Ринат Валиуллин

Игры со льдом

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Художественное оформление – Виктория Лебедева

© Р. Валиуллин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Главные герои:

Максим Беляев – 28 лет. Веселый, добродушный, уверенный в себе молодой человек с открытым лицом, который не боится столкновений как в спорте, так и в жизни. При первом знакомстве он может показаться влюбчивым романтиком, на самом деле ему присущи авантюризм, общительность, решительность и жизнерадостность. Как у всякого лидера, в его крови есть место эгоизму и неуступчивости. По отношению к женщинам он надежный и преданный партнер, умеет проявлять заботу, однако его сдержанность в проявлении чувств иногда выражается упрямством, грубостью и раздражением.

Вика – девушка Максима. Чувственная, темпераментная, но в то же время романтичная и страстная. Она любит Максима вместе с его хоккеем. При этом ей необходимы яркие эмоции, драмы и душевные переживания, поэтому в отношениях она весьма категорична. Она перфекционист и требует от Максима взаимного, постоянно работая над собой. Красивая, яркая, привлекательная, в семейной жизни ласковая, заботливая и очень преданная, поэтому партнер должен соответствовать ее высоким требованиям. Вика непокорна и своенравна, тем не менее она редко жалуется на жизнь даже в самые трудные минуты.

Роли второго плана:

Эрик Булатович – тренер Максима.

Гузовский (Гузя) – друг Максима по хоккейной команде.

Быстров-старший – отец Быстрова-младшего.

Быстров-младший – заклятый враг Макса.

Гриша – друг детства.

Стас – брат Гриши, владелец ночного клуба.

Сергей Захарович – лечащий доктор Максима.

В эпизодах:

Мать Максима

Отец Максима

Отец Гриши

Хирурги

Вахтер

Бармен

Тренер

Впрочем, за режиссером последнее слово, возможны изменения в составе и следы других героев.

Сцена 1

Стадион. Хоккейный матч.

– Хоккей – что он делает с людьми. Он входит в их жизнь и уже не отпускает. Хоккей – это острый недостаток льда в крови. Хоккей – это пожизненно, я бы даже сказал – пожизненное. Кто его сегодня получит, в этом весь вопрос. Большой вопрос, на который сегодня смогут ответить только эти ребята, которые сейчас на льду. Именно за них пришли поболеть сегодня сюда зрители нашего городка. Все они бесконечно больны – они болеют за родную команду. Эта болезнь не дает им спокойно спать, именно она то съедает все их нервы, то приносит истинное наслаждение. Повтора не будет. Матч можно увидеть только здесь и сейчас. К сожалению, наше городское руководство так и не смогло сдержать обещание – обеспечить трансляцию матча на региональном канале. Камер нет, помните, как в каком-то фильме с Ди Каприо, где он снимал эпическую картину, а ему не хватало камер, чтобы снять баталию как можно эффектнее? Вот и у нас баталия есть, а камер нет, поэтому просто смотрим вживую, просто наблюдаем, просто болеем за наших. Только здесь и сейчас решается судьба одной путевки в следующую лигу. Я бы тоже не отказался сейчас от путевки… на море. Где тот матч, в котором я должен победить? Где хотя бы кофе? Где моя команда, где любящие меня люди? Судя по тревожным лицам тренеров, сейчас они тоже задаются точно таким же вопросом. Итак, идет хоккейный матч двух лидирующих в чемпионате команд, на кону выход в первую лигу. До конца матча остаются считаные минуты. Счет равный. Трибуны ревут. Один из болельщиков бьет в барабан. Я даже знаю, как его зовут. Все его знают. Вы слышите ритм барабана как ритм сердца, и он становится общим для всех. Где наша камера, я бы сейчас показал крупным планом трибуны с болельщиками, среди которых Вика и отец Максима, он с барабаном. Он всегда ходит на хоккей с барабаном, он барабанщик в городском оркестре. Играет на праздниках, демонстрациях и похоронах. Именно отец притащил когда-то Макса на хоккей да так и не смог потом вытащить. Ну, Максимушка, давай. Здесь весь город за тебя, каждая собака, все парки, все скверы, все скамейки, особенно скамейка запасных, где команда и тренер замерли перед решающим вбрасыванием. Соперники сегодня что надо. Особенно Быстров, его папа, Быстров-старший, влил столько денег в свой «Нефтехимик», что мне временами кажется, что в жилах ребят течет настоящая нефть, а в сердце горит бензин, и это настоящая химия. Еще бы, еще бы одну шайбу – и все: вопрос решен и папа был бы доволен, доволен – не то слово, он был бы просто на седьмом небе, он бы там уже купал всех в шампанском. Ведь именно так называется его любимый ресторан, но он пока здесь, он тоже весь в игре, готов помочь топливно-энергетически бешеными призовыми за победу. Как же она ему нужна.

Меня здесь знают все, но не все любят, это и понятно, я говорю неудобную правду. Я знаю о нашем провинциальном хоккее все. Кто с кем и зачем. Как я еще жив, ума не приложу, потому что здесь все, кто знает правду, долго не живут. Да-да, в этом нашем провинциальном захолустье творятся темные делишки большого масштаба. Люди пропадают, машины взрываются, сейчас, конечно, уже меньше, чем раньше, но бывает, эхо 90-х прорывается сквозь года. И это тоже часть большой игры. А кто не играет в хоккей, тот трус, как поется в песне, и нет ему народной славы, любви и прощения. Быстров-старший прощен, пусть даже этот дворец стоит на чьих-то костях, но стоит благодаря ему, не падает, как многие после передела сфер влияния. Всему виной большой нефтехимкомбинат. Может ли жизнь крутиться вокруг одного комбината? Да, может, если это твой комбинат. Он как звезда, вокруг которой вращаются остальные планеты по своим орбитам. Вот такой вот арбитраж. Комбинат разрешает все межпланетные споры. Пока он работает, есть жизнь. А жизнь, как ни крути, это вечный раздел имущества, как в песочнице начинается с обычных игрушек, так и не заканчивается, пусть даже песок уже золотой и сыплется, эти поседевшие дети будут играть до конца. Стрелки, разводки, подставы, все ради наживы – и вот дворец, словно в сказке, появился на берегу красивой реки. Ведь сам дворец построен на деньги Быстрова-старшего, за что ему огромное спортивное спасибо, не сидеть бы мне здесь, не комментировать. Я отвлекся немного, я все время отвлекаюсь, чтобы хоть как-то расслабить ваши нервы, добавить льда в вермут вашей серой провинциальной жизни, ведь момент напряженный, на кону выход в следующую лигу. Выходите? Нет? Тогда дайте пройти. Все как в утреннем туго набитом автобусе.

Ах, прекрасная Вика, она всегда рядом. Где Максим, там и Вика, какой Максим без Виктории, победа нужна всем, особенно сегодня. Весь город смотрит то на нее, то на Максима, то на Быстрова-младшего, все, больше смотреть здесь некуда и незачем. Я не хотел влезать в этот любовный треугольник, я не хотел быть в нем биссектрисой. И не буду, пусть многим кажется, что чувства там улеглись, как знать, но я больше чем уверен, что нет, и именно Виктория сегодня на кону, а не выход в следующую лигу, как и не призовые Быстрова-старшего, здесь причины более чувствительные. По сути – это дуэль между Максом и Быстровым-младшим, дуэль, только на клюшках, где вместо пули – шайба.

Максим – любимец публики, ни одна школьная драка, ни одна драка на льду не обходилась без него, пока одни осторожно открывали окно, чтобы проветрить свою жизнь, он выбивал дверь ногой. Он был весел, уверен в себе и вечно смел – как не любить такого парня?!

Вика, Максим и Быстров-младший – этот любовный треугольник появился еще в школе, когда два катета отчаянно покоряли одну прекрасную гипотенузу. Они бились отчаянно, пока Быстров-старший не пошел на повышение и не перевез свою семью в краевой центр. Все страсти перенеслись на лед, потому что с этого момента Беляев и Быстров стали играть за разные команды. Именно Вика стала краеугольным камнем истории, на первенстве края все только и следили за Беляевым и Быстровым. Наконец Вика сделала свой выбор, но разве мог забыть об этом Быстров-младший, который не прошел естественный отбор?! По глазам вижу, что нет. Он во что бы то ни стало хочет отомстить Максу. Пожалуй, это прекрасная возможность, и пожалуй, это вбрасывание – последняя возможность для бело-голубых, чтобы победить в этом ледовом побоище. По лицу тренера бело-голубых видно, как ему нужны эти очки, пусть розовые, но только бы увидеть на табло другие цифры. Итак. Вбрасывание в средней зоне… Судья бросает шайбу на растерзание двух дуэлянтов. Вбрасывание за бело-голубыми, Максим Беляев подхватывает шайбу и стремительно проходит по левому краю… Перед самым выходом один на один с вратарем он размахивается клюшкой и неожиданно замирает.

Тишина, только стук сердца, сквозь который слышен отчаянный крик: «Бей!», но в этот момент он нарывается на силовой прием Быстрова-младшего, защитника из команды соперников. Он жестко падает на лед сначала плечом, потом лицом. Я прямо услышал треск. Надо же было втрескаться по уши. Сразу видно – человек любит лед. А его отец любил бить в барабан. Поэтому барабан постоянно нагонял свой ритм. Бей, сынок, бей, кто не с нами, тот слышит другой барабан.

– Гол!! Ну что там, что? Был гол или не был? Я же видел, как шайба влетела в ворота, но почему она оказалась потом на площадке? Неужели она пробила сетку? Где операторы, где трансляция, где повторы? Дайте людям повторить момент! Люди так любят повторы, поэтому неповторимых единицы. Видимо, этот был один из них, но как объяснить остальным, что нельзя в одну и ту же реку войти дважды, особенно если вода замерзла, как в нашем случае. На нашей реке лед. Смешно получилось, правда, я не специально. Почему нет смеха за кадром? Есть? Вам смешно? Мне уже нет, потому что я вижу, что Максим до сих пор лежит на льду и не может подняться. Этот силовой прием от Быстрова-младшего был за гранью. Надеюсь, все обойдется. Встречается тебе такой на площадке, и не обойти тебе его никак.

Ох, если бы у нас были телетрансляции, я вел бы репортаж иначе, понимая, что рядом люди с камерами, они все видят, все записывают и могут повторить при необходимости, о которой мы же говорили. Они могут любого запереть в эту камеру – и сиди, пока судьи не разберутся, было нарушение или нет. Практически камера предварительного заключения. Здесь режим.

Макс вставал часов в пять утра и играл, играл, играл… Иногда я вставал вместе с ним, на стадионе я забирался повыше и наблюдал со стороны, как Макс борется со своими слабостями. Его слабости заключались только в том, что он мог закипеть, где можно было сохранять хладнокровие, именно поэтому ему постоянно нужен был лед в крови.

Как это можно показать в камеру? Никак. Вот где самый драматичный момент, в котором обязательно появится реклама. И что она нам дает? Она дает передышку и деньги на съемку. В тот момент, пока Максим борется между жизнью и травмой на холодном льду, на экране возникла бы реклама, где рафинированные симпатичные ребята пьют колу со льдом и смеются, понятия не имея, что за вкус у этого льда и сколько его надо изрезать, чтобы получить хоть какой-то процент от продажи напитка. Сложно я завернул? У меня такое бывает. На самом деле, будь я в эфире и с камерой, я бы начал так:

«Небольшой уральский город. Местный стадион. Идет хоккейный матч, не просто матч, а битва двух лидирующих в чемпионате команд, на кону выход в первую лигу. До конца матча остаются считаные минуты. Счет равный. Трибуны ревут. Один из болельщиков бьет в барабан. Ритм барабана как ритм сердца, и он становится общим для всех. Камера крупным планом показывает трибуны с болельщиками, среди которых Вика и отец Максима, наезжает на скамейку запасных, это и есть человек с барабаном. Он лишний раз доказывает, что когда он смотрит хоккей, ему все по барабану. Команда и тренер замерли перед решающим вбрасыванием.

После розыгрыша Максим Беляев подхватывает шайбу и стремительно проходит по левому краю…»

Режиссер: Да, отлично, все красиво, но не забывай, что это решающая игра хоккейного чемпионата и решающая атака. Все поставлено именно на этот момент. Партия, честь, совесть, эпоха, девушка, в конце концов. Девушка на кону, хотя она об этом не знает. Макс получает пас, выходит на ворота, удар по воротам, в этот же момент его сносит защитник из команды соперников. Гол!

Сценарист: Да, хорошо, я здесь перепишу. (Для хорошего фильма нужен режиссер, несомненно, он все видит, все пасет, ни одна деталь не ускользает от его взора.)

Максим перед самым выходом один на один с вратарем размахивается клюшкой и неожиданно замирает: что это? Не иначе как пауза большого мастера. Тишина, только стук сердца, сквозь который он слышит крик «Бей!», он бьет, шайба влетает в ворота, и в этот момент его силовым приемом сбивает Быстров, защитник из команды соперников. Камера медленным планом показывает, как Макс лицом ударяется об лед, но видит, что шайба влетает в ворота. Этот момент матча смакуется и прокручивается многократно. Хорошо бы иметь несколько камер, чтобы показать момент с разных камер, ведь каждый из зрителей, из товарищей по команде (Максим, Вика, тренер, отец Максима) видит его по-своему. Все, кроме Макса, увидели, как он был сбит грубым силовым приемом, против всех правил гравитации. Болельщики в шоке. Чувствуете, как радость близкого гола сменяется на тревогу за здоровье Макса, который так и лежит на хоккейной площадке, словно на огромной льдине, будто огромный кусок льда приложили к его сломанному телу. Я хотел бы показать эту драму, чтобы люди поняли, что хоккей – это не только игра, но еще и искусство и требует жертв куда больше, чем театр. Матрас (арбитр) подбирает шайбу и машет руками, то ли зовет медиков, то ли показывает, что гола не было.

Я бегу рядом с камерой, я вижу в объектив открытые глаза Макса, которые лежат на носилках вместе с его головой и телом, в них до сих пор крутится повтор этого гола. Хоккей – вот и все, что в настоящую минуту беспокоит этого парня, и никакая сила, никакой силовой прием не сможет его выбить из азартной игры.

Я приближаю камеру и смотрю на самое дно его яблок. Вижу, что там все еще крутится забитый гол, а потом удар. Он был такой силы, что Макс лежит без сознания, он обездвижен, игроки пытаются его поднять, но он не в состоянии и хоккеиста увозят с площадки на носилках. Мне больно на это смотреть, как и всем болельщикам. Я увожу камеру. Она начинает показывать трагические удивленные лица трибун и скамейки запасных. В воздухе слышна барабанная дробь.

Макса на носилках выкатывают в двери выхода с хоккейной площадки. Здесь трансляция обрывается, и подсознанию ничего не оставалось, как поставить что-то приятное из детства. Я хорошо знал Макса, мы же учились вместе. Могу со смелостью утверждать, что у Макса в детстве был один закадычный друг – это Вовка, пока Макс играл в хоккей, тот лучше всех играл на гитаре. И все девчонки, в том числе и Вика, крутились вокруг него.

Ах, какой сюжет, тянет на полный метр. Это будет не просто документалка, а целый широкоформатный фильм, где Макс будет главным героем, который всю свою жизнь измеряет голами: забил, не забил, гол или промах. Именно так он будет оценивать свои действия, успехи, неудачи, взлеты и падения.

Иногда промахи все решают. Иногда промахи создают возможность попасть совсем в другую жизнь. Именно благодаря промахам мир получил фотографию, пенициллин, рентген и инсулин.

Режиссер: Дальше Макс очнулся победителем уже в больнице. Всем в палате он рассказывает, как красиво он забил. Самый близкий человек Вика и его товарищи по команде утверждают, что гола не было и команда вылетела из чемпионата. Врачи временно отстраняют Макса от хоккея. Но Макса не сломать и не переубедить, он продолжает быть в игре. Подсознательно возвращаясь в матч, он моделирует игру: атака – контратака – получает пас – выход на ворота, но его сносят защитники команды соперников.

Что может спасти в такие минуты человека? Только приятные воспоминания. У Макса они остались в детстве. Детство его было многогранно, оно сверкало разными гранями, но, взрослея, он сделал ставку только на одну и поскользнулся, теперь лежит на льду, а в голове крутится мелодия десятилетней давности. Нужно показать его жизнь, как он рос, с кем общался, где ковал свой характер.

Сценарист: Хорошо, будет тебе детство, с пряниками и шишками. Раньше в детстве все мальчики хотели быть либо космонавтами, либо хоккеистами.

Сцена 2

Детство

Несмотря на то, что мы оба учились в девятом, мне все время казалось, что Вика старше меня. Она была взрослой и самостоятельной, потому что в отличие от меня успевала и учиться, и работать. Вика часто сидела на почте и принимала клиентов вместо своей матери, которая вышла на пенсию. Вопрос касался не только сознательности. Денег в семье не хватало, а Вике так нравилось быть независимой. На школьных вечерах, где Вова, как всегда, играл вместе со своей группой, Вика обычно стояла одна, всем отказывала и никогда ни с кем не танцевала. Я часто смотрел на нее со сцены, недоумевая, почему самая красивая девушка в округе ни с кем не ходит, как тогда выражались. С каждым таким вечером во мне крепла уверенность, что парня у нее нет.

Этим вечером я после тренировки пошел на школьную дискотеку, где Вова со своей бандой играли Битлов и Rolling Stones. В перерыве я набрался наглости, подошел к Вике и дрожащим голосом спросил:

– Почему ты ни с кем не танцуешь?

Вика громко рассмеялась, подарив мне очаровательную улыбку с ямочками на щеках, и сказала:

– Не с кем. Я хотела бы потанцевать с Вовой, но он же все время на сцене. Вот я и не танцую! К тому же вокруг него всегда очередь, а я не люблю стоять в очередях.

– У тебя хорошее чувство юмора, – улыбнулся я.

– А у него и правда голос хороший. Он даже не хороший, он волшебный. У меня мурашки от него по телу. Понимаешь?

Я не понимал, прикалывается она или говорит серьезно. Лицо ее по-прежнему светилось улыбкой. В этот момент музыка оборвалась, такое случалось частенько. Видимо, что-то замкнуло.

– Думаешь, я так не умею? Да я играю на гитаре не хуже Володи.

– Я знаю. А где ты так научился?

– Дома и в музыкалке. Я же в музыкалку еще на скрипку хожу.

– Вот как! Но клюшку, мне кажется, ты любишь больше. Не знала, что ты умеешь играть на гитаре, я слышала только, что ты в хоккей играешь и все время дерешься.

– Вот здесь было обидно, – рассмеялся я.

– Извини, я просто не очень люблю хоккей, точнее сказать, что совсем не люблю, но ты мне нравишься, и еще мне нравится танцевать. Хочешь, потанцуем без музыки с тобой? – сказала вдруг она.

– Я не умею… То есть я никогда не пробовал, – опешил я от неожиданности.

– Я понимаю, ты только с клюшкой умеешь танцевать. Представь, что я твоя клюшка, – еще громче засмеялась Вика, я тоже рассмеялся вслед за ней.

– Я тебя научу. Одной рукой берешь меня за руку, – взяла она мою руку, – а другой за талию, – положила вторую мою руку на свою талию, и я через ткань почувствовал тепло женского тела. Потом она качнулась, чтобы сдвинуть мое окаменевшее тело, сдернуть с цепей мою оцепеневшую душу. Мы медленно закружились, и у меня закружилась голова. От Вики пахло приятными духами и любовными приключениями.

– Не упади, Макс, – опять рассмеялась она, закинув на мгновение голову назад. – Ты прикалываешься или тебе правда плохо? Ты весь бледный!! – перестала она смеяться. – Давай выйдем, проветримся. – Она взяла меня за руку и вывела из танцзала.

Снаружи было прохладно, она в легком платье с открытыми плечами.

На улице я очнулся, пришел в себя, снял свой пиджак, накинул его на эту красоту. В это время музыка снова заиграла, видимо, Володе удалось починить усилок.

– Я знала, что рано или поздно ты ко мне подойдешь. У меня на этот счет уже заготовлен план: до конца дискотеки минут сорок. Я сейчас уйду, пошли со мной.

– Я Вовку должен увидеть. Мы договаривались.

– Хорошо, ты, как закончишь, приходи на почту. Буду тебя ждать. Там в это время никого нет. Ключи у меня с собой в сумочке.

Я послушал последний сет, где на финал залудили «Satisfaction» минут на пятнадцать, дождался Вовика.

– Ты куда сейчас?

– На почту.

– С ума сошел?

– Может быть, – вспомнил улыбку Вики. – Надо одну посылку отправить, – не стал я рассказывать ему про Вику.

– Ладно, я дома буду, если что, заходи после.

– Хорошо. – И я пошел на почту, что была в пяти минутах ходьбы от школы.

– Привет, Максимус! – встретила меня внутри Вика. – Можно я так буду тебя называть? Так звали одного генерала в Римской империи, он сражался с варварами. Когда ты играешь в хоккей, ты мне тоже напоминаешь благородного рыцаря в доспехах, ты спасаешь нас от варваров.

– Ну ты завернула. – Мне прямо неудобно стало от этих слов, но приятно. Я так говорить никогда не умел, особенно про себя.

– Я боялась, что ты не придешь, испугаешься! Я так рада, что ты здесь.

– Ты же говорила, что не любишь хоккей?

– Не люблю, потому что там много дерутся. У меня отец за драку сидел, заступился за друга и сел. А ты садись на диван, – рассмеялась она. – Я сейчас сбегаю домой, кое-что надо принести.

У меня не было выбора. Я сидел и ждал, разглядывая почтовую канцелярию. Стопки газет, журналов, я взял и как-то начал листать. Я на автомате искал картинки, потому что читать не мог, голова была занята другим, точнее сказать – другой, Викой. Положил журнал на место и переключился на марки, выложенные за стеклом приемного окошка. В этот момент вернулась Вика, уже совсем не нарядная, в домашнем платье и сандалиях. Длинные каштановые волосы завязала в хвост. В этой простоте мне она показалась еще красивей. Она не старалась мне понравиться, просто не сомневалась в своей неотразимости. То качество, которого не хватало многим девчонкам для успеха в личной жизни. В одной руке она держала бутылку болгарского крепленого вина «Тамянка», а в другой обычную акустическую гитару.

– Ты же обещал мне сыграть! – воскликнула Вика. – Или я тебе сыграю, а пока выпьем за знакомство, – изящно разлила она вино по стаканам. – Мы, конечно, давно друг друга знаем, причем я знаю тебя гораздо лучше, чем ты меня, но заговорили сегодня впервые. Давай за нас!

Мы чокнулись и выпили залпом по полстакана.

– Черт, ты же, наверное, не пьешь совсем, а я тебя заставляю. Я тоже не пью, только по большим праздникам. Так что могу опьянеть, а пьяная девушка – это всегда опасно, так что будь осторожен, Макс.

– Буду, – сухо закусил я.

– Но хотя бы теперь знаешь, за что пьем? За меня! Как меня зовут?

– Вика.

– А полное имя?

– Виктория.

– Правильно, Максимус! Пьем за победу, мне кажется, для тебя это важно. Тебе же знаком вкус победы?

– Больше, чем вина, это точно.

– Как же так? Ты ведь все время бьешься за победу.

– А ты знаешь?

– Конечно! Я же Виктория, я и есть победа. Я тебе сейчас расскажу, – поцеловала она меня крепко в губы. Потом так же резко оставила их и посмотрела на меня очень серьезно. – Только не подавись, красавчик! Я же не заставляю тебя признаваться мне в любви прямо сейчас! Ты можешь подумать несколько счастливых минут.

– Пока ты будешь мне играть на гитаре и петь? – спросил я. Вика была одна из тех редких девчонок, которые были в ладах с этим сугубо мужским инструментом. Да и голос у нее был приятный, глубокий, как и положено Виктории.

– Нет, красавчик, ты будешь играть и петь для меня. Ну пожалуйста! – взяла она мою руку и поцеловала. – Я слышала твою новую песню. «Девушка танцует». Это же чудо какое-то! Ну спой, я хочу ее услышать еще раз.

Она всучила мне гитару и села на деревянный пол прямо передо мной.

Я запел. Она смотрела на меня улыбаясь, и в глазах ее были слезы. Искренность светилась кристаллами. Они замерли и не хотели падать.

Когда я закончил, она тут же встала, подошла ко мне и обняла.

– Обожаю тебя, Макс!.. Только не разочаровывай меня. Скажи, что это песня про меня, для меня, что это твой подарок мне.

Я молча опустил глаза на гитару, провел по струнам рукой, чтобы как-то нарушить это тягостную паузу. Гитара ответила мне понимающе. Умная женщина.

– Ты пел ее позавчера на дне рождения у Светки. Это было так приятно.

– Ну пел, и что? – посмотрел я на свою Викторию многозначительно.

– А то, что все, кто там был, решили, что ты написал это про меня. И я тоже.

– А почему они так решили? – снова погладил я гитару, та ответила всеми прекрасными медно-никелевыми струнами своей широкой души.

– А про кого ты еще мог такое написать? – еще очаровательнее улыбнулась Вика. Слез и след простыл. Они высохли так же незаметно, как роса поутру. – Все было написано у тебя в глазах, – пыталась она прочесть в моих глазах подтверждение.

Мне снова пришлось спрятать глаза в деку. На самом деле я сочинил очередную песенку с вымышленной героиней, но в тот момент мне пришлось соврать. Вика вымолила из меня это вранье во благо. В общем-то мне было не жалко. Щедрость – еще одна черта, против которой не может устоять ни одна девушка.

– Да, тебе… – улыбнулся я Вике самой честной улыбкой, потому что в моей голове уже крутился мотивчик другой, совсем новой песни, которая по праву будет принадлежать только ей. У каждой любви были свои мотивы. Я не стал рассказывать Вике, что посвящал ей все свои заброшенные шайбы. Что на льду именно она была моей музой. Я понял, что ей хоккей до лампочки, и лампочка эта энергосберегающая, которая может гореть всю жизнь. Хорошо, сосед научил меня в свое время играть на гитаре. Ну а что может испытывать девочка к шайбе на льду. Только холод. Хоккей – это всего лишь игра. Что тут поделаешь, разве что приложить к сердцу лед. Я не принимал к сердцу ничего ближе льда. Тут шайбами не отделаешься, хоть порви ими сетку, ей музыка нужна, танцы, поцелуи. Кстати, целовалась она вкусно.

– Где твое сердце? – оторвала она голову от моей груди.

– Оно ледяное. Там лед.

– Вот почему ты так холоден?

– Почему?

– Если начнешь принимать все близко к сердцу, лед может растаять.

– Романтично, но есть одно – я люблю выигрывать.

– И что это значит?

– В нашем городе нельзя просто играть, здесь надо выигрывать, если хочешь из него вырваться.

– А ты хочешь?

– Лет в тринадцать очень хотел.

– В тринадцать все хотят. Все хотят избавиться от родительской опеки и вкусить свободы.

– Мой двоюродный брат уехал из дома в этом возрасте на поезде, оставив только записку. Книжек начитался про приключения. Захотел вырваться из страны вечной ночи и льда, где все так или иначе занимались утешением друг друга. Всю зиму все только и думают, когда наступит весна. Лентяи. Нет чтобы самим наступить, нет, сидят и ждут.

– А что с братом?

– Ничего, через неделю вернулся. Попало ему – мама не горюй.

– А куда уехал?

– В Питер.

– А ты хотел бы сейчас в Питер?

– Еще бы, но еще больше в Москву. Там настоящие команды, не то что наш «Нефтехимик».

– А чем он тебе не нравится?

– Чем? – задумался я.

Город был небольшой, и люди здесь были хорошие, всеми силами они пытались растопить тот лед, который сковывал их чувства. Особенно зимой, слышно было, как они скрипят снегом под окном, пробивая себе тропки через тридцатиградусный мороз, который забирался под кожу и леденил душу. Душа становилась как леденец. Потом они все забивались в один автобус, который вез их через весь город на комбинат. В автобусе люди понемногу оттаивали, просыпались и приходили в себя, становились своими людьми. Вот почему с некоторыми людьми было так хорошо.

В маленьком городе все на виду и все завидуют друг другу. Лето здесь было жаркое, и многие успевали растопить тот самый лед, который сковывал их сердца, но не все, некоторые так и жили с холодом в груди, будто находились на теневой стороне, куда солнце почти не попадало. Как снег в горах мог лежать годами в ложбинах, образуя подобие ледника. Такие люди были настоящими ледниками. Их ничем не проймешь, разве что хоккеем, когда шел чемпионат и все отзывались на крик «шайбу, шайбу», а увидев гол, просто взрывались. Маленькие атомные взрывы тут и там на трибунах, когда забивала любимая команда.

Здесь все так или иначе играют в хоккей. Клуб назывался «Нефтехимик», и люди тоже были нефтехимики. В венах у них текла нефть. Они заправлялись с утра бензином и пахали весь день, как машины. Уходили рано, приходили домой поздно, но при этом все были больны спортом. Дети жили сами по себе, своей жизнью, кто-то ошивался по двору, кто-то по льду, кто-то по воде. Плавание было еще одним прекрасным дном в нашей провинции, потому что на заре становления города стекольный завод построил здесь большой бассейн. Бассейн назывался «Алмаз», так же как и завод, и все, что было в его подчинении, тоже называлось алмазами. Драгоценного в этом было мало, но тренера так или иначе пытались здесь отточить из воспитанников свои бриллианты. Кто-то шел в хоккей, в нефтехимики, остальные в бассейн, в алмазовцы. Одни резали лед, другие – бороздили бассейн. Всем хотелось быть хоть в чем-то лучшими, но проблема была в том, что лед скользкий, а вода – мокрая, многие уходили, так и не добравшись до пьедестала. Естественный отбор.

– Я бы хотела, чтобы ты оказался в Питере.

– Почему?

– Я бы поехала с тобой.

– Ну ты и Быстрова, – рассмеялся Макс.

– Придурок.

– Да, как ты могла с таким связаться?

– Я давно уже хочу в Питер. Учиться хочу, не нравится мне это болото. И не надо на меня так смотреть. Раньше нравилось, а теперь нет. Мелкое.

– Согласен. А как же Быстров?

– А при чем здесь Быстров?

– Вы что, разошлись?

– Ты совсем больной? Мы и не сходились. Подумаешь, потанцевали однажды, и сразу все решили нас поженить. Если хочешь знать, я не люблю папеньких сынков.

– А кого ты любишь?

– Я знаю, что ты хочешь услышать. Ну что, берешь меня в Питер?

Мне нравился голос Вики. Так же как нравился звук, когда нарезают лед, будто это было самым любимым лакомством, которое можно было есть бесконечно. Даже когда уже был сыт льдом и хоккеем, когда ноги отваливались от усталости, когда руки не могли держать клюшку, когда попавшая шайба уже не приносила боли, потому что лед был всегда рядом. Холодная стружка то и дело вылетала из-под коньков, когда лезвия впивались в лед. Коньки брили лед, так хоккей делал из мальчиков настоящих мужчин. Их жизнь летела как шайба, все хотели забить и быть победителями, но это и являлось главной ловушкой: шайба то и дело попадала в сетку. Гол – это великая ловушка. Несмотря на это, каждый хотел его забить. Об этом и был мой фильм. Я даже не мог предположить, что герой моего фильма будет жить согласно моему сценарию. Не камера двигалась за Максом, а Макс за ней.

Подъезжая на смену, к бортику, он соскреб немного той самой ледяной стружки, чтобы приложить ее к разбитой губе.

– Что, опять шайбу поцеловал? – улыбнулся ему Гузя со скамейки. – Ай-яй-яй! Макс, сколько раз тебе говорили, не целуй что попало, чтобы не попало.

Макс только ухмыльнулся в ответ и сел на скамейку. Он еще сильнее приложился щекой к холодному стеклу. Ледяной кристалл покрылся румянцем и взял на себя часть боли.

После тренировки хоккеистов на льду появлялись фигуристки, словно награда за это самопожертвование. Парни смотрели на них как завороженные. Но Максу они были до лампочки, у него была своя Вика. Она же Виктория, победа. Все свои голы он посвящал ей.

Каждый фрагмент игры, каждый щелчок, каждое метание шайбы. Это были его стихи ей. Все, что влетало в сетку чужих ворот, становилось достоянием музы.

Даже люди делились в его жизни на щелчки, которые были просты, как семечки: сколько ни щелкай – сплошная шелуха, и метания, они метались из стороны в сторону в поисках лучшей жизни, а лучшей не было, разве что в хоккее, но здесь было больно: ломали ноги, рвали сухожилия, теряли зубы.

На льду Макс умел все, единственное, что он не научился делать, так это проигрывать. Все молекулы его тела были подчинены одному – победе. В каждой клетке томился преступник, который готов был преступить линию ради победы. Мертвой хваткой краги держали клюшку, та норовила убежать вперед вместе с шайбой. Клюшка держалась за него, коньки врезались в лед, падающий со лба пот капля за каплей топил лед, и тот постепенно сдавался.

Только характер не из легких, и общаться с Максом – будто двигаться по тонкому льду, который может треснуть в любой момент, и ты легко провалишься в ледяную воду цинизма. Потом тебя вытащит на чувстве юмора.

Максим обычно приходил на тренировки чуть раньше. Ему нравилось вдруг оказаться один на один с Антарктидой. Ловить ее магию, неприступность и тишину. Он стоял посреди холодной ледяной пустыни и метал шайбы в пустые ворота, словно это были взгляды, каждый из которых должен был произвести впечатление. А ворота эти были воротами в будущее, и надо было сделать что-то невероятное, порвать сетку, чтобы это самое будущее случилось.

Чуть позже на лед Антарктиды выкатывались остальные пингвины, сонно, неуклюже, медленно. Тренер, скрестив руки на груди, окидывал взглядами всех, будто считал своих питомцев.

Он был суров, седой, будто из стали, не менялся, как памятник, которому вечно было около шестидесяти, чуть больше или чуть меньше, в зависимости от бессонницы. Немногословен, но однажды выдал такое, что Максим до сих пор слышит:

«Вы, наверное, слышали о глобальном потеплении, тают ледники, хоккей тоже мельчает, все меньше талантов. Так что у вас есть большие шансы стать звездами, но для этого нужно пахать, вам придется сожрать много льда, что я хочу этим сказать, что вас будут постоянно бить об лед, силовыми приемами, подножками, толчками и ударами клюшки. В этом случае помните, что средство от всех проблем у вас под ногами, ко всем своим болячкам прикладывайте лед. Лед ваш доктор, помощник и брат. Только те, кто сможет все это вытерпеть и получить от этого удовольствие, получат главный приз. Так что дерзайте, ребята, крепче держите клюшку, забивайте, режьте лед коньками, поднимайтесь, когда упали, при этом уважайте соперника, и только так ваша любовь к хоккею будет взаимной».

После такой речи трудно было не любить хоккей. Конечно, я все немного идеализирую. Не все утра были добрые. Вставать в такую рань, чтобы перед школой сходить на тренировку, было непросто. Еще сложнее было запихнуть свое тело в пуховик и выдернуть из тепла в такой дубак, чтобы бросить в темную заснеженную глушь.

– Заткнись! – крикнул он звенящему будильнику. – Чего так орать. Не надо так нервничать, я сам нервничаю, когда ты так трезвонишь, лучше отвези меня на стадион. Лучше бы я рыбок завел, чем тебя. Дома уже никого, все ушли на работу. Я долго сижу на краю ванны, держа руки под струей теплой воды, будто заряжаюсь на целый день, потом иду на кухню. Там на столе стоит кружка с чаем, бутерброд, сделанный заботливой маминой рукой, лежит сверху.

Рука не мамина, а тренера. Макс лежит на льду, над ним кружит команда, они, как миссионеры, один за другим подкатывают к нему и что-то говорят, словно их слова способны ему помочь. Это работает только в фильмах, когда к раненому главному герою приходит муза и шепчет что-то такое, что все раны на его теле заживают, глаза его открываются, он наполняется жизнью и начинает ровно дышать. Нет, не хотелось бы штампов. Пусть все будет как в жизни. Никаких муз, тем более Вика далеко на трибуне и еще не умеет летать. Лучшая муза для травмы – это доктор, которого только что разбудили, потому что он вторые сутки на смене, и который спал в машине и не может пока понять, что случилось. Он нервно шевелит своими острыми усиками, но уже идет с любимым чемоданчиком прямо на лед. Здесь скользко, и он явно к этому не готов. Нога уходит от него вперед, будто хочет бросить его и сбежать. Айболит нервно машет в воздухе руками, которые громко кричат ноге на сурдо: «Вернись, негодница, я все прощу!» Но нога не слышит, ей уже хочется большего – летать, она подлетает в воздух, за ней все тело, немного невесомости, и гравитация возвращает доктора, бьет как рыбу об лед. Его чемодан раскалывается на две половины, там, кроме всего прочего, банка пива, она позорно выкатывается на лед, строя из себя шайбу. Все вокруг улыбаются, потом ржут, кажется, даже Макс, но это не точно. Доктор оставляет на льду короткое: «Мля! Твою мать». Затем встает и снова падает, он на коленях собирает имущество и подползает к Максу, будто санитар, который должен вытащить с поля боя раненого бойца.

Я лежал на льду и видел, как ко мне подползает какой-то сурок, приближает свою морду и нюхает, будто гаишник на дороге, который пытается взять меня на свое обоняние.

– Живой? – принюхиваются его усы. – Ясно, – открывает он чемодан. Он начал светить мне в глаза фонариком. Мне стало ясно как никогда, видимо, ему тоже. Потом он убрал свет, и я закрыл глаза