблизилась к девочке и склонилась над ней.

– Здравствуйте, наставница. – Мужун Цзялянь спешно поднялась и поприветствовала ее.

– К чему такая спешка? Уж не погоня ли за тобой? Или что-то случилось с твоим отцом? – Лин Босян нахмурилась, пристально вглядываясь в даль.

На горизонте смутно колыхались черные тучи – предвестники военных переворотов и восстаний. Лин Босян вовсе не хотела быть в них втянутой.

– Нет, что вы. Просто я не хочу становиться наложницей императора, вот батюшка и послал меня к вам под опеку на пару дней. Я у вас пережду, пока все не уляжется, и тут же вернусь домой. – Цзялянь угадала скрываемое Лин Босян беспокойство.

Девочка ловко развязала кожаный мешок на спине лошади, достала оттуда набитый золотыми слитками парчовый кошелек и почтительно двумя руками протянула наставнице.

Рожденная в семье мастеров, изготовлявших музыкальные инструменты, Лин Босян овладела игрой на цине[48] и в совершенстве освоила игру на пипа. При этом она никогда не показывала своего лица и круглый год ходила, завернувшись в черную или белую вуаль. Множество выдающихся юношей мечтали о ней, однако, услышав ее имя или почуяв ее аромат, они могли лишь горестно вздыхать.

Лин Босян никогда не брала учеников. Мужун Цзялянь была единственным исключением – все благодаря общественному влиянию ее отца, Красавца Мужуна. Цзялянь хорошо помнила, как в тот год, когда ей исполнилось шесть лет, отец снарядил быстроногих коней, заготовил благовония, шелка и прочие богатые подарки и отправился с визитом к Лин Босян. Она жила в роскошном тереме Цилигэ в центре Дундучэна, перед которым в тот день собралась толпа зевак, желавших поглазеть на красавицу, – яблоку было негде упасть.

Второй этаж Цилигэ был весь обвит цветущими «западными пионами», источавшими нежный аромат. В комнате стояла огромная плетеная кровать, на стене висел никому не известный свиток «Весенний сон под яблоней», фонарики из атласа были расписаны обольстительными фигурами танцовщиц – Цзялянь смутилась от их откровенности и не смела разглядывать. В бронзовой курильнице в форме журавля тлели ароматные пластинки, и едва девочка ступила на пестрый персидский ковер, смесь запахов вмиг ударила ей в голову.

Высокая и стройная фигура Лин Босян была одета в персиковую мантию с капюшоном, спадавшую до пола. Лицо девушки закрывал белый атлас с золотым кантом, была видна только пара узких сверкавших глаз. Лин Босян сдержанно поприветствовала гостей и пригласила Мужун Синя пройти с ней за тяжелый занавес, расшитый разноцветным жемчугом, а Мужун Цзялянь служанки отвели во внешние комнаты.

Из покоев доносились то смех отца и Лин Босян, то звуки циня, то вдруг все погружалось в тишину. Толпа под окнами терема громко судачила, люди толкались, было шумно и тесно, точно на базаре, а внутри терема Цилигэ витали кружащие голову ароматы – казалось, что это райский уголок, отрезанный от бренного мира.

Никто не знал, каким же образом Мужун Синь убедил Лин Босян сделать исключение и взять Мужун Цзялянь к себе в ученицы. Уроки она давала только поздно вечером и всегда закрывала лицо черной вуалью, поэтому за все эти годы даже обучавшаяся у нее искусству музыки Цзялянь ни разу не видела ее настоящего обличья.

Небесные сады Сюаньпу в горах Куньлунь были загадочным местом, которое Лин Босян искала долгие годы. Обнаружив его, она потратила баснословные деньги, чтобы возвести здесь крепость с тремя башнями. Наружная стена была сложена из черного гранита, а внутренняя планировка в точности передавала великолепный облик Цилигэ. Острые крыши зданий были сплошь разрисованы узорами из персиковых цветов, отчего в свете дня сливались воедино с чарующими пейзажами горной долины.

Полгода назад Лин Босян пригласила Мужун Синя, Цуй Минчжу и Мужун Цзялянь погостить здесь пару дней. Тогда она получила от Мужун Синя большую сумму денег на строительство копии Цилигэ. Тот мешок с золотыми слитками был ей необходим, словно пища.

Ночь в Сюаньпу была черная как смоль, если бы не капли лунного света, просачивающиеся сквозь решето облаков и веток, вся долина бы погрузилась в таинственный и безлюдный мрак. Цзялянь спала в башне Фэнцюхуан. По сравнению с роскошным теремом Цилигэ, где жила Лин Босян, обстановка здесь была весьма скромной, только самая необходимая мебель: стол со стулом да кровать. Цзялянь вежливо отказалась от ужина, сославшись на вызванное тряской в седле головокружение и пропавший из-за этого аппетит. Устроившись на кровати, она безмятежно заснула и проспала так много часов, а пробудившись, обнаружила, что ночь уже спустилась на землю. Поднявшись с постели, Цзялянь провела рукой по струнам пипа, лежавшей у изголовья, сыграла пару нот. Девочка захотела сыграть какую-нибудь неторопливую мелодию, чтобы не сбивать режим занятий, но тут перед глазами мелькнуло печальное лицо матери, и настроение играть на инструменте испарилось.

Матушка сказала, что ей необходимо бежать из столицы, чтобы миновать горькой участи, постигшей старшую сестру. Войдя во дворец, та не только не стала императрицей, но и лишилась жизни. Цзялянь извлекла урок и вовсе не собиралась отправляться на верную гибель во дворец. Да и вообще матушка говорила, что все императоры – старики с седыми бородами.

Но сколько же ей придется провести времени в этом безлюдном месте? В ночной тиши Цзялянь вспомнила праздничную и оживленную столицу. На пиру в честь юбилея отца она впервые выступила с игрой на пипа и заслужила всеобщее восхищение. После долгих лет упорных занятий на инструменте она наконец ощутила сладкий вкус успеха. Но как недолговечен он был!

В толпе она разглядела молодого господина с золотыми серьгами в ушах и пылким взором, сидевшего за одним столом с еще двумя благородными юношами. Его аплодисменты были самыми долгими, его глаза – самыми блестящими, а фигура – самой ладной. Матушка сказала, что это Юйвэнь Сюн, сын знаменитого полководца и наследник рода Юйвэнь.

– Юйвэнь Сюн, – шепотом произнеся это имя, Цзялянь почувствовала, что ее уши вспыхнули и покраснели.

– Матушка желает тебе благополучной жизни. Выйдешь замуж за юношу из семьи Юйвэнь – хорошо, выйдешь за наследника рода Цуй из Хэнани – тоже годится. Все это благородные семьи, с ними ты сможешь всю жизнь провести в достатке и чести, ни в чем не нуждаться. Ну и к чему терзаться желанием стать какой-то там императрицей? Трон дарует беспредельную власть, откуда у тебя, слабой женщины, любящей музицировать, найдутся силы, чтобы с ней справиться?

Наставления матери привели Цзялянь в восторг, но затем она вспомнила об отце.

– Матушка, но если я уеду, что же будет с батюшкой? Кого он отправит во дворец к императору?

Мужун Синь считал, что одной из его дочерей на роду написано стать женой императора.

– Твой отец умен, он что-нибудь придумает, – успокаивая ее, матушка как-то странно улыбнулась.

– Батюшка, почему старшая сестрица не стала императрицей? – как-то с любопытством спросила Цзялянь у отца.

– На пути к пику могущества каждый мужчина – охотник, а каждая женщина – западня. Твоя старшая сестра вела себя как обычная женщина, а потому и заплатила жизнью за свою ошибку, – холодно ответил отец, прищурив красивые узкие глаза.

За окном медленно показался месяц. Цзялянь услыхала тихое ржание Ночного Света, толкнула дверь и вышла на улицу – лошадь стояла у порога и словно ждала ее.

– Ха-ха, Ночной Свет! Да мы с тобой точно родные души, а?

Цзялянь радостно обняла голову лошади, поцеловала мягкую и гладкую шерсть на лбу. В этой бескрайней пустынной долине у нее нет никого ближе Ночного Света.

Она поняла, что лошадь проголодалась. Лепешек, которых она взяла в дорогу, уже не осталось, а все служанки Лин Босян спали крепким сном, поэтому Цзялянь сама ощупью вышла наружу и отправилась на поиски еды для своей любимицы. В непроглядной темноте ночи был виден лишь слабый свет, сочившийся из окна башни впереди.

Мужун Цзялянь направилась к источнику света, а ее лошадь послушно шла следом. Подойдя к плотно закрытой тяжелой двери, девочка уже хотела постучать и даже руку подняла, но тут же отдернула ее. Разве сейчас не как раз то время, когда наставница, завершив музыкальные упражнения, умывается? А ведь так хочется увидеть истинный облик красавицы!

Цзялянь подкралась к окну, прикрытому лишь местами порвавшейся шелковой бумагой, и украдкой заглянула внутрь. Ее взору предстали двое незнакомых мужчин, нежно обнимавших и целовавших друг друга!

Что же это такое? Сердце Цзялянь стремительно заколотилось, она сжалась от смущения и страха, но, взяв себя в руки, решила довести начатое до конца. Изо всех сил всматриваясь в комнату, девочка краем глаза увидела белую мантию наставницы, свисавшую со спинки стула, а краем уха услышала ее кокетливый смех.

– А любви-то и чувств я тебе никогда не обещал!

– Так что же это между нами происходит, скажи на милость? Если это не любовь и чувства – то что же тогда? – ответил звучный и притягательный мужской голос.

Его дыхание участилось, он перевернулся и повалил наставницу на кровать, зажимая во рту красную шелковую ленту.

– Не распускай уж так сильно руки, если будет слишком шумно, нас услышат, – лежа на спине, наставница подавила усмешку.

– Чего же ты испугался? Я всем служанкам стиракса[49] в еду подсыпал, они спят крепче мертвых свиней, а кто еще придет в это богами забытое место? Давай же повеселимся на славу, насладимся прекрасной порой молодости! – Мужчина грубо придавил наставницу. Казалось, что он играет в какую-то волнующую и рискованную игру.

Наставница – мужчина?! Прославившаяся на всю Поднебесную красавица – мужчина? Цзялянь не смела поверить скандальной правде, открывшейся ее глазам, и, закрыв лицо руками, в ужасе пробормотала:

– О боги, наставница – мужчина!

– Кто здесь? – Мужчины в комнате оказались начеку.

Ночной Свет остановилась рядом с Цзялянь и мирно посмотрела на хозяйку. У морды лошади клубился белый пар – ночи в Сюаньпу были ледяными. От холода Мужун Цзялянь задрожала всем телом, съежившись перед дверью, не в силах ступить и шагу.

– Наставница? – Дверь с толчком распахнулась, и Цзялянь плачущим голосом позвала на помощь. Она была напугана до смерти.

– Наставница? Лин Босян давно уже померла! – ехидно усмехаясь, мужчина приблизился к ней.

Так этот человек шесть лет обучал ее игре на пипа? Это точно он – его голос, его фигура и жесты. Только лицо незнакомое. В тусклом свете луны чувственные черты лица и тонкий орлиный нос с высокой переносицей выглядели устрашающе. Даже злые духи не так ужасны.

– Она видела нас, так чего мы медлим? Хочешь, чтобы слухи поползли? – с нетерпением сказал мужчина, оставшийся в комнате.

– Любви и чувств я тебе не обещал, но я всегда мечтал стать твоим рабом! – расхохотался Лин Босян, свернул красную шелковую ленту кольцом и натянул на шею Цзялянь.

Та и подумать не могла, что он захочет ее смерти.

– Батюшка, спаси меня! – в порыве отчаяния крикнула она.

– Батюшка, спаси меня! – в тишине и мраке долины откликнулся эхом ее крик, обращенный к небесам.

Лин Босян на миг оцепенел. Ощутив прилив сил, Цзялянь воспользовалась этим, вырвалась и одним махом вскочила на лошадь. Ночной Свет, исполняя свой долг, взвилась на дыбы и стремительно понеслась прочь. Красная шелковая лента вырвалась из рук Лин Босяна следом за ней и, повиснув на секунду в воздухе, опустилась на землю.

Ветер свистел в ушах Цзялянь. Она что есть сил прижималась к лошади, несясь по дороге, ведущей в столицу.

«Любви и чувств я тебе не обещал, но я всегда мечтал стать твоим рабом!» – в ее ушах стояли слова наставницы. О своем инструменте она и думать забыла.

В небе нет равных драконам, а на земле нет равных лошадям. Ночной Свет перелетела через стремительное, бурлящее течение глубокой, точно море, реки Сюаньхэ, перенеслась через обрывистый горный хребет Сюаньфэн, сплошь покрытый колючим кустарником. Стремительно мчась в ночной тьме, лошадь излучала серебристое сияние, освещая все вокруг, и казалось, что через долину летит белая шелковая лента.

Глава 8

Мужун Цзялань: лежащий Будда

«Я надеюсь, что, столкнувшись с предательством, ты наконец осознал важность преданности».

Мужун Цзялань достала из основания белого нефритового лежащего Будды вышитую черными шелковыми нитями парчовую головную повязку и внимательно вчиталась. Статуэтку передала Цзялань служанка Амань – это все, что осталось от матушки.

– Тетушка Амань, неужели матушка ушла вот так, такой озлобленной? – Цзялань была безутешна и не могла найти слов. Ее мир только что рухнул.

Еще не прошло и месяца с момента, как она стала женой На Лояня, а на родную семью одно за другим обрушились бедствия. Батюшка оказался втянут в неудачный переворот Цао Гуя, а потому был вынужден выпить отравленное вино. Когда это случилось, матушка подожгла поместье Мужун и дотла сгорела вместе с ним. Младшая сестра Цзялянь бежала в горы Куньлунь, и с тех пор от нее не было никаких вестей. Старшая матушка госпожа Го с сыновьями была сослана на западную границу в Шу.

– Такова уж, видно, судьба ее! Когда сановнику послали отравленное вино, госпожа не пожелала бежать, не захотела она и жить без него. Может, такой конец для нее и впрямь наилучший, как бы то ни было, теперь она и сановник вместе, – Амань горестно плакала, опустившись на колени. – Госпожа наказала тебе сохранить этого лежащего Будду и позаботиться о третьей барышне. Когда ей придет срок выходить замуж, пускай эта статуя станет ее приданым.

Глаза Амань опухли от слез. Госпожа Цуй велела ей продолжать жить и вместо нее оберегать Цзялань и Цзялянь.

– Не похоже, что этот лежащий Будда принадлежал матушке, откуда он взялся? – Цзялань провела рукой по гладкой поверхности статуэтки. Сомнения не отпускали ее. Что матушка задумала, оставив ей этого Будду?

– Ах, я и не знаю, хорошо это или нет, но эта статуэтка Будды – подарок на сватовство к третьей барышне от Юйвэнь Сюна, старшего сына рода Юйвэнь. В тот же вечер, когда этот подарок прислали, сановник Цао пришел с визитом, а затем с господином Мужуном случилось несчастье, – Амань выложила все от начала до конца.

– Нет худа без добра, не будем преувеличивать и переживать по пустякам. – Цзялань чувствовала, что матушка не просто так оставила ей эту статуэтку Будды. Однажды та еще сослужит ей службу.

Цзялань, которой было всего четырнадцать, проплакала всю ночь, не в силах уснуть. Следующим утром она сразу села за туалетный столик. О еде она от горя даже думать не могла.

– Вторая барышня, Изумрудный Дракон, похоже, сошел с ума, целый день кричит. Сходите, взгляните, – попросила Чжаоюнь, встав на колени перед Цзялань.

Служанка была одета в простое белое траурное платье, к вискам были приколоты белоснежные искусственные цветы, а лицо измождено скорбью.

– Изумрудный Дракон? С ума сошел? – Мужун Цзялань внезапно очнулась.

Размяв онемевшие руки и ноги, она почувствовала, как возвращаются утраченные силы. Нельзя запираться в своем горе, так можно навеки застрять в нем. Мир не рухнул, у нее еще есть муж На Лоянь, есть превосходный конь Изумрудный Дракон.

– Изумрудный Дракон только вчера оказался в конюшне поместья На и впервые ел с другими лошадьми. Может, он просто еще не привык? – Цзялань убрала парчовую повязку в шкатулку, а заодно достала шпильку, украшенную цветами груши из белого нефрита, воткнула ее в собранные в узел волосы, а затем вместе с Чжаоюнь спустилась на улицу.

Со стороны могло показаться, что в поместье На все по-старому, однако Мужун Цзялань понимала, что, хоть мир и не рухнул, он перевернулся. Из-за ужасной участи, постигшей ее семью, муж На Лоянь и свекор На Цинчжао оказались впутанными в эту историю – их вызвали во дворец, чтобы высказать предупреждение.

Изумрудный Дракон громко фыркал, вытянув шею, и беспокойно бил копытами. Ему было очень непривычно в тихом и безлюдном поместье На.

– Еще вчера вечером все было в порядке, а сегодня как проснулся, так не ест, не пьет и просто вот так фыркает в сторону главных ворот. Он уже все утро такой, и хоть бы что, все не останавливается! – Чжаоюнь несла корзину, полную аккуратно нарубленной свежей травы, и размахивала свободной рукой, быстро шагая вперед.

Неужели младшая сестра собирается вернуться в столицу? В поместье Мужун Ночной Свет и Изумрудный Дракон ели из одной кормушки и всегда были дружны. Амань прислала Изумрудного Дракона и сообщила, что Ночной Свет сейчас с младшей сестрой. Женская интуиция подсказала Цзялань, что непонятное поведение Изумрудного Дракона, очень вероятно, связано с Ночным Светом.

– Изумрудный Дракон, поешь немного, не мори себя голодом. Ты же все-таки станешь моим верховым конем.

Мужун Цзялань взяла из рук Чжаоюнь корзину с травой и опустилась на колени, нежно поглаживая коня по носу. Тут она увидела, как из его изумрудно-зеленых, точно драгоценные камни, глаз вытекла прозрачная слеза. Конь понял слова своей маленькой хозяйки. Цзялань, с трудом сдерживая слезы, взяла в ладонь немного корма и протянула Изумрудному Дракону. Тот послушно склонил голову и принялся за еду. Время словно остановилось: Цзялань вспомнила, как точно так же кормила Изумрудного Дракона в доме Мужун, Ночной Свет баловалась, то и дело подбегая, чтобы ухватить и себе немного. Как же им было радостно вместе!

«Ночной Свет, Цзялянь, добрались ли вы до гор Куньлунь?» – обратилась Цзялань к оставшимся у нее родным душам, к ее единственной родной сестре.

Успокоив Изумрудного Дракона, Цзялань встала и распрямилась. Она подумала о муже и свекре – как его величество накажет тех, кто породнился с семьей предателя?

– Вторая барышня, господин просил вас не беспокоиться. Он постарается пораньше вернуться к вам. – Чжаоюнь передала Цзялань наказ На Лояня, который тот оставил перед уходом.

– Чжаоюнь, пошли людей седлать мне лошадь! Я желаю вернуться домой, почтить память батюшки и матушки. – Цзялань не выдержала горя от потери обоих родителей, ее глаза покраснели, а голос охрип.

– Боюсь, это невозможно, вторая барышня. Люди императора все еще там, выясняют, где найти третью барышню. Если вы сейчас туда отправитесь, то своими ногами придете к тигру в когти! – С болью на лице Чжаоюнь рухнула на колени и отчаянно вцепилась в ногу девушки, не желая отпускать ее.

– Батюшка и матушка умерли такой страшной смертью, а я, их дочь, ничем не смогла помочь. Да знаешь ли ты, как у меня сердце рвется? – Цзялань двумя руками схватила Чжаоюнь за плечи, впиваясь ногтями в кожу.

Служанка, стиснув зубы, перенесла эту боль. Разом потерять обоих родителей и не иметь возможности проводить их в последний путь – какой человек вынесет такое и не придет в неистовство?

– Вторая барышня, хотите плакать, так плачьте, не держите эту боль в сердце, только себе хуже сделаете. Положитесь на меня. – На плечах Чжаоюнь сквозь одежду проступили кровавые следы, боль была такая, что у нее слезы навернулись на глаза.

– Мне не нужна опора, да и не на тебя мне следует опираться. – Усилия Чжаоюнь принесли прямо противоположный результат.

Цзялань отпустила служанку. На ее лице появилась маска безразличия.

– Ох, какие же у вас ногти острые, у меня аж кровь пошла! – всхлипывала Чжаоюнь от боли, пронзавшей ее насквозь.

– У меня сердце кровью обливается, разве может боль твоего тела с этим сравниться? – холодно ответила Цзялань.

Чжаоюнь увидела, что молодая хозяйка переменилась в лице, а в ее голосе появилась черствость, которой раньше никогда не было. Это разительное отличие от веселой Цзялань из прошлого невероятно напугало ее.

– Вторая барышня, служанка оговорилась! – от страха запросила прощения Чжаоюнь, совершая один за другим земные поклоны.

– Бестолковая ты, Чжаоюнь, думаешь, ты просто оговорилась? Госпожа На убита горем, а ты задумала такое ей сказать, да еще и ведешь себя как капризный ребенок! Мы больше не в поместье Мужун, вторая барышня теперь госпожа На, – строго отчитала Чжаоюнь подошедшая Амань, тоже одетая в траур.

Род Мужун пришел в упадок, Амань была личной служанкой матушки, а потому ей некуда было податься, кроме как остаться при Цзялань в поместье На.

– Тетушка Амань права. Чжаоюнь, тебе следует по-другому называть меня. С этого дня в стенах Дундучэна более не существует рода Мужун, Правители Великой Пустыни исчезли. Тетушка Амань, ты, я и моя младшая сестра впредь должны опираться на поместье На, наши жизни зависят от него.

Этими словами Цзялань напоминала себе, что она уже более не вторая барышня дома Мужун, обожаемая батюшкой и матушкой. Теперь она осиротевшая госпожа На, в первую очередь она жена.

Чжаоюнь испуганно кивнула в знак согласия.

– Госпожа На, светлые очи его величества полны гнева, боюсь, что главнокомандующий На окажется втянут в это дело. – Лицо Амань опухло от слез, но она не изменила себе, спрятав горе в глубины сердца.

– Дела императорского двора не мне решать, я лишь тревожусь за Цзялянь. Бедная сестренка, ведает ли она, что за несчастье обрушилось на нашу семью? – Печаль вырвалась из души Цзялань, и она горько заплакала.

Амань подошла к Цзялань и обняла ее, похлопывая руками по спине, точно как госпожа Цуй в свое время утешала маленькую Цзялань.

– Главнокомандующий вернулся! – громко возгласила Чжаоюнь, ухватившись за возможность получить прощение после совершенной ошибки.

– Цзялань, милая! – На Лоянь подошел к жене, лицо его было мрачным.

– Супруг! – Мужун Цзялань утерла слезы и бросилась в его объятия.

Под покровом ночи Цзялань и На Лоянь, вдвоем сидя на Изумрудном Драконе, незамеченными подъехали к поместью Мужун и укрылись в роще неподалеку, чтобы молча попрощаться с его ушедшим блеском и великолепием. Когда-то роскошное поместье Мужун с павильонами и беседками, извилистыми дорожками в изумительном саду сровняли с землей и обратили в удушливый серый пепел.

– На Лоянь, батюшка и матушка умерли такой страшной смертью. Я… мы обязаны отомстить! – сжавшись в объятиях мужа, в очередной раз с ненавистью произнесла Цзялань.

– Отомстить? Но кому? – с отсутствующим выражением лица спросил На Лоянь. – Для мести необходима мишень.

– Однажды я обязательно выясню правду и на куски разорву тех, кто выдал тайну батюшки и погубил его с матушкой! – тихо поклялась Цзялань, глядя на пустынные развалины родительского дома.

«За потомков Цао Гуя тоже нужно отомстить», – подумал На Лоянь, но не осмелился произнести это вслух.

Молодая жена, съежившаяся в его объятиях, уже довольно настрадалась. Как ее супруг, он нес ответственность и не мог допустить, чтобы она еще больше скорбела и совсем утратила надежду.

– Лишь бы дом На не оказался втянутым во все это. – По дороге домой На Лоянь не выдержал и выразил свои тревоги.

– Его величество хочет наказать вас? Как? – Услышав это, Цзялань напряженно натянула поводья, ее голос задрожал от страха.

– Его величество отдал приказ лишить весь род На почетных титулов, сослать в пустоши на восточной границе и поступить в подчинение главнокомандующего Юйчи Гуна. Однако отец сказал, что у его величества характер переменчивый, у него часто семь пятниц на неделе. Мы должны придумать способ выкрутиться, вырваться из этого тупика. – На Лоянь нежно обнял молодую жену и, храбрясь как мог, выложил жестокую правду.

– Неужто совсем нет шанса на спасение? – Цзялань не отступала.

– Почему же? Государь питает слабость к красивым женщинам. Если мы найдем красавицу, которую можно будет подарить ему, да еще и подкупим приближенных ко двору богатыми подарками, чтобы те замолвили за нас словечко, то надежда еще есть, – тщательно подбирая слова, ответил На Лоянь, постепенно открывая истинное положение вещей.

– Если бы младшая сестра была здесь, мы бы тотчас могли уладить это дело. – Цзялань вспомнила, что отец долгие годы усердно готовил Цзялянь к роли императрицы его величества.

– А где же она? – На Лоянь натянул поводья.

– В горах Куньлунь, что за три тысячи ли отсюда. На Изумрудном Драконе дотуда три дня пути, – Цзялань думала наперед.

На Лоянь задумчиво кивнул и вернулся в привычное молчаливое состояние, глубоко погрузившись в мысли.

– Я потеряла родителей, теперь ты моя семья и мое небо, – плачущим голосом произнесла Цзялань, с силой сжав руку мужа.

На Лоянь нежно поцеловал ее в лоб и твердо заявил:

– Все так, я твое небо и твоя земля, твое надежное укрытие от всех невзгод, твой спутник на дороге из тьмы к свету.

Глава 9

Юйвэнь Ху: Меч Режущий драконов

Атмосфера во Дворце Благополучия была напряженной. Свисавшие с потолка занавесы колыхались от ветра и хлопали друг о друга. Толпа чиновников стояла, склонив головы, никто не осмеливался проронить и слова. Его величество Юйвэнь Ху хмурил брови, гневно уставившись на преклоненных перед ним отца и сына дома На, а те, трепеща, припали к земле.

Меч Режущий драконов, висевший за поясом императора, издавал слабый свист. Украшавшая его Тигриная плеть раскачивалась за мечом, как Полярная звезда следует за рукоятью Ковша[50]. Считалось, что этот меч был совместно выкован самими Оу Ецзы[51] и Гань Цзяном[52], двумя великими оружейниками. Чтобы отлить его, мастера прорубили гору Дахэйшань и провели талую воду к девяти круглым чанам, окружавшим литейную печь. Если взглянуть вдоль клинка готового меча, то кажется, будто смотришь с высокой горы в бездну – дна не видно, все покрыто туманом, словно скрывая огромного павшего дракона. Так он и получил свое название – «Режущий драконов».

Юйвэнь Ху убил этим мечом двух императоров, так что теперь это редкое оружие действительно можно было считать мечом, режущим драконов[53], а его обладатель сам стал настоящим мастером в этом деле.

Юйвэнь Ху почувствовал, как кисточка на рукоятке сильно затряслась: меч подгонял его, требовал отдать приказ. Император с силой надавил на рукоять, его парадный головной убор слегка вздрогнул. На Цинчжао нельзя вот так необдуманно казнить, нельзя трогать, он дельный подчиненный, которого следует ценить, хоть он и поддерживает видимость преданности лишь внешне. Так как же поступить – казнить или отпустить? Он только что казнил Цао Гуя, несгибаемого человека, не поддающегося исправлению и задумавшего этот безумный бунт, казнил он и его сообщника Мужун Синя. Военные заслуги На Цинчжао так же безупречны, как у этих двоих, он так же умен и смел. Кроме того, он был преданным подчиненным Мужун Синя, они даже через брак детей породнились – не мог он не знать о готовящемся бунте.

Казнить? Простой и надежный выход, навсегда искореняющий возможность повторения подобного. Однако если при дворе станет меньше на одного отважного полководца, способного повести людей в бой, то кто будет защищать страну, если в будущем на границах вновь разразится война?

Не казнить? Тогда не получится держать императорских чиновников в страхе.

Казнить или не казнить – вот в чем вопрос.

Юйвэнь Ху потерял терпение и повернулся к своему приближенному, высокопоставленному чиновнику Ло Шэньли, стоявшему за спиной. Тот преданно следовал за ним много лет и прекрасно понимал причину его колебаний в эту минуту. Сделав поклон, Ло Шэньли шагнул вперед и стал шептать на ухо:

– Только что получили срочное донесение. Дикарское племя Заходящего Солнца с острова Шэдао на востоке вновь вторглось в Бэйцзян. Может, стоит оказать На Цинчжао милость – лишить титулов и сослать на границу дать отпор врагу, чтобы своими заслугами искупить вину?

Юйвэнь Ху сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Ло Шэньли все понял, распрямил спину, сделал шаг вперед и, откашлявшись, огласил решение хриплым голосом:

– Изменник Цао Гуй и все его приспешники были преданы смертной казни за свои преступления. Памятуя о многолетней преданной службе и всеобъемлющей храбрости главнокомандующего На, его величество повелевает в качестве предостережения лишить его титула главнокомандующего и понизить в звании до начальника округа Бэйцзян. Ему дается три дня, чтобы спешно отбыть в Бэйцзян, дабы изгнать оттуда северных варваров.

– Благодарю его величество за мудрое решение, презренный слуга На Цинчжао будет до конца дней своих служить верой и правдой императорскому двору! – Отец и сын На один за другим принялись отвешивать земные поклоны, и только тогда мрачное лицо Юйвэнь Ху приняло обычный вид.

Завершив аудиенцию, Юйвэнь Ху отправился во Дворец Утренней Зари, расположенный в западной части императорской резиденции. Небо затянулось облаками, гром заклокотал вдали и, приблизившись, обрушился бурным проливным дождем. В открытом дворе пышно цвел кампсис, но под напором воды его красота увяла.

Дворец Утренней Зари отличался особым великолепием. Его стены были покрыты красным шелком, расшитым золотом, а вход охраняла серебряная черепаха. Постель была отгорожена балдахином из узорной парчи Шу, по углам расшитой фениксами и украшенной разноцветными подвесками. У края балдахина стояла резная курильница, сделанная из чистых драгоценных металлов, от тлеющих в ней черных курительных палочек в воздух нить за нитью поднимались струйки ароматного дыма.

Юйвэнь Ху уселся на длинную тахту перед узорчатым круглым окном и задумчиво уставился на дождь, с тоской вспоминая родных. Его матушка и тетушка были похищены неприятелем в точно такой же дождливый день. Отец сражался до конца, но в итоге был жестоко убит у него на глазах. Похоронив отца, он оседлал коня, взял свой меч и вступил в войско.

Он стал неукротимым генералом-сиротой, который не страшился смерти. Чтобы завладеть императорским троном и обеспечить родным достойное возвращение домой, он без устали составлял планы, никогда не забывая о своем предназначении и о матушке и тетушке, запертых в далеком вражеском лагере. Когда наступит время, он отправится на поиски и с триумфом встретит их, привезет во дворец.

Матушку и тетушку заключили под стражу в лагере северных варваров, туда необходимо отправить знающего человека. Ло Шэньли абсолютно предан ему, но не обладает нужными способностями. Кого же послать? Не замыслит ли измену способный и искусный в бою человек?

Так размышлял он, подперев голову рукой.

– Ваше величество, вы, должно быть, утомились. Ваша наложница приготовила отвар из черных бобов – прошу, отведайте.

Хозяйкой Дворца Утренней Зари была его любимая наложница Цин Няоло. Нежная и очаровательная, сейчас она была одета в роскошное парчовое платье красного цвета с вышитыми фениксами, в черных волосах блестела шпилька с дорогой подвеской, инкрустированной рубинами. Наложница держала в светлых нежных руках широкую нефритовую миску. Звонкий, как у жаворонка, голос Цин Няоло почти полностью отогнал гнетущие государя мысли.

Юйвэнь Ху принял угощение. Не слишком сладко и не слишком жирно, тепло отвара разливалось по телу. И впрямь хорош!

В гареме Юйвэнь Ху изначально было три супруги. Наложница Цин из Дворца Утренней Зари раньше была певичкой, имела хороший голос и прекрасно танцевала, она прожила с ним много лет. Мэй Сюэи из Дворца Морозных Облаков мастерски рисовала, она была дочерью вождя племени с острова Биндао, находящегося в Бэйцзяне. Когда главнокомандующий Юйчи Гун из Шитоучэна освободил эти земли от врага, то взял ее к себе на воспитание, а потом, как она выросла, отправил во дворец императора. Прежней владелицей Дворца Белоснежных Цветов была Мужун Цзятань, он пустовал с момента ее скоропостижной смерти от болезни.

– Ваше величество, отчего вы грустите? Жизнь так коротка, нужно наслаждаться ею! – Цин Няоло взяла в руки парчовый платок и аккуратно вытерла остатки отвара в уголках рта Юйвэнь Ху.

– Хорошо сказано! А как обстоят дела с сооружением Малой Башни Искушений?

Малая Башня Искушений была роскошной загородной резиденцией, построить которую ему посоветовала Цин Няоло. Это было укромное место, где Юйвэнь Ху мог бы свободно предаваться удовольствиям и веселью. Надзор за строительством этого уголка наслаждений осуществлял чужеземец Во Фоцзы, получивший работу по личной рекомендации Цин Няоло.

– Нужно еще десять с лишним дней, и все будет готово. Ваше величество, когда Малая Башня Искушений будет построена, я должна стать вашей первой супругой, получить всю вашу любовь и милость.

Общий замысел, планировка и украшение Малой Башни Искушений были идеей Цин Няоло. Она лучше всех понимала Юйвэнь Ху, а потому обустроила башню так, чтобы в каждой опочивальне были свои способы развлечься.

– Ну нет, так не годится. Непременно должна явиться новая девушка, вот тогда и будет веселье! Я уже одарил тебя статусом супруги, а потому тебе не следует принижать себя и соревноваться с ней, – произнес Юйвэнь Ху приглушенным голосом.

Лицо Цин Няоло резко подурнело, но в тот же миг она взяла себя в руки и изо всех сил натянула маску радости и довольства. Эта перемена не ускользнула от глаз Юйвэнь Ху.

– Ревность – это яд, который обезображивает женщину. Супруга, я слышал, что ты последнее время репетировала новый танец, так, может, окажешь мне удовольствие? – сказал Юйвэнь Ху в утешение и резко почувствовал усталость.

Он откинулся на мягкие перьевые подушки на длинной тахте наложницы. Его взор был направлен на атласные занавески, переливавшиеся всеми цветами радуги, на посуду цвета индиго, украшенную цветами, на фонарики в виде цветущих пионов персикового цвета.

– Эх, все же нет ничего лучше, чем нежные объятия женщины! – томно сказал он сам себе, глядя на игривые движения наложницы Цин, а затем поманил ее к себе рукой.

– Ах, ничего не скроется от зорких глаз вашего величества! Я как раз поставила танец «Между сосен под луной», несколько дней подряд вовсю репетировала, аж все ступни в порошок стерла.

Цин Няоло поднялась на носочки, соблазнительно и кокетливо вытянув прелестные стройные ножки, а затем обвилась своим гибким и податливым, как лиана, телом вокруг Юйвэнь Ху.

Пара провела полдня в утехах. Дожди в восьмом месяце наступали неожиданно и проходили так же стремительно. Мир за окнами освежился и утопал в тишине, которую вдруг прервала печальная мелодия ненастроенной флейты сяо. Казалось, звук исходит из-за облаков.

– Кто это играет на сяо? Не то плачет, не то ропщет на мир. – Юйвэнь Ху успел задремать, прикрыв глаза, но, когда его острый слух уловил звуки музыки, вдруг резко столкнул с себя Цин Няоло и сурово обратился к стоявшим вокруг служанкам.

Цин Няоло в бессилии стала теребить пояс своего тонкого халата, ее глаза наполнились злобой. Она прекрасно знала, кто это играл, как же иначе? Сколько пришлось предпринять, чтобы погубить эту Мужун Цзятань, а тут явилась Мэй Сюэи, тот еще волк в овечьей шкуре. Тоже мне, вздумала учиться игре на сяо, да она просто хочет добиться благосклонности его величества!

– Докладываю государю, это супруга Мэй из Дворца Морозных Облаков, она сейчас практикуется в игре на сяо. – Ло Шэньли всегда был в курсе всего. Он поспешно сделал шаг вперед, преклонил колени и ответил императору.

– Разве она не любит покой и уединение? В такое время поднимает шум своими упражнениями, только неудобства причиняет, – колко заметила наложница Цин, по ее лицу скользнула язвительная усмешка.

– Супруга Цин, люди – существа переменчивые. Вот взять Сюэи, все вроде хорошо, да только уж чересчур холодна, нет в ней твоей нежности и сердечности. – Юйвэнь Ху поднялся с постели, обулся и направился к выходу, не забыв на ходу утешить сердце красавицы, которой намеревался пренебречь.

– Ваше величество, помните, когда вы только пришли во Дворец Утренней Зари, я обещала исполнить для вас новый танец? – Цин Няоло вскочила с кровати, ее густые и шелковистые черные волосы спадали ей на грудь. Обиженная, с горестным видом, она босиком встала у дверей дворца.

– Ло Шэньли, сопроводи меня во Дворец Морозных Облаков. – Юйвэнь Ху никак не отреагировал на ее слова.

Он приподнял полы легкого красного халата и широким шагом вышел из дворца, сел на коня и ускакал как ни в чем не бывало.

Прибыв во Дворец Морозных Облаков, Юйвэнь Ху сошел с коня, заложил обе руки за спину и не торопясь вошел внутрь. Дождь омыл красные стены и желтую черепицу Дворца Морозных Облаков, его зеленые ивы тонули в дымке, и весь он был покрыт туманом, напоминая обитель небожителей.

Густые черные волосы Мэй Сюэи[54] были собраны в замысловатую прическу из узлов и колец, украшенную золотой шпилькой в виде цветка сливы. Темно-зеленый верхний слой ее парчового наряда был расшит пионами, из-под него выглядывала плотная юбка цвета красной сливы, подчеркивавшая холодную белизну ее кожи. Мэй Сюэи сидела на круглой глазурованной тумбе белого цвета и, склонив голову, разглядывала длинную сяо, вертела ее в руках, совсем не обращая внимания на прибывшего государя Юйвэнь Ху.

– Желаю сочинить я песню для цветов, ну а затем на флейте ее сыграть готов. – Полный и глубокий голос Мэй Сюэи не шел ни в какое сравнение со звонким голоском Цин Няоло.

Она была горделива и самодостаточна и даже перед лицом его величества не изменила себе. Кожа Мэй Сюэи была снежно-белой, над ней стояло прозрачное темно-синее небо – казалось, что девушка сошла с таинственной и холодной картины. Не зря ее называли Ледяной красавицей.

– Сюэи, когда ты успела научиться играть на сяо? – Юйвэнь Ху мягко приблизился к девушке и положил руку ей на плечо.

– Ваше величество, простите наложницу за бесцеремонность!

Словно очнувшись, Мэй Сюэи быстро опустилась на колени, поприветствовала государя и справилась о его здоровье. Из-под длинных бровей на него смотрели глаза, словно покрытые поволокой. Лицо девушки обрамляли локоны с вплетенными украшениями. Аккуратный носик и алые губы делали ее еще более похожей на прекрасную небожительницу.

– Я услыхал звуки сяо, но не предполагал, что это ты. Думал, ты наверняка в одиночестве рисуешь. – Юйвэнь Ху помог Сюэи подняться, притянул ее к себе и повел внутрь дворцовых покоев.

– Его величество мудр, рисование и игра на сяо – в сущности, не одно ли и то же? У меня закончилась желтая краска из гарцинии, вот я и решила воспользоваться передышкой и научиться играть на сяо, чтобы развлечься. – Выражение лица Мэй Сюэи оставалось безучастным: она была истинной дочерью ледяных островов.

Услышав слово «гарцинии», Юйвэнь Ху остановился и тяжело вздохнул. Главной причиной смерти Мужун Цзятань из Дворца Белоснежных Цветов стала как раз гарциния – от ее яда у девушки случился дыхательный паралич, и она скончалась. После этого все гарцинии во дворце были вырублены.

Не успев договорить, Мэй Сюэи поняла, что сказала лишнего, а потому умолкла. Вдвоем с императором она молча вошла в покои.

Дворец Морозных Облаков напоминал снежный утес – такой же просторный и сверкающий, при этом в нем полностью отсутствовали привычные вещи. На стене висел меч, а в единственном сундуке хранилась искусная статуэтка из диковинного камня, горшок с ирным корнем, шкатулка с красной краской для печатей, коробочка с сухими чернилами, полоскательница и стаканчик для кистей и прочие кабинетные предметы. На развернутом позолоченном бумажном свитке еще не успели просохнуть чернила: на нем изящным стилем кайшу был написан новый стих Мэй Сюэи «Гляжу на сливу».

Прекрасен легкий аромат, естественная прелесть,

Но кто оценит эту доверчивость и чистоту?

Увянет слива белая, и в мир придет тепло,

А лепестки рассеются среди цветов, зовя весну.

Хотя Юйвэнь Ху ничего не смыслил в поэзии, даже он ощутил чувственность ее стихов.

– Супруга Мэй, а сочини-ка для меня еще одно стихотворение. – Юйвэнь Ху поднял кисть для каллиграфии и передал ее Мэй Сюэи. Ему очень нравилась ее одаренность, скрываемая за холодной и надменной натурой.

Снег вымостил дорожки, он таять не спешит.

Гляжу в окно, нахмурившись,

А слива в том саду, сочувствуя той боли, что

в сердце я храню,

Украдкой показала мне почку на суку.

Улыбнувшись, Мэй Сюэи склонила голову, шурша взмахнула кистью и в один миг написала стихотворение.

– Хорошо, превосходное стихотворение! Эй, кто-нибудь, сюда! Пожаловать супруге Мэй недавно полученную узорчатую парчу с павлиньими перьями! – Юйвэнь Ху хлопнул в ладоши от удовольствия, объявляя награду.

Мэй Сюэи слегка усмехнулась и едва склонила голову в знак благодарности. Она вовсе не выглядела счастливой.

– Ваше величество, время уже позднее, было бы неплохо отужинать, как думаете? – На ее лице вспыхнул румянец, когда она подошла к плетеному креслу и пригласила государя присоединиться.

У лежанки под окном стоял алтарь, а на нем – фарфоровая ваза, вся заполненная раскрывшимися цветками чайной розы, изумительный аромат которых заполнял все вокруг. На стене висела картина: разбросанные по снегу опавшие лепестки красной сливы и два ученых мужа, любующихся пейзажем из простой беседки. Лежанка была убрана плотным бурым покрывалом из тигровой шкуры с черно-желтыми полосками, напоминавшими о дикой мощи зверя.

Юйвэнь Ху достал яшмовую шпильку для волос. Все в супруге Мэй хорошо, только вот слишком уж она равнодушна, слишком жесткий у нее нрав. Поэтому он и был холоден к ней так долго, но пришло время льду растаять.

– Эх, давно у меня не получалось составить компанию Сюэи, так что этой ночью я буду отдыхать во Дворце Морозных Облаков!

Юйвэнь Ху крепко обнял Сюэи и, не обращая внимания на присутствовавших служанок, прижался к ее щеке, царапая бородой и усами нежную кожу, а затем с силой бросил супругу на лежанку и начал срывать с нее одежду, собираясь вдоволь поразвлечься.

– Ваше величество, дворец полон глаз и ушей, такое поведение недостойно Сына Неба![55] – Мэй Сюэи стыдливо уворачивалась от него, безостановочно прося его остановиться.

– Что за вздор? Кто эти все дурацкие правила понапридумывал? Я как-никак император Поднебесной, все земли мира подчиняются мне, кто дерзнет мне перечить? Ты одна смеешь портить мне настроение!

Юйвэнь Ху не внял ее мольбам. Он с силой взмахнул рукой и услышал лишь звук разбитого стекла – фарфоровая ваза скатилась на пол, цветы чайной розы разлетелись во все стороны, и служанки ринулись подбирать их.

– Это мой гарем, а ты – моя женщина, я имею право делать все что пожелаю! – Столкнувшись с сопротивлением красавицы, Юйвэнь Ху пришел в ярость и в гневе вскочил с постели.

Что там гарем, да весь дворец, все военные и гражданские чиновники – кто из них посмел бы прилюдно перечить ему, задевая его самолюбие и оспаривая его авторитет? Да кто такая вообще эта Мэй Сюэи? Всего лишь приемыш главнокомандующего Юйчи Гуна!

От гнева Юйвэнь Ху чуть не вскипел. Излив злобу, он уставился на Мэй Сюэи, ожидая, когда та начнет молить о прощении. Все это время Ло Шэньли непрерывно посылал той знаки глазами, призывая ее немедленно встать на колени и извиниться.

Хуаньпэй, старшая служанка Дворца Морозных Облаков, подала пример своим подчиненным и опустилась на колени, прочие служанки как одна повторили за ней. Мэй Сюэи грустно усмехнулась от безысходности – независимый характер не позволял ей молить о снисхождении. Но она не за одну себя в ответе – во дворце с ней толпа служанок, в случае чего, им тоже не поздоровится, хотя терпеть невзгоды все равно придется самой.

– Ваше величество, я глупа и прошу ваше величество о наказании, я охотно приму его, – Мэй Сюэи бесшумно преклонила колени.

Да разве это мольба о пощаде? Она все продолжает упрямиться. Ло Шэньли незаметно покачал головой. Его величество хоть и эксцентричен по натуре, но податлив на ласку, это он давно понял, а Мэй Сюэи словно с ума сошла, бьется лбом о стену и не ведает, что только беду так накликает на себя.

– Ваше величество, супруга Цин из Дворца Утренней Зари приглашает ваше величество насладиться танцем, – решительно выступил вперед Ло Шэньли.

– Ты хотела наказания? Ну так я исполню твою просьбу – отныне тебе запрещено прикасаться к любым музыкальным инструментам во дворце! Ты же вроде рисовать любишь? Ну так и рисуй, малюй свои картинки всю жизнь! Даже и не мечтай снова привлечь мое внимание! – Юйвэнь Ху взорвался от гнева: он одновременно любил и ненавидел эту чужеземку с острова Биндао.

– Благодарю ваше величество за проявленное милосердие, отныне Сюэи будет по вашему указу заниматься живописью. – Глаза Мэй Сюэи наполнились слезами.

Юйвэнь Ху был вне себя от ярости: неужто она мнила себя настолько драгоценной, что сможет избежать последствий? Он – Сын Неба, а значит, вправе по собственному желанию наказать ее. Ох, всего-то дочь побежденного генерала, тоже мне, ничего особенного!

– Ло Шэньли! Уходим, я направляюсь во Дворец Утренней Зари!

Размахивая широкими рукавами одеяния, раздраженный Юйвэнь Ху покинул дворец в испорченном настроении. Он хотел близости с Мэй Сюэи, хотел вернуть былые чувства, а она все испортила своей бестактностью.

Они шли через цветник Шанлинь, засаженный множеством удивительных цветов и плодовых растений. Тут была весенняя слива, цветущая зимой и дающая плоды весной, росло гранатовое дерево с семечками размером с блюдце и ничуть не кислыми плодами. Имелись здесь и финики Сиванму, листья которых не опадали круглый год. В девятом месяце они зацветали и вызревали ко второму месяцу, а сейчас на ветках как раз наклевывались почки, источавшие тонкий и нежный аромат.

Запах цветов финика развеял ярость Юйвэнь Ху. Проходя сквозь Дворец Белоснежных Цветов, он вспомнил, как Мужун Цзятань шептала ему на ухо, что у нее есть две прекрасные, словно небожительницы, сестры. Младшая особенно хороша, да к тому же невероятно талантлива. Тут ему в голову пришла идея, и он окликнул Ло Шэньли, уже собиравшегося уйти:

– Ло Шэньли, немедленно издай императорский указ – послать министра Цуй Жусу в Бэйцзян усмирить врагов и вернуть во дворец матушку и тетушку императора. Юйвэнь Цзэ с сыном Юйвэнь Сюном едут с ним! Отправиться всем приказываю завтра утром. На Цинчжао пусть остается в столице ожидать распоряжений и не смеет даже на полшага ступать за пределы города!

Затем император вдруг окликнул уже развернувшегося Ло Шэньли и сказал с намеком:

– Погоди, а разве в семье Мужун не осталась еще одна младшая дочь? Говорят, она красива и талантлива, да еще на пипа играть умеет?

– Ваше величество, ваш презренный слуга сию минуту объявит указ! – Ло Шэньли с нескрываемой радостью поклонился и отправился исполнять поручение.

Глава 10

На Цинчжао: переломный момент

«Когда мне было двенадцать-тринадцать лет, я был беспутным разбойником – убивал всякого, кого встречал на пути. В четырнадцать-пятнадцать я стал несносным разбойником – чуть что мне не по нраву, всех рубил, кто под руку попадался. В семнадцать-восемнадцать я превратился в хорошего разбойника – поступил в армию и только в сражениях убивал людей. Когда же мне исполнилось двадцать, я стал генералом армии Поднебесной, вел войны, чтобы спасать людей от гибели».

На Цинчжао сидел в темноте и пил в одиночестве, когда в его ушах прозвучал смеющийся голос Мужун Синя и его смелые слова, произнесенные во время веселой пирушки. На Цинчжао горько заплакал, вот уж действительно правду сказал поэт[56]:

Испив вина, проснулся, на занавесе свет,

То отблески заката или зари привет?

Во сне я вел беседу с тем, кто так сердцу мил,

Как жаль, что сон прекрасный столь грубо прерван был.

Жизненный путь родившихся в беспокойное время во многом схож: человек либо убивает сам, либо становится жертвой других. Они оба в совершенстве овладели боевыми искусствами, их ценили при дворе. На Цинчжао и Мужун Синь от природы были высокими и крепкими, прекрасно сражались и обладали стратегическим мышлением. Мужун Синь был благородным воином, храбрым и человеколюбивым, он снискал популярность своей строгостью в соблюдении добродетели. На Цинчжао же славился бесстрашием и огромной физической силой. Однажды, сопровождая Мужун Синя на охоте в уезде Лунмэнь, он вышел один на один против хищника: левой рукой крепко обхватил животное за туловище, а правой рукой вырвал ему язык, чем заслужил признание Мужун Синя и получил от него в подарок золотой пояс.

Во время штурма Цзянду неприятель использовал в авангарде слонов, привязав к их хоботам мечи. При виде этих громадных животных рядовые пришли в ужас и стали отступать в беспорядке, и только На Цинчжао не дрогнул, вышел вперед, натянул тетиву, прицелившись в слона, и во весь голос крикнул:

– Наш долг – идти в наступление, не щадя себя, у нас нет права отступать, спасая свои шкуры!

С этими словами он одной стрелой повалил насмерть ведущего слона, отчего другие в страхе развернулись и стали отступать. Тут появился командующий Мужун Синь, он подъехал на коне и стал биться бок о бок с На Цинчжао. Увидев это, воины воспряли духом и под руководством двух товарищей ворвались в толпу слонов и принялись мужественно сражаться, наполненные жаждой крови.

Неожиданно На Цинчжао ранили выстрелом в спину. Мужун Синь среагировал стремительно: затащил его на своего коня и, крепко держа, вывез из впавшей в смятение толпы слонов. Так Мужун Синь стал не просто предводителем, но и спасителем. Преданность На Цинчжао с тех пор была непоколебима, он всюду следовал за Мужун Синем. Они уважали и ценили друг друга, делили невзгоды, наравне бились в бесконечных сражениях, достигая побед. Такой благородный, превосходящий других умом и боевыми навыками человек, настоящий мужчина, талантам которого само Небо могло позавидовать, – как же так вышло, что он пал от руки Юйвэнь Ху?

Они вчетвером были главными сановниками и вместе служили предыдущему императору Юйвэнь Шэну, были командующими его армией. В военном искусстве Юйвэнь Ху ни в какое сравнение не шел с На Цинчжао, умом и способностями уступал Мужун Синю, а по числу боевых заслуг даже тягаться не смел с Цао Гуем. Но вот в безжалостности он обошел их всех и захватил власть, убив одного за другим двух императоров. Как Цао Гуй мог смириться с этим? Как Мужун Синь мог остаться доволен? На Цинчжао же ничего не мог сделать, единственный путь, какой он видел, был путь подчинения и самосохранения.

Дело Цао Гуя провалилось, Мужун Синь был предан смертной казни – как-то не складывалось все это. Учитывая изобретательность Цао Гуя и осмотрительность Мужун Синя, их союз в таком деле никак не мог привести к такому жестокому финалу. Провал их замысла очень подозрителен, их непременно сдали, но кто же этот предатель? И с какой целью он выдал их тайну? Он принадлежит одной из линий дома Юйвэнь, Правителей Срединных Земель? Или он последователь Цуй Жусу из Хэнани? Или это Юйчи Гун, главнокомандующий, стоящий на страже восточных границ? А может, старший брат императора Юйвэнь Чжоу? Каждый из вариантов был вероятным и одновременно невозможным, На Цинчжао ломал голову над задачей, но все безрезультатно.

«Неважно, кто именно это сделал: намерения у него недобрые, он скрыт в тени, а я на виду, мы не в равных условиях, а потому остается только быть осторожным, чрезвычайно осторожным».

Вспомнив о приказе отбыть через три дня в Бэйцзян, чтобы дать отпор неприятелю, На Цинчжао медленно поднялся на ноги и приготовился идти прощаться с сыном. Не успел он и шагу ступить, как услыхал звучный голос, объявлявший высочайший указ императора.

Новый указ! Значит, план изменился. Юйвэнь Ху непредсказуем и мнителен, На Цинчжао понимал, что к чему, а потому поспешно переменил платье, вышел на улицу и встал на колени, встречая посла.

Все поместье На было залито светом бумажных фонариков. На Цинчжао с сыном и всеми слугами преклонили колени во дворе, внимая указу. Высочайшую волю императора оглашал доверенный человек государя, Ло Шэньли. Дождавшись, когда тот закончил чтение, На Цинчжао двумя руками принял указ, написанный на джутовой бумаге, поднялся и стал настоятельно просить посланника присесть ненадолго и передохнуть.

– Можно, но этим вечером хочу говорить о чем угодно, кроме служебных дел! – Ло Шэньли выглядел напряженным, его глаза бегали из стороны в сторону, осматривая все поместье. Он стоял не двигаясь.

На Цинчжао все понял, скорее отослал слуг и лично проводил Ло Шэньли в центральный зал, где предложил ему угоститься чаем и лакомствами. Несколько погодя он пододвинул к гостю небольшую статуэтку Будды из чистого золота со встроенным сундучком. Ло Шэньли встряхнул рукавом и одной рукой крепко схватился за статуэтку, затем, уставившись на узорчатую цветастую ширму перед собой, он будто невзначай спросил:

– Говорят, младшая дочь семейства Мужун талантлива и хороша в искусствах?

– Его величество имеет в виду…

Услышав эти слова, На Цинчжао почувствовал, как отлегло от сердца, в нем появилась надежда. Ну и бабник же этот Юйвэнь Ху, прямо слов нет! Зато появилась возможность выкрутиться из сложившейся ситуации. На Цинчжао не подал виду, что обрадовался, и нарочно не спешил с ответом, обдумывая возможные намерения императора.

– Стоит ли и говорить об этом? Чем быстрее все будет сделано, тем скорее наступит развязка. Кто знает, может, удастся и твой титул главнокомандующего сохранить.

Ло Шэньли взял сундучок со статуэткой Будды, слегка подкинул его, прикидывая вес, затем убрал за пазуху и с важным видом покинул зал. Только он вышел, как На Цинчжао позвал На Лояня, чтобы обсудить их дальнейшие шаги.

– Батюшка, у Цзялань была такая же идея, вот так совпадение! Сейчас первым делом нужно отправиться в горы Куньлунь на поиски ее младшей сестры Мужун Цзялянь. – Услышав от отца пожелание императора, На Лоянь обрадовался и воспрял духом.

– Тогда завтра ты самолично отправишься в горы Куньлунь за Мужун Цзялянь. Кто же знал, что судьба семейства На окажется в руках этой слабой девушки! Немыслимо, абсурд! – тяжело вздохнул На Цинчжао, теребя бороду.

– Батюшка, по храбрости женщины ничуть не уступают мужчинам. Сейчас важно выйти из того тяжкого положения, в котором мы оказались, так какая разница, сделаем мы это руками мужчины или женщины? – К На Лояню вернулись его обычные рассудительность и невозмутимость.

– Верно говоришь, разумны твои слова, Лоянь. Просто жаль мне эту девочку: попасть в руки к императору – все равно что в логове тигра оказаться. Пару лет назад старшая дочь рода Мужун вошла во дворец, и не прошло и нескольких месяцев, как она скончалась во Дворце Белоснежных Цветов.

На Цинчжао вспомнил божественную красоту Цуй Минчжу, единственной женщины, которой он подарил все свое сердце, вспомнил о ее добровольной гибели в бушующем пламени пожара. В свое время он лично сопровождал во дворец ее дочь, первую красавицу страны Мужун Цзятань. Зрелище было великолепным, волнующим, кругом полыхали огни. А закончилось все скоропостижной смертью и всеобъемлющей печалью.

– Батюшка, мы сейчас отправим младшую дочь рода Мужун во дворец, просто чтобы выиграть время. Разверзнется ли за воротами дворца бездна – это уже от удачи Цзялянь зависит. Мы же постараемся быть ее незримой опорой, она не останется одна в этой авантюре. – Сын был известен как «беспристрастный страж Будды», он никогда не говорил впустую, но и мягкости ему не хватало.

– Я понимаю. Поживи с мое, проводи стольких людей на тот свет, тогда поймешь то же, что и я, поймешь, почему я вздыхаю. Предположим, мы отправим Мужун Цзялянь на верную смерть, так ведь однажды наступит и мой черед оказаться в загробном мире. Боюсь, мне будет стыдно встретиться с сановником Мужуном. – В сердце На Цинчжао зародилось беспокойство: сколько рождений и смертей он повидал, но страх смерти ничуть не утих.

– Батюшка, у нас нет времени на эти переживания! Раз уж необходимо пойти на этот шаг, так кого стыдиться? А если и есть кого, так и пусть! Вершители великих дел не волнуются о таких пустяках! Вспомните, тесть Мужун ведь тоже был великим героем, на нашем месте он поступил бы так же! – В словах сына и правда был резон, они развеяли колебания На Цинчжао.

Внезапно налетел порыв холодного ветра, и На Цинчжао почувствовал, как мороз пробежал по спине. В горле запершило, ему стало дурно, и он всем телом рухнул в кресло, что есть сил закашлявшись, чтобы удержать тошноту.

– Батюшка, это ваша старая рана дает о себе знать? Может, я позову матушку, попрошу ее сварить отвар из лекарственных трав? – На Лоянь подошел к отцу и стал легонько разминать ему спину. Вид у него был обеспокоенный.

– Это просто старая болезнь, отдохну немного, и все пройдет. Чем тревожить матушку и хлопот ей прибавлять, пойди сам распорядись, вот это действительно будет великое дело! В будущем процветание рода На будет от тебя зависеть.

На Цинчжао болезненно отмахнулся от беспокойства сына. Многие годы он провел на полях сражений, отчего весь был покрыт шрамами. Вот только рана от стрелы на спине была слишком глубокой, были повреждены легкие, из-за чего в холодную погоду его донимал сильный кашель. На Цинчжао схватился за живот и сделал глубокий выдох. Подняв голову, он взглянул на двор дома – в глазах двоилось и рябило, неужели он уже настолько состарился? Осознание того, что лучшие годы уже позади, накрыло его волной грусти:

– Лоянь, сынок, отец твой стар. Ты должен запомнить – нельзя необдуманно следовать за министрами императорского двора, желающими переманить тебя на свою сторону, надо сохранять нейтралитет. Это хоть и не беспроигрышный план, но он гарантирует, что ты умрешь позже других. Шансы, даруемые Небесами, обычно имеют весьма удивительное свойство – они не даются самым мужественным или самым быстрым, а остаются тем, кто прожил дольше других.

– Я крепко запомню ваши наставления, отец, – с горечью произнес Лоянь, упав на колени.

– В безбрежном море хватает места для рыб, а птицы вольны свободно летать в просторном небе. Лоянь, мир так огромен. Настала очередь твоего поколения отважно сражаться, так используй свое мужество и ум, чтобы снискать славу победителя. Взгляни-ка на золотой пояс отца.

На Цинчжао провел рукой по сотне разноцветных опалов, украшавших золотой пояс. Это был трофей, который он получил за все пройденные сражения, по камню за каждый бой. Сколько славы и почестей он снискал на войнах, столько же шрамов нес на теле.

– Батюшка, однажды и у вашего сына будет свой золотой пояс! – На Лоянь горделиво сжал меч, висевший на поясе.

– К чему тебе повторять за отцом? У тебя должны быть более серьезные амбиции и стремления. Кто знает, может, и тебе доведется примерить императорский головной убор. Помни о надеждах, которые возлагает на тебя матушка-наставница Чжисянь, – улыбнулся На Цинчжао: бесстрашием и решительностью сын пошел в него.

– Почему бы и нет? У каждого мужчины Поднебесной должны быть высокие амбиции и идеалы! – прямодушно согласился На Лоянь, ни капли не смутившись.

– Лоянь, влияние императорского двора переменчиво, а слова – самый острый меч, они убивают без крови. Ты должен твердо запомнить: непременно нужно поменьше говорить и быть осмотрительным в своих речах, – нахмурился На Цинчжао.

Он снова вспомнил о неудачной попытке самоубийства Цао Гуя во Дворце Благополучия и гибель Мужун Синя. Кто же их предал? Ему необходимо узнать ответ на этот вопрос.

Глава 11

Юйвэнь Сюн: Ночной Свет и Догоняющий Ветер

Ночь стремительно спустилась на гору Дахэйшань. Бесстрашный силач Юйвэнь Сюн в одиночку верхом на своем коне по имени Догоняющий Ветер сновал по горе туда-сюда в поисках обратной дороги. Он прознал, что недавно на горе Дахэйшань видели чудесное животное, похожее на сверкающую молнию, а так как он ни капли не верил в призраков, то тут же оседлал лошадь и отправился в путь без свиты. Юйвэнь Сюн был уверен, что знает все тропы на этой горе так же хорошо, как расположение трактиров в стенах Дундучэна, однако люди обычно спотыкаются в самых знакомых местах. В ту ночь было так темно, как если бы всю горную чащу накрыли черной тканью; Юйвэнь Сюн уже сделал с десяток кругов, но все еще кружился на одном месте.

Со свистом и пронзительными воплями налетел горный ветер, поднялся рокот сосен, то и дело раздавались голоса диких птиц и жужжание насекомых. Юйвэнь Сюн утомился, силы его были на исходе. Он спрыгнул с коня и привязал его в укрытом от ветра сосновом бору. Ему ничего не оставалось, как переночевать здесь.

Ориентируясь на журчание воды, Юйвэнь Сюн вышел на открытую лужайку, наспех нарубил мечом кучу сухих сосновых веток и разжег костер. Луна поблескивала чистым светом, пламя потрескивало, источая нежный аромат сосновых игл. Юйвэнь Сюн облокотился на мягкое брюхо Догоняющего Ветер, закрыл глаза и погрузился в дрему.

Сквозь туман сна Юйвэнь Сюн внезапно услышал беспокойное ржание Догоняющего Ветер и проснулся. Следуя инстинктивной бдительности человека военного, он выхватил меч и вскочил на ноги. Догоняющий Ветер задирал передние копыта и с ржанием стремился куда-то вперед. Юйвэнь Сюн пристально посмотрел в том направлении и увидел полосу белого света, беспокойно метавшуюся в безбрежной темноте. Неужели это правда дух?

Ого, да это привидение и впрямь не боится людей, что ли? Юйвэнь Сюн внезапно почувствовал азарт и, оперевшись на дерево, одним рывком запрыгнул на спину коня. Догоняющий Ветер рванул вперед с громогласным ржанием, выбивая пыль копытами и стремясь как можно скорее встретиться с молнией.

Пробираясь через покрытый туманом лес, Юйвэнь Сюн чувствовал, будто плавает среди облаков, голова шла кругом. Он согнулся и что есть мочи раскрыл глаза, всматриваясь. Ближе. Еще ближе. Пресловутое мифическое животное оказалось всего лишь белоснежным конем! Его шерсть блекло сияла переливами серебристого и белого. Приблизившись почти вплотную, Юйвэнь Сюн разглядел юную девушку в рваной одежде, лежавшую на спине лошади, свесив голову.

– Ох, это же Ночной Свет! – воскликнул Юйвэнь Сюн, хлопнув себя по лбу.

Хотя его собственный Догоняющий Ветер тоже принадлежал к славным персидским лошадям, но и он не шел ни в какое сравнение с Ночным Светом, которая была все-таки превосходным, уникальным скакуном!

Пока Догоняющий Ветер любезно приветствовал Ночной Свет, Юйвэнь Сюн снял с ее спины потерявшую сознание девушку. Он убрал черные волосы, скрывавшие прекрасное лицо, и внимательно всмотрелся в его черты. Тут ему словно дыхание перехватило – разве это не третья барышня рода Мужун, разве это не Мужун Цзялянь, по которой так тоскует его сердце?

В тот вечер на пиру в честь юбилея ее отца он влюбился в нее с первого взгляда и, воспользовавшись храбростью, дарованной опьянением, отправил в поместье Мужун подарки, чтобы посвататься к ней. Однако добрых новостей он не дождался, лишь узнал, что Мужун Синю было пожаловано отравленное вино, вся его семья была сослана в приграничные земли Шу, а младшая дочь Цзялянь пропала без вести.

Юйвэнь Сюн почувствовал, что дело тут неладно. Неужели эта девушка обратилась в бега?

Он поспешно вернулся с двумя лошадьми на то место, где недавно спал. В его руках лежало практически невесомое тело красавицы, и Юйвэнь Сюн от волнения совсем растерялся. В памяти всплыла легкая бирюзовая ткань, в которую она была облачена в тот вечер, когда, склонив голову, играла на цине в безмолвном павильоне в саду. Ее лицо то хмурилось, то озарялось улыбкой, но оставалось неизменно прелестным, очаровательным и таким недосягаемым. А сейчас она подобна несчастной небожительнице, сосланной в мир людей: губы пересохли, побелели и потрескались, кожа обеих рук стерта поводьями и пошла волдырями, одежда разорвана ветками, частично обнажая тело, и сама девушка лежала без сознания.

Юйвэнь Сюн снял свою верхнюю одежду из расшитого атласа и, постелив ее на земле, уложил Цзялянь сверху. Затем он подкинул хвороста в костер, оторвал полу своего одеяния и, смочив ткань в реке, увлажнил пересохшие губы девушки, стер с ее лица следы грязи. Он был невероятно взбудоражен, сердце билось так, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди, но движения рук оставались мягкими и нежными.

Цзялянь наконец-то открыла глаза. Поняв, что лежит в объятиях незнакомого грозного мужчины, она в ужасе забилась, стараясь подняться, но из-за слабости во всем теле только и смогла что с трудом выговорить:

– Ты, ты… ты кто?

– Я? Я старший сын дома Юйвэнь, Юйвэнь Сюн, – оказавшись лицом к лицу с девушкой, которая так ему понравилась, обычно дерзкий Юйвэнь Сюн запнулся от смущения.

Увидев, что Цзялянь пришла в себя, он стал еще внимательней. Он помог ей приподняться и облокотиться на ствол дерева, а сам встал на колени подле нее.

– Юйвэнь, дом Юйвэнь, старший сын? Юйвэнь Сюн? – Цзялянь повторила его слова, имя казалось ей знакомым.

Спасаясь бегством, она была в дороге несколько дней подряд. Измученная жаждой, голодом и страхом, она в панике забрела на Дахэйшань и уже не могла найти дороги назад, думала, что в этом горном лабиринте и умрет.

– Вот, поешь для начала немного.

Юйвэнь Сюн снял с себя разноцветный шелковый головной убор, достал взятое с собой сушеное мясо и воду. Цзялянь так обессилела от голода, что отбросила все приличия и вцепилась зубами в мясо, безудержно глотала чистую воду.

– Я хочу вернуться домой к батюшке и матушке. Ты… ты поможешь мне выбраться из этого лабиринта? – жалостливо попросила его Цзялянь, частично утолив голод.

– Вернуться домой? В поместье Мужун? – Юйвэнь Сюн не знал, что ответить.

Величественное поместье Мужун и его владельцы Мужун Синь и Цуй Минчжу сгорели дотла в пламени пожара, вместе с ними погиб и их славный род. В Дундучэне больше не было поместья Мужун, но Юйвэнь Сюн не осмелился сказать правду, она была слишком жестокой. Но если не сказать правду, то как же ответить ей?

– Все верно, мой батюшка известен как Красавец Мужун, а ты раньше бывал у нас дома? – Цзялянь вдруг вцепилась в его руку и потрясла, словно хватаясь за спасительную соломинку.

– Кхм, да, я… я был на дне рождения твоего отца, – Юйвэнь Сюн смутился.

В тот вечер он напился и вел себя неподобающе: громко рукоплескал игре Цзялянь на пипа, как сумасшедший вопил от восторга, да еще и при таком количестве людей горделиво заявил, что собирается взять Цзялянь в жены. Все закончилось тем, что присутствующие его на смех подняли.

– Я… я вспомнила тебя.

Цзялянь смущенно улыбнулась. Прямо перед отъездом матушка сказала, что молодой господин Юйвэнь сватался к ней, даже подарки прислал. Так вот он какой, получается?

– Ох, прошу прощения за мою бестактность, барышня Мужун. – Юйвэнь Сюн поднялся и по всем правилам поклонился ей.

– Нет, нет, что вы, господин Юйвэнь!

Цзялянь хотела встать и ответить ему на приветствие, но тут осознала, что вся одежда на ней изорвана. Поспешно прикрыв себя руками, Цзялянь сконфуженно села обратно, ей было очень неловко. Увидев это, Юйвэнь Сюн почувствовал, как кошки на сердце заскребли. Он поднял с земли парчовую накидку, отряхнул ее от пыли и двумя руками преподнес девушке.

– Барышня Мужун, если не брезгуете, воспользуйтесь пока моей одеждой. Ночь уже поздняя, а на улице холодно.

– Спасибо, господин Юйвэнь.

Голос Цзялянь прозвучал тонко и почти неслышно, как писк комара. Взяв из его рук накидку, она завернулась в нее. Другого выхода нет, прикрыть наготу было необходимо.

– Барышня Мужун, как же вы попали в такую неурядицу? – Увидев девушку в своей одежде, Юйвэнь Сюн неожиданно почувствовал неописуемую радость, будто сам обнял ее.

– Это… это не имеет значения. Сделайте мне одолжение, господин Юйвэнь, отвезите меня завтра на рассвете домой, хорошо?

Цзялянь вспомнила скандальную правду о своей наставнице Ли Босян и, не желая обсуждать это, сменила тему разговора. В эту минуту ей хотелось одного – вернуться домой, вернуться к родителям.

– Я не вправе отказать вам в просьбе. Отдохните пока, госпожа Мужун, нам завтра утром еще искать обратную дорогу. – Видя мучительное выражение на ее лице и понимая, что девушка хранит в душе какую-то боль, Юйвэнь Сюн не посмел усилить ее страдания.

Луна скрылась за горизонтом. Ночной Свет и Догоняющий Ветер ускользнули на другой берег речки и мирно паслись там. Цзялянь заботливо попросила Юйвэнь Сюна поскорее лечь отдохнуть. Тот встал и пошел к реке, где снова собрал большую охапку веток. Вернувшись, он сел на корточки у костра, подкинул хвороста, отчего огонь разгорелся еще ярче, освещая весь берег.

– Нет, вы спите, а мне нужно оберегать вас. Если огонь погаснет, из кустов выскочит хищник и проглотит вас, как же я тогда оправдаю ваше доверие? – полушутливо припугнул ее Юйвэнь Сюн.

– Вздор, я за все эти дни ни на одного хищника не наткнулась. Я думаю, что Ночной Свет просто очень умная, раз привезла меня на эти крутые горные склоны с гротами, сюда люди не осмеливаются приходить. И все-таки спасибо вам. – Цзялянь покраснела от смущения: за всю жизнь никто ни разу не говорил ей, что намерен оберегать ее.

– Мужчины для того и рождаются, чтобы защищать женщин. И вас, разумеется, тоже.

Свет костра озарил багровым пламенем лицо Юйвэнь Сюна, его от рождения густые брови, большие глаза, высокий нос и широкий рот. В одном ухе у него покачивалась золотая серьга, подчеркивая дерзость и отвагу этого чужеземца.

Услышав его слова, Цзялянь еще сильнее смутилась, опустила голову и прикинулась спящей. На том пиру и у нее к нему возникли чувства.

– Тут нет вина и музыки, ну так я исполню для младшей госпожи танец с мечом!

Юйвэнь Сюна осенила идея – перед симпатичной ему девушкой нужно показать себя во всей красе. Он свистом подозвал Догоняющего Ветер, запрыгнул ему на спину и с мечом в руках промчался вдоль берега туда-обратно. Вспыхнул холодный голубой свет – крутясь, меч взмыл высоко в небо, подлетев на несколько чжанов[57]. Он сверкал подобно вспышкам молнии! Закончив представление, Юйвэнь Сюн взял в руки ножны и, воздев их к небу, слез с коня перед Цзялянь.

– Потрясающе, просто великолепно! Господин Юйвэнь, вы непревзойденно владеете военным искусством и непременно принесете великую пользу нашей стране! – Цзялянь в восторге захлопала в ладоши, ее глаза наполнились радостью и восхищением.

– Без этого никуда! Миссия моего поколения рода Юйвэнь – оберегать наше государство, а мой отец – первый воин нашего времени. Ну ладно, будет нам. Барышня Мужун, теперь вы можете спать спокойно.

Получив похвалу от любимой девушки, Юйвэнь Сюн несказанно обрадовался. Про себя он решил отвезти Цзялянь на следующее утро к «беспристрастному стражу Будды», чтобы временно устроить ее в его поместье. Через какое-то время он снова посватается к ней, а учитывая статус его семьи, ни «страж Будды», ни старшая сестра Цзялянь не будут против. Так он наконец добьется своего и не столкнется более с насмешками.

Обдумывая все это, он украдкой смотрел на Цзялянь. Она лежала, откинувшись на дерево, и казалась такой хрупкой, красивой, беспомощной и легкой – ей просто необходим кто-то, кто будет ее оберегать. И он с благодарностью возьмет на себя эту задачу.

Искрящиеся на горизонте звезды постепенно скрылись за облаками, ночь шаг за шагом отступала с горы Дахэйшань. Не в силах больше бороться с усталостью, Юйвэнь Сюн прилег и заснул, не заметив, как небо на востоке посветлело.

Глава 12

Цуй Вэньтин: девушка, играющая на пипа

Склонившись над столом в Абрикосовой Башне, Цуй Вэньтин сосредоточенно рисовал. Он был от природы почтителен к родителям, трудолюбив и прилежен в учебе, добр к низшим по статусу и уважителен к традициям и церемониям. В нем было много женского – белая кожа лица, начитанность, вежливость, а еще он обожал цветы абрикоса и потому высадил вокруг своего жилища множество абрикосовых деревьев. Абрикосовая Башня была его укромным уголком.

Цуй Вэньтин так погрузился в рисование, что не заметил, как в комнату вошел его отец Цуй Жусу. Встав за спиной сына, он вытянул вперед меч и острием проткнул фигуру служанки, только намеченную юношей на бумаге.

– Ах ты неуч в шелковых штанах, когда же ты уже прекратишь? – глухим голосом прикрикнул он на сына, подумав, что тот рисует непристойные картины придворной жизни, и схватил бумагу, намереваясь разорвать ее в клочья.

– Батюшка, это какое-то недоразумение! Я лишь упражнялся в рисовании! – Застигнутый врасплох, Цуй Вэньтин повернулся к отцу и попытался объясниться.

– Дай сюда! Ты еще дерзить вздумал? Какое неуважение к старшим! Все книги, что ли, прочитал уже, время свободное появилось? – Столкнувшись с упрямым сопротивлением сына, Цуй Жусу внезапно пришел в ярость.

– Слушаюсь, отец!

Увидев гнев родителя, Цуй Вэньтин склонил голову и скрепя сердце двумя руками передал ему неоконченную работу. После того как несчастье постигло дом Мужун, отец стал невероятно раздражительным и вспыльчивым.

– На колени! Каков девиз Повелителей Хэнани? – с каменным лицом обратился Цуй Жусу к сыну.

Он поспешно разорвал бумагу на мелкие кусочки, и теперь они кружились в воздухе, плавно покачиваясь, будто хлопья снега.

– Мудрость и величие, – четко ответил Цуй Вэньтин, плюхнувшись на колени и еле сдерживая негодование.

– Ну так не забывай о мудрости и величии. Вэньтин, я скоро отправляюсь на далекую границу защищать Бэйцзян от врагов и беру с собой твоего старшего брата, чтобы он познал боевые искусства на деле. Ты же останешься на страже нашего рода, это большая ответственность, а потому ты никак не можешь вести себя как избалованный маленький ребенок из богатой семьи.

– Отец, это несправедливо, почему вы не берете меня с собой? – Цуй Вэньтин давно мечтал покинуть столицу, которая напоминала ему тюрьму, и отправиться во внешний мир, полный тайн и загадок.

– Тебя? Тебе всего шестнадцать, да к тому же разве ты сильнее своего старшего брата, лучше, чем он, владеешь боевыми искусствами или стрельбой из лука? Ты что, думаешь, мы отправляемся туда отдыхать и охотиться? Мы сражаться едем, наши жизни на кону будут! – фыркнул в ответ Цуй Жусу.

Он тоже служил в подчинении Мужун Синя, и вся эта ситуация с провалившимся переворотом свалилась на него как снег на голову. Он страшно боялся, что его величество решит досконально во всем разобраться и подвергнет его наказанию. К счастью, все обошлось тем, что его отправляют с войском на границу, чтобы дать отпор неприятелям и вернуть в столицу матушку и тетушку государя. Вместе с ним поедет еще один сановник – «Бог войны» Юйвэнь Цзэ и его старший сын Юйвэнь Сюн, обладающий отличными боевыми навыками. Так что есть шанс, что это задание будет успешно выполнено.

– Хорошо, слушаюсь. – Цуй Вэньтин не хотел вступать с отцом в спор, а потому почтительно склонил голову, подчиняясь ему.

Отец всегда читал нотации, прежде чем выйти из его комнаты.

– Крепко запомни. Я запрещаю тебе общаться с непорядочными людьми, особенно с этим монахом Цяньмином. Я также запрещаю тебе гулять и пьянствовать, искать непристойных удовольствий. Как следует учись, обучайся боевым искусствам и следи за домом, – с каменным лицом напутствовал Цуй Жусу.

Договорив, он успокоился и ушел.

– Красавицы и вино – вот две главные радости мужчины! «Я запрещаю», куда это годится, а как же веселье? – сплюнул Цуй Саньцзинь, слуга Цуй Вэньтина, заступаясь за хозяина и поднимая с пола клочки бумаги.

– Все так хорошо, жаль, что наставник Цяньмин не рядом, скучно без него. – Цуй Вэньтин вытянул шею и, увидав, что отец оседлал лошадь и уехал, расстелил новый лист бумаги и снова принялся за рисование.

– Это точно! Только договорился о встрече с наставником Цяньмином на послезавтра – вино, мясо и стихи, неужели теперь придется нарушить обещание?

Цуй Санцзинь был усердным и внимательным слугой: закончив подметать пол, он быстро сбегал вниз и принес чай.

– Нет, обещание нарушить нельзя, – подумав, ответил Цуй Вэньтин, отложил кисть и отпил глоток горячего чая.

Наставник Цяньмин с детства рос в монастыре. Он был одарен от природы: основы буддийского учения, декламация стихов и каллиграфия – во всем он был хорош. К тому же он обладал живым характером и не ограничивал себя мелочными запретами монастырской жизни, а потому легко сошелся с Цуй Вэньтином – с первой встречи они стали близкими друзьями.

Втроем они напивались и веселились без удержу: Юйвэнь Сюн закатывал рукава, брал в руки меч и начинал демонстрировать свои навыки, Цуй Вэньтин парой взмахов кисти выводил иероглифы, а Цяньмин декламировал молитвы и священные гимны. За это в народе их в шутку называли «три столичных таланта».

В назначенный день, когда пришло время зажигать фонари, Цуй Вэньтин, Юйвэнь Сюн и Цяньмин втроем пришли в публичный дом Хуаньцайгэ, где заняли отдельную, роскошно убранную комнату.

– Зачем ты привел нас сюда? – Цуй Вэньтин убрал платок, закрывавший нижнюю половину лица, и занял свое место, нахмурившись.

Он был недоволен, что Юйвэнь Сюн так неподобающе все спланировал. Цяньмин – монах, удалившийся от мирской суеты, а он взял и внаглую притащил его в это царство разврата, уму непостижимо! Ему самому отец не позволял приходить в подобные места, что ж, он зараз нарушил два запрета.

Цуй Саньцзинь со знанием дела закрыл одно за другим окна и двери, оградив их от безудержного хохота девушек и скрипучего пения.

– Ты хотел выпить вина, поесть мяса и почитать стихи, ну так Хуаньцайгэ как нельзя лучше подходит для этого! Разве не так, наставник Цяньмин? – озорно усмехнувшись, ответил Юйвэнь Сюн.

– Возможно, наш благородный друг полон сомнений, не прислушивается к мудрости Будды, а потому, увидев это место, принял его за царство порока! – как обычно отшутился Цяньмин.

На улице похолодало, а потому он был одет в шапку из неокрашенной ткани и темно-желтый халат, а в руках держал складной веер из слоновой кости. Случайный человек, взглянув на него, легко принял бы его за молодого и незаурядного сына обычного чиновника.

– Вот это я понимаю – человек с большими способностями и талантами легко уживается с новой обстановкой! Здесь говядину тушеную готовят – нигде больше такой не попробуешь. А еще тут подают первосортное вино лихуачунь, оно просто великолепно – можно так напиться, что имя свое позабудешь!

Юйвэнь Сюн был в приподнятом настроении. Хлопком в ладоши он подозвал невероятно очаровательную девушку, с которой был хорошо знаком, и заказал несколько кувшинов лихуачунь и множество закусок к вину.

– Братец Юйвэнь так радостен, наверняка скоро должно случиться что-то хорошее.

Цяньмин бесцеремонно устроился на стуле, скрестив ноги. Взяв горячую и еще дымящуюся лепешку, он нарезал ее кинжалом и принялся тщательно жевать.

– Что-то хорошее? Я должен был еще вчера с отцом выступить в поход против восточных варваров, но ради сегодняшней пирушки я ему с три короба наврал, чтобы прийти сюда развлечься. А уже завтра придется пришпорить коня, чтобы нагнать их. – Юйвэнь Сюн неохотно согласился, что дела неплохи.

– Когда вернешься из этого восточного военного похода, то наверняка будешь окружен ореолом славы. Кроме того, тебя ждет успех в отношениях с женщинами. – Цяньмин слегка прищурил глаза, сделав вид, будто гадает, тон его речи не допускал возражений.

– Отлично, доверяюсь добрым пожеланиям наставника! Поднять чарки, наполнить их вином и не сметь прекращать пить!

Юйвэнь Сюн самодовольно засучил рукава, обнажив крепкие мускулистые руки с сине-зеленой татуировкой в виде расправившей крылья птицы, собирающейся взлететь. Он взял обеими руками кувшин с вином, запрокинул голову и выпил его залпом. Цуй Вэньтин и Цяньмин, не желая отставать, тоже взяли по кувшину и зараз осушили их. Все трое были примерно одного возраста, а умением выпить превосходили многих. Когда подали тушеное мясо, Цяньмин поставил полное блюдо перед собой, насадил куски мяса на кинжал и стал заглатывать их один за другим. Его разнузданное поведение вызвало одобрение у сотрапезников. Заполнив вином половину желудка, Цуй Вэньтин взял платок, вытер жир и масло и попросил Цяньмина сделать паузу – настало время читать стихи.

– А как же мне, грубому мужику, развеселиться? Нет, тут не обойтись без красавицы – чтобы пела и настроение поднимала. – Юйвэнь Сюн уже был сильно пьян.

Цуй Саньцзинь открыл дверь, из соседней комнаты донеслись звуки пипа. Услыхав их, Цуй Вэньтин и Юйвэнь Сюн в один голос закричали:

– Позвать сюда ту, что там играет!

– Ха-ха-ха, вам так по нраву инструмент или та, что на нем играет? – передразнил их Цяньмин, от смеха разбрызгав все вино по стене.

Вопреки обыкновению, Юйвэнь Сюн поднял винный кувшин и закрыл им лицо, Цуй Вэньтин тоже смущенно притих. Девушка, игравшая на пипа, – это Мужун Цзялянь. В тот вечер на пиру у Мужун Синя ее игра затронула и Цуй Вэньтина, зародив в его душе чувства.

– Приветствуем молодых господ. Какую мелодию вы бы хотели послушать? – Две девушки, сложив руки, поклонились трем друзьям.

Одна из них была еще подростком и держала пипа обеими руками, прикрыв половину лица. Другая была чуть старше, с нежными чертами, но одета она была в ветхие обноски.

– Выберите сами любую хорошо знакомую песенку, да и хватит.

Глаза Юйвэнь Сюна слипались от выпитого алкоголя, он вытащил горстку мелких серебряных монет и кинул их на стол. Цуй Вэньтин тоже нащупал в кармане несколько монет и положил их сверху. Девушка присела, умело ударила по струнам, девочка встала рядом с ней и запела:

Ивовые ветви сплелись точно сеть,

Все вокруг зелено, куда взор не кинь.

И кричат вороны словно вперебой,

Холод обвевает, спорит он с весной,

Только дождь утих, но ветер еще злой.

Увидал я ласточку и у ней спросил:

«Ой, скажи мне, милая, где же путь твой был?

Пролетала ли у вод ты изумрудных?

Не видала ли у вод ты тех моста?

Может, у моста стоит еще домишко,

Девушка-красавица сидит в нем, ждет меня?»

Думаю-гадаю, как у окна томится,

А рядом с ней пылится забытая пипа.

– Слишком уж тоскливо, такое долго не захочешь слушать. – Махнув рукой, Цяньмин прервал музыку на середине, вытащил все серебро, что было при нем, и высыпал в руки певшей девочки. – Бедняжка, так молода, а уже вынуждена скитаться по свету в поисках средств к существованию. Как твое имя? Откуда вы пришли?

– Отвечаю господину. Моя фамилия Сагон, а зовут Пуюй, я родом из Срединных равнин. – Глаза девочки по имени Сагон Пуюй сверкали, весь ее облик излучал очаровательную наивность, держалась она непринужденно.

– Что такое? Неужто наставника Цяньмина заволновали мирские дела? Лучше пускай выпьет с нами. – Юйвэнь Сюн охватил азарт.

Он поднял кувшин вина, наполнил до краев пустовавшую пиалу и передал ее Сагон Пуюй, явно замышляя недоброе.

– Наставник Цяньмин всего лишь пожалел ее, а ты просто вздор несешь! – Цуй Вэньтин был уже навеселе.

Игравшая на пипа девушка показалась ему удивительно похожей на Мужун Цзялянь, что-то знакомое увидел он в форме ее бровей.

– Продолжайте играть. Раз уж начали, нужно закончить. – Цуй Вэньтин отмахнулся от наваждения.

Тоска моя безмерна, по ком так хмурюсь я?

Стою, объятый ветром, а слезы, как дождя

Капли, капают одна за другой,

Их туманы унесут рекой на восток.

Та весна и те беспечные дни

Навсегда в моей души глубине,

Но томленьям нет моим конца,

Что ж, видать, судьба такова.

Ложусь один, и вот уж сон глубок,

Вдруг сквозь него я слышу птицы голосок.

Очнувшись, понимаю, что сил не дал мне сон,

А за окном все так же горит заката свет,

И бережно ласкает цветы на горке он.

Плач инструмента прервался. Лицо Цяньмина все больше синело по мере того, как он пил. Сагон Пуюй вытащила из-за пазухи сунсюань[58], круглый и блестящий, как куриное яйцо, и завела мелодию. Создаваемая ею музыка звучала так таинственно, так скорбно и так печально, что казалось, будто время застыло.

Цуй Вэньтин разбирался в музыке, а потому знал, что сунсюань – это музыка осени, мелодия седьмого лунного месяца. Сам инструмент обладает плоским дном и шестью отверстиями – по числу воды[59]. Его центр полый, а верхушка заострена, повторяя форму пламени костра. Таким образом, сунсюань – это инструмент, созданный благодаря слиянию воды и огня, а издаваемые им звуки также образуются за счет гармонии этих стихий. Из больших отверстий исходят серьезные и возвышенные звуки, а из малых – легкие и звонкие, таким образом и создается гармония мелодий.

– Пуюй, ты и правда настоящий неограненный алмаз![60] Пусть даже ты и вызываешь во мне мирские желания, так что с того? Как жаль, что я не умею играть на флейте чи – из нас бы мог получиться прекрасный дуэт. – Цяньмин взял тонкие руки Сагон Пуюй и с нежностью поведал ей, что было у него на душе.

– В старых стихах сказано: «Наставляя люд простой, Небеса на флейте чи и на сунсюань играют». Имеется в виду, что люди и всевышнее Небо, которое нас направляет, живут в такой же гармонии, как звуки сунсюаня и флейты чи. Наставник Цяньмин, по всей видимости, отказался от обета.

Услышав пьяный вздор друга, Цуй Вэньтин ни капли не удивился. На пути познания учения Будды невозможно неизменно соблюдать все обеты воздержания. Его собственные мысли кружились вокруг Мужун Цзялянь: инструмент тот же, а вот исполнительница совсем другая.

– Братец Вэньтин, а я погляжу, тебя взволновала музыка. – Цяньмин натянуто улыбнулся: он прекрасно понимал человеческую природу мирян.

– Да его музыкантша взволновала! – невнятно пробормотал изрядно подвыпивший Юйвэнь Сюн, было непонятно, говорит он искренне или нет.

– Если мужчин не волнуют женщины, то их волнуют власть и богатство, а большинство женщин беспокоится только о чувствах и мужчинах. Эх вы, смотрите не потеряйте голову от влюбленностей, – нравоучительно заявил Цяньмин, потягивая вино.

– Такого точно не будет! – снова единогласно запротестовали Юйвэнь Сюн и Цуй Вэньтин.

– Почему же не будет? Любовные связи между мужчинами и женщинами в нашем суетном мире к чему только не приводят. Вы если в одну и ту же музыкантшу, на пипа играющую, не влюбитесь, уже замечательно будет. – Цяньмин, как всегда, играл словами.

Цуй Вэньтину в лицо ударил жар, он закашлялся, чтобы скрыть смущение. Юйвэнь Сюн же, услышав слова монаха, взял в каждую руку по кувшину с вином, поставил себе под ноги и задиристо заявил:

– Цуй Вэньтин! Она моя, даже и не пытайся отнять ее!

Это был открытый вызов мужскому достоинству Цуй Вэньтина. Тот сел на корточки, молча поднял один из кувшинов и опрокинул крепкое содержимое себе в горло. Это был его ответ Юйвэнь Сюну.

– Чьей она будет женщиной – не вам решать, тут только ее судьба может распорядиться. А вот рушить братскую дружбу ради какой-то женщины ну просто никуда не годится! – бросил Цяньмин, обмахиваясь веером, чем слегка разрядил обстановку.

– Она может принадлежать только Богу войны! Она моя!

Тяжело дыша и потрясая кулаками, Юйвэнь Сюн вдребезги разбил винный кувшин и стремительно выбежал из комнаты, унося с собой шлейф винного аромата.

– Дело дрянь, – незаметно вздохнул Цуй Вэньтин.

Юйвэнь Сюн решил, что он его соперник в любви, готовый променять дружбу на женщину! Горько усмехнувшись, он пригубил вино.

– Вэньтин, как вы умудрились вдвоем в одну девушку влюбиться? Это отнюдь не добрый знак, – заметил Цяньмин, нахмурив брови.

– Видимо, это наказание за грехи прошлой жизни. Я не так храбр, как он. Юйвэнь Сюн уже и подарки сговорные отправил, а я так ничего и не сделал. – На этот раз было затронуто его мужское достоинство, а потому уже думавший сдаться Цуй Вэньтин вновь не захотел смириться.

– Боюсь, это только фантазии, сплошные воздушные замки, которые ни к чему не приведут.

– Ты о Юйвэнь Сюне говоришь или обо мне?

– Это к вам обоим относится. Любовь между людьми – сама по себе одна сплошная фантазия, сплошные воздушные замки. – Цяньмин сложил веер и закрыл глаза, смакуя чистое вино.

Цуй Вэньтин погрузился в раздумья. От былого веселья не осталось и следа.

Глава 13

Мужун Цзялянь: императорский двор

Мужун Цзялянь сидела перед овальным бронзовым зеркалом, украшенным резьбой в виде облаков и вставками из черного дерева. В горле у нее стоял ком, она не могла ни слова сказать, ни заплакать. Обстановка в комнате, посуда – все как дома. Старшая сестра специально постаралась убрать ее спальню таким образом. Цзялянь понимала, что за подобным усердием скрываются истинные мотивы Цзялань, а потому эта забота ни капли не тронула ее.

В вазе перед зеркалом стояли цветы хосты. Цзялянь вытащила один цветок и с ожесточением принялась рвать его лепестки, еле слышно плача.

– Ну почему все так? Почему все так сложилось?

За какие-то пару дней ее мир перевернулся с ног на голову: родители погибли, матушка уже никогда ее не приласкает, батюшка уже никогда не полюбуется ею. И самое странное – красавица-наставница оказалась мужчиной! Она думала, что погостит пару дней у старшей сестры в ожидании сватовства Юйвэнь Сюна и тогда обретет счастье и покой. А Цзялань хочет, чтобы она вошла во дворец императора! Но ведь Цзялянь только ради того и решилась на все лишения и тяготы, только затем и отправилась в горы Куньлунь, чтобы избежать этого, а вернувшись, снова попала в ловушку судьбы.

Если бы матушка еще была жива, она бы ни за что не позволила старшей сестре так поступить. Но матушки больше нет.

– Что же мне делать? Что мне делать?

Вместе с лепестками разрывалось на куски и сердце Цзялянь. Она рухнула на кровать и вцепилась зубами в покрывало, чтобы подавить рыдания.

– Сестренка, открой дверь, сестренка, – из-за двери раздался размеренный голос Цзялань.

Цзялянь накрепко заперлась, не желая, чтобы ее беспокоили. Но старшая сестра – ее единственная опора, единственный родной человек. Она не могла отказать ей. Цзялянь подошла к зеркалу, чтобы поправить макияж, напудрила лицо до снежной белизны и отперла дверь. Цзялань взглянула на разорванные лепестки, покрывавшие пол, взяла из рук Чжаоюнь поднос и распорядилась:

– Принеси королевские лилии из моей комнаты. Наступил день великой радости – свадьба младшей сестры, а эти цветы символизируют веселое настроение и исполнение желаемого. И захвати ту статуэтку Будды.

– Сестрица, я не хочу во дворец, позволь мне остаться. – Печальная Цзялянь умоляюще посмотрела на сестру снизу вверх – Цзялань была на полголовы выше ее.

– Выпей сначала миндального молока. Ты точь-в-точь как матушка, тоже обожаешь эту приторную сладость.

Цзялань не обратила внимания на слова младшей сестры, сунула ей в руки пиалу с молоком, а сама села на высокий стул у туалетного столика, поглаживая рукой живот. Она была беременна, а потому не могла много двигаться.

– Сестрица, ты же прекрасно знаешь, что матушка была против того, чтобы я вошла в гарем его величества, так почему ты противишься ее желанию? – Цзялянь вздернула голову и в отчаянии швырнула пиалу на пол.

Белоснежные брызги миндального молока разлетелись во все стороны. Его легкий запах наполнил комнату, подчеркивая напряженную атмосферу.

– Не забывай, что мы с тобой – потомки рода Мужун, но ныне знамя нашей семьи уже не развевается в Дундучэне, в этом городе больше не осталось людей, кто бы мог продолжить наш род! Матушка поступила как любая замужняя женщина, а батюшка повелел мне – я должна восстановить честь семьи Мужун!

Цзялянь никогда не видела старшую сестру такой суровой и стойкой перед лицом горя. Однако себя она считала простой слабой девушкой, единственная опора которой будет в супружестве.

– Я не справлюсь, сестрица. Я не обладаю твоими талантами и смекалкой, я не способна на твои решительные и хитрые уловки. Я не хочу во дворец, не хочу погибнуть без причины, как старшая сестра. Я не хочу всего этого! Я хочу выйти замуж, хочу стать матерью и растить своих детей, хочу во всем следовать за своим мужем – только такой жизни я желаю!

– Ты не забывай, сестренка: раз уж в этой жизни ты родилась в семействе Мужун, то обязана исполнять долг нашего рода. Ты, я – мы обе девушки не из обычной семьи. Где это видано, чтобы богатство и легкая жизнь доставались просто так? – в сердцах высказала Мужун Цзялань свое негодование.

Слова сестры до ужаса напугали Цзялянь.

– Именно поэтому ты и должна войти во дворец! Ты мудрее нашей старшей сестры, более одарена, чем она. Ты сможешь стать императрицей и восстановить наше поместье, снова водрузить знамя рода Мужун в Дундучэне.

Услышав эти слова сестры, Цзялянь смягчилась и прекратила спор. Видимо, и правда нет иного выхода, ей одна дорога – во дворец. Она может только безропотно подчиниться.

Какое-то время сестры молчали. Цзялянь подняла голову и выглянула в окно. Небо над Дундучэном было лазурным и безоблачным, таким же чистым и одиноким, как она сама. Цзялянь не выдержала и разрыдалась. Оказавшись во дворце, она останется совсем одна. Но как бы ни было темно и страшно, пусть на коленях, но ей придется пройти этот путь.

Цзялань притянула ее к зеркалу, достала сапфировый гребень и принялась расчесывать темные волосы сестры.

– Батюшка, матушка, младшая сестренка выходит замуж, она будет женой самого могущественного мужчины в Поднебесной. Спите спокойно, я смогу вместо вас позаботиться о ней.

Цзялянь словно оцепенела и не сопротивлялась действиям сестры.

Слуги очистили пол от лепестков. Чжаоюнь принесла украшенную шкатулку со статуэткой Будды, а затем поставила в вазу из белого фарфора на алтаре королевские лилии цвета яшмы. Комната вмиг наполнилась их ароматом, будто и вправду знаменуя приближение радостного события.

Когда Цзялянь увидела статуэтку Будды, ее сердце упало в пропасть. Это же подарок от Юйвэнь Сюна, который он преподнес во время сватовства. А теперь ей придется нарушить данное ему слово, отказаться от взаимных чувств.

– Я знаю, о чем ты кручинишься, а потому отдаю тебе эту вещь на память. Твоя судьба – стать императрицей, а ему просто не повезло, так что винить тут некого, – спокойно сказала Цзялань, вздохнув.

Она совершенно забыла, как они с мужем были благодарны Юйвэнь Сюну, когда тот привез ее младшую сестру, потрепанную невзгодами, в поместье На.

А Цзялянь помнила.

– Сестренка, не злись на меня, не обвиняй в жестокости. Если ты не войдешь во дворец, то, боюсь, мне, моему мужу, да и всей нашей семье не сносить головы.

Цзялянь не нашла что возразить на эти мягкие слова сестры. Она вспомнила ее мужа, его холодное беспристрастное лицо, вспомнила главнокомандующего На Цинчжао и его сверкающие глаза – даже такие сильные люди, как они, послушно подчиняются его величеству. Страшно представить, как трудна и опасна будет жизнь во дворце. Подумав об этом, Цзялянь покрылась холодным потом и, съежившись от страха, печально вздохнула:

– Почему же отец не отправил тебя во дворец, а послал на верную смерть меня – наивную дурочку? – Очевидно, она была раздосадована и зла.

– Батюшка во всех своих поступках исходил из собственных скрытых горестей, – жестко ответила Цзялань.

– Хорошо, я принимаю свою судьбу.

Будучи дочерью рода Мужун, Цзялянь понимала, что ее предназначение – самопожертвование во имя семьи. Даже если придется пройти сквозь огонь и потерять того, кого любишь, отказаться от долга нельзя. Осознав это, девочка от безысходности не смогла даже слезинки выдавить.

– Сестренка, не стоит так убиваться. Гарем его величества не так страшен. Будешь бояться – и впрямь будет тяжело, а не будешь – так точно со всем справишься. – Цзялань обняла сестру и попыталась подбодрить ее, как сделал бы это отец.

– Что ж, старшая сестра умерла, так чего мне бояться! – Этими словами Цзялянь решительно приняла свое безвыходное положение.

Цзялань только крепче сжала сестру в объятиях, в уголках ее глаз блеснули слезы.

– Сестрица, я оставила пипа в горах Куньлунь, в садах Сюаньпу. А мне нужен хороший инструмент. – Цзялянь стало неловко, и она утерла сестре слезы и резко сменила тему, заговорив о потерянной пипа.

– Какая же ты невнимательная! А что твоя наставница? Что ж, мы не успеем съездить в горы Куньлунь, так что просто купим тебе завтра новую. И вообще – все тебе купим, что нужно. – Морщинки между бровями Цзялань разгладились, она успокоилась и поднялась со стула, намереваясь уходить.

– Тогда завтра я смогу сама пойти выбрать? – Выдвинув требование, Цзялянь закусила губу.

– Конечно. Но я буду сопровождать тебя, а то вдруг ты сговоришься со своим возлюбленным и вы вместе сбежите. Я не готова брать на себя такую ответственность, – со смехом ответила Цзялань.

Подшучивать друг над другом в приподнятом настроении – как давно сестры были лишены этого удовольствия!

– Сбегу с любимым? Как же я вырвусь из ваших с зятем рук? – Цзялянь огляделась, чувствуя себя опутанной веревками.

– Сестренка, а вы с молодым господином Юйвэнем ничего неподобающего не делали? – спросила Цзялань, резко вспомнив о более важном обстоятельстве.

– Да что ты такое говоришь! – Цзялянь залилась краской стыда: сестра уж слишком несправедлива.

– Молодой господин Юйвэнь полон сил и энергии, а ты кроткая и покладистая. Когда мужчина и женщина остаются наедине за пределами городских стен, это часто приводит к инцидентам.

Поняв, что сестра подозревает ее в прелюбодеянии, Цзялянь вышла из себя. Она гневно засучила рукав платья, демонстрируя сестре «отметину геккона»[61].

– Все-таки молодой господин Юйвэнь благородный юноша, раз не воспользовался твоим затруднительным положением. – Цзялань со смехом одернула рукав сестры, прикрывая красную точку. Она серьезно относилась к этому вопросу.

– Разве это не из-за его близкого знакомства с зятем? – раздраженно спросила Цзялянь.

– Их дружба тут ни при чем. Он дерзкий юноша, если бы он и вправду захотел разделить с тобой ложе, его бы ничто не остановило, и тогда ты бы никуда от него не делась. А раз он так не поступил, значит, у него к тебе действительно серьезные чувства, он надеялся по-хорошему, с соблюдением всех правил и приличий взять тебя в жены, – предположила наученная опытом Цзялань, прибирая волосы на висках сестры.

– Что проку от этого? Все равно я отправляюсь во дворец, я подвела его. – Цзялянь с трудом сдерживала скорбь.

Как она может злиться на решение старшей сестры? Уже если на кого и пенять, так на судьбу, которая позволила ей родиться не в том месте.

– Чья вина, что не он император? Судьба его такова, – веско произнесла Цзялань голосом, не допускающим пререканий, подчеркивая, что единственная дорога для ее сестренки – во дворец, и никто не может встать на этом пути.

В ночи Цзялянь разбудил скрежет оторванной от крыши черепицы. Не успела она открыть рот и позвать на помощь, как перед ее кроватью возник темный силуэт. Серьга в ухе Юйвэнь Сюна слегка покачивалась в лунном свете. Невероятно обрадовавшись, Цзялянь отдернула покрывало и обеими руками обняла его.

– Цзялянь, милая, я должен отправиться с отцом в поход на восток. Дождись меня, я вернусь и сосватаю тебя, – прошептал ей на ухо Юйвэнь Сюн, признаваясь в чувствах.

Цзялянь нахмурилась. Завтра она войдет во дворец, где уж тут дождаться его возвращения из похода? Но и правду открыть было нельзя, оставалось только горько плакать на его плече.

– Не горюй, я очень скоро вернусь. – Юйвэнь Сюн неправильно понял причину ее слез и принялся утешать девушку, поглаживая по спине.

– А может, ты возьмешь меня с собой? – жалобно взмолилась Цзялянь, уже не в силах притворяться.

– Я хочу по-честному, по правилам жениться на тебе, совершив свадебный обряд в голубом шатре. К чему нам сбегать?

Увидев простодушное удивление Юйвэнь Сюна, Мужун Цзялянь уже была готова выложить начистоту, рассказать все как есть, правда так и вертелась у нее на языке. Но она сдержалась. Цзялянь разгладила рукава и воротник Юйвэнь Сюна, подвела за руку к двери. Ее судьба ей не принадлежит, она может только смириться с тем, что ей предначертано.

За дверью раздался лай собак и шорох кого-то из слуг, вставшего по ночной нужде. Мужун Цзялянь хотела, чтобы Юйвэнь Сюн поскорее ушел, а потому пошла на обман:

– Братец Сюн, береги себя в дороге! Я буду ждать твоего возвращения.

Они крепко-крепко обнялись и поцеловались на прощание. Юйвэнь Сюн взмыл на крышу дома и исчез из виду.

В ночной тьме Мужун Цзялянь качнулась, споткнулась и рухнула на землю. Боль в ноге и душевные муки накрыли ее с головой, и она залилась рыданиями.

Глава 14

Мэй Сюэи: кровоподтек

На кленовых деревьях вокруг Дворца Морозных Облаков появился первый румянец, его отблески окрасили дворцовую ограду в красный. Мэй Сюэи, одетая в легкую, как снег, мантию из набивной ткани с капюшоном, грациозно прыгала по клеткам игры в классики под кленом, держа в руке парчовый платок. Она была невероятно счастлива развлекаться в одиночку.

– Госпожа Мэй!

Дворцовая служанка Хуаньпэй подбежала к ней, держа в руках вязаный плед из шерсти яка. Она запыхалась, ее щеки горели красным, и, остановившись, она тяжело выдохнула.

– Чего ради ты так быстро бежала?

Прежде Хуаньпэй служила при Дворце Белоснежных Цветов. Хоть она и не была личной служанкой Сюэи, но прекрасно понимала всю ситуацию и пользовалась доверием своей госпожи.

– Иней выпал, госпожа, а вы так легко одеты. – Хуаньпэй накинула толстый шерстяной плед на плечи Мэй Сюэи, затем отступила, сохраняя необходимую дистанцию, и почтительно доложила тихим голосом: – Сегодня его величество получил новую красавицу – это младшая сестра госпожи Мужун из Дворца Белоснежных Цветов.

– Так внезапно, и кто же из министров подарил ее? – встревоженно спросила супруга Мэй.

Она остановилась, сдернула с себя плед и повернулась к Хуаньпэй. Рассветные лучи осеннего солнца упали на ее овальное лицо с легким макияжем, освещая тонкие вытянутые глаза, от внешних уголков которых убегали вверх соблазнительные стрелки, делая взгляд лисьим.

Хотя внешне она выглядела безразличной к делам гарема и другим супругам государя, на деле же новости расстроили ее. В тот день она хотела хитростью заманить императора к себе, но результат получился прямо противоположным – она провинилась перед его величеством и с тех пор жила в вечном страхе. Хорошо, что у нее есть покровитель – названый отец Юйчи Гун.

– Это был главнокомандующий На Цинчжао. Чтобы сохранить свой титул, он подарил его величеству третью дочь из дома Мужун, ту, что превосходно играет на пипа. – Хуаньпэй передала всю информацию, что смогла разузнать.

– Превосходно! Чувствую, это разозлит хозяйку Дворца Утренней Зари так, что она кровью харкать начнет, – усмехнувшись, дала выход ненависти Мэй Сюэи.

После смерти Мужун Цзятань та начала открыто и беззастенчиво соперничать с Мэй Сюэи. Но как ей одолеть эту Цин Няоло, жившую прежде по трактирам и публичным домам?

– Госпожа, вы бы прогулялись. – Хуаньпэй поняла скрытый смысл ее слов.

– Непременно! Подарю ей одну из своих последних картин. Хм, а как ее зовут, говоришь? Напишу ее имя на картине, чтобы выглядело более искренне, хорошая идея, а? – невинно спросила Мэй Сюэи, наклонив голову и обнажая белые зубы.

– Госпожа действительно проницательна! Кажется, ее имя – Мужун Цзялянь, «Лянь» как в слове «лотос»[62], – Хуаньпэй одобрительно хлопнула в ладоши.

– Лотос – это повелитель цветов. Надеюсь, она проживет более долгую жизнь, чем ее старшая сестра. – Мэй Сюэи задумчиво развернулась и направилась в покои Дворца Морозных Облаков.

– Все так, цветение эпифиллума[63] так коротко, он вянет стремительно. Картины, которые вы подарили хозяйке Дворца Белоснежных Цветов, все еще там. – Хуаньпэй очень хорошо относилась к своей прежней госпоже Мужун Цзятань.

– Про какую из них ты говоришь? Про ту, где гарцинии – «Хурма, исполняющая желания», – или про «Лик Будды и цветы эпифиллума на рассвете», написанную киноварью? – Мэй Сюэи хотела знать в деталях.

– Обе все еще висят. Уж очень они хозяйке нравились, она могла целый день простоять перед ними, любуясь. Госпожа, вы замечательно рисуете, хозяйка особенно любила эпифиллум, который вы написали киноварью. Она все восхищалась, какое у вас чувствительное сердце и умелые руки. – Вспоминая о былом, Хуаньпэй нахмурилась, между бровями легла складка скорби.

– Бедняжка, она была так красива, что даже небожительницы могли ей позавидовать. – Легкий вздох Мэй Сюэи подобно перышку взмыл в воздух и опустился на землю.

Она пришла в отдаленную часть галереи дворца. Тут стоял, источая сильный холод, хрустальный шар, внутри которого вечным сном спала ледяная черепаха, белая с ног до головы. Эта тысячелетняя ледяная черепаха была питомцем Сюэи, которого она привезла с Биндао. Когда наступало жаркое лето, чудесная черепаха помогала остужать покои хозяйки.

– Хуаньпэй, а эта новая красавица тоже будет жить во Дворце Белых Цветов? – Взглянув на ледяную черепаху, Мэй Сюэи развернулась и, легко ступая, стала осматривать свитки на полках, выбирая нужный.

– Нет, она поселится в Башне Радостных Голосов, это далеко и от вас, и от супруги Цин. – Хуаньпэй поднесла чистую воду, тушечницу и подставку для кистей, чтобы подсобить хозяйке в ее занятии.

– Башня Радостных Голосов? Что ж, это ей подходит. В другой день надо будет мне нанести ей визит, все-таки я была подругой ее старшей сестры. – Лицо Мэй Сюэи осталось безучастным.

Хуаньпэй растерла тушь и надлежащим образом разложила бумагу. Опустив голову, Мэй Сюэи погрузилась в раздумья, а затем быстрым движением руки взмахнула кистью, стремительно нанося линии на бумагу и выводя слова:

«Взгляну, как прекрасны и изящны цветущие ветки, прислушаюсь, птичий щебет так похож на игру свирели. Пусть даже он то любит, то ненавидит меня, ведь люди непостоянны, я лишь буду наблюдать за облаками, проплывающими над двором, пока читаю под навесом».

Картина была завершена на одном дыхании. Мэй Сюэи чувствовала, что вся обливается потом. Белым надушенным полотенцем Хуаньпэй вытерла маленькие капли пота, проступившие на лбу госпожи. Во дворец ворвались лучи полуденного солнца, а вместе с ними, хлопая крыльями, в комнату влетела черная птица с единственной белоснежной отметиной на шее. Она опустилась перед окном галереи, спокойно вытянулась и, задрав голову, запела.

– Прилетела посыльная птица. Вы только взгляните, какие грязные перья! Сколько же она не мылась?

Прикрыв птице клюв, Хуаньпэй принялась отряхивать крылья от пыли и грязи. Затем она сняла бамбуковую трубочку, привязанную к лапке северной птицы, и передала ее Мэй Сюэи, присевшей на складное кресло и вытиравшей пот.

– Это наверняка от моего названого отца. В Шитоучэн зима приходит на месяц раньше, чем в столицу. Надеюсь, хронический кашель уже не так сильно донимает отца. – Радость смешалась на лице Мэй Сюэи с искренним беспокойством.

Ее названым отцом был Юйчи Гун, главнокомандующий, усмирявший границы. Вместе с ее родным отцом он командовал армией Вэйцзя. Когда батюшка погиб на поле боя, Сюэи попала на воспитание к Юйчи Гуну, а через него вошла во дворец.

– Хуаньпэй, почисти посыльную птицу и накорми ее орешками. Путь долгий, а она раз за разом успешно доставляет письма, нужно отблагодарить ее.

Выпроводив служанку, Мэй Сюэи развернула письмо, быстро прочла и тут же сожгла его. В письме отец писал, что нашел новую обворожительную куртизанку, в следующем месяце он пришлет ее во дворец в качестве подарка его величеству, чтобы она составила компанию Сюэи.

Что ж, во дворце и в самом деле слишком долго царил покой, по-видимому, в очень скором времени тут развернется интересное зрелище. Мэй Сюэи встала перед большим круглым окном и пристально вгляделась в кленовое дерево, росшее в углу двора. Огненно-красные листья напомнили ей сон, где она видела трагическую гибель отца и его боевое одеяние, покрытое пятнами крови. Она совсем не знала, как погибли родные батюшка и матушка – названый отец нашел ее мирно спящей в пещере на Биндао. Ей тогда еще и трех лет не было, она ничего не знала об ужасах и невзгодах, которые войны несут миру.

Обо всем этом ей поведал названый отец, даже имя он ей выбрал – Сюэи. Снежная одежда? Или окровавленная?[64] Вдруг перед глазами Мэй Сюэи начали разливаться волны крови, все вокруг стремительно превратилось в кровавый глубокий водоворот. Ее затянуло туда, ноги подкосились, и она рухнула на пол.

– О Небо! У госпожи снова приступ кровобоязни![65] – последним, что смутно услышала Мэй Сюэи, был беспокойный крик Хуаньпэй.

Глава 15

Цин Няоло: Малая Башня Искушений

Дворец Утренней Зари, где жила Цин Няоло, всегда был полон радости и веселья, его обитатели жили по принципу «коль на сегодня есть вино, сегодня же и пью допьяна». Однако сегодня здесь было необычно тихо и безлюдно.

На деревянном каркасе висел небольшой медный колокол, по которому дворцовая служанка обычно била деревянной колотушкой. Под колоколом были привязаны маленькие колокольчики, они колыхались от дуновений ветра, звонко дребезжа и звеня. В отсутствие ветра и людей медный колокол тоже получил редкую, но долгожданную передышку и висел неподвижно, не издавая ни звука.

За нежно-желтым тюлевым занавесом Цин Няоло, завернутая в полупрозрачную накидку изумрудного цвета, лежала на кровати, вытянувшись всем телом, и наслаждалась неторопливым массажем, который ей делала служанка Цинну.

– Эта новая супруга из Башни Радостных Голосов испортила мой прекрасный танец «Под соснами среди лесов», я страшно зла. Сильнее мни, сильнее! Я чувствую, как ци растекается по всему телу и все приводит в смятение, надо вывести ее из организма.

От возбуждения Цин Няоло откинула в сторону прядь черных волос, обнажая три тонкие морщинки на шее. Разразившись бурным гневом, она с негодованием начала бить и пинать атласную подушку, чтобы хоть как-то излить злобу.

– Будет сделано! Иначе случится застой ци, она свяжется в печени, а на вашем прекрасном белом лице появятся пятна. Больше ущерба, чем пользы.

Размахивая кулаками, Цинну с еще большим усердием принялась за дело, разминая всю спину госпожи, пока на белой и нежной коже не начали проступать круглые красные отпечатки.

– Проклятье, ну как она может так хорошо на пипа играть? – Оперев подбородок на руки, Цин Няоло вспомнила вчерашнее происшествие, и ее накрыла смесь гнева и стыда.

Она столько усилий приложила, чтобы его величество навестил Дворец Утренней Зари и насладился ее новым танцем. И вот она на сцене, усердно гнет талию, показывая мастерство своих ног, круглый веер наполовину прикрывает ее прелестное лицо – все самые лучшие ракурсы, самые красивые части тела на виду, а мысли государя не здесь! Он нагнулся и приказал Ло Шэньли позвать новую возлюбленную Мужун Цзялянь полюбоваться танцем вместе с ним!

Цин Няоло не могла показать, какой пожар ненависти разгорелся в ее душе, а потому, не подавая виду, просто уставилась на подошедшую немного погодя Мужун Цзялянь. Та пришла, одетая в длинное платье цвета абрикосовых пустоцветов, руками она обнимала пипа – будто прилетел свежий весенний ветерок. Взоры всех присутствующих обратились к Цзялянь, ее гладкой нежной коже и чистым, словно горный ручей, глазам. Она была молода, чем тут же вызвала зависть всех придворных дам. О, как же Цин Няоло ненавидела молодых девушек! Проклиная про себя Цзялянь, она потеряла равновесие, поскользнулась и упала на пол, осрамившись перед присутствующими.

– Ваше величество, помогите мне! – жалобно позвала Цин Няоло императора, повернувшись к нему. Ее шелковая юбка распахнулась, и девушка растянулась на полу во весь рост.

Боясь вызвать гнев государя, Няоло решила притвориться слабой. Юйвэнь Ху повелся на эту уловку, поднялся с места и нагнулся, чтобы помочь ей встать.

– Ай-яй-яй! Супруга, ты слишком неосторожна, отдохни-ка немного, а Цзялянь пока сыграет нам.

Этот жест Юйвэнь Ху согрел ее по-детски чувствительное сердце, но когда государь отвернулся и с улыбкой пригласил Цзялянь на сцену, его радостное и беззаботное выражение лица показалось ей в высшей степени гадким. Цин Няоло смотрела на происходящее с мукой. Поддерживаемая Цинну, она села на скамью, укрытую парчой, приняла высокомерную позу, достойную супруги императора, и начала пристально рассматривать Мужун Цзялянь, вышедшую на украшенную узорами в виде золотого лотоса сцену, выискивая недостатки.

Цзялянь сидела, согнув шею, рубиновые подвески в виде винограда, воткнутые в ее прическу, поблескивали, налитые светом, и резали глаз Цин Няоло. Без сомнения – это подарок от его величества при первой встрече.

Мужун Цзялянь взглянула на государя, обворожительно улыбнулась, провела длинными тонкими пальцами по струнам и умело заиграла мелодию «Песнь на крепостной стене». Чувственные безбрежные звуки изящно потекли по залу.

– Прекрасная мелодия, превосходное исполнение!

Цзялянь не успела доиграть, как Юйвэнь Ху воодушевленно захлопал. Ло Шэньли и прочие приближенные, ухватившись за возможность подыграть императору, натянули улыбки на лица и вторили его восторгу, заискивая перед государем. Цин Няоло аж дурно стало от увиденного.

От смущения щеки Цзялянь порозовели, но глаза до краев наполнились радостью. Это было не самодовольство, не радость подлого человека, добившегося своей цели, а искреннее счастье.

– Прямо как я в начале учебы сыграла. – Столкнувшись со слабой и хрупкой на первый взгляд, а на деле достойной соперницей, Цин Няоло почувствовала, будто бы ей на плечи гору взвалили. – Сестренка Цзялянь и в самом деле ослепительно красива, а ее игра незаурядна. Своими талантами она покорит весь гарем!

Лицемерную похвалу Цин Няоло даже ей самой было неприятно слушать. Но сказать что-то было нужно, играть с огнем она бы не осмелилась.

– Супруга Цин, вы меня перехваливаете. Вы же главная красавица Поднебесной, единственная владычица императорского гарема. Я же хрупка, подобно ломкой иве, а потому могу лишь восхищаться вами, глядя снизу вверх.

Мужун Цзялянь подошла к Цин Няоло, опустилась на колени и поклонилась ей, ответив без высокомерия и заискивания. Все слова и движения подчеркивали ее благородное происхождение.

«Что за беспутная девчонка! Но как находчива, – задрав подбородок, в ужасе подумала Цин Няоло и не стала вступать с ней в конфронтацию. – Только избавилась от старшей сестры, а тут младшая явилась, управы на них нет. Неужто мне всю жизнь бороться с женщинами из рода Мужун?»

– Сколько в жизни повидал прекрасных полнолуний, а все равно чаще думаю о красавицах в моем дворце. Вы все мои женщины, так как вы можете быть недостаточно красивы или талантливы? – Юйвэнь Ху обхватил Цин Няоло за талию, а другой крепко обнял Цзялянь. Высоко подняв голову, государь выглядел невероятно довольным собой.

Цин Няоло в восхищении посмотрела на него и вспомнила, как продавала себя за серебряные монеты в годы, когда у него ни гроша за душой не было. Если бы не ее тогдашняя помощь, как бы он заполучил престол? Однако у нее больше не осталось способов повлиять на него. Красота ее постепенно увядала с возрастом, она не родила ему ни одного ребенка, а потому помочь ей сохранить чувства правителя могла лишь былая добрая услуга, которую она ему когда-то оказала. С течением времени и эти его чувства становились все более тусклыми. Мысли о будущем пугали ее: как бы не лишиться богатства и могущества, которыми она пока еще обладала.

– Я насладился танцем Няоло, а музыка Цзялянь развеяла мою тоску. Что ж, теперь для полного счастья мне не хватает только красавицы с чуточку более пылкой и страстной натурой, с которой я бы мог веселиться на пирах. Вот тогда моя жизнь бы точно прошла без сожалений, – вздохнул государь, обращаясь ко всем присутствующим.

Услышав это, Цин Няоло пришла в ярость. Ну и похотлив же он! Все ему мало, еще красавиц подавай? Эти слова так и вертелись на ее языке, но вслух она произнесла другое:

– Все красавицы Поднебесной принадлежат вашему величеству. Зачем же по одной прибавлять – возьмите сразу десять или восемь! Гарем просторен, места всем хватит.

– Ха-ха-ха, дорогая Няоло, вот это я понимаю, это поведение, достойное матери Поднебесной! Не только следует за мной все эти годы, но и смотрит широко.

От слов Няоло рот Юйвэнь Ху растянулся в улыбке. Он очень обрадовался и принялся нахваливать ее, нежно называя по имени. Воспользовавшись этим, Цин Няоло прильнула к его широкому плечу и ощутила щекой холод его парадного платья, разукрашенного жемчугом. Ее саму обдало холодом: судя по его словам, в будущем стоит ждать неиссякаемый поток новых девушек. Няоло сильно пожалела, что предложила ему построить Малую Башню Искушений. Сможет ли она выйти сухой из воды и благополучно жить дальше во внутреннем дворце?

– Госпожа, не стоит так печалиться. Вы вместе с его величеством через столько невзгод и бед прошли, эту преданность и помощь в трудную минуту никто не сможет заменить.

Цинну так устала, что аж пот на лбу выступил. Она слезла с постели и попыталась успокоить госпожу, переводя дыхание. Цин Няоло нахмурилась и махнула рукой, приказывая ей удалиться. Она запретила упоминать былые постыдные годы, да и не до того сейчас было.

Цин Няоло была певичкой, которую Юйвэнь Ху выкупил в одном из кабачков еще до того, как стал императором. Она была старше его на три года и благодаря своей прозорливости определила, что этот человек незауряден. Когда Юйвэнь Ху остался без средств к существованию, Няоло часто выручала его, помогала серебряными лянами[66]. Тот запомнил эту доброту и, став императором, сделал ее своей супругой, одарил богатством и почестями.

Цин Няоло искренне любила Юйвэнь Ху. Для нее не имело значения, станет он императором или нет, она лишь хотела прожить с ним вместе долгую супружескую жизнь. Однако Юйвэнь Ху изменился до неузнаваемости, по сравнению с прошлым его нрав стал еще более переменчивым. Если у него будут другие супруги, как же ей быть? С годами уйдет красота, детей она не родила, что же ей делать? Лучше бы тогда в кабачке нашла себе какого-нибудь простолюдина, вышла бы за него и жила себе спокойно.

Внутренний дворец роскошен и великолепен, но жить в нем трудно. Самое главное – сохранять осторожность и заботиться об императоре, полагаясь на то, что он еще помнит старые чувства и потому позволит ей и дальше жить в богатстве и почете.

Ночи уже становились холодными. Служанки одна за одной вошли в покои и беззвучно зажгли свечи, накрыли стол к ужину. Цин Няоло опустилась на пол перед бронзовым зеркалом и уставилась на свое отражение, сбросив роскошное платье. Благородная госпожа, вся голова украшена жемчугом и нефритом. Только искусному макияжу не скрыть боли, отражающейся в глазах.

Как же хорошо быть молодой! Она вспомнила чистые, как лунный свет, глаза Цзялянь. Когда люди стареют, они становятся похожими на пожелтевший жемчуг.

«Я теперь и впрямь желтая жемчужина! – Она в ужасе провела рукой по лбу. На гладкой и чистой коже уже ощущались первые, еще слабо заметные морщинки. – Хочешь или нет, а я и правда состарилась».

Цветок не может вечно сохранять свежесть, чувства не могут всю жизнь оставаться крепкими. Ему нравятся молоденькие девушки, что ж, пусть их себе и ищет. Раз уж полюбила его, надо любить все, что с ним связано. Малая Башня Искушений, строительством которой она заправляла, вскоре как раз будет готова, туда потребуются красавицы.

Цин Няоло росла на улице, она прекрасно понимала выгоды, которые получаешь, когда делишься чем-то. Благодаря любви она получила возможность наслаждаться деньгами и знатностью, разве это плохо? Любовь, да что это вообще такое? Для нее любовь была способом достижения беззаботной жизни.

Цин Няоло отбросила переживания. Она приказала Цинну подать дивное вино, позволяющее забыть о горестях, а другим прислужницам велела бить в медный колокол, играть на шэне и цине. Надо наслаждаться едой и вином, веселиться, жить сегодняшним днем и не беспокоиться о невзгодах и тяготах человеческой жизни. Молодость не вечна – ну так надо дожить до старости, продлить свое богатое и знатное существование.

– Цинну, поди позови Во Фоцзы!

Выпивая в одиночку, Цин Няоло только сильнее затосковала и вспомнила о прежнем возлюбленном, который теперь отвечал за строительство Малой Башни Искушений, чужеземце Во Фоцзы. Кроме всего прочего, он знал рецепт эликсира бессмертия и бережно хранил это чудесное снадобье.

Глава 16

Юйчи Гун: дурман, повелитель цветов пустыни

Солнце всходит на востоке, удача ждет благородного мужа.

Хранителю Солнца, главнокомандующему Юйчи Гуну было поручено охранять самую важную из границ – восточную. Тут раскинулись беспрерывные горные хребты и необозримая пустыня Гоби. Столетие назад в этих землях извивалась и кружилась река Шаньдянь, окружавшая плодородные низины. Это был край, освоенный еще предками Юйчи Гуна. Их мирная счастливая жизнь была прервана вторжением неизвестно откуда взявшихся дикарей, с приходом которых начались побоища, а земля то орошалась кровью, то выжигалась пламенем.

Дикари заняли Шитоучэн, бесцеремонно грабили и убивали жителей, не брезгуя и людоедством, обобрали весь город дочиста. По счастливой случайности прадеду Юйчи Гуна удалось спастись бегством. Он спрятался в истоках реки Шаньдянь, где принес жертву богам, моля небеса, чтобы те истребили демонов, захвативших его город. На следующий день началась песчаная буря, длившаяся целых три месяца. Она засыпала весь Шитоучэн, похоронив всех, кто в нем оставался, заживо. Так город был очищен от скверны. Эту историю рассказывал Юйчи Гуну его дедушка.

Юйчи Гун был крупным мужчиной с толстой кожей, его голову покрывали вьющиеся седые волосы. Его взгляд был суровым и величественным, щеки красными, а тело крепким и здоровым, как у тигра. За поясом он носил бронзовый меч весом в сто цзиней[67]. Осматривая свой город, он тяжело ступал по земле, возвышаясь как сигнальная башня.

Жители Шитоучэна сновали туда-сюда, занятые своими повседневными делами. В это время на плацу проходила очередная тренировка его армии Вэйцзя[68], оттуда доносились боевые кличи, долетавшие чуть ли не до облаков.

Недавно пришло секретное донесение: войска под предводительством Правителя Хэнани, чиновника императорской канцелярии Цуй Жусу, а также сановника Юйвэнь Цзэ с сыном добрались до границы, где оказывают сопротивление чужеземным варварам на острове Шэдао. Юйчи Гуну необходимо быть готовым принять бой, обеспечить их подкреплением.

Судьба посылала всем членам рода Юйчи годы хаоса и смут. Юйчи Гун тяжело вздохнул и направился к высокому жертвеннику, сооруженному у восточной стены города, где приступил к ежедневному ритуалу.

Он преклонил одно колено и, прищурившись, всмотрелся в даль: красный диск солнца выползал из песков пустыни, разбрызгивая вокруг свет.

– Солнце всходит на востоке, удача ждет благородного мужа, – с благоговейным трепетом поклонился Юйчи Гун на восток, произнося молитву, переходившую в их роду из поколения в поколение.

Ненадолго замерев в тишине, он извлек из ножен меч и направился в пустыню тренироваться. Проделав все упражнения, Юйчи Гун не почувствовал напряжения в руке, держащей меч. Он никогда не боялся блеска оружия противника, не боялся быть раненым, не страшили его и внезапные удары песчаных бурь. Единственным, кого он опасался, были женщины, хлопоты ему доставляла лишь Цинь Хуа, первая красавица Шитоучэна, изящная и обольстительная, как дурман – главный цветок пустыни.

Дурман – это повелитель среди пустынных цветов, обладающий необычным ароматом и содержащий в себе большое количество яда. Из него готовили специальное свадебное вино, которое в день торжества должны были выпить жених с невестой. Этот напиток приносил возбуждающее, дурманящее наслаждение, однако им нельзя было злоупотреблять – это было чревато гибелью.

Накануне рождения дочери мать Цинь Хуа увидела во сне, как с небес сходит повелитель цветов Дурман, а потому решила, что ее ребенок – перерождение бога цветов, и назвала дочь Цинь Хуа. Когда девочке исполнилось тринадцать, она часто собирала белые цветы дурмана и вплетала их в волосы. Места, где она проходила, наполнялись тонким ароматом, и было совершенно непонятно – это запах цветов или ее тела.

Цинь Хуа обладала загадочными, бездонными, как океан, темно-синими глазами, тонким изящным носом и очаровательными тонкими губами вишнево-красного цвета. Она широко прославилась тем, что, обладая изящными чертами и тонкой гибкой талией, была способна зараз выпить целый доу[69] крепчайшего вина и ни капли не опьянеть. Отцом Цинь Хуа был владелец винной лавки, изготовлявший самое крепкое в Шитоучэне вино под названием «Сладкий зеленый источник». Девочка с детства росла в окружении винных паров, а потому поражала людей своим умением пить.

Первая красавица Шитоучэна должна была непременно стать женщиной главнокомандующего Юйчи Гуна. Когда Цинь Хуа вошла в его поместье, они устроили соревнование – кто больше выпьет. Первый раунд закончился ничьей. Во втором туре из ее наполовину захмелевших глаз полились ласкающие взоры, она потеряла самоконтроль и, скинув одежду, принялась дразнить его.

– Главнокомандующий – настоящий герой, непоколебимый, но нежный. Цинь Хуа преклоняется перед вами, Цинь Хуа любит вас!

– И что дальше?

Юйчи Гун натянул лук и начал пускать стрелы, каждая из которых попала в цель. Он никогда не умел понимать намеки в женских речах, а потому задал такой бестолковый вопрос.

– Что дальше? А это уж как вы пожелаете! – расхохоталась Цинь Хуа, не ожидавшая, что внушающий трепет главнокомандующий окажется таким неопытным в делах любовных.

– Разве главнокомандующий не говорит, что пить нужно самый крепкий алкоголь, седлать нужно самых быстроногих скакунов, а любить самую прекрасную женщину? – нежными мягкими руками Цинь Хуа обвила его толстую шею.

Горячее дыхание и аромат алкоголя изо рта смешались с запахом ее тела – он ощущал их всеми органами чувств. Это было то самое дыхание женственности, которое способно свести с ума любого мужчину.

Пока спящий внутри него зверь не успел поднять голову, Юйчи Гун оттолкнул ее и – апчхи! – громогласно чихнул, забрызгав всю бороду и усы слюной.

– Я красивая? Я первая красавица Шитоучэна? – покусывая его уши, обворожительно и соблазнительно шептала она ему.

– Да, ты – первая красавица! – согласился Юйчи Гун в нестерпимой истоме возбуждения.

Вдруг он затрясся, вспомнив наставления деда: «Лучшие драгоценности следует преподносить в дар императору». Юйчи Гун уже владел самым быстрым в Шитоучэне вороным конем, каждый день пил самое крепкое вино «Сладкий зеленый источник», ему не пристало желать большего. Дедушка говорил, что чрезмерная жадность – главная причина погибели человека.

Юйчи Гун пришел в себя, встал с постели, помог девушке подняться и отошел на почтительное расстояние. Затем, положив одну руку на грудь, а другой указывая в направлении столицы, громким голосом рявкнул:

– Первая красавица должна принадлежать императору! Я подарю тебя ему!

– Первая красавица должна принадлежать императору! – единым громогласным хором воскликнули солдаты армии Вэйцзя, словно услышав приказ генерала. Улыбки на их лицах в один миг сменились строгим видом.

Прославившаяся отвагой и искусным ведением боя армия Вэйцзя была мощным десятитысячным войском, прошедшим беспощадные тренировки прапрадеда Юйчи Гуна.

Отцы Юйчи Гуна и Юйвэнь Ху были товарищами по оружию. Захват престола стал возможен только благодаря поддержке армии Вэйцзя, а потому они были наделены серьезными полномочиями и отправлены на защиту самой важной границы. Это была земля, на которой род Юйчи жил на протяжении поколений, а потому они были готовы подчиниться приказу императора и отправились оберегать свою землю, свой дом. Их преданность правителю была неизменной.

Юйчи Гун приказал приготовить для Цинь Хуа отвар от похмелья, а сам широким шагом направился в библиотеку, где разложил бумагу и написал два письма – для Юйвэнь Ху и Мэй Сюэи.

«Сюэи, любовь моя», – хотел написать он, взявшись за кисть, как вдруг осознал, что это неподобающее выражение.

Из глаз потекли слезы. Он растил ее с трех лет, опекал годами до того, как в четырнадцать лет она вошла во дворец. Они были крепко связаны друг с другом, их чувства выходили за рамки отношений названого отца и дочери. Сюэи вовсе не должна была входить во дворец, она могла стать его женщиной, его любимой женой. Однако Юйчи Гун был не в силах противостоять предсмертной воле деда.

– Высочайшие деревья, достающие до небес, могут вырасти только в удаленных от людей местах. Гун, внучок, долг нашего рода – защищать Шитоучэн, оберегать мирную жизнь нашего народа, а потому необходимо быть преданным императору. Без доверия императорского двора не видать грядущим поколениям рода Юйчи безмятежной жизни. Отправь Сюэи во дворец. Тебе необходимо свое ухо подле императора, это должен быть человек, любящий тебя всем сердцем. – Последней волей деда был продуманный со всех сторон план.

По приказу императора Юйчи Гун уничтожил всех сообщников Цао Гуя. Он уже прочувствовал, что блеск славы и почета подобен пестрым фейерверкам, а потому не тратил сил на переживания о подобных вещах, а действовал постепенно, продумывая каждый шаг. Собственную жизнь и процветание семьи можно легко потерять в любой момент, а будучи главнокомандующим и единственным хозяином целого города, он нес на себе огромную ответственность. Так что любовь и женщины были лишь помехой.

Мэй Сюэи упряма и высоконравственна, во внутреннем дворце, где правило коварство, ей тяжело добиться расположения императора. А эта Цинь Хуа – прелестная куколка, способная снискать благосклонность мужчины. Если отправить ее во дворец составить компанию Сюэи, то это еще больше укрепит стены Шитоучэна. Для защиты города ему необходимы их кроткие женские тела, способные стать последним рубежом обороны.

– Любишь ее – отправляй во дворец, ненавидишь – тоже ссылай во дворец, так получается?

Протрезвевшая Цинь Хуа завернулась в спадающий до пола легкий серебристо-белый халат, украшенный тонкой вышивкой, и, накинув на плечи мантию с леопардовым узором, гордо выпрямилась. Ткань намокла от воды, и сквозь нее отчетливо проступали очертания пышной груди. В черные волосы, ниспадавшие на белоснежную кожу, были вплетены белые пустоцветы дурмана, источавшие резкий аромат. Она босиком вошла в его библиотеку, где ярко пылал огонь, отчего в комнате было жарко точно летом.

– Нет. Это не вопрос любви и ненависти, это вопрос жизни и смерти, – холодно и отчетливо произнес Юйчи Гун, не поднимая головы.

– А я-то думала, что смогу выйти за тебя, великого героя Шитоучэна, замуж и прожить жизнь, свободную от сожалений. Меня не волнуют никакие императорские дворцы, с давних времен так заведено – герои женятся на красавицах, так в чем же дело? – Развязав мантию и раскрыв объятия, Цинь Хуа приблизилась к нему. Ее полные желания ярко-красные губы были так близко.

– Император и есть великий герой нашего мира! – развернувшись, Юйчи Гун достал меч и выставил его перед собой.

Лезвие поблескивало резким холодным светом. Цинь Хуа волей-неволей остановилась.

– Я не желаю его, мне нужен только герой Шитоучэна! – с чувством крикнула она, с горькой обидой глядя на него.

– У тебя нет выбора: или отправляешься во дворец, или на смерть!

На Юйчи Гуна не подействовало очарование глаз Цинь Хуа. Он смог отказаться от Мэй Сюэи, от своей названой дочери, величайшей красавицы, самой милой его сердцу, чего и говорить о Цинь Хуа? Он дал Мэй Сюэи обещание: однажды он придет в императорский дворец и заберет ее оттуда, вернет в Шитоучэн, и они вместе состарятся.

Он пообещал это Мэй Сюэи, чтобы облегчить ей одиночество внутреннего дворца. Но сможет ли он сдержать слово? Он не знал. Сможет ли он состариться вместе с ней? Этого он тоже не знал. Она уже стала женщиной императора, а значит, он не может получить ее, он не посмеет. Есть только один способ – поднять восстание, но он не хотел рисковать. Поставить на кон более десяти тысяч жизней солдат армии Вэйцзя и членов их семей, чтобы удовлетворить свои личные устремления, – это ему не под силу.

– Отправиться на смерть? Ты желаешь моей смерти? А вынесешь ли ты это? – Цинь Хуа от удивления открыла рот.

Она – первый цветок, первая красавица Шитоучэна, а он – великий герой этого города. Они идеальная пара.

– Я что угодно могу вынести. Если я не могу чем-то воспользоваться, это все равно что мертвая вещь. – Юйчи Гун вернул меч в ножны, он словно не замечал цветущее тело Цинь Хуа.

– О, так ты хочешь, чтобы я вошла во дворец и сослужила тебе службу? – догадалась Цинь Хуа.

Ее лицо помрачнело, она потерянно опустилась на стул, покрытый тигриной шкурой.

– Цинь Хуа, встань. Подумай, вот целый город, целый Шитоучэн. Что важнее – судьбы наших братьев и сестер, родителей и близких людей или наше с тобой личное счастье и удовольствие? – озлобленно прорычал Юйчи Гун.

С тяжелым вздохом он подтянул девушку к себе и пинком открыл окно. Внизу у стен башни оживленно сновали туда-сюда толпы людей, яблоку негде было упасть. Суетная мирская жизнь бурлила вовсю.

– Хорошо, я отправлюсь во дворец. – Цин Хуа замерла от страха под яростным, готовым убить ее взглядом его глаз.

Она неохотно признала поражение и, содрогаясь от испуга, закрыла окно, а затем накинулась на него со спины, крепко обняла и всхлипнула:

– Герой, которого я люблю, – это ты, я люблю тебя! Я желаю отдать себя тебе, тогда и умереть не жалко!

– Герой? Император во дворце – вот главный герой Поднебесной. Тело женщины должно принадлежать мужчине, который ее любит, только тогда оно не будет потрачено впустую, – презрительно и холодно хмыкнул Юйчи Гун, грубо оттолкнул ее и закрыл за ней дверь.

Он сдерживал свои желания, подавлял свои чувства – все ради того, чтобы оберегать свой город, свой народ, свою армию Вэйцзя.

Он запер железную дверь в библиотеку и приказал подчиненным:

– Без моего распоряжения никому не разрешено входить!

Сев за письменный стол, он снова разложил бумагу и лихорадочно принялся писать:

– Сюэи, дочь моя…

Глава 17

Юйвэнь Чжоу: цветок страсти

Юйвэнь Чжоу получил приказ: ему необходимо встретить красавицу и принять пятьсот кувшинов крепкого вина, посланных Юйчи Гуном.

– Еще одна! Ох, ну и что же это за красавица, что я, старший брат императора, должен лично встретить ее? – выругался Юйвэнь Чжоу.

Он только что проиграл крупную сумму в игорном доме, а потому настроение у него было неважное.

Хотя на публике они с государем представлялись братьями, на деле он не был кровным родственником Юйвэнь Ху. Они были назваными братьями, заключившими священный союз ради захвата императорского трона, побратались, чтобы разделить богатство и власть.

Юйвэнь Чжоу был потомком правителей кочевников сюнну. При жизни его отец командовал отборным войском, насчитывавшим более тысячи человек. Юйвэнь Ху давно позарился на отряды его отца, а потому и побратался с Юйвэнь Чжоу. После кончины отца командование перешло к Юйвэнь Ху, что даровало свободу Юйвэнь Чжоу, совершенно не интересовавшемуся военным делом и командованием армией. Он любил в окружении свиты бешено мчаться на крупном коне по улицам столицы, потрясая луком и стрелами. Юйвэнь Чжоу был любителем скачек и завсегдатаем игорных домов и кабаков, за что в народе получил прозвище «господин легкомысленный игрок».

– Она определенно несравненной красоты. Его императорское величество знает, что сановник не падок на женщин, потому и поручил именно вам встретить ее, – с поклоном ответил его слуга Сюэ Цыбэй.

Когда они впервые встретились в разрушенном храме, Сюэ Цыбэй был буддийским монахом, собиравшим подаяния. От природы он был красив и очарователен, а также обладал умом и смекалкой. В то время у него ни гроша за душой не было, он дорожил лишь сутрой «Поучение Вималакирти», завернутой в потертую кожу. Далекий от религии, Юйвэнь Чжоу вдруг вспомнил свою матушку, ушедшую слишком рано. Она была глубоко верующей, не употребляла мяса и строго постилась. Неожиданно для самого себя Юйвэнь Чжоу ощутил сострадание и спросил монаха, как его зовут. Тот ответил:

– Мое имя Сюэ Цыбэй, что значит «познавший сострадание, когда увидел кровь»[70].

Услышав это, Юйвэнь Чжоу тотчас взял монаха под свою опеку и поручил ему ухаживать за своим любимым конем.

– Он падок на женщин, а я – на азартные игры. Хоть мы не братья по крови, но вместе мы сильнее, чем родные братья. Из всех пороков человеческих: тяги к вину, сладострастию, алчности и вспыльчивости – какого нам недостает? Идем попытаем удачу в другом игорном доме, я отказываюсь верить в проигрыш! – грубо приказал Юйвэнь Чжоу.

Он похлопал по исхудавшему денежному мешку, пощупал расшитый жемчугом и драгоценными камнями пояс, затем поднял голову и, увидев, что время еще раннее, стремительно вскочил на своего коня Байхуа.

– Сановник, вам завтра утром в долгий путь отправляться, аж за заставу Юймэнь, дорога десять дней займет. Не лучше ли пораньше отойти ко сну, чтобы сберечь силы? – попытался отговорить господина Сюэ Цыбэй, схватившись за поводья.

– Чушь! Переход в десять дней? Да это пустяки! На моем Байхуа я минимум вполовину быстрее преодолею это расстояние. К тому же, если сейчас не выиграю немного денежек, где же мне взять охоты отправляться в дорогу?

Юйвэнь Чжоу пристрастился к азартным играм в такой степени, что стал ценить их больше жизни. Он выдернул поводья из рук слуги и, дав коню волю, ускакал.

– Слушаюсь! – Сюэ Цыбэй покорно поклонился ему вслед.

Небеса не подводят тех, кто верит и надеется. В тот вечер Юйвэнь Чжоу сорвал куш, выиграв несколько мешков золотых слитков и пластинок, а потому вернулся в превосходном настроении.

– Сюэ Цыбэй, когда ты говорил, что мне нужно отправиться встретить красавицу, уж не желал ли мне тайком удачи? Я сто лет не выигрывал так много и так легко, тут точно высшие силы подсобили!

– Все так, удача пришла к сановнику от небес! Однако не стоит говорить, что это красавица принесла вам удачу – она все-таки женщина государя, – поспешно ответил Сюэ Цыбэй.

– Да какая разница? Женщин и одежду братья должны разделять, так мне сам братец-император говорил. – Юйвэнь Чжоу не обратил никакого внимания на слова Сюэ Цыбэя. Священную клятву, произнесенную им и государем много лет назад, он тоже не скрывал от него.

– Но все же сейчас он повелитель государства, вам, как его подданному, не подобают такие речи. Если какой-нибудь подлец прознает, вам головы не сносить, – Сюэ Цыбэя обуял страх.

– Я только тебе об этом рассказывал, так что, если братец-император прознает, мне надлежит с тобой расправиться! – усмехнулся, подтрунивая над слугой, Юйвэнь Чжоу, совсем распалившись.

– Наши жизни подчиняются воле судьбы, моей вины тут быть не может, – спокойно и без страха ответил Сюэ Цыбэй.

Перед заставой Юймэнь распростерлось широкое озеро, образованное дамбой. Оно целиком поросло тростником, и тонкие и аккуратные соцветия-метелки колыхались на ветру, похожие то ли на готовые к выступлению войска, почтительно ожидающие приказа, то ли на толпу стройных грациозных красавиц.

Юйвэнь Чжоу отдал приказ легко вооруженной свите устроить привал на этом месте, зажечь костры и заняться приготовлением пищи в ожидании встречи с армией Вэйцзя из Шитоучэна под командованием Юйчи Моу.

Солнце уже опустилось на западе, закат пламенем окрасил желтый тростник, когда отряды, возглавляемые Юйчи Моу, прибыли в лагерь Юйвэнь Чжоу. Тот выехал им навстречу верхом на Байхуа. Его длинная борода и усы, грозные, как у барса, глаза и густые брови внушали страх перед его могуществом и заставляли трепетать сердца. Одет он был в золотую кольчугу, на голове возвышался золотой шлем с красной кисточкой, в руке он держал позолоченную пику. Когда Юйвэнь Чжоу остановился, обдуваемый порывами ветра, то стал похож на легендарного исполина, подпирающего головой небо.

– Благодарю сановника за то, что лично встретили нас. Ваш покорный слуга Юйчи Моу передает вам Цинь Хуа. – Одетый в бронзовые латы и шлем в виде головы тигра командир спустился с коня и поклонился в знак приветствия.

– Вы преодолели долгий путь, командующий Юйчи. Отправив в дорогу воина, способного натянуть тугой лук весом в триста цзиней[71], главнокомандующий и в самом деле проявил преданность его величеству. Это достойно похвалы, – горделиво ответил Юйвэнь Чжоу, кивнув ему.

Его взгляд перелетел через Юйчи Моу и остановился на человеке, сидевшем позади него на сивой лошади. Тот был плотно завернут в темно-пурпурную мантию с капюшоном, лицо скрывала черная вуаль, так что было непонятно – мужчина это или женщина. Юйвэнь Чжоу решил, что это та самая красавица.

Развернувшись, Юйчи Моу подошел к девушке, прятавшей лицо за тканью, и, протянув руку, помог ей спуститься. Ее жесты были изящными, а движения ловкими и умелыми.

– Цинь Хуа приветствует сановника, – тягучим манящим голосом почтительно произнесла девушка, опустившись на колени.

– Вы устали с дороги, избавьте себя от формальностей, – так и не увидев ее лица, ответил на приветствие Юйвэнь Чжоу и тут же объявил Юйчи Моу о намерении обсудить дальнейший путь.

– Ах! – слабо вскрикнула Цинь Хуа.

Порыв ветра сорвал черную вуаль, и та, колыхаясь, взмыла в воздух, обнажая прекрасное лицо девушки с голубыми глазами, высоким носом и розовыми губами. Юйвэнь Чжоу молниеносно вздернул позолоченное копье и насадил на него ткань-беглянку, а Сюэ Цыбэй быстро снял ее и почтительно передал служанке Цинь Хуа. Хозяин и слуга действовали слаженно, прекрасно дополняя друг друга.

– Великолепно, сановник! – в едином порыве одобрительно воскликнули воины обеих армий.

Юйвэнь Чжоу лишь самодовольно рассмеялся, оскалив зубы. Его взгляд был устремлен на Цинь Хуа. Он увидел чистые, как голубой источник, глаза, разбрызгивающие чувственные искры, почувствовал едва различимый, почти сказочный, чудесный аромат и, будто пьяный, потерял самообладание. Он пришпорил коня и стремительно рванулся к ней. Толпа слуг и солдат в ужасе расступилась, и, воспользовавшись суматохой, он протянул руку, ласково провел по ее черным волосам, собранным в хвост, кончиками пальцев коснулся ее щеки. В этот миг он услышал громкий хлопок – это взорвалось его сердце. Какой бы хаос ни царил в мире, истинная любовь всегда найдет выход.

– Воины, вы сегодня потрудились на славу! Этим вечером я награжу вас пиром – угоститесь мясом и вином, а завтра отправимся в путь! – громко прокричал он, дерзко размахивая копьем, будто одержал победу в сражении.

Ответом ему были громогласные одобрительные крики, в которых утонули последние лучи заходящего солнца.

Той ночью стояла полная луна. Воины двух армий вместе разместились вокруг ослепительно пылавших костров, играли в застольные игры, наслаждались едой и вином, их веселый смех и ругань не утихали ни на минуту. После нескольких дней утомительного похода солдаты обеих сторон хотели только одного – напиться вдребезги.

В палатке Юйвэнь Чжоу горела негаснущая красная свеча. Он, Цинь Хуа и Юйчи Моу втроем сидели вокруг круглого столика, на котором стояло большое блюдо с прожаренными до золотистой корочки сочными кусками баранины, источавшими густой аромат кумина и черного перца. От поджаристых хрустящих лепешек поднимался пар. У каждого из них троих было по серебряному кувшину для вина в форме феникса и по серебряной тарелке в виде цветка лотоса. Юйвэнь Чжоу, Цинь Хуа и Юйчи Гун веселились и пировали на славу.

– Войска главнокомандующего Юйчи и чиновника канцелярии Цуя уже соединились?

Впервые увидев Цинь Хуа целиком, одетую в светло-зеленое платье с узором в виде цветков дурмана, ощутив прелестный запах ее тела, кружащий голову и волнующий людские души, Юйвэнь Чжоу будто оцепенел. А за стеной и впрямь встречаются сокровища! И этот светло-зеленый – как раз любимый цвет братца-императора, эта девушка наверняка сумеет добиться его расположения. Подумав о том, что Цинь Хуа совсем скоро окажется на ложе дракона вместе с его младшим братом, что она с ним будет делить любовные утехи, Юйвэнь Чжоу почувствовал, как его горло сжало удушливой волной ревности. Он отвел глаза, чтобы не пересечься с ней взглядом, принял из рук Сюэ Цыбэя наполненный до краев кубок и залпом осушил его, обменявшись приветствиями с Юйчи Моу.

– Пока еще нет. Думаю, дело в том, что обстановка на границе вовсе не критическая. Главнокомандующий считает, что если чиновник канцелярии Цуй намерен вернуть императрицу-мать и тетушку императора в столицу, то ему следует обождать некоторое время, – честно и добродушно доложил Юйчи Моу.

– Любовь и почтительность его величества к родителям способна растрогать Небеса, – Юйвэнь Чжоу поднял кубок.

Крепкий вкус этого вина напомнил ему, как они с Юйвэнь Ху решились на измену и цареубийство. Он пошел на это, чтобы вернуть состояние, которое сам до этого пустил на ветер, а Юйвэнь Ху – чтобы обеспечить матушке и сестре отца достойное возвращение домой.

– Сюэ Цыбэй, это вино совсем пресное, никакого удовольствия нет пить его. Добавь-ка в кувшины стиракса, который у меня в запасах хранится, а остатки раздай солдатам в качестве подарка. После вина со стираксом спится невероятно сладко, после него и похмелья не бывает, так что нашему походу помех не возникнет.

Юйвэнь Чжоу, словно в наваждении, бросал украдкой взгляды на Цинь Хуа. Та молча пила вино, и в отблесках свечей ее изящная поза казалась преисполненной глубоко сокрытого чувства. Цинь Хуа вдруг вскинула голову, и он столкнулся взглядом с ее прекрасными бирюзовыми глазами.

– Моюй, подай мне чарку побольше, пить вино из этой маленькой совсем не интересно, – звонким грудным голосом громко велела она.

Слова Цинь Хуа пришлись Юйвэнь Чжоу по душе. Он пристально оглядел ее с ног до головы: эта загадочная девушка манила сильнее любых азартных игр с их вечным непостоянством.

– Сановник, должно быть, не знает: Цинь Хуа не только первая красавица нашего Шитоучэна, но и мастерица выпить. Даже главнокомандующему не удалось ее перепить! – приукрасив факты, подначивал сидевший сбоку Юйчи Моу, распаляя азарт честолюбивого Юйвэнь Чжоу.

– Сюэ Цыбэй, принеси мешок золотых слитков, я все-таки померяюсь силами с Цинь Хуа. Согласны выпить на спор?

В глазах Юйвэнь Чжоу блеснул огонь, тыльной стороной ладони он отер капли пота, проступившие на носу. Он много раз пил на спор, но его соперником ни разу не была женщина.

– Так… так не подобает. Цинь Хуа все-таки женщина его величества, – робко напомнил ему Сюэ Цыбэй.

– Цинь Хуа, командующий Юйчи, мой молодой конюх заявляет, что мне не подобает с вами пить на спор. Что вы на это скажете? – первым высказал вслух его опасения Юйвэнь Чжоу, застав всех присутствующих врасплох.

Цинь Хуа про себя усмехнулась, а Юйчи Моу обомлел от неожиданности, но, взяв себя в руки, поспешно ответил:

– Что же тут неподобающего? Цинь Хуа же еще не вошла во дворец, к тому же сановник – родственник императора, можно считать, что она – член вашей семьи. Я давно наслышан, что сановник хорош в таких играх на спор, а сегодня мне выпала возможность лично это увидеть.

– Не спешите, в словах конюха все-таки есть доля правды. – Юйвэнь Чжоу понял, что его предложение было ошибкой. Если об этом станет известно, его действия могут расценить как оскорбление императора, и тогда наказания не избежать. – Я выпью на спор с командующим Юйчи, а Цинь Хуа будет наблюдать за нами. Однако по правилам игорных домов вам тоже нужно что-то поставить на кон, что же вы можете предложить?

– Да пейте вы уже! – встряла Цинь Хуа.

– Это не по правилам. На кон можно ставить только настоящие деньги, – весело рассмеялся Юйвэнь Чжоу, позабавившись наивностью девушки.

– Ну а Моюй подойдет? – Цинь Хуа подтолкнула на свет свою красивую служанку, не желая уступать.

– Хорошо. Сюэ Цыбэй, отсыпь половину слитков из мешка, мы сыграем в хуацюань[72]. Если вы победите – заберете себе это золото, а если выиграю я – она проведет со мной ночь! – громким голосом объявил Юйвэнь Чжоу.

Поглядывая на Юйчи Моу, воодушевленно потиравшего руки, Юйвэнь Чжоу сохранял невозмутимость судьи игорного дома. Сюэ Цыбэй зажег новые свечи, в их ослепительном свете золотые слитки, вываленные на поверхность стола, сияли, точно маслянистые зерна злаков, подстрекая всех, кто на них смотрел.

Цинь Хуа покрылась багровым румянцем, а Моюй, смущенная и напуганная, присоединилась к Сюэ Цыбэю, хлопоча вокруг хозяев.

Дух азартных игр все еще благоволил к Юйвэнь Чжоу – он выиграл. Юйчи Гун напился так, что лишился сознания. Остаток вина Юйвэнь Чжоу приказал выпить Моюй и Сюэ Цыбэю.

Наступила глубокая ночь, весь лагерь погрузился в сон.

– Сюэ Цыбэй, проводи командующего Юйчи Моу в лагерь, – распорядился Юйвэнь Чжоу, не чувствуя ни малейшей усталости.

– Моюй, ступай с сановником, будь с ним нежной, – подчиняясь правилам, перед уходом Цинь Хуа подтолкнула служанку к Юйвэнь Чжоу.

– Время терпит, поговорим об этом снова, как доберемся до столицы. Вам в пути понадобятся знакомые люди в качестве прислуги, – многозначительно усмехнувшись, отмахнулся Юйвэнь Чжоу.

– Благодарю вас, сановник. Именно про таких мужчин, как вы, говорят, что они жесткие снаружи, но мягкие внутри.

Юйвэнь Чжоу заметил недовольные огоньки, скакавшие в глазах Цинь Хуа. Так она выказывала ему уважение, одновременно поддразнивая его.

– Интересно, видны ли в этот поздний час звезды в небе над тростником? – ни с того ни с сего безрассудно произнес он.

Цинь Хуа только вышла из палатки, поддерживая опьяневшую Моюй, но, услышав эти слова, замерла. Она не просто услышала, она поняла. Юйвэнь Чжоу задумался, затем схватил кубок с остатками вина и выпил до дна.

Когда все ушли, а палатка опустела, он задул свечи и, накинув на плечи плотный черный бархатный плащ с капюшоном, вышел на улицу справить нужду. Лагерь был покрыт пеплом догоревших костров, рядовые и командиры спали крепким сном. В темноте ночи метелки тростника молчали, а полная луна скрылась, оставив лишь тонкий месяц. Юйвэнь Чжоу направился в глубь тростниковых зарослей.

Он помнил, что где-то здесь оставалась брошенная ветхая лодка. Пока Юйвэнь Чжоу пробирался сквозь заросли, его шаги тонули в вое ветра и диких зверей, мягкие метелки тростника то и дело легонько поглаживали его по лицу, чем только сильнее раззадоривали его. Он никогда не был так возбужден, никогда не испытывал такого неудержимого желания, как в эту ночь. Азарт игорных домов уже давно тек по его венам.

Заброшенная лодка стояла пришвартованная в укромном месте у тростникового озера. Он замедлил шаг – его носа коснулось хорошо знакомое тонкое благоухание. Ближе, ближе, еще ближе. Он почувствовал аромат цветов, алкоголя и человеческого тела, и эта смесь густых запахов еще больше усилила его желание.

Стройная и грациозная Цинь Хуа, преклонив одно колено, сидела на носу лодки, будто в ожидании супруга, который вот-вот должен вернуться домой. От нее исходило спокойствие и нежность.

Юйвэнь Чжоу почувствовал, как кровь в нем забурлила, он превратился в отважного охотника, украдкой приближающегося к добыче. Внезапно распахнув объятия, он с бешеной силой бросился на Цинь Хуа, схватил ее двумя руками и зажал на носу судна. Тут он подумал, что так не годится, сорвал с себя плащ, расстелил его на палубе и только затем, мягко сняв с нее юбку, укрыл тканью их двоих. Тело рядом с ним было таким мягким и теплым, от него исходил чудный аромат и никакого сопротивления – оно покорно подчинялось ему.

Цинь Хуа игриво провела языком по его шее, от чего по его телу побежали мурашки наслаждения: она намекала, что готова к продолжению. Это воодушевило Юйвэнь Чжоу, он дал волю своей дерзкой натуре и стремительно проник в самую нежную часть ее тела. Девушка покусывала его, доставляя боль и удовольствие одновременно. Лодка раскачивалась в такт его движениям, смущенный месяц скрылся в облаках, а тростник колыхался, словно подбадривая его, призывая продолжать наступление.

Когда месяц показался вновь, Юйвэнь Чжоу и Цинь Хуа лежали подле друг друга на носу лодки.

– Цветок чувства? Цветок, который рождается, чтобы чувствовать? Хуа?[73]

Юйвэнь Чжоу нежно мял ее крепкую пышную грудь. В серебристом лунном свете дивное тело Цинь Хуа, пропитанное крепким вином, казалось похожим на статую из белого нефрита, освещающую все вокруг своим сиянием.

– Нет. Цветок жизни, цветок страсти. – Цинь Хуа поднялась, грациозно оделась и кокетливо улыбнулась, довольная всем произошедшим.

Она мимоходом сорвала свесившуюся тростниковую метелку и стала водить ею туда-сюда по его обнаженной груди, твердой, как железо. Юйвэнь Чжоу повернулся, крепко обнял ее и принялся целовать ее черные волосы.

– Когда ты войдешь во дворец, я буду обязан называть тебя супругой Цинь, – тяжело вздохнул он.

Юйвэнь Чжоу думал, что его единственный порок – любовь к азартным играм. Он и представить не мог, что к ней, к самой неподходящей для этого женщине, у него возникнут такие неподобающие желания и чувства.

– После этой ночи с тобой я не буду сожалеть ни о чем, даже если бы мне было суждено умереть прямо сейчас.

Цинь Хуа достала из-под себя парчовый платок с красными пятнами и положила его на грудь Юйвэнь Чжоу. Ее мягкий низкий голос был само воплощение плотского влечения. Она вдруг поднялась, сбежала с лодки на землю, кинулась в заросли тростника и исчезла, словно ее тут и не было.

Юйвэнь Чжоу встал на ноги и стал всматриваться в море густого тростника, сливавшегося с небом. Куда же она делась? Ему казалось, что все это ему привиделось, что это был лишь прекрасный сон. Юйвэнь Чжоу подобрал парчовый платок, усыпанный красными пятнами, и почувствовал резкий, но сладковатый запах крови. Он неожиданно рассмеялся – ну и глупа же она! Наивное дитя пограничной заставы, как она собирается предстать перед императором, лишившись девственности? Как она собирается получить его любовь и расположение? В глазах жителей столицы Юйвэнь Чжоу – всего лишь «господин легкомысленный игрок», он не стоил такой чести.

По дороге в столицу Юйвэнь Чжоу намеренно ехал впереди отряда, чтобы не встречаться с Цинь Хуа. Каждый вечер, разбив лагерь, он, как прежде, играл на деньги и пил вино, а она в это время сидела в своей палатке, играя на флейте чи, чтобы развлечься. Он делал вид, что не замечает этого.

Успешно доставив Цинь Хуа ко Дворцу Благополучия, Юйвэнь Чжоу, замешкавшись, молча наблюдал, как сопровождавший ее отряд поднялся по тысяче ступеней из белого нефрита и скрылся во внутренних покоях.

– Сановник, вам нельзя увлечься, вернемся в поместье. – Сюэ Цыбэй потянул за поводья Байхуа, отворачивая голову коня в другую сторону.

– Ха! Сюэ Цыбэй, я же всем известный «господин легкомысленный игрок», откуда во мне взяться чувствам? – Юйвэнь Чжоу сделал акцент на слове «легкомысленный» и даже не взглянул на слугу.

– Боги всюду сопутствуют нам, даже тогда, на природе. Они лишь ждут, когда вы отбросите легкомыслие и встанете на праведный путь, это дороже любого золота! – Сюэ Цыбэй поднял голову. Его прекрасные глаза были прозрачны и чисты, в них поблескивали искры благоразумия.

– Что было, то прошло. Я тебя поправлю – это дороже любых чувств! – в свойственной ему манере шутливо ответил Юйвэнь Чжоу.

Выхватив у конюха из рук поводья, он подстегнул коня и помчался вперед. Однако Сюэ Цыбэй предвидел, что господин так поступит, а потому стремительно вскочил на собственную лошадь и с легкостью догнал Юйвэнь Чжоу.

Глава 18

Мужун Цзялянь: дорога, освещенная пламенем

Башня Радостных Голосов располагалась в самом неприметном углу Западного дворца. На его заднем дворе пышно разрослась бамбуковая роща, через которую, клокоча, бежал ручеек. По желобку, сделанному из расколотого пополам бамбукового стебля, вода тонкой струйкой стекала в каменный чан. «Кап-кап», – звонко бились капли о дно – отсюда и появилось название Башни Радостных Голосов.

Дворцовая служанка Фэнъи, невысокая и коренастая, обычно собирала волосы в два кольца. Она неуклюже несла медный таз, до краев наполненный чистой водой, и, переступая через порог, запуталась в подоле юбки.

– Ай! – истошно завопила Фэнъи от боли, не сдержавшись.

Ее тучное, как клубни лотоса, тело повалилось на землю вместе с тазом.

– Фэнъи, раз уж ты от рождения такая полная телом, то тебе и впрямь не стоит прислуживать другим, скорее наоборот! – тыча в Фэнъи пальцем, служанка Яшуан сложилась пополам от смеха, увидев случившуюся оказию.

– Яшуан, над чем смеешься? Иди скорее принеси новый таз холодной воды для госпожи Цзялянь. – Услышав шум, к ним вышла Амань, последовавшая за Цзялянь во дворец, и отчитала бестактную Яшуан.

Двор за Башней был засажен коричными деревьями, посреди рощицы пряталась низина с прудом, в котором горячая вода беспричинно пузырилась круглый год. По этой причине место считалось неблагоприятным, а потому никто тут не жил. Однако Цзялянь не испугалась, приказала слугам огородить это место плотной тканью, сделав из пруда теплую ванну для купаний с ароматическими маслами.

Проведя ночь с императором в Малой Башне Искушений, Цзялянь вернулась к себе и тут же кинулась в горячую воду. Она откинула голову на каменную подставку и зубами стиснула белое полотенце, ее раскрасневшееся лицо покрылось потом. Цзялянь мучительно зажмурилась и не обращала внимания на происходящее вокруг. Из-за горячей воды боль от внутреннего повреждения только усилилась, девочке казалось, что ее поджаривают на вертеле. Боль накатывала приступами, то отступая, то атакуя с новой силой. Цзялянь намертво вцепилась в полотенце и не издавала ни звука.

Это был подарок от его величества Юйвэнь Ху при первой встрече – ее первая ночь с мужчиной. Не ласковая и нежная интимная близость двух влюбленных, а ожесточенная атака, унизительная и болезненная.

– Мгх, ты – молодой ягненок, принесенный мне в жертву, – безжалостно усмехнулся Юйвэнь Ху, напугав Цзялянь так, что у той волосы дыбом встали.

В тот вечер за ней ухаживали старшие дворцовые служанки. После умывания они намазали ее тело душистыми цветочными маслами, одели в широкий халат из тончайшего шелка с узорами в виде зеленых листьев бамбука. Завершив приготовления, они сопроводили Цзялянь в новый дворец его величества, Малую Башню Искушений, и удалились одна за другой.

Стены и потолок спальни были отделаны ромбовидными зеркальными пластинками. Цзялянь чувствовала, будто лежит на пышно украшенном кладбище, было так тихо, что казалось, урони серебряную иглу – и то услышишь. Под потолком дворца слабо светилась жемчужина размером с гусиное яйцо, лучи ее холодного сияния преломлялись, двоились в глазах, разбивались на множество светящихся осколочков, как в калейдоскопе, отчего у Цзялянь голова пошла кругом. В четырех отлитых из золота курильницах в виде красноголовых журавлей тлела амбра, из птичьих клювов струйкой бежал синий дымок, делал в воздухе несколько витков и рассеивался.

Лежа на роскошном императорском ложе, укрытая парчовым одеялом с вышитым золотым драконом, забавляющимся с фениксом, Цзялянь тряслась от страха. Она широко открыла глаза и не смела заснуть. Государь, которого так боялись все ее родные, представлялся ей жутким чудищем о трех головах и шести руках.

Время утекло незаметно, аромат амбры рассеялся, а его величество так и не пришел. Девочка решила, что тот наверняка занят государственными делами, а потому задержался.

Улетев в страну грез, Цзялянь вдруг почувствовала, как все тело обдало холодом. Открыв глаза, она увидела взрослого мужчину необычной внешности с густой растительностью на лице. Он грубо отбросил парчовое одеяло и разорвал на ней одежду. Когда он придвинулся к ней, Цзялянь почувствовала алкогольное зловоние, разившее так, что ее чуть не стошнило. Она в ужасе повернулась к дверям дворца, в глазах все плыло. Все стражники и придворные служанки намеренно удалились.

– Ваше величество? – Она в панике извивалась всем телом, стараясь определить – кто же перед ней.

– Хоть во весь голос завопи, все равно никто не услышит! Ты моя женщина, а значит, я буду иметь тебя так, как того пожелаю!

В Башню Радостных Голосов Цзялянь принесли на носилках.

Она даже предположить не могла, что ее первая ночь с мужчиной, милость, оказанная императором, окажется такой унизительной, что словами не передать.

– Амань, его величество… государь… у него извращенные пристрастия, – тихо плача, рассказывала она Амань об ужасе первой ночи.

Горячая вода в купальне слегка остыла, когда в нее опрокинули таз холодной воды.

– Цзялянь, бедняжка, нелегко тебе пришлось. – Слушая, Амань молча роняла слезы.

Она отерла капли пота, выступившие на лице Цзялянь. У служанки сердце болело от бесчеловечного издевательства, через которое пришлось пройти ее госпоже.

– Амань, я подумала о старшей сестрице. Может, она не стерпела этого, не вынесла и… и сама наложила на себя руки? Как ты думаешь, могло ли так случиться? – предположила Цзялянь.

Она через силу вылезла из купальни и ничком легла на краю. Амань, заботливо укрывая ее сухим шерстяным одеялом, заметила, что ее ягодицы опухли и покраснели, точно налитые персики.

– Цзялянь, мы совсем недавно вошли во дворец, нам следует во всех отношениях быть очень осторожными, нельзя такие безрассудные догадки строить. Этот поступок государя и впрямь очень странный. – Амань смочила платок в целебной мази и стала легонько втирать ее в раны на теле девушки.

– Как только поправлюсь, немедленно отправлюсь во Дворец Белоснежных Цветов, поклонюсь старшей сестре, – пробормотала Цзялянь, нахмурившись.

– Будет тебе, сестрица, хватит насмехаться надо мной. Пожалей меня ради нашей общей госпожи!

До Цзялянь и Амань донеслись звуки перепалки Фэнъи и Яшуан, вдвоем протиравших плитку во дворе. Госпожа и служанка молча вслушались.

– Где же я над тобой насмехаюсь? Это к твоим родителям вопрос – как они умудрились родить такую бестолковую жирную свинью? Да на тебя без смеха взглянуть невозможно! – нагло ответила Яшуан, разогнув спину.

– Прежняя хозяйка Дворца Белоснежных Цветов так надо мной не шутила, – огрызнулась Фэнъи.

Услышав это, Цзялянь и Амань посмотрели друг на друга и улыбнулись. Лазейка найдена.

Амань отослала Яшуан и позвала Фэнъи во внутренние покои. Приведя себя в порядок, Цзялянь сидела на кровати, облокотившись на теплые подушки, и с мягкой улыбкой смотрела перед собой.

– Госпожа Цзялянь, какие у вас будут распоряжения? – неуклюже поклонилась Фэнъи.

– Амань, подай Фэнъи немного сладких фруктов, пусть полакомится. – Эта девушка ранее прислуживала ее старшей сестре, а потому Цзялянь решила приблизить ее к себе.

Фэнъи покорялась всякому, кто готов был ее накормить. Ее пухлое личико залилось радостью, она плюхнулась на пол, рассыпаясь в непрерывных благодарностях:

– Госпожа Цзялянь так добра! Вы хорошая госпожа, не только красивая, но и сердце у вас мягкое!

Услышав ее несуразную речь и увидев, как Фэнъи невежественна и безрассудна, Цзялянь поняла, что ее служанка из тех людей, про кого говорят, что они сама простота, а потому прониклась к ней еще большим сочувствием. Пока Фэнъи ела фрукты, Цзялянь заняла более удобное положение, выжидая подходящий случай. Как же заговорить со служанкой о сестре?

– Госпожа, Мэй Сюэи из Дворца Морозных Облаков, супруга Мэй, прибыла с визитом, – вбежав в комнату и встав на колени, доложила Яшуан.

– Супруга Мэй? – Цзялянь не поняла, о ком идет речь.

Амань тоже пришла в замешательство. Не прошло и десяти дней с того момента, как они вошли во дворец, даже ориентироваться было пока сложно.

– Супруга Мэй была дружна с госпожой Цзятань, когда та была хозяйкой Дворца Белоснежных Цветов, – заметила Яшуан, сминая в руках складки на подоле юбки.

– Ой, я смогу с сестрицей Хуаньпэй поболтать! – невнятно проговорила Фэнъи, ее рот был забит фруктами.

– Тогда поскорее пригласите супругу Мэй войти. У нашей госпожи голова болит, она не может сама выйти встретить ее. Яшуан, пойдем вместе встретим супругу Мэй, – распорядилась Амань.

Цзялянь вздохнула с облегчением. Ей было тяжело просто стоять, не говоря уже о том, чтобы выходить и встречать гостей. Эх, нужно держаться.

– Фэнъи, поди скорее греть воду и чай заваривать. Ах, я даже не знаю, любит ли супруга Мэй пить чай! – превозмогая боль, Цзялянь поднялась с постели.

Ноги не удержали ее, и она опустилась на колени. Однако снова вставать через боль Цзялянь не пришлось – перед ней вдруг возникла стройная и грациозная девушка.

– Цзялянь приветствует супругу Мэй, – коснувшись лбом пола, поклонилась Цзялянь.

– Сестренка Цзялянь, прошу тебя, поднимись, присядь, и мы поговорим, – тягучим голосом решительно сказала Мэй Сюэи и равнодушно улыбнулась, помогая ей подняться и сесть.

Цзялянь почувствовала, какие у нее ледяные руки, и через силу выдавила из себя улыбку. Она с трудом расположилась на укрытой парчой скамье напротив Мэй Сюэи и, склонив голову, отвела взгляд, не осмеливаясь посмотреть той в глаза.

– Сестренка Цзялянь уже привыкла к дворцовой жизни? А ты и правда несравненная красавица! Знаешь, вы определенно похожи с сестренкой Цзятань из Дворца Белоснежных Цветов, – внимательно рассматривая ее, радостно сказала Мэй Сюэи, но ее выражение лица оставалось холодным.

Цзялянь никак не могла понять, враг она ей или друг, а потому не решалась отвечать необдуманно.

– Благодарю супругу Мэй за заботу. Я впервые во дворце, а потому буду рада вашим советам и наставлениям, – скромно сказала Цзялянь, а затем тонким голосом распорядилась: – Амань, подай супруге Мэй свежезаваренного зеленого чая с цветами персика.

– Сестренка Цзялянь в самом деле прелестная девушка с тонкой душой. У меня ноги и руки всегда холодные, такое уж у меня тело – привыкло к холодам острова Биндао. Благодарю за беспокойство. Я тоже тебе в подарок небольшую безделушку принесла, вот, представляю на твой суд, – слегка улыбнулась Мэй Сюэи.

Стоявшая рядом с ней Хуаньпэй достала свиток, развязала шелковую ленту и развернула картину. На ней, объятый пламенем, медленно раскрывался кроваво-красный цветок лотоса.

– Картина супруги Мэй прекрасна! Я сама плохо в этом разбираюсь, а потому осмелюсь спросить: Лотос растет в воде, так почему же этот расцвел в бушующем пламени?

От одного взгляда на картину у Цзялянь участилось дыхание. Этот цвет, он был слишком правдоподобен, она практически ощущала вонь свежепролитой крови.

– Это лишь общепринятое понимание. Я назвала эту картину «Дорога, освещенная пламенем» в надежде, что в этом мрачном внутреннем дворце сестренка Цзялянь сможет проложить себе путь в блестящее будущее! – Супруга Мэй рассмеялась, но в ее смехе таился мрачный холод.

Услышав это, Цзялянь перепугалась так, что волосы дыбом встали. Ее интуиция подсказала ей, что супруга Мэй скрывает надежды, о которых нельзя распространяться. Проглотив обжигающий персиковый чай, Цзялянь хрипло произнесла:

– Супруга Мэй слишком превозносит мои достоинства. Боюсь, что такое… такого благословения Будды я недостойна.

– Лотос из грязи растет, а сам остается чист. Феникс перерождается, лишь сгорев в пламени. Что касается благословения Будды, это лишь пустые слова, необходимые, чтобы закрыть людские глаза и уши! Сестренке Цзялянь не стоит верить во всякие буддийские глупости. – Бросив эту фразу, Мэй Сюэи поднялась и собралась уходить.

– Сестренка, Малую Башню Искушений его величество построил для своих безумных плотских утех, он наверняка обставил ее чрезвычайно изобретательно. Тебе придется это все выдержать, – прошептав это на ухо Цзялянь, Мэй Сюэи стремительно удалилась.

От стыда Цзялянь вся краской залилась. Только когда силуэт Мэй Сюэи исчез за воротами Башни Радостных Голосов, она дала Амань знак, вернулась в комнату и, присев, отпила глоток чая.

– Эта супруга Мэй и правда не так проста, – вздохнув, произнесла Цзялянь, обращаясь к Амань.

– Да разве простушке удалось бы войти во дворец? У кого из этих девушек за спиной не стоит шайка, стремящаяся с ее помощью взять власть в свои руки? – едва пригубив чай, произнесла Амань, объясняя истинное положение вещей.

Подумав о тайных горестных причинах, по которым она сама оказалась во дворце, Цзялянь молча согласилась со словами служанки.

Отдернув занавес из бус, в комнату ввалилась Фэнъи и вне себя от волнения доложила, что прибыла с визитом супруга Цин Няоло из Дворца Утренней Зари.

– Что за день сегодня такой? С чего это все высокопоставленные супруги одна за другой удостаивают меня своим посещением? – в недоумении прошептала Цзялянь, отставив янтарную чашку.

– Гостей обязательно надо принять, нельзя проявить бестактность, – сохраняя спокойствие, Амань помогла Цзялянь встать и хотела вывести ее на улицу встретить супругу Цин.

– Погоди, Амань. Ступай одна, а я встречу ее внутри. Нельзя одной выказать уважение, а другой – нет. – Цзялянь вдруг вспомнила о супруге Мэй. Они все одного положения, а значит, нельзя принимать их по-разному.

– Госпожа правильно рассудила! – Амань хлопнула себя по лбу.

Не успела Цзялянь и шагу ступить, как ветер донес до нее звонкий, как колокольчик, голос:

– Ах! Башня Радостных Голосов – просто настоящий рай на земле. Как же повезло сестренке Цзялянь, что она поселилась в таком уединенном месте, так ей точно будет легко как следует ухаживать за собой.

Голос Цин Няоло бежал вперед нее. Затем появилась и она сама, одетая в персиковое платье с пионами и фениксами, вышитыми золотыми нитями, ее губы были накрашены ярко-красным, пылая будто огонь. С двух сторон ее под руки придерживали дворцовые служанки в оранжево-желтых платьях. Прекрасная госпожа Цин словно выпустила когти, ее важный грозный вид так напугал всю прислугу Башни Радостных Голосов, что они даже дышать боялись.

– Цзялянь приветствует супругу Цин. Мне нездоровилось, а потому я не смогла встретить вас. Надеюсь, супруга Цин простит меня. – Цзялянь пришлось снова встать на колени и в поклоне коснуться лбом земли, проявляя величайшее уважение.

– Будет, будет! А у сестренки Цзялянь глаз наметан, такое удачное местечко отхватила. Ух ты! Взгляните на этот садик с бамбуковой рощей – коли на будущий год весной высадить здесь фруктов и овощей, ну разве не чудесно будет? Живи себе спокойно в маленьком домике, как простые люди, и горя не знай!

Цин Няоло не помогла Цзялянь встать, а сразу с порога напомнила ей о тяжелом положении ее семьи.

– Супруга Цин так любезна! Я потеряла обоих родителей, у меня не осталось родни, на кого можно положиться, так что мне не подобает питать чрезмерных надежд. Есть свой кусочек земли, на котором можно спокойно коротать деньки, – того мне и достаточно.

По лицемерным речам Цин Няоло Цзялянь поняла, что та прощупывает почву, а потому встревожилась и, скрыв в сердце свои стремления, нарочно сделала вид, что лишь плывет по течению, готова довольствоваться малым.

– Ха-ха-ха, так наша Цзялянь мечтает лишь о том, чтобы был кусочек земли да чтобы деньки спокойно коротались! Так к чему было утруждать себя и во дворец заявляться?

Леденящий смешок Цин Няоло вспугнул воробьев, искавших пищу во дворе. Щебеча, они взмыли в небо. Откровенные слова супруги Цин застали Цзялянь врасплох, она не ответила и притворилась, что ничего не понимает.

– Супруга Цин, ветер сильный. Прошу вас, пройдем в комнаты, отведаете горячего чаю. – Амань подоспела на подмогу, преподнеся чашку ароматного цветочного чая, источавшую пар.

– Нет нужды, – Цин Няоло взмахом руки отказала Амань.

– Сестричка Цзялянь, я знаю, тебе прошлой ночью нелегко пришлось, а потому принесла в подарок парчовой ткани, расшитой узором из побегов лотоса. Сошьешь себе новое платье. – Поняв, что Цзялянь всеми силами старается скрыть свой позор, Цин Няоло назло публично указала на него, открыто демонстрируя враждебность.

Цзялянь очень хотела ударить ее, чтобы она заткнулась. Но не могла.

«Сестренка, через какое бы огромное унижение тебе ни пришлось пройти, ты все должна снести», – раздалось в ушах наставление старшей сестры Цзялань.

– Благодарю супругу Цин за заботу. Я низкого происхождения, кожа грубая, а плоть толстая, так что ничего особенного не случилось, – пошутила над собой Цзялянь, сдерживая негодование, клокотавшее в сердце под тяжестью позора.

– Тебе не стоит беспокоиться – глазом моргнуть не успеешь, как явится новая красавица, она поделит с тобой эти тяготы. Только боюсь, тогда тебе будет проще вскарабкаться на небеса, чем увидеться с государем.

Цин Няоло вытянула вперед свои ухоженные руки. Цзялянь подумала, что она хочет помочь ей встать. Она ошиблась – Цин Няоло думала лишь о цвете лака, покрывавшего ее ногти.

– Ах! Лаку из бальзамина недостает блеска. Цинну, вернемся домой, надо заново выжать сок из цветов розы.

Цин Няоло и взглядом не удостоила преклоненную Цзялянь и с грозным видом удалилась, окруженная толпой прислуги.

– Амань, узор на парче и правда недурен, дарю ее тебе. Какая же гадкая эта супруга Цин, что ни слово – то оскорбление, что ни фраза – то брань. – Цзялянь ничком пала на поверхность стола, обида и негодование переполняли ее.

– Что ж поделать! Цзялянь, нам надо потерпеть. – Амань тоже ничего не могла предпринять.

Глубокой ночью Цзялянь приснился сон. Она в одиночку шла по тропинке, с обеих сторон окруженной кроваво-красными цветами, все вокруг тонуло в темноте.

– Матушка! – от страха она инстинктивно позвала свою горячо любимую маму.

– Цзялянь, доченька! – А вот и матушка, одета во все белое, парит в воздухе.

Вдруг на тропинку выкатился огромный огненный шар, преградив Цзялянь путь, и она в ужасе попятилась назад.

– Цзялянь, доченька моя, искупавшись в огне, ты родишься заново!

Слова матушки придали ей смелости, она попробовала приблизиться к огненному шару. Еще шаг, и языки пламени поглотили ее, вмиг спалив волосы и одежду. Все тело пронзила острая боль, она вся онемела. Самая пострадавшая нижняя часть тела вдруг почувствовала себя лучше. Цзялянь медленно вошла в центр огненного шара. Вот чудеса – сердцевина огненного шара была прохладной и освежающей, а сама Цзялянь осталась целой и невредимой. Она взглянула вдаль: один на другом там высились дворцы. Чтобы добраться туда, ей нужно приложить все силы и пройти через еще один слой пламени.

Цзялянь очнулась. Боль внизу тела утихла. Она взглянула на висевшую у изголовья картину, подаренную ей Мэй Сюэи. Нарисованный лотос был таким же красным, как цветы из ее сна.

«Дорога, освещенная пламенем», – произнесла про себя Цзялянь и вдруг почувствовала, как внутри нее пробудилась чудесная сила.

Глава 19

Юйвэнь Кай: битва за невесту

На столицу постепенно наступала осень. По двум сторонам Чанъани – главной улицы города – росли высокие деревья гинкго, в это время года они облачались в золотисто-желтые одежды, похожие на военную форму. Красные листья редких кленовых деревьев взмывали в воздух и кружились в танце, прежде чем опасть на землю с унылым и безразличным шелестом. Со свистом налетал сильный ветер – ох! – и водоемы сковало холодом. Ох! – и воины-смельчаки вдруг разом вздохнули, осознавая, что им не суждено вернуться.

Одетый в лучшие доспехи, Юйвэнь Кай ехал на боевом коне в полном снаряжении, возглавляя могучее войско в наступлении на запад. Он получил высочайший указ отправиться с карательным походом на небольшую страну на западной границе – Ламато. Причиной для похода стало то, что эта страна захватывала себе дань, предназначавшуюся империи от других вассалов.

До страны Ламато они добрались только глубокой зимой. Правитель Ламато, увидав несметное войско, тут же отправил посланника просить пощады и объявить о сдаче. Он был согласен отдать все драгоценности в качестве дани, выменять на них жизни своих подданных. Юйвэнь Кай высокомерно отверг это предложение. Он пустил стрелу в головной убор правителя Ламато, тем самым давая сигнал своей армии начать бойню. Его воины захватили драгоценности, а оставшихся в живых подданных Ламато под конвоем отправили назад, чтобы обратить в рабство.

Когда они дошли до покрытого льдом и снегом озера Цзинху, внезапно налетела страшная снежная буря, в один миг заморозив всех людей и лошадей, превратив их в заледеневшие трупы. Юйвэнь Кай огляделся по сторонам: его командующие и рядовые, простые люди, взятые в плен, кто-то стоя, кто-то преклонив колени, кто-то смеясь, а кто-то рыдая – все превратились в ледяные статуи. Пурга прекратилась, вся вселенная погрузилась в гробовую тишину, а Юйвэнь Кай завопил от страха.

Он очнулся от кошмара. Этот сон снился ему уже много раз. Голова раскалывалась от боли. Что, если этот сон – воспоминания о его прошлой жизни? Он ни за что не согласен быть полководцем, обремененным долгом крови.

Кошмар остался позади. Юйвэнь Кай откинул одеяло, спустился с лежанки, умылся и переоделся. Стоя на вершине башни во дворе усадьбы, он молитвенно сложил руки и пристально вгляделся во дворец, здания которого одно за другим опоясывали центр столицы.

Над Дундучэном поднималось алое солнце, накрывая золотистой дымкой все башни и городские стены. В зеленую сень деревьев там и тут вклинивались желто-красные палаты дворца, усиливая блеск и яркость красок друг друга. Вид был великолепен.

«Только способный человек, достигший пика могущества, имеет право жить в таком роскошном дворце». – Юйвэнь Кай вспомнил слова старшего брата Юйвэнь Сюна.

Он вовсе не стремился туда. Матушка желала, чтобы он оставил военное поприще и занимался искусством. В семье уже были «боги войны», бравые воины – отец Юйвэнь Цзэ и старший брат Юйвэнь Сюн. А ему самому достаточно быть простым ремесленником, спокойно прожить свой срок в этом беспокойном мире.

Мысли Юйвэнь Кая устремились к Малой Башне Искушений. Какое же, в конце концов, потребовалось мастерство, чтобы создать что-то настолько своеобразное? Ходили слухи, что для строительства во дворце Малой Башни Искушений были приглашены талантливейшие мастера из Индии. Они трудились днями и ночами, и все равно, чтобы завершить работу, им потребовался почти год. По всей башне сверху донизу были разбросаны окна, внутри было несколько уединенных покоев с нефритовыми колоннами и красными перекрытиями, соединенных между собой. Император остался невероятно доволен результатом и щедро наградил индийских мастеров, ответственных за строительство.

Неужели все талантливые люди его великой страны и в подметки не годятся одному чужеземцу? В глубине души Юйвэнь Кай никак не мог смириться с этим. Он не способен командовать войсками и вести сражение, но в вопросах строительства и архитектуры Юйвэнь Кай был уверен, он знал, что обладает неординарными способностями. Только вот на беду у него нет знатного покровителя, кто был бы способен оценить его навыки и помочь заявить о себе, а потому ему негде себя проявить.

Снизу долетел громкий гул гонгов и барабанов, привлекший его внимание. Он взглянул вниз и увидел войско, несших полотно с надписью «Битва за невесту». Охваченные радостным волнением, они прошли мимо поместья.

Битва за невесту? Интересно, за дочь которой семьи будут сражаться? Юйвэнь Кай догнал толпу взглядом и все понял. Он взбодрился, поспешно спустился вниз, оседлал коня и следом за толпой отправился на площадь, где все должно было случиться.

Издалека он увидел, что площадь была со всех сторон окружена развевавшимися по ветру знаменами с вышитой черными нитями фамилией «Чжэн». Юйвэнь Кай выхватил из толпы зевак человека и расспросил его. Оказалось, что битву за невесту устраивает цзедуши[74] уезда Чжэньчуань по имени Чжэн Цецзун, сражение будет вестись за его любимую дочь – Чжэн Ми.

Юйвэнь Кай кое-что знал об этом Чжэн Цецзуне. По слухам, тот был охотником, жившим в горах. Когда в пожаре погибла его жена, он вместе с дочерью перебрался в уезд Чжэньчуань, где зарабатывал на жизнь тем, что резал собак, и там же повторно женился на вдове кузнеца. Позднее он ушел в военный поход в качестве рядового и верной службой сделал себе доброе имя, за что государь назначил его временным главой уезда Чжэньчуань, где вместе проживали ханьцы и народность ху, из-за чего управление этим регионом было делом непростым. Чжэн Цецзун обладал прямодушным характером, заступался за неимущих, обладал доброй репутацией и авторитетом и сумел привести в порядок неспокойный Чжэньчуань. Чтобы обеспечить благоденствие народа и сохранить покой в этом уезде, его величество издал указ, назначив Чжэн Цецзуна постоянным главой Чжэньчуаня.

На квадратной земляной террасе высотой в пять чи[75] на расстоянии в один чжан[76] друг от друга были установлены два больших щита, на каждом из которых было нарисовано по пестрому павлину. Правила битвы за невесту были простыми: кто сумеет попасть в глаза обоих павлинов, тот и будет удостоен чести стать зятем рода Чжэн.

Величественный глава уезда Чжэн торжественно сидел на возвышении. Его драгоценная дочь, красивая и милая Чжэн Ми сидела подле него, одетая в длинную юбку с узором из нежных цветов персика, ее лицо было скрыто белой вуалью. Хотя ее внешность нельзя было разглядеть, одна ее обворожительная поза уже привлекала всеобщее внимание.

У возвышения уже давно собралась толпа гуляк, каждый из которых с нетерпением рвался вперед, норовя проявить себя.

Сидя верхом, Юйвэнь Кай обогнул толпу, делая вид, что просто осматривается. Чтобы не быть опознанным, он достал белый платок и обмотал им лицо. Подумав немного, он решил, что этого недостаточно, доехал до небольшой лавки и купил там широкополую бамбуковую шляпу с черной вуалью. Надев ее, он оказался надежно защищен двумя слоями ткани.

Славные юноши наперебой стремились поучаствовать в соревновании, но их результаты были далеки от идеала. Большинство попадало только в один глаз павлина, а те, кто подбивал сразу два, не попадали в их середину. Суровая реальность охладила энтузиазм части претендентов, половина из них ушла, а вот желающих поглазеть на зрелище прохожих становилось только больше.

Юйвэнь Кай подстегнул коня и подъехал ближе. Сидевшая на возвышении Чжэн Ми то и дело украдкой бросала на него взоры, а он притворился, что не замечает их. Закрыв глаза, он сосредоточился и словно впал в медитативное состояние. В темноте мало-помалу стали отчетливо видны два павлиньих глаза размером с горошину. Юйвэнь Кай знал: его навыки стрельбы из лука верхом ни в какое сравнение не идут с умением Юйвэнь Сюна. Однако он был почти полностью уверен, что попадет в эти крошечные глаза павлина.

Глава уезда Чжэн терпеливо ждал, как и полагается руководителю, Чжэн Ми куда-то уплыла мыслями. В этот момент из толпы внизу выскочил человек и в один прыжок оказался на возвышении. Заняв прочную позу, он извлек из колчана за спиной лук и стрелы. Одна за другой свистнули две стрелы и впились в середину павлиньих глаз. Толпа ахнула в один голос, а Чжэн Ми взволнованно вскочила на ноги, желая рассмотреть, что за удалец справился с заданием.

Юйвэнь Кай про себя восхитился и тут же решил устроить веселую проделку. За миг до того, как судья должен был объявить победителя битвы за невесту, он дал волю коню, взлетел на земляной вал, выхватил две короткие стрелы и со свистом уверенно запустил их в сердцевины павлиньих глаз. Пары стрел, торчавших из мишеней, слегка подрагивали, обступившие возвышение со всех сторон люди издавали одобрительные восклицания, и их восторженные крики накатывали волнами, одна мощнее другой.

Юноша на земляном валу был одет в коричневое платье с длинными рукавами, кожа его отдавала зеленоватым оттенком, придавая ему болезненный вид. Взгляд его был мрачен – он коршуном смотрел на толпу, спокойно стоя на месте и не произнося ни звука.

– Прошу прощения, дорогой друг! – Юйвэнь Кай соскочил с лошади и поклонился ему, обхватив ладонью одной руки кулак другой.

– Что вы, господин! Ваши навыки стрельбы из лука верхом великолепны, я в восхищении! – Юноша в коричневой одежде ответил на приветствие таким же поклоном. По выражению его лица было не ясно, расстроен он или обрадован.

– Оба молодых господина отлично стреляют из лука, трудно определить, кто из них лучше. Как насчет того, чтобы им снова помериться силами в стрельбе, но на этот раз с закрытыми глазами? – Судья поднялся на вал и обратился с поклоном к толпе вокруг.

Толпа одобрительно закричала.

– Дорогой друг, после вас. – Юйвэнь Кай кивнул в знак согласия и пропустил вперед юношу в коричневой одежде.

В глазах того мелькнула нерешительность, но уже в следующий миг он сложил руки в почтительном жесте и ответил:

– Повиновение – лучшее проявление уважения.

Вслед за этим судья достал черную повязку и закрыл ему глаза. Рука юноши, которой он доставал стрелы, медлила и подрагивала. Юйвэнь Кай закрыл глаза и погрузился в думы, пытаясь мысленно представить расстояние между двумя глазами павлина. Тут раздался свист.

– Попал! – одновременно с судьей воскликнула толпа.

Юйвэнь Кай ощутил стремительный ветерок, возникший от полета острой стрелы, но не шелохнулся, а по-прежнему сосредоточенно смотрел внутрь себя, крепко закрыв глаза.

– Эх, промахнулся на целый цунь[77], как досадно!

Только услышав огорченный голос, Юйвэнь Кай спокойно открыл глаза. Юноша, выглядевший расстроенным, снял повязку и собирался уйти.

– Друг мой, не спеши. Исход состязания еще не ясен, к чему расстраиваться? – Юйвэнь Кай схватил его за рукав и деликатно намекнул, что тому следует уважать правила.

– Тоже верно. – Юноша встряхнул рукавом, вырвав его из руки Юйвэнь Кая.

Тот снял с себя бамбуковую шляпу, открыв всеобщему обозрению белую повязку, и обмотал глаза черной вуалью. Перед глазами был сплошной мрак. Он крепко встал на ноги, почувствовал, как нарастает энергия внутри, и, сосредоточившись на ней, пустил стрелу.

– Потрясающе, все выстрелы прямо в цель!

Юйвэнь Кай сорвал с глаз повязку и почтительно поклонился рукоплескавшей ему толпе. Когда он повернулся, юноши в коричневой одежде уже нигде не было видно.

– Поздравляю, молодой господин, поздравляю! Какому дому вы принадлежите? Надобно отправить людей выбрать удачную дату для бракосочетания, – с заискивающим выражением лица обратился к Юйвэнь Каю судья, а затем, ничего не слушая, повесил ему на шею большой цветок из красного шелка.

Юйвэнь Кай старался сохранять спокойствие. Он же просто хотел повеселиться и посоревноваться в стрельбе, даже и не думал, что взаправду придется жениться на барышне из дома Чжэн. Юйвэнь Кай огляделся по сторонам и увидел, что толпа потихоньку рассасывается. Воспользовавшись этой суетой, он сорвал с себя шелковый цветок, стегнул коня и поскакал прочь.

– Куда поехал? – прокричал прелестный голос. Держа в руках серебристый кнут, Чжэн Ми верхом нагнала его.

Юйвэнь Кай тяжело вздохнул. Видимо, от свадьбы ему не отвертеться, как же поступить?

Лошадь преследовательницы почти настигла его, и тут ему в голову пришла идея. Сняв с лица платок, он отшвырнул его в сторону и громко ответил:

– Барышня, не гоните лошадь! Благородный муж не скрывает своего имени. Я старший сын рода Юйвэнь из Дундучэна, меня зовут Юйвэнь Сюн.

Конский топот за спиной постепенно удалился. Юйвэнь Кай решил, что барышня Чжэн Ми остановилась, чтобы подобрать его платок. На нем золотыми нитями была вышита фамилия Юйвэнь, определенно указывая, что эта вещь принадлежит его семье. Захочешь отвертеться, а не получится.

– Матушка, я в беде! – Обливаясь потом, Юйвэнь Кай направился прямиком в покои матери.

Всякий раз, когда он оказывался в трудном положении, из которого не мог найти выхода, помощь матушки была к месту.

Матушка Ли Чжэньмэй как раз подносила цветы к статуэтке бодхисаттвы Гуаньинь в молитвенном зале. На этот раз она выбрала багровые пионы и теперь расставляла их в белые фарфоровые вазы на высоких подножках и с тонкими горлышками. Почтительно дождавшись, когда она закончит, Юйвэнь Кай сел в кресло у окна, на которое ему указала матушка. Прополоскав рот подслащенной водой, она тихо спросила:

– Сынок, что же произошло, раз ты в таком смятении?

– Матушка, отдохните сначала. Я могу и позже рассказать, дело не к спеху. – Увидев служанку Биюнь, державшую обеими руками поднос со сладостями, Юйвэнь Кай резко передумал. Он наклонился, разминая матери спину.

– Госпожа, на кухне только что приготовили пирожные с финиками, попробуйте, покуда еще теплые. – Биюнь поставила поднос на стол и тактично удалилась.

Только после этого Юйвэнь Кай поведал матушке о битве за невесту во всех деталях.

– Ах ты негодник! Свадьба – такое важное дело, оно не терпит ни капли беспечности! Как ты мог старшего брата в это впутать? Он сейчас в военном походе, а ты прикинулся им и нашел невесту! Да если об этом прознают, разве это не навлечет позор на всю нашу семью? – гневно отчитала сына Ли Чжэньмэй, дослушав рассказ.

– По семейной традиции первым жениться и создать семью должен старший из братьев, я потому только выдал себя за него в последний момент. – Юйвэнь Кай вовсе не считал свой поступок неподобающим и продолжал бессмысленно спорить.

– Да осталась ли в тебе хоть капля рассудка? А если сердце твоего брата уже кем-то занято? С его-то бравым, властным характером он точно захочет самостоятельно выбрать себе женщину, ты-то какое право имел вместо него это делать? Ты ведь, в конце концов, знаешь его, набедокурил и не готов признать вину, как же ты глуп! – горестно вздохнула Ли Чжэньмэй, закрыв лицо ладонью и топнув ногой.

– Так… так что же мне делать? – увидев гнев матери, Юйвэнь Кай струсил.

– За свои слова надо ответить. С главой Чжэньчжуаня Чжэн Цецзуном шутки плохи. Люди низкого происхождения, способные завоевать высокое положение в обществе, не прощают обиды! Он уж точно не будет прочь разделить наш статус и титулы, неужели ты думаешь, что он так легко откажется от такой возможности? В худшем случае придется жениться на его дочери – тебе в любом случае уже пора обзавестись женой и детьми. Сам угодил в передрягу, так будь добр взять на себя ответственность!

Юйвэнь Кай больше всего на свете боялся гнева матери.

– Матушка, я уже нашел ту, кого рад видеть даже в бури и грозы, даже если весь мир перевернется с ног на голову. – У Юйвэнь Кая не осталось выхода, и он через силу выдал матушке свой самый главный секрет.

– Уже нашел? Вот это да, и дочь какой же семьи завладела сердцем моего сына? Рода Цуй из Цинхэ? Рода Гао из Бохая? Рода Лу из Ляодуна? – с улыбкой перечислила Ли Чжэньмэй все знатные фамилии Дундучэна.

– Нет, матушка, никто из них. Вы должны сохранить мой секрет. Это… это вторая дочь рода Мужун, – оглядевшись по сторонам и убедившись, что посторонних нет, прошептал на ухо матери Юйвэнь Кай.

– Каков наглец! Да это просто неслыханно! Она… да она же замужем! Ты что, хочешь похоронить всю семью Юйвэнь? – От ярости Ли Чжэньмэй резко изменилась в лице. Сделав паузу, она продолжила: – В мире что, красавиц мало? Ты совсем белены объелся, раз тоскуешь о женщине, о которой ни в коем случае нельзя тосковать? – Не договорив, Ли Чжэньмэй взмахнула рукавом платья, и все блюдо со сладостями полетело на пол.

Перепугавшись, Юйвэнь Кай опустился перед матерью на колени и не осмеливался и слова сказать в свое оправдание. Он прекрасно понимал, что девушка, которая ему нравится, – благородная госпожа, супруга мужчины из богатого и знатного рода. И с точки зрения общества, и по личным соображениям он не подходит ей. Хоть головой, хоть сердцем рассуди – он неправ.

Но он влюбился в нее с первого взгляда. Все прочие девушки ни в какое сравнение не шли с ней – они были слишком заурядными.

– Матушка, она просто нравится мне, у меня нет никаких неподобающих намерений, – залившись слезами, сказал Юйвэнь Кай в свое оправдание.

– Нравится? Да есть ли у тебя право на это? А ну быстро выкинул эти бредни из головы! Я приняла решение. Как только твой отец и старший брат вернутся, я женю тебя на дочери семьи Чжэн! – Позиция Ли Чжэньмэй была окончательной, она беспрекословно отдала приказ.

– Я еще не успел полюбить, а мое сердце уже разбито. – Ноги Юйвэнь Кая подкосились, у него помутнело в глазах, и, совсем растерявшись, он рухнул на пол.

– Молодой господин? – подбежала Биюнь, чтобы помочь ему встать.

– Пошла вон! – Юйвэнь Кай грубо толкнул добросердечную служанку на пол и стремительно вышел в полном разочаровании.

Он был готов повиноваться матушке во всем. Но в своих сердечных делах он не был готов никого слушать – в них он следовал только велениям своей души.

Глава 20

Ли Чжэньмэй: трехцветная фиалка

В поместье Юйвэнь был укромный цветник, где росли самые ценные сорта пионов: желтые пионы Яо, фиолетовые пионы Вэй, ультрамариновые пионы Фотоу, бордовые пионы Куэй, белые сандаловые и прочие.

Одевшись в плиссированную юбку нежно-желтого, с позолотой, цвета и шелковую ярко-красную кофточку, сияющая красотой Ли Чжэньмэй вошла в цветник, держа в руках круглый веер. Она была набожной и благочестивой благородной госпожой, но втайне обожала ухаживать за садом и хорошо разбиралась в этом деле. Весенние краски цветника, сверкающие золотые карпы в пруду, павильоны и террасы, усыпанные цветочными лепестками, – все это были плоды ее трудов.

В самом потаенном уголке цветника Ли Чжэньмэй высадила никем в Дундучэне не виданные диковинные цветы – трехцветные фиалки. Их веточки были темно-синими, а листья – изумрудными, они источали одуряющий аромат, а цветы по форме напоминали человеческие лица. Они молча росли в укромном месте, но если кто-то нарушал их покой, они тут же начинали тихонько смеяться. Как только пораженный человек приходил в замешательство, что эта трехцветная фиалка смеется себе да улыбается, цветы вдруг один за другим печально опускали головки.

Выращивание трехцветных фиалок вызвало настойчивое возражение со стороны Юйвэнь Цзэ. Он читал, что этот цветок несет несчастье, а потому приказал Ли Чжэньмэй выкорчевать его с корнем и спалить. Ли Чжэньмэй проявила вопиющее неповиновение, в результате чего Юйвэнь Цзэ больше не показывался в цветнике.

Как она могла спалить эти цветы? Семена трехцветной фиалки она получила из далекой и загадочной страны от старца, находившегося на пороге смерти. В ту ночь войска Юйвэнь Цзэ расположились в монастыре Аньго, на заднем дворе которого она пряталась в поленнице. В ночной тиши она украдкой пробралась в главный молитвенный зал и стащила немного еды с алтаря перед статуей Будды Шакьямуни, чтобы утолить голод. В темноте она случайно сбила фарфоровую вазу с цветами, та покатилась по полу и разбудила солдат. Решив, что это подосланный убийца, которому приказано избавиться от их командира, они зажгли факелы и стали группами прочесывать все вокруг.

Ослепительный свет факелов озарил прекрасную белокожую Ли Чжэньмэй, ее босые нежные ножки, густые черные волосы, спадавшие до пояса. В ней не было ни капли неряшливости или суетливости нищенки – она в полном спокойствии, согнувшись, подбирала с пола осколки вазы, и весь ее облик волновал чувства. Изгибы ее тела, ползавшего по полу на коленях, были соблазнительны и напоминали лук с натянутой тетивой, а округлые ягодицы, задранные вверх, были сочны, как персики. Ли Чжэньмэй, казалось, не обратила внимания на обступивших ее со всех сторон воинов, чьи пылающие глаза прямо-таки пожирали ее. Она медленно подбирала осколки и про себя молила Будду о благословении. Спаситель, которого она так ждала, появился незамедлительно.

– Откуда ты такая взялась и почему еще не поклонилась полководцу?

Ли Чжэньмэй прикинулась испуганной, грациозно поднялась на ноги и согнулась в поклоне, жалобно пискнув, точно иволга:

– Докладываю полководцу. Я, недостойная, дочь крестьянской семьи Ли, что жила за городом. Пришел мор, и так я потеряла родителей и всю родню. Мне было некуда деваться, а потому я временно пристроилась в монастыре. Надеюсь, полководец приютит меня, недостойную.

Ли Чжэньмэй степенно повернулась, в ее глазах стояли слезы, а прекрасное тело было исполнено волнения. Стоявший перед ней полководец оказался «Богом войны» Юйвэнь Цзэ, тучным и коренастым, с безобразной физиономией, сплошь поросшей жесткой, как железная проволока, растительностью. Свисавшая с одного его уха золотая серьга поблескивала, подчеркивая его грубый, но отважный облик.

Он протянул свою мохнатую руку, взял девушку за подбородок и принялся внимательно рассматривать, как покупатель изучает лошадь, готовясь приобрести. Ли Чжэньмэй почувствовала подступающий рвотный позыв, но сдержалась. Да, он страшен, как демон, но она должна смириться, другого выбора нет. Ли Чжэньмэй закрыла лицо, притворившись смущенной, и через силу позволила ему горячо обнять себя. В эти годы хаоса она должна выжить, а для этого ей нужно временно положиться на властного и могущественного мужчину. Какая еще воля небес? Все ее мысли были лишь о выживании.

Под одобрительные возгласы солдат Юйвэнь Цзэ сгреб Ли Чжэньмэй в охапку, будто цыпленка, и кинул ее на стол за статуей Будды, выбранный в качестве временной кровати. Ли Чжэньмэй была словно русалка, с которой содрали чешую и отдали на заклание Юйвэнь Цзэ. Как голодный дикий лесной зверь, он грубо имел ее всю ночь.

Ли Чжэньмэй не смела издать и звука, не смела молить о пощаде. Стиснув зубы, она терпела его ожесточенные толчки и безмолвно повторяла имя Будды, молила его защитить ребенка, которого носила под сердцем. Ради него она была готова пройти через любые муки преисподней.

– Полководец, прошу вас, возьмите меня с собой, я буду носить ваших детей!

На рассвете следующего дня Юйвэнь Цзэ намеревался продолжить поход, а Ли Чжэньмэй бросить. Его отряд уже был готов выступить, когда она кинулась под копыта его коня, обхватила ноги животного и стала слезно умолять не покидать ее. Если он не возьмет ее с собой, а оставит в монастыре, то она либо погибнет от рук мятежников, либо достанется бесчисленным бродягам. Чем так, уж лучше терпеть грубость этого безобразного зверя.

– Полководец, неужели у вас сердца нет? Как же вы тогда собираетесь вести войска и одерживать победы? Кто согласится пойти за бессердечным полководцем? – отерев слезы, Ли Чжэньмэй дерзко улыбнулась.

Если он не поддался на ее мягкость, значит, надо силой брать. От этих ее слов рот Юйвэнь Цзэ расползся в улыбке, и командующий протянул ей тучную короткую руку и помог залезть на коня.

У ворот храма лежал старик-чужеземец с глубоко посаженными глазами и высоким носом. Ли Чжэньмэй пожалела его и попросила дать ему миску горячего бульона. Худой, как хворостинка, старец что-то сказал на незнакомом ей языке, сорвал с шеи засаленный мешочек с благовониями и с чувством передал ей. Она по губам прочитала его мысли. Мешочек еще хранил тепло его тела, а внутри она увидела несколько черных семечек размером не больше рисинок. От них исходил удивительный густой и влажный аромат, смешанный с запахом пыли и грязи.

Ли Чжэньмэй поняла, что старик был признателен ей за сердечную помощь, а потому приняла подарок. Юйвэнь Цзэ торопился отправиться в путь, и ей скрепя сердце пришлось оставить старца. Ли Чжэньмэй было больно и горько, что она не в силах спасти его. Она раз за разом оборачивалась: на постепенно удалявшемся сухом и сморщенном, как грецкий орех, лице старика была легкая улыбка. Ли Чжэньмэй ушла с отрядом Юйвэнь Цзэ, поэтому теперь и понятия не имела, остался ли в живых тот старец или погиб.

Попав в поместье Юйвэнь, она посадила семена, которые через полгода дали цветы. То были трехцветные фиалки, похожие на человеческие лица, а потому приводящие всех в ужас! Ли Чжэньмэй была уверена, что трехцветные фиалки обладают волшебной силой. Только благодаря невероятным чарам цветы были способны распуститься в это смутное время.

– Вы улыбаетесь, и я буду, – тихо прошептала она фиалкам, будто здороваясь со старыми друзьями.

Буйно цветущие трехцветные фиалки радостно улыбались, но в следующий миг их лепестки один за другим вдруг опали на землю, будто отсеченные людские головы. Служанка Биюнь, стоявшая подле госпожи, своими глазами увидела, что цветы, секунду назад полные жизни, в следующий миг уже стояли голыми одинокими веточками. От страха ее красивое лицо побелело. Она поспешно опустилась на корточки и стала подбирать лепестки с земли, складывая их на плетеный бамбуковый поднос.

– Госпожа, как поступить с этими лепестками?

Биюнь собрала все лепестки до единого. Лежа на подносе, они не изменили нежно-персиковой окраски, источали все тот же приятный аромат, кружили голову своей красотой.

– Высуши их под палящим полуденным солнцем, а через девять дней замочи в байцзю[78] еще на девять суток. После этого подожди еще девять дней – получится целый кувшин прекрасного персикового вина, подай его Каю. – Ли Чжэньмэй была в подавленном настроении, она глядела на безоблачное лазурное небо и ощущала такое одиночество и тоску, что невозможно передать словами.

– Раз вино такое хорошее, может, я побольше сделаю, чтобы сановник и его старший сын тоже могли насладиться? – Биюнь наивно улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки, придавшие ей очарование юной девушки.

– Биюнь, это персиковое вино можно пить только второму молодому господину, другим ни в коем случае его не давай. Крепко запомни это. – Боясь, что Биюнь позабудет, Ли Чжэньмэй хлопнула ее пару раз бамбуковым веером.

– Госпожа, служанка исполнит вашу волю. Только позвольте спросить вас: что же в этом вине такого необычного, что его может пить только второй молодой господин? Неужто вы просто по-особому к нему относитесь? – Биюнь осмотрительно прикрыла лепестки на плетеном подносе тонким платком, боясь, как бы их не сдуло ветром.

– Как же я могу оставаться беспристрастной, когда речь идет о моем сыне? Он вырос, стал самостоятельным и в некоторых вопросах, несомненно, не будет слушаться меня. Однако для сохранения репутации рода Юйвэнь я, будучи его матерью, не могу не прибегнуть к хитрости.

Слегка обмахиваясь веером, Ли Чжэньмэй прогуливалась среди кустов и разговаривала сама с собой. Бесчисленные пышно распустившиеся цветы, развеваясь на ветру, устремлялись к ней, кланялись ей. Она была их императрицей, в ее руках были их юность и старость.

От густого запаха цветов у нее закружилась голова. Она всем сердцем любила Кая, до чего же он был похож на нее в молодости! И ошибки совершал точно такие же. Она влюбилась в мужчину, в которого не следовало влюбляться, чем вызвала ревность его главной жены и навлекла гибель на всю свою семью. Она не хотела, чтобы ужасающая кровавая трагедия того времени повторилась. Нет, нет, нельзя допустить, чтобы это случилось вновь, нельзя дважды попасть в одну и ту же ловушку.

Следовавшая за ней Биюнь все отчетливо слышала, не пропуская ни одного слова. Хотя она не понимала, к какой хитрости собирается прибегнуть госпожа, но предположила, что вино, сделанное из трехцветной фиалки, вовсе не такое уж хорошее.

– Биюнь, твердо запомни и ни в коем случае не спутай вот с этими цветами. – Ли Чжэньмэй очнулась от воспоминаний о прошлом и подозвала Биюнь.

Они подошли к кусту, покрытому цветами, идентичными трехцветной фиалке.

– Госпожа, а это еще что за растение? Цвет такой свежий, так и манит. – Биюнь никогда раньше не замечала их.

Она подобралась к кусту, сорвала один цветок, поднесла его к носу и глубоко вдохнула. Он совсем не пах, но многообразие его окраски очаровывало.

– Это западные пионы, их легко перепутать с трехцветной фиалкой. Хотя они совсем не пахнут, если заварить с ними чай, то такой напиток может сделать человека красивее. Что же касается трехцветной фиалки, если ее добавить в вино, то человек забудет, что с ним произошло, а может и полностью лишиться памяти. – Ли Чжэньмэй невольно открыла свой замысел.

Биюнь спешно опустила на землю поднос, поднялась на цыпочки и протянула руку, чтобы нарвать западных пионов.

– Ах ты негодница! Ты еще молода, нечего попусту тратить. – Взмахнув веером, Ли Чжэньмэй грубо стукнула служанку по руке.

Биюнь скривилась от боли и нахмурилась, отдернув руку. Она тихонько подняла бамбуковый поднос, не осмеливаясь проронить и слова.

«Злится ли Кай на меня?»

Думая о том, какую боль принесет Юйвэнь Каю столкновение с этими семейными дрязгами, Ли Чжэньмэй совершенно не знала, как ей – матери – нужно поступить, чтобы разрешить дело наилучшим для всех сторон образом. В ее руках защита мирной жизни всего поместья Юйвэнь. Положить конец неподобающим надеждам ее родного сына Юйвэнь Кая должна именно она, его мать.

– Биюнь, подготовь бумагу для письма и подарки, а затем вели седлать лошадей. Завтра мы отправимся в Чжэньчуань в поместье Чжэн, нанесем визит главе уезда. – Ли Чжэньмэй взглянула на тропинку, ведущую в глубь усадьбы, прямо к башне Юйвэнь Кая. Двери и окна были наглухо заперты – так он безмолвно выражал протест.

«Кай, сынок, матушке тоже больно, что приходится вот так поступать», – про себя сказала она.

До Чжэньчуаня от поместья Юйвэнь было тридцать километров пути. Ли Чжэньмэй послала вперед посыльного передать письмо – богатые и знатные семьи серьезно относятся к соблюдению правил и этикета. Ей нужно было первой сделать шаг, ведь она неоднократно слышала, как Юйвэнь Цзэ говорил, что глава Чжэньчуаня, мастер боевых искусств Чжэн Цецзун состоит в близких отношениях с государем, не ровен час, его назначат на должность при Дворце Благополучия, а потому с ним ссориться нельзя.

На отправленное в полдень письмо ответ от Чжэн Цецзуна пришел уже во второй половине дня. Сидя в молитвенном зале, заполненном облаками благовоний, Ли Чжэньмэй вскрыла конверт и извлекла лист бумаги, густо исписанный чернилами. Глава уезда Чжэн только что получил указ императора явиться во дворец, чтобы принять меры по устранению пожара, внезапно вспыхнувшего в Малой Башне Искушений. Брак между детьми семей Чжэн и Юйвэнь – дело решенное; он просит дождаться его возвращения и тогда лично нанесет визит, чтобы обсудить детали.

Что ж, так тоже хорошо. Дочитав неразборчиво написанное письмо Чжэн Цецзуна, Ли Чжэньмэй почувствовала, словно гора с плеч свалилась. Однако в то же время она испытала презрение к его корявому почерку и нескладным предложениям. Если вопрос пока отложен, то кто знает, может, к тому моменту Юйвэнь Цзэ с сыном вернутся, главы двух семей смогут встретиться, и под их совместным давлением у Кая не останется выбора. Да, так будет замечательно, так действительно получится добиться удовлетворения интересов всех сторон.

– Биюнь, отнеси второму младшему господину чего-нибудь поесть, а заодно сообщи ему, что отец барышни Чжэн отправился во дворец вести расследование обстоятельств пожара в Малой Башне Искушений. – Ли Чжэньмэй знала о помыслах сына, который вечно думал об этой башне.

Когда Биюнь удалилась, Ли Чжэньмэй подошла к статуе бодхисаттвы Гуаньинь, опустилась на колени на коврик с вышитыми цветами лотоса, сложила руки в молитвенном жесте и принялась спокойно читать про себя «Сутру сердца».

Закончив молитву, она поднялась и только тогда увидела удрученного Юйвэнь Кая, грустно сидевшего с поникшей головой на складном табурете.

– Кай, стоит ли вот так убиваться?

Ли Чжэньмэй не проявила ни капли жалости. Он сын рода Юйвэнь, а значит, не смеет проявлять слабость из-за чувств к девушке.

– Матушка, я не смогу взять в жены дочь семьи Чжэн. И дело тут не в ней, я ни на какой другой девушке во всем мире жениться не желаю! – Глаза Юйвэнь Кая вспыхнули, он был тверд в своем решении.

– Ты что, собираешься весь век холостяком остаться и не продолжить род? Тогда в чем смысл твоей жизни, для чего ты родился? – Ли Чжэньмэй повысила голос.

В присутствии Будды она и не смела дать гневу полную волю, но сдерживалась с трудом. Ее сердце истекало кровью, неужели это ее родной сын?

– Матушка, во всем остальном я готов вам подчиняться. Умоляю вас, войдите в мое положение только в этот раз, только в этом вопросе.

Увидев упрямство Юйвэнь Кая, его неготовность признать свою ошибку, Ли Чжэньмэй вспомнила, что в свое время поступила так же. Она жалела сына, но и была раздосадована и разгневана.

– Ты по собственному легкомыслию вляпался в это дело, а мать теперь должна помочь тебе выйти сухим из воды? – Ли Чжэньмэй было уже безразлично присутствие Будды – она ледяным голосом нанесла сыну удар по больному месту.

– Вы правы, я поступил необдуманно и глупо, я готов принять любое ваше наказание, – Юйвэнь Кай покраснел от смущения, осознавая свою ошибку.

Ли Чжэньмэй крепко задумалась, и ее взгляд упал на курильницу перед статуей Будды. Этот бронзовый котел-треножник Юйвэнь Кай сделал своими руками, выгравировав на нем облака, предвещающие счастье, и летучих мышей[79]. Работа была тонкой и выполненной на совесть. Ее Кай унаследовал таланты мужчины, которого она любила всем сердцем. Пройдя обучение, он непременно сможет стать выдающимся строителем и архитектором – в этом она не сомневалась.

– Кай, а может, тебе отправиться во дворец, посмотреть, что случилось с Малой Башней Искушений? Чжэн Цецзун как раз занимается ее восстановлением. – Тон Ли Чжэньмэй был мягок, напоминание о незаурядном даровании сына успокоило ее гнев.

– Матушка все-таки желает, чтобы я женился на дочери семьи Чжэн, – хмыкнул Юйвэнь Кай.

Он воспрял духом, и к нему вернулось прежнее упрямство: он не намерен был уступать матери.

– Выбор за тобой, сын. В конце концов, взрослые сыновья не подчиняются матерям. – В словах Ли Чжэньмэй таилась безграничная печаль и бессилие.

– Матушка, у меня свой путь, прошу, пустите меня, – взмолился Юйвэнь Кай, опустившись на пол перед матерью и положив голову ей на колени. Он все-таки был сильно привязан к ней.

– Тогда ты должен пообещать матери, что не пойдешь творить глупости, не станешь вредить ей. – Поняв, что не в силах остановить сына в его намерениях, Ли Чжэньмэй сдалась.

В жизни надо уметь отпускать, уметь идти на компромисс – это она давно усвоила.

– Матушка, любовь – это не обладание и не стремление нанести вред. Любовь – это наблюдение со стороны, любви не нужны слова.

Эта речь Юйвэнь Кая только усилила тревогу Ли Чжэньмэй.

– Ты не Будда, в конце концов, откуда столько самоотречения? Ты человек, ты мужчина из рода Юйвэнь! – Хоть она и поклонялась Будде каждый день, но не могла поверить, что ее родной сын станет святым.

– Почему же я не смогу достичь просветления? Разве вы сами не говорили мне, что в каждом человеке есть для этого задатки? – наступил черед сына удивляться.

– Чтобы достичь просветления, нужно пройти испытания демонами!

– Я не боюсь этого.

– Если слишком долго смотреть на демона, то можно самому стать демоном; если слишком долго смотреть в бездну, то однажды она начнет смотреть на тебя. Если ты не сможешь одолеть злых духов, то сам станешь одним из них! – Ли Чжэньмэй выплеснула из себя все негодование, которое так упорно подавляла.

Мать и сын впервые разговаривали по-настоящему. Все, что было ранее, было простым проявлением учтивости.

– Почему ты никак не можешь поверить, что твой сын способен достичь просветления? – Юйвэнь Кай вырвался из объятий Ли Чжэньмэй и отошел к окну, повернувшись к ней спиной.

Силуэт сына был таким стройным и нежным, он в подметки не годился своим могучим, бравым отцу и старшему брату. Все его существо напоминало ей о том – другом – мужчине! У Ли Чжэньмэй сжалось сердце.

– Мне… как по мне, неважно, станешь ли ты человеком, достигнешь просветления или превратишься в злого духа – все это не имеет значения! – В глазах Ли Чжэньмэй вспыхнули нехорошие искры – угрызение совести и жажда мести.

Мужчина, которого она любила всем сердцем, с виду казался святым, но вдали от всех был сущим демоном. Он не был живым человеком, которому знакомы людские чувства и эмоции. Именно поэтому он ничего не сделал, чтобы помешать своей ревнивой жене жестоко погубить всю семью Ли Чжэньмэй, он просто закрыл на это глаза, лишь бы сберечь свой благородный, светлый образ святого, сохранить эту маску, которую он носил на людях.

Ли Чжэньмэй выжила, побывав на волосок от смерти, она прошла через унижения, чтобы завершить важнейшее дело. Он должна продолжать жить, чтобы однажды собственными руками убить мужчину, которого любила всей душой. Если бы не эти мысли о мести, она бы уже давно превратилась в груду костей.

Глава 21

Цуй Жусу: эликсир бессмертия

Величие героя заключается в его способности идти против течения.

Племя Заходящего Солнца проживало на острове Шэдао в нижнем течении реки Шаньдянь. Это был одинокий остров, узкий и длинный, по форме напоминавший две распростертые руки. Он преграждал путь бурлящим водам реки Шаньдянь, превращая их в два узких потока, уносящихся в далекий Ледяной океан.

Остров порос ядовитыми травами, тут активно плодились змеи[80]. Пятьсот лет назад в эти пустоши ссылали особо тяжких преступников, минуло время, и потомки этих головорезов расселились по всему острову, а так как солнце над Шэдао садилось долго, они получили имя «племя Заходящего Солнца».

Люди этого племени рождались смуглыми кожей и дерзкими характером, они по природе были задиристыми и агрессивными. Они разводили змей, боролись с ними, производили и продавали наркотики из их яда. Субстанция, которую они создавали, называлась «Эликсир бессмертия» – они сбывали ее на черном рынке, зарабатывали деньги за счет погубленных ею жизней.

Чтобы произвести «Эликсир бессмертия», они отлавливали ядовитых змей, выползавших из реки в полдень пятого числа пятого месяца, убивали их и закапывали в землю, покрывали эти захоронения соломой и поливали. Когда наступал сезон дождей, на могилках змей вырастали ядовитые грибы в форме зонтиков. Люди из племени собирали их, высушивали под палящим солнцем и использовали в качестве основного ингредиента. Первый урожай таких зонтиковых грибов обладал наиболее сильным ядом, человеку достаточно было съесть совсем немного, чтобы тут же скончаться. Ядовитость второго урожая была несколько ниже – съевший сначала впадал в безумие, а только потом погибал. Самый легкий в действии «Эликсир бессмертия» сводил человека с ума, а потом вводил в сон на полмесяца. Если пострадавшему своевременно не оказывали помощь, он тоже умирал.

Когда авангард возглавляемого Цуй Жусу отряда прибыл в Дунтучэн, они обнаружили, что городские ворота широко распахнуты, а сам город погружен в гробовую тишину. Только ветер налетал со свистом, поднимая с земли клубы пыли. В сравнении с Шитоучэном, располагавшимся в верхнем течении реки Шаньдянь и управляемым Хранителем Солнца главнокомандующим Юйчи Гуном, находившийся в нижнем течении реки город Дунтучэн пришел в запустение и был наполовину разрушен. Городская стена, сделанная из утрамбованной глины, и соломенные кровли домов покосились и расползлись под напором ветра и беспощадными лучами солнца. В стенах безжизненного города стук лошадиных копыт резал уши. Опустевшие лавки по обеим сторонам улиц были в беспорядке – очевидно, что они подверглись ограблению.

Цуй Жусу, безучастно осмотрев состояние Дунтучэна, понял, что произошло. Месяц назад новоизбранный главарь племени Заходящего Солнца вместе со своим отрядом головорезов перелез через городскую стену и тайком пробрался в Дунтучэн. Обрызгав дома горожан снотворным, они забрали все ценности и угнали в плен крепких мужчин и молодых девушек.

– С этими дикарями из племени Заходящего Солнца и впрямь никто не сравнится в свирепости, добрая половина чиновников, кого назначали управлять этим городом, в страхе разбежалась! Хэ Циньху, распорядись, чтобы солдаты заняли пустые жилища в городе, а те, что в относительно приличном состоянии, подготовь для сановника с сыном до их прибытия, – стоя в пустом, покрытом пылью присутственном месте, приказал Цуй Жусу своему телохранителю.

Сумеречное закатное солнце Дунтучэна долго висело над берегом реки. Взяв с собой Хэ Циньху, Цуй Жусу мчался верхом во весь опор за городскими стенами.

– Циньху, его величество поручил нам освободить из плена с острова Шэдао своих матушку и тетушку и привезти их в столицу. Эти дикари из племени Заходящего Солнца – сущие звери, есть ли у тебя план, как нам одолеть такого врага?

Хэ Циньху был уроженцем Срединных равнин и ранее служил под начальством Юйвэнь Цзэ, однако из-за своего ханьского происхождения так и не получил назначения на ответственный пост. Цуй Жусу сумел по достоинству оценить то, как он сочетал в себе владение боевыми искусствами и проницательный ум, а потому попросил его величество отправить Хэ Циньху вместе с ним. У Цуй Жусу был в этом личный интерес: государь послал его и Юйвэнь Цзэ вместе пойти войной на Шэдао, что явно неспроста, а потому ему следует быть начеку и держать при себе человека, обладающего превосходными боевыми навыками и способного защитить его. У Хэ Циньху был огромный потенциал как в военных, так и в политических делах, а потому его присутствие рядом было гарантией безопасности Цуй Жусу. Только поэтому в середине пути он решился отправить старшего сына Цуй Вэньсы домой.

– С лютыми варварами можно справиться, а вот с чем нелегко иметь дело, так это с мнительностью его величества. Сколько уже лет прошло, как мы ответим перед государем, если его матушки и тетушки уже нет среди живых людей?

– И что же ты предлагаешь? – в тот же миг мягко спросил его Цуй Жусу.

– Выдать ложь за правду.

Хэ Циньху сохранял невозмутимый вид и интонацию – в этот миг он совсем не был похож на военного, посвятившего всю свою жизнь сражениям. Он обладал простым характером и заурядной внешностью, но его глаза, искрившиеся блеском мудрости, оставались в памяти каждого, кто их видел.

– А если дело вскроется, разве не отяготится это преступление еще сильнее?

– Обстоятельства изменчивы, кто знает, может, его величество и не дождется этого дня? Государь тоскует о матушке и готов на все ради ее спасения, кроме того, он желает своей сыновьей почтительностью завоевать сердце народа. Пожалуй, его величество тоже не захочет быть выведенным на чистую воду.

– Циньху, ну и подлец, далеко пойдешь! Так и поступим, скачи вперед!

У Цуй Жусу словно гора с плеч свалилась, он непринужденно хлопнул Хэ Циньху по плечу и пришпорил лошадь. Проскакав круг, они вдвоем спешились и медленно пошли вдоль безлюдного берега реки, вглядываясь в одинокий остров, освещенный предзакатными лучами. Мистический остров, населенный нечистью, неужели матушка императора и впрямь там?

– Наступление на остров Шэдао отложим до прибытия в Дунтучэн сановника Юйвэня, тогда и согласуем наши действия. Искоренить злодеев на Шэдао легко, а вот побороть демонов внутри себя сложнее, – печально вздохнул Цуй Жусу.

– Испокон веков не было ничего более ядовитого, чем людские сердца. Вот, к примеру, племя Заходящего Солнца изготавливает сильный наркотик из змеиного яда, а нам надо найти противоядие. В противном случае они применят его против нас, и тогда нам не избежать полного поражения.

Слова Хэ Циньху вновь погрузили Цуй Жусу в глубокие размышления. Он испытал еще больше уважения к этому ханьцу, мыслящему так тонко.

– Нам действительно жизненно необходимо противоядие от «Эликсира бессмертия». Ты сможешь отправить тайный отряд на Шэдао, чтобы они добыли рецепт этого лекарства? – спросил Цуй Жусу у Хэ Циньху.

– Нет нужды. Мои подчиненные уже выменяли рецепт у людей с острова. Противоядие от «Эликсира бессмертия» – это вино под названием «Гибель в Куньлуне». Однако этого вина очень мало и достать его трудно, – ответил тот.

– Прекрасно! Если у нас в руках будет злейший враг этого «Эликсира бессмертия», то никакие дикари из племени Заходящего Солнца не будут нам страшны. Срочно отправь надежных людей, пусть возьмут самых быстрых лошадей и скупят все вино «Гибель в Куньлуне», какое смогут найти. Распорядись немедленно! – Услыхав слова Хэ Циньху, Цуй Жусу невероятно обрадовался и поспешно поскакал в направлении военного лагеря.

Добравшись до Дунтучэна и наспех поев, Цуй Жусу остался один и принялся расхаживать по комнате туда и обратно. Это была его привычка: всякий раз, сталкиваясь с серьезным делом, он начинал вот так беспорядочно ходить, погружаясь в размышления.

Его величество отдал ему приказ вернуть его матушку и тетушку в столицу. А как же Юйвэнь Цзэ? Неужели он получил такой же приказ?

Он внимательно обдумывал этот чрезвычайно важный вопрос. Юйвэнь Ху подозрителен и переменчив в своих решениях. Он никому не доверяет, даже Юйвэнь Цзэ, хоть тот и приходится государю старшим двоюродным братом. Дружба с императором подобна дружбе с тигром. Цуй Жусу давно усвоил природу отношений между правителями и подчиненными.

Юйвэнь Ху внезапно изменил решение и отправил в поход его и Юйвэнь Цзэ с сыном. Учитывая характер государя, это явно не было случайностью. Юйвэнь Ху хотел спровоцировать конфликт между ним и Юйвэнь Цзэ. Заслуги и амбиции последнего были слишком серьезны и начинали затмевать императора. В этом Юйвэнь Цзэ походил на недавно приговоренного к смерти Цао Гуя. Его величество боялся, боялся, что Юйвэнь Цзэ тоже решится на цареубийство. Он и сам занял трон, убив предыдущего правителя, а потому совершенно естественно опасался, что и его приближенные окажутся мятежниками, способными на подобное.

Изначально Цуй Жусу хотел, чтобы старший сын отправился в поход вместе с ним, прошел боевую закалку. Однако через полдня пути откуда ни возьмись прилетела большая черная птица и начала кружиться над их головой, громко крича. У Цуй Жусу появилось недоброе предчувствие, и он срочно приказал старшему сыну Цуй Вэньсы вернуться домой.

Он сам может погибнуть, но оба его сына должны жить.

Даже после многодневного похода Цуй Жусу не чувствовал ни капли усталости. Когда тебя обуревают такие тяжелые тревоги, как можно безмятежно уснуть?

Он достал из-за пазухи нефритовую флейту ди. Вспомнив девушку, которая подарила ему этот инструмент – Ли Чжэньмэй, он почувствовал режущую боль в груди, будто кто-то вцепился в него клыками. Ласковая и добрая Ли Чжэньмэй. Они лежали рядом после совместно проведенной ночи, когда он объявил, что им необходимо расстаться. Тогда она с силой вцепилась зубами в его грудь и оторвала кусочек плоти, заявив, что он должен запомнить ее на всю жизнь. Откуда ей было знать, что этот импульсивный поступок станет причиной гибели всей ее семьи?

Родители его главной жены Лу Юйлань обладали огромным влиянием, они и воспитали свою дочь своевольной, заносчивой и ревнивой. Заметив на муже необычную рану, она вынудила его объясниться, никакие отговорки ему не помогли, и он во всем сознался. Цуй Жусу думал, что жена просто устроит сцену ревности, поскандалит и на этом все закончится.

Через пару недель по поместью Цуй поползли слухи, что в городе погибла целая семья – они съели отравленные лепешки. Цуй Жусу не придал этому значения. В это же время исчезла Ли Чжэньмэй, но он также не посчитал это странным и совсем не переживал.

На месте шрама на груди он сделал татуировку в форме трехцветной фиалки. Он никогда не видел их в жизни, но с того вечера цветы, похожие на человеческие лица[81], являлись ему во снах бесчисленное количество раз. Они улыбались ему совсем как люди – едва заметно, простодушно и очаровательно. Эти цветы были пугающе похожи на улыбающуюся Ли Чжэньмэй, которую он не видел с тех пор.

Холод на губах от нефритовой флейты ди привел Цуй Жусу в чувство. Неожиданно для него самого из глаза вытекла слезинка и капнула в отверстие на флейте, он осторожно стер ее след с лица. Цуй Жусу считал себя самым невозмутимым и рациональным человеком, тем, кто не способен на чувства. Однако, оказавшись в этом наполненном призраками неприкаянных душ Дунтучэне, он невольно затосковал о Ли Чжэньмэй, девушке свободной, как свежий ветерок, бескомпромиссной, как буря, ласковой, как теплый воздух.

Цуй Жусу вдруг показалось, что перед окном возник прекрасный силуэт Ли Чжэньмэй. Уж не смерть ли пришла по его душу?

– Древние говорили, что, когда человек оказывается на пороге смерти, его речи становятся добрыми. А я что, скоро скончаюсь и потому мои мысли так ясны? – сам над собой посмеялся Цуй Жусу. Он вовсе не боялся встречи с богом смерти, которая рано или поздно все равно наступит.

Сквозь сон Цуй Жусу услышал голос Хэ Циньху. Вчера он заснул только за полночь, а в царстве грез было так хорошо и сладко. Слепящие лучи солнца ворвались в комнату через окно, от их яркого света ему было тяжело открыть глаза.

– Докладываю господину чиновнику императорской канцелярии. Сановник Юйвэнь прибудет к городу в течение часа, – звучно произнес Хэ Циньху.

– Отлично! Собери солдат и командующих, мы отправляемся навстречу сановнику. – Сон Цуй Жусу оказался нарушен, но он не разозлился, а лишь улыбнулся, спрыгнул с кровати и стремительно натянул на ноги сапоги из мягкой кожи.

За стенами Дунтучэна, куда ни глянь, тянулись песчаные холмы. Недавно вставшее оранжево-розовое солнце незаметно убежало вдаль, налетел порыв угрюмого ветра. Крепкие солдаты стояли ровными шеренгами, не произнося ни звука.

Цуй Жусу в полном военном облачении ехал верхом впереди своих отрядов. Красная кисточка на шлеме и огромное знамя рода Цуй над его головой метались в порывах ветра. Он приставил руку к лицу козырьком и всмотрелся в даль, внимательно прислушиваясь. По бескрайнему небу вдруг пронесся грохот, похожий на удар грома, он прорывался сквозь кружившуюся в воздухе песчаную пыль и становился все громче по мере приближения. Первым делом в глаза Цуй Жусу бросилось знамя рода Юйвэнь с изображенным на нем грозным черным медведем, вставшим на задние лапы. Он был вышит золотыми нитями на черной ткани, его глаза злобно таращились, а оскаленная пасть демонстрировала мощь и дерзость.

Цуй Жусу сдержанно усмехнулся и не шелохнулся. Он и Юйвэнь Цзэ обладали равным статусом и полномочиями, а потому ему незачем было спускаться с лошади, чтобы поприветствовать его. Цуй Жусу поднял подбородок, и в его поле зрения попал конь Юйвэнь Цзэ: черный, резвый, выбивающий копытами искры, прекрасный, как острый меч, он спокойно стоял на расстоянии вытянутой руки.

На нем сидел коренастый Юйвэнь Цзэ. Большеголовый, с маленькими грозными глазами, смуглой кожей, приплюснутым носом, густой растительностью на лице и с серьгой в одном ухе, он славился своей жестокостью, кровожадностью и превосходными навыками в боевых искусствах, чем полностью оправдывал звание Бога войны из дома Юйвэнь.

– Сановник, вы, должно быть, устали с дороги! Прошу, проедем в город, отдохнете, – Цуй Жусу сложил руки в приветственном жесте.

Их обязанности при дворе различались, а потому в обычной жизни они редко общались, благодаря чему не имели друг к другу претензий.

– Благодарю за заботу, служитель канцелярии! – Голос Юйвэнь Цзэ был груб, он махнул рукой юноше, ехавшему на коне следом, и тот приблизился. – Это мой сын Юйвэнь Сюн.

Тот крепко сидел в седле, одетый в доспехи. В его ухе, как у отца, висело золотое кольцо.

– А ну, поторопись, спустись с коня и поприветствуй чиновника канцелярии Цуя!

Юйвэнь Сюн стремительно спрыгнул на землю, опустился на одно колено и поклонился Цуй Жусу, а тот быстро спустился с коня, помогая юноше встать. Тут он смог лучше разглядеть Юйвэнь Сюна. Высокий и стройный, бравого вида, от отца он унаследовал только узкие миндалевидные глаза с небольшим вкраплением янтарного цвета. Не в пример родителю, Юйвэнь Сюн обладал благородной внешностью и манерами. Цуй Жусу не смог сдержать вздох восхищения. Учитывая пугающую наружность Юйвэнь Цзэ, если бы он не женился на красивой и одаренной Цуй Юйфан, девушке из столичного рода Цуй, его сын Юйвэнь Сюн ни за что бы не получил такую героическую и величественную внешность.

Два отряда встретились, командующие коротко обменялись радостными приветствиями и после этого направились в город, чтобы обсудить не терпящие отлагательств военные вопросы. Цуй Жусу предложил затаиться и подождать несколько дней, а когда противоядие от «Эликсира бессмертия» будет у них в руках, вброд перейти реку, выбраться на остров с двух сторон и вместе ударить по врагу, таким образом захватив Шэдао. Юйвэнь Цзэ, напротив, полагал, что малюсенькое островное государство будет легко захватить в результате молниеносного нападения. Он предложил отобрать три-пять лучших отрядов воинов, отправить их тайком на Шэдао, чтобы они обезглавили вождя, а затем огнем и мечом положили конец жизни на острове.

Цуй Жусу не удивился плану Юйвэнь Цзэ, ведь тот разбирался в характере их общего врага. Это были люди, выросшие в седле, ведя войны, они не соблюдали никаких правил. Они не атаковали стройными рядами, а то разбегались, то собирались вместе, наступали стремительно, как ветер, наносили удар всегда в тот момент, когда противник был наименее готов отразить его, а после атаки так же быстро убегали.

– Вы хотите спалить остров? А как же матушка и тетушка его величества? В этот поход нас отправили не для того, чтобы покончить с бандитами, а чтобы вернуть родных государя в Дундучэн, – резко воспротивился Цуй Жусу.

– Я получил не такой приказ. Уж не перевирает ли служитель канцелярии Цуй слова императора с корыстным умыслом? – От грозного взгляда Юйвэнь Цзэ даже воздух в комнате, казалось, застыл.

Бог войны Юйвэнь Цзэ был жестоким от природы, своей свирепостью он поражал людей. Его любимым развлечением была «охота за головами». После каждой победы он отрубал голову командиру армии противника, отрезал верхнюю часть черепа, заворачивал ее в звериную шкуру и обрамлял металлической кромкой. Из полученной таким образом чаши Юйвэнь Цзэ пил вино.

До Цуй Жусу уже дошли слухи о разных приказах, но он ничуть не был этим напуган. Он долго размышлял о планах государя и пришел к выводу, что таким образом тот желает сделать грязную работу чужими руками. Вопрос только в том, чьими руками – Цуй Жусу или Юйвэнь Цзэ?

– Что вы такое говорите, как можно! Последуем вашему плану, сановник, а я лишь буду вам всячески помогать.

После долгих пререканий Цуй Жусу наконец согласился, оглядевшись по сторонам со смехом. У Юйвэнь Цзэ есть решительный Юйвэнь Сюн, да и бывший подчиненный Хэ Циньху здесь. Цуй Жусу бессилен против них, а потому ему оставалось только пойти на компромисс.

– Юйвэнь Сюн, слушай приказ. Ты поведешь отряд, лично отбери две тысячи лучших бойцов. Завтра до рассвета вы переправитесь на Шэдао и спрячетесь. После того как группа охотников за головами обезглавит главаря варваров, вы должны будете поджечь остров и спалить его дотла!

Цуй Жусу спокойно наблюдал, как Юйвэнь Цзэ единолично отдает приказы.

– Хэ Циньху, слушай приказ. Ты поведешь тысячу человек, хорошо умеющих плавать. Ваша задача – неожиданно нанести удар, чтобы прикрыть группу охотников за головами! Служитель канцелярии Цуй, есть ли у вас возражения к моему плану? – самодовольно спросил Юйвэнь Цзэ, закончив отдавать приказы.

– Этот Шэдао – всего лишь ничтожный клочок земли, а сановник – всеми уважаемый Бог войны, прекрасно разбирающийся в своем деле. Ваш план – прямой путь к победе. Однако я хочу кое-что сказать и прошу вас обдумать мои слова. Как говорили в старину: «Вырезать целый город – разозлить богов, убить покоренных – навлечь на себя беду, отказать в капитуляции – бесчеловечно». На Шэдао находятся в плену сотни, если не тысячи невинных жителей Дунтучэна. Как мне показаться на глаза Сыну Неба в Дундучэне, если я допущу гибель всего населения моего Дунтучэна? – встав и поклонившись, произнес Цуй Жусу, пытаясь переубедить Юйвэнь Цзэ.

Цуй Жусу прекрасно понимал, что эти слова могут оскорбить Юйвэнь Цзэ и тогда он окажется на краю гибели. Однако он был готов рискнуть собственной жизнью ради защиты людей, это долг и ответственность рода Цуй.

– Служитель канцелярии Цуй ошибается. Когда дело дойдет до сражения, это будет схватка жизни со смертью. Где в этой суматохе найти время выяснять, кто из Дунтучэна, а кто с Шэдао? Кроме того, эти трусы из племени Заходящего Солнца могут выдать себя за жителей Дунтучэна, разве не принесет тогда избирательность еще больше вреда, чем пользы? – мрачно огрызнулся Юйвэнь Цзэ.

– Сановник, в речах служителя канцелярии Цуй есть резон. Прошу вас, обдумайте их тщательно, – опустившись на колени, поддержал чиновника Хэ Циньху.

– Ах ты непуганый, неблагодарный наглец! – От гнева глаза Юйвэнь Цзэ вылезли из орбит, он ни в грош не ставил мнение прежнего подчиненного.

Юйвэнь Цзэ по натуре был палачом, рубившим головы, как хворост, никакой здравый смысл не мог его переубедить.

Вернувшись в свои покои, Цуй Жусу немедленно послал за Хэ Циньху, чтобы поблагодарить его за только что оказанную поддержку. Он развязал свой золотой пояс, инкрустированный сапфирами, – подарок, пожалованный ему императором во время совместной охоты, – и преподнес его Хэ Циньху.

– Циньху, план сановника хорош, просто я полагаю, что таким жестоким убийством легко навлечь на себя небесную кару. Не говоря уже о непреднамеренном убийстве невинных жителей Дунтучэна, – взвешивая каждое слово, произнес Цуй Жусу.

– А еще это способ завести его в гиблое место, – улыбнулся Хэ Циньху, обнажая свои скрытые мысли.

Цуй Жусу осенило, он понял коварный план государя.

– Господин служитель канцелярии мудр и не жесток, смел и расчетлив. Вы сочувствуете простому народу, а потому подчиненные будут готовы служить вам верой и правдой, они пойдут за вами. Нужен только ваш приказ, – преклонив колено в знак верности, Хэ Циньху принял золотой пояс.

Цуй Жусу удовлетворенно улыбнулся. Бесчеловечие Юйвэнь Цзэ никогда не вызовет искренней поддержки и уважения. Хэ Циньху, как и он сам, был ханьцем, этим поступком телохранитель проявил свою преданность, что было исключительно ценно. Заполучив поддержку храброго воина, Цуй Жусу воспрял духом и стал тщательно обдумывать дальнейшие действия.

Ночью, только задув свечу и устроившись на лежанке, Цуй Жусу услыхал женский плач. То прерываясь, то возобновляясь, звук то усиливался, то становился едва различимым, но сомнений быть не могло – кто-то плакал. Цуй Жусу поспешно поднялся, зажег свечу и распахнул окно. В лицо ему ударил холодный ветер, пламя свечи заметалось, и – шух! – в грудь вонзилась острая стрела.

– Циньху, сюда, скорее! – в панике закричал он.

Цуй Жусу понял, что попал в ловушку, и быстро отступил в дальний угол комнаты. Так, значит, кто-то замыслил убить его. Он стиснул зубы и, превозмогая боль, выдернул из груди стрелу, кровь фонтаном хлынула из раны. Увидев это, он заключил, что, если Хэ Циньху тотчас не появится, его уже будет не спасти. Тут перед глазами запрыгали блестящие звездочки, и Цуй Жусу рухнул на пол.

Очнувшись, он увидел крайне обеспокоенное лицо Хэ Циньху, склонившегося над ним и осматривающего его рану.

– Циньху, а я уж думал, что тут мне и конец пришел, – через силу пошутил Цуй Жусу, поймав руку Хэ Циньху.

Избежать неминуемой гибели есть величайшее счастье.

– Господин, сановник тоже здесь, – шепотом сообщил ему Хэ Циньху.

Услышав это, Цуй Жусу сразу же принял невозмутимый вид, вытащил из-под покрывала руки и из последних сил поднялся с постели, чтобы поприветствовать сановника. Юйвэнь Цзэ в один шаг оказался рядом, откинул полог над кроватью и крепкой рукой сдержал его. В глазах сановника была нескрываемая радость.

– Служитель канцелярии Цуй, к чему церемонии! Должно быть, дикари с острова Шэдао затеяли покушение на вас. У меня есть прекрасное лекарство, передававшееся в нашей семье из поколения в поколение. Вотрите его в рану, и не пройдет и десяти дней, как она заживет.

– Я, ничтожный, доставил сановнику столько тревог. Если стрела не была отравлена, то мне нужно просто отдохнуть пару дней, и опасность минует.

Цуй Жусу не хотел принимать «прекрасное лекарство» от Юйвэнь Цзэ. Неизвестно, кто стоит за этой попыткой убийства: он подозревал, что то было дело рук сановника.

– Циньху, отойди, я лично нанесу мазь служителю канцелярии, чтобы заткнуть злые рты, пускающие слухи, будто мы с ним в раздоре, – взмахом руки Юйвэнь Цзэ отослал Хэ Циньху.

Цуй Жусу оказался в безвыходном положении, ему оставалось только подчиниться воле сановника. Юйвэнь Цзэ снял с него повязку, обнажив рану на татуировке в виде трехцветной фиалки. Тут он внезапно остановился и, пристально рассматривая ее, спросил изменившимся голосом:

– Господин Цуй, откуда у вас такая любовь к трехцветной фиалке?

– Трехцветная фиалка? – Цуй Жусу не понял.

Он никогда не думал о татуировке на своем теле как о трехцветной фиалке, просто этот цветок являлся ему во снах. Однако о таких личных вещах он не собирался сообщать.

– Вот это совпадение. Моя жена Ли Чжэньмэй весь сад засадила этими цветами, они ей тоже очень нравятся. – Мрачная улыбка Юйвэнь Цзэ выглядела устрашающе.

Услышав имя Ли Чжэньмэй, Цуй Жусу пришел в смятение, ему показалось, что сердце сейчас выскочит из груди. Уму непостижимо, неужели такие совпадения и впрямь возможны? Что же, делать нечего. Он быстро отвернулся и вынул из одеяла нефритовую флейту ди, крепко сжав ее в руке.

– Хэ Циньху, сюда!

Заметив, как усилилась жажда убийства в глазах Юйвэнь Цзэ, Цуй Жусу собрал все оставшиеся силы, что есть мочи позвал на помощь и ударил Юйвэнь Цзэ по лицу флейтой, застав того врасплох. Тот истошно закричал, подвергнувшись нападению с двух сторон – флейта попала ему в глаз, а Хэ Циньху со спины пронзил его мечом. Юйвэнь Цзэ не успел даже повернуться, как рухнул на землю. Бог войны оказался простым смертным.

– Ли Чжэньмэй! – Цуй Жусу с головы до пят покрылся холодным потом.

В изнеможении он рухнул на кровать, из раны на груди вытекла кровь, по форме похожее на цветок. Он снова избежал смерти, оказавшись на волосок от гибели. Как же он устал.

Цуй Жусу через силу разомкнул глаза. В луже на полу смешалась кровь Юйвэнь Цзэ и его собственная, кровавые струйки текли из двух тех, звонко капали алым цветом. Цуй Жусу глухо заплакал, растянувшись на кровати. Он плакал не о себе, а о Юйвэнь Цзэ – тот был Богом войны нашего времени! Если бы он не принял меры предосторожности, если бы не внезапный удар искусно владеющего мечом Хэ Циньху, то сейчас на полу бездыханно лежал бы он сам.

Глава 22

Юйвэнь Сюн: гибель в Куньлуне

Феникс танцевал перед зеркалом, отчаянно воскликнул и испустил дух[82].

Юйвэнь Сюн укрылся в роще, наблюдая за варварами с острова Шэдао, расположившимися вокруг костров, разведенных у берега озера. Отблески пламени скакали по воде, варвары пьянствовали, горланя песни, их беснующиеся силуэты отражались в озере, и казалось, что демоны пустились в дикий пляс. Увидев это, Юйвэнь Сюн вспомнил слова матушки.

Отец получил от своих командующих чудесную птицу-феникса, которую те добыли в песках Великой Пустыни. Подарок пришелся ему по душе, отец посадил чудо-птицу в пышно украшенную клетку и приказал подавать ей отборный корм. Все слуги поместья с ног сбивались, ухаживая за птицей, но та все не соглашалась петь.

Так продолжалось до тех пор, пока матушку не озарило. Такие чудо-птицы по природе своей независимы и надменны, они подают голос, только завидев себе подобных, а потому матушка предложила посадить птицу перед зеркалом. Увидев свое отражение, феникс действительно расправил крылья и принялся танцевать, исполняя грустную песню. Он не останавливался целых три дня, а потом рухнул замертво.

Матушка была крайне расстроена. Она собственноручно похоронила птицу и несколько дней ни с кем не разговаривала. С тех пор как в поместье поселилась вторая жена отца Ли Чжэньмэй, мягкая характером матушка под предлогом изучения пути дао и самосовершенствования уединилась в своей комнате и стала вести обособленный образ жизни.

Эта Ли Чжэньмэй была дочерью простого ремесленника, но отец просто обожал ее, был очарован ее юностью и потому словно заменил ею мать Юйвэнь Сюна. Однако матушка была в добрых отношениях со второй женой мужа, обожавшей ухаживать за цветами и все время проводившей в чтении духовных книг и молитвах. Более того, когда у Ли Чжэньмэй случились преждевременные роды, матушка ухаживала за новорожденным Юйвэнь Каем, как если бы он был ее родным сыном. Это вызвало у Юйвэнь Сюна еще большее недовольство.

Юйвэнь Сюн подозревал, что младший брат не родной сын отца – в нем не было ни капли силы и отваги семейства Юйвэнь. Испортив кровь Бога войны, тот обожал читать книги и заниматься ремеслом, и тем не менее отец в нем души не чаял, прощал ему все шалости.

Выступив в поход, отец по дороге честно признался Юйвэнь Сюну, что должен убить Цуй Жусу по приказу его величества. Юйвэнь Сюн был близко знаком с сыном чиновника канцелярии Цуй Вэньтином, а потому сам не мог пойти на убийство. Однако это дела старшего поколения, он не мог им препятствовать.

Замысел отца был следующим. Выстрелом из лука ранить Цуй Жусу, а затем наложить на рану повязку, пропитанную ядом, и изобразить, будто убийство было подстроено жителями Шэдао, смазавшими ядом наконечник стрелы. Никому и в голову бы не пришло, что дело тут нечисто.

В соответствии с планом он высадился на Шэдао и укрылся там, ожидая соединения с отрядом отца, когда тот с успехом выполнит свою часть. После этого они истребят островных варваров, спалят Шэдао и вернутся в столицу за наградой.

– Еще час, и отец появится на острове.

Юйвэнь Сюн посмотрел ввысь сквозь листву. Высоко висевшая в небе полная луна излучала чистый и ясный свет, со скорбью и сочувствием взирая сверху на суетный мир.

Юйвэнь Сюн взмахнул рукой, подавая сигнал подчиненным подползти к нему, а сам беззвучно вскарабкался на старое дерево, чтобы наблюдать за жителями острова, последний раз веселившимися у озера. На лицах всех этих отбросов общества вне зависимости от пола и возраста были кроваво-красные узоры, сделанные масляными красками, все были одеты в шкуры диких зверей, а головы украшали пестрые уборы из перьев. Вокруг шей некоторых из них обвивались питоны, и дикари, не зная печали, танцевали со змеями.

В стороне от костра на коленях стояла группа юных девушек, судя по одежде и украшениям, они были простолюдинками из Дунтучэна. Дряхлая шаманка намазывала краску на лбы некоторым из них, а другая женщина крепкого телосложения хватала девушек с отметинами, грубо срывала с них одежду, меняла ее на шкуры, как у дикарей с Шэдао, и толкала в самый центр круга под ноги к вождю племени.

Вождь Шэдао определялся раз в три года путем состязания в силе. Руки того, кто одерживал три победы подряд, обвивала золотая змея. Нынешний вождь был мускулистым и загорелым, его глаза пылали огнем, губы были черными, а кожа грубой. Его руки были обвиты двумя золотыми змеями. Он придирчиво оглядывал тела девушек, преклоненных перед ним. Если его взгляд останавливался на какой-то из них, то одна из золотых змей со свистом соскальзывала с его рук, бросалась на девушку, которую выбрал вождь, и впивалась клыками в ее оголенную шею.

Укушенная девушка издавала душераздирающий крик и тут же лишалась чувств, а обступившие ее дикари только развязно хохотали. Старая шаманка подходила, широко открывала сморщенный рот и выплевывала грязную желтую слюну прямо на рану от укуса. Когда девушка открывала глаза, золотая змея послушно возвращалась на руки вождя и засыпала.

Юйвэнь Сюн был не робкого десятка, но даже у него от такого зрелища душа ушла в пятки. Он не понимал языка племени с Шэдао, но осознал, что слова Цуй Жусу были верными – змеиный яд с Шэдао нельзя недооценивать. Они запаслись противоядием, но если эта шайка натравит на них змей, то последствия даже страшно себе представить. Отец и впрямь недооценил противника.

Наблюдая сцену у озера, Юйвэнь Сюн не находил в себе смелости идти в необдуманную атаку. Когда же наконец появится отец? В животе у него уже бурлило от голода, а на душе было неспокойно. Не только он сам не мог больше терпеть, но и у его воинов были схожие чувства. Юйвэнь Сюн то и дело оглядывался на дорогу в надежде увидеть отца. Луна уже скрылась за облаками, а того все не было.

От дуновения ветра листья на деревьях зашуршали, словно печально запели какие-то птицы. Юйвэнь Сюн все сильнее начинал беспокоиться, лучше уж вернуться, чем ждать затаившись. Он принял решение и взмахом руки поспешно приказал солдатам отступать в Дунтучэн. Все воины вздохнули с облегчением и крадучись, подобно тиграм, направились к берегу, быстро запрыгнули на плоты, сделанные из связанных между собой стволов деревьев, и погребли прочь от Шэдао.

– Быстрее, быстрее! – сквозь вой ветра и рев водного потока подгонял гребцов Юйвэнь Сюн, задыхаясь от ярости.

Отца не было слишком долго, это точно не к добру. Упаси небо с отцом что-то случилось, как ему тогда поступить? Только подумав об этом, Юйвэнь Сюн задрожал от ужаса.

Близко, совсем рядом! Уже виднелись колыхавшиеся огни Дунтучэна, можно было расслышать гул человеческих голосов, доносившийся из-за городских стен. Юйвэнь Сюн стремился скорее попасть туда, хоть и страшился этого.

Вдруг накатила сильная волна, воины пришли в смятение, и плот резко зашатался. Юйвэнь Сюн потерял равновесие и упал на плот, оказавшись головой у самой воды. Верхняя часть туловища тут же промокла, холод потока пронзил его до костей. Что-то скользкое и гладкое метнулось по шее, а в следующий миг он почувствовал, как его ужалило. Юйвэнь Сюн через силу перевернулся и откатился в центр плота, шею пронзила жгучая боль, она начала опухать.

– Ай-яй-яй, молодой господин Юйвэнь! Вас водяная змея укусила.

Вот уж правда – чего боишься, то и случается. Юйвэнь Сюн мучительно закрыл глаза.

– Быстро, скорее доставьте меня в город к служителю канцелярии Цую!

Может, эта змея не ядовита? Он не осмеливался торопиться с выводами и просто отдал приказ, пока еще был в сознании.

Подчиненные принесли опухшего Юйвэнь Сюна в покои Цуй Жусу. Укусившая его змея была ядовита! Черный токсин продолжал распространяться по телу, из шеи он уже добрался до груди, свободно растекаясь внутри Юйвэнь Сюна. Тот был вне себя от страха.

– Отец? Служитель канцелярии? Я потомок Бога войны! – находясь на грани жизни и смерти, Юйвэнь Сюн говорил невпопад, его мысли путались.

Он боялся смерти, от испуга душа в пятки ушла. Само собой, он не хотел умирать, он не был готов отправляться на тот свет! В Дундучэне его ждала прекрасная и очаровательная барышня Мужун, он обещал вернуться к ней и взять ее замуж. Он не мог умереть, не мог погибнуть вот так бесславно! Он был потомком Бога войны, а потому должен был обладать подобающим величием. Уж если умирать, то от руки вражеского генерала!

– Служитель канцелярии Цуй, Юйвэнь Сюн очнулся.

С трудом открыв глаза, Юйвэнь Сюн изо всех сил пытался понять, где находится.

– Где отец? – слабым голосом спросил он Хэ Циньху.

– Прошлой ночью дикари с Шэдао подстрелили сановника Юйвэня, наконечник был пропитан ядом, и он скончался, – скорбно ответил тот.

– Я отомщу за отца! – во все горло крикнул Юйвэнь Сюн, что есть мочи ударив по покрывалу.

Эта смерть была подозрительна, но очевидна. Он знал, кто убил отца.

– Молодой господин Юйвэнь, наберитесь терпения. Служитель канцелярии Цуй уже распорядился – как только противоядие «Гибель в Куньлуне» будет у нас в руках, мы тут же выступим на Шэдао и отомстим за сановника! – Вид у Хэ Циньху был горестный, а тон речи мягкий.

Он был слишком спокоен, чем вызвал подозрения у Юйвэнь Сюна.

– Змеиный яд во мне тоже можно вывести «Гибелью в Куньлуне»? – Юйвэнь Сюн изо всех сил старался скрыть испуг и горечь. Он почувствовал уважение к решительности чиновника канцелярии Цуя, которого он заподозрил в гибели отца.

– Да, не беспокойтесь, молодой господин Юйвэнь. Служитель канцелярии Цуй трижды послал людей. Как только противоядие будет у нас, в первую очередь мы дадим его вам, чтобы убедиться, что жизни молодого господина ничего не угрожает. – Хэ Циньху с поклоном утешил его, а затем развернулся и вышел из комнаты.

Юйвэнь Сюн устало закрыл глаза. За окном раздался шум стремительно подъезжающих коней и приветственные возгласы толпы. Наверное, это доставили «Гибель в Куньлуне». Он уже умирал однажды, а теперь возродился.

После смерти отца его долг – принять корону Бога войны из рода Юйвэнь, сохранить его величие. Но вместе с этим ему придется отказаться от самого ценного, что у него есть.

Если желаешь заполучить титул Бога войны, нужно быть готовым принять и его боль. В тот момент Юйвэнь Сюн осознал это.

Глава 23

Цинь Хуа: Дворец Белоснежных Цветов

Цинь Хуа оказалась в императорском дворце, сопровождающие оставили ее. Бесконечные дворцовые дороги, высокие, точно горы, здания, ярко-желтые и алые краски, усиливающие блеск друг друга, – все это было так величественно и таинственно, так прекрасно и приводило в восторг своей новизной.

Проходя через двор, засаженный грандиозными деревьями с пышной листвой, она спросила служанку, что это за дерево с такой яркой и густой зеленью. Служанка с поклоном ответила, что это платан, во всем императорском дворце его можно встретить только во Дворце Долгой Осени.

– Почему же? – с любопытством спросила Цинь Хуа.

Она чудно растягивала фразы, видно, что чужеземка. Ее личная служанка Моюй молча следовала рядом.

– Туда, где растет платан, прилетают фениксы[83]. Наложница Цинь, это поверье из Срединных равнин. – Взрослая дворцовая служанка спокойно отнеслась к невежественности Цинь Хуа и ласково все объяснила ей.

– Угу, поняла. Батюшка часто говорил, что феникс – птица благородная. Получается, я смогу жить во Дворце Долгой Осени? – наивно спросила Цинь Хуа, чем вызвала невольную улыбку опытной служанки.

– Наложница, это уж его величество решит. Если сумеешь добиться его расположения и будешь им облагодетельствована, тогда сможешь тут жить. В императорском гареме судьба всех цветов и трав, кустов и деревьев, жизнь и смерть каждого человека определяются волей государя.

– А, вот как, я поняла. Эй, сестрица, как тебя зовут? Характер такой славный и знаешь так много! – Цинь Хуа спокойно шла вперед, как вдруг, словно вспомнив что-то, развернулась, схватила служанку за руку и принялась заискивать перед ней.

– Наложница, вы оказываете мне честь. Фамилия вашей рабыни Чжуан, а зовут меня Юньдуань, я приставлена к вам, чтобы помогать в повседневных делах.

Дворцовой служанке Чжуан Юньдуань было уже за двадцать, она от рождения была белокожей и круглолицей, имела черные брови и большие глаза, округлый носик и пухлые губы. Где бы ее не видели, она всегда была радостна.

– Впредь я буду звать тебя сестрица Дуань, разве не здорово?

Приехавшая издалека Цинь Хуа совершенно ничего не понимала в правилах. Она думала, что войти во дворец – все равно что замуж выйти, а потому была крайне весела и даже на секунду не задумывалась о необходимости разобраться в хитросплетениях дворцовой жизни. Чжуан Юньдуань волей-неволей пришла в беспокойство – как же она справится с дорогой, что ей предстоит?

– Не положено, совершенно не положено, наложница. При дворце строгое разделение между господами и слугами, а правила сложные. Мое положение ничтожно, а вы – благородная и потому ни в коем случае не должны нарушать правила общения между высшими и низшими, – поспешно опустившись на колени, Чжуан Юньдуань смиренно склонила голову и ответила Цинь Хуа.

Та лишь прыснула от смеха, обнажая ровные зубы.

– Ладненько, сестрица Дуань, ты должна была меня предупредить. Во дворце у меня нет близких знакомых. Ну а теперь, теперь-то у меня есть ты!

Цинь Хуа вдруг резко замолчала. Сказав о близких знакомых, она вспомнила мужчину из камышового болота. Юйвэнь Чжоу – ее первый мужчина, но будет ли он единственным?

Цинь Хуа была умна, а потому тактично промолчала. Ее лицо приняло слегка подавленное выражение. Она всю жизнь мечтала об одном – стать женщиной героя, а будет ли это короткая радость или счастье до гробовой доски – неважно. Оказалось, что исполнить это желание непросто.

Юйчи Гун из Шитоучэна – первый воин города, но он не испытал к ней тех же чувств, что она питала к нему. Женщина, которую он желает, не она. Ее достоинства и красота для него не более чем способ проявить искренность и преданность его величеству.

– Сестрица Дуань, ты видела его величество? Он правда величайший герой нашего мира? – Цинь Хуа задумалась.

Когда она впервые увидела Юйвэнь Чжоу, восседавшего на коне, то сразу оказалась покорена его мужественным обликом, а потому была готова отдать ему всю себя, провести с ним ночь как с возлюбленным, забыв обо всем, всегда принадлежать только ему.

– Мое положение низкое, пока мне не была оказана честь узреть Сына Неба во всем его великолепии. Разумеется, его величество – величайший герой, он ведь управляет Поднебесной, в его воле наша жизнь и смерть! – с практически набожным благоговением произнесла Чжуан Юньдуань.

– Верненько, главнокомандующий Шитоучэна так же сказал. Ой, кстати, а о супруге Мэй ты что-нибудь слышала? – Цинь Хуа вспомнила приказ Юйчи Гуна, у нее было еще одно задание.

– Супруга Мэй? Она живет во Дворце Морозных Облаков, мастерица рисовать и очень высоконравственна. Ее прозвали «Ледяная красавица», потому что она ни с кем не сближается, очень странно это, – в деталях рассказала Чжуан Юньдуань.

– А еще какие супруги есть во дворце? Расскажи-ка мне, – Цинь Хуа остановилась, перевела взгляд на служанку и нетерпеливо задала ей вопрос.

Она совсем недавно вошла во дворец, а потому все вокруг ей было в новинку и казалось чрезвычайно занимательным.

– Наложница Цинь Хуа, сейчас в гареме его величества три супруги – супруга Цин из Дворца Утренней Зари, супруга Мужун из Башни Радостных Голосов и супруга Мэй из Дворца Морозных Облаков. Наибольшим благоволением государя пользуется супруга Цин, однако с вашим появлением положение должно будет измениться, вы обойдете их всех.

Чжуан Юньдуань уже давно служила при дворе и понимала чувства императорских супруг. Эта аккуратно поданная лесть пришлась Цинь Хуа по душе, она приободрилась.

– А я-то думала, что во дворце несколько тысяч красавиц, но их всего три. Его величество и впрямь добродетельный правитель, который заботится о стране, а не ищет любви женщин, – прикрыв рот рукой, Цинь Хуа рассмеялась.

Тут сквозь ярко-красные ворота впереди она увидела вереницу людей, восседающих на высоких белых конях и окруженных стражниками с желтыми знаменами. Процессия скрылась за стенами дворца.

– Уж не его ли величество только что проследовал мимо? – указывая пальцем на красные большие ворота, Цинь Хуа почувствовала, как ни с того ни с сего учащенно забилось ее сердце.

– Верно, наложница Цинь, его величество направляется во Дворец Благополучия, должно быть, ему нужно решать государственные вопросы. Наложница, неужели вы не знаете, что все правители любят как свою страну, так и своих женщин? Во внутреннем дворце как раз недавно возвели великолепную Малую Башню Искушений. Изначально планировалось провести отбор красавиц, чтобы заполнить гарем, но, к несчастью, в Башне случился большой пожар, и поиск наложниц пришлось отложить. – Увидев, что Цинь Хуа в самом деле простодушна, Чжуан Юньдуань ощутила на себе ответственность наставить ее, показать подлинное лицо правителя.

– Это мне неинтересно, а где же я буду жить? Гарем такой огромный, я тут теряюсь.

Цинь Хуа передернулась, выражая нетерпение. Моюй поспешно подошла и принялась разминать госпоже шею и плечи. На первый взгляд в императорском дворце каждый цветок, каждая травинка и каждое деревце не похожи друг на друга, но они уже так долго шли, похожих дворцов так много, всюду одна и та же пышность и великолепие – Цинь Хуа все это быстро приелось. А как же свобода и веселье Шитоучэна?

– Мы почти на месте, наложница, вы будете жить во Дворце Белоснежных Цветов, что вон там впереди. Это распоряжение супруги Цин, она ведает всеми делами гарема.

Чжуан Юньдуань указала на несколько зданий, спрятавшихся за густой бамбуковой рощицей впереди. Глазурованная черепица на крышах сияла буйством красок в лучах солнечного света, от этого блеска рябило в глазах.

Какая разница, чье это распоряжение? Есть место, где можно хорошенько отоспаться, – и замечательно!

Цинь Хуа очаровательно улыбнулась, Моюй взяла ее под руку и ускорила шаг. Ощущение новизны от попадания во дворец было испорчено долгой пешей дорогой, и Цинь Хуа хотела только одного – лечь на кровать и как следует поспать.

Ночь прошла спокойно, и наутро Цинь Хуа открыла глаза под пение птиц. Сквозь решетчатые окна во Дворец Белоснежных Цветов заглядывали сливовые деревья, отбрасывая на пол изумрудные тени. Цинь Хуа сладко потянулась, зевнула и медленно поднялась с кровати. Причесавшись и умывшись, она приказала Юньдуань подать крепкого вина и несколько видов овощей и фруктов на закуску. В Шитоучэне она каждое утро начинала с алкоголя, а потом целый день проводила в увеселениях.

– Наложница Цинь, вы совсем не бережете свое тело. Как можно с утра пораньше уже начинать выпивать? – изумленно воскликнула Чжуан Юньдуань, увидев, как Моюй тащит в объятиях винный кувшин.

– Чего ты испугалась? Я выросла на вине! Ты, видать, не бывала в Шитоучэне. В моем родном городе, еще не доходя до городских ворот, можно учуять аромат алкоголя. Коли не веришь, так открой кувшин и попробуй.

Цинь Хуа расчесывала свои спадающие до талии черные волосы нефритовым гребнем, в пучок над правым виском она воткнула еще не распустившийся цветок дурмана. Соблазн и очарование так и струились из ее глаз.

Чжуан Юньдуань не посмела ослушаться госпожи и приказала слугам открыть винный кувшин, запечатанный глиной. Вскоре пол оказался засыпан пылью и кусочками глины, а из открывшегося с хлопком сосуда во все стороны потянулся аромат крепкого алкоголя. Он ударил в нос разливавшим вино слугам, и те стали терять равновесие, спотыкаться, кое-кто даже упал на колени. Увидев это, Цинь Хуа во весь голос расхохоталась.

На ней был шелковый свободный халат винно-красного цвета, открывавший ее белую округлую грудь и соблазнительные изгибы ключиц. Стройная и высокая, Цинь Хуа стояла у створчатого окна Дворца Белоснежных Цветов и напоминала величественную небожительницу, сошедшую в бренный мир.

Моюй подошла с подносом, на котором стоял графин с вином. Цинь Хуа взяла золотой кубок, до краев наполненный крепким напитком, и одним глотком осушила его. Ее лицо слегка покраснело, и она легким шагом босая пошла гулять по двору, а аромат вина шлейфом вился за ней. Таким образом она опустошала один кубок за другим и, словно так и не повзрослевший ребенок, наклонялась к росшим во дворе цветам и стеблям бамбука, разговаривая с ними.

– Эта наложница Цинь не в своем уме, как она собирается заполучить симпатию его величества? – услышала она шепоток служанок за спиной.

Она не удостоила их ни каплей внимания. Держа в руках кубок, наполненный драгоценным «Сладким зеленым источником», она села на корточки перед цветочным кустом, который наполовину увял. Стоявшая за ее спиной Моюй придерживала обеими руками подол халата госпожи, чтобы он не испачкался в пыли.

– Прибыла императорская колесница!

Услышав это, Чжуан Юньдуань стремительно подошла к Цинь Хуа и, придерживая ее, прошептала ей на ухо:

– Наложница, его величество здесь. Быстрее вставайте на колени и приветствуйте его!

– Я поливаю духа цветов, пускай его величество подождет меня.

Цинь Хуа даже головы не подняла и продолжила поливать вином корни цветущего дерева. В ярких лучах солнца ее обнаженная грудь вздымалась красиво и чувственно.

Одетый в желтый наряд с узором в виде летящего в облаках дракона, Юйвэнь Ху позеленел от злости. Заложив руки за спину, он подошел к Цинь Хуа. Чжуан Юньдуань от испуга побледнела, упала на колени и принялась кланяться до земли, прося милости. Юйвэнь Ху только слегка поднял подбородок, и стоявший за его спиной Ло Шэньли взмахнул рукой, точно разгоняя мух:

– Прочь, все прочь, я сказал!

Словно получив великое прощение, Чжуан Юньдуань и прочие дворцовые служанки разбежались во все стороны, прячась в укромных местах. Они даже дышать боялись.

– Наложница Цинь, – Ло Шэньли понизил голос и натянул на лицо улыбку.

– Ш-ш-ш! – продолжая придерживать одной рукой подол госпожи, Моюй поднесла указательный палец другой руки к губам, давая ему знак замолчать.

Где это видано? Неужто ей и государев закон не писан? С Ло Шэньли никогда не обращались так бесцеремонно. Он резко изменился в лице и уже хотел разгневаться, как вдруг государь Юйвэнь Ху опустился на корточки, приподняв полы императорского платья и устремив сладострастный взор на манящую пышную грудь Цинь Хуа. Крылья его носа дрогнули – он жадно вдохнул смесь из ароматов вина, цветов и ее тела. От обилия разнообразных запахов у него закружилась голова, и он ласково произнес:

– Какому же из цветочных духов ты сейчас подношение делаешь?

– Духу дурмана, она повелительница страсти. – Не проявляя и тени страха, Цинь Хуа повернулась к Юйвэнь Ху своим прекрасным чарующим лицом и ощутила на себе дыхание государя.

– Ммм, какой аромат! Это тело твое пахнет или вино?

Юйвэнь Ху дал волю своим звериным инстинктам, протянул руку и взялся за ее горячую грудь. Цинь Хуа не смутилась и не оттолкнула его, а невозмутимо позволила ему продолжить. Кокетливо и немного пьяно улыбнувшись, она прилегла ему на плечо и, укусив за мочку уха, прошептала:

– А вы угадайте, благородный государь, величайший герой мира!

Юйвэнь Ху никогда раньше не встречал такой храброй и одновременно обворожительной женщины, ни одна из них не осмеливалась вот так с ним разговаривать. Полностью очарованный, он крепко схватил прекрасное тело Цинь Хуа, взвалил ее себе на плечи и поспешно направился ко Дворцу Белоснежных Цветов. Страсть забурлила в нем, он на ходу отдавал приказы:

– Подать угощения, позвать музыкантов! Я желаю всю ночь пировать с красавицей!

Распущенные волосы Цинь Хуа слегка развевались, она показала язык спрятавшейся в темном углу Чжуан Юньдуань и самодовольно состроила ей рожицу. Моюй отдавала распоряжения нескольким служанкам и вместе с ними сновала туда-сюда, накрывая на стол.

– Я и подумать не мог, что в Шитоучэне может родиться такая красавица! Главнокомандующий Юйчи Гун и правда мой верный слуга. Ло Шэньли, поди распорядись, я желаю пожаловать главнокомандующему Юйчи свой драгоценный меч, украшенный утками-мандаринками! – Крепко сжимая в объятиях нежную и мягкую Цинь Хуа, Юйвэнь Ху поглощал кубок за кубком и находился в полном восторге.

Ло Шэньли подавил свой гнев и, получив приказ, откланялся. Ему не понравились бесчинства Цинь Хуа, но эта женщина, как назло, снискала симпатию императора, а он был не властен над пристрастиями повелителя.

Цинь Хуа любила предаваться вину и веселью, ей нравилась эта радостная атмосфера, с ней ни разу не случалось ничего дурного, пока она пила. Под действием алкоголя разговоры становились особенно интересными, а люди – особенно привлекательными.

– Ваше величество! – Цинь Хуа надула алые губки трубочкой, ее мягкие щечки зарумянились, а голос источал нежность.

Она скинула с себя бархатный халат и осталась в одной только мягкой шелковой юбке, украшенной магнолиями кофейного цвета. Обнаженная гладкая спина, черные волосы, собранные в небрежный узел, белые, как лотос, руки, которыми она обвила Юйвэнь Ху. Цинь Хуа набрала в ротик полглотка вина, прижалась пухлыми розовыми губами к императору и слилась с ним в поцелуе, перемешивая вино, слюну и тепло двух тел. Эта ее игра раздразнила Юйвэнь Ху не на шутку, он уже с трудом сдерживал пожар страсти. Однако Цинь Хуа была мастерицей чувственных заигрываний и совершенно не собиралась давать ему легкой победы.

– Ваше величество, пить вино надо с весельем! Почему бы не пригласить супругу Мэй присоединиться к нашим забавам? – Под чарами Цинь Хуа и воздействием хмеля Юйвэнь Ху покорно подчинялся желаниям девушки и послал служанок во Дворец Морозных Облаков за супругой Мэй.

– Вы обе – красавицы из Шитоучэна. Так почему же супруга Мэй холодна, как лед и иней, чем пугает людей, а ты – горячая, словно пламя, такая славная и чарующая? – развязно покусывая белые щеки Цинь Хуа и вздыхая, невнятно промычал Юйвэнь Ху.

– Что же тут удивительного? Если бы мы все были одинаковыми, разве это было бы интересно? – Кончиком мизинца Цинь Хуа царапнула Юйвэнь Ху по носу, желая пристыдить его за такую глупость.

– И то правда! У дракона рождается девять сыновей, но они все разные, не каждый становится драконом. – Юйвэнь Ху ни капли не рассердился, а, наоборот, громко рассмеялся, запрокинув голову и только крепче обняв девушку.

Чжуан Юньдуань и прочие служанки решили, что эта дочь далекого приграничья наверняка владеет каким-то колдовством, раз оказалась способна так очаровывать. Его величество, славившийся переменчивостью настроения, вопреки обыкновению, был беспредельно радостен.

Цинь Хуа умело и беззастенчиво поддразнивала государя. Впервые увидев его величество Юйвэнь Ху, почитаемого миллионами людей, она почувствовала крайнее разочарование. Он вовсе не был похож на опытного, мужественного и сильного героя, каким она его воображала. Кожа на его теле одрябла, лицом он был страшен и напоминал преступника. Если бы не желтые одежды императора, он бы ничем не отличался от покрытого маслом и потом мясника из Шитоучэна.

Цинь Хуа незаметно подмешала в его вино зелье, от которого мужчины впадают в веселье. Этот секретный рецепт чудодейственного вина передавался в ее семье из поколения в поколение.

– Ло Шэньли! – Юйвэнь Ху наконец утихомирился, позвал своего верного пса и что-то ему шепнул.

– Красавица, поди сюда! Пьем дальше! Сегодня ночью… я намерен… наслаждаться тобой! – В улыбке Юйвэнь Ху мелькнула свирепость дикого тигра, Сын Неба раскрыл свою развратную натуру.

Цинь Хуа холодно усмехнулась, послушно взяла золотой кубок, опрокинула в себя его содержимое и, наклонившись, прижалась губами ко рту Юйвэнь Ху. Он государь, а потому ему положен такой уход – можно даже пальцем не пошевелить, нужно просто открыть рот.

Прибыла супруга Мэй. Подобная прозрачному лунному свету, она остудила жар страсти в покоях.

Цинь Хуа хотела освободиться из объятий Юйвэнь Ху, но тот не хотел выпускать ее. Приложив усилия, девушка сумела выбраться – в первую встречу с землячкой из Шитоучэна ей не хотелось выглядеть уж слишком бесцеремонной.

– Цинь Хуа из Шитоучэна приветствует супругу Мэй. – Цинь Хуа не успела привести в порядок растрепавшиеся волосы, наспех придав своей длинной юбке подобающий вид, она почтенно поприветствовала горделиво стоящую перед ней землячку Мэй Сюэи.

– Сюэи приветствует его величество, надеюсь, государево здоровье в полном порядке! – Мэй Сюэи опустилась на колени и поклонилась Юйвэнь Ху в пол, только после этого она повернулась к Цинь Хуа и помогла той подняться, ласково спросив: – Ты приехала из моих родных мест и, стало быть, знаешь, что там происходит. Скоро ли распустятся цветы дурмана перед резными окнами?

– Сестрица Мэй, как бесцеремонно с моей стороны позвать вас сюда. Прошу, выпейте этого вина, оно согреет вам сердце, а потом излейте мне свою тоску по дому.

Цинь Хуа по достоинству оценила утонченную красоту и превосходную одаренность Мэй Сюэи, сравнимую разве что с небожительницами. Девушка прониклась уважением к своей землячке, а потому старалась как можно изящнее формулировать свои мысли.

– Слуги, сюда! Подайте супруге Мэй кресло и поднесите ей вина! – Юйвэнь Ху был так пьян, что лицо его приняло бордовый цвет, но он пока еще контролировал себя и лишь пребывал в чрезвычайно приподнятом расположении духа.

– Благодарю, ваше величество. – Мэй Сюэи, поклонившись, села на парчовую скамью, сохраняя строгий вид.

Ее холодный и горделивый взгляд, в котором читалось непреклонное самоуважение, невольно воодушевил Цинь Хуа. Она взяла обеими руками наполненный до краев кубок и поднесла его Сюэи:

– Сестрица Мэй, прошу, отведай это превосходное вино, которое главнокомандующий Юйчи преподнес в подарок его величеству.

В глазах Мэй Сюэи заметались и тут же погасли искорки. Она сдержала себя и, кивнув, отпила глоток.

– Хорошее вино! Это же «Сладкий зеленый источник», верно? – радостно спросила она, вытерев капельки напитка с губ.

– Сестрица, а ты знаешь толк! Все правильно, это «Сладкий зеленый источник» из Шитоучэна. – Разговор зашел о вине, которое производила ее семья, и Цинь Хуа, не удержавшись, решила похвалиться перед Мэй Сюэи.

– Ваше величество, Мэй Сюэи благодарит вас, что призвали меня к себе этой ночью и позволили утолить тоску по дому, – легко поднявшись, снова поклонилась Мэй Сюэи.

Цинь Хуа заметила, как сверкнули капли слез в ее глазах, и догадалась, что это вино напомнило обладающей живым умом Мэй Сюэи о главнокомандующем Юйчи Гуне.

– Сюэи, Цинь Хуа! Вы… вы обе… обе были подарены мне Юйчи Гуном. Славно… хороший… главнокомандующий. Недаром он… я назначил его высшим сановником. – Юйвэнь Ху говорил урывками, крепкое вино Шитоучэна наконец сделало свое дело.

– Ваше величество!

Осипший голос Ло Шэньли прервал Цинь Хуа и Мэй Сюэи, предавшихся воспоминаниям о прошлом. За ним стремительно шел рослый Юйвэнь Чжоу.

Вдруг увидев его бравую фигуру, Цинь Хуа резко пришла в смятение. Необузданная страсть на камышовом озере в ту ночь навсегда сохранилась в ее сердце. Она поспешно заставила себя успокоиться, прижалась еще сильнее к Юйвэнь Ху, зарылась глубже в его объятия, чтобы скрыть бурю, разразившуюся у нее в душе.

– Ваш покорный слуга приветствует государя, надеюсь, здоровье его величества в полном порядке. – Юйвэнь Чжоу опустился на колени у ног Юйвэнь Ху и двумя руками приподнес ему алую лакированную шкатулку.

После этого он встал на одно колено и поприветствовал сначала Мэй Сюэи, а затем Цинь Хуа. Та, нарочно спрятавшись в руках Юйвэнь Ху, притворилась пьяной. На таком близком расстоянии она ощущала пламя гнева и зависти, тайком разгорающееся в глазах Юйвэнь Чжоу, и невольно почувствовала радость и гордость: «Я все-таки нравлюсь ему, он так беспокоится обо мне».

– Ваше величество, время позднее, желаю вам приятного отдыха и прошу разрешения покинуть вас. – Увидев взаимные ласки крепко охмелевших Цинь Хуа и Юйвэнь Ху, Мэй Сюэи решила тактично воспользоваться этим, чтобы вернуться к себе.

– Старший братец, обожди! – Сидевший на высоком кресле Юйвэнь Ху подал знак Ло Шэньли, чтобы тот удалился, а затем, похлопав по свободному месту после себя, подозвал Юйвэнь Чжоу, который уже собирался уходить.

– Уже глубокая ночь, не смею мешать государю прекрасно проводить время. – Юйвэнь Чжоу пришел в ужас и, запоздало замахав руками, принялся отступать назад.

Куда Юйвэнь Ху хочет посадить его? Он ему смерти желает?

– Ну так составь мне компанию и выпей со мной. Даже если уйдешь чуть позже, все равно никуда не опоздаешь. Цинь Хуа, что же ты сидишь? Наполни кубок братца до краев. Он сопроводил тебя во дворец, так что тебе стоит поблагодарить его за труды! – Юйвэнь Ху действительно опьянел, раз проявил добродушие, так ему несвойственное.

У Цинь Хуа больше не было сил притворяться. Она послушно встала, подняла двумя руками золотой кувшин и наполнила до краев золотой винный кубок, стоявший на столе. Юйвэнь Чжоу лишь поклонился в знак благодарности. Тут она краем глаза увидела, как слегка подрагивает красная кисточка на макушке его бронзового шлема, и вспомнила мужественность и дерзость, сокрытые под его латами. Внимание ее рассеялось.

– Я сегодня так радостен, как думаешь, отчего? – Юйвэнь Ху поднял пустой кубок, демонстрируя его Юйвэнь Чжоу, и тот поспешно осушил собственный.

– Неужто оттого, что обзавелись новой красавицей, что пришлась вам по сердцу? – натянуто улыбнулся Юйвэнь Чжоу.

Даже Цинь Хуа увидела, что он не умеет хранить секретов.

– Она яйца выеденного не стоит. Какая из женщин Поднебесной не принадлежит мне? Скучно.

Юйвэнь Ху принял равнодушный вид, покачал головой и развел руками. Весь облик правителя говорил о его деспотичной натуре. Услышав эти слова, Цинь Хуа пришла в удивление. Огонь страсти, пылавший в нем мгновение назад, потух, государь стал холоден, совсем как Юйчи Гун тогда. Неужто все так называемые «великие герои» Поднебесной такие бездушные мужланы?

– Ваше величество лучше других знает, что я глуп. Единственное, что я люблю в этой жизни, – это азартные игры, – опустив голову, ответил Юйвэнь Чжоу. Невозможно было понять, о чем он думает на самом деле.

– Ну так я расскажу тебе. Пришло письмо от Цуй Жусу с острова Шэдао. Он пишет, что Юйвэнь Цзэ подвергся нападению местных дикарей и умер от их змеиного яда, – побледневший Юйвэнь Ху довольно улыбался.

– Поздравляю ваше величество с легким избавлением от удручавшей вас заботы! – Юйвэнь Чжоу внезапно понял, что к чему, и поспешно поклонился, взяв обеими руками кубок.

Цинь Хуа заметила, что его руки едва заметно подрагивают, и подумала, что в пьяных разговорах болтунов в винных лавках был резон. Богачи боятся воров, боятся, что кто-то отберет их драгоценности, а правители боятся мятежников, больше всего их пугает, что найдется тот, кто замыслит присвоить их страну.

– Эх, нигде покоя нет. На мне как-никак тяжелая ноша висит! Братец, ты бы поменьше азартными играми увлекался, пора тебе семью завести и остепениться. – Юйвэнь Ху хлопнул по своему тяжелому парадному платью и с трудом поднялся на ноги.

Левой рукой он ударил Юйвэнь Чжоу по плечу, а правой продолжал сжимать грудь Цинь Хуа, ни капли не смущаясь. Будучи императором, Юйвэнь Ху мог позволить себе поступать так, как ему заблагорассудится.

– Благодарю за заботу, ваше величество. Ваш слуга по природе азартен, а потому привык к такому образу жизни, не хочу оказаться скованным женщиной. А теперь позвольте мне откланяться, не смею больше пользоваться вашей любезностью. – Пока Юйвэнь Чжоу кланялся на прощание, его взгляд стремительно скользнул по руке Юйвэнь Ху, сминавшей грудь Цинь Хуа.

Та краем глаза наблюдала за его силуэтом, уходившим все дальше и дальше прочь. Сердце Цинь Хуа сжалось от горя. Она решила, что его слова были сказаны для нее, но при этом понимала, что они лишь способ уклониться от истины. Даже один миг ночи с любимым человеком дороже всего золота мира. Как жаль, что эта ночь принадлежит не ей.

Вдруг у нее в руках оказалась красная лакированная шкатулка, которую принес Юйвэнь Чжоу. Она еще хранила тепло его тела.

– Старший братец! – Юйвэнь Ху внезапно сильно сжал грудь Цинь Хуа, та не выдержала и застонала от боли, но он даже не обратил внимания и, повернувшись кругом, громким голосом позвал Юйвэнь Чжоу.

– Какие будут указания, ваше величество? – Тот быстро развернулся и, приблизившись, смиренно опустился на колени, склонив голову.

– Сколько гранул «Эликсира бессмертия» нужно принять? С вином смешивать или с водой? – пристально всматриваясь в него сверху вниз, спросил Юйвэнь Ху, резко сменив тему.

Цинь Хуа поняла: Юйвэнь Ху только затем экстренно вызвал посреди ночи Юйвэнь Чжоу, чтобы разузнать об этом «Эликсире бессмертия», который якобы возбуждает в мужчинах любовный пыл. Ей вовсе не нравились те, кто не способен обуздать свои желания, но он был императором, героем, которому поклонялась вся Поднебесная, и мог делать все что пожелает. Ей оставалось лишь смиренно склонить голову, притворяясь довольной, и радостно кланяться.

– Отвечаю вашему величеству. Две гранулы, запивать байцзю или водой – все равно, – шепотом ответил Юйвэнь Чжоу, ему самому было неловко.

– Ло Шэньли, этой и завтрашней ночью я буду спать во Дворце Белоснежных Цветов. Если не будет срочных военных донесений, не нарушай моих сладких грез! – Развратные речи пьяного Юйвэнь Ху привели Цинь Хуа в дрожь.

«Бум-бум-бум» – звуки шагов стремительно удалявшегося Юйвэнь Чжоу, как плети, хлестали ее сердце и тело.

Глава 24

Чжэн Цецзун: магия полета

Где навечно сохранить богатство и знатность и что надо для этого сделать?

У главы уезда Чжэньчуань Чжэн Цецзуна то и дело возникали такие тревоги. Он был среднего роста толстяком, его лоб рассекали глубокие морщины, но в его в целом заурядной внешности обнаруживалась непонятная посторонним дерзость.

Он родился в обедневшей крестьянской семье, жившей в предместьях Дундучэна в поселении Чжэнцзячжуан. В молодости Чжэн Цецзун частенько воровал. В пятнадцать лет он проиграл деньги и убил того, кто их выиграл, забрал себе все серебро, что у него нашел, и бежал в горы. Благодаря украденным деньгам он смог взять в жены дочь одного охотника и поселился в их доме, где у него и родилась Чжэн Ми.

Однажды к ним в дом проник грабитель, который изнасиловал мать Чжэн Ми. Чжэн Цецзун в припадке гнева зарубил насмерть и злодея, и собственную жену. Затем он сжег свой дом и вместе с Чжэн Ми прибыл в городок Чжэньчуань, где зарабатывал на жизнь тем, что резал собак. Здесь же он женился во второй раз – на вдове кузнеца.

Если бы не годы хаоса и волнений, он бы так и скрывался до старости, неся на себе бремя пролитой крови. Военная смута перевернула его жизнь. Когда пламя сражений достигло Чжэньчуаня, Чжэн Цецзун перебил солдат, попытавшихся ворваться в его дом, сдался и вступил в войска, изгонявшие неприятеля из города. Благодаря недюжинной силе и сообразительности он выгодным образом выделялся среди сборища бедняков и беглых преступников. Сначала он попал под командование Цуй Жусу, а потом был представлен Юйвэнь Ху, после чего его назначили единственным управляющим Чжэньчуаня и возвели в ранг главы уезда.

Чжэн Цецзун не придал значения тому, что сам император назначил его на важный пост. Он прекрасно понимал, что люди коварны и жестоки, а их настроения и симпатии переменчивы. Одна малейшая оплошность может привести к гибели не только тебя самого, но и всей твоей семьи.

Будучи убийцей, которому уже давно пора было оказаться закопанным в землю, Чжэн Цецзун был исключительно доволен жизнью, которую имел: назначен местным правителем, имеет доступ ко всему, чего ни пожелает, есть единственная горячо любимая дочь Чжэн Ми, которую во время битвы за невесту удалось сосватать за сына дома Юйвэнь. Если он выдаст дочь замуж в уважаемую семью, то он сам и его милая жена смогут, не беспокоясь ни о чем, благополучно дожить свой век.

Однако эта прекрасная картина будущего нет-нет да и вызывала у него тревогу. Чжэн Цецзун боялся, что все это у него могут в одночасье отобрать. Паника проявлялась по ночам, когда он оставался наедине с самим собой, а потому он вовсе не по доброй воле принял от его величества назначение на ответственную работу.

Увы, простые смертные, рожденные в эпоху потрясений, не в состоянии управлять своей судьбой.

Получив высочайший указ императора, Чжэн Цецзун тут же стремглав примчался во дворец, чтобы возглавить расследование пожара в Малой Башне Искушений и заняться ее восстановлением. Дело-то явно щекотливое, не из простых, а потому, видимо, эту важную задачу и возложили на плечи постороннего.

В воздухе стоял резкий запах сгоревшего агарового дерева. Стоя перед превратившимися в пепел обломками, Чжэн Цецзун вздохнул и глубоко задумался. Неужели этой прекрасной башне, выполненной полностью из агарового дерева, на роду написано быть уничтоженной в пожаре, оставив после себя лишь стойкий запах гари, который не выветривался несколько дней подряд, да горы пепла и пыли на земле?

Очаг возгорания находился внутри Малой Башни Искушений, оттуда он распространился по всей деревянной конструкции и вырвался наружу. Башня была полностью построена из редких драгоценных материалов, в ней запрещалось зажигать свечи, а потому сама причина возникновения пожара вызывала вопросы. Наверняка это был преднамеренный поджог, иначе огонь не смог бы так разбушеваться – пламя не утихало три дня и три ночи, никакими усилиями не удавалось его потушить.

Чжэн Цецзун наклонился, присел на корточки и принялся осматривать землю в надежде найти ключ к разгадке. Его величество приказал соорудить Малую Башню Искушений как место, где он будет предаваться удовольствиям. Кто же оказался настолько наглым, что посмел поджечь и спалить ее? И какую цель преследовал этот неизвестный?

В этом необъяснимом пожаре погибло десять дворцовых служанок, в том числе недавно попавшая во дворец совсем юная девушка. Она была привязана по рукам и ногам к креслу – это был один из способов развлечений императора. Бедняжка сгорела заживо, превратившись в кучку золы. Сам Юйвэнь Ху чудом избежал гибели – в ту ночь он мертвецки пьяным заснул в покоях Цин Няоло.

Ответственным за строительство Малой Башни Искушений был индус Во Фоцзы. Откуда взяться добрым намерениям у этого чужеземца сомнительного происхождения? Такие предположения строил Чжэн Цецзун, перебирая в руках обгоревшие обломки.

– Глава уезда Чжэн, сколько лет, сколько зим! – он услышал, как кто-то окликнул его.

Подняв голову, Чжэн Цецзун увидел завернутого в черно-белое даосское одеяние наставника Дуань Чуньяна. В руках у того была ритуальная метелка фучэнь[84]. Он возник словно из ниоткуда и одним взмахом руки поднял в воздух разбросанные по земле обломки. В следующий миг они развеялись, точно дым.

– Наставник Дуань, здравствуйте! Давно у нас не было возможности увидеться. Раз у нас получилось встретиться во дворце, то я просто обязан просить у вас совета.

Чжэн Цецзун похлопал ладонями друг о друга и, убедившись, что они чистые, по-дружески схватился за рукав Дуань Чуньяна. Он двинулся в сторону от руин башни и хотел присесть где-нибудь, чтобы обсудить важное дело. Дуань Чуньян разбирался в астрономии и географии, владел способами исчисления судеб по звездам и небесным знамениям. Его мудрость была просто необходима, чтобы разобраться в причинах этого пожара.

– Ха-ха-ха, я как раз за этим и пришел! Пойдемте, покинем дворец и найдем укромный уголок, выпьем там вина, а уж потом и поговорим, – звонко рассмеялся Дуань Чуньян, размахивая метелкой фучэнь.

– Только после вас, наставник Дуань!

Чжэн Цецзун невероятно обрадовался, решив, что у Дуань Чуньяна имеются секретные сведения. Прибегнув к помощи мастера, он в два счета раскроет загадку пожара в Малой Башне Искушений.

Они вдвоем запрыгнули на коней и отправились в квартал Вечной Радости, район Дундучэна, который никогда не погружался в сон.

– Наставник Дуань, а ведь этот пожар в Малой Башне Искушений и впрямь подозрителен, не находите? – перешел прямо к делу Чжэн Цецзун, как только они расположились за столом у окна в трактире.

– Чего же тут удивительного? У всего сущего есть свой срок. Малую Башню Искушений возвела супруга Цин, она же ее и спалила. – Взяв со стола пустую чашку, Дуань Чуньян смочил палец слюной и вывел на столешнице «супруга Цин», улыбаясь странной, таинственной улыбкой.

– Трактирщик, поди сюда! Подай кувшин первосортного вина, килограмм тушеной говядины, целого прожаренного судака и не забудь всяких закусок из фруктов и овощей принести! – Поняв, что истина вот-вот откроется ему, Чжэн Цецзун поторопился сделать заказ.

– Не стоит так тратиться, глава уезда. Мне негоже употреблять мясную пищу, лучше попросите подать котелок тофу с тушеной белой редькой, это и для здоровья полезнее, – вежливо отказался Дуань Чуньян, помахав рукой.

– Наставник ошибается. Если не есть говядину и баранину, откуда взяться духовным силам, необходимым, чтобы искать бессмертия?[85] Люди с древности пили вино и ели мясо, независимо от своего происхождения. – Чжэн Цецзун плевать хотел на его дурацкие правила и продолжал упорно навязывать свое гостеприимство.

– Всякий, кто упражняется в военном искусстве, должен сытно есть и вдоволь спать. Однако, когда встаешь на путь духовного самосовершенствования, необходимо ограничивать себя в пище и сне и только больше прежнего сдерживать себя, чем ближе подходишь к цели. По этой причине на пути к боевым подвигам те, кто не обладает стойкостью и твердостью, не смогут добиться большого успеха, те, кому чужды искренность, преданность и чистосердечие, не оставят о себе добрую память, а те, кто не знает скромности и учтивости, добром не кончат.

Дуань Чуньян высказал свою мысль, не останавливаясь и не двигаясь с места. Затем он поднял керамическую чашу с водой, стоявшую перед ним, и большим глотком осушил ее.

– Наставник, я человек необразованный, не понимаю великой истины дао-пути, но и вам не стоит загадками со мной разговаривать. Его величество приказал мне расследовать этот инцидент, а я ни на йоту не приблизился к разгадке и потому надеюсь на ваш совет. – Выпив вина и пальцами закинув в рот разных закусок, Чжэн Цецзун вернул разговор в изначальное русло.

– Я для того сюда и пришел, успокойтесь, глава уезда Чжэн. Ни в коем случае нельзя, чтобы в этом деле пострадали невинные, ведь тут явно замешан чей-то злой умысел. Если же вы подойдете к расследованию добросовестно, то и тут кроется опасность. Вам необходимо аккуратно и ловко закрыть это дело, ведь только так получится обеспечить благополучный исход. – Дуань Чуньян улыбался легко и непринужденно, было видно, что он пришел подготовленным.

С хрустом съев несколько орешков, Чжэн Цецзун отложил их, взял со стола чашу с вином и принялся разглядывать густую тень от ивовых деревьев за окном. Этот Дуань Чуньян все ходит вокруг да около, что он задумал, в конце концов? Может, и за ним кто-то стоит? Неужели сама супруга Цин? Подозрения и сомнения кружились в голове Чжэн Цецзуна, сменяя одно другое и не отпуская его.

– Что же, на ваш взгляд, наставник, следует сделать, чтобы аккуратно и ловко закрыть это дело? – Опустив винную чашу, Чжэн Цецзун пристально уставился в светло-серые глаза Дуань Чуньяна, словно пытаясь подловить его.

– Позволить проблеме решить себя самой, – со смехом ответил Дуань Чуньян и поднял чашу с вином, но не отпил из нее, а вылил содержимое.

– Я вас не понимаю! – резко ответил Чжэн Цецзун, ничего не смысливший в иносказаниях.

– Все вы понимаете. А коли бы не понимали, вам не под силу было бы так четко и ладно управлять этим грязным, беспорядочным и проблемным Чжэньчуанем. – Белые усы Дуань Чуньяна самодовольно подрагивали, он будто не замечал ни ароматов славного вина, ни манящих хрустящих закусок.

Что же сложного в управлении Чжэньчуанем? Он всего лишь следовал правилам игры: в обмен на золото обеспечил временное спокойствие да сыграл на чувствах заинтересованных сторон, чем умаслил всех. Чжэн Цецзун никогда не считал это чем-то из ряда вон выходящим, он же обычный разбойник, которому просто повезло, бездельник, которому благоволит судьба.

– Позволить проблеме решить себя самой. Таким выдающимся людям, как вы, легко говорить, а мне-то как отчитываться перед его величеством? – Он обдумывал, как так изловчиться, чтобы все стороны остались довольны.

Его величество крайне мнителен, если не проводить расследование – это же прямое нарушение его долга службы, о таком рано или поздно станет известно. Пожар в Малой Башне Искушений вовсе не случайность, его величество обеспокоен тем же – он больше всего боится, что кто-то тайком лелеет мысль о захвате императорского трона. Государь сам получил власть над Поднебесной, совершив цареубийство, а потому совершенно естественно смотрел на всех способных и отважных подчиненных как на потенциальных врагов. Если настоящей целью поджигателя было убийство его величества, то это дело становится намного серьезнее.

Чжэн Цецзун уже много лет провел, следуя за людьми, обладающими властью и могуществом, он прекрасно знал, какие заботы и тревоги они прячут у себя внутри.

– Козел отпущения всегда найдется, так что проблема и так, скорее всего, разрешится сама по себе. Хм, кто же это? Выискивать преступника не подобает, это может быть только этот индус, который за строительство отвечал. А вы как считаете, наставник Дуань? – Похлопывая себя по выпирающему животу и вращая невыразительными желтоватыми глазами, Чжэн Цецзун попытался выяснить, что скрывает Дуань Чуньян.

– Об этом надо у богов, что живут на небесах, спрашивать, их мнение всяк правильнее людского. – От смеха Дуань Чуньяна его белая борода затряслась, его притворство уже переходило все границы.

Трактирщик подал еще бурлящую тушеную говядину, от которой поднимался ароматный пар. Чжэн Цецзун потер руки в предвкушении, у него аж слюни потекли. Он взял палочки, ухватил ими кусок мяса, но, только положив его в рот, тут же выплюнул на пол – мясо было слишком горячим. Вне себя от ярости, Чжэн Цецзун закричал:

– Трактирщик, а ну вернись! Что за отвратительную говядину ты мне подсунул – сплошные жилы, а мяса почти нет? У меня аж зубы заболели, пока я пытался пережевать его! – Чжэн Цецзун дал волю своему хулиганскому нраву.

От таких несправедливых обвинений трактирщик совсем растерялся.

– Глава уезда Чжэн, простите меня за болтливость, а вы знаете, зачем была построена Малая Башня Искушений? – прищурившись, но сохраняя добродушное расположение духа, спросил Дуань Чуньян.

Он остался безразличным к брани Чжэн Цецзуна, истинным объектом которой был он сам.

– Зачем построена? А разве не для того самого? Ой, да расскажите уже! Вы птица вольная, во дворце живете, так что наверняка знаете больше такого неотесанного чурбана, как я. – Лицо Чжэн Цецзуна исказила гримаса раздражения, все его мысли сейчас были заняты только говядиной.

– Все думают, что это притон, где его величество удовлетворял свои безумные плотские желания. А на самом-то деле сколько там золота, драгоценностей хранилось! – загадочно оглядевшись по сторонам, Дуань Чуньян понизил голос.

Когда речь зашла о золоте и драгоценностях, его изначально равнодушное и бледное лицо воодушевилось. Он не смог сдержаться и выдал свою тягу к богатству.

– А на кой нужна тогда государственная казна, скажите мне на милость? Вы что, хотите сказать, что его величество вместо нее использовал Малую Башню Искушений для хранения сокровищ? Ерунда! Не верю, ни за что не поверю! – Услыхав это, Чжэн Цецзун втайне пришел в восторг, но он был хитер и расчетлив, а потому ничем себя не выдал.

– Я тоже изначально так думал, но согласитесь – дыма без огня не бывает. И говорить не стоит, вы и сами знаете – Малая Башня Искушений была построена на баснословные средства. Вместо свечей ее освещали мерцающие в темноте жемчужины, каждая размером с куриное яйцо – ну да это не особая редкость. Изнутри башня вся была из золота: от пола до потолка выложена золотыми слитками, все в ней, начиная от кроватей, столов и кресел и заканчивая повседневными безделушками: винными кубками, тазами для умывания, ночными горшками и так далее – все сделано из золота! И это тоже пустяки! Весь Нефритовый кабинет был отделан камнями, добытыми и специально отобранными в горах Куньлунь, а Жемчужная беседка вся сложена из черного и белого жемчуга, поднятого с глубин Южного моря… – От воодушевления у Дуань Чуньяна чуть ли не пена изо рта пошла. Когда он красочно расписывал диковинки башни, его зависть была очевидна.

Чжэн Цецзун, опустив голову, жевал говядину, а потом, смерив собеседника холодным взглядом, насмешливо спросил:

– Разве не должны вставшие на путь дао очистить сердце и умерить желания, а все вещественное считать не более чем прахом и грязью?

– Очистить сердце и умерить желания? Так чтобы это сделать, нужна соответствующая нравственная опора! Может ли простолюдин в самом расцвете сил очистить сердце и умерить свои желания? – раздраженно ответил ему Дуань Чуньян.

– А самое возмутительное, что этот проходимец индус выкопал под башней потайной ход и с его помощью присвоил себе множество драгоценностей. Днем наверху строил себе здание, а по ночам под землей в одиночку выносил из дворца сокровища. – Говоря все это, Дуань Чуньян потрясал метелкой, срывая на ней свою злобу.

Чжэн Цецзун уже начал про себя строить планы, но вслух сказал совсем другое:

– Да как такое возможно! У кого духу хватит так дерзко воровать прямо под носом у императора?

– Все верно, никто в это не поверит, но мир, в котором мы живем, наполнен удивительными и непостижимыми событиями! Что же тут невозможного? – Дуань Чуньян был само негодование, тоже мне, милосердный и мудрый даос.

Чжэн Цецзун совсем умолк. А действительно, почему же невозможно? Даже он – убийца – сумел чудесным образом превратиться во властного местного правителя. Разве есть что-то невозможное для любимчиков императора? Эта страна уже сколько государей повидала – один завоюет, другой отберет, сегодня правителя зовут так, а завтра – уже иначе. В век смуты и хаоса для честолюбцев нет ничего невозможного!

– Я намерен срочно приказать арестовать этого алчного Во Фоцзы, вредящего нашей стране и народу! – Чжэн Цецзун мгновенно принял решение.

Он хлопнул по столу с такой силой, что палочки отлетели в сторону. Разозленный, он поднялся на ноги, всем своим видом подчеркивая твердость моральных принципов, несовместимых с порочным поведением Во Фоцзы.

– Наберитесь терпения, глава уезда Чжэн. Вы разве не слышали, что этот индус Во Фоцзы – далеко не простой человек? Он умеет летать, оседлав ветер, а еще знает рецепт снадобья, которое дарит вечную жизнь. Кроме того, знаете ли вы, кто порекомендовал его государю? Если не учтете все эти связанные друг с другом детали, а слепо отдадите приказ схватить его, то последствия просто не разгребете! – Дуань Чуньян наконец-то заговорил по существу.

– Прошу наставника Дуаня выразиться яснее. Снадобье для бессмертия? Магия полета? Да я о таком слыхом не слыхивал.

На некрасивом лице Чжэн Цецзуна проявилась краска стыда. Он не только был невежественным и необразованным, но и легко поддавался сиюминутным порывам, часто действовал поспешно, на эмоциях.

– Если не вдаваться в подробности, то это так называемое снадобье – способ достижения вечной жизни, рецепт, который я сейчас упорно пытаюсь отыскать. Необходимо отобрать разнообразные редкие ингредиенты, а потом с помощью множества техник и приемов изготовить из них эликсир бессмертия, который человек должен регулярно принимать в пищу. Однако я пока не освоил эту магию в полной мере. Что же касается магии полета, то это просто одно из даосских заклинаний – оно помогает перемещаться легко, словно ветер, и быстро, как молния, – Дуань Чуньян терпеливо объяснил Чжэн Цецзуну основы дао-пути.

– Что? Простые люди в самом деле могут жить вечно? И даже передвигаться вместе с дуновениями ветра? – Чжэн Цецзун был ошеломлен услышанным.

Он прожил долгую жизнь, думал, раз выжил, смог обеспечить себя пищей и одеждой, вырастил детей – так то и есть величайшее счастье. А оказывается, еще можно достичь бессмертия? Еще можно летать по ветру? У него сердце забилось от волнения.

– По всей видимости, глава уезда Чжэн недостаточно осведомлен. Если вы уже одной ногой во дворце, то вторая не может отставать. Вечная жизнь и умение летать – это две вещи, которых император жаждет больше всего. – Из взгляда Дуань Чуньяна пропало всякое восхищение.

– Так и есть, наставник Дуань совершенно верно отметил. Однако я вот что думаю: не может ли это снадобье для вечной жизни оказаться просто-напросто предлогом? Вдруг это обман, цель которого – сблизиться с его величеством и выманить его деньги? – Высказывая свое мнение, Чжэн Цецзун не учел: Дуань Чуньян тоже завел дружбу с государем только благодаря тому, что направо и налево рассказывал, что владеет рецептом эликсира вечной жизни.

– Все, что знал, я вам уже сообщил, но не могу же я, в конце концов, все вместо вас делать. Кнут коню не помощник. Прощайте! – Дуань Чуньян действительно разозлился.

Вернувшись в возвышенное состояние, натренированное во время отречения от мирской суеты, он плавно поднялся и, помахивая метелкой фучэнь, бодро вышел из трактира. Посмотреть на него со спины – настоящий мудрец, свободный от мирских забот.

– Ах ты плут даосский! Кто тут еще настоящий обманщик! – Когда силуэт Дуань Чуньяна исчез, рот Чжэн Цецзуна скривился в ледяной усмешке.

Он принялся внимательно обдумывать услышанную ранее фразу: «Малую Башню Искушений возвела супруга Цин, она же ее и спалила». Про супругу Цин он кое-что знал. Изначально она занималась проституцией и была очень подходящей парой государю в то время, пока он еще не захватил трон. Одна бесстыдно торговала своим телом, чтобы выжить, а другой поставил жизнь на кон в надежде сорвать большой куш – ну точно одного поля ягоды.

Его величество оказался на удивление преданным: даже став императором, он не забыл обещаний, данных возлюбленной своей молодости. Только вот эта супруга Цин не то что сына, даже дочь ему не подарила, а потому – чем больше в гареме будет появляться красавиц, тем менее благополучной и спокойной будет становиться ее жизнь.

Такие вещи надо на сытый желудок обдумывать. Чжэн Цецзун истово верил в необходимость жить сегодняшним днем. Умело орудуя обеими руками одновременно, он взял чашу с вином, схватил кусок говядины и, будто ураганный ветер, смел подчистую все лакомства на столе. После этого он расплатился и вышел.

Наполовину пьяный и разомлевший, Чжэн Цецзун возвращался верхом во дворец, ковыряясь в зубах. На пути ему встретилась пышная бамбуковая роща. Заехав в самую ее глубину под сень стеблей, он вдруг почувствовал ветерок, пронесшийся над головой. Взглянув вверх, он увидел большую птицу, которая стремительно летела куда-то, хлопая крыльями. Она открыла клюв и человеческим голосом произнесла:

– Остерегайся супруги Цин!

Чжэн Цецзун решил, что ему померещилось.

«Остерегайся супруги Цин?» – повторил он про себя, почесав голову.

Неужели он настолько пьян, что уже до галлюцинаций докатился? Он еще не успел ничего понять, как увидел, что навстречу ему скачет вороной конь. Всадником был смуглый крепкий мужчина с орлиным носом и бородкой, на голове его был белый тюрбан. Приблизившись, он крикнул:

– Посторонись! Дай дорогу Во Фоцзы из Индии!

Во Фоцзы из Индии? Чжэн Цецзун замер в недоумении. Уж не тот ли это человек, которого ему нужно арестовать? Через полминуты Чжэн Цецзун пришел в себя, взмахнул плетью и погнался за индусом, но того и след простыл. Во Фоцзы пронесся точно порыв ветра, оставив после себя только тонкий аромат сандалового дерева да клубы пыли, кружившиеся в воздухе. Если это был не призрак, то получается, что этот Во Фоцзы и вправду владеет искусством полета? От удивления Чжэн Цецзун чуть не свалился с коня.

Глава 25

Цин Няоло: Дворец Утренней Зари

Распустились цветы хризантемы,

а сейчас уж опали они.

В небе лебедь летит

с приграничья,

Не вернулся лишь тот, с кем

думы мои.

Лунный свет сквозь окно в дом

стремится,

Занавеска встает на пути,

И колышется с ветром на ней он,

Беззаботно играясь в ночи.

Все виды хризантем во Дворце Утренней Зари были зелеными: зеленые пионовидные хризантемы, зеленые пышные «Утренние облачка», зеленые «Песни иволги», напоминающие узкие перышки этой птицы, зеленые «Весенние воды», круглые и плотные, как капуста, и «Изумрудный дракон лазурного моря» с тонкими игольчатыми лепестками. Весь дворец был словно заселен зелеными феями, жившими здесь только для того, чтобы радовать императора. Среди украшавших сад цветов было несколько редких белых хризантем с тонкими, свернувшимися в узкие трубочки лепестками. Они пышно цвели и благоухали в одиночестве, в зеленом море других цветов эти хризантемы смотрелись сиротливо.

Император любил зеленый, а потому все цветы во дворце были этого цвета. Цин Няоло не могла смириться с его преобладанием, ведь ей был больше по душе белый. Тем не менее она во всем следовала за своим супругом, ублажала его всеми доступными средствами, чтобы поддерживать видимость счастья и благополучия. Семейное счастье было несбыточной мечтой, которую она тайно лелеяла в сердце. Но разве много в истории было правителей, которые бы ценили чувства и хранили верность единственной женщине?

Проснувшись утром, Цин Няоло, по обыкновению, приняла пилюлю под названием «Пурпурный снег» из рога носорога и мускуса для поддержания красоты лица, а затем села на пол перед бронзовым зеркалом и принялась за самую важную задачу – тщательно рассматривать черты лица, выискивая изменения. Она уже несколько месяцев принимала это лекарство, и кожа по-прежнему оставалась белой, хоть уже давно и потеряла упругость и эластичность, которой обладала в юности. Тем не менее Цин Няоло осталась довольна результатом осмотра: морщины на лбу и складки у губ стали чуть менее заметными. Все-таки этот «Пурпурный снег» – действенное средство, Во Фоцзы не просто так расхваливал его.

Какая из женщин не желает оставаться вечно молодой? Цин Няоло удовлетворенно подняла подбородок, со всех сторон внимательно изучая лицо, принадлежащее благородной даме.

– Ох, что это такое? Почему у меня глаза красные? – в ужасе воскликнула она, заметив в глазу набухший красный сосудик.

– Супруга Цин, боюсь, вы слишком много выпили прошлой ночью. В любом случае это покраснение ни капли вас не портит. – Цинну поднесла мягкий, чуть сладкий бисквит в форме хризантем.

Наступила осень, и во дворце вскоре должны были устроить застолье для любования распустившимися хризантемами, а потому служанке нужно было заранее наготовить искусных десертов. Супруга Цин и его величество оба обожали сладкое печенье с большим количеством сахара.

– Боюсь, что это побочный эффект от пилюли. Скорее пошли кого-то за Во Фоцзы, пусть явится немедленно, – нахмурившись, приказала Цин Няоло, не собираясь легко поддаваться словам Цинну.

Последние несколько ночей она глаз не могла сомкнуть, погруженная в мысли о пожаре в Малой Башне Искушений, а потому воспользовалась краснотой в глазу как предлогом, чтобы вызвать Фо Воцзы и переговорить с ним с глазу на глаз.

Цин Няоло взяла один бисквит и аккуратно положила его в рот, стараясь не задеть только что накрашенные персиковой помадой губы. «Сладкое радует сердце и оживляет цвет лица». – Это тоже была любимая фраза Во Фоцзы. Все, что он говорил об уходе за лицом и поддержании красоты, она слушала очень внимательно.

Во Фоцзы был ее старым знакомым, которого она знала еще со времен, когда зарабатывала на жизнь, торгуя телом в трактире. На самом деле его звали Хэхэбхор, он хорошо владел разными наречиями и был красноречив. Изначально он занимался торговлей лошадьми, но, пройдя закалку временем смут и хаоса, сменил род деятельности, не только став ремесленником, знающим толк в строительстве дворцовых покоев, но и овладев геомантией и тайным искусством изготовления чудесных пилюль и эликсиров. По этой причине ему пришлось сменить имя на более одухотворенное Во Фоцзы[86].

Цин Няоло отдала Цинну недоеденную половинку бисквита и вышла из дворца прогуляться среди благоухающих хризантем, чтобы способствовать усвоению пищи. Цинну, взяв настоянную на хризантемах подслащенную воду, последовала за ней.

– Человек, которого послали за Во Фоцзы, принес ответ? – Цин Няоло поправила шарф из белого лисьего меха, прикрываясь от порывов холодного ветра.

Кто поймет тоску, гнетущую ее, кто может разрешить ее сомнения? Простые люди замечают только блага, которые приносят слава и богатство, но даже не подозревают, какими хлопотами приходится за них расплачиваться. Цветы расцветают и увядают, а любовь исчезает, когда блекнет красота. Цин Няоло ни с кем не делилась своими страхами на этот счет.

– Госпожа, не торопитесь так. Посыльный летать не умеет, так что сейчас он, скорее всего, только прибыл в дом наставника Во Фоцзы. Выпейте лучше этой сладкой воды, к тому времени он и явится. – Цинну скривилась в улыбке.

Она обладала полной и крепкой фигурой, но лицо ее при этом было маленьким и изящным, а кожа белой. Особенно хороши были большие мерцающие глаза, очаровывавшие всякого, кто их видел.

– Ох, да разве ты не более нетерпелива, чем я сама? Разве ты не говорила, что Во Фоцзы проявляет к тебе знаки внимания? Неужели вы двое уже успели сблизиться за моей спиной?

Хотя Цин Няоло и была благородной госпожой, но годы все же беспощадно брали свое, чем дальше, тем более ревнивой она становилась. Тем более в отношении этого мужчины, который когда-то был ее любовником.

– Госпожа, будьте милостивы! Не знаю, что за шлюха оклеветала меня, опорочила своими грязными сплетнями. Во Фоцзы – мудрый и благочестивый наставник, а ваша слуга всего лишь простолюдинка, которая приставлена заботиться о вас. Да разве я осмелюсь возвыситься за ваш счет? Прошу вас, госпожа, не делайте поспешных выводов! – От страха личико Цинну побелело. Подняв поднос двумя руками над головой, она плюхнулась на колени и принялась взволнованно оправдываться.

– Шлюха, говоришь, тебя оклеветала? – Злость Цин Няоло только сильнее распалялась.

Она сама когда-то торговала собой, но во всем дворце об этом знали только государь, Во Фоцзы да Цинну. Ну и неблагодарная же эта мерзавка! Цин Няоло замахнулась, желая отвесить служанке пощечину в наказание за дерзость, но тут краем глаза увидела за стеной дворца торопливо приближающийся силуэт Во Фоцзы и резко передумала. Опустив занесенную руку, она ласково помогла Цинну встать, взяла с подноса чашку чая и, крепко сжав ее в руке, с видом милосердной госпожи произнесла:

– Прощаю тебя во имя всех тех лет, что ты мне преданно служила.

– Благодарю вас, госпожа! – Цинну стремительно опустилась на колени, отдавая земной поклон.

– Как вы умелы, супруга Цин, вновь обучаете прислугу? – поспешно подошел к ним Во Фоцзы.

Подойдя к супруге Цин, он остановился и с поклоном поприветствовал ее, скользнув глазом по Цинну, склонившейся у ее ног. Эта уловка не скрылась от внимательного взора Цин Няоло, прошедшей школу притонов и публичных домов. Женщины, особенно те, кто пробивает себе дорогу собственным телом, полностью зависят от своей красоты и молодости. Цин Няоло сдержала уже загоревшееся пламя зависти. Если от природы любвеобильный Во Фоцзы и впрямь положил глаз на Цинну, она ничего не могла с этим сделать. Служанка находится в ее власти, но самого Во Фоцзы ей никак не остановить.

– Я смотрю, наставник в хорошем настроении. Неужто нас ждет радостное событие? – с издевкой спросила Цин Няоло, кисло усмехнувшись.

– Супруга Цин, а ведь правду говорят – благородные люди забывчивы. В пожаре в Малой Башне Искушений погибло десять человек, я раньше срока седеть начал, места себе от беспокойства не нахожу! Откуда тут радости взяться? – вздохнул Во Фоцзы, покачав головой, лицо его было сосредоточенным.

Цин Няоло почувствовала, как у нее сжалось сердце. Как она могла забыть принять меры в связи с этим бедствием? Ее лицо приняло горестный вид.

– Я как раз для этого и позвала вас, пройдем внутрь и поговорим.

Войдя во внутренние покои Дворца Утренней Зари, Цин Няоло лениво прилегла на кушетку, подложив под поясницу мягкую подушку и украдкой поглядывая на бывшего возлюбленного. Когда-то она любила, но в то же время презирала его.

Во Фоцзы с прямой спиной уселся на парчовую скамью перед ней. Цинну бесшумно подала чай и отошла к дворцовым дверям, замерев там в ожидании.

– Что думает его величество? – увидев, что вокруг нет ни души, беспокойно спросил Во Фоцзы.

Как строитель башни и виновник случившегося пожара, он не мог избежать ответственности.

– Он назначил главу уезда Чжэньчуаня Чжэн Цецзуна ответственным за расследование. Должен же быть какой-то способ решить проблему?

Цин Няоло нахмурила брови. По сравнению с перипетиями судьбы муки ревности и яйца выеденного не стоят.

– Если ищешь виноватых, то вини себя и свою неосторожность. Я лишь хотела смерти этой дряни, что же тут такого? А в итоге как все завертелось! – Цин Няоло в гневе ткнула в него пальцем, изо всех сил сжимая парчовый платок – так она успокаивалась в моменты беспокойства.

– Такова воля небес. Я отвлекся на миг и по неосторожности уронил на пол подсвечник. Вы прекрасно знаете, что шелку в Малой Башне Искушений одной искры достаточно, чтобы вспыхнуть, а тут целая свеча… – расстроенно ругал себя Во Фоцзы.

– У тебя всегда есть план, ну так быстро придумай, что сделать, чтобы спастись от этой беды, – объятая волнением, Цин Няоло кинулась к нему, взмолившись.

– Это дело касается нас двоих. Ты – супруга императора, женщина, а потому у нас нет другого выхода, мне придется взять всю ответственность за последствия на себя. – Нос Во Фоцзы был острым, как лезвие ножа, а глубоко посаженные голубые глаза источали сильнейший холод.

– Возьмешь всю ответственность? Легко сказать! Ты не знаешь тюрьмы, а вдруг тебя к казни приговорят, ты справишься? Я лишь боюсь, что тогда белое станет черным, а черное – белым, и ты меня погубишь! – Ноздри Цин Няоло раздувались в гневе, и она окинула Во Фоцзы презрительным взглядом: ему нельзя верить.

– У меня есть одно снадобье – если его принять, то обретешь невиданную силу, и тогда ни огонь, ни морские глубины нипочем будут! – самоуверенно заявил Во Фоцзы, воодушевившись.

Он был чужеземцем, который при никому не известных обстоятельствах познакомился с одним чернокнижником. С тех пор он истово изучал искусство полета и занимался поисками эликсира вечной жизни.

– Довольно, не надо мне тут про свои фокусы рассказывать – оставь их для зевак на улицах, что готовы деньги на всякие небылицы тратить. Когда топор упадет на твою шею, неужто она не переломится? Или ты у нас железный?

Цин Няоло не выдержала. Его средства для ухода за лицом, может, и действенные, но это еще не значит, что его эликсир вечной жизни – тоже. Сейчас самое главное – избежать ответственности за случившееся. Цин Няоло махнула рукой стоявшей у дверей Цинну. В моменты волнения ей были необходимы сладости, чтобы заглушить тревогу.

– Ты все еще не веришь мне? Если ты еще полгода будешь принимать «Пурпурный снег», то даже если не полностью молодость вернешь, но как минимум на десять лет точно помолодеешь! – настал черед Во Фоцзы выйти из себя.

Он был чрезвычайно упрямым, а создание эликсира бессмертия было делом всей его жизни. Во Фоцзы не терпел ни капли сомнения в его детище.

Цинну принесла теплый грушевый сироп. Осенью Цин Няоло часто кашляла, а этот напиток способствовал избавлению от внутреннего жара и был полезен для легких. Рецепт подсказал Во Фоцзы.

– Отвар помогает? – принюхавшись к запаху, спросил он с заботой доктора, навестившего больного.

– Дело не в том, что я тебе не верю – если бы не верила, то не стала бы принимать «Пурпурный снег». Коли ты и впрямь не боишься смерти и уверен в своем магическом искусстве, хорошо, завтра я вместе с тобой отправлюсь к его величеству, и мы оба сознаемся в нашем преступлении!

Цин Няоло прекрасно понимала всю опасность сложившейся ситуации. Она лично настоятельно рекомендовала Во Фоцзы в качестве архитектора и строителя, а потому тоже причастна к пожару в Малой Башне Искушений. Однако если проявить слабость и добровольно признать вину, то, пожалуй, есть шанс снискать милость государя. Цин Няоло отчаянно надеялась выйти сухой из воды.

– Если бы я боялся смерти, мне не было бы нужды приходить с тобой встречаться! В кувшине из красной тыквы-горлянки находится эликсир, продлевающий жизнь, а в кувшине из желтой – эликсир «Святой дракон», дарующий невероятную силу. Улучи момент сегодня вечером и дай его величеству попробовать их. Может статься, что, увидев мои умения и поняв их пользу, государь проявит снисхождение к моему проступку. – Во Фоцзы достал из-за пазухи два сосуда из тыквы разных цветов, заткнутых пробкой, и осторожно передал их Цин Няоло.

– Эликсир «Святой дракон» – это тот, что мужскую силу увеличивает? Его величество уже пристрастился к снадобью, что ему готовит наставник Юйвэнь Чжоу по имени Дуань Чуньян. Боюсь, что он не предпочтет твое средство.

Цин Няоло поставила тыквы на стол и внимательно оглядела их. Лицо ее осталось бледным, план казался ей совершенно бесполезным.

– Дуань Чуньян ничего не смыслит в дао-пути. Если его величество будет долгое время принимать его снадобья, то навредит своему царственному здоровью! В моем эликсире «Святой дракон» использованы только чистые экстракты растений, он много раз проходил проверку, а потому я могу гарантировать, что после его употребления можно за одну ночь пятерых девушек ублажить. Более того, энергия и силы никуда не денутся! – Заговорив о созданном своими руками эликсире, Во Фоцзы пришел в восторг, это был источник его гордости и веры в себя.

– Ты что, с этой беспутной девкой Цинну опробовал? – Цин Няоло было и стыдно, и досадно слушать его, ревность снова вспыхнула в ней.

– Они мне были нужны лишь для подтверждения эффективности эликсира, зачем вы принимаете это так близко к сердцу, супруга Цин? Ну да вернемся к изначальному вопросу. В итоге мы решили прийти с повинной к государю? – Улыбка лишь на мгновение задержалась на лице Во Фоцзы и тут же сменилась серьезной сосредоточенностью.

Оба хранили молчание, задумавшись о завтрашнем дне, исход которого было невозможно предсказать.

– Но только ты должен обещать мне, что, как бы на тебя ни давили, ты продолжишь настаивать, что намерен в одиночку нести ответственность за последствия. Ты должен защитить меня. Иначе я… я боюсь, что моя жизнь в опасности! – Цин Няоло вдруг спрыгнула с кровати и кинулась к нему в объятия, потеряв самообладание перед лицом смерти.

– Супруга Цин, вы должны вести себя достойно. Я человек незначительный, но клянусь, что ни за что не предам вас, чтобы спасти собственную шкуру! – Во Фоцзы был поражен.

До этого он чинно сидел на месте, но после ее порыва суетливо поднялся, опрокинув скамью, и оттолкнул от себя супругу Цин, сохраняя надлежащее расстояние между мужчиной и женщиной разного ранга.

– Вот ты как? Когда же сладострастник Хэхэбхор успел превратиться в чопорного труса? – язвительно усмехнулась Цин Няоло.

Она не побрезговала воспользоваться старым чувством, что связывало их, чтобы добиться его безоговорочной преданности и гарантировать, что он не сдаст ее.

– Супруга Цин, мы во дворце находимся, к чему вспоминать дела минувших дней? Ныне вы благородная и уважаемая супруга Цин, а я всего лишь человек, не заботящийся о мирском и вставший на путь самосовершенствования. То, что я в этот раз спешно прискакал к вам, чтобы взять ответственность за случившееся, – это моя благодарность, мой долг перед вами. Супруга Цин, вы умны, так неужели до сих пор не видите всю серьезность моих чувств к вам? – Во Фоцзы ровно поставил скамью, сохраняя холодное и отстраненное выражение лица.

Увидев непоколебимость его намерений, Цин Няоло сбросила маску притворства. Если уж на то пошло, разве не ее вина в том, что все так закрутилось? Чтобы добиться расположения его величества, она построила место для его увеселений и сама отобрала непорочную, целомудренную девушку ему в подарок. Однако, когда пришло время, не смогла обуздать свою ревность и решилась на подлость – Цин Няоло приказала Во Фоцзы сжечь девушку заживо. Кто бы мог предвидеть, что ветер будет таким сильным и пожар разгорится так бурно, приведя к катастрофе?

– Ты правда отбросил все тревоги о мирском?

Цин Няоло вдруг почувствовала невероятное изнеможение. Под его тяжестью у нее опустились руки, широкие рукава платья из тонкой ткани бессильно волочились по полу. В этой позе она была похожа на зеленую птицу, лишившуюся крыльев. За стенами дворца плясали смутные зеленые тени, принимавшие фантастические формы. Цин Няоло знала, что однажды настанет тот день, когда она умрет либо во дворце, либо за его пределами – Дворец Утренней Зари был ее роскошным домом, но он же должен был стать ее могилой.

– Если это и впрямь случится, то значит, что я или умер, или остался калекой. – Во Фоцзы поднял круглую голову и повернулся к очертаниям гор, видневшимся вдали за дворцом. В его голосе Цин Няоло услышала скорбь и беспомощность.

Одежда Во Фоцзы была покрыта пылью и крошками, Цин Няоло подошла к нему и нежно отряхнула их. Они были как птицы из одного леса, что разлетаются, спасая себя, когда случается пожар. Цин Няоло знала о тайных планах Во Фоцзы, под предлогом изготовления пилюли бессмертия обворовывавшем дворцовую сокровищницу, чтобы основать монастырь и обеспечить себе старость. На все это она закрывала глаза. Когда в Малой Башне Искушений случился пожар, она решила, что он улизнул, прихватив с собой драгоценности, а последствия оставил разгребать ей одной. Против ее ожиданий, Во Фоцзы вернулся, встал плечом к плечу рядом с ней, чтобы вместе противостоять беде, да теперь еще и намеревается добровольно взять всю вину на себя. Перед лицом смертельной опасности он проявил свои истинные чувства. Их любовь была не зря.

– Супруга Цин, увидимся завтра на утренней аудиенции императора во Дворце Благополучия. – Во Фоцзы отвесил поклон и удалился.

Глядя на его поспешно уходящий силуэт, Цин Няоло схватилась за створку дворцовых ворот. По ее щекам побежали два ручейка слез, со звоном капая на землю.

Глава 26

Юйвэнь Ху: пилюля бессмертия

Дворец Белоснежных Цветов, долгое время пребывавший в запустении, после приезда Цинь Хуа снова ярко озарили свечи.

Юйвэнь Ху и Цинь Хуа не отрывались друг от друга всю ночь, нежно и чувственно любили друг друга. Когда показались первые предрассветные лучи солнца, а подсвечник оказался весь покрыт оплавившимся воском, изможденная Цинь Хуа наконец погрузилась в сон. Юйвэнь Ху, находившийся под действием снадобья, не чувствовал ни малейшей усталости и просто отдыхал, откинувшись на подушки. Чжуан Юньдуань поднесла горячий отвар из оленьих рогов, приятно согревший ему желудок. Утренний ветерок всколыхнул атласный полог, закружил пожелтевшие листочки дерева гинкго, залетевшие во дворец с улицы. Казалось, будто сама осень воспевает супружескую гармонию.

Юйвэнь Ху удовлетворенно вздохнул, думая о том небывалом наслаждении, что он испытал благодаря сильному снадобью, которое ему подарил Юйвэнь Чжоу. Тут он вспомнил о тайном послании от Цуй Жусу. Тот писал, что разгромил варваров с Шэдао и захватил остров, после чего обнаружил, что тетушка императора скончалась от болезни. Встретив матушку императора, он тут же отправился в обратный путь в столицу и отправляет это письмо с полдороги.

Наконец-то он увидит матушку, с которой был разлучен столько лет! Наконец-то воплотит изначальную цель, ради которой тогда решился на восстание и цареубийство! Настроение Юйвэнь Ху не могло не улучшиться. Он почувствовал прилив желания и, не в силах сдерживаться, провел рукой по гладкой обнаженной спине Цинь Хуа, а затем повалился на нее, издав счастливый рык возбуждения.

– Какой награды ты желаешь быть удостоенной? – сказал он, тяжело дыша.

– Я… мне нужна только любовь вашего величества, не утруждайте себя наградами главнокомандующему Юйчи и моей семье.

– Ого, а мне досталась добродетельная красавица, – он слегка удивился.

Снадобье действовало отменно, Цинь Хуа задыхалась в экстазе, а Юйвэнь Ху был не в состоянии остановиться. Внезапно у него потемнело в глазах, и он рухнул на спину девушки, потеряв сознание.

Когда Юйвэнь Ху очнулся, он увидел Ло Шэньли и главных докторов Ведомства придворных лекарей стоящими на коленях вокруг его постели. Он не желал слушать чиновников в черных головных уборах, подозвал Ло Шэньли и на ухо отдал ему приказ: Ведомству придворных лекарей и Ведомству придворной кухни провести проверку снадобья и выяснить, было ли оно отравлено. Затем позвать сюда Юйвэнь Чжоу – снадобье уж слишком сильнодействующее, эффект поразительный и даже пугающий, а потому нужно расспросить его.

Юйвэнь Ху долго пролежал, откинувшись на подушки, силы постепенно начали возвращаться к нему. Он увидел, что его поддерживает Цинь Хуа, в лице у нее ни кровинки. Она была в теплой бирюзовой кофте из атласа и длинной юбке с белым позолоченным подолом, а черные волосы заколола золотой шпилькой. Наряд был простым, но изысканным и только подчеркивал прелесть красавицы.

Цинь Хуа укрыла Юйвэнь Ху своей накидкой из соболя с золотыми и нефритовыми подвесками. Он только крепко держал ее за руку, не отпуская, а его голова покоилась у нее на груди. Он отдыхал, прикрыв глаза в изнеможении, и ему чудилось, будто он оказался в материнских объятиях.

Юйвэнь Чжоу в панике вполз во дворец на коленях, на лице у него был величайший страх. Он непрерывно кланялся в пол, плача:

– Ваш слуга заслуживает смерти!

Юйвэнь Ху предположил, что Юйвэнь Чжоу отвесил не менее ста земных поклонов – его лоб был разбит о твердый дворцовый пол, по коже бежала струйка крови, окрашивая его в красный цвет. Почувствовав, как задрожала прекрасная Цинь Хуа, Юйвэнь Ху наконец не спеша открыл глаза. Вот оно – главное удовольствие, которое дарует управление Поднебесной.

– Старший братец, в последнее время тебе все еще везет в играх? – грозно спросил он.

– Благодарю ваше величество за заботу, еще везет. Точнее, нет, уже не очень.

Увидев, в каком ужасе пребывает хитрый и изворотливый Юйвэнь Чжоу, Юйвэнь Ху остался мрачным, сохраняя величественный вид, присущий императору. Ло Шэньли незаметно приблизился и принялся шептать ему на ухо, что снадобье не содержит смертельно ядовитых ингредиентов, просто оно очень концентрированное, а потому приводит человека в крайнее возбуждение. Юйвэнь Ху кивнул головой, решив, что его невежественный брат недостаточно смел, чтобы затеять бунт, а потому в этот раз его можно отпустить.

– Братец, поменьше якшайся со всякими бродячими лекарями-шарлатанами, смотри, как бы какой-нибудь злодей не воспользовался тобой. Я пока прекращу принимать это снадобье, но чародея, который его изготовил, нельзя так легко отпустить! Арестовать его и бросить в камеру смертников!

Юйвэнь Ху отдавал заключительные распоряжения с большим трудом, он чувствовал, что запас сил истощился, однако желание по-прежнему неудержимо клокотало в нем. Юйвэнь Ху откинулся головой на пышную грудь Цинь Хуа и принялся тереться об нее. Эта прибывшая из далеких земель девушка подарила ему тепло и безопасность, страсть и нежное наслаждение.

Юйвэнь Чжоу, трепеща от страха, благодарил за милость и, не поднимаясь с колен, направился к выходу. Кровь со лба стекла на веки и запеклась на ресницах, вид у него был потерянный и ошеломленный. Юйвэнь Ху этого и добивался – когда находишься на пике власти и могущества, то можешь спокойно поступать так, как душе угодно.

– Ваше величество, с визитом прибыл глава дворцовой канцелярии Гао Чэндао! – опустившись на колени, доложил пронзительным голосом Ло Шэньли, сжимая в руках метелку фучэнь.

Юйвэнь Ху отпустил руку Цинь Хуа и медленно поднялся с постели. Усевшись в кресло и сосредоточившись, он приказал впустить чиновника.

Глава канцелярии Гао Чэндао был умен и образован, обладал твердым и принципиальным характером. Когда Юйвэнь Ху утвердился на императорском троне, то начал во всех делах полагаться на доклады Гао Чэндао. Его полномочия были схожими с теми, которыми был наделен Цуй Жусу, но среди всех придворных чиновников Юйвэнь Ху побаивался и одновременно обожал именно этого старика.

– Ваш покорный слуга слышал, что его величество испытывает недомогание, а потому прибыл навестить вас. Настоятельно прошу вас следить за собой, помнить о значимости правительственной работы и не забывать думать о простом народе, – громким голосом произнес белобородый Гао Чэндао, со строгим и величественным видом опустившись на колени.

От услышанного Юйвэнь Ху бросило в жар. Ну и зануда же этот старик, он-то всего лишь выпил пару кубков вина да провел несколько ночей с красавицами, а этот его поучает! Однако Юйвэнь Ху не посмел возразить и, поразмыслив, осознал, что и впрямь давно уже не бывал во Дворце Благополучия, не уделял внимания государственным вопросам.

– Глава канцелярии Гао, ваши слова справедливы, я действительно отошел от управления страной. Тем не менее я и в гареме сумел разрешить важный вопрос. От служителя канцелярии Цуя пришла победная весть – остров Шэдао взят.

Этот самонадеянный и сующий нос не в свое дело старик уже начал вызывать у Юйвэнь Ху неприязнь и желание отдалиться. Он вспомнил, что Гао Чэндао был близок с Мужун Синем, и хотя глава канцелярии никогда не ладил с Цао Гуем, император решил, что с ним все равно следует быть осторожным.

– Ваше величество, простой народ не тревожится о грядущем, он страдает от бедствий в данную минуту, и это под вашим руководством! Ваш слуга полагает, что ради простого народа и ради вашей доброй славы на тысячи лет необходимо окончательно сжечь Малую Башню Искушений. Она излишне роскошна, а ее строительство дорого обошлось казне, это может вызвать негодование среди населения. Если не сжечь ее, мы не сможем унять злые языки. – От волнения у Гао Чэндао перехватило дыхание.

Упоминанием о Малой Башне Искушений он задел Юйвэнь Ху за живое. Расследование инцидента с пожаром так и не было завершено. Императора не волновали десять с лишним жизней, которые унесло пламя, он жалел, что так и не успел опробовать «Кресло удовольствия», созданное Во Фоцзы, – оно тоже сгорело. Император надеялся дознаться до правды и восстановить первоначальный облик Башни.

– Я уже назначил главу уезда Чжэньчуаня Чжэн Цецзуна расследовать это дело. Нельзя же устраивать очередной пожар, не разобравшись в причинах предыдущего. – Гнев Юйвэнь Ху только нарастал – старик получил влиятельный пост и теперь позволял себе слишком много, забывая обо всех приличиях.

– Ваш слуга беспокоится, что, даже если причина будет выяснена, чем обернется подобная ситуация? Малая Башня Искушений все соки из народа вытянула, если ее не спалить, людские сердца ничем другим успокоить не удастся. – Взгляд Гао Чэндао непоколебимо блестел, а лицо оставалось суровым – он не собирался сдаваться.

Юйвэнь Ху больше всего не любил, когда его принуждали к чему-либо, особенно если это делал кто-то из высокопоставленных и властных старых чиновников. Жизнь императора далеко не свободная – только распробовал вкус удовольствий, предоставляемых по первому слову, как уже оказался связанным.

– Оставьте эту болтовню. Пока пожар в Малой Башне Искушений не будет расследован, даже не заговаривайте о том, чтобы сжечь ее! А теперь прочь, меня другие дела ждут, – непреклонно произнес Юйвэнь Ху, в гневе хлопнув рукой по спинке стула.

Авторитет императора неприкосновенен.

– Ваше величество, если вы не соглашаетесь издать приказ о сожжении Малой Башни Искушений, то ваш покорный слуга вместе с придворными министрами подаст коллективное прошение, чтобы вы приняли верное решение! – не заботясь о сохранении репутации императора и не обращая внимания на его мнение, заявил Гао Чэндао и, взмахнув от досады рукавами, вышел из покоев, не оборачиваясь.

– Мерзкий старикашка! Однажды я заставлю тебя валяться у меня в ногах, моля о пощаде, посмотрим, куда твое высокомерие тогда денется! – От злости Юйвэнь Ху заскрежетал зубами.

Тут он почувствовал, будто в груди образовался затор, на него накатил приступ сильнейшего кашля, лицо покраснело, а шея вздулась от напряжения.

– Ваше величество, умерьте гнев, он просто бестолковый, никуда не годный слуга, а потому не стоит того, чтобы вы сердились из-за него. Подумайте о своем здоровье, оно важнее! – поспешил к нему Ло Шэньли и принялся успокаивать, слегка похлопывая правителя по спине.

– Здоровье государя ценнее всего! – кладя земные поклоны, запричитали Цинь Хуа, Чжуан Юньдуань и возглавляемая ими толпа придворных служанок.

Юйвэнь Ху вспылил не на шутку. Ничего не говоря, он мрачно вцепился в спинку стула, оторвал кусок узорчатой атласной обшивки, изодрал его и подкинул клочки в воздух, дав волю гневу.

– Ваше величество, Ведомство придворного гардероба прислало осенние наряды для наложницы Цинь, позволите им войти? – выступила вперед одна из служанок.

– Принеси их сюда и помоги наложнице Цинь примерить. Смотреть на красавицу в новой одежде намного приятнее, чем спорить с коварным старикашкой о необходимости сжечь Башню. – Гнев Юйвэнь Ху понемногу утих.

Он приказал Ло Шэньли помочь ему усесться на постели. Чжуан Юньдуань вывела Цинь Хуа в центр зала, пока служанки одна за одной входили внутрь, неся новые платья.

– Ваше величество, прибыли люди из Ведомства придворной кухни, спрашивают, куда подавать обед.

– Пусть подадут во Дворец Белоснежных Цветов. Я отдохну здесь после еды, а затем вызовите Чжэн Цецзуна ко мне. – Юйвэнь Ху, словно не замечая преклоненных на полу служанок, повернулся к Ло Шэньли и отдал ему распоряжение.

На нефритовые ступени перед дворцом упали первые полуденные лучи, время протекло незаметно.

Получив приказ, Ло Шэньли удалился, а Юйвэнь Ху выгнал всю свиту, желая полюбоваться Цинь Хуа в новых нарядах, чтобы развеять тоску.

Изящный силуэт Цинь Хуа смутно проступал сквозь шелковую ширму, расшитую птицами, склонившимися перед фениксом. Она еще не успела показаться, как налетел ветерок. Юйвэнь Ху, пьяный от восторга, сделал глубокий вдох и почувствовал едва различимый чудесный аромат. То был запах ее тела. Он вдохнул еще глубже – ему казалось, будто в его носу распустились десятки тысяч гардений и это их аромат он сейчас ощущает.

Основным цветом нового платья Цинь Хуа был серебристо-белый, напоминавший лунный свет, по ночам обволакивающий все сущее. Под грудью и на спине золотыми нитями были вышиты узоры из пионов сорта «Бирюзы семейства Оу». Осиную талию окаймлял пояс, подчеркивавший соблазнительные изгибы тела и очертания пышной белой и нежной груди. Серебристо-белый подол юбки с узором из лотосов струился по полу, каждый шаг открывал взору вышитые зеленые пионы и лобелии, скрывавшиеся в складках полупрозрачной ткани, за которыми смутно виднелся силуэт стройных и длинных ножек.

Юйвэнь Ху сглотнул, животные страсти забурлили в нем с новой силой, и он громко захлопал в ладоши.

– Наложница Цинь и вправду словно фея, сошедшая с небес на землю. Эй, кто-нибудь, сюда! Пожаловать наложнице Цинь титул супруги, завтра же она переселяется во Дворец Долгой Осени.

– Благодарю вас, ваше величество, – грациозно поклонилась Цинь Хуа, подобно прекрасной бабочке, опустившейся на землю.

Она подняла лицо и обворожительно улыбнулась, растопив твердое, как лед, сердце Юйвэнь Ху. Он наклонился и крепко сжал ее в объятиях. Государь впервые проявлял столько любви и заботы по отношению к супруге, и этой счастливицей стала супруга Цинь.

Наспех пообедав, Юйвэнь Ху тотчас утащил Цинь Хуа на кушетку, устроился у нее на груди и погрузился в глубокий сладкий сон. Его грузное тело полностью придавило ее до онемения, но его это нисколько не озаботило. Он император, а потому все должны плясать под его дудку.

Юйвэнь Ху проспал весь день и кряхтя поднялся с постели, когда луна уже стояла над макушками деревьев. Цинь Хуа исчезла, весь дворец был наполнен дрожащим пламенем свечей, согревавших комнату. Время от времени вскрикивали испуганные чем-то птицы, стремительно взлетая ввысь. На лестнице за стенами дворца преклонила колени группа людей, перешептываясь о чем-то вполголоса.

– Ло Шэньли, где ты? – громко позвал Юйвэнь Ху.

– Ваше величество. – Тот поспешно вбежал во дворец и приблизился к государю.

– Государь, вы впрямь долго спали. Глава уезда Чжэн уже несколько часов ожидает вас снаружи, он не осмелился нарушить ваш покой. – Вид у Ло Шэньли был расслабленный.

– Хорошо, пусть войдет. Покуда супруга Цинь была подле меня, я действительно чудесно спал!

Юйвэнь Ху потянулся, свесил ноги с кровати и обулся. В тот же миг Цинь Хуа взяла с подноса в руках Чжуан Юньдуань чашку чая и подала ему, а сама в это время стала протирать ему лицо надушенным влажным полотенцем. Юйвэнь Ху словно переродился, он почувствовал себя бодрым и свежим и, усевшись в кресло, приготовился слушать доклад Чжэн Цецзуна.

– Ваше величество, инцидент с пожаром в Малой Башне Искушений – сложное и запутанное дело. Ваш раб продолжает тщательное расследование, но боюсь, что в ближайшее время разбирательство завершить не получится, – правдиво доложил Чжэн Цецзун, приблизившись широким шагом.

Сказанное им полностью соответствовало желаниям государя. Судя по спокойному выражению лица, Чжэн Цецзун явно получил инструкции от Ло Шэньли. Юйвэнь Ху как раз хотел замедлить расследование, чтобы не дать Гао Чэндао свободы действий. Нужно оттягивать процесс день за днем вплоть до возвращения матушки, а потом оставить решение за ней и таким образом сохранить Малую Башню Искушений. Столько ресурсов и денег ушло на строительство, если ее сжечь, так и не воспользовавшись, – это и будет самое настоящее расточительство.

– Обнаружили какие-нибудь зацепки? – сильно нахмурив черные брови, спросил Юйвэнь Ху о деталях дела.

– Нашли… – Чжэн Цецзун не успел договорить, как тут же умолк, увидев одетую в белое с головы до ног Цин Няоло, стремительно ворвавшуюся во дворец.

– Супруга Цин, остановитесь, стойте!

Ло Шэньли поспешно выбежал ей навстречу, преграждая путь. Цин Няоло резко остановилась, грозно смерив его свирепым взглядом, и Ло Шэньли не посмел противостоять ей. Юйвэнь Ху молча смотрел на эту сцену. Раз супруга Цин вторглась во Дворец Белоснежных Цветов без приглашения, значит, случилось что-то серьезное.

– Ваше величество, приветствую вас, искренне желаю вам крепкого здоровья, – Цин Няоло встала на колени, приветствуя государя.

Поднявшись, она ледяным взором окинула обстановку и убранство Дворца Белоснежных Цветов. Юйвэнь Ху предположил, что она вспомнила прежнюю хозяйку этого места – Мужун Цзятань, умершую несколько лет назад. Он любил слушать смех вновь прибывших красавиц, какое ему было дело до горестей тех, кто с ним давно?

– Супруга, вы так торопились прийти сюда, видимо, хотите сообщить о чем-то чрезвычайно важном? – размеренно спросил Юйвэнь Ху.

Цин Няоло была капризной и вздорной, но в память о прошлом он прощал ей это, ведь именно она поддержала его в самое тяжелое время.

– Прошу ваше величество о милосердии. Ответственность за пожар в Малой Башне Искушений несет построивший ее Во Фоцзы, это неоспоримо. Однако я лично порекомендовала его, выбрала неподходящего человека, а потому добровольно и покорно приму наказание.

Юйвэнь Ху заметил, что ее волосы были заколоты одной лишь серебряной подвеской с четырьмя бабочками. Это был подарок, который он преподнес ей в самом начале их знакомства. Цин Няоло только еще больше запутала все дело тем, что добровольно пришла с повинной. Юйвэнь Ху крепко задумался, молча обдумывая, что необходимо предпринять. Чжэн Цецзун и Ло Шэньли тоже пришли в изумление. Весь Дворец Белоснежных Цветов в одну минуту погрузился в тишину.

– Ваше величество, это снадобье приготовил Во Фоцзы, многие годы совершенствуя рецепт. Его свойства удивительны, Во Фоцзы сварил его специально для вас и просит принять в дар, – не зная всех тонкостей сложившейся ситуации, сказала Цин Няоло, высоко подняв кувшины из тыквы-горлянки, полные чудодейственного снадобья.

– Глава уезда Чжэн, вам слово. Как стоит поступить?

Юйвэнь Ху пристально посмотрел на красный и зеленый кувшины и понял, что это два снадобья с разными назначениями. Первое – долгая жизнь без старости, а второе – увеличение мужской силы. Судя по окраске тыкв, снадобья наверняка несут эти два эффекта, просто Цин Няоло было неловко напрямую заявить об этом прилюдно, но он сам все понял.

Уже давно ходили слухи, что этот Во Фоцзы знаком с чародеем и по его наставлениям занимался изготовлением пилюли бессмертия. Однако Юйвэнь Ху доверял только монаху, получившему рекомендацию Юйвэнь Чжоу, и никогда не пробовал рецептов других даосов. После жуткого инцидента прошлой ночью он временно перестал принимать и эти пилюли. Вспомнив соблазнительный облик Цинь Хуа, он почувствовал, как страстное желание вновь забурлило, и решил сегодня вечером опробовать снадобье Во Фоцзы. Если оно окажется действенным, то можно будет и вину ему простить, что же тут сложного?

– Я бы хотел сначала услышать ваше мнение, государь. – Чжэн Цецзун медлил: он не хотел определять тяжесть преступления, в котором созналась Цин Няоло.

Юйвэнь Ху понимал, что тот боится наломать дров и испортить отношения с супругой Цин.

– Во Фоцзы проявил свою преданность мне. Заключить его сперва под стражу, дождемся более детального рассмотрения дела. Супруга Цин проявила готовность добровольно взять на себя ответственность, а потому все обвинения с нее снимаются, она может вернуться во Дворец Утренней Зари, – устало потерев брови, принял решение Юйвэнь Ху и объявил его голосом, не терпящим возражений.

– Благодарю ваше величество! – Цин Няоло вне себя от радости поклонилась и направилась к выходу, а Ло Шэньли проводил ее, предварительно приняв кувшины.

– Вот и славно! Я утомился, так что ты тоже можешь быть свободен. – Юйвэнь Ху закрыл глаза и зевнул, после чего Чжэн Цецзун с поклоном удалился.

– Супруга Цинь, где же ты? Хочу вина выпить, составишь мне компанию? – Юйвэнь Ху принялся высматривать прелестную фигуру Цинь Хуа. Он и сам был в недоумении, откуда у этой женщины такая власть над его чувствами, почему его так непреодолимо тянет к ней.

– Ваше величество, ваша слуга здесь, подойдите же и найдите меня!

Спрятавшаяся за прикроватным пологом Цинь Хуа игриво выглянула наружу, открыв лишь половину лица. Затем она высунула обнаженную ножку, маня его к себе.

– Ага, попалась! Я иду.

Юйвэнь Ху скинул просторный халат, оголяя крепкие руки, на каждой из которых была татуировка в виде свирепого зеленого дракона, оскалившего зубы и выпустившего когти, – два змея гневно смотрели друг на друга.

Цинь Хуа ловко пряталась, ускользая от Юйвэнь Ху. В конце концов он стремительно кинулся на нее, будто голодный волк на овечку, и придавил к полу. В порыве чувств он произнес:

– Когда я отправлюсь в последний путь, ты последуешь за мной в могилу, чтобы мы остались супругами и в будущей жизни, разве не здорово будет?

Услышав это, Цинь Хуа затряслась от страха, но он не обратил на это внимания. Он был ее любовником, он же был злейшим врагом, желавшим отобрать ее жизнь, – от любви до ненависти всего один шаг.

– Отвечай мне! Разве не здорово будет? – Он грубо схватил ее за горло, свирепо выпытывая ответ.

Лицо Цинь Хуа побагровело, но уголки рта бесстрашно усмехнулись. Не желая удовлетворить его желание, она произнесла в ответ лишь пару слов…

Глава 27

Юйвэнь Чжоу: Башня Владыки Лао

На улице Чанъань за северными стенами Дундучэна пыль стояла столбом – Юйвэнь Чжоу и Сюэ Цыбэй верхом на быстроногих конях мчались друг за другом по направлению к даосскому храму, где Дуань Чуньян занимался изготовлением пилюли бессмертия. Юйвэнь Чжоу хотел перехватить монаха и лично сдать его государю, ведь если Чжэн Цецзун доберется до него первым, то это доставит ему много проблем.

За пределами города почти не было ни людей, ни следов их присутствия, широкая улица постепенно превратилась в узкую горную тропу. Склон был покрыт густым темно-зеленым сосновым бором – здесь дорога прерывалась и начинались каменные ступени лестницы, путь на которую преграждала горизонтальная балка.

Юйвэнь Чжоу спрыгнул с коня, кинул поводья Сюэ Цыбэю и, закатав спереди полу парадного халата, вскарабкался по лестнице, тяжело ступая на каждый камень. Он остановился перед надписью «Храм Белых Облаков», вырезанной на горизонтальной плите перед входом в храм. Ярко-красные ворота храма были закрыты, по обеим сторонам от них росли две высохшие софоры[87], чьи увядшие ветви напоминали оболочку панциря. Юйвэнь Чжоу тяжело вздохнул. Лоб его был замотан парчовой повязкой, на которой от стремительной скачки проступило красное кровавое пятно.

– Твою мать, не ожидал, что пол во Дворце Белоснежных Цветов такой твердый, аж кровь пошла. Тьфу, гадость какая! – Он сплюнул и гневно ударил по стволу софоры, однако объятое осенью дерево осталось неподвижным.

– Сановник, позволите мне пройти первым и доложить о вашем прибытии? – спросил Сюэ Цыбэй, привязав коней под деревьями.

– Нет нужды, вместе пойдем. Кто знает, может, наставник Дуань как раз занят приготовлением пилюли. – Юйвэнь Чжоу вспомнил о своей задаче и сбавил шаг.

Он своими руками должен оборвать жизнь Дуань Чуньяна.

Сюэ Цыбэй сделал шаг вперед и громко постучал. Толстые деревянные створки ворот со скрипом открылись, и перед ними появился молодой монах-послушник с мертвенно-бледным лицом. Широко раскрыв беззубый рот, он совершил земной поклон и поприветствовал гостей:

– Наставник просит сановника немного обождать. Он сейчас в киноварном зале, но уже совсем скоро выйдет к вам.

Юйвэнь Чжоу кивнул и вошел во двор храма вслед за послушником. В просторном внутреннем дворе из камней был сложен чайный столик, в центре двора росли два дерева годжи, сплошь усыпанные красными ягодками. Под деревьями были беспорядочно расстелены четыре молитвенных коврика. То и дело появлялись послушники, суетливо таскавшие туда-сюда горшки. Пальцы их рук были иссиня-черными, волосы жидкими, взгляды рассеянными, а во рту недоставало зубов. Юйвэнь Чжоу вспомнил, как Дуань Чуньян упоминал, что послушники легко подвергаются пагубному воздействию желтых паров, возникающих в процессе выплавления пилюли бессмертия из киновари. Все это были симптомы отравления парами ртути.

Это чудодейственное средство причинило немало вреда. Вспомнив, как государь чуть не лишился жизни и он сам из-за этого оказался в опасности, Юйвэнь Чжоу пришел в волнение, и даже безмятежный вид бирюзовых облачков, без всяких забот плывших по небу над двором храма, не мог успокоить его сердце.

Монах-послушник принес две чаши с отваром желтого цвета, в котором плавало несколько десятков ягод годжи, поставил их на пустое место между молитвенными ковриками и удалился легкой поступью. Юйвэнь Чжоу мелкими глотками выпил отвар, про себя придумывая предлог, под которым получится убедить Дуань Чуньяна согласиться признать свою вину. Ему вовсе не хотелось оказаться втянутым в это дело по вине монаха и подставить собственную жизнь под угрозу.

Внутренний двор храма был соединен с киноварной комнатой, расположенная в ней печь восьми триграмм[88] полностью соответствовала образцу, описанному в трактате «Чжоу И»[89]. В металле были прорезаны отверстия, благодаря чему формировались очертания восьми триграмм, если собрать их вместе, то получался сосуд с 36 отверстиями. Во время выплавки киновари за счет этих отверстий получалось усилить влияние тяги и таким образом сохранять температурное равновесие. До Юйвэнь Чжоу долетели объяснения, которые Дуань Чуньян диктовал своим ученикам.

– Алхимики используют особое вещество сюаньхуан, чтобы вымазать стенки печи, окрашивая их в красный. В трактате «Способ получения чудодейственной пилюли с помощью девяти треножников императора Хуан-ди» описывается следующий способ его получения. Взять пять килограмм ртути, десять килограмм свинца и поставить на сильное пламя. Свинец и ртуть начнут источать эссенцию и окрасятся в пурпурный цвет, эту эссенцию необходимо собрать железными черпаками, это и есть сюаньхуан.

Юйвэнь Чжоу внимательно слушал, закрыв глаза и попивая безвкусный отвар ягод годжи, в подавленном настроении ожидая Дуань Чуньяна. Видимо, это последний урок, который монах проведет в своей жизни.

– Я заставил вас долго ждать, сановник, прошу прощения.

Дуань Чуньян был в сине-зеленом двубортном даосском одеянии с запа́хом, на его голове была квадратная повязка, скрывавшая волосы. С задней части повязки ему на спину спадали две ленты, развевавшиеся на ветру при ходьбе, подчеркивая наслаждение свободой, знакомое каждому даосскому монаху. На ногах Дуань Чуньян носил ботинки с круглым носом и толстой подошвой, а в руках держал метелку фучэнь с белой кисточкой и металлической рукояткой. Весь его облик источал дух покоя и недеяния, присущий даосам.

– Наставник, вы укрылись в этой глуши, удаленной от суеты простой жизни, и живете здесь, забот не зная. Но в курсе ли вы, что я несколько раз чуть жизни не лишился? – недовольно ответил Юйвэнь Чжоу, жалобно указывая на пропитавшуюся кровью повязку на лбу.

– Прошлой ночью я наблюдал небесные явления и гадал на пальцах, тогда я и понял: чему быть, того не миновать, волю Неба нарушить нельзя. Создание пилюли бессмертия тоже уже невозможно откладывать. Я ожидал вас, сановник, доставьте меня во дворец его величеству. – Вид у Дуань Чуньяна был невозмутимым, он спокойно помахивал метелкой, висевшей на запястье.

– Откуда вы узнали, что государь захочет лишить вас жизни? В эту минуту Чжэн Цецзун тоже скачет сюда, чтобы арестовать вас. Я не вынес, не захотел, чтобы вас мучил этот мясник. Ах, и все из-за того, что ваше снадобье оказалось неэффективным! – В горьком сожалении Юйвэнь Чжоу попытался снять с себя ответственность.

– Если снадобье слишком действенное, это тоже проступок и грех. Если я умру, никто и не пожалеет, а мой многолетний труд по созданию пилюли бессмертия, все затраченные усилия и душевная энергия пойдут прахом за шаг до успеха. – Головной убор Дуань Чуньяна затрясся, монах был в еще большем возмущении, чем Юйвэнь Чжоу.

– Это правда? На какой стадии сейчас создание пилюли бессмертия? – нетерпеливо принялся расспрашивать Юйвэнь Чжоу, подскочив и отшвырнув в сторону чашу с отваром ягод годжи.

– Ах, воистину верна мудрость древних: «Последние слова умирающего на вес золота». По-вашему, пилюлю бессмертия так легко сделать? Неужели вы не видели всех этих беззубых послушников? Им осталось недолго. Как только я умру, погаснет и огонь в печи восьми триграмм, а процесс создания пилюли бессмертия прервется на полпути. Сановник, вы должны доложить государю, что если я умру из-за него и работа над чудодейственным средством останется незавершенной, то это разгневает бессмертных небожителей, они ниспошлют горе на простой народ. Тогда во всей Поднебесной настанет великий хаос, и его величество ничего не сможет поделать. – Дуань Чуньян пытался напугать Юйвэнь Чжоу, заставить его беспокоиться.

– Наставник Дуань глубоко познал дао-путь, у вас наверняка есть выход, вы знаете, что предпринять. Я готов всеми силами содействовать вам, наставник. – Поразмыслив над словами Дуань Чуньяна, Юйвэнь Чжоу отчетливо осознал его намерения.

– Сановник и впрямь выдающаяся личность, обычным людям с вами не сравниться. У меня действительно есть один хитрый план, однако он полностью будет зависеть от ваших распоряжений. Слова императора не игрушка, если я желаю выжить любой ценой, то, естественно, понадобится кто-то, кто пойдет на смерть вместо меня.

– Что? Да кто добровольно пойдет на смерть ради другого? – Юйвэнь Чжоу повысил голос.

Сюэ Цыбэй вышел на задний двор, закрыл ворота и принялся внимательно вглядываться в горную дорогу, проверяя, не скачут ли в их сторону люди.

– Сюэ Цыбэй, снаряди моего коня и дай ему корма.

Юйвэнь Чжоу задумался. А даос смел! Если его убьют, это и вправду будет большая потеря, а потому нужно во что бы то ни стало потянуть время и добиться, чтобы он завершил свои опыты.

– Это дело особенно важно, обсудим его вечером в час ю[90]. – Дуань Чуньян посмотрел на теплое солнце на небосклоне, сверил время, вытянув худосочную руку, и натянул улыбку:

– Сановник, дао-путь широк. Когда все сущие явления достигают определенного этапа, они меняются и покидают изначальный путь, заходят очень далеко лишь затем, чтобы потом начать двигаться в обратном направлении и вернуться к истокам. Момент длится десять тысяч лет, мысли изменчивы, в один миг можно преодолеть множество миров. Если на рассвете познаешь дао-путь, то на закате и умереть не жалко. Простите, но я должен удалиться, чтобы следить за печью.

Поглаживая бороду, Дуань Чуньян нараспев произносил одну таинственную фразу за другой. Договорив, он развернулся и скрылся в темном узком дверном проеме в конце двора.

– Что? Если на рассвете познаешь дао-путь, то на закате и умереть не жалко? Ерунда какая-то.

Юйвэнь Чжоу запомнил только последнюю фразу, но ему было не до размышлений над ее смыслом. Сложив руки на груди и облокотившись на дерево годжи, он погрузился в сон.

Его нос учуял аромат алкоголя, отчего в животе сильно заурчало от голода. Открыв глаза, он увидел послушника с черными пальцами, державшего в руках поднос с кувшином вина из ягод годжи, которое перегоняли прямо в этом горном монастыре. Рядом с кувшином стояло блюдечко с белым жареным тофу, посыпанным красным перцем, тарелка отварных овощей, две миски грубого риса и корзинка с сухими лепешками. Послушник поставил поднос на землю и удалился. Таким обедом угощали всех гостей даосского храма.

– Вино есть, а мяса нет? Смотрю на эту однообразную пищу без вкуса и запаха, и аж аппетит пропадает. Сюэ Цыбэй, спустись под гору, купи немного баранины и говядины, попотчуем этих послушников, наградим их за тяжелый ежедневный труд. Обязательно возьми маринованных в вине крабов, да побольше! Это прекрасная закуска. – Юйвэнь Чжоу снял с пояса кошелек и громким голосом отдал приказ Сюэ Цыбэю, только что закончившему выполнять предыдущее поручение.

– Работа тяжелая, а пища такая скудная и грубая, конечно, волосы и зубы выпадут! Ну и жадный этот монах, я ему дал целую серебряную монету, а ему жалко нормально покормить этих ребятишек? – с кривой улыбкой жаловался Юйвэнь Чжоу.

Держа в руке кувшин, он перевернул миску с пресной монастырской едой и молча уселся на молитвенный коврик, попивая вино.

– У сановника отзывчивое сердце, которое сочувствует другим, а потому вам обязательно воздастся, – поспешно благодарил открывший ворота послушник, заискивая перед Юйвэнь Чжоу.

Кто кормит, тот и хозяин. Казалось бы, вставшие на путь самосовершенствования люди не жалуют мясные продукты, но создание пилюли бессмертия – дело мучительное и крайне утомительное, да к тому же нужно защищаться от ядовитого жара и паров металлов. Так что возможность поесть мяса для восполнения физических сил – просто отличная вещь.

– Ну что ты, это пустяки, и упоминать об этом не стоит! Я сам привык к хорошему мясу и выпивке, а как пришлось есть вашу монастырскую еду, так у меня расстройство желудка случилось, – небрежно отмахнувшись, честно ответил Юйвэнь Чжоу.

Дело было вовсе не в его благородстве или добром сердце, он просто хотел поесть мяса, а монахам-послушникам просто повезло заодно с ним полакомиться.

– Прошу прощения, что наступил на тень сановника! – бесстыдно рассмеявшись, мальчик-послушник убежал.

Юйвэнь Чжоу это не понравилось, ему совершенно не нужна была бессмысленная лесть этих простолюдинов.

Вернувшись, Сюэ Цыбэй принес с собой копченую утку, маринованного вепря, вареную на пару баранину, тушеную говядину и очень дорогих маринованных в вине крабов. Все это изобилие он разложил на земле. Юйвэнь Чжоу оставил себе только своих любимых маринованных крабов, а все остальное подарил послушникам. Он попивал вино из ягод годжи, закусывая крабами, проводя время в приятном настроении.

Приближался час ю, ночной туман уже поднимался. От выпитого вина на щеках Юйвэнь Чжоу выступил румянец, он откинулся на ствол дерева годжи, пытаясь протрезветь. Воздействие вина даосского храма на организм было и вправду поразительным.

Дуань Чуньян толчком открыл дверь. Увидев этого распутного гуляку, напившегося до такого уморительного состояния, он громко рассмеялся и произнес с упреком:

– Сановник, вы, видимо, недооценивали наше вино? В столичных дворцах много сортов превосходного вина, но нет ни одного, который мог бы сравниться с вином из ягод годжи Храма Белых Облаков!

– Конечно, есть! Как же «Сладкий Зеленый Источник» из гаоляна? Это вино привез из Шитоучэна главнокомандующий и защитник восточных границ Юйчи Гун. Ты его не пробовал, а я как выпью, так теряю всякое самообладание и становлюсь мертвецки пьян. Но самое главное – это вино дарует радость. То была самая счастливая ночь всей жизни, что мне осталась!

Густой и прохладный туман даосского храма окружил Юйвэнь Чжоу. Той ночью тело Цинь Хуа в лунном свете было так же прекрасно и соблазнительно. В сильном опьянении он был не в состоянии сдерживать себя, а потому предался воспоминаниям о том, как дал волю своим чувствам на камышовом пруду.

– Сановник влюбился. Однако лучше этого избегать, ведь любые отношения между мужчиной и женщиной – это бедствие, которое предстоит испытать в будущей жизни, – воспользовавшись мудростью стороннего наблюдателя, намекнул ему Дуань Чуньян.

– Я всего лишь грубый и распутный гуляка, откуда во мне взяться настоящим чувствам? Положим, они и появились, ну, так это не более чем игра человеческой жизнью, повеселился, и хватит. Пойдем, нам нужно важное дело обсудить.

Мощное тело Юйвэнь Чжоу пошатывалось, а потому Сюэ Цыбэю пришлось придерживать его. Послушник зажег фонарь, а Дуань Чуньян указывал дорогу, так все вместе они спустились в тайный подвал. Его стены были покрыты глиной, из мебели здесь были только стол, кушетка да две скамьи.

– Ну и холодно здесь, как тут усидеть? – Юйвэнь Чжоу присел на мерзлую каменную лавку, но не выдержал и подскочил.

– Сановник, путь самосовершенствования не связан с наслаждением. Ученик, поди принеси шерстяное одеяло, тело сановника изнежено и не выносит холода.

Дуань Чуньян забрал у послушника подсвечник, поставил его на разноцветную лакированную столешницу и, с легкостью скрестив ноги, уселся на каменную лавку. Силуэт Дуань Чуньяна, отбрасываемый огоньками свеч на стены подвала, жутко подрагивал. От испуга Юйвэнь Чжоу даже наполовину протрезвел и замахал рукой:

– Все в порядке, не стоит утруждать послушника, я постою.

– Оставьте нас. Ученик мой, проводи господина в беседку, пусть подождет там, – договорив, Дуань Чуньян резко помрачнел.

Сюэ Цыбэй и мальчик-послушник с поклонами удалились, закрыв каменную дверь за собой на замок.

– Сановник, в это дело втянуты благородные и влиятельные люди, а потому необходима исключительная осторожность. Хотя каждому человеку суждено умереть, а моя жизнь ни капли не ценна, но я еще не завершил то, чего жажду всем сердцем, а потому – как я могу отбросить свое тленное тело и покинуть этот мир? Не пройдет и трех лун, как пилюля бессмертия будет готова. Подкрепляющее организм снадобье, что я ранее преподнес императору, оказало такой эффект, потому что его величество жадно стремится к удовольствиям, не способен сдерживать себя. Вот он и потерял сознание, из-за чего весь этот скандал и разразился, а теперь хочет найти козла отпущения, чтобы прикрыть свой позор. Причины сложившейся ситуации ты знаешь, я знаю, Небо и земля тоже знают. Я могу умереть, но не сейчас и не из-за снадобья.

Юйвэнь Чжоу слушал затаив дыхание. Этим вечером наставник был совсем не похож на себя обычного, будто его подменили. Юйвэнь Чжоу почувствовал, что в Храме Белых Облаков с ним разговаривает настоящий Дуань Чуньян. Не потому ли это, что, оказавшись на пороге смерти, любой человек начинает бороться из последних сил?

– Мой план не что иное, как жертва малым ради великой цели. Вместо меня пойти на смерть должен другой монах-даос.

– Вы говорите о Во Фоцзы? – Юйвэнь Чжоу в один миг все понял, с его губ вырвался взволнованный вздох.

– Это был бы наилучший вариант.

– За ним стоит супруга Цин, супруга императора.

– Чья бы супруга за ним не стояла, это ничего не решает. Суть в том, что от этого Во Фоцзы надо непременно избавиться, чтобы избежать грядущих бедствий! Этот выходец из Индии и впрямь хорош в изготовлении снадобий, у него природное дарование. По правде говоря, его «Пурпурный снег», сохраняющий красоту, «Святой дракон» для мужской силы и пилюля для продления жизни значительно превосходят мои снадобья. Однако в магии я все-таки на шаг впереди него, – вид у Дуань Чуньяна был грозный, словно он готов родных продать, лишь бы выжить.

– Точно! Я слышал, что он владеет мастерством полета, – Юйвэнь Чжоу ухмыльнулся и, подумав, кивнул в знак согласия. – Если у него такие потрясающие способности, разве не дает это его величеству еще больше оснований, чтобы назначить его на важный пост?

– Вряд ли. Древний сказал: «Причиной моего успеха был Сяо Хэ, а теперь я гибну из-за него же»[91]. Судьба изменчива. Тебе лишь необходимо вернуться во дворец и доложить его величеству, что я совершаю моление в Храме Белых Облаков, прошу благословения Небес. Если получится оттянуть момент, когда меня затащат в камеру смертников, то, возможно, удастся перетянуть удачу на нашу сторону. – Договорив, Дуань Чуньян встал, чтобы размять ноги.

– Его величество поверит этому?

– Не поверит.

– Да как ты смеешь меня дурачить! – Юйвэнь Чжоу вспылил, стараясь скрыть смущение.

– Я не смею. Его величество поверит своей новой супруге.

– Супруге Цинь, которой он недавно титул пожаловал? – Юйвэнь Чжоу соображал быстро.

– Есть восемь способов, с помощью которых любой из подданных может совершить измену. Первый – через фаворитов, второй – через свиту, третий – через родственников и приближенных. Четвертый способ – через развращение правителя, пятый – через подкуп простого народа. Шестой способ – опутать правителя пышными речами, седьмой – запугать чиновников и народ собственной военной мощью, восьмой – ослабить свою страну, служа другому государству. Что же означает «через фаворитов»? Объясню: драгоценные супруги, любимые наложницы, их льстивые речи и красота – все это чарует правителя. Если попросить их передать правителю свое желание в часы, когда он будет предаваться удовольствиям, вину и еде, то можно гарантировать, что правитель прислушается к просьбе. Когда придворный с помощью своих связей подкупает женщин правителя, одаривая их золотом и драгоценностями, побуждает их обольщать государя и просить для себя, это и называется «фаворитизм».

– Наставник, эти ваши слова слишком неожиданны. Что вы желаете этим сказать? Или, может, у вас какое-то указание есть? – Юйвэнь Чжоу совсем запутался от пафосных фраз, ни с того ни с сего произнесенных Дуань Чуньяном.

– Трактат «Хань Фэй-цзы» учит, что Поднебесную нужно понимать через законы, а не через чувства. Тот, кто имеет помыслы стать императором и вершить великие дела, тоже обнаружит много пользы в этих наставлениях. В этом тексте есть и другая мысль, способная потрясти умы. Если воспользоваться методами и способами, предложенными легистами[92], то любой простолюдин может стать правителем! Ох, зря я это сказал, пустое это все, пустое, – Дуань Чуньян кивнул и тут же замахал рукой, что-то отрицая – он противоречил сам себе.

– Любой простолюдин может стать правителем? Разве императора не Небо назначает? – Юйвэнь Чжоу вытянул шею, не до конца веря услышанному, ведь это было неслыханное противоречие.

– Это всего лишь отговорка, чтобы морочить голову народу Поднебесной. Если у сановника есть соответствующий интерес, то и вы можете сесть на императорский трон, тоже сможете управлять страной.

Дуань Чуньян совершенно не задумывался о том, какой разрушительный удар эти слова, сказанные им в темной тайной комнате, могут нанести по Юйвэнь Чжоу. Это же измена, величайшее преступление!

– Наставник, уж не опьянели ли вы, раз осмелились такой высокомерный бред, такую чушь нести, из-за чего можно и головы лишиться? – Услышав это, Юйвэнь Чжоу мысленно уже засучивал рукава, но внешне сохранял спокойствие и строгость.

– Считайте, что я просто высказал неподобающую глупость. Так или иначе, слышали ее только вы, рядом никого не было. – Дуань Чуньян спокойно достал из рукава три маленьких сосуда из тыквы-горлянки и со смехом передал их Юйвэнь Чжоу. – Красавица передала герою снотворный порошок, а тот подарит ей дурманящую пилюлю – так издревле повелось.

– Вы хотите, чтобы я передал это супруге Цинь? Она приехала из приграничья, откуда ей знать о чудесных свойствах снадобий Срединных равнин? – Несмотря на эти слова, Юйвэнь Чжоу все же быстро принял от монаха кувшинчики и спрятал их в складках своего платья.

– Все женщины любят красоту, неважно, откуда они родом, из какой страны, из каких земель. Скажите ей, что если принимать это снадобье, то кожа будет нежной, цвет лица свежим, а молодость сохранится на долгие годы, тогда она с радостью примет этот дар. Неужели вы думали, что «Сладкий зеленый источник» из Шитоучэна – это просто хорошее вино? У него и чудодейственные свойства имеются!

– Так вот в чем дело! Теперь понятно, почему, выпив его, люди начинают испытывать похоть, это все под влиянием снадобья! Одна ваша фраза может заменить год чтения книг. – На Юйвэнь Чжоу снизошло озарение: страсть той ночи была вызвана вином, это всего лишь воздействие снадобья.

– Десять лет, а не год! – торжественно поправил его Дуань Чуньян.

– Ну так это почти одно и то же, к чему так заморачиваться?

– Просчет в малом может привести к серьезным последствиям.

Юйвэнь Чжоу ничего не ответил. Он был знатоком уловок игорных домов, а красноречие не было его сильной стороной.

Дуань Чуньян взял подсвечник и потянул за неприметный рычаг, расположенный на противоположной от каменной двери стене. Та бесшумно открылась, и поток яркого света, смешанного с ветром, ворвался в подвал, погасив пламя свечей.

– Выходи. Время еще не позднее, как раз успеешь спуститься с горы и вернуться во дворец, – Дуань Чуньян вытолкнул Юйвэнь Чжоу наружу.

Каменная дверь сомкнулась за его спиной, превратившись в огромную стену, разделив их двоих между собой, словно забросив в разные миры.

– Наставник, наставник! А где же мой конь? – взволнованно закричал Юйвэнь Чжоу.

– Сановник, сюда.

Он повернулся на голос. Сюэ Цыбэй, держа на поводу двух коней, ожидал его на площадке перед башней. Юйвэнь Чжоу поспешно подбежал к нему и тогда заметил горизонтальную надпись на постройке: «Башня Владыки Лао».

По легенде, Башня Владыки Лао – это место, где Лао-цзы постиг дао и вознесся на небеса, став божеством. В старину она называлась Башней Бессмертия или Башней Поклонения Небожителям. Сложенная из темно-синего кирпича, в высоту она была в три с лишним чжана[93], гладкие стены загибались в цилиндрическую форму. На вершине башни по краю шла ограда высотой в половину человеческого роста, напоминавшая форму городской стены. Внутри здания находилось три обрядовых зала, своды которых были сложены без опорных столбов. Крыша была отделана желтой глазурованной черепицей, а ее углы украшены фигурками зверей. Под окнами выделялись квадратные камни, на каждом из которых была выгравирована одна из надписей: «Истинный источник нравственности и добродетели» или «След Лао-цзы».

Юйвэнь Чжоу вдруг осознал – наставник Дуань заранее подготовил себе путь к отступлению.

– Скорее, быстро возвращаемся во дворец!

Юйвэнь Чжоу вскочил на коня и, повернув голову, взглянул на Храм Белых Облаков. Он увидел Дуань Чуньяна, стоящего в таинственном облаке густого тумана, рукава его даосского платья плавно колыхались на ветру. Он выглядел как небожитель, пристально рассматривающий суетный мир из своего заоблачного царства.

– Сановник, неужто наставник Дуань и впрямь бессмертный, живущий на небесах? – Догадка Сюэ Цыбэя была схожа с подозрениями Юйвэнь Чжоу.

– Может быть. Возможно, он действительно небожитель, спустившийся в наш бренный мир.

Глава 28

Юйвэнь Сюн: поклонение Богу войны

– Сюн, сынок, скорее вставай, родные, друзья и сослуживцы твоего отца пришли почтить его память. Как старший сын ты должен выйти и принять их.

Не успел Юйвэнь Сюн закрыть глаза, как его разбудил громкий крик матушки Цуй Юйфан. Он и ухом не повел – только вернулся с похоронной процессии, во время которой нес гроб отца, а потому был измотан и телом, и душой. Сейчас ему хотелось только лежать, рухнув на кровать, и провести так полдня, а не встречать толпу гостей.

– Матушка, не торопите меня. Вы же знаете, что отец погиб от рук злодеев!

Сдерживая пламя гнева, Юйвэнь Сюн встал с постели и, крепко схватив мать за худые костлявые плечи, раскрыл правду своей самой родной душе.

– Что же тут странного! Мужчины, ставшие героями, ведут незаурядную жизнь, так что их смерть тоже не может быть обыкновенной. Или истечь кровью на поле брани, или быть загубленным врагами – это его судьба как Бога войны, – Цуй Юйфан сохраняла спокойствие, будто заранее предвидела гибель мужа.

– Матушка, неужели вы не хотите узнать, кто убил отца? Неужели вы не желаете, чтобы я отомстил за него? – Юйвэнь Сюн с силой толкнул мать.

Он не понимал: неужели, ударившись в религию, она совсем поглупела и стала такой холодной и бесчувственной?

– Отомстить за отца? А ты знаешь, кто его настоящий убийца? – задала встречный вопрос Цуй Юйфан, нахмурив бледные брови и презрительно взглянув на него.

– Кто же это может быть, кроме Цуй Жусу! Старый лис, прикидывающийся праведником, а на самом деле полный дурных помыслов! – категорично заявил Юйвэнь Сюн громким голосом. Он никак не мог смириться с пренебрежением, которое мать выказывала к его намерениям.

– Ах, Цуй Жусу? Да, он хитер, это верно, но не он убил твоего отца. Ты и твой батюшка – всего лишь пешки, которыми при необходимости пожертвуют в жестокой борьбе. Настоящий убийца скрывается за кулисами и приказывает другим делать всю грязную работу за него. – Цуй Юйфан обратила мрачный взор за окно зала, весь ее облик был исполнен разочарования.

– Настоящий убийца? Матушка, вы и впрямь бестолковы! Очевидно же, что это Цуй Жусу, кто еще может быть убийцей? Я почти наверняка уверен, что отец был отравлен ядом с острова Шэдао, и подсыпал ему яд не кто иной, как Цуй Жусу! Он ведет себя невозмутимо, но я-то вижу, что он прикидывается, прикидывается невиновным! – Юйвэнь Сюн стиснул кулаки, не согласный с суждением матери.

– Будет тебе, сынок. Гости уже у ворот, скорее переоденься в траурное платье и встреть их. Первый, кто пришел к нам почтить память отца, – как раз служащий канцелярии Цуй! – Терпение Цуй Юйфан лопнуло, и она отвернулась.

Служанки за ее спиной уже давно ожидали приказа, стоя наготове с комплектом траурной льняной одежды в руках.

– Этот старый лис еще и явиться осмелился? – яростно закричал Юйвэнь Сюн.

Он хотел уже выбежать из комнаты, но мать рукой остановила его. Глядя на матушку, которая была ниже его на полголовы, он застыл на месте.

– Сюн, я еще раз объясняю тебе. Твоего отца не он убил. Оставь свои нелепые домыслы и быстро иди встречать гостей! – Цуй Юйфан неожиданно вышла из себя, на ее шее вздулась вена.

– Слушаюсь, матушка. Хватит об этом.

Юйвэнь Сюн понял, что ему не переубедить мать. С того момента, как она встала на путь духовного самосовершенствования и начала жить в уединении, ее характер становился все страннее, он ничего не мог с этим поделать. Отец умер, теперь у него осталась только день ото дня стареющая матушка, а ее трудно ослушаться. Он медленно подошел к служанкам и встал смирно, давая им прислуживать себе. Служанки сняли с него шлем, доспехи и сапоги, помогли переодеться в льняное платье, надели траурную повязку и подвязали конопляную обувь.

Погребальный зал был возведен в обширном центральном дворе. Черные занавесы почтительно отгораживали его от остального мира, а белые цветы сияли своей чистотой. Сбежавшие от толпы и спрятавшиеся по углам собаки и кошки тоже были подвязаны белыми лентами и цветами. Все поместье Юйвэнь превратилось в огромную могилу.

Глаза Цуй Жусу покраснели, а виски покрылись инеем. Только зайдя в поместье в компании Хэ Циньху, он сразу направился к матушке, чтобы поприветствовать ее. Ох, а он тоже постарел! – пробежался по нему глазами Юйвэнь Сюн. За Цуй Жусу следовал Хэ Циньху. Хотя выражение его лица было строгим, в глубине глаз неосторожно плескалась легкая радость.

Должно быть, они прибыли прямиком из Дворца Благополучия, где получили награду от государя – Цуй Жусу с успехом выполнил поручение его величества, вернув во дворец императрицу-мать. Оказалось, что ею была та самая шаманка с острова Шэдао.

Юйвэнь Сюн отказывался в это верить. Он был убежден, что Цуй Жусу устроил заговор и подменил матушку императора, чтобы якобы выполнить его приказ. Однако у Юйвэнь Сюна не было средств выяснить правду, да и никто не мог подтвердить, настоящая ли это императрица-мать. Только сам государь мог это сделать, но, возможно, он и сам не до конца помнил ее лицо.

Юйвэнь Сюн про себя размышлял, отчего еще он так возмущен? Уж не из-за того ли, что его величество никак не наградил его отца, лишившегося жизни? Он направил гневный взор своих глаз на Хэ Циньху, будто именно он был главным виновником гибели отца, будто именно из-за него он сам лишился государевой награды.

Хэ Циньху тут же вежливо поклонился ему, но Юйвэнь Сюн, равнодушно хмыкнув, отвернулся. Он и так знал, что навлечет на свою голову позор, так зачем изменять своим убеждениям и капитулировать? Столкнувшись с его холодным отношением, Хэ Циньху лишь усмехнулся и отступил на пару шагов назад, всем своим видом говоря: ну и самодовольный же этот Юйвэнь Сюн.

Увидав, что младший брат Юйвэнь Кай и вторая матушка Ли Чжэньмэй собираются поприветствовать этого старого лиса Цуй Жусу и выразить ему благодарность, Юйвэнь Сюн торопливо вышел вперед, отдернул Юйвэнь Кая в сторону и встал перед Цуй Жусу, резко заявив:

– Служитель канцелярии Цуй, к чему вам крокодиловы слезы лить?

– Сынок, – матушка потянула его за руку, но он грубо вырвал ее – ему нужно было выместить злобу.

Он сдерживал себя всю дорогу от Дунтучэна до Дундучэна, весь долгий и трудный путь он держал это в себе. С него довольно!

– Братец, тело батюшки еще не остыло, а служитель канцелярии Цуй явился к нам в качестве гос…

– Юйвэнь Кай, ты черное от белого не отличаешь, не суй нос куда не следует! – Юйвэнь Сюн перебил брата.

Музыканты, исполнявшие похоронный марш в погребальном зале, один за другим прекратили играть, услышав его крик. Им тоже хотелось посмотреть, чем дело обернется.

– Молодой господин Юйвэнь, вы так быстро забыли, что в Дунтучэне служитель канцелярии Цуй спас вам жизнь, когда вас укусила ядовитая змея?

Подхалимство Хэ Циньху вывело Юйвэнь Сюна из себя, он в гневе закричал:

– О, так мы про змеиный яд заговорили! Не нужно из меня дурака делать! Кто из вас посмеет сказать, что смерть отца не имеет к вам отношения? Ты, вы, вы оба – кто посмеет доказать свою невиновность? – Юйвэнь Сюн в порыве злобы выхватил из-за пояса драгоценный меч и принялся направлять его поочередно то на Цуй Жусу, то на Хэ Циньху, требуя ответа.

Музыканты в поминальном зале тут же пришли в смятение и бросились в разные стороны. Из толпы грациозно выступила Ли Чжэньмэй, одетая в траурное платье. Она протянула руку и удержала ладонью острие меча. На коже проступила кровь и капнула на землю. Юйвэнь Сюн оцепенел, не понимая, зачем вторая матушка так поступила.

– Сюн, пришедшие в наш дом – это гости. Ныне не время для возмездия за величайшее преступление! Месть благородного мужа может наступить и через десять лет, даже тогда не будет поздно! Согласен?

Юйвэнь Сюну осталось только опустить меч. Цуй Жусу подошел к Ли Чжэньмэй и почтительно поклонился ей:

– Благодарю вас, госпожа. Молодой господин Юйвэнь скорбит от потери отца. Его желание отомстить, грубые речи и неподобающие поступки легко можно понять.

Ли Чжэньмэй опустила пораненную руку, ее взгляд наполнился скорбью.

– Так и есть! Кровная вражда, неприязнь между странами – что из этого не сводит людей с ума?

На лице Цуй Жусу заиграли желваки, он резко повернулся кругом и, не произнеся ни слова, стремительно ушел! Юйвэнь Сюн-то думал, что этот старый лис умеет держать себя в руках, а тот возьми и выйди из себя. Усмехнувшись про себя, он обернулся к Ли Чжэньмэй, переживая о ней.

– Вторая матушка, надеюсь, рана не глубокая?

– Неглубокая, просто кожу порезала, и только. Кай, собери музыкантов, пускай снова начнут играть, а сам иди принимать гостей, – велела Ли Чжэньмэй и ушла на задний двор.

Оглядев пустой погребальный зал, Юйвэнь Сюн опустился на колени перед гробом отца и высоко поднял обеими руками свой драгоценный меч. В глубине души он принес клятву – стать достойным преемником отца, Бога войны.

Когда похороны отца остались позади, Юйвэнь Сюн начал обдумывать другие важные вопросы – отныне главой поместья Юйвэнь будет он.

– Матушка, решением всяких мелких дел заведует вторая матушка? – В сумерках он пришел в покои матери.

– Поскольку у твоей второй матушки это получается хорошо, то пусть все останется как прежде.

Пол в покоях Цуй Юйфан был покрыт ковром, расшитым символами инь и ян, а также восьмью триграммами, вдоль линий которых она каждый день расхаживала босиком. По всем стенам комнаты были расставлены статуэтки Будды и развешаны портреты небожителей. На столе, в котелке с четырьмя ножками, хранились подношения, рядом лежали древесные грибы и стояли разноцветные вазы в виде тыкв-горлянок из разных материалов. Наполненные сухофруктами керамические блюдечки источали сладкий аромат.

– Матушка, вы никогда не обдумывали самое главное событие в моей жизни?

Юйвэнь Сюн в негодовании плюхнулся на ковер. Он был намерен обсудить с матерью свою женитьбу. Согласно традициям ханьцев после смерти отца необходимо три года соблюдать траур и только затем можно договариваться о браке. Однако род Юйвэнь не ханьский, так что ему не было необходимости соблюдать это правило.

– Ты хочешь жениться? – Цуй Юйфан вдруг остановилась, достала из вазы на столе красную пилюлю, запрокинув голову, проглотила ее и, повернувшись, задала ему вопрос.

– Матушка мудра. – Юйвэнь Сюн улыбнулся впервые за несколько дней.

– Ты не говорил, а я и забыла. Твоя вторая матушка передала мне, что в нашу семью сватались. Это дочь главы Чжэньчуаня, она красива, как цветок, хороша в боевых искусствах и …

– Не о ней речь, матушка! – не дав Цуй Юйфан договорить, Юйвэнь Сюн грубо прервал ее, сгорая от нетерпения.

– Так ты влюбился? Ах ты негодник! Целыми днями только и знаешь, что с пикой и палкой упражняться, совсем не учишься, неужто это какая-то певичка или продажная девушка из публичного дома? – ошарашенная его бесцеремонным поведением, Цуй Юйфан не сдержалась и отругала его.

– Матушка, вы ко мне несправедливы. Как бы то ни было, сейчас ваш сын – Бог войны, как же я могу взять в жены легкомысленную и распущенную женщину? Та, о которой я мечтаю, происходит из знатного рода, о ее незаурядной внешности и говорить не стоит, а к тому же она прекрасно играет на пипа. Я сам слышал ее игру, невероятно трогательно! – Вспомнив об удивительном таланте Мужун Цзялянь, Юйвэнь Сюн смутился и оробел.

– Ты точь-в-точь твой отец – внешностью чуть краше обезьяны, зато от девушек отбоя нет. Я полагаю, ты уже обманом завладел этой девушкой? – Лицо Цуй Юйфан тоже озарилось редкой улыбкой.

Мать и сын были одни, никто посторонний не мог помешать их открытой беседе.

– Такая хорошая девушка, а знаешь ли ты, не замужем ли она уже? Не то построишь воздушные замки и уйдешь не солоно хлебавши!

Цуй Юйфан ловко схватила блюдечко, наполненное сушеными грецкими орехами, и поставила его между собой и сыном. Юйвэнь Сюн поспешно схватил две штуки, с силой стукнул ими друг о друга, открыл и, достав ядра, передал их матушке. Ее рукам недоставало сил, но она, как назло, любила эти орехи.

– Я… Мы уже дали друг другу обещание. У нее тяжелая судьба: отец и мать умерли, она сама сейчас живет у старшей сестры. – Движения Юйвэнь Сюна были стремительны. Хрум, хрум – каждое сжатие кулака сопровождалось непрерывным хрустом, перед ним уже выросла горка пустых скорлупок.

– Сюн, да ты меня просто балуешь! Послушав тебя, я и впрямь вижу, что эта девушка заслуживает сострадания. И тем не менее с этим делом стоит повременить, поговорим об этом снова не ранее чем через три месяца. Хотя наш род Юйвэнь не ханьский и нам нет нужды соблюдать обычай трехлетнего траура, но мы все-таки благородная столичная семья, а потому не можем своевольничать и устраивать скандалы на пересуд толпы. Сейчас первым делом нужно другим озаботиться – необходимо отправиться на прием к государю и получить пожалованный им за ратные подвиги титул Бога войны. – Цуй Юйфан, тщательно пережевывая ядра грецких орехов, спланировала дальнейшие действия сына.

– Я сын своего отца, разумеется, я наследую титул Бога войны! К чему лишняя болтовня? – Юйвэнь Сюн не понимал осторожности матери.

– Сынок, да ты действительно наивен! Неужто ты правда думаешь, что слава, могущество и богатство легко достаются? – Цуй Юйфан покачала головой, ее серебристые волосы были украшены лишь одним искуственным белым цветком.

Она была прозорлива и понимала законы, по которым живет все сущее в нашем суетном мире.

– Я знаю, что отец завоевал титул Бога войны, не щадя своей жизни на полях сражений! – грозно рявкнул Юйвэнь Сюн.

– Именно! Твой отец получил это звание не просто так, не по удачному стечению обстоятельств! Обретенная им слава Бога войны омыта кровью десятков тысяч людей, а ты думаешь, что можешь просто унаследовать ее? Думал ли ты о Хэ Циньху? Разве он проигрывает тебе в боевых заслугах и военном искусстве?

Цуй Юйфан была религиозной женщиной, не покидавшей стен дома, однако оказалась способна обсуждать любые вопросы. Юйвэнь Сюн от изумления лишился дара речи, он упал на колени и поклонился матери в ноги.

– Я глуп и непонятлив, прошу вас, матушка, помогите мне советом!

– Единственный человек, который может помочь тебе унаследовать титул Бога войны, – это Цуй Жусу! А ты думал, что он просто старый лис, у которого на языке одна нравственность да добродетели, а в душе – сплошные коварные замыслы? Ты слишком недооценил его! Он выдающийся человек, самый образованный и начитанный среди всех чиновников-ханьцев. Находясь в чужеземном государстве, своими превосходными боевыми навыками, прекрасной стрельбой и верховой ездой он сумел завоевать сердца простых людей, стать для них героем. Ты не знашь этого, но Хэ Циньху изначально был подчиненным твоего отца. У Цуй Жусу нет никаких феноменальных умений, так почему же Хэ Циньху переметнулся и стал его верным псом?

От слов матери Юйвэнь Сюн точно прозрел.

– Матушка мудра и дальновидна! Как вы думаете, согласится ли этот старый пес Цуй протянуть мне руку помощи?

– Боюсь, здесь тебе придется обратиться за поддержкой ко второй матушке и младшему брату.

Цуй Юйфан подбирала разбросанные по полу ореховые скорлупки. В слабом пламени свечей были отчетливо видны вены на ее руках, слабых от постоянного употребления исключительно растительной пищи и неумолимо приближающейся старости. Юйвэнь Сюн вспомнил белую и нежную кожу Ли Чжэньмэй, и его взяла досада за увядание матери.

– Да разве между ними есть хоть какая-то связь?

– О некоторых связях невозможно узнать по внешним проявлениям. Я предупреждаю тебя, будь добр к своей второй матушке и младшему брату. Кто знает, может, твое будущее, твое богатство и знатность, даже твоя жизнь будут зависеть от их поддержки. – Тон речи Цуй Юйфан стал суровым.

– Матушка, вы постоянно требуете, чтобы я переоценивал окружающих и ни во что не ставил себя. Меня поражают эти речи, я не согласен с ними! Такое ощущение, что я не ваш с батюшкой родной сын! – Слова матери рассердили Юйвэнь Сюна.

– Бесстыдник, да откуда у тебя хватает наглости произносить такие жестокие обвинения? Разве ты этими словами не пятнаешь честь матери? Как я могла дать жизнь такому бессовестному отроку, что заставляет меня неустанно тревожиться и мучиться? – вспылила Цуй Юйфан.

Белый цветок упал с ее головы, и Юйвэнь Сюн поспешно поднял его с земли, аккуратно отряхнул от пыли и передал матушке, прося прощения:

– Виноват, матушка! У меня от гнева голова кругом пошла, поэтому я и сболтнул такую глупость. – Юйвэнь Сюн не отличался красноречием и не умел говорить пышных, но пустых речей.

– Ну и будет, мне уже тоже неохота о тебе волноваться. Теперь-то ты понял причину, по которой я встала на путь самосовершенствования? Твой отец был вспыльчив и жесток, чуть что – так сразу рубил сплеча. За столько лет я по горло насытилась этим. В будущем ты сам должен будешь решать свои дела, без крайней нужды не докучай мне. Запомни мой наказ: хорошо обходись со второй матушкой и младшим братом и даже не вздумай соперничать с Цуй Жусу! – яростно выпалила Цуй Юйфан, отбросив в сторону ядра орехов, которые Юйвэнь Сюн собственноручно почистил ей.

– Вы жестоки, матушка, ну так не обвиняйте меня в черствости. Неохота волноваться, так не волнуйтесь. Моя карма дурна, жизнь или смерть – я во всем покоряюсь судьбе! – Юйвэнь Сюн поднялся на ноги, тоже рассердившись.

Его матушка, самый родной и близкий ему человек, приняла за чистую монету сказанные сгоряча глупые слова. Неужели ей важнее какая-то чертова репутация, а не связь матери и сына?

Только распахнув дверь из покоев матушки, Юйвэнь Сюн столкнулся лоб в лоб с Юйвэнь Каем, полностью облаченным в траурные одежды.

– Старший братец, матушка приготовила только постных блюд и послала меня пригласить тебя и старшую матушку вместе с нами отужинать. Ты многое сделал за последние дни, матушка просит тебя поберечь здоровье.

Юйвэнь Сюн заметил, что лицо брата пожелтело, а глаза опухли – тот тоже много дней не отдыхал нормально. В порыве чувства он схватил Юйвэнь Кая в охапку и зарыдал. Он ни во что не ставил своего младшего брата, так почему тот более великодушен, чем его матушка? Он больше всех презирал вторую матушку, но она лучше родной матери сумела утешить его. Неудивительно, что отец в ней души не чаял.

Матушка была права: нужно хорошо обходиться со второй матушкой и младшим братом. В огромном поместье Юйвэнь остались только они – две овдовевшие женщины с сыновьями, а потому им стоит жить в согласии.

Поддерживая матушку, Юйвэнь Сюн разместился за круглым слюдяным столом в покоях Ли Чжэньмэй рядом с младшим братом. Они смотрели друг на друга, у всех глаза были полны слез. В центре комнаты висел портрет отца, на котором он был изображен во время соколиной охоты – лук натянут, поза величественная, а глаза полны отваги. В вазе стоял одинокий белый цветок, а рядом с ней мерцала горестным светом белая свеча. На алтаре стояли все те блюда, которые отец любил есть при жизни: слоеные пирожки с мясом, нежное печенье из рисовой муки с повидлом, приготовленные на пару бараньи головы, копченая оленина и прочие лакомства. Ли Чжэньмэй аккуратно перевязала рану на ладони и первым делом выплеснула на пол три кубка вина, чтобы почтить таким образом память отца.

– Сестрица Юйфан, наш господин покинул нас, одни мы остались в поместье Юйвэнь! – Глаза Ли Чжэньмэй покраснели и опухли, она упала ничком на стол и громко зарыдала от скорби и боли.

Вспоминая былое, Юйвэнь Сюн испытывал угрызения совести. Прежде он ни во что не ставил Ли Чжэньмэй, относился к ней с подозрением. Он никогда не ценил ее по достоинству, всегда считал ее хитрой женщиной, прибегающей к различным уловкам для обольщения. Но после смерти отца всегда и всюду рядом с ним была ее хрупкая тень, ее поддержка. Если сравнивать с ним и его матушкой, то вторая матушка и младший брат сильнее пострадали от смерти отца – при жизни он души в них не чаял. Сам Юйвэнь Сюн привык к роли старшего сына, привык во всем на себя полагаться и почти не зависел от отца с матерью. Как оказалось, это очень кстати.

– Чжэньмэй, не прикидывайся дурочкой. Жизнь и смерть сменяют друг друга ежеминутно. Неужто был кто-то, кто столкнулся с этим и не справился? Кто остался в живых, должен продолжать жить. Хотя супруг и почил, но его дух Бога войны, его убеждения будут жить вечно. Чего же ты боишься? Юйвэнь Сюн – старший сын, а потому обязанности, положенные старшему сыну семьи, лягут на его плечи, он унаследует величие Бога войны и защитит достоинство рода Юйвэнь! – В этот критический момент Цуй Юйфан проявила спокойствие и хладнокровие, демонстрируя пример подобающего поведения представительницы знатной семьи.

– Старшая матушка знает, как нам поступить. Матушка, прошу, не плачьте, у вас есть мой старший брат и я. Хотя сам я не добился особых успехов, но и не совсем негоден. Впредь я клянусь во всем следовать за старшим братом, чтобы приумножать славу рода Юйвэнь и обеспечить всех членов семьи от мала до велика хорошей жизнью. Я не подведу ожиданий отца! – От воодушевленной речи Юйвэнь Кая у Юйвэнь Сюна заблестели глаза.

Он недооценил амбиции, которые его умный и начитанный, но неопытный и слабый телом младший брат хранил в тайне.

У него есть такой брат, матушка и семья, есть любимая девушка, которая с нетерпением ждет его. Более того, ему будет принадлежать титул Бога войны. Так чего же еще ему, Юйвэнь Сюну, нужно для жизни?

– Матушка, вторая матушка, братец! Я, Юйвэнь Сюн, приношу перед вами клятву. Я обязуюсь исполнить свой долг и предназначение в этой жизни. Во-первых, я продолжу славить наш род, во-вторых, буду защищать пределы нашей родины, в-третьих, сделаю так, что знамя нашей семьи будет и дальше передаваться из поколения в поколение! – Юйвэнь Сюн не хотел отставать от брата. Закончив свою пылкую речь, он залпом осушил кубок.

– Добро, братец! – Подражая старшему брату, Юйвэнь Кай тоже опустошил свою пиалу.

– Сестрица Юйфан, Сюн, я всего лишь дочь простолюдинов из столицы, по благословению Небес оказавшаяся в доме Юйвэнь. В этой жизни мы стали членами одной семьи, я надеюсь, что и в будущей жизни мы будем семьей, любящей и дружной! – Со слезами на глазах Ли Чжэньмэй подняла пиалу с вином и, запрокинув голову, выпила ее до дна.

– Хорошо, конечно! В будущей жизни мы снова будем одной семьей. Юйвэнь Цзэ, теперь ты можешь спать спокойно. – Со слезами на глазах Цуй Юйфан одной рукой притянула к себе Ли Чжэньмэй, другой рукой крепко схватила Юйвэнь Сюна и, упав на колени перед портретом мужа, горько зарыдала, подняв голову.

От пронзительного голоса матушки, убитой горем, даже Юйвэнь Сюн то и дело утирал скупую мужскую слезу. Все четверо тяжело плакали, и вся боль и опасения, которые они скрывали в сердцах, растворились в этих рыданиях.

– Батюшка, там, на небесах, ты обязательно должен помочь мне в будущей борьбе за титул Бога войны, – глядя на портрет отца, решительно попросил Юйвэнь Сюн, будто обращая свои надежды к самим Небесам.

На следующий день он отбыл во Дворец Благополучия в часы утренней аудиенции, чтобы нанести визит его величеству. Дворец Благополучия был свидетелем смены нескольких династий и смерти не одного императора, а потому давно стал ареной сражений за власть и могущество.

– Это место отнюдь не доброе, – задумчиво произнесла Цуй Юйфан.

– Здесь удача от других отвернулась, так почему бы ей не встать на мою сторону? – самонадеянно отрезал Юйвэнь Сюн.

Небосклон озарился рассветными лучами, постепенно окрасившими все вокруг в оранжево-желтые цвета и озарившими величественный двор. Юйвэнь Сюн был одет в черные, как тушь, доспехи, а в руках держал отцовский драгоценный меч. Золотая сережка покачивалась, своим блеском подчеркивая его дерзкие мечты. Темно-карие глаза пренебрежительно и надменно осматривали все вокруг.

В приподнятом расположении духа и с верой в непременную победу он стремительно выступил вперед.

Глава 29

Цин Няоло: Дворец Благополучия

Цин Няоло приснилось, что она ранена. Спасаясь бегством, она скакала по горе Циншань на дряхлой кляче. В спине зияла рана от стрелы, из которой капля за каплей сочилась кровь, орошавшая изумрудно-зеленый травянистый покров. Боевой клич преследовавших ее войск становился все ближе, они окружали ее. Старая кляча взвилась на дыбы и с отчаянным воплем попятилась назад – Цин Няоло увидала, что перед ней разверзлось темное бездонное ущелье…

У нее не оставалось причин жить, дальше отступать было некуда, и перед лицом неминуемой гибели она обрела невиданную смелость. Неуклюже спрыгнув с коня на землю, она вытащила меч с запекшимися на лезвии каплями крови и изо всех сил замахнулась им, проведя дугу в воздухе. Шаг за шагом приближавшиеся преследователи были похожи на огромную черную тучу, готовую безжалостно накрыть ее.

Она была готова сразиться со смертью. Стиснув зубы до скрежета, она носилась среди множества искр, высекаемых ударами мечей, не давая врагам возможности приблизиться.

– Убить ее! – завопил во весь голос предводитель преследователей, замахнувшись бронзовым мечом ей в грудь.

От острия на нее пахнуло дыханием смерти, но, поспешно рухнув на землю и откатившись назад, Цин Няоло сумела спастись. Рана от стрелы на спине пульсировала острой болью. Распахнув глаза, Цин Няоло запрокинула голову, глядя на небосвод и понимая, что гибель неминуема. В этот решающий момент с высокого векового дерева поблизости на землю скользнула тень, укрыв ее от смертельной битвы.

Цин Няоло радостно обернулась и увидела, что то была ее матушка, одетая в платье точно такого же сочно-зеленого цвета, как и листва векового дерева.

– Матушка? – вне себя от радости, громко закричала Цин Няоло, она вновь поверила, что сможет выжить.

Матушка улыбнулась, но ничего не ответила. Она резко, как крыльями, взмахнула рукавами платья, из нее тут же словно стрелы вылетели сотни зеленых змей и бросились на преследователей. Змеи вонзались в их ноги, шеи, в любой кусочек оголенной плоти, что могли найти. Преследователи пришли в ужас, они сбрасывали с себя латы, в панике и хаосе разбегаясь кто куда. Черная туча рассеялась, вокруг вновь стало светло.

– Матушка, за что они хотели убить меня? – растерянно спросила Цин Няоло.

Они с матушкой жили на склоне этой горы, пропитание себе добывали охотой и уже много лет никак не соприкасались с внешним миром. И тут как гром среди ясного неба явились эти жуткие люди в черном, выпустили в их дом десятки тысяч стрел, желая уничтожить мать и дочь. К счастью, матушка уже успела уйти на охоту, а сама Цин Няоло, хоть и раненая, успела вскочить в седло и умчаться, спасая свою жизнь.

– Некоторым людям зачастую не нужна причина, чтобы желать чьей-то смерти.

Матушка помогла ей лечь, извлекла глубоко засевшую в плоти стрелу, посыпала рану останавливающим кровь порошком и перевязала ее. Затем она склонилась над пострадавшей лошадью и принялась обрабатывать ее раны.

– Матушка, у нас теперь нет дома, как же нам быть? – Цин Няоло беспокойно вгляделась в глубокое ущелье.

От водного потока, вившегося по дну белой шелковой лентой, поднимались клубы густого тумана. Над самым обрывом пышно цвели орхидеи и прелестные гиацинты, ослеплявшие своей красотой. Эти чудесные цветы могли вырасти только в чертогах небожителей.

– Там, где есть люди, мы всегда найдем свой дом. – Лицо матушки было спокойно. Она подняла руку и указала на склон на противоположной стороне ущелья – он был безлюден и покрыт масличными соснами.

– Что? Как же туда попасть? – Взглянув в мрачную темно-зеленую бездну, Цин Няоло от страха втянула голову в плечи.

– Не забывай, твоя матушка владеет магией превращений. – Матушка горделиво взмахнула рукавами, и зеленые змеи вернулись на свое место, превратясь в листву на вековом дереве.

– Матушка, помоги мне! – Цин Няоло потянула ее за рукав, нежно умоляя.

– Нет, я могла лишь спасти тебе жизнь. В некоторых делах выбор за тебя уже сделан судьбой. Однако это вовсе не значит, что ее решения хуже тех, что ты могла принять самостоятельно, даже если на первый взгляд кажется, что ты бы никогда сама так не поступила. – В этот раз матушка не протянула ей руку помощи, а, взяв за повод раненую лошадь, вознамерилась в одиночку спуститься с горы.

– Матушка, как вы можете бросить своего ребенка одного? Как можете пренебрегать чувствами между матерью и дочерью? – сокрушенно закричала Цин Няоло, взвыв от горя.

– Жизнь человека полна одиночества, ты должна самостоятельно столкнуться с ним. Человек только тогда обретает бесстрашие подняться с колен и ринуться вперед, когда у него совершенно ничего не осталось и все идет не так. – Матушка осталась равнодушной, звук ее голоса и очертания силуэта вдруг исчезли.

– Матушка! – преисполненная обидой и негодованием, Цин Няоло ударила себя в грудь и затопала ногами.

Тут она очнулась ото сна. На полу уже лежали солнечные лучи. На низкой скамеечке у кровати стоял кувшин, испускавший горячий пар, – этот сосуд использовался, чтобы сдерживать наступление осенней сухости. У изголовья постели на столике стояла белая хризантема, ее тонкие и длинные лепестки беспорядочно свисали вниз, словно занавес из бус, и источали легкое благоухание.

– Госпожа Цин, наставник Во Фоцзы уже давно ожидает вас снаружи, – с поклоном доложила Цинну, поднеся медный таз и белое влажное полотенце.

– Ай-яй-яй, дело плохо! Я же должна встретиться с его величеством, а тут снова этот сон, как некстати! А вдруг это предостережение мне? – Взяв полотенце, Цин Няоло принялась протирать лицо и руки.

Она выглядела болезненно и изнуренно. Из-за увиденного во сне у нее душа была не на месте, трепетала в предчувствии беды.

– Спросите наставника, может, у него есть ответ. – Цинну помогла ей переодеться в новое осеннее платье.

Новый наряд Цин Няоло был из розовой парчи и вручную расшит оранжево-желтыми цветами кампсиса. Он символизировал чудную ночь возлюбленных, наступающую после долгожданного свидания.

– Работа служанок из Ведомства придворного гардероба становится все лучше и лучше! Госпожа Цин, это новое платье и впрямь прелестно, да к тому же подчеркивает ваши чувства к государю, – крутясь вокруг госпожи, лебезила Цинну.

Поддерживая Цин Няоло, она усадила ее перед зеркалом. Затем служанка открыла ларец с украшениями и, вынув оттуда гребень из зеленого нефрита, жемчужные подвески и ожерелье с драгоценными камнями, принялась наводить красоту на голове госпожи.

– Нельзя ли побыстрее? Обязательно используй шпильку с серебряной подвеской в виде четырех бабочек и золотую шпильку с ажурными хризантемами, которые мне его величество подарил. И не забудь про гребень из рога носорога, – Цин Няоло поторапливала Цинну.

Она хотела облачиться во все подарки его величества в надежде, что это всколыхнет его старые чувства и он простит ее.

– Госпожа Цин, неужели вы забыли о сегодняшнем уговоре? Мы собирались вместе пойти во Дворец Благополучия, признать свою ошибку и просить его величество о милосердии и прощении, чтобы я мог с облегчением завершить все дела и вернуться на родину, – не обращая внимания на различия в статусе, Во Фоцзы ворвался в покои. Свободное даосское платье развевалось от его широкого шага.

– К чему ты снова с трепещущим сердцем заговорил о повинной? Хоть мы и собрались «признать ошибку и просить прощения», но ведь нельзя же и впрямь явиться перед светлыми очами императора с таким лицом. Разве не будет это только еще большим оскорблением государя? – резко бросила Цин Няоло, глядя на отражение Во Фоцзы в зеркале и сохраняя полное хладнокровие.

– Госпожа, откуда у вас настроение наряжаться? У меня уже терпения не хватает ждать, позвольте мне первому пойти. Увидимся перед Дворцом Благополучия. – Во Фоцзы покачал головой и хотел развернуться, чтобы уйти.

Он совсем не обратил внимания на отражение Цин Няоло в зеркале. Ее прекрасное лицо выглядело действительно измученным, ему просто необходимо было добавить красок.

– Я еще не встречала таких болванов, которым так не терпится на тот свет! – злобно выругалась Цин Няоло.

– Погодите, госпожа Цин, что же вы говорите? Может, и впрямь получится мне посидеть несколько дней в камере, поесть казенной пищи, да на этом все и закончится? – Широко раскрыв темно-синие бездонные глаза, он развернулся и подошел к ней с нерешительным, но серьезным видом.

– Я это наобум сказала, а ты и повелся, как дурак. Его величество принял твое чудодейственное снадобье, так что, разумеется, сложил о тебе хорошее мнение. Он не станет мучить тебя и просто закроет глаза на это.

Цин Няоло нанесла на брови порошок из извести и индиго, покрыла лицо свинцовыми белилами и втерла в щеки румяна. Весь ее облик наполнился живостью и свежими красками, отчего она сразу преобразилась. Она едва заметно вздохнула, вспомнив хитрого и ловкого торговца лошадьми, которого когда-то знала. Тогда он был веселым и вызывал интерес, а сейчас перед ней стоял дурень, помешавшийся на даосском самосовершенствовании. На путь религии все-таки нельзя вставать необдуманно, не то сама натура изменится, а это не всегда хорошо.

– Во Фоцзы, Во Фоцзы… Это имя способно порождать сомнения в людских сердцах, кто дал тебе это дурное прозвище? – нахмурившись, злобно пробормотала Цин Няоло.

– Ах, сестра моего деда по отцу. Нельзя ли побыстрее? – Во Фоцзы в нетерпении подошел к ней вплотную, ступая мягче лиса – нашла к чему придраться в такой-то момент!

Пальцами он перебирал четки, но его душа была будто пламенем объята. Даже благословение Будды не могло успокоить его трепещущее сердце.

– Ну куда ты так спешишь? Мне снова приснился тот сон, истолкуй-ка мне его смысл.

Притянув Во Фоцзы за рукав, Цин Няоло в красках пересказала свой сон и устремила на него выжидающий взгляд.

– Госпожа Цин, этот сон трудно поддается толкованию, в нем поровну смешаны предвестники удачи и беды. Может быть, он связан с сегодняшней аудиенцией у императора. – Во Фоцзы шагал туда-сюда, беспокойно постукивая четками.

– Ладно тебе, пойдем. – Цин Няоло поняла, что в таком встревоженном состоянии он не сможет истолковать ее сон, и потому решительно поднялась, намереваясь уходить.

– Госпожа, вы же еще не завтракали! Это же ваши любимые клецки из рисовой муки с шиповником и пятью сортами орехов. Перед важным делом стоит подкрепиться. – Повариха из дворцовой кухни встала на колени, высоко подняв блюдо с источавшими пар клецками.

Поднос был инкрустирован золотом и украшен узором в виде облаков. В фарфоровой пиале бело-синего цвета плавали круглые розовенькие клецки, аппетитные, что аж слюнки текут.

– Пожалуй, я сначала поем, а потом пойду, – Цин Няоло остановилась.

Она подумала, что ей и так предстоит на коленях ожидать государя во Дворце Благополучия, а на голодный желудок это будет еще сложнее. Нечего дополнительно мучить себя.

– Хорошо, подайте и мне горячих клецок. Я давно наслышан о талантах кухарок Дворца Утренней Зари. В тюрьме не найти приличной еды, так что стоит отведать дворцовой стряпни, хоть не напрасны все мои страдания будут. – У Во Фоцзы тоже разгорелся сильнейший аппетит, он перестал перебирать четки, повесил их на шею, а затем уселся за стол.

– Я так погляжу, в этой жизни нет ничего важнее хорошей трапезы. Цинну, подай наставнику большую пиалу с рисовыми клецками с начинкой из кунжута и пяти сортов орехов, пусть поест вдоволь, – прикрыв рот рукой, рассмеялась Цин Няоло, а затем села на обтянутую сатином табуретку и, вдохнув горячий пар, принялась поглощать клецки своим аккуратным ротиком.

Осенней порой на ступенях из чистого белого мрамора перед Дворцом Благополучия расставляли друг за другом бессчетное множество горшков с зелеными хризантемами. При взгляде издалека казалось, что лестница покрыта изумрудным полотном, придававшим тронному залу огромной северной страны весенного тепла.

Цин Няоло и Во Фоцзы прибыли с опозданием. Она была ни капли не напугана, единственное, чего она страшилась, – как бы по пути не случилась отрыжка, а потому прикрывала рот парчовым платком, шла не торопясь и осторожно опустилась на колени перед его величеством. Краем глаза Цин Няоло заметила улыбку на лице сидевшего на троне государя и решила, что тот в отличном настроении.

По левую руку от императора расположились прелестная супруга Цинь Хуа, юная супруга Мужун Цзялянь и недоступная супруга Мэй. По правую руку сидела императрица-мать, вся увешанная жемчугами и самоцветами. Кожа на ее лице пожелтела и сморщилась, и никакие роскошные украшения не могли скрыть дряхлость ее старческого тела и грубое дыхание захолустья.

– Приветствую императрицу-мать и от всей души желаю вам крепкого здоровья, – соблюдая приличия, поклонилась Цин Няоло.

Она никак не могла понять, зачем императору понадобилось собирать всех супруг вместе. Или его радость вызвана этой неказистой старухой? Не только государь, но и любой простой человек будет вне себя от счастья после воссоединения с матушкой после долгих лет разлуки.

– Дерзкий Во Фоцзы, признаешь ли ты свою вину? – доброжелательно кивнув Цин Няоло, Юйвэнь Ху обратился к архитектору, и улыбка исчезла с его лица, а слова стали колкими.

– Ваш верноподданный признает вину и молит ваше величество о заслуженном наказании, я добровольно приму его. – Во Фоцзы сложился в земном поклоне и, не отрывая лба от пола, слабым голосом попросил пощады.

– Стража! Сорвать с преступника Во Фоцзы даосское платье и бросить его в камеру смертников, а как наступит осень, обезглавить! – По лицу Юйвэнь Ху было очевидно, что он в действительности намерен приговорить провинившегося к смерти.

Это решение было как гром среди ясного неба, Цин Няоло не смела поверить своим ушам. Разве не обещал он прошлой ночью, что просто для вида посадит Во Фоцзы? А сегодня внезапно приговорил его к казни!

Цин Няоло устремила пристальный взор на свирепых придворных телохранителей, придавивших Во Фоцзы к земле и безжалостно заковавших его в кандалы. От ужаса тот едва не терял сознание, силы покинули его, и он безропотно подчинился. Цин Няоло на коленях подползла к золотому ограждению перед троном и со слезами в голосе взмолилась:

– Ваше величество! Во Фоцзы правда совершил тягчайшее преступление, но прошу вас, помня о его верной службе вам, отмените смертный приговор!

– Ах ты подлая! Я еще тебе наказания не назначил, а ты уже смеешь самовольно просить пощады для негодяя? – Нежность и мягкость исчезли с лица государя, на его губах растянулась незнакомая ей злая усмешка.

– Мне? Чем я провинилась? – Цин Няоло бросило в дрожь.

Она почувствовала, что дело плохо. Почему же все так резко переменилось?

Вздохнув, она заглотила холодного воздуха и почувствовала, как к горлу подступила отрыжка. Она уже ощутила привкус клецок с шиповником и орехами, но крепко сжала губы.

– Старший брат, зачитай мой приказ, не хочу рот марать!

От страха Цин Няоло затряслась всем телом, в панике она вжала голову в плечи и принялась механически отдавать земные поклоны. Скованная ужасом, она не смела и слова произнести, краем уха слушая громкий голос Юйвэнь Чжоу, оглашавшего обстоятельства преступления:

– Цин Няоло, удостоенная звания супруги, вступила в сговор с чужеземцем, обольстила государя и убедила его возвести Малую Башню Искушений, скрывая коварные намерения цареубийства. Повелеваю бросить ее в камеру смертников и после наступления осени казнить вместе с сообщником через отсечение головы!

Цин Няоло все поняла. Она действительно самая глупая женщина в мире, раз поверила в доброе сердце его величества и всей душой служила ему, ухаживала за ним, следила, чтобы ему всегда было хорошо, а в итоге превратилась в преступницу, обольстившую государя.

Нет, невозможно! Его величество наверняка подговорила какая-то подлая лиса. Может, это невозмутимая Мэй Сюэи? Или очаровательная Мужун Цзялянь? Или соблазнительная Цинь Хуа?

Указ привел Цин Няоло в шок, она была будто не в себе.

Нет, нет, она не может вот так попасть в тюрьму. Государь желает ей и Во Фоцзы смерти, но его обвинения необоснованны, а потому нельзя сдаваться без сопротивления!

Превозмогая себя, Цин Няоло приняла спокойный вид и, набравшись смелости, подняла голову. Подвески в прическе показались ей невероятно тяжелыми, любовь, которую она хранила в сердце, испарилась, но она заставила себя сдержать слезы. Теперь только она могла спасти себя, и для этого нужно было пойти на величайшее унижение.

– Ваше величество, неужто вы позабыли? Может, я и соблазнила вас, да только вы тоже охотно пользовались моим телом, восхищались моими прелестями. Вот доказательства: за мою искренность вы подарили мне эти золотые браслеты, а за мое радушие и усердие – вот эту пару серебряных перстней.

Цин Няоло высоко подняла руки. На запястьях висели девять золотых браслетов, а на пальцах сверкали серебристым светом перстни с синими стеклянными вставками. Все это были памятные подарки от когда-то любившего ее, а теперь резко переменившегося государя.

Цин Няоло устремила на Юйвэнь Ху полный любви взгляд, и тот словно тоже расчувствовался, словно снова услышал, как она читает ему стихи о своих чувствах. Однако искра исчезла так же быстро, как утренняя роса, вспыхнула, как языки пламени, и так же быстро погасла.

– Ваше величество, это все моя вина! Я покорно принимаю смертный приговор и молю вас – пощадите супругу Цин, это дело с ней никак не связано. – Придя в себя, Во Фоцзы вновь обрел решительность мужчин Западного края.

Цин Няоло повернулась к скованному по рукам и ногам торговцу лошадьми, и любя, и ненавидя его. Если бы она наперед знала о сегодняшнем дне, то точно бы тогда сбежала с ним в приграничье, вела бы простую семейную жизнь.

Однако этот Во Фоцзы просто невероятный дурак! Защищая ее вот так перед лицом государя, он только навлекает на них еще большую беду. Куда подевались его проницательность и смекалка?

– Хмм, так супруга Цин у нас всего лишь слабая женщина? – ехидно произнес Юйвэнь Ху.

Цин Няоло поняла, что смертный час настал. Во Фоцзы уже не избежать гибели – государь мнителен, ревнив и не прощает обид. Он изначально подозревал, что их отношения не так просты, так что своим поступком Во Фоцзы просто подписал себе смертный приговор.

Кто же так старательно раскопал их прошлое? Цин Няоло винила себя за то, что недооценила противника, оказалась слишком доверчивой.

– Дерзкий колдун! С помощью своей злой магии ты обольстил его величество, но для чего же? Неужто тебя прислали из чужеземья в качестве лазутчика, чтобы погубить государя? А ну быстро говори правду! – Юйвэнь Чжоу выступил вперед и громогласно задал вопрос.

За его спиной стоял одетый во все белое Дуань Чуньян, безразличный к мирским страстям, богатству и славе.

Цин Няоло с ненавистью посмотрела на Юйвэнь Чжоу. Какая у него случилась размолвка с Во Фоцзы? Обвинение в шпионаже и государственной измене точно обречет ее и Во Фоцзы на гибель.

– Ваше величество, сестрица Цин делила с вами все горести и невзгоды, прошлые чувства забыть нелегко. Ваше величество, вы добродетельный правитель, дорожащий дружбой и любовью, так прошу вас, пощадите сестрицу Цин!

Цинь Хуа, одетая в белое платье поверх зеленой рубашки, поднялась со своего места. У ее висков были заколоты шпильки с подвесками в виде двух бабочек, порхавших друг напротив друга на золотом диске. Их крылья были инкрустированы желтым янтарем, роскошный блеск камней слепил глаза. Цинь Хуа была как павлин, распустивший свой пышный хвост, все взоры тут же устремились на нее.

– Какие еще горести она со мной делила? Через все бедствия со мной прошла императрица-мать, а Цин Няоло тут при чем? Да есть ли у нее право делить со мной невзгоды? Вам не следует просить за нее, я уже принял решение. За то, что она осмелилась на такую глупость, не считаясь ни с законом, ни со своим статусом, ни с моими чувствами, мне следует подвергнуть ее суровому наказанию! – взмахнув рукавом, рыкнул Юйвэнь Ху.

Казалось, что вышитый золотыми нитями на его парадном одеянии дракон тоже заревел, стремясь взлететь в облака над Поднебесной. Юйвэнь Ху проявил дурной нрав деспота, подобно яростному дикому тигру держащего в страхе всех живых существ.

Услышав бессердечные и жестокие слова его величества, Цин Няоло почувствовала, будто кто-то засыпал ее сердце ледяным зимним снегом, а затем разрезал острым ножом. Она всей душой любила его, всеми способами поддерживала страсть между ними, и за это она получит суровое наказание! Опустившись на мраморные плиты, она затряслась всем телом, будто ее окунули в ледяные морские воды.

В следующий миг Цин Няоло набралась смелости и взглянула прямо в глаза вышедшему из себя Юйвэнь Ху. Неужели это тот нищий и бездомный бездельник из прошлого? Неужели это тот слабак без гроша в кармане, которого избили посетители ее кабака?

– Ваше величество! – Мэй Сюэи не вынесла молчания.

Она грациозно поклонилась, словно чистый белый лебедь, сложивший крылья. Все ее движения были легки и изящны.

– Сестрица Цин крепко привязана к вам, ваше величество, к тому же нет прямых доказательств ее вины. Если необдуманно казнить человека, то народ придет в смятение. Прошу вас, обдумайте все тщательно и проявите снисходительность к сестрице Цин.

Цин Няоло раскусила эту уловку. Супруга Цинь и супруга Мэй, окружившие ее, точно задумали недоброе. Прося за нее, моля о снисхождении, они каждым своим словом только глубже закапывали ее!

– Доказательства? Неужели я должен издать указ, чтобы провести расследование? – На миг Юйвэнь Ху замер в ошеломлении, подобрав рукава и яростно вращая глазами.

Слова Мэй Сюэи навлекли его на мысли другого рода. Ему необходимо придумать выгодное для него оправдание или сделать что-то перед лицом всего общества, чтобы сохранить свое императорское достоинство, подчеркнуть свою выдающуюся мудрость.

– Ха-ха-ха! – неожиданно разразилась жутким хохотом Цин Няоло.

Она слишком хорошо знала государя: если у него начинали бегать глаза, это означало, что он что-то замышляет. Она решила рискнуть всем, решительно выдернула из волос подвески и гребень из рога носорога и с ожесточением швырнула их на пол. Государь растоптал ее искреннее чувство, ну так она растопчет его дары – око за око!

Ее распущенные волосы растрепались по полу, а лицо было мрачным, как полумесяц на пустом небосклоне. Цин Няоло хранила в себе твердость и мужество, передавшиеся ей по наследству, – раз уж ей суждено умереть, то она намерена уйти достойно. Хотя род Цин не был никому известен, это была обычная семья простолюдинов, но они серьезно относились к своей репутации, а потому она должна была сделать все, что в ее силах, чтобы защитить достоинство семьи.

– Ваше величество, я хочу поклясться именем Чистой Земли, что на Западном небе, и именем всех будд, что там обитают. Я долгие годы верно служила вам и никогда не предавала. Коли в моих речах есть хоть полслова лжи, пусть на меня снизойдет небесная кара! Прошу ваше величество провести тщательное расследование и раскрыть коварный замысел недругов, задумавших разорвать наши супружеские узы! – от всего сердца воскликнула Цин Няоло, громко ударив лбом по полу.

– Нет нужды докучать буддам и Небесам. Я дарую тебе вот этот меч. Коли ты желаешь доказать свою невиновность, так заколи им Во Фоцзы! – отдал безжалостный приказ Юйвэнь Ху.

Ло Шэньли взмахнул рукой, и один из придворных телохранителей, вытянув обе руки, вынес драгоценный меч, источавший ледяной блеск, и остановился перед Цин Няоло. Она догадывалась, что государь заготовил какую-то подлую уловку, но и подумать не могла, что он пойдет на такую низость. Краем уха она услышала, как Во Фоцзы издал слабый стон отчаяния.

– Сестрица Цин, вам жаль его или вы не в силах на любимого руку поднять? Смотрите, как бы не лишиться жизни из-за вашего подопечного! – Каждое насмешливое слово Мэй Сюэи задевало чувствительное сердце Цин Няоло.

– Ваше величество, позвольте мне выразить мое скромное мнение. Императрица-мать только вернулась во дворец, да к тому же она уже в почтенном возрасте, ей не следует наблюдать такие кровавые сцены. Кроме того, я прошу у вас снисхождения во имя царственного благословения, что я ношу под сердцем, – хранившая до этих пор молчание Мужун Цзялянь не выдержала и наконец высказалась.

Цин Няоло переполняли смешанные чувства. Она с благодарностью и скорбью взглянула на Мужун Цзялянь. На глазах у стольких прекрасных лиц, скрывающих под собой бессердечие и жестокость, Цзялянь все-таки решилась заступиться за нее, хоть это и было нелегко. Небеса были благосклонны к ней – только вошла во дворец, а уже понесла от его величества. Если бы у Цин Няоло были дети от государя, разве подверглась бы она такому унижению?

– Хорошо! Проводите императрицу-мать и супругу Мужун во дворец. – Юйвэнь Ху довольно улыбнулся, но не обратил внимания на просьбу Цзялянь.

Цин Няоло спокойно наблюдала, как группа дворцовых служанок почтительно провожает императрицу-мать и супругу Мужун за ярко-желтый жемчужный занавес. Дворцовые двери медленно сомкнулись за их спинами.

– Ну что, супруга Цин, пора действовать. – Юйвэнь Чжоу потерял терпение, было очевидно, что он всем сердцем желает смерти ей и Во Фоцзы.

Когда человек теряет терпение, бесы улыбаются.

Цин Няоло прекрасно знала правила борьбы за власть: никто никогда не знает, кто палач, а кто жертва в данный момент и кто займет чью роль в следующий. У нее не осталось выбора. Утерев слезы, она крепко сжала рукоять меча и направилась к Во Фоцзы. Тот с трудом поднялся и распрямился, глаза его были полны глубочайшей скорби, но страха не было.

– Я много раз представлял свою смерть, но никогда не думал, что умру от твоей руки.

– Не я желаю твоей смерти! – взвизгнула Цин Няоло.

Зажмурившись, она почувствовала, как из глаз хлынули обжигающие слезы. Стремительным ударом она пронзила его грудь, лезвие с хлопком проткнуло сердце. Испугавшись этого звука, Цин Няоло выдернула меч, у нее не осталось сил. Она в отчаянии швырнула меч на пол, в ужасе уставилась на свои окровавленные руки и испуганно протерла их о новое розовое платье.

Во Фоцзы рухнул на пол, капли его горячей крови забрызгали все ее лицо и голову. От запаха крови Цин Няоло стало дурно, она присела на корточки, и ее вырвало клецками. Смешавшиеся с желудочным соком, они слиплись и жутко воняли. Цин Няоло вспомнила их с Во Фоцзы последний завтрак, раскаяние и мука смешались в ее душе. Она издала бешеный вопль и принялась носиться туда-сюда вдоль стен Дворца Благополучия. Рассудок Цин Няоло помутился.

– Выкинуть труп преступника за городские стены и скормить его бродячим псам! Цин Няоло сошла с ума, в память о ее многолетней службе мне приказываю лишить ее титула супруги и заключить в Ледяном дворце![94]

Юйвэнь Ху невозмутимо оглядел лужи крови перед императорским троном, это зрелище было ему не в новинку. Дворец Благополучия – не что иное, как роскошно украшенная золотом и драгоценностями скотобойня.

Телохранители взяли Цин Няоло под обе руки и утащили ее, как дохлую собаку. Когда ее проводили мимо Юйвэнь Чжоу, она заметила, как Дуань Чуньян поспешно догнал воинов, уносивших тело Во Фоцзы, и пристроился в хвосте. У Юйвэнь Чжоу словно камень с души свалился, он поклонился его величеству и удалился. Цинь Хуа, притянув к себе руку государя, самодовольно и кокетливо улыбалась. Мэй Сюэи закрыла лицо парчовым платком, оставив открытой только пару ледяных глаз. О, ведь точно – из всех императорских супруг Мэй Сюэи больше всех боялась вида крови. Никому и дела не было до Няоло, никого не заботило, выживет она или погибнет.

Цин Няоло бросилась к лужам крови и принялась искать золотые и серебряные подвески да гребни из рога носорога, что подарил ей государь.

– Нигде нет, пропали! – говорила она сама с собой, совсем помешавшись.

Глава 30

Мужун Цзялянь: Дворец Вечной Добродетели

Вернувшись в Башню Радостных Голосов, Мужун Цзялянь повалилась на кровать, с трудом сдерживая рвотные позывы. Амань растирала ей спину, а Фэнъи, стоя рядом на коленях, держала в руках медный таз. В саду Яшуан мыла руки и чистила овощи, чтобы позже приготовить суп.

– Амань, будет ли казнена супруга Цин? – Ребенок в утробе Мужун Цзялянь рос быстро. Не прошло и месяца с начала беременности, как он начал ей докучать. Все съеденное ею выходило обратно, оставляя лишь мерзкий привкус во рту. Она приподняла болезненное личико, и перед ее глазами встала жестокая картина: Цин Няоло в своем роскошном платье, молившая о пощаде во Дворце Благополучия. Цзялань бросило в дрожь от ужасного воспоминания, печаль наполнила ее изнутри.

Она махнула рукой, велев Фэнъи уйти прочь, и кинулась в объятия Амань. Прозрачная слезинка замерла в уголке ее глаза.

– Если не умрет, ее отправят в Ледяной дворец, а жизнь там страшнее смерти. На все воля судьбы. Коли владыка загробного царства Янь-ван пожелает твоей гибели, то придется в ту же минуту умереть! – Амань заботливо растирала ее плечи. Было ясно – владыка загробного мира, о котором она говорила, был не кто иной, как его величество.

– Мы… мы не слишком далеко заходим? Я не желала ей зла, я лишь… – Мужун Цзялянь стыдливо опустила голову, не в состоянии продолжить.

– Госпожа, если бы мы не подчинились их плану нанести первый удар, кто знает, может, именно вас бы сегодня затравили при дворе, – наученная жизнью Амань сурово перебила ее. – Разве могут людские отношения быть честными, когда речь идет об императорской власти? Она тебе не сестра. Ты подумай, в этом огромном змеином гнезде кто решится заступиться за нее? К тому же мы здесь ни при чем, – дополнила она яростно.

Мужун Цзялянь ничего не оставалось, кроме как согласиться:

– Да, мы здесь ни при чем.

Она нежно погладила свой еще не округлившийся живот. Радость от предстоящего материнства ослабила подступивший к ней страх. В доме Мужун одно за другим случались счастливые события. Ее старшая сестра только что родила здорового мальчика, и сама Цзялянь тоже была беременна. Мужун Цзялань хотела, чтобы ее младшая сестра приложила все усилия, чтобы стать императрицей. Но императрица могла быть только одна. Цин Няоло, самая любимая наложница его величества, уже не была конкуренткой, но оставались еще опытная Мэй Сюэи и пользующаяся безмерным расположением его величества Цинь Хуа. Если они образуют союз, то Мужун Цзялянь не сможет с ними тягаться. Прямо сейчас она могла лишь выполнить свой главный долг – родить ребенка и беречь себя. Это был ее единственный способ выжить.

Яшуан принесла горячий суп, источавший кисловатый аромат. Цзялянь обожала его, да к тому же желудок у нее был пуст. Если она съест это, ее наверняка опять вырвет, но она была так голодна, что закрыла на это глаза.

Как и следовало ожидать, после съеденного Цзялянь долго рвало, пока она не стала белой как полотно.

– Что с вами будет, если так продолжится? Может, мне стоит сходить в Ведомство придворных лекарей и пригласить придворного врача осмотреть вас и выписать лекарство? – Амань встревоженно теребила руки.

– Почему бы нам не спросить императрицу-мать? – Яшуан, будучи ушами и глазами дворца, всегда знала, как лучше поступить.

– Разве императрица сведуща в медицине? – Мужун Цзялянь была озадачена.

– Лучше. Она умеет колдовать, а это намного эффективнее, чем врачевание. – Яшуан понизила голос, ее тонкие лисьи глаза загадочно сверкнули.

– Амань, что мне делать? – Мужун Цзялянь повернулась к служанке в поисках помощи.

Эта Яшуан очень хитрая, с ней нужно быть осторожнее. К тому же из-за сильной рвоты у Цзялянь кружилась голова – все ее тело было охвачено слабостью, а сознание затуманилось.

– Госпожа, подождем, пока вам не станет чуть лучше, и я сопровожу вас во Дворец Вечной Добродетели, чтобы вы смогли выразить свое почтение императрице-матери. Его величество – любящий сын, а вы носите под сердцем наследника семьи Юйвэнь, императрица-мать обязательно позаботится о вас, – хорошенько подумав, произнесла Амань.

Ее слова понравились Цзялянь. В данный момент Цинь Хуа находилась на пике успеха, и они с Мэй Сюэи были под опекой главнокомандующего Юйчи Гуна, тогда как сама Мужун Цзялянь не могла ни на кого положиться. Если она сумеет воспользоваться своей беременностью и приблизиться к императрице-матери, то получит серьезное преимущество.

– Госпожа, пожалуйста, освежите немного свой внешний вид. Вы не должны выглядеть слишком ярко, но и слишком бледной быть тоже нельзя. Добиться благословения старших можно только красотой и благопристойностью. Наденьте это платье – оно придаст вашему лицу свежести, и вы будете выглядеть естественно, как сама природа.

Амань подошла к Мужун Цзялянь, держа в руках темно-зеленое атласное платье, усыпанное вышитыми белыми цветами. Она переодела госпожу, напудрила ей лицо и слегка причесала брови, затем легко коснулась ее губ киноварью и вдела в волосы нефритовый гребень. Благодаря искусным рукам Амань образ Мужун Цзялянь получился естественным и элегантным. Она была свежа и очаровательна, как чистая вода и цветы лотоса.

Мужун Цзялянь бросила взгляд на красавицу, смотрящую на нее из бронзового зеркала, и осталась весьма удовлетворенной.

– Госпожа пожелает надеть плащ, чтобы защититься от осеннего ветра? – В зеркале появилось отражение Яшуан. Служанка накинула ей на плечи плащ с мехом лисицы, украшенный желтыми хризантемами. Желтый цвет отразился на нежном лице Мужун Цзялянь, подчеркивая ее красоту.

– Амань, заверни столетний женьшень, который прислала мне вчера сестра, я подарю его императрице-матери. – Мужун Цзялянь не могла явиться к старшим с пустыми руками.

– Да, госпожа, – Амань поклонилась, сложив руки, и поспешила в дальнюю комнату, чтобы приготовить подарок. Собрав все необходимое, Амань и Яшуан, взяв Мужун Цзялянь под руки, повели ее медленным шагом ко Дворцу Вечной Добродетели.

Дворец Вечной Добродетели был самой величественной постройкой в императорском гареме. В нем было три этажа, а несколько десятков ярко-желтых колонн из цельного дерева, каждая высотой в один чжан[95], подпирали выступы внушительной крыши.

Перед входом во дворец не стояло ничего, кроме пары больших медных львов, торжественно охранявших ворота. Большие красные фонари висели по обе стороны от ярко-красных ворот, а прямо над ними висела черная табличка из лаврового дерева с вырезанным на ней названием дворца. Иероглифы были выведены в стиле кайшу, а покрывавшая их позолота придавала им торжественности. Дворец был не похож на жилище императорских жен и напоминал скорее частный дом богатой семьи.

– Не могли бы вы доложить, что госпожа Мужун из Башни Радостных Голосов желает выразить свое почтение императрице-матери? – Яшуан незаметно сунула что-то в руку пожилому дворцовому евнуху, стоявшему у двери.

Лицо старшего евнуха расплылось в улыбке, и он быстро побежал докладывать.

– Ты, пигалица, и правда разбираешься в дворцовых правилах. Жаль, что кожа у тебя темновата, а так был бы из тебя толк! – Амань ущипнула ее за щеку, не стесняясь в выражениях, но на самом деле восхваляя находчивость Яшуан.

– Ну и ну, сестрица Амань меня тут бьет, а госпоже Мужун хоть бы хны? – Яшуан была довольна и такой похвалой – она кокетливо улыбнулась, обнажив белоснежные зубы.

Мужун Цзялянь улыбнулась в ответ, но промолчала – где уж там ей было найти время, чтобы разбираться в перебранках этих девушек? Ее голова была занята мыслями о встрече с императрицей-матерью.

– Супруга Мужун, императрица-мать просит вас войти. – Вернувшись, старик с желтым безбородым лицом расплылся в улыбке и преклонил одно колено перед Мужун Цзялянь.

– Спасибо вам, – Яшуан и Амань мгновенно прекратили галдеж и повели хозяйку во Дворец Вечной Добродетели.

Внутри царила мертвая тишина, двор был пуст: в нем не было ни цветов, ни деревьев, ни даже травы. Ровные мраморные плиты были настолько гладкими, что в них отражались силуэты людей. Мужун Цзялянь не могла допустить ни одной промашки, а потому не смотрела по сторонам. Она осторожно двигалась вперед маленькими шагами, опустив лицо.

Дойдя до высокого порога, она подняла голову. Впереди, на резном стуле из сандалового дерева, устроилась императрица-мать. У нее был изнуренный вид, морщинистое лицо походило на сушеный грецкий орех, на котором выделялась лишь пара янтарных кошачьих глаз. Густая пудра на ее лице была нанесена неравномерно, обнажая вены, напоминающие увядшие лозы. Увидь Мужун Цзялянь эту картину не при ярком дневном свете, а в темноте, она пришла бы в ужас.

– Кланяюсь вам, императрица-мать… – произнесла Мужун Цзялянь, готовясь преклонить перед ней колени.

– Не спеши, – махнула рукой императрица-мать и повернулась к придворной служанке преклонного возраста, стоявшей рядом с ней. Голос матери императора был нежным, словно у маленькой девочки. – Ланьцай, земля холодная, пожалуйста, расстели парчовые циновки.

Мужун Цзялянь почувствовала волну тепла в своем сердце, увидев такую заботу со стороны императрицы-матери. Она встала коленями на мягкую циновку и, положив руки на землю, глубоко поклонилась:

– Желаю императрице-матери доброго здоровья.

– По словам твоей служанки, тебя рвет и ты не можешь ничего есть с тех пор, как забеременела ребенком его величества? – Императрица-мать поднялась со стула и попросила Ланьцай поддержать ее.

Как истинный придворный доктор, она потребовала, чтобы Мужун Цзялянь открыла рот и высунула язык, а затем измерила ей пульс и внимательно осмотрела живот.

Мужун Цзялянь почувствовала удивительный аромат, исходящий от кожи императрицы-матери, и внезапно подумала о своей наставнице. Запах был словно ни мужским, ни женским. Это был аромат розмарина, который всегда исходил от ее наставницы, она хорошо его помнила. Такой же запах она чувствовала от императрицы-матери. Цзялянь мысленно посмеялась над собой за такие мысли. Ее наставница жила в горах Куньлунь, очень далеко от внутренних покоев этого дворца.

– Ничего страшного, все хорошо, это всего лишь маленький бесенок, доставляющий тебе неприятности. Просто носи с собой ароматный мешочек, он оградит тебя от нечистой силы. – императрица-мать проследовала обратно на свой резной стул и сняла с пояса мешочек нефритового цвета с вышитым на нем белым гранатом. Зажав его обеими ладонями, она закрыла глаза и пробормотала что-то себе под нос, а затем повелела Ланьцай обвязать его вокруг талии Мужун Цзялянь.

– Благодарю вас, императрица-мать, за доброту, проявленную ко мне! Это столетний женьшень, которым я хочу почтить вас как ваша невестка. Он укрепит ваше здоровье.

Мужун Цзялянь ощутила аромат белых орхидей, жасмина и другие неизвестные ей запахи – это словно придало ей сил, она почувствовала себя отдохнувшей и воодушевленной. Двумя руками она взяла красиво завернутый столетний женьшень и почтительно преподнесла его императрице-матери.

– Милая моя невестка, благодарю. – Уголки губ вдовствующей императрицы растянулись в легкой улыбке, пока она болтала с Цзялянь о повседневной жизни, ее лицо было умиротворенным. – Ты должна больше заботиться о его величестве, помочь ему стать мудрым правителем. Он должен реже прибегать к казням.

– Да, но слова одной меня не имеют веса, его величество наверняка не станет меня слушать. – Мужун Цзялянь в ужасе подумала о нескольких ночах, проведенных с его величеством: если бы она посмела говорить ему о таком, он бы просто высмеял ее.

– Не нужно брать пример с Цин Няоло, которая поставила себя низко и в результате плохо кончила. – Лицо вдовствующей императрицы приняло суровый вид.

Как свекровь она, естественно, поддерживала своего сына. Как императрица-мать она тем более должна быть на стороне его величества.

– Императрица десяти тысяч сердец, я клянусь блюсти свою женскую добродетель, быть довольной своей судьбой, служить для продолжения императорского рода Юйвэнь, и да помогут мне Небеса! – Мужун Цзялянь в ответ на предостерегающие слова императрицы-матери снова преклонила колени, принося клятву.

– С небес на нас взирают боги, а из-под земли выведывают тайны монстры. Люди ни в коем случае не могут позволить себе действовать своенравно и считать себя непогрешимыми. – Хотя тон вдовствующей императрицы звучал по-детски, но, хорошенько прислушавшись, в ее словах можно было найти глубокий смысл.

Вернувшись в Башню Радостных Голосов, Мужун Цзялянь захотела отведать мяса. Амань поспешила дать указания, чтобы Яшуан и Фэнъи накрыли стол и подали блюда из говядины и баранины.

– Амань, принеси мне таз с чистой водой, я хочу убрать лежащего Будду. Заверни его в красную шелковую ткань и запри его в сундуке, я не желаю впредь его видеть.

Слова вдовствующей императрицы, ее кошачьи глаза, которые, казалось, видели ее насквозь, – это все словно заставило Мужун Цзялянь резко проснуться. Она была беременна наследником императора и не могла позволить себе больше никаких непристойных мыслей.

Лежащий Будда из нефрита был подарком Юйвэнь Сюна. Он стоял на алтаре в ее покоях, каждый день она украшала его свежими цветами и зажигала благовония, молясь о благополучии близких и любимых людей. Мужун Цзялянь намочила парчовый платок и начала медленно протирать гладкое блестящее тело Будды, не в силах с ним расстаться, но понимая, что это необходимо.

Убрав алтарь и Будду со стола, она никак не могла свыкнуться с новым видом комнаты, как бы ни старалась. Стол был нестерпимо пустой. Так не пойдет. Туда нужно было поставить статую Будды, иначе ее ритуал ранних пробуждений будет нарушен, а сердце не сможет найти покой.

– Госпожа, пожалуйста, поешьте. – К ней подошла Амань, и нос Мужун Цзялянь наполнился ароматами дайкона, тушеной говядины, жареной баранины с луком, дикими травами и овощными лепешками с мясом. Она почувствовала, что сильно проголодалась.

Странно. После того как она повесила на себя заговоренный мешочек, ее аппетит наладился и ей все время хотелось мяса.

После вкуснейшей трапезы Мужун Цзялянь провалилась в сон и провела в забытьи долгое время – открыв глаза, она увидела, что снаружи уже смеркается.

Осень все настойчивее брала свое. Несколько серобрюхих воробьев кормились во дворе. У Цзялянь вдруг возникло непреодолимое желание сыграть на пипа.

– Амань… – окликнула она служанку.

– Госпожа, вы проснулись? – Амань торопливо вошла в комнату и помогла госпоже приподняться и встать на пол.

– Мне так хочется поиграть на пипа.

Когда Цзялянь была младенцем, Амань, как и ее мать, туго заворачивала ее, садилась рядом на стул с высокой спинкой и играла на пипа. Мужун Цзялянь взяла в руки инструмент, наполовину заслонивший ее лицо, и запела:

Ради милого друга беру инструмент,

Бью по струнам, чтоб выразить чувства свои.

Уж луна высоко, и вина уже нет,

Только кубок пустынно стоит на столе.

Вновь настрою я струны, изменю песни такт,

Запою про орла,

Что когтями своими гонит лебедя в ад.

Это была «Песнь об орле и лебеде», первое музыкальное произведение, которому ее научила наставница. В песне поется о храбром орле, вступившем в бой с лебедем в небе. После жестокого боя лебедь замертво пал в море. Песня рассказывала об охотничьей жизни северных народов.

Мужун Цзялянь закрыла глаза. Струны и ее пальцы слились воедино. Она вспомнила пир в честь дня рождения отца, тогда она в первый раз поднялась на сцену. Среди богатых молодых господ, хваставшихся новыми одеждами и скакунами, стоял и Юйвэнь Сюн. Его глаза ласково сияли, а ослепительные золотые серьги раскачивали ее сердце взад и вперед.

Песня кончилась, и наступила тишина. Она вспомнила, как вместе с Юйвэнь Сюном оказалась на берегу реки в лесной чаще на горе Дахэйшань. Под светом луны он исполнил для нее воинственный танец с мечом, оберегая ее до рассвета. Эта сцена нестираемым отпечатком осталась в ее памяти. Мужун Цзялянь прижала подбородок к пипа и погрузилась в мысли о прошлом.

– Госпожа, я разузнала, что после смерти отца Юйвэнь Сюн стал новым Богом войны. Его величество только что пожаловал ему славный титул. Как он теперь разважничался! – сообщила Яшуан.

Брови Амань удивленно приподнялись, и она поспешно приблизилась к ней, что-то шепча ей на ухо.

«Теперь он Бог войны?!» – Сердце Мужун Цзялянь заколотилось от радости.

Было ли это знаком их душевного родства? Она так хотела сыграть для него песню, но в ее нынешнем положении нельзя было проявлять даже малейших чувств, она могла лишь спокойно улыбнуться:

– О, как славно.

– Ой, да он вообще счастливчик! По словам придворных, Чжэн Цецзун, глава Чжэньчуаня, как только услышал о новом титуле Юйвэнь Сюна, сразу же преклонил колени и стал умолять его величество выдать его единственную дочь замуж за Бога войны!

Яшуан была одета в светлый наряд, оттенявший ее темную кожу. Путаясь в бледно-голубой юбке, она, чуть не падая, сновала взад-вперед и трещала без остановки, пересказывая сплетни.

Услышав ее слова, Мужун Цзялянь стала поглаживать свой живот, ощущая горечь и тяжесть в груди: значит, он скоро станет женатым Богом войны.

– Его величество дал согласие? – Амань не сдержалась.

– Ну, о таком я не ведаю, – Яшуан покачала головой и, смеясь, махнула рукой.

– Разумеется, его величество согласился, но сестрица Яшуан просто притворяется несведущей и намеренно ничего не рассказывает, – проболталась Фэнъи, таская полные ведра воды и орошая почву во дворе.

– Яшуан, ах ты паршивка, нарвешься же! – Амань замахнулась и сильно хлопнула Яшуан по бедру, но та увернулась и продолжила:

– Я правда не знала! Возможно, Бог войны и сам не согласится. Кажется, у него уже есть любимая женщина.

В этот момент Мужун Цзялянь почувствовала, как ее тело охватила дрожь страха. Она рявкнула:

– Яшуан, не неси вздор! Своими сплетнями ты можешь навредить невинным женщинам!

– Прошу прощения, госпожа, я никогда больше не посмею говорить такие глупости. – Служанка поспешно опустилась на колени в извинениях. Ее очень напугала злость Мужун Цзялянь, обычно такой ласковой и спокойной.

– Амань, через несколько дней я пойду во Дворец Морозных Облаков, чтобы попросить госпожу Мэй нарисовать для меня киноварью богиню Курукуллу[96]. Я поставлю ее здесь, чтобы молиться и просить благословения.

Где-то в глубинах памяти всплыл образ богини, переродившейся в огне, словно феникс. Ее лицо было прекрасно и полно сострадания. Она была главной героиней историй из буддийских священных писаний, которые в детстве ей рассказывала матушка. Курукулла была богиней богатств, красоты, мудрости и супружества. Мужун Цзялянь всем сердцем хотела ей молиться.

Цзялянь прогнала тоску из своего сердца. В ярком пламени свечей пустые стены ее комнаты сияли, словно требуя защиты и благословения Курукуллы.

– Госпожа, вы не боитесь? – Амань замолкла, не договорив.

– Боюсь чего? – Мужун Цзялянь была весьма удивлена, чего же тут страшного?

– Госпожа Мэй нехороший человек. Кажется, она способна отравить человека, возможно, она тоже причастна к смерти Цзятань.

Таинственные слова Амань заставили Цзялянь измениться в лице. Никто не знал причины смерти ее сестры, что, если госпожа Мэй действительно имеет к ней отношение? В гареме любой мог быть убийцей, никто не заслуживал доверия.

– Не переживай, сколь труден и тернист бы ни был предстоящий путь, мы должны продолжать двигаться вперед. Если закостенеем в самоупокоении, окажемся в ловушке и будем покорно ждать своей смерти. – Мужун Цзялянь вздернула голову и приняла боевой вид.

Смерть отца, матери, старшей сестры, слова средней… Как она могла забыть все это?

Глава 31

Цуй Жусу: монастырь Хэйшань

Рождение его скромно, а смерть величественна.

Цуй Жусу, выпрямив спину, сидел в кабинете. Смиренно склонив голову, он писал кистью, методично двигая запястьем – переписывал «Искусство войны» Сунь Цзы: «Полководец заключает в себе мудрость, доверие, гуманность, мужество и строгость».

Трагедия, случившаяся во Дворце Благополучия, вынудила его быть еще более осторожным в речах и осмотрительным в поступках. В поджоге Малой Башни Искушений участвовала супруга Цин, которая долгое время была влюблена в его величество. Все ошибочно думали, что это лишь спектакль, а госпожа Цин и негодяй Во Фоцзы будут подвергнуты символическому наказанию, чтобы замять дело. Однако Во Фоцзы убили во Дворце Благополучия, а госпожу Цин отослали в дальние покои. Такого трагичного финала, вероятно, не ожидал даже Чжэн Цецзун, руководивший этим делом.

Его величество, не раздумывая, присвоил Юйвэнь Сюну почетный титул Бога войны, не посчитав нужным соблюсти даже традиционный обычай присяги на мече. В чем тогда смысл титула Бога войны? Авторитарное и жестокое правление Юйвэнь Ху и это его решение возмутили и разозлили многих воинов, которые ранее были воодушевлены на подвиги, но теперь чувствовали себя беспомощно.

По сложившемуся обычаю, в случае смерти Бога войны Юйвэнь Цзэ должны были организовать состязание за право носить это почетное звание. Это должна была быть битва не на жизнь, а на смерть, обязательной частью которой являлось пролитие крови – чтобы победить, воинам было бы нужно проявить отвагу, терпение и мудрость. Победителем стал бы последний выживший, который мог быть серьезно ранен. Тот, кто удостоился звания Бога войны, получил бы тяжелый драгоценный меч, символизирующий власть, и принес бы торжественную клятву. Только он один во всей Поднебесной мог иметь этот титул.

Подумав о хвастливом и заносчивом поведении Юйвэнь Сюна с мечом на плече, Цуй Жусу почувствовал, как гнев заклокотал в его груди. Если бы он не встретил тогда Ли Чжэньмэй в поместье Юйвэнь, он бы не дал этому юнцу так просто заполучить титул Бога войны.

Справедливости ради, несколько его воинов были способны поучаствовать в поединке за это звание. Хэ Циньху, например, был прекрасно образован, истово следовал даосскому учению и разбирался в военной стратегии, у него были все шансы завоевать титул Бога войны.

Брак между Ли Чжэньмэй – потерянной возлюбленной Цуй Жусу – и Юйвэнь Цзэ застал его врасплох. В конце-то концов, Юйвэнь Кай – его родная плоть или сын Юйвэнь Цзэ? Цуй Жусу не мог не думать об этом, мучался в догадках и чувствовал в своем сердце бесконечный стыд перед Ли Чжэньмэй.

«Генерал является оплотом государства. Если этот оплот крепок и совершенен, государство будет сильным, но если этот оплот имеет недостатки, государство ослабнет».

Цуй Жусу задумался, отвлекшись от своего занятия, и кисть в его руке задрожала, обычно аккуратный почерк скосился. Вздохнув, он отбросил кисть из волчьей шерсти и откинулся на стуле, глубоко погрузившись в свои мысли.

Даже спустя много лет Ли Чжэньмэй по-прежнему была очаровательной и яркой. Он ошибочно полагал, что удары судьбы либо погубят ее, либо замучают настолько, что она изменится до неузнаваемости. Но она вышла замуж за храбрейшего из воинов и родила ему сына, сохранила красоту и теперь жила в богатстве и почете. Вспоминая их прошлые тайные свидания, такие теплые и сладостные, он почувствовал, что его раны слегка заныли, как сердечные, так и телесные, – место, куда вонзилась стрела, еще не зажило полностью.

– Супруг, выпей горячего чая, он поможет снять усталость.

Его супруга Лу Юйлань, увешанная золотыми украшениями, излучала ауру богатства и благородства. От нее исходил тяжелый сладкий аромат, прервавший его ностальгию.

– Хорошо. Спасибо, супруга, за твою заботу, – Цуй Жусу покрутил головой, чтобы рассеять боль и ломоту в шее.

Муцин, служанка Лу Юйлань, была одета в обычное белое платье. У нее было простое лицо с грубыми чертами, а черные волосы украшала лишь серебряная заколка. Она поставила чайный отвар из фиников на письменный стол и, склонив голову, попятилась назад.

Цуй Жусу не торопился поворачиваться, чтобы взглянуть в глаза любимой жены, хотя пробыл в разлуке с ней несколько месяцев. Он словно испытывал страх перед женой, родившейся в благородной семье. Да, он боялся ее. Характер Лу Юйлань был строптивым, она была ревнива, властна и жестока. Он боялся ее больше всего на свете.

В доме чиновника императорской канцелярии молодым служанкам было запрещено носить макияж, даже ежедневно ухаживать за кожей им было нельзя. Одна новая служанка поступила очень опрометчиво и, не разобравшись в заведенных в поместье порядках, как-то нарумянила щеки. Лу Юйлань, обнаружив это, поджарила ее лицо в печи и отпустила, только когда щеки служанки стали ярко-красными от ожогов. Не появись вовремя Цуй Вэньтин, гневно остановивший мать, жизнь служанки уже давно бы оборвалась.

Сам Цуй Жусу был талантливым ученым, он хорошо разбирался в литературе и боевых искусствах и принадлежал к благородной семье Цуй из Цинхэ. Однако он был позором семьи – незаконнорожденным ребенком. Девушка из семьи Цуй завела интрижку с одним из стражей их дома. После рождения ребенка его отца приговорили к смертной казни, а мать под давлением членов семьи совершила самоубийство, утопившись в колодце. Он вырос, окруженный насмешками и презрительными взглядами, ему только и оставалось, что склонить свою голову перед злой и жестокой женой.

– С тех пор как ты посетил поместье Юйвэнь, чтобы принести свои соболезнования, ты, мой супруг, только и делаешь, что безвылазно сидишь в кабинете. В чем причина?

У Лу Юйлань от природы были густые брови и большие глаза, высокий нос и тонкие губы, ее лицо было квадратным, а кожа имела желтый оттенок. Строго говоря, красавицей она не была. У нее было мужественное лицо, с высеченной на нем решимостью, которая обычно встречается у мужчин. Прямой высокий нос и тонкие, как лезвие бритвы, губы придавали ее лицу настойчивое и безжалостное выражение. Ей не хватало мягкости, которую можно найти в лицах у матерей, а потому, встретив Ли Чжэньмэй, Цуй Жусу тут же безумно влюбился в нее, упал в ее нежные объятия.

– Супруга, твое сердце такое внимательное. Я еще не полностью оправился от ранения, оно не зажило полностью, и к тому же я пробыл несколько месяцев в походе, без крепкого сна. Я просто очень устал, – изможденно ответил Цуй Жусу, чувствуя себя потерянным.

– Всего лишь усталость? Неужели какая-то другая женщина утомила моего супруга? – Лу Юйлань жестом приказала Муцин оставить их.

Она подошла к креслу, вытянула тонкие пальцы, покрытые лаком, и обеими ладонями стала массировать плечи и руки Цуй Жусу. Он знал, что на уме у супруги. Она всегда и везде пыталась обвинить его в неподобающих связях с женщинами. Допустив ошибку один раз, он оставил пятно на всю их совместную жизнь.

– Супруга, ты так строга. Я извлек уроки из прошлого опыта, поэтому ты можешь не беспокоиться. С недавних пор я почувствовал, что тело мое далеко не такое, каким было раньше. Во мне все еще живут плотские желания, но силы для них иссякли. – Цуй Жусу развел руками с нарочито уставшим видом, втайне надеясь на милость жены.

Руки Лу Юйлань с силой массировали тело супруга. Мышцы плеч Цуй Жусу были грубыми и толстыми, словно кожа носорога. По непонятным причинам он словно предчувствовал, что смертный час его вот-вот наступит, и не желал связываться с бурей ревности своей жены. Будущее его сыновей Цуй Вэньсы и Цуй Вэньтина еще не было устроено должным образом.

Цуй Жусу почувствовал, что Лу Юйлань сменила свой подход к жизни. Она, сжимая кулаки, сдерживала свою гордыню перед слугами и изо дня в день неустанно, как падающие на землю капли дождя, прилагала все усилия, заботясь о муже.

Цуй Жусу молча наслаждался ее редким проявлением нежности.

– Мы с тобой не молодеем, но ни Вэньсы, ни Вэньтин не создали семью и не зажили самостоятельно. Нам еще предстоит долгий путь.

– Да, время как вода. Седые волосы уже покрыли твою голову. Вэньсы уже минуло семнадцать лет, а Веньтину в следующем году будет шестнадцать. Пора уже обоим братьям жениться. – В голосе Лу Юйлань слышалась легкая одышка, работа руками оказалась не такой уж и легкой.

– Да, как матери тебе пришло время сосредоточиться на женитьбе своих детей. А меня, старика, приближающегося к преклонному возрасту, пора уже и пощадить – Цуй Жусу крепко сжал нежную руку жены и усадил ее на кресло, чтобы обсудить по душам семейные дела. – Вэньсы человек зрелый и серьезный, о нем я не беспокоюсь. Вэньтин, напротив, слишком своевольный. Любит шляться с друзьями, и он слишком добр – боюсь, его легко обвести вокруг пальца.

Когда Цуй Жусу обдумывал будущее двух своих сыновей, мысли его уходили куда-то далеко. Он вспомнил о сыне Ли Чжэньмэй, Юйвэнь Кае. Ходили слухи, что он не походил на других членов семьи Юйвэнь: не умел обращаться с пикой и палками, но обладал большим талантом к ремеслам и был осведомлен в делах людских. Этим он был похож на него самого.

– Вэньсы должен жениться на женщине из подходящей семьи. У семьи Чжэн есть дочь, вполне достойная: она красива и талантлива. Почему бы нам не посвататься к ней? – Заговорив о сыне, Лу Юйлань словно смягчилась, ее обычно недружелюбные глаза наполнились материнской нежностью.

– Дочь Чжэн Цецзуна? Даже не вздумай. Он наглый сноб, ищущий личной выгоды. Когда он увидел в императорском зале, что Юйвэнь Сюну присудили титул Бога войны, то моментально принялся умолять его величество дать разрешение на то, чтобы выдать дочь замуж за Юйвэнь Сюна, – произнес Цуй Жусу с презрением. – Женщина, которая войдет в семью Цуй, не обязательно должна быть из богатой и влиятельной семьи. Будет лучше, если она будет из семьи ученых, а ее характер и мысли будут искренними и добродетельными. Если сын найдет разумную и воспитанную жену и она сможет быть с ним наравне, то им обоим повезет. Ей необязательно даже быть красноречивой.

Мечты Цуй Жусу о будущей невестке отражали его натуру и привычки ученого.

– Супруг, ты не прав! Будь то невеста Вэньсы или Вэньтина, она должна быть из богатой и знатной семьи! Со стороны моей матери у меня есть две племянницы из бохайского рода Гао, они знатные, красивые, талантливые и скромные. Подождем несколько дней, и я направлю туда сваху, чтобы все разузнать.

Глаза Лу Юйлань заблестели, как у охотника, увидевшего добычу. Цуй Жусу, сохраняя невозмутимость, залпом допил финиковый чай. Остывший отвар попал ему не в то горло, отчего он сильно закашлялся. Лу Юйлань поспешила похлопать его по спине, но почему-то это действие возымело противоположный эффект. Он махнул рукой, прося Лу Юйлань прекратить бессмысленную помощь. После долгих мучений Цуй Жусу наконец прекратил кашлять. Его шрам болел, словно его распирало изнутри, и у него появилось дурное предчувствие: он испугался, что за его ранением могли последовать какие-нибудь более серьезные осложнения.

– Муцин, – Лу Юйлань подозвала фигуру, ожидавшую за шторой, и Муцин, уже наготове, быстро подошла к Цуй Жусу с чашей теплой воды.

– Господин Цуй, боюсь, что в этом финиковом чае очень много заварки, и ею легко подавиться, когда он остынет. Выпейте немного теплой воды, чтобы прочистить горло, – Муцин произнесла с застывшим выражением лица, каждое ее движение было легким и непринужденным.

– Ты что, мерзавка, самая умная? – Лу Юйлань, замахнувшись, отвесила Муцин пощечину.

От удара голова служанки наклонилась вниз, ее женственное тело оставалось неподвижным. Поджав уголки рта и сохраняя спокойствие, она опустилась на колени, чтобы извиниться и признать свою вину:

– Госпожа, прекрасный удар. В следующий раз я буду лучше думать, перед тем как говорить.

Цуй Жусу отстраненно наблюдал за этой сценой, и хоть Муцин носила грубую бесформенную одежду, а волосы ее были растрепаны, это не могло скрыть ее добрый и достойный характер. Что за сердце и ум делали ее такой терпимой и находчивой, что она могла противостоять Лу Юйлань, перед которой даже Цуй Жусу был беспомощен?

Он холодно взглянул на Лу Юйлань, недовольный ее высокомерным и жестоким отношением к слугам, и раздраженно упрекнул ее:

– Ты мать семейства, Лу Юйлань. Скоро здесь появятся молодые невесты, и они будут вести себя так же безрассудно, как и ты? Да и кто из женщин осмелится выйти замуж в семью Цуй?

Лу Юйлань закатила глаза, обнажая белки, и горделиво выдохнула:

– Невестка – это невестка, а служанка – это служанка. И у меня свое понимание того, что прилично, а что нет.

Цуй Жусу, поняв, что она даже и не думает стыдиться, просто замолчал. Спутанные противоречия между ним и супругой его утомили, он вкладывал много усилий в их споры, большие или маленькие, и ему это надоело. Дабы избегать конфликтов, он выбирал идти путем наименьшего сопротивления.

– Ладно, я пойду, а ты пока переведи дух.

Цуй Жусу поднялся на ноги, Муцин приподняла дверную занавеску, и старший сын Вэньсы зашел в комнату. Большие глаза и высокий нос он унаследовал от своей матери, Лу Юйлань. Он был одет в ржаво-красную робу с узором из облаков и казался зрелым и уравновешенным, не похожим на семнадцатилетнего парня.

После того как Цуй Вэньсы благоговейно поприветствовал родителей, губы его дернулись, словно он хотел что-то сказать.

– Вэньси, в чем дело? – Голос Лу Юйлань был нежен. В присутствии любимого сына она всегда была заботливой матушкой.

– Матушка, помните, вы с отцом обещали, что он свозит нас с братом на охоту на гору Дахэйшань? Мы уже заждались, и я пришел напомнить вам.

Цуй Жусу подумал, что это мудрая Муцин, беспокоясь, что они с Лу Юйлань рассорятся, позвала их сына, чтобы тот своим появлением успокоил ситуацию.

– О, я, старик, так потерялся, что почти забыл про это обещание. Юйлань, дорога к Дахэйшань не близка, так что тебе придется побыть в одиночестве несколько ночей. Не беспокойся! – Цуй Жусу хлопнул себя по лбу, набросил плащ с капюшоном из тигровой шкуры на плечи и вышел с сыном к лошадям.

Цуй Вэньтин и его слуга Цуй Саньцзинь, уже полностью экипированные, давно ждали на улице перед особняком.

– Пойдем! Давайте позовем Хэ Циньху! У него есть брат, который является хранителем храма на горе Дахэйшань. Давайте вместе отдохнем и развеемся!

Цуй Жусу подумал, что Хэ Циньху, должно быть, переживает из-за выбора Бога войны, поэтому было бы хорошо взять его с собой, чтобы разогнать тоску. Отец и сыновья в сопровождении своей свиты устремились к дому Хэ Циньху.

Построенный братом Хэ Циньху, храм Хэйшань находился в десяти ли от горы Дахэйшань и неподалеку от кладбища семьи Цуй. В стенах храма разрешалось вкушать только постное и не позволялось пить алкоголь, поэтому их компания сначала отправилась в городок неподалеку, где они вдоволь напились и наелись, а уже после добрались до храма, чтобы отдохнуть.

Настоятель, брат Хэ Циньху, в миру звавшийся Дуань Чэнсы, много упражнялся в боевых искусствах. Высокий и худой, он имел миролюбивое выражение лица, носил серое монашеское платье, а на голову надевал шерстяную шапку, закрывая лысину, на ногах его всегда были безупречно белые носки.

В зале для медитаций, расположенном в задней части храма, находился стол для чайной церемонии – там обычно и встречали уважаемых гостей из столицы. Зал был изысканно убран: высокие, от пола до потолка, створчатые окна, заклеенные белыми листами бумаги, бамбуковые циновки на полу, а в углах – пиалы с горящими свечами, подобные звездам, мерцающим в сумрачном небе.

Дуань Чэнсы плотно закрыл деревянную дверь. Мир, полный жужжания насекомых и пения птиц, в одно мгновение оказался по другую сторону. Он занял свое почетное место, а Цуй Жусу, Хэ Циньху, Цуй Вэньсы и Цуй Вэньтин сели вокруг него.

После того как гости обменялись вежливыми приветствиями, Дуань Чэнсы улыбнулся и, сложив ладони, сказал:

– Мое монашеское имя – Иньхай. А еще, знаете ли вы, что Дахэйшань – это гора, полная злых духов?

В сумраке ночи произнесение этих слов было пугающим, воцарилась тишина. Все обменялись растерянными взглядами и молча покачали головами. Цуй Жусу уже было собирался спросить разъяснения у Дуань Чэнсы, но младший сын Вэньтин опередил его:

– Наставник Иньхай, расскажите, пожалуйста!

Цуй Жусу недовольно взглянул на Цуй Вэньтина, который любил быть в центре внимания. Наставник Иньхай поднял рифленую бамбуковую чашу и приступил к чайной церемонии. Невозмутимо глядя на пропускающую солнечный свет дверь из бумаги, он напустил на себя зловещий вид, и слова его текли медленно:

– В диком лесу у подножья горы Дахэйшань растет ядовитый гриб. Он сияет в ночи, а после дождей волшебным образом превращается в огромных размеров ядовитую пчелу. На ее зубах есть по три рубца. Она, словно маленькая пила, пронзает ухо или нос человека, пожирает сердце и заставляет несчастного сходить с ума и умереть.

– Уж не рассказывает ли наставник Иньхай страшные сказки, которыми пугают детей? – Хэ Циньху с презрением высмеял своего старого доброго брата, и Цуй Жусу разделял его чувства.

– Нет, господин Хэ, я лично об этом слышал. Гора Дахэйшань таинственна и поистине ужасна. Лишь несколько дней назад ходили слухи о белых молниях, носящихся взад и вперед по склонам. – Цуй Вэньтин был загипнотизирован этим рассказом и бросился на защиту монаха.

– Вэньтин, довольно перебивать и вводить людей в заблуждение! – Цуй Жусу отругал сына, слабо веря его словам.

Тут он вспомнил магию острова Шэдао и змеиный яд. Все мирское было крайне изменчиво, а потому нельзя было не верить в некоторые вещи, но и верить абсолютно во все он тоже не мог себе позволить.

– В древних книгах не говорится о чудесах, неведомой силе, хаосе и духах. Осмелюсь спросить: если на горе Дахэйшань бесчинствуют злые духи, то отчего же наставник Иньхай выбрал построить здесь храм? – Вопрос Цуй Вэньсы попал в самую точку.

Цуй Жусу закивал головой в знак одобрения. Его тоже это интересовало, но в силу преклонного возраста он не мог задавать такие нахальные и невежественные вопросы, уподобляясь ребенку.

– Злые духи внушают страх, однако они не так ужасны, как человеческие сердца. Пока мы намеренно не вредим своим сердцам, мы можем жить в мире со злыми духами. Первую половину своей жизни я провел в борьбе на полях кровавых сражений, и когда я устал, захотел быть лишь спутником Будды. Гора Дахэйшань безлюдна и потому является лучшим местом для самосовершенствования и познания буддийского учения.

К возвышенному объяснению наставника Иньхая было невозможно придраться. Однако Цуй Жусу не принял эти слова всерьез, посчитав, что за учителем, должно быть, стоит зловещий мотив, невидимый посторонним.

– Отец, я не говорю чепухи. На этой горе живет монстр по имени Червь двенадцатого часа, меняющий окрас, когда часы бьют двенадцать. Иначе он зовется Червем на бамбуковой изгороди. Он нападает в темноте, и после его укуса человек тут же погибает. Червь же заползает на изгородь и наблюдает, как горько плачут родственники умершего, – с огромным воодушевлением описал поразительного монстра горы Дахэйшань Цуй Вэньтин.

– Младший молодой господин, откуда вы набрались этих пересудов о Дахэйшань? – заинтересовавшись, стал расспрашивать наставник Иньхай.

Цуй Жусу поднес к губам большую чашу чая. Почувствовав холод на губах, он не осмелился сделать глоток, больше всего опасаясь очередного необъяснимого кашля, который омрачил бы его радость и смутил бы перед присутствующими.

– В Дундучэне много публичных домов, в них беспечно треплются обо всем на свете, – не думая, сказал Цуй Вэньтин то, что было у него на уме, после чего, осознав свою оплошность, прикрыл рот и умолк.

Цуй Жусу понял, что его сын ненароком проболтался о том, что он и монах Цяньмин распутничали да безрассудно выпивали.

– Я отнюдь не пытаюсь вас запугать, но надеюсь, вы понимаете, что с охоты на горе Дахэйшань необходимо вернуться до наступления темноты. В противном случае с небес пойдет ливень, ударит молния, а под вашими ногами будут кишмя кишеть питоны, начнут происходить загадочные и странные вещи, и никто из вас не вернется живым. – Наставник Иньхай говорил убедительно, не было похоже, что он шутит.

– Спасибо вам, наставник, за напоминание. У меня как раз имеется важное дело, которое я хотел бы обсудить. Известно ли вам что-нибудь о змеином яде с острова Шэдао на восточной границе? – Цуй Жусу наконец заговорил. Его рана трудно заживала, и он боялся, что это может быть связано со змеиным ядом.

– Змеиный яд с Шэдао? Разве от него не существует противоядия «Гибель в Куньлуне»? – Хитрый Хэ Циньху схватил пиалу и, договорив, отпил чаю.

– Шэдао изобилует ядами, а горы Куньлунь, напротив, таят целебные свойства. Однако речь идет о смертельном змеином яде, который медленно заражает все, и даже противоядие из гор Куньлунь здесь бесполезно.

Услышав эти слова Иньхая, Цуй Жусу сильно встревожился: именно этого он и боялся.

– Предположим, кто-то отравится ядом замедленного действия. Какова продолжительность жизни пострадавшего? – поспешно спросил Цуй Вэньтин.

– Не больше тридцати дней. – Наставник Иньхай был весьма сведущ.

– Человек, отравившийся змеиным ядом, должно быть, умирает в страшнейших муках? – Брови Цуй Вэньтина подскочили, он был полон бесконечного любопытства.

– Вэньтин, ты не можешь утихомириться? Неужели нельзя не выспрашивать все до малейших подробностей? – Цуй Жусу поспешно остановил расспросы сына.

Рана на его груди разрывалась от боли. Он сглотнул слюну. Ведь он сам загнал себя в ловушку Юйвэнь Цзэ! Та стрела, должно быть, была покрыта ядом медленного действия, тем, что незаметно губит его. Нельзя было обнаружить переполнявшее его отчаяние. Что ему следовало сделать, так это приготовиться к смерти.

Из-за двери разразился жалобный крик дикой кошки. Нервный Цуй Жусу инстинктивно наклонился, чтобы увернуться. Нефритовая флейта выкатилась из-за пазухи, он торопливо схватил ее и засунул к себе в рукав.

– Раз чиновник императорской канцелярии болен, почему бы не обратиться за медицинской помощью? – спросил с улыбкой наставник Иньхай.

Сказанные им вслух слова поразили всех присутствующих.

– Моя судьба уже предопределена, к чему дергаться? – Цуй Жусу медленно встал, взмахнув рукавами и мантией, горящим взглядом он взглянул на ошеломленных братьев Вэньтина и Вэньсы и спокойного Хэ Циньху.

Цуй Жусу скрестил руки за спиной, встал со своего места и толкнул дверь. Выйдя наружу, он оказался в ловушке кромешной тьмы, где невозможно было разглядеть даже своих пальцев. У него возникло непреодолимое желание, несмотря ни на что, встретиться с Ли Чжэньмэй. Действительно ли Юйвэнь Кай его плоть и кровь?

Глава 32

Мэй Сюэи: возвращенья не дождавшись, пышно сад весной зацвел

В конце зимы небо над Дворцом Морозных Облаков было пасмурным, теплые солнечные деньки случались редко, зачастили лютые морозы. Вокруг дворца не было ни редких цветов и трав, ни изумрудных сосен и кипарисов. Двор украшала только пара кленов с совершенно голыми ветками да несколько глиняных чанов с водой, в которых плавали выращенные летом лотосы, сейчас полностью покрытые инеем.

С наступлением ночи изогнутый холодный полумесяц повис между сухими обнаженными ветками, размывая очертания предметов, делая все неясным и туманным. Подул северный ветер, захлестал по стенам, издавая душераздирающие вопли, которые лишь сильнее подчеркивали запустение и скорбь пришедшего в упадок дворца.

Хрустальный аквариум был защищен от ветра толстым покрывалом, в нем, укрытая белым мехом, спала ледяная черепаха. В углах росли химонанты, готовые вот-вот распуститься, придавая дворцу хоть немного дыхания жизни.

Мэй Сюэи, одетая в платье, подбитое лисьим мехом, сидела у печи и грела свои нежные руки. На ее лице читалась тоска по годам юности, впустую потраченным во дворце.

Выросшей на вечно холодном Биндао Мэй Сюэи была привычна такая погода, а вот прибывшей с южных жарких островов Хуаньпэй морозы были невыносимы. Она растирала ладони и пыталась согреть их своим дыханием, топталась на месте, чтобы хоть как-то отогнать холод.

– Госпожа Мэй, завтра я обязательно пойду в Ведомство придворной кухни и потребую у них согревающей пищи! Иначе я просто окоченею, и как же мне тогда вам прислуживать? – Из-за сурового климата Хуаньпэй совсем пала духом и, не сдержавшись, пожаловалась госпоже.

– Может, тогда тушеную баранину с черным перцем попросишь? – равнодушно усмехнулась Мэй Сюэи.

Его величество уже три месяца не появлялся во Дворце Морозных Облаков, все его мысли были заняты ее землячкой из Шитоучэна. Столько людей смеялось над пренебрежением государя, которое терпела Мэй Сюэи, но ей было все равно – она и не желала особого внимания, ведь изначально оказалась во дворце в результате сделки, заключенной ее названым отцом. Просто ей было больно за своих слуг, которые вместе с хозяйкой сталкивались с холодным отношением, а потому Мэй Сюэи старалась ни в чем не отказывать Хуаньпэй.

– Госпожа Мэй, вы еще и каллиграфией заниматься собрались? Холод-то какой! Пойдемте лучше в ватное одеяло укутаетесь, а я вам сказок расскажу, так и скоротаем эту ночь, – предложила Хуаньпэй.

– Нет, мне нужно практиковаться, а не то все позабуду, и когда встречусь с названым батюшкой, он будет ругаться, что я недостаточно прилежно занималась. – Мэй Сюэи неспешно поднялась. Единственным человеком, к которому она была привязана, был ее названый отец.

– Рак раньше на горе свистнет, чем мы встретимся с главнокомандующим, – пробормотала себе под нос Хуаньпэй, раскладывая на столе письменные принадлежности.

– Однажды рак все-таки свистнет. Давно не было птиц с письмами из Шитоучэна, я и не знаю, как там названый батюшка поживает.

Зимы в Шитоучэне были тяжелыми. Бесконечный небосвод круглые сутки был затянут кружащимся белым снегом, он покрывал все живое, превращая весь край в царство холода.

– И то верно! Что же это за птица, что холода боится? – прыснула Хуаньпэй.

Завернув чернильный камень в платок, служанка разогревала его теплом своих рук.

За окном колыхнулся свет лампы, послышался звук шагов. Кого принесло сюда в такой холод? Хуаньпэй поспешно отложила чернильный камень и вышла встретить гостей.

– Госпожа Мэй, прибыла госпожа Мужун из Башни Радостных Голосов, принесла тушеной баранины! – с сияющим лицом вбежала она обратно через несколько минут.

Ее радость заразила Мэй Сюэи. Она подошла к двери и увидела завернутую в расшитую накидку персикового цвета Мужун Цзялянь с большим выпирающим животом. Поддерживаемая служанкой Амань, она зашла в покои, дрожа от холода. Полная Фэнъи вошла следом, держа глиняный горшок, от которого исходил чудный аромат.

– Ох, сестренка Мужун! Ты же теперь драгоценная супруга, да к тому же носишь императорского ребенка. Тебе ни в коем случае нельзя быть вот такой неосмотрительной!

Сюэи ласково взяла Цзялянь под руку и осторожно провела ее поближе к печи, где Хуаньпэй уже разместила кресло, покрытое шкурой леопарда. Госпожа и служанка действовали сообща, помогая Мужун Цзялянь расположиться.

– Мне давно следовало навестить сестрицу Мэй. Я знаю, что ты очень любишь баранину, а потому, как похолодало, я сразу приказала слугам потушить ее для тебя и принести, пока свежая, – неторопливо произнесла Цзялянь, ее дыхание слегка сбилось.

Озаренная пламенем печи, ее гладкая девичья кожа покрылась легким нежным румянцем, а по-детски наивное лицо ни капли не выдавало в ней беременную супругу.

– Спасибо, сестренка, за внимание ко мне. Я, как старшая, должна была за тобой ухаживать, но вот только у меня зимой руки и ноги мерзнут, слабость во всем теле. Сестренка юна, но уже такая заботливая и чуткая, ты очень растрогала меня.

На самом деле заботиться о Мэй Сюэи следовало бы Цинь Хуа из Дворца Долгой Осени, ведь, по-хорошему, Сюэи ей старшей сестрой приходилась, а в итоге ее опередила соперница. Мэй Сюэи прочувствовала, что Мужун Цзялянь хорошо знает, как вызывать у людей симпатию, но она так юна, наверняка ей кто-то подсказывает, как поступать. Словами Сюэи выразила благодарность, но в душе насторожилась.

– Сестрица, к чему эти церемонии? Ты ведь наверняка тоже заботилась о моей старшей сестре Мужун Цзятань. Даже и не знаю, что за судьба такая у дочерей рода Мужун – мы все неожиданно оказываемся неразрывно связанными с императорским двором. – Слова Цзялянь были наполнены тоскливой злобой и беспомощностью.

Мэй Сюэи прекрасно понимала ее – как были схожи их чувства! Если бы существовал другой выход, кто согласился бы залезть в этот дворец, глубокий и темный, как колодец, чтобы попусту потратить свои лучшие годы? Она слегка прокашлялась, чтобы не позволить себе попасть в водоворот огорчений.

– Хуаньпэй, свари в прошлогодней талой воде бурый сахар, который привезли с Биндао, и подай супруге Мужун, чтобы она согрелась, – предусмотрительно распорядилась Мэй Сюэи, отослав обеих служанок – Хуаньпэй и Фэнъи – на кухню.

– Сестрица, а где находится Биндао? Неужели он и впрямь весь покрыт льдом и снегом? Какие там лакомства есть, какие увеселения и какие диковинки? – Цзялянь распахнула большие, как ягоды черного винограда, глаза и один за другим обрушила на Сюэи вопросы.

– Биндао находится в далекой северной пустыне, там распростерлись величественные горы Сюэшань[97], в которых водятся крепкие ледяные козлы, там же растет бурый сахарный тростник, сладкий, как мед. Когда наступала зима, матушка заваривала чай из бурого сахара и талой воды, тушила мясо горных козлов с черным перцем. Мясо ледяных козлов белое и чистое по цвету, точно снег, оно нежное, а вкус у него отменный! Вот только матушка и батюшка уже умерли.

Вопросы Цзялянь вызвали у Сюэи тоску по родине, она еще ни с кем в открытую не говорила о своем прошлом на Биндао. Вспомнив ушедших родителей, вспомнив названого отца Юйчи Гуна, который вырастил ее, который был для нее опорой, как и она для него – поддержкой, она не смогла сдержать слез и горько заплакала.

– Оказывается, у нас обеих тяжелая судьба, обе мы лишились батюшки и матушки. – Услышав историю Сюэи, Цзялянь растрогалась, так как сама прошла через подобное. По ее лицу покатились слезы, они капали в печь и испарялись в огне без следа.

Мэй Сюэи холодно смотрела, как она скорбно плачет, но не пыталась утешить ее. Они обе были женщинами совершенно одинокими и вынужденными бороться за выживание в этом дворце. Само существование каждой из них было угрозой для другой.

– Ну, полно тебе, сестренка Мужун. Ты пришла во Дворец Морозных Облаков поздней ночью, невзирая на сильный ветер, неужто хочешь попросить меня о чем-то? – Мэй Сюэи поправила прическу и спросила, как это бы сделала старшая сестра; в ее словах таился подвох.

– Сестрица мудра. Как у меня живот вырос, так я целыми днями ничего не делаю. И тут мне пришло в голову помолиться за его величество, попросить Будду благословить его. Поэтому я и решила попросить сестрицу, так искусно владеющую кистью, нарисовать для меня изображение Курукуллы. Сестрица, окажешь ли ты для меня такую честь? – охотно ответила Цзялянь, живо объяснив все в подробностях.

– Премного благодарна тебе, сестренка, что ты так высоко оценила мои навыки и не презираешь их за неуклюжесть. Есть ли у тебя какие-то пожелания относительно цветовой гаммы? – радостно ответила Мэй Сюэи, польщенная тем, что ее работы были оценены по достоинству.

– Хм, пускай будет красный, – склонив голову набок и немного подумав, ответила Цзялянь.

– Красный? Ярко-красный, алый, розовый, бордовый, малиновый, цвет красного апельсина или персиковый? Какой оттенок красного тебе по душе?

Сюэи без запинки перечислила множество разнообразных оттенков красного, сердце ее сжималось от страха. Больше всего в жизни она боялась красного цвета, особенно кроваво-красного.

– Мне нравится такой оттенок, который подчеркивает мужественность и твердость. Сестрица, что это за цвет, как ты считаешь? – Глаза Цзялянь были чистыми, а выражение лица решительным.

У Мэй Сюэи упало сердце. А эта девчонка и впрямь обладает недюжей внутренней силой, она стойкая и умеет скрывать свои истинные чувства. Едва ли Мэй Сюэи могла с ней соперничать.

– Думаю, подойдет цвет киновари, картину я напишу на доске, обтянутой шелком. Сестрица, когда тебе нужна готовая работа? – Она притворилась невероятно заинтересованной и продолжила себя вести как ни в чем не бывало.

Если бы можно было выбирать, то она желала только одного: быть обычной художницей в Шитоучэне, заботиться о названом отце, любить друг друга и состариться вместе.

– Хм, тут я не смею настаивать. Рисуй, когда тебе будет удобно, а как закончишь, я пришлю служанку забрать картину. Благодарю за труды! – Цзялянь ласково и простодушно улыбнулась, достала из рукава обитую пурпурным сатином шкатулку для украшений и передала Мэй Сюэи.

– Ну зачем же ты так, будто мы чужие? – Та не смела принять подарок, но противиться решительности Цзялянь было невозможно.

Неохотно она все же взяла шкатулку и открыла. Изнутри та была отделана качественным шелком, на котором лежали изящные серьги тонкой работы из зеленого нефрита, нанизанного на длинные золотые нити. Мэй Сюэи влюбилась в эти безделушки и про себя восхитилась: а эту девчонку Мужун и впрямь нельзя недооценивать.

Хуаньпэй и Фэнъи принесли сваренный в талой воде бурый сахар, от отвара валил густой пар. Протянув руку, Сюэи взяла одну пиалу и передала ее Цзялянь. Та лишь слегка пригубила напиток, отдала пиалу Амань и поднялась, откланиваясь.

– Сестрица Мэй, нам уже пора. Благодарю тебя за труды!

– Ну что ты! Будь осторожна по пути домой. Как я закончу картину, сразу же пришлю людей уведомить тебя. – Ночь стояла глубокая, а потому Сюэи не стала уговаривать Цзялянь задержаться подольше.

Хуаньпэй открыла дверь, в комнату ворвался сильный ветер, зашелестел одеждой присутствующих, вздымая волны на ткани.

– Какой ветер сильный! Может, останешься на ночь? – Ласковой улыбкой Сюэи разрешила неловкую ситуацию.

– Такой поздней ночью гости только утомят вас, – проворно отреагировала служанка Амань.

Мэй Сюэи согласно кивнула головой. У незаурядных господ и слуги необычные.

С радостным смехом и шутками гости распрощались. Дождавшись, пока Мужун Цзялянь и ее две служанки уйдут, Мэй Сюэи снова заняла свое место у печи и, грея руки, сказала:

– Хуаньпэй, вскипяти кувшин «Сладкого зеленого источника» и подогрей баранины. Воспользуемся этой ветреной ночью, одолженными угощениями и подаренным названым батюшкой крепким вином и попируем вдвоем на славу!

– Вот славно! У моей госпожи редко бывает настроение пировать, так что я с радостью присоединюсь к вам.

Хуаньпэй радостно достала кувшин с вином, растопила печь и поставила кипятить воду – Дворец Морозных Облаков слишком долго был в тишине, необходимо веселое застолье, способное пробудить его.

Когда со свечей срезали нагар, они засияли с новой силой, и освещенные их пламенем госпожа и служанка уселись друг напротив друга. После третьей чарки Мэй Сюэи опьянела, ее лицо порозовело, а внутри стал подниматься жар. Она скинула расшитые туфельки и шелковые чулки, взяла со стола складной веер, украшенный самоцветами, и пустилась в пляс, кружась по комнате. Хуаньпэй застучала палочками по фарфоровой пиале, подбадривая госпожу.

– Талантливый человек, выпив один доу вина, может написать сотню стихотворений, а у меня вдохновение после трех чарок появилось!

Шатаясь, Сюэи танцевала на гладком полу, читая стихотворение, родившееся у нее под влиянием вина:

В ожиданье чудной ночи не могу сомкнуть глаза,

Что за радость ждет меня, что несет мне из-за гор

Налетевший теплый ветер?

Он раскачивает шторы,

Он колышит жемчуга, что свисают с потолка,

А они о стены бьются.

В свете месяца в покоях все никак мне не уснуть,

Вновь и вновь я слышу голос,

Вновь и вновь велит он мне

Ждать, пока не наберутся силы жизненной цветы,

Что еще не распустились.

Но, увы,

Возвращенья не дождавшись,

Пышно сад весной зацвел.

Закончив декламацию, Мэй Сюэи развернула на столе тонкий шелк для каллиграфии цвета зеленых бобов и, стремительно размахивая кистью, в едином порыве закончила работу. Отбросив кисть, она пошла мыть руки и громко спросила:

– Хуаньпэй, как ты оцениваешь пусамань[98], что я написала?

– Превосходно, госпожа! А еще что за радость приближается? – заплетающимся языком спросила Хуаньпэй. Она тоже порозовела от вина, а из уголка ее рта тянулась струйка слюны.

– Глупая, откуда тут радости взяться?

Мэй Сюэи внезапно остановилась и запрокинула голову – ее глаза были полны слез. Простояв так в оцепенении какое-то время, она ничком рухнула на стол и скорбно взвыла. Сюэи никогда прежде не теряла самообладания при Хуаньпэй, но, выпив на пустой желудок, она сильно опьянела, а потому сознание ее помутилось. Под воздействием алкоголя она принялась обвинять названого отца, упрекать, что его план неудачен, что незачем было отправлять ее во дворец. Он же знал, что она обладает благородным и независимым характером, а значит, не сможет заискивать перед его величеством и угождать ему. Будто названому отцу самому жена не нужна! Осознав свою ошибку, он решил попытаться исправить ситуацию и отправил во дворец Цинь Хуа, сказал, что нужно лишь дождаться, когда та станет императрицей, а уж тогда он будет ходатайствовать о том, чтобы его величество отпустил ее из дворца и позволил вернуться в Шитоучэн, чтобы ухаживать за престарелым родителем. Тогда-то они и заживут счастливо.

«Отец, сколько же мне еще ждать?» – горестно воскликнула она про себя, сохраняя последние остатки трезвости. Боль от любовной связи с названым отцом она могла лишь глотать, смешав со слезами, это был секрет, который никто не должен был знать.

Человеческая жизнь полна страданий и отнюдь не коротка, есть ли хоть какая-то надежда? Если бы не истинная любовь, связывавшая ее с названым отцом, если бы не мечты о счастливой совместной жизни, она бы не выдержала тех мук, что приносили ей тишина и запустение Дворца Морозных Облаков. От этих мыслей ее голова раскалывалась от боли, сердце обливалось кровью и ее начинало мутить. Все, чего она хотела, – это напиться до бесчувствия, повернуть время вспять, никогда не взрослеть и вместе с названым отцом управлять Шитоучэном.

Тут она увидела его. Весь покрытый инеем, могучий и пышущий здоровьем, Юйчи Гун подошел к ней с распростертыми объятиями:

– Сюэи, как долго ты ждала, это все моя вина.

Она кинулась ему на руки, крепко обняла, не желая отпускать.

– Пообещай мне, что больше не оставишь меня.

– Обещаю, Сюэи, я никогда не брошу тебя. – Горячие поцелуи Юйчи Гуна подобно каплям дождя обрушились на ее глаза, губы, лоб, а она радостно отвечала на них.

– Пообещай мне, названый батюшка, что ты не покинешь меня, никогда не оставишь одну, – снова и снова жалобно просила Сюэи.

– Госпожа Мэй, проснитесь! Госпожа Цинь пришла проведать вас.

Голос Хуаньпэй разбудил Сюэи. Открыв глаза, она обнаружила, что изо всех сил сжимает расшитую подушку, и тут же быстро отбросила ее. Цинь Хуа сидела напротив нее с пораженным видом, наверняка услышала, что она говорила во сне. От стыда Мэй Сюэи бросило в жар, и она поспешно поднялась, стараясь прикрыть свой позор.

– Сестренка, в котором часу ты пришла? Отчего же не предупредила? А я так некстати напилась, выставила себя на посмешище.

– Главнокомандующий Юйчи Гун прислал во дворец ледяных горных козлов. Я думала еще прошлой ночью прийти и вместе поужинать, излить нашу тоску по дому. Однако его величество настоял, чтобы я составила ему компанию, он отпустил меня только на рассвете, и я сразу направилась к вам, – обиженно пожаловалась Цинь Хуа.

От ее слов у Мэй Сюэи на душе кошки заскребли. С чего Цинь Хуа красуется перед ней, кичится тем, что император благоволит ей?

– Благодарю сестренку за заботу. Не передал ли названый батюшка какой-нибудь весточки? – спросила Мэй Сюэи.

Встав на ноги, она тут же укуталась в накидку из черного лисьего меха. Хуаньпэй поднесла медный таз с горячей водой, Сюэи прополоскала рот с солью и протерла лицо теплым полотенцем, а затем вернулась на свое место.

– Ты и так все знаешь: все так же торопит меня поскорее…

Цинь Хуа осмотрелась по сторонам и взмахом руки приказала своей служанке Моюй отойти подальше. Только после этого она придвинулась к Мэй Сюэи и прошептала ей на ухо:

– …стать императрицей.

Мэй Сюэи почувствовала запах ее тела: какой-то удивительный аромат смешивался с запахом, который появляется после ночи с мужчиной. Не удержавшись, она представила себе Цинь Хуа и государя, не способных оторваться друг от друга во время любовных утех, и тут же ощутила, как внутри вздымается волна сильнейшей неприязни. То были ревность и отвращение.

– Названый батюшка слишком нетерпелив и строит немыслимые фантазии, неужели он думает, что это так легко? Ты только вошла во дворец, еще не закрепилась здесь, не понесла от его величества, на каком основании ты должна стать императрицей? – презрительно фыркнула Сюэи.

Затем она открыла шкатулку с косметикой, вынула оттуда шарик румян размером с горошину и принялась растирать его в ладони.

– Сестрица, что это с тобой? Твой названый батюшка также передал, что после того, как я стану императрицей, он обратится к его величеству с просьбой позволить тебе вернуться в Шитоучэн. – Белая кожа Цинь Хуа почти просвечивала, в ее лисьих глазах сверкали похожие огоньки ревности.

Неужели Цинь Хуа догадалась о ее тайной любви с названым отцом? Мэй Сюэи не смела и думать об этом. Она отвернулась и переменила тему:

– Хозяйка Башни Радостных Голосов беременна. Императрицей становится та, кто дарит государю детей, а у тебя ничего нет. На одном лишь обожании его величества далеко не уедешь.

– Сестрица, к чему превозносить успехи других и падать духом? Забеременеть еще не значит родить, нужно еще полгода. Неужели, объединив твои таланты и мою сноровку, мы не сможем ее обойти? Ни за что не поверю! – Глаза Цинь Хуа источали пугающий блеск коварного замысла.

Вот уж действительно – глупцы ничего не боятся, непуганая она, вот и говорит что попало.

– Сестрица, неужто ты забыла о Цин Няоло? – Цинь Хуа, боясь, как бы Мэй Сюэи не струсила в решающую минуту, решила напомнить ей о прошлом.

Как она могла забыть печальный финал Цин Няоло? Они ведь вдвоем разыграли этот спектакль.

– Ее сослали в Ледяной дворец, и теперь ей уж никогда не вернуть то, чего она лишилась, – злорадно улыбнулась Цинь Хуа, прикрыв рот рукой.

Мэй Сюэи так и не привыкла к ее распущенному и подлому поведению. Хриплым голосом она предостерегла ее:

– Цин Няоло погубило то, что она слишком верила в силу чувств его величества к ней, недооценила своих врагов и была чересчур дерзкой. Она осмелилась втянуть бывшего любовника в свои замыслы и открыто бросила вызов государю, и то и другое – тягчайшее преступление, караемое смертью!

– Верно, привязанность государя переменчива, а его жизнь неприкосновенна. – Цинь Хуа все поняла, улыбка сошла с ее лица, она не смела торопить Сюэи.

– Сестрица, подсоби мне, когда я стану императрицей, то не забуду тебя. – Повернувшись к ней лицом, Цинь Хуа прибегла к старым уловкам – схватила Сюэи за руку и взмолилась, раскачивая ее.

– Как же ты собираешься отблагодарить меня? – решила уколоть ее Мэй Сюэи. Как ни крути, сначала надо немного пошутить, чтобы успокоить ее и отвлечь внимание.

– Я отпущу тебя в Шитоучэн, награжу в придачу дорогими подарками и устрою вам с главнокомандующим пышную свадьбу! – У самодовольной Цинь Хуа язык был и впрямь без костей.

– Вздор!

Улыбающееся лицо Мэй Сюэи резко ожесточилось, в припадке гнева ее взгляд заледенел. Она размахнулась и, со всей силы отвесив Цинь Хуа пощечину, завопила, скрежеща зубами:

– Ты и вправду полная дура, и от этой дури тебя ничем не вылечить! Мы в императорском дворце, а я как-никак супруга его величества, его женщина, а главнокомандующий – слуга государя. Ты что же, хочешь своей болтовней обречь на гибель меня и главнокомандующего?

– Сестрица, умерь свой гнев, я вовсе не это имела в виду! Я признаю свою ошибку и более не посмею ее совершить! – Совершенно растерявшаяся Цинь Хуа опустилась на колени и, дрожа от страха и держась за опухшую щеку, взмолилась о прощении.

Глядя на эту красивую и молодую, но глупую и жалкую девушку, Мэй Сюэи пришлось признать – ее названый отец вновь совершил ошибку. Его радужные надежды, что, войдя во дворец, Цинь Хуа станет ее верной помощницей, так же бесплодны, как если бы он мечтал сам стать императрицей – этот план тоже обречен на провал. Цинь Хуа обладает миловидным личиком да владеет разными трюками, соблазняющими мужчин, но разве этого достаточно, чтобы стать императрицей? Она не обладает ни исключительной изобретательностью, ни надежными приемами, ни смелым сердцем. Неужели она думает, что быть императрицей легко? Получив нефритовую печать, женщина становится кем-то большим, чем просто супругой государя.

Мэй Сюэи сдерживала себя изо всех сил. Будь на то ее воля, она бы тут же собственными руками задушила Цинь Хуа! Однако так было поступить нельзя. Она помогла Цинь Хуа встать, приняла доброжелательное и мягкое выражение лица и дала девушке успокоительную пилюлю:

– Ну, будет, сестренка. Я вспылила и в порыве гнева распустила руки, не принимай близко к сердцу. Ты для меня как родная, если я тебе не помогу, то кому же?

– Спасибо, сестрица, я больше не буду говорить что попало. Ты должна сдержать свое слово и помочь мне. – Потирая разболевшуюся щеку, Цинь Хуа покорно слушала Сюэи.

– Это моя обязанность как старшей сестры, а такой долг священен! Но я прошу тебя быть терпеливой, мне нужно время, чтобы как следует все спланировать, – торжественно поклялась та.

– Какая же у меня чудесная сестрица! – рассмеялась Цинь Хуа сквозь слезы.

– Вот и договорились, сестренка. – Следом за ней Мэй Сюэи приняла загадочный и надменный вид.

Глава 33

Юйвэнь Сюн: битва Бога войны

Победа рождает славу.

Зимний ветер, дувший вдоль дороги на гору Дахэйшань, был похож на острый меч – он пронзал людей насквозь, причиняя сильную боль. Скрывая лицо за черной повязкой, Юйвэнь Сюн в одиночку скакал к пику Дахэйшань, подстегивая коня. На расстоянии в один чжан[99] за его спиной, поднимая клубы пыли, несся преследовавший его младший брат Юйвэнь Кай и его свита. Они отставали, потому что ни один конь не мог сравниться с его буланым скакуном в скорости.

Северный ветер дул стремительно, сбивая с ног. Они проскакали уже час, широкая дорога сменилась узкой тропинкой, посыпанной мелкими камнями. Краем глаза Юйвэнь Сюн заметил, что окрас у леса из масличных сосен совсем не такой сочный, как летом, – деревья стояли пепельно-зеленые, это означало наступление жестоких морозов.

Конь под ним остановился и принялся кружиться на месте, не решаясь вступить в горный лес. Юйвэнь Сюн натянул вожжи, спрыгнул с коня на землю и сорвал с лица повязку, открыв волевое лицо и глаза, не сомкнувшиеся ни разу за всю ночь. Ловко перебирая руками и ногами, он вскарабкался на возвышавшуюся у дороги черную каменную глыбу и, обдуваемый со всех сторон ветром, пристально вгляделся в далекие горные вершины. Ветер свистел в ушах, с шипение вздувал его военную форму, царапал лицо до онемения. Юйвэнь Сюн развел руки в стороны, плотно зажмурил глаза, словно намереваясь помериться силами с ветром, и завопил, как раненый зверь:

– А-а-а! А-а-а!

В одну ночь он обрел славный титул Бога войны, которого всем сердцем желали все без исключения воины Поднебесной. Это вознесло его на пик блаженства, он намеревался безудержно отпраздновать, хвастаясь своим достижением направо и налево. В ту же ночь он потерял Мужун Цзялянь, девушку, которую любил всей душой, а потому оказался ввергнут в бездну горя и отчаяния и хотел лишь залить свою муку вином.

Если бы она не вошла во дворец и не стала супругой его величества, он бы жизнью своей поклялся, что отвоюет ее и сделает своей женой! Он успешно получил венок Бога войны и неожиданно обрел невесту: Чжэн Цецзун, преклонив колени, попросил его величество благословить брак его дочери, поэтому Юйвэнь Сюн не мог противиться. Утраченного не воротишь, а то, что приобретено, теперь его по праву, пусть это и не то, чего он изначально желал.

Поместье Юйвэнь было празднично разукрашено, в честь его свадьбы был организован торжественный пир. В самый разгар веселья Юйвэнь Сюн словно пришел в себя, впал в уныние и раздражительность, а затем, не найдя другого выхода, вскочил в седло и ускакал из города. Преследовавший его Юйвэнь Кай наверняка получил наказ от матушки догнать его. Неужели она боится, что он разорвет помолвку? Стоя навытяжку, обдуваемый суровым ветром, Юйвэнь Сюн почувствовал, что его тело окоченело, как древнее изваяние. Оклик Юйвэнь Кая вернул его в реальность:

– Братец, спускайся и вернемся домой! Ветер сильный, смотри не отморозь себе что-нибудь!

– Верно, Богу войны сегодня предстоит стать женихом! – Громогласные крики свиты были полны доброжелательных шуток.

Юйвэнь Сюн неохотно повернул голову и коснулся морщинки, возникшей между бровями Юйвэнь Кая от постоянных тревог.

– Братец Кай, что ж ты грустишь? Ведь не твоя же свадьба! – со смехом повинился Юйвэнь Сюн.

– Твоя матушка переживает за тебя! Она боится, что ты воспринял все близко к сердцу и намерен покончить с собой, – расхохотался Юйвэнь Кай.

Схватив брата за руку, он стянул его на землю и, не дав ему возможности прочно встать на ноги, ударил его кулаком в грудь:

– Старший брат, ты теперь Бог войны, как ты можешь что-либо воспринимать близко к сердцу? Тебя просто накрыла беспричинная тревога перед радостным событием. Это у всех мужчин случается, когда их свободная холостяцкая жизнь должна вот-вот закончиться. Пойдем! Позовем Цяньмина и Цуй Вэньтина и напьемся вместе!

Юйвэнь Сюн сжал рукоятку меча. Желание выпить поднялось с удвоенной силой, ему внезапно захотелось гульнуть на широкую ногу.

Он отдал приказ, и вся свита, повинуясь его распоряжениям, развернула коней и браво выстроилась ровными рядами, словно готовясь ринуться в бой. Только они были готовы выступить, как заметили конный отряд, несущийся с боевым кличем вниз по каменистой горной тропке.

– Братец, что там такое? Поди взгляни! – Юйвэнь Сюн кивком головы приказал брату отправиться разведать обстановку.

Хотя у Юйвэнь Кая не было боевого опыта, он был не робкого десятка. Подстегнув коня, он поскакал вперед и вскоре вернулся с докладом:

– Братец, это люди служителя канцелярии Цуя. Они недавно закончили охотиться и теперь спускаются с горы.

– Ох, эта Дахэйшань медом, что ли, намазана? Мир и впрямь тесен.

Юйвэнь Сюн вспомнил служителя канцелярии Цуя и его подчиненного Хэ Циньху. Они были совершенно не согласны с тем, что славный титул Бога войны достался ему, да и он тоже старался не приближаться к ним, хотя и относился с уважением.

Не дождавшись отклика Юйвэнь Сюна, Хэ Циньху пришпорил коня и, приблизившись к нему, поприветствовал легким поклоном, обхватив кулак рукой. Они коротко посмотрели в глаза друг другу и тотчас отвели взгляд. Цуй Вэньтин, ехавший подле отца, тоже выступил вперед.

– Братец Кай, похоже, сегодня не получится выпить, – повернувшись к Юйвэнь Каю, Юйвэнь Сюн рассмеялся, притворившись спокойным.

Он дерзко подъехал к Цуй Жусу и поприветствовал его поклоном. Этот человек был врагом, убийцей его отца, но он же был благодетелем, спасшим его собственную жизнь, а еще он служил в придворной канцелярии. Месть рано или поздно свершится, но сейчас ему необходимо быть как можно почтительнее.

– Служитель канцелярии Цуй, ветер так дует, что все небо от облаков очистил, все звери на Дахэйшани попрятались по пещерам. Неужели тут еще есть добыча? – спрыгнув с коня и не глядя на утомленного Цуй Жусу, спросил Юйвэнь Сюн, произнеся первое, что пришло на ум.

– Молодой господин Юйвэнь не прав. Господин Хэ сумел поймать дикого волка и теперь намерен приручить его, чтобы использовать в армии. Он уже и имя выбрал – Бог войны! – громким голосом ответил рослый мужчина, стоявший подле Хэ Циньху.

Его слова были открытым оскорблением, смотрел он нагло. Договорив, он отодвинулся в сторону, и несколько десятков солдат вынесли огромного дикого волка, крепко обвязанного веревками, как цзунцзы[100]. Глаза зверя источали холодный пугающий блеск, белоснежные клыки с грозным рыком грызли веревки – волк сопротивлялся изо всех сил.

– Дикого зверя назвали Богом войны! Да разве не порочите вы этим титул Бога войны моего господина? – Подчиненный Юйвэнь Сюна, молодой солдат Шангуань Сяо, с криком рванулся вперед, защищая честь господина, вся свита плотно выстроилась за его спиной.

Флаги двух родов, хлопая, метались в порывах ветра, два отряда стояли друг напротив друга, готовые по первому зову ринуться в яростный бой.

– Это никуда не годится! Титул Бога войны присуждается тому, кто побеждает в ожесточенном сражении среди лучших из лучших, а не достается просто даром!

Юйвэнь Сюн вскипел от гнева, услышав пренебрежительные задиристые слова противника.

Схватив меч Бога войны, он воздел его к небу и сурово крикнул:

– Наглость! Как смеете вы не подчиняться воле его величества?

– Молодой господин Юйвэнь, в чем же мы противимся воле государя? Вы бы лучше спустились с коня и разрешили спор в сражении, а иначе, боюсь, даже меч Бога войны, висящий у вас на поясе, не подарит вам безмятежного сна, – мрачно предложил Цуй Жусу.

– Хотите разрешить спор в сражении, ну так будь по-вашему. Я покажу тебе, подлец, что титул Бога войны не пустой звук! – Юйвэнь Сюн был готов ринуться в бой.

Ничего удивительного, что он пребывал в тоске – бесенок внутри него жаждал крови.

Юйвэнь Сюн вытащил меч из ножен. Обдуваемый ледяным ветром, драгоценный меч Бога войны издал грозный свист. Отбросив ножны Юйвэнь Каю, Юйвэнь Сюн вскинул голову, одним махом поднял меч и шаг за шагом стал приближаться к Хэ Циньху. Первым делом он хотел бросить вызов этому дерзкому воину – когда он победит предводителя, разве кто-то сможет против него сказать? Хэ Циньху попятился, нарочно уклоняясь от противника, а затем повернулся к Цуй Жусу и попросил помощи:

– Молодой господин Юйвэнь, прошу, подождите. Служитель канцелярии Цуй, ваш слуга настоятельно просит вас позволить моим десяти воинам сойтись с молодым господином Юйвэнем в рукопашном бою. Я был в подчинении у его покойного отца, а потому не хочу сражаться с его потомком, не хочу навлечь на себя его ненависть.

Услышав слова Хэ Циньху, Юйвэнь Сюн удивился – неужели тот еще помнит прошлую милость отца? О десяти воинах он не беспокоился. Так тоже сойдет, это просто способ им обоим выйти из неловкого положения.

– Что вы на это скажете, молодой господин Юйвэнь? – склонив голову, спросил Цуй Жусу, желая получить его согласие.

– Один против десяти? Братец, может, лучше приказать Шангуань Сяо выбрать пятерых воинов и вступить в бой первыми?

Юйвэнь Сюн понимал беспокойство Юйвэнь Кая, старавшегося защитить его. Он два дня не спал и несколько дней ничего не ел.

– Младший господин Юйвэнь, видимо, не разбирается в том, о чем говорит. Драгоценный меч Бога войны требует свежей крови воина, только так в нем копятся чудесные силы и он дарует владельцу непобедимую мощь! – сидевший на коне Хэ Циньху властным голосом возразил Юйвэнь Каю.

– Братец Кай, оставь пустую болтовню! Мне покровительствует наш отец. Титул Бога войны обязательно останется в роду Юйвэнь! – в негодовании крикнул Юйвэнь Сюн.

Бой за славный титул обязательно нужно принять и обязательно одержать в нем победу. Слава достается лишь победителю!

– В таком случае настоятельно прошу служителя канцелярии Цуя выступить судьей, а всех присутствующих воинов – засвидетельствовать явление Бога войны! – Юйвэнь Кай опустился на одно колено перед конем Цуй Жусу.

К бою, затрагивавшему честь и репутацию рода Юйвэнь, следовало отнестись с чрезвычайной осторожностью, Юйвэнь Сюн был признателен брату. Грозный вид Цуй Жусу сменился на милостивую улыбку, он кивнул Юйвэнь Каю в знак согласия.

– Отец, прошу вас рассудить по справедливости! – Цуй Вэньтин тоже спустился с коня и преклонил колено рядом с Юйвэнь Каем перед Цуй Жусу.

Юйвэнь Сюн встретился взглядом с Цуй Вэньтином, последний примирительно улыбнулся.

– Хорошо. Воины, слушайте мой приказ! Юйвэнь Сюн сразится с десятью из вас. Жизнь и смерть определяются волей Неба, а потому гибель нужно принять без сожалений. Тот, кто сумеет поразить всех соперников, получит титул Бога войны! – задрав голову и грозным взором оглядев несколько сотен солдат обеих сторон, объявил Цуй Жусу.

Оба отряда отступили на шаг назад, освобождая место для битвы. Юйвэнь Сюн встал в центре, окруженный десятью воинами Хэ Циньху. Тот специально обучал их, это были лучшие из его солдат. Все десять были сиротами, которых он взял на воспитание. Сначала он обучил их владению всеми восемнадцатью видами холодного оружия: копьем и кистенем, луком, арбалетом и пищалью, бичом и цепью, двойным мечом и обычным, булавой, секирой и алебардой, клевцом и трезубцем, щитом и дубинкой, пикой и вилами, а затем тренировал их сражаться длинным мечом, помог выработать собственные методы ведения боя.

Увидав сверкание мечей со всех сторон, Юйвэнь Сюн только холодно усмехнулся: да пусть хоть сотня воинов выйдет против него, все они лишь кровавая пища для чудесного меча. Он расправил плечи, собираясь с силами, сосредоточился и прицелился – промахиваться нельзя. Один удар – и фигура слева рухнула наземь, первая победа за ним! До него донеслись одобрительные крики. Довольный, он нанес еще один удар, услышав, как меч разрезает плоть. Наклонив голову, Юйвэнь Сюн увернулся от ножа, острие скользнуло по золотой сережке, высекая искры и издавая резкий свист удара металла о металл.

Пронесло! Юйвэнь Сюн незаметно вздохнул. Собрав все силы и весь свой боевой дух, он направил их в лезвие, пронзавшее людские тела. Стиснув зубы, он передал весь свой гнев, всю свою обиду мечу – смерть им, смерть, смерть! Смерть без пощады!

Зарубив шестерых, Юйвэнь Сюн и сам пострадал немало. На спине, животе и плечах зияли глубокие раны, окрашивая его одежду в красный. Почувствовав ноющую боль в правой руке, он быстро перекинул меч в левую, надеясь поскорее все закончить. В спешке он отвлекся, и – ох! – кто-то пронзил его левую ногу. От боли он закричал:

– Братец Кай!

Юйвэнь Кай все понял. Он быстро кинул брату ножны меча, тот поймал их и, как костылем, подпер ими левую ногу. Юйвэнь Сюн больше не мог двигаться, ему оставалось лишь крепко обороняться на месте. До него донеслись истошные вопли двух голосов. Отлично, осталось всего двое!

Юйвэнь Сюн молча перевел дыхание. Нога была рассечена до кости, свежая кровь капля за каплей сочилась на землю, хорошо еще, что ножны есть. Тут он услышал грозный рев двух голосов: два оставшихся в живых воина вместе занесли алебарду на длинной рукояти и замахнулись на его шею! Втянув голову, он отскочил в сторону. Шея уцелела, но лезвие перерубило его правую руку.

– Братец, берегись! – раздался душераздирающий плач Юйвэнь Кая.

Юйвэнь Сюн с истошным воплем отпрыгнул в сторону, кровь из раны била фонтаном. Юйвэнь Кай издал пронзительный крик – он вскочил, чтобы схватить отрубленную конечность, но не успел – ветер унес ее прямо в пасть дикому волку. Голодный зверь вцепился в нее клыками и проглотил. По толпе солдат пронесся вопль ужаса.

Превозмогая боль, Юйвэнь Сюн продолжил бой: он не мог проиграть! Собрав оставшиеся силы и воспользовавшись суматохой, он один за другим нанес два удара, пронзив сердца оставшихся воинов. Алая кровь шелковыми лентами потекла на землю, следом за ней рухнул и Юйвэнь Сюн.

– Старший брат!

– Братец Юйвэнь!

Юйвэнь Кай и Цуй Вэньтин одновременно подбежали к нему. Один обнял его, а другой наложил на место отрубленной руки целебную мазь.

– Могучий Бог войны! – раздались со всех сторон громогласные крики солдат Хэ Циньху, следом за ним опустившихся на колени.

– Наконец-то я стал Богом войны! – слабо улыбаясь самому себе, произнес Юйвэнь Сюн.

Скупая слеза побежала по щеке – за титул Бога войны ему пришлось заплатить своей рукой! Цуй Вэньтин крепко перевязал рану плотной тканью и, преклонив одно колено, горестно произнес:

– Братец Юйвэнь, впредь ты будешь Одноруким богом войны.

– Брат! Ты слишком дорого заплатил за этот титул, – заливаясь горючими слезами, обнял его обычно не проявляющий эмоций Юйвэнь Кай.

– Братец Кай, не плачь, сейчас нужно радоваться! – стиснув зубы, утешал брата Юйвэнь Сюн.

– Вы стали Богом войны, а потому вполне естественно лишились одной руки. Это означает, что вы можете служить только одной стороне конфликта, – прозорливо сказал подошедший к ним Цуй Жусу.

Подняв с земли чудесный меч, он вгляделся в выгравированные на клинке силуэты дракона и тигра.

– Но почему же отец не лишился руки? – прискорбно спросил Юйвэнь Кай.

– У каждого Бога войны свое предназначение и своя судьба. Твоему старшему брату было суждено стать Одноруким Богом войны. Будь спокоен, если человеку суждено получить этот титул, то с одной он рукой или с двумя – на его боевые способности это никак не повлияет! – терпеливо объяснил Цуй Жусу, похлопывая Юйвэнь Кая по плечу.

– Юйвэнь Сюн! Встаньте и принесите клятву. С этого момента вы будете заслуженно носить титул непобедимого Бога войны! – склонившись, Цуй Жусу отдал приказ Юйвэнь Сюну, лежавшему в объятиях брата.

– Хорошо! Братец Кай, помоги мне подняться, – упрямо опираясь на единственную руку, Юйвэнь Сюн с силой перевернулся и встал перед Цуй Жусу, возвышаясь над ним на полголовы.

Хотя в лице у Юйвэнь Сюна не было и кровинки, но, пройдя кровавое посвящение боем, он стал неоспоримым Богом войны.

– Служитель канцелярии Цуй! Позвольте мне закончить одно дельце, а после этого я принесу клятву. – Словно что-то вспомнив, Юйвэнь Сюн, прихрамывая, подошел к дикому волку.

Земля перед ним была залита кровью. Этот зверь проглотил его руку, оставив лишь несколько переломанных пальцев, разбросанных вокруг.

– Раз ты посмел съесть мою руку, я сдеру с тебя кожу, выпью твою кровь и съем твое мясо на закуску к вину! – скрежеща зубами, гневно рявкнул Юйвэнь Сюн.

Придя в неистовство, он начал изо всех сил рубить волка. Тот взвыл от боли и вначале еще пытался сопротивляться, но уже совсем скоро лишь беззвучно подрагивал. Кровь волка потекла бурным потоком, впитываясь в желтый песок. Только тогда Юйвэнь Сюн опустил руку, перевел дух и пошел прочь. Он увидел, как Хэ Циньху и его солдаты мечами копали землю, роя могилу для десяти павших товарищей. Он подошел к ним и, размахивая одной рукой, стал копать яму вместе с ними.

Опустившись на колени перед песчаным холмиком над могилой десяти воинов, Юйвэнь Сюн одной рукой высоко поднял чудесный меч, произнося перед Небесами торжественную клятву Бога войны:

– Блеск славы Бога войны снизошел на меня. Я, Юйвэнь Сюн, буду отныне и до самой смерти защищать ее. Клянусь своей честью, что буду охранять эту славу, я готов жить и умереть за нее. Клянусь своей судьбой, что буду защищать родину, я готов жить и умереть ради нее. Когда меч и я рядом, мы сливаемся в единое целое. Богу войны нет равных!

– Меч и человек едины, Богу войны равных нет! – в один голос воскликнули все присутствующие солдаты, казалось, что от их крика содрогнулись Небеса.

Кругом раздавались восторженные возгласы. Юйвэнь Сюн ощутил почет и бремя, даруемые чудесным мечом, почувствовал вкус могущества, которым наделила его слава Бога войны. Счастье окрылило его и унесло на седьмое небо. Да, именно так должны приветствовать настоящего героя.

Он бросил быстрый, но полный уважения взгляд на раздавленного печалью Хэ Циньху. Даже если он не может с этим смириться, но именно благодаря ему Юйвэнь Сюн смог пережить этот незабываемый момент славы, именно он помог ему заслуженно стать непобедимым Богом войны.

– Юйвэнь Сюн, Хэ Циньху, Цуй Вэньтин, Юйвэнь Кай, слушайте мой приказ! – не дав Юйвэнь Сюну окончательно потерять голову от величия титула Бога войны, Цуй Жусу запрыгнул на коня и громким голосом позвал четверых юношей.

Все четверо выстроились в ряд и опустились на колени, почтительно ожидая указаний.

– Что в нашем мире самое необъятное? – взмахнув плетью, строго спросил Цуй Жусу.

Ледяной ветер хлестал по его постаревшему лицу, но он твердо стоял на месте, не страшась холода, вызывая благоговение у всех собравшихся.

– Высокие горы, – первым ответил Юйвэнь Сюн, не понимая смысла этого внезапного вопроса.

– Небосвод, – немного подумав, сказал Цуй Вэньтин.

– Покрытые лесом снежные равнины, – прищурившись, ответил невпопад Хэ Циньху.

Не свои ли родные края он описывает? Юйвэнь Сюн рассмеялся про себя.

– А ты что скажешь? – с каменным лицом обратился Цуй Жусу к Юйвэнь Каю, хранившему молчание.

– Отвечаю служителю канцелярии, это человеческие сердца, – произнес Юйвэнь Кай после долгого раздумья.

– Ха-ха-ха! – от всей души рассмеялся Цуй Жусу, обратившись к небу.

Юйвэнь Сюн был в полном недоумении: что за спектакль тот разыгрывает?

– Высокие горы, небосвод, снежные равнины и людские сердца – коли у вас, молодежи, хватит смелости, все это будет принадлежать вам. У страны есть надежда! Вы четверо точно сможете сослужить нашему государству верную службу. Надеюсь, вы сплотитесь и будете единодушно оберегать своего государя и благополучие простого народа. Циньху, впредь ты будешь служить Цуй Вэньтину! Юйвэнь Сюн, из твоего младшего брата точно выйдет толк!

Слова Цуй Жусу заставили Юйвэнь Сюна напрячься – тот, очевидно, давал посмертные указания. Неужели он собирается добровольно покончить с собой, уступив свое место сыну?

– Циньху повинуется! – принял приказ Хэ Циньху, поклонившись.

– Служитель канцелярии полон сил и энергии, к чему эти прощальные речи?

«Братец Кай и впрямь глуп, чего он сует нос не в свое дело?» – про себя отругал брата Юйвэнь Сюн.

– В жизни важно уметь вовремя остановиться, только тогда получится хорошо начать и хорошо кончить, – слегка склонившись, ответил Юйвэнь Каю Цуй Жусу с подобающими старшему терпением и заботой.

Это пришлось не по душе стоявшему подле них Юйвэнь Сюну. Он никак не мог взять в голову, почему Цуй Жусу так добр к его младшему брату.

На горизонте показалась густая темная туча. Юйвэнь Сюн решил, что сейчас пойдет дождь, но, вопреки ожиданиям, увидел мчавшийся к ним во весь опор отряд.

– Должно быть, это старшая матушка приехала за тобой, чтобы вернуть на свадьбу, – улыбаясь во весь рот, Юйвэнь Кай подошел к Юйвэнь Сюну и ткнул пальцем в приближавшихся всадников.

– Это твоя матушка? – дрожащим голосом спросил Юйвэнь Кая Цуй Жусу.

– Нет, это старшая матушка и глава уезда Чжэн, они за старшим братом приехали, – повернувшись к нему, объяснил тот.

Юйвэнь Сюн снова увидел, как лицо Цуй Жусу накрыла неподъемная усталость, но не придал этому значения и вместе с младшим братом оседлал коней, чтобы встретить людей матушки. Цуй Жусу, возглавив свой отряд, отправился в столицу другой дорогой.

Чжэн Цецзун, увидав, что Юйвэнь Сюн лишился руки, не изменился в лице, сохраняя спокойствие и невозмутимость, приличествующие мужчине, но матушка Цуй Юйфан тут же яростно закричала от боли, чем очень смутила Юйвэнь Сюна. Он стал Богом войны, что с того, что он руки лишился?

– Я найду умельцев-ремесленников, которые сделают тебе золотую руку со встроенным тайным оружием, это только усилит твои боевые способности! – заключив Юйвэнь Сюна в объятия, прошептал ему в утешение Чжэн Цецзун.

– Благодарю за труды, дорогой тесть! – Юйвэнь Сюн был тронут.

Со стороны Чжэн Цецзун казался грубым воякой, но на деле под его толстой кожей скрывалось заботливое сердце, а не невежество и глупость, как считали многие.

Небеса были милостивы к Юйвэнь Сюну. Отец умер – вместо него появился умный и расчетливый тесть, он лишился любимой девушки – на смену ей пришла красавица-жена.

Погрузившись ночью в царство грез, он увидел самого себя, одетого в роскошные доспехи и приносящего торжественную клятву отныне зваться «Острие меча». Собравшиеся воины воздели к небу свои клинки, из их лезвий сложилась гора, которая затем замкнулась в кольцо. Он перелетел на его вершину, воины подняли всю конструкцию себе на плечи и прошествовали к трону, на котором восседал его батюшка.

– Сюн, хотя меч Бога войны обладает безграничным могуществом, но его ножны еще ценнее. Носи их всегда с собой, и тогда твоя кровь никогда не прольется. Ты ни в коем случае не можешь потерять эти ножны, – величественно приказал ему отец, сидевший на отлитом из чистого золота троне.

– Отец, клянусь именем всех богов, живущих на Небесах, никогда не расставаться с ножнами! – опустившись на колени, поклялся отцу Юйвэнь Сюн.

– Только смерть может разлучить тебя с ними! – подчеркнул Юйвэнь Цзэ. Он улыбнулся, но тон его оставался суровым.

– Верно, только смерть может разлучить нас, – повторил за отцом Юйвэнь Сюн.

Глава 34

Юйвэнь Чжоу: охота в садах Сюаньпу

Юйвэнь Чжоу был завсегдатаем столичных игорных домов, особенно часто он захаживал в «Золотой крючок». Здесь каждый день горели багровым пламенем бумажные фонари, устраивались петушиные бои и собачьи бега, а все желающие могли поиграть в шестерку[101] или цуцзюй[102]. Шум людских голосов никогда не замолкал, помещения были затянуты дымом. Обстановка была роскошная и изобиловала всеми удовольствиями, какие только можно было вообразить. Отдавшись праздности, посетители теряли счет времени.

Юйвэнь Чжоу не покидал «Золотой крючок» уже почти десять дней, играя в шестерку и делая исключительно крупные ставки. В шестерку играли двое, у каждого было по шесть фишек – отсюда и название. Победа или поражение полностью зависели от выпавшего на кости числа, выигрыш был случайностью. Каждый из игроков делал ход в соответствии с цветом выпавшей кости.

Юйвэнь Чжоу то выигрывал, то оказывался побежденным, порочный круг затянул его, и он никак не мог встать из-за стола. Если бы не тайный указ его величества, он бы проиграл все семейное состояние и был бы выгнан прочь охраной.

Сюэ Цыбэй днями и ночами сопровождал его во всех гулянках и сам уже валился с ног. Несмотря на молодость и энергичность, его глаза покраснели, а подавая кушанья, он шатался из стороны в сторону.

– Ты же еще мальчишка, так почему слабее меня? – увидав похожего на мертвеца Сюэ Цыбэя, насмешливо произнес Юйвэнь Чжоу.

Не успев договорить, он встал на ноги, и тут все перевернулось с ног на голову: фигуры людей начали двоиться в глазах, голова пошла кругом, и он ничком упал на стул.

Сюэ Цыбэй поспешно попытался поднять его. Победивший в этом туре противник был тучным и грузным толстяком, его налитые кровью глаза довольно улыбались. Он покопался в денежном мешке, полном золотых слитков, и, вытащив несколько золотых пластинок, рассмеялся в лицо Юйвэнь Чжоу:

– Господин Юйвэнь, да у вас, я погляжу, баланс инь и ян нарушился! Скорее идите в «Приют пьяных облаков» по соседству, подлечитесь[103]. Так и быть, я вам помогу – возьмите вот эти золотые пластинки и погуляйте на славу!

– Тьфу на тебя! Считай, что тебе просто повезло. Раз выиграл мой новенький лян[104] серебра, так тебе следовало бы побольше пластинок вывалить, чтобы вознаградить за труды девок из «Приюта пьяных облаков», а ты только эти крохи дал? Мелочный ты скряга! Не боишься быть осмеянным?

Юйвэнь Чжоу привык перешучиваться с другими игроками. Хоть на словах он и презирал их, но его руки ничего не гнушались – одним махом он сгреб золотые пластинки со стола, спрятал за пазуху и, опираясь на плечо Сюэ Цыбэя, вышел на улицу.

Его величество хотел вместе с ним отправиться на несколько дней на охоту, а потому Юйвэнь Чжоу было необходимо отдохнуть, иначе как он сможет вместе с ним скакать в погоне за добычей?

Вернувшись в поместье, Юйвэнь Чжоу ничком рухнул на кровать, не в силах пошевелиться, словно змея, скинувшая кожу. Откуда посреди зимы взяться дичи? Государь явно хочет наказать его! Ударив кулаком по постели, он громко крикнул:

– Сюэ Цыбэй, где тебя носит? Принеси мне вина, надо горло смочить да голову взбодрить!

– Ай-яй-яй, сановник, боюсь, вам сейчас нельзя вина. Полежите, отдохните, поешьте чего-нибудь сытного и собирайтесь во дворец – вам надо сопровождать императора на охоте, – услышав, что Юйвэнь Чжоу подал признаки жизни, Сюэ Цыбэй тут же подбежал к постели, чтобы помочь ему переодеться.

Разомлевший Юйвэнь Чжоу уселся на край кровати и, пошевелив носом, почуял аромат баранины.

– Откуда у нас баранина, да еще и такая свежая?

– Это козлятина – мясо ледяных горных козлов, присланное в подарок из Шитоучэна от главнокомандующего Юйчи Гуна, его величество пожаловал вам половину туши. Я слышал, что мясо этих козлов – любимое лакомство супруги Цинь и супруги Мэй, а потому главнокомандующий каждый год присылает его во дворец. – Сидя на полу, Сюэ Цыбэй помогал Юйвэнь Чжоу завязывать сапоги из оленьей кожи.

– А ты не знаешь, возьмет ли его величество на охоту супругу Цинь? – оживившись, спросил Юйвэнь Чжоу, потирая ладони и массируя щеки.

– Как можно! Это же мужская забава, – тоном, не принимающим возражений, отрезал Сюэ Цыбэй.

Он руководил служанками, расставлявшими на столе блюда с жаренной в масле козлятиной, ароматной томленой рыбой и только что вынутыми из печи лепешками.

– А давай побьемся об заклад? Я ставлю на то, что государь возьмет ее с собой.

Юйвэнь Чжоу полагал, что Юйвэнь Ху не сможет оставить Цинь Хуа одну во дворце. Будь он на его месте, тоже не дал бы такой обворожительной девушке и на полшага от себя отходить. Он закинул ногу на ногу, взял палочками кусок козлятины и немного откусил на пробу. И впрямь хорошо!

– Почтенный сановник, у меня нет денег, чтобы с вами пари держать. Ешьте поскорее! Да и к чему спорить? Через несколько часов мы уже узнаем ответ. – Сюэ Цыбэй неучтиво схватил лепешку и вцепился в нее зубами.

У него только одно было на уме – как бы желудок набить, а женская красота его ничуть не волновала. Юйвэнь Чжоу никак не мог привыкнуть к тому, что тот совсем не понимает наслаждения любовных утех.

Перед тем как отправиться во дворец, Юйвэнь Чжоу переоделся в охотничий наряд, накинул на плечи плащ, сшитый из тигровой шкуры и парчи, надел окаймленную нефритом шапку, повесил на пояс меч, а за спину – колчан с луком и стрелами. После целой ночи сна к нему вернулись его горделивость и элегантность. Полный энтузиазма, он верхом направился во дворец.

Перед дворцовыми воротами он и Сюэ Цыбэй слезли с коней, и Юйвэнь Чжоу в одиночку вошел в строго охраняемый императорский двор. По обеим сторонам от ворот возвышались, вытянувшись по струнке, грозные стражи с оружием в руках. На их лицах не было ни капли эмоций, атмосфера была напряженной, будто с минуты на минуту ожидалось нападение врага. Юйвэнь Чжоу впервые осознал угрозу, исходящую от императорской власти. В его голове пронеслись слова Дуань Чуньяна: «Кто угодно может стать императором!»

Мелькнувшая мысль была прервана евнухом, присланным Ло Шэньли. Следуя за ним, Юйвэнь Чжоу прошел ко Дворцу Долгой Осени, где остался дожидаться его величество.

В зимнюю пору платаны Дворца Долгой Осени стояли совсем голые. Юйвэнь Чжоу опустился на колени на ледяной и мрачной дворцовой лестнице, ветер залетал ему за шиворот, и от холода он задрожал. Со всех сторон к нему приближался шорох метелок служанок, подметавших землю. Юйвэнь Чжоу хотел переместиться, но опасался, что если он по своему желанию начнет разгуливать по дворцу, то это будет расценено как неуважение к императору. Куда же деваться от этой проклятой пыли? Пока он колебался, к нему быстрым шагом приблизилась служанка Моюй и, поприветствовав, пригласила пройти во дворец и подождать там. Юйвэнь Чжоу вздохнул с облегчением, предположив, что это была идея Цинь Хуа.

Однако, к его изумлению, только он вступил в благоухающий роскошью Дворец Долгой Осени, как до него долетел хищный хохот его величества Юйвэнь Ху:

– Братец! Моя супруга Цинь и впрямь заботится о тебе. Увидела, что ты стоишь на коленях за стенами дворца, взволновалась, что ты замерзнешь, и попросила меня позвать тебя войти. – Его величество сидел за столом напротив Цинь Хуа и завтракал.

– За какие такие заслуги ваш верный слуга удостоился заботы государя и государыни? Я крепко запомню императорскую милость и буду преданно служить вам. – Юйвэнь Чжо опустился на колени и поклонился, коснувшись лбом теплого, как весенняя земля, пола, намеренно изображая трепет и смущение неожиданной честью.

Пол во Дворце Долгой Осени был сделан из дорогого белого нефрита, добытого в горах Куньлунь. Зимой под нефритовые плиты заливали кипящую воду, чтобы пол был теплым, и поэтому не было необходимости топить печи для обогрева. Все настенные лампы во дворце были выполнены из золота, а бронзовые курильницы в виде фантастических животных источали приятный аромат. Диковинный пион сорта «Бирюза семейства Оу» даже холодными зимними днями давал здесь бутоны.

– Хватит стоять на коленях, садись за стол. Сегодня мы братья. – Государь милостиво позволил ему встать, освободив от необходимости стоять на коленях, пока ноги не онемеют.

Усевшись на пурпурную парчовую табуретку, расшитую узором из облаков, Юйвэнь Чжоу слушал, как император говорил ему о своей родственной привязанности. Он не мог не восхититься удивительной женской силе – как она крутила мужчиной, делившим с ней ложе!

– Ваше величество так заняты государственными делами, но все же находите время помнить о братских чувствах. Это большая честь для меня, – чистосердечно поблагодарил Юйвэнь Чжоу, не смея смотреть в глаза государю и супруге Цинь.

– Государь, глава канцелярии Гао Чэндао просит аудиенции, – доложил Ло Шэньли, взмахнув метелкой фучэнь.

– Ох, опять этот мерзкий старик! Наверняка хочет помешать мне отправиться на охоту. Отказываю в аудиенции! – недовольно запротестовал Юйвэнь Ху.

– Он стоит на коленях у стен Дворца Долгой Осени. Ваше величество, с учетом его верной службы следовало бы принять его. – Ло Шэньли всеми силами старался переубедить правителя.

– Ладно уж, все-таки придется послушать болтовню этого старого беса. Позови его скорее. – Юйвэнь Ху раздраженно поднялся из-за стола и чинно уселся в кресло, оправив полы одежды.

– Ваше величество, ваш покорный слуга Гао Чэндао на коленях просит ваше величество: берегите свое императорское здоровье, не предавайтесь бездумно удовольствиям! – одряхлевший Гао Чэндао опустился на колени, его седая борода скользнула до пола.

Увидев, как он строптив и как мало понимает устройство этого мира, Юйвэнь Чжоу про себя испугался за главу канцелярии.

– Я же на охоту собираюсь, какие же это бездумные удовольствия? Не кажется ли вам, что вы преувеличиваете? – грозно спросил Юйвэнь Ху, ковыряясь в зубах серебряной зубочисткой и вращая глазами.

– Ваше величество, в прежние времени советник Фань Цзэн убеждал основателя династии Хань императора Лю Бана, получившего храмовое имя Гао-цзу, что для захвата земель Гуаньчжун необходимо ограничить употребление вина и время, проводимое с супругой, только тогда его намерения могут осуществиться. Надеюсь, что ваше величество обдумает это. Распитие вина и охота – это всего лишь начало дороги к хаосу. Кроме того, здоровье его величества бесценно, а охота – дело опасное…

Не успел Гао Чэндао договорить, как Цинь Хуа перебила его заносчивым вопросом:

– Сановник Гао, что же это получается по вашим словам, его величеству не стоит ни есть, ни пить, ни род свой продолжать?

Юйвэнь Чжоу безразлично наблюдал за развернувшейся сценой со стороны, тактично не издавая ни звука.

– Обвинение госпожи Цинь серьезно, однако я вовсе не это имел в виду. Прошу государя принять это во внимание, – возмутился Гао Чэндао.

Юйвэнь Чжоу знал, что Гао Чэндао от природы прямодушен и честен. Его сегодняшний спор с Цинь Хуа непременно закончится его поражением, и, проиграв, он потеряет все.

– Ваше величество, – Цинь Хуа перегнулась через плечо Юйвэнь Ху.

Юйвэнь Чжоу, улучив момент, взглянул на нее и увидел, как эта лисица публично применяет свои обольстительные чары. Одетая в плотно прилегающее к телу платье, белокожая, совсем без косметики, с убранными в замысловатую прическу черными волосами, Цинь Хуа была похожа на величественную и решительную женщину-воительницу. Прижавшись к государю, она шептала что-то ему на ухо и смеялась. Ее чары были так сильны, что даже Юйвэнь Чжоу потерял хладнокровие.

– Сановник Гао, вы можете быть свободны. Я сам решу, как мне поступить.

Его величество был недоволен, что подданный считает его невежественным правителем и подрывает его императорский авторитет. Если бы на месте Гао Чэндао был кто-то другой, его голова уже давно слетела бы с плеч.

– Видимо, Гао Чэндао растратил свои знания, оставив только неуместные мысли, – пробормотал себе под нос Юйвэнь Чжоу.

– Ваше величество, у меня, как у вашего слуги, есть долг. Если вы продолжите упрямиться, ваш покорный слуга никуда не уйдет и будет на коленях стоять под стенами Дворца Долгой Осени! – отчетливо сказал Гао Чэндао.

Договорив, он тут же принялся отбивать земные поклоны. «Бум-бум-бум» – каждый удар его лба об пол отдавался эхом в сердцах всех присутствующих.

– Сановник Гао, встаньте и скажите все словами. Только когда государь мудр, а подчиненные преданы ему, народ Поднебесной может жить счастливо. – Юйвэнь Чжоу попытался насильно поднять Гао Чэндао с пола, однако тот не шелохнулся и ничего не сказал, продолжая упорствовать.

Все замерли.

Ло Шэньли, действуя сообразно обстановке, вместе с Чжуан Юньдуань принес парчовую скамью. Гао Чэндао отказался садиться, вынудив государя заговорить и отослать его:

– Принимая во внимание преклонные года сановника Гао и его верную службу, я жалую ему нефритовый пояс. Ло Шэньли, проводи его поскорее!

Горько заплакав, Гао Чэндао опустился на колени и поблагодарил государя за милость. Взяв под руку Цинь Хуа, Юйвэнь Ху переступил через него и вышел из красных ворот Дворца Долгой Осени, крепко прижимая к себе девушку. Юйвэнь Чжоу поспешил следом. И все-таки государь умен – простой наградой выгнал этого до невозможности упрямого старикана.

– Ваше величество, свита и охрана уже готовы. Предводитель телохранителей Юйвэнь Юньфэй ожидает вас за стенами дворца. Буду ждать вашего скорейшего возвращения, – Ло Шэньли поспешно подбежал и попрощался, опустившись на колени.

– Сановник, прошу вас позаботиться о безопасности его величества, – перед уходом Ло Шэньли повернул голову и отдал Юйвэнь Чжоу строгий наказ.

Тот кивнул, выражая согласие. Он был преисполнен уважения к старшему дворцовому евнуху и его непоколебимой преданности государю. Если прислуживавший ему Сюэ Цыбэй станет таким же сообразительным и верным, это будет замечательно.

– Ваше величество, мы поедем охотиться на Дахэйшань? – запросил указаний Юйвэнь Чжоу, приблизившись к императору.

Сюэ Цыбэй, ведя лошадь на поводу, молча следовал за ним.

– Нет, мы поедем не на Дахэйшань, а в небесные сады в горах Куньлунь, – в приподнятом настроении топнул ногой Юйвэнь Ху.

Сбежав от косного, упрямого старого слуги и почувствовав вкус полной свободы, он был как дикий зверь, которого выпустили из клетки.

– Так далеко поедем? – У Юйвэнь Чжоу возникло недоброе предчувствие.

До гор Куньлунь отсюда галопом как минимум три дня и три ночи пути, а если добавить охоту и обратную дорогу, то это же почти десять дней. Кому в голову пришла такая нелепая идея? Он раскаялся, что не прислушался к словам Гао Чэндао.

– Что такое? Не хочешь со мной ехать? – услышав нерешительность в голосе брата, сурово спросил Юйвэнь Ху, помрачнев.

– Что вы! Просто беспокоюсь, что моя лошадь не угонится за вашим прекрасным скакуном, – уклонился от ответа Юйвэнь Чжоу.

– Так и у тебя отличный жеребец! Не говори ерунды, мы срежем путь и доберемся дня за три. Супруга Цинь составит нам компанию. Если бы здоровье императрицы-матери не было таким слабым, то и она бы к нам присоединилась! Сбежать на время от множества дворцовых дел нелегко, так что нужно как следует развлечься!

Юйвэнь Ху вскочил на лошадь. Цинь Хуа и Моюй, укрыв лица вуалями и надев головные уборы с лентами, тоже сели каждая в свое седло. Ветер донес до Юйвэнь Ху пьянящий аромат. Вся эта сцена напомнила ему, как он тогда встретил Цинь Хуа, чтобы сопроводить ее во дворец.

– Ваше величество, а как вам пришла идея отправиться в небесные сады Сюаньпу в горах Куньлунь? У вас там какое-то дело? – следуя за лошадью государя, спросил Юйвэнь Чжоу, набравшись смелости. Он никак не мог разгадать мотивов императора.

– Братец, не ты ли вечно хвастался, что объездил весь мир и многое повидал? Так как ты можешь не знать о садах Сюаньпу? – высмеял его государь с довольным видом.

Юйвэнь Чжоу, конечно же, знал о прелестях Сюаньпу. Там круглый год стояла весна, это был природный рай, где обитали все растения и животные. Вот только он ни разу не слышал, чтобы кто-то приходил оттуда с охотничьей добычей, это-то и заставляло его чувствовать, что с этим местом что-то не так.

– Я лишь искал повод сбежать из дворца. Неужто есть такое место, где наверняка удастся добыть дичи? Кроме того, охотничий трофей – это не только ястребы, дикие птицы и звери, человек тоже может стать прекрасной добычей! Это еще волнительнее!

Мчась по дикой местности, Юйвэнь Ху разоткровенничался и рассказал правду. У Юйвэнь Чжоу все похолодело. Человек тоже может стать добычей? Кто же этот человек? Неужели государь и вправду сошел с ума?

Мимо них проносились высокие горы и мощные хребты, зеленые краски давно остались позади и сменились землисто-желтыми зимними одеждами. Юйвэнь Чжоу всеми силами старался сохранять спокойствие: разве они не просто едут вместе развлечься?

– Ваше величество, а давайте посоревнуемся, чья лошадь быстрее? – В нем разгорелся дух азарта, крепко вцепившись в поводья, он хотел помериться силами с государем, совсем как в юности.

– Хорошо! Давно мы с тобой не соревновались. Посмотрим же, чья лошадь скачет быстрее! Юйвэнь Юньфэй, раздели своих конных воинов на три отряда по сто человек. Определим нашу первую цель через триста ли, отправь первый отряд всадников вперед нас, найти там постоялый двор, где император сможет остановиться. Второй отряд будет защищать супругу Цинь, а третий – прикрывать нас с тыла.

Юйвэнь Чжоу слушал, как государь отдает распоряжения командирам и солдатам. В этом он полностью подчинялся Юйвэнь Ху, который прекрасно разбирался в военном искусстве. Сам Юйвэнь Чжоу разбирался лишь в искусстве азарта. Разница всего-то в одном слове, но между ними лежала пропасть.

Получив приказ, молодой и тощий Юйвэнь Юньфэй быстро сформировал конные отряды, указал каждому его место.

– Выступаем! – недобро усмехнулся государь, глядя на Юйвэнь Чжоу.

Их кони, изначально шедшие бок о бок, одновременно вскинули копыта и бросились к необитаемой горной местности впереди.

Юйвэнь Чжоу услышал взволнованный крик Цинь Хуа, который та пыталась сдержать. Он решил, что эти возгласы одобрения были адресованы ему, его сердце готово было разорваться ради нее.

В первом раунде победил государь. Его величество всегда и во всем стремился превзойти других, поэтому Юйвэнь Чжоу нарочно поддался ему. Сопровождаемые свежим ветерком, они прибыли на постоялый двор. Все уже изрядно утомились, а потому, досыта наевшись и вдоволь напившись, разбрелись по комнатам и уснули. Соревнование продолжилось – на следующий день, по обыкновению, выиграл его величество. Юйвэнь Чжоу не придал этому значения. От непрерывной скачки люди и лошади жутко устали. На следующий день перед отправлением государь спросил его:

– Большеголовый Чжоу, сегодня снова соревнуемся?

Услышав свое прозвище «Большеголовый Чжоу», Юйвэнь Чжоу пришел в смятение. Уехав на чужбину, он и Юйвэнь Ху взяли свои детские прозвища в качестве псевдонимов.

– Любишь играть – люби и платить. Крестьянин Хуан, а может, нам финальный тур устроить? – сидя верхом, подшутил Юйвэнь Чжоу над государем.

За последние два дня они сблизились, ему казалось, что они вернулись в прошлое, а потому их беседы неизбежно стали чуть свободнее.

К вечеру они должны были добраться до садов Сюаньпу, расположившихся на середине склонов Куньлунь. Горная дорога была крутой, а конь Юйвэнь Чжоу привык бегать по узким тропам. Он мог одержать победу в последнем соревновании, а государь бы ничего и не заподозрил.

– Ха, Большеголовый Чжоу! Ну давай поборемся финальный раз.

Юйвэнь Ху поправил широкополую шляпу, отороченную лисьим мехом, поднял голову и посмотрел на бескрайнее небо. На нем не было ни единого облачка, лишь изредка пролетала случайная птичка. Прекрасный денек! Он поцеловал на прощание Цинь Хуа, одетую в меховую накидку изумрудного цвета.

– Обожаю, когда ты этот цвет носишь! Он свежий и нежный, как зеленый лучок, а лук я есть люблю!

– Ваше величество, ну вы и негодник! Я же не приправа к еде, в конце-то концов. – От смущения Цинь Хуа покраснела и тайком посмотрела на Юйвэнь Чжоу глазами, полными любви и горячей страсти.

Тот притворился, что ничего не видел, и поклонился, уступая ей дорогу. Цинь Хуа вместе со служанкой Моюй пошел впереди, а он и государь плечом к плечу следовали за ними.

Когда они только въехали в горы Куньлунь, в небе закружились пушистые хлопья, но вскоре снег повалил так, что побелил все склоны гор. Похолодало, а дорога стала скользкой. Юйвэнь Чжоу вырвался вперед. Государя было не видно слишком долго, и он, подстегнув коня, поспешно вернулся. Его взору предстал стоящий на коленях в снегу Юйвэнь Юньфэй, крепко вцепившийся в поводья императорского коня и настоятельно убеждавший его величество прекратить соревнование.

Дело дрянь. Юйвэнь Чжоу слез с седла и стал коленями во влажный снег, заявив, что согласен добровольно отказаться от соревнования, объяснив это беспокойством о безопасности государя.

– Большеголовый Чжоу, раз ты сам сдался, то вот тебе штраф – будешь вести моего коня! – Юйвэнь Ху надменным взглядом окинул Юйвэнь Чжоу и рассмеялся, дав волю своему избалованному нраву, точно большой ребенок.

Снежинки опускались на Юйвэнь Чжоу и тут же превращались в ледяную воду, струйками стекавшую по одежде и капавшую на землю. Он вдруг понял, что промерз до костей, и поспешно кивнул, соглашаясь с государем. Юйвэнь Юньфэй только тогда поднялся с колен, раскрыл зонт из сине-зеленого шелка и укрыл его величество от снега. Юйвэнь Чжоу передал поводья своего коня Сюэ Цыбэю, а сам повел коня императора. Правитель и подданный вместе медленно двигались сквозь снег, спотыкаясь и натыкаясь на камни.

– А где супруга Цинь? – вдруг спросил его величество, любовавшийся снежным пейзажем.

– Не беспокойтесь, ваше величество. Супругу Цинь охраняют воины из головного отряда. Сейчас они, должно быть, уже на постоялом дворе у подножия гор Куньлунь дожидаются нас, – с поклоном доложил Юйвэнь Юньфэй.

Юйвэнь Чжоу шел против снега, кружившиеся в танце снежинки облепили все его тело, он почти по колено проваливался в сугробы. Его обувь намокла, он дрожал от холода и уже не чувствовал окоченевших рук. Когда он последний раз так мучился? Он затаил обиду на штраф, назначенный ему капризным государем. Нечаянно обернувшись, он увидел, что на теле его величества нет ни снежинки, он был роскошно, с иголочки одет, шапка из лисьего меха на его голове была украшена иссиня-черным прозрачным нефритом, искрившимся и блестевшим на свету. Вся фигура императора была исполнена горделивостью богатого и знатного человека, и он, задрав подбородок, заносчиво и высокомерно смотрел по сторонам.

Про себя Юйвэнь Чжоу негодовал, но не посмел выдать свое возмущение ни на йоту. С трудом двигаясь вперед, он мечтал лишь поскорее добраться до постоялого двора, смыть с себя дорожную пыль и грязь, выпить теплого вина и, растянувшись на постели, как следует выспаться.

Небеса не исполнили его желания. Спотыкаясь, они брели все утро и только после полудня соединились с отрядом Цинь Хуа. Вокруг них расстилалась лишь безбрежно-белая пустошь, где уж тут взяться постоялому двору? Даже птиц не было видно. По снежному полю до них долетел шутливый спор Цинь Хуа и Моюй. Супруга императора была одета в длинную, спускавшуюся до земли меховую накидку изумрудного цвета с капюшоном, голову защищало от снега покрывало, а на Моюй была войлочная накидка с капюшоном, подбитая мехом орангутана. Благодаря зеленой одежде Цинь Хуа была похожа на чудесную обольстительную змею, извивающуюся на белом снегу, а ее раскрасневшееся нежное лицо только сильнее притягивало взоры.

– Ой, да вы прямо-таки в снежного человека превратились! – жалостливо сказала Цинь Хуа, вприпрыжку приблизившись к ним.

Из ее рта вылетело облачко белого пара, ее длинные ресницы намокли от снега, а глаза были похожи на два черных оникса. Юйвэнь Чжоу остолбенел, руки и ноги отказывались ему подчиняться, он не мог шелохнуться и не смел ничего сказать в ответ.

– Кто это в снежного человека превратился? – резким голосом хищника спросил Юйвэнь Ху, бросив сверху вниз взгляд на замерзшего Юйвэнь Чжоу.

– Отвечаю вашему величеству, я имела в виду сановника. Разве ваше величество не ценит братскую любовь превыше всего? – Подойдя к коню императора, Цинь Хуа подняла свое прелестное личико, наивно полагая, что благодаря своему бесстрашию и дерзости может поступать как пожелает, не зная преград.

– Супруга, неужели вы желаете стать женой моего старшего брата? Ладно, братец, я хочу слезть с коня, опустись на колени, – повернувшись к Юйвэнь Чжоу, приказал Юйвэнь Ху, его усмешка была наполнена ревностью.

Юйвэнь Чжоу не успел ничего предпринять, как к ним подбежал Сюэ Цыбэй и, плюхнувшись в снег, начал класть земные поклоны, прося милости.

– Ваше величество, сановник слаб здоровьем, ваш презренный слуга готов потрудиться вместо него!

– Да кто ты вообще такой? Низкородный подлец, а смеешь заискивать? – К ним подошел Юйвэнь Юньфэй и пинком оттолкнул Сюэ Цыбэя.

Тот со стоном откатился к краю дороги, как снежный ком. Цинь Хуа испуганно вскрикнула, и от этого звука Юйвэнь Чжоу будто очнулся. Энергично размяв уставшие ноги, он широким шагом подошел ближе к коню государя. Ноги не слушались его, он поскользнулся и шлепнулся на землю.

Юйвэнь Ху закатился смехом, его действительно ничего не заботило. Цинь Хуа зажала рукой рот, но этим только вызвала у Юйвэнь Чжоу стыд и гнев. Он опозорился перед любимой женщиной! Собрав все силы, он перевернул свое онемевшее тело, работая руками и ногами, подполз вперед и, испытывая невероятное унижение, обратился к государю:

– Ваше величество, прошу вас, сойдите с коня и полюбуйтесь снегом.

Чуть впереди них его преданный слуга Сюэ Цыбэй изо всех сил пытался подняться, его лицо было перекошено гримасой боли. Он предпринял несколько попыток, но они так и не увенчались успехом. Телохранители Юйвэнь Юньфэя стояли в стороне и молча наблюдали за происходящим, никто не подошел и не протянул ему руки. Вперед кинулась Моюй, она смело подбежала к Сюэ Цыбэю и помогла ему встать, а затем принялась стряхивать снег с его красного платья.

Уткнувшись головой в снег, Юйвэнь Чжоу не знал, смеяться ему или плакать. Наивность Цинь Хуа вызвала неожиданную вспышку гнева его величества. Он не в состоянии даже любимую женщину защитить, так как же ему продолжать жить подле правителя, жестокого и алчного, как шакал?

Государь медлил и не спускался на землю, словно обдумывая что-то.

– Ваше величество, пора двигаться дальше. В этой Небесами забытой пустоши водятся дикие волки, как бы они не напали на нас ночью, – Юйвэнь Юньфэй опустился на колени перед конем государя.

– Ваше величество, я боюсь волков! Поедем скорее! – Цинь Хуа побледнела от страха и в ужасе стала поспешно взбираться в седло.

– Тогда все по коням, и отправляемся! – произнес неподвижно сидевший на коне Юйвэнь Ху.

Юйвэнь Чжоу успокоился, перевел дух и поднялся на ноги, Сюэ Цыбэй помог ему взобраться в седло. В дороге он проникся глубоким интересом к Юйвэнь Юньфэю. Тот был рекомендован Чжэн Цецзуном, неужели он правда знаком с горами Куньлунь? Никаких боевых заслуг у него нет, а он уже стал главой личной охраны государя. Пнув Сюэ Цыбэя, он показал, что ни во что не ставит его самого, величественного и могущественного сановника. С чего этот Юйвэнь Юньфэй такой наглый?

Отряды уже почти добрались до середины склона хребта Куньлунь, снег пошел реже, а вдоль дороги начала появляться зелень – до садов Сюаньпу осталось совсем не долго. Ветер принес смутный аромат цветов, и Юйвэнь Чжоу воодушевился – о красотах Сюаньпу слагали легенды. Однако реальных подтверждений и свидетелей этих чудес было мало. Во-первых, горы Куньлунь были слишком далеко, а во-вторых, люди боялись диких волков. Большая часть тех, кто действительно добирался сюда, заражалась этим местом и оставалась тут навсегда, не в силах уехать.

Под горой уже наступили сумерки, все было покрыто льдом и снегом, а в садах Сюаньпу, расположенных на середине горы, пышно росли цветы и травы, все вокруг было устлано багровым цветочным ковром, и ветер разносил его стойкое благоухание. Высоко в небе висела полная луна, излучая прохладный свет, озаряя все вокруг, словно днем.

– Как же красиво! – Цинь Хуа взволнованно сдернула с себя накидку, обнажив тонкое тело, облаченное в плотно прилегающие одежды.

Она схватила государя за руку, и они вместе, подстегнув коней, помчались в самую середину моря цветов. Юйвэнь Юньфэй и Моюй следовали за ними, не отставая. Сюаньпу был таинственным непостижимым краем. Его цветочный ковер рождал в каждом, кто его видел, неописуемый восторг.

Юйвэнь Чжоу спустился с коня, наступив на мягкий цветок. В нем разгорелась страсть. Он ринулся в чащу нежных цветов, ускорил шаг, чтобы нагнать государя, но тут его нашел Сюэ Цыбэй:

– Сановник, не торопитесь.

Тут он увидел Юйвэнь Юньфэя и его подчиненных, выстроившихся в круг, образуя живой заслон. По всей видимости, государя внезапно обуяла похоть, и он решил прямо в цветочном море заняться с Цинь Хуа любовью. Вот уж правду говорят: став императором, можно давать волю своим желаниям.

Юйвэнь Чжоу горестно отвернулся, опустился на колени среди цветов и вскинул взор в бездонное звездное небо. В полной тишине садов Сюаньпу раздавались лишь то страдальческие, то счастливые стоны Цинь Хуа. Эти звуки разрывали ему сердце. Он стиснул кулаки и крепко сжал челюсти, сдерживая желание, поднимавшееся по телу.

– Юйвэнь Чжоу! – удовлетворив свое желание, государь позвал его.

– Ваш слуга здесь, ваше величество! – Он развернулся и, склонив голову, опустился на колени, чашечки цветов щекотали его.

– Отправляйся вместе с Юйвэнь Юньфэем в домишко, что находится в долине, и отыщи там молоденькую девушку.

– Слушаюсь!

Откуда здесь взяться молоденькой девушке? Да и разве он только что сам не слез с красавицы? Юйвэнь Чжоу завидовал ненасытному в своих страстях государю. Однако ослушаться приказа он не мог.

В крайнем негодовании он, минуя цветочное поле, поехал вдоль густо поросших листвой деревьев и оказался на лужайке. Прямо перед ним возвышались семь высоких башен, сложенных из гранита, их стены были озарены загадочным и холодным лунным светом.

– Сановник, осмотрите вот эти две башни. Как увидите какую-нибудь женщину, сразу хватайте ее, – коварно усмехнулся Юйвэнь Юньфэй.

– Командующий Юйвэнь, а можно ли дать более точные указания? Эти женщины и есть наш охотничий трофей? – смутившись, робко спросил Юйвэнь Чжоу.

– Правда очень скоро станет вам известна, сановник, – загадочно рассмеялся Юйвэнь Юньфэй и, развернувшись, поскакал к самой высокой из башен.

Юйвэнь Чжоу понял, что не добьется ответа. Вместе с Сюэ Цыбэем он бесшумно отворил деревянную дверь в одной из башен и вошел внутрь, держа в руке фонарь. Откуда тут взяться красавице? Комната была заставлена нагроможденными друг на друга тазами, чашками и склянками, заполненными разноцветными порошками, а в воздухе витал запах серы и дыма. По всей видимости, в этой комнате выплавляли киноварь, пытаясь создать пилюлю бессмертия.

Войдя во вторую башню, он обнаружил в ней то же самое. Юйвэнь Чжоу приходил во все большее смятение и беспокойство. Зачем государь обманом затащил его в сады Сюаньпу под предлогом охоты? И откуда здесь эти странные башни?

Никого не обнаружив, Юйвэнь Чжоу вышел на лужайку и, удрученный, встал там, обдуваемый злым ветром. Тут до него донесся женский плач и похабный смех воинов, и он стремительно ворвался в изящно украшенные покои. Открывшаяся ему сцена привела его в ужас.

На полу лежал обезглавленный голый мужчина, из его шеи бурлящим потоком текла алая кровь. На кровати лежали две связанные девушки, едва прикрытые одеждой, их рты были заткнуты тряпками. На одной была тонкая рубашка цвета зеленого горошка, она была связана так, что были отчетливо видны очертания ее полной груди и округлых ягодиц. Плечи другой девушки были слегка прикрыты черной вуалью, обнажая налитую грудь пшеничного цвета.

У Юйвэнь Чжоу кровь застыла в жилах. Юйвэнь Юньфэй грубо надругался над их честью.

Откуда взялись эти очаровательные создания и чем они занимались в Сюаньпу?

В темном углу комнаты несколько солдат кинули двух девушек на стол и, прижав их руки, грубо срывали с них одежду. Крики и плач несчастных не прекращались и были полны горя и обиды.

Глядя на эту отвратительную сцену, Юйвэнь Чжоу вспомнил слова государя: «Человек тоже может стать прекрасной добычей». Неужели он говорил об этих бедных девушках?

– Командующий Юйвэнь, неужели вы не чтите ни земных, ни небесных законов? Как можно насиловать простых женщин? – Юйвэнь Чжоу выхватил длинный меч, намереваясь прекратить бесчинства солдат.

– Да разве это простые женщины? Они проститутки, предназначенные для того, чтобы с ними забавлялись. Это моя награда воинам. Сановник, вы тоже можете присоединиться! – Юйвэнь Юньфэй протянул руку, преграждая ему путь, и зло улыбнулся.

– Что вы все, в конце концов, скрываете от меня? – вне себя от ярости спросил Юйвэнь Чжоу.

– В садах Сюаньпу скрывается злой чародей, он захватывает в плен прекрасных юных девушек и пытается создать чудесное снадобье, способное продлить молодость и даже подарить вечную жизнь. Я получил приказ расследовать это дело. Чародей этот – оборотень: встречаешь мужчину, а оказывается, что это женщина, и наоборот. Под черной вуалью скрывается первая красавица Поднебесной Лин Босян, а та, что в зеленом, – это танцовщица, знаменитая своим «танцем тонких ножек», прелестная барышня Люйюнь. Красота обеих сводит с ума всех мужчин в Поднебесной. – С этими словами Юйвэнь Юньфэй водил саблей с золотой рукоятью по нежным телам дрожавших красавиц и заносчиво смеялся.

– Что это за прелестницы, способные сравниться с моей супругой Цинь? – резко рассмеялся Юйвэнь Ху, величественно войдя в комнату.

Юйвэнь Юньфэй, Юйвэнь Чжоу и солдаты второпях опустились на колени и склонили головы.

– Хе-хе-хе, наш мир огромен, каких только чудес в нем нет! Я слышал о человеке-оборотне, не то мужчине, не то женщине, а потому не поленился и приехал, чтобы самому его лицезреть. – Таща за собой Цинь Хуа, Юйвэнь Ху грозно уселся в кресле с высокой спинкой, напоминая своим видом свирепого тигра, спустившегося с гор.

Его глаза, полные вожделения, жадно оглядели обнаженных красавиц, дрожавших от страха на постели.

– Ваше величество, ваш покорный слуга уже обо всем позаботился. Дом Лин Босян, так называемая Башня Молитв о Счастье, оказалась обставлена чрезвычайно роскошно. Обе предводительницы этих продажных женщин были схвачены на месте, а теперь дожидаются государевых распоряжений, – опустился на колени Юйвэнь Юньфэй, доведя до предела свое искусство лести.

– Та, что в черном? Или та, что в зеленом? – поочередно указал пальцем на каждую из девушек Юйвэнь Ху, испытывая затруднение.

– Ваше величество, а как же я? – с капризной обидой спросила сидевшая подле него Цинь Хуа.

– Ты? А разве ты не о моем старшем брате мечтаешь? Братец, а давай моя супруга Цинь сегодня с тобой ночь проведет, как ты на это смотришь? – мрачно и жутко улыбнулся Юйвэнь Ху.

От страха у Юйвэнь Чжоу душа ушла в пятки, он кинулся на пол и принялся биться головой о землю, проща пощады:

– Ваше величество, я ни за что не посмею, не решусь на такое! Женщины вашего величества навеки принадлежат вам, и только вам!

– Ваше величество, у вас появились новые красавицы, и неужели вы теперь отвернетесь от меня? Ну так я вернусь в Шитоучэн! – В порыве злости Цинь Хуа надула свои алые губки, ее глаза налились кровью. Она искренне приревновала Юйвэнь Ху.

– Юйвэнь Юньфэй, вот эта в зеленом хорошо исполняет «танец тонких ножек»? Отведи ее в Башню Молитв о Счастье. Супруга Цинь, не желаете лицезреть ее танец? – Похотливым взглядом поедая длинные и стройные ножки красавицы в зеленом, Юйвэнь Ху потянул Цинь Хуа за руку.

– Ваше величество, как прикажете поступить с Лин Босян? – спросил Юйвэнь Юньфэй, ткнув пальцем в другую красавицу, лежавшую на кровати.

– Дарую ее твоим солдатам, пусть насладятся. Братец, ты тоже не стесняйся! Поди опробуй, каков этот оборотень, когда еще такая возможность будет! – неудержимо расхохотался Юйвэнь Ху.

Подчиненные Юйвэнь Юньфэя с радостными криками метнулись вперед, суетливо сдирая с Лин Босян одежду, пока она не осталась совсем голой. Та изо всех сил рванулась, вскочила на ноги, бросилась к государю и, схватив его за полу одежды, взмолилась:

– Ваше величество, я ведь была наставницей супруги Мужун! Ее именем заклинаю вас, пощадите меня!

– Что? Так ты еще и наставницей Цзялянь была? – усмехнувшись про себя, Юйвэнь Ху провел рукой по подбородку.

Юйвэнь Чжоу хорошо знал, что следует за этим жестом. Лин Босян несомненно ждет жестокая смерть.

– Верно, ваше величество. Цзялянь с десяти лет училась у меня игре на пипа, – решив, что у нее еще есть надежда, громким голосом ответила Лин Босян.

Ее пышная грудь подрагивала, она говорила поспешно и сбивчиво, боясь, что ее не услышат.

– Ясно, хорошая же из тебя наставница! Юйвэнь Юньфэй, я жалую Лин Босян тремстам воинам. Пусть насладятся ею один за другим, а затем скормят ее диким волкам пустоши! – мрачно улыбнулся Юйвэнь Ху и с презрительным видом встал, направляясь в ярко освещенную Башню Молитв о Счастье.

– Юйвэнь Ху, деспот! Однажды ты подохнешь мучительной смертью! – проклятье Лин Босян пронзительным эхом огласило все сады Сюаньпу.

Рука Юйвэнь Чжоу, крепко вцепившаяся в рукоять меча, сильно задрожала, и меч со звоном упал на пол. Государь, его младший брат – когда он успел стать таким жестоким, что волосы дыбом поднимаются, откуда в нем столько зверства?

Власть, все из-за власти.

Лунный свет отразился от лезвия меча, озарив его глаза. Юйвэнь Чжоу внезапно все понял.

Продолжение следует…

Глоссарий

Род Мужун – Правители Великой Пустыни

Сановник Мужун Синь

Цуй Хао — личный телохранитель Мужун Синя.

Цуй Минчжу – жена Мужун Синя.

Амань – служанка Цуй Минчжу.

Мужун Чжун – старший сын сановника Мужун.

Мужун Ин – второй сын сановника Мужун.

Мужун Тянь – третий сын сановника Мужун.

Мужун Чун – четвертый и самый младший сын сановника Мужун.

Мужун Цзялань – вторая дочь сановника Мужун.

Мужун Цзялянь – третья, самая младшая дочь сановника Мужун.

Чжаоюнь – личная служанка Мужун Цзялань.

Род Юйвэнь – Правители Срединных Земель

Его Величество Юйвэнь Ху

Цин Няоло из Дворца Утренней Зари – любимая наложница императора Юйвэнь Ху.

Цинну – служанка Цин Няоло.

Мужун Цзятань из Дворца Белоснежных Цветов – наложница императора Юйвэнь Ху, старшая дочь сановника Мужун, мертва. На момент начало истории дворец пустует.

Мэй Сюэи из Дворца Морозных Облаков – наложница императора Юйвэнь Ху по прозвищу Ледяная красавица.

Хуаньпэй – старшая служанка Дворца Морозных Облаков.

Цинь Хуа из Дворца Долгой Осени – первая красавица Шитоучэна, ставшая супругой императора Юйвэнь Ху.

Чжуан Юньдуань – служанка Цинь Хуа.

Юйвэнь Юньфэй – глава личной охраны императора.

Юйвэнь Чжоу, Большеголовый Чжоу – названный брат Юйвэнь Ху, потомок кочевников сюнну.

Сюэ Цыбэй – слуга Юйвэнь Чжоу, буддийский монах.

Юйвэнь Цзэ по прозвищу Бог войны – прославленный воин из Дундучэна, отец Юйвэнь Кая.

Цуй Юйфан – жена Юйвэнь Цзэ и мать Юйвэнь Сюна.

Юйвэнь Сюн – старший брат Юйвэнь Кая, влюблен в Мужун Цзялянь.

Ли Чжэньмэй – мать Юйвэнь Кая из ханьского рода ремесленников.

Юйвэнь Кай – сын Юйвэнь Цзэ и Ли Чжэньмэй, отличающийся от своей родни.

Фэнъи – дворцовая служанка.

Яшуан – служанка.

Дуань Чуньян – дровосек и жених Чжисянь, наставник Юйвэнь Чжоу.

Хэ Циньху – уроженец Срединных равнин, служит под началом Юйвэнь Цзэ. В миру Дуань Чэнсы. Монашеское имя Иньхай.

Род Цуй – Повелители Хэнани

Цуй Жусу, Лис Цуй – чиновник императорской канцелярии.

Лу Юйлань – супруга Цуй Жусу и мать Цуй Вэньтина.

Муцин – служанка Лу Юйлань.

Цуй Вэньсы – старший сын Цуй Жусу.

Цуй Вэньтин – сын чиновника императорской канцелярии Цуй Жусу.

Цуй Саньцзинь – слуга Вэньтина.

Цяньмин – монах, наставник и друг Цуй Вэньтина.

Род На

На Цинчжао – полководец, муж Люй Чуньтао. Был влюблен в Цуй Минчжу.

На Лоянь по прозвищу Ледяной Богатырь – сын чиновника одного из придворных ведомств. Муж Мужун Цзялань.

Люй Чуньтао – мать На Лояня.

Род Чжэн

Чжэн Ми – любимая дочь Чжэн Цецзуна.

Чжэн Цецзун – цзедуши уезда Чжэньчуань.

Род Юйчи

Юйчи Гун – главнокомандующий, под надзором, которого осуществлялась охрана восточных границ.

Юйчи Моу – главнокомандующий армией Вэйцзя из Шитоучэна.

Важные персоны

Во Фоцзы – индус, ответственный за строительство Малой Башни Искушения. Настоящее имя: Хэхэбхор.

Гао Чэндао – друг Мужун Синя, глава канцелярии императора.

Лин Босян – прославленная мастерица музыки, наставница Мужун Цзялянь. Дух-оборотень.

Ло Шэньли – высокопоставленный чиновник.

Люйюнь — танцовщица, знаменитая своим «танцем тонких ножек».

Сановник Цао Гуй, Хэйюй – друг Мужун Синя.

Чжиго – наставник Чжисянь.

Чжисянь, в миру Таохуа – монахиня-наставница в храме Баньжо.

Примечания

1

Ли – китайская мера длины, равная приблизительно 0,5 км.

2

Детское имя – прозвище, даваемое маленьким детям в Китае, чтобы уберечь их от злых духов. «Хэйюй» дословно означает «Черная рыбка».

3

Ханьцы – крупнейшая народность в составе Китая.

4

Иероглиф «Ху» в имени правителя означает «тигр».

5

Традиционные струнные китайские инструменты, по форме напоминают длинные гусли.

6

Традиционные духовые китайские инструменты, по форме напоминают связку свирелей с единым дульцем.

7

Традиционный женский китайский танец, исполняется под мелодичную музыку в платьях с длинными рукавами.

8

Цитата из стихотворения Ли Бо (701–762/763) «Три стиха о байчжу», ок. 726 г.

9

Цитата из стихотворения Тан Хуэйсю (2-я пол. V в.) «Три песни о байчжу».

10

Цитата из стихотворения Ду Фу (712–770) «Посвящаю Вэй Ба, живущему на покое», 758 г.

11

Бхаратнатьям – классический индийский танец, каждая композиция которого рассказывает некую историю из мифологии.

12

В традиционной китайской культуре считалось, что одаренные люди испытывают недостаток в личной сфере: они либо рано вдовеют, либо бездетны, либо одиноки в старости (из-за того, что дети живут далеко от них), либо они калеки (глухи, слепы, немы, отсутствуют конечности). Все вышеперечисленное считалось в Древнем Китае изъяном, отсюда и название книги.

13

На китайском «Чжэньмэй» созвучно словосочетанию «истинная красота».

14

«Глазами феникса» называли миндалевидные глаза с приподнятыми кверху наружными уголками.

15

Хань Синь (231–196 гг. до н. э.) – военачальник Лю Бана, внес большой вклад в основание династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Бай Ци (III в. до н. э.) – выдающийся полководец царства Цинь в период Сражающихся царств (V в. до н. э. – 221 г. до н. э.). Вэй Цин (II в. до н. э.) – генерал династии Хань, получивший известность в борьбе с кочевниками хунну. Хо Цюйбин (140–117 гг. до н. э.) – выдающийся генерал династии Хань, разгромивший войска хунну на территории современной провинции Ганьсу.

16

Совершенномудрыми в Китае называют легендарных правителей, живших в III тыс. до н. э.

17

Один из сортов желтого чая, название переводится как «желтые побеги».

18

Название переводится как «весна грушевого цвета».

19

Дахэйшань переводится с китайского как «Большая черная гора».

20

Ду Кан – изобретатель вина, покровитель виноторговцев и виноделов в китайской мифологии.

21

Два из семи классических китайских военных трактатов.

22

Строчка из стихотворения танского поэта Мэн Хаожаня (689/691–740) «Покатался на озеро Цзинху с Цуем, написал об этом Бао Хэ».

23

В китайской культуре ласточка – предвестник весны, символ удачи, а также счастливого брака.

24

Второй иероглиф имени «Цзялань» означает «орхидея».

25

По легенде, традиция украшать лоб небольшим рисунком возникла после того, как принцесса Шоуян отдыхала в саду и ветер принес ей на лоб цветок сливы, который впоследствии никак не смывался. Позднее «макияж Шоуян» стал очень популярным.

26

«Минчжу» переводится как «чистая жемчужина».

27

Цзиньбу – традиционное женское китайское украшение, издававшее звук при слишком резких движениях. Его носили знатные девушки и женщины, чтобы контролировать мягкость и плавность движений.

28

В Древнем Китае девушкам, достигшим брачного возраста (14–16 лет), начинали укладывать волосы с использованием шпилек.

29

По-китайски слова «груша» и «разлука» произносятся одинаково.

30

«Уставное письмо» – один из стилей китайской каллиграфии, наиболее близкий к современному написанию иероглифов.

31

Обращение детей от других жен или от наложниц к старшей жене отца.

32

Мера измерения объема, равная приблизительно 10,35 литра.

33

В китайском языке слова «волк» и «мужчина» имеют одинаковое произношение.

34

Второй иероглиф имени «Цзятань» означает «эпифиллум», цветок с длинными узкими лепестками. Первый иероглиф не имеет специального значения, это фонетик. В Китае детям одного пола часто давали (и дают) имена с одинаковым первым или вторым иероглифом.

35

Второй иероглиф в имени «Цзялянь» означает «лотос».

36

Пипа – четырехструнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни.

37

Иероглиф «Лань» в имени героини переводится как «орхидея».

38

Латинское название растения Rubus rosaefolius var. Coronarius, внешне его цветы похожи на цветы малины, но они больше по размеру и у них больше лепестков.

39

Утки-мандаринки – символ супружеской пары в китайской культуре.

40

Иероглиф «двойное счастье» – символ новобрачных в Китае.

41

Моринхур – монгольский струнно-смычковый инструмент.

42

Амитабха – одно из молитвенных причитаний у буддистов, ср. «О, господи».

43

«Таояо» дословно означает «цветущий персик», а также является метафорой девушки, достигшей брачного возраста.

44

«Таохуа» дословно означает «цветок персика».

45

«Хань Фэй-цзы» – древнекитайский легистский трактат, автор Хань Фэй (280–233 гг. до н. э.). В трактате критиковались догмы конфуцианства и утверждалось верховенство закона над моралью.

46

Страж Будды, или Ваджрадхара – божества устрашающего вида, чьи статуи охраняют вход в буддийский храм.

47

Ли – понятие из даосской философии, означает «рациональный принцип», «закон», «порядок».

48

Цинь – струнный музыкальный инструмент.

49

Стиракс – вид деревьев, произрастающих в Индонезии, их листья обладают эффектом снотворного.

50

Рукоять Ковша – 5, 6 и 7-я звезды Большой Медведицы.

51

Легендарный мастер по изготовлению мечей в период Чуньцю из царства Юэ.

52

Знаменитый оружейник эпохи Чуньцю из царства У.

53

В Китае дракон считался покровителем императоров, самого императора также могли называть драконом.

54

Иероглиф «Мэй» в имени героини означает «слива».

55

Сын Неба – обращение к императору в Китае, где считалось, что власть дарует Небо.

56

Отрывок из стихотворения Ли Шанъиня (813–858), поэта поздней династии Тан.

57

Чжан – китайская мера измерения, равная 3,33 метра.

58

Сунсюань – древний духовой музыкальный инструмент, похожий на большую свистульку, в основном применялся для исполнения религиозных гимнов.

59

В китайской космогонии существуют пять первоэлементов: вода, огонь, дерево, металл, земля, каждый из них представляет некое число, числами воды являются 1 и 6.

60

Имя «Пуюй» дословно означает «необработанный драгоценный камень».

61

Отметина геккона – традиционный способ определения чистоты девушки. В Древнем Китае считалось, что если кровь геккона смешать с жидкостью и поставить точку на запястье девушки, то эта отметина пропадет только после потери девственности.

62

Так как в китайском языке много иероглифов с похожим и даже одинаковым звучанием, чтобы объяснить собеседнику, о каком иероглифе идет речь (например, какой именно иероглиф использован в имени), китайцы называют общеупотребительное слово, в составе которого также есть этот иероглиф.

63

Второй иероглиф в имени Цзятань – «эпифиллум», цветок с длинными узкими лепестками белого цвета.

64

Иероглифы в имени героини переводятся как «снежная одежда», но по-китайски слова «снег» и «кровь» имеют схожее чтение – «сюэ».

65

Имеется в виду гемофобия – боязнь вида крови.

66

Лян – денежная единица в Древнем Китае.

67

Цзинь – китайская мера веса, равная приблизительно 0,5 кг. Соответственно, 100 цзиней – это около 50 кг.

68

Название армии «Вэйцзя» созвучно китайскому словосочетанию «во имя семьи». При этом первый иероглиф в названии (Вэй) может читаться как «Юй», он же присутствует в фамилии Юйчи Гуна.

69

Доу – китайская мера веса, равная приблизительно 10,35 литра.

70

Фамилия персонажа «Сюэ» переводится как «кровь», а имя «Цыбэй» означает «сострадание».

71

Цзинь – китайская мера веса, равная примерно 0,5 кг.

72

Хуацюань – застольная игра на пальцах, во время которой игрокам необходимо угадать, какое количество пальцев выбросит соперник.

73

Имя «Цинь Хуа» созвучно словосочетанию «цветок чувства», а имя героини «Хуа» переводится как «цветок». Юйвэнь Чжоу пытается угадать, какой смысл заложен в имени его возлюбленной.

74

Цзедуши – титул главы крупного региона в Древнем Китае.

75

Чи – китайская мера длины, равная ⅓ метра.

76

Чжан – китайская мера длины, равная 3,33 метра.

77

Цунь – китайская мера длины, равная 3,33 сантиметра.

78

Байцзю – китайская водка.

79

В Древнем Китае летучие мыши символизировали удачу и благополучие.

80

«Шэдао» в переводе с китайского дословно означает «Остров змей».

81

Трехцветная фиалка на китайском дословно называется «цветы с человеческим лицом».

82

Китайская пословица, описывающая боль одиночества от потери близкого человека.

83

Дворец Долгой Осени – название дворца, в котором жили императрицы Китая начиная с эпохи Хань, а феникс – символ императрицы.

84

Фучэнь – ритуальный предмет странствующих даосских монахов, также использовался в качестве оружия для защиты.

85

В буддизме главная цель верующих – достижение просветления, а в даосизме – бессмертия.

86

Во Фоцзы дословно переводится как «Лежащий Будда».

87

Софора – небольшие деревья семейства бобовых, произрастающие в Азии.

88

Печь восьми триграмм – котел, принадлежавший Лао-цзы и, по легенде, обладавший магическими способностями (он использовался для изготовления пилюль бессмертия), название получил благодаря тому, что на его стенках было изображено 8 триграмм.

89

«Чжоу И» – древнекитайский философский трактат, предназначенный для гадания и состоящий из трактата «И цзин» («Книги перемен») и комментариев к нему.

90

В традиционной системе исчисления времени в Китае час ю – промежуток с 5 до 7 часов вечера.

91

Китайская пословица, означающая, что причины успехов и поражений часто заключаются в одном и том же. Первоисточником является труд Сыма Цяня «Исторические записки», где описывается, в частности, история генерала по имени Хань Синь (231–196 гг. до н. э.), внесшего большой вклад в основание империи Хань. Его продвижение по службе связано с тем, что его заметил приближенный первого императора Хань Лю Бана по имени Сяо Хэ. Влияние Хань Синя росло, и против него был подготовлен заговор, в результате которого Хань Синя казнили. Одним из инициаторов заговора был Сяо Хэ.

92

Легизм – китайская философская школа периода Чжаньго, провозгласившая культ закона и административных распоряжений.

93

Чжан – китайская мера длины, равная 3,33 метра. Три чжана – около 10 метров.

94

Ледяной дворец – удаленный от основных покоев дворец, в который ссылались опальные жены и наложницы императора.

95

Чжан – китайская единица измерения длины, равная 3,33 метра.

96

Курукулла – покровительница магии, любви и целительства в тибетском буддизме.

97

«Сюэшань» означает «Снежные горы».

98

Пусамань – жанр традиционной китайской поэзии, отличавшийся особым размером и часто использовавшийся при написании текстов песен.

99

Чжан – китайская мера длины, равная 3,33 метра.

100

Цзунцзы – традиционное блюдо из клейкого риса с начинкой, завернутого в бамбуковый лист и туго перевязанного веревочками для придания формы.

101

Шестерка – древняя китайская игра в фишки с выбросом счетной бирки.

102

Цуцзюй – древняя китайская игра с мячом.

103

Инь и ян символизируют, соответственно, женскую и мужскую энергию. Традиционная китайская медицина считает, что в каждом человеке сочетаются обе эти силы, а преобладание одной и недостаток другой приводят к болезням. Одним из способов восстановить баланс инь и ян считается занятие сексом.

104

Лян – денежная единица в Древнем Китае, серебряный слиток весом около 37,3 грамма.

Content

Ду Аньинь
Падение Башни Искушения

Пролог

Глава 1 Юйвэнь Кай: подслушивающий

Глава 2 Мужун Цзялань: нож, отсекающий мужские головы

Глава 3 Мужун Синь: силуэт перед окном

Глава 4 Мужун Цзялань: улыбка Будды

Глава 5 Чжисянь: воля Неба

Глава 6 Мужун Синь: тысячедневное вино

Глава 7 Мужун Цзялянь: небесные сады Сюаньпу

Глава 8 Мужун Цзялань: лежащий Будда

Глава 9 Юйвэнь Ху: Меч Режущий драконов

Глава 10 На Цинчжао: переломный момент

Глава 11 Юйвэнь Сюн: Ночной Свет и Догоняющий Ветер

Глава 12 Цуй Вэньтин: девушка, играющая на пипа

Глава 13 Мужун Цзялянь: императорский двор

Глава 14 Мэй Сюэи: кровоподтек

Глава 15 Цин Няоло: Малая Башня Искушений

Глава 16 Юйчи Гун: дурман, повелитель цветов пустыни

Глава 17 Юйвэнь Чжоу: цветок страсти

Глава 18 Мужун Цзялянь: дорога, освещенная пламенем

Глава 19 Юйвэнь Кай: битва за невесту

Глава 20 Ли Чжэньмэй: трехцветная фиалка

Глава 21 Цуй Жусу: эликсир бессмертия

Глава 22 Юйвэнь Сюн: гибель в Куньлуне

Глава 23 Цинь Хуа: Дворец Белоснежных Цветов

Глава 24 Чжэн Цецзун: магия полета

Глава 25 Цин Няоло: Дворец Утренней Зари

Глава 26 Юйвэнь Ху: пилюля бессмертия

Глава 27 Юйвэнь Чжоу: Башня Владыки Лао

Глава 28 Юйвэнь Сюн: поклонение Богу войны

Глава 29 Цин Няоло: Дворец Благополучия

Глава 30 Мужун Цзялянь: Дворец Вечной Добродетели

Глава 31 Цуй Жусу: монастырь Хэйшань

Глава 32 Мэй Сюэи: возвращенья не дождавшись, пышно сад весной зацвел

Глава 33 Юйвэнь Сюн: битва Бога войны

Глава 34 Юйвэнь Чжоу: охота в садах Сюаньпу

Глоссарий

Примечания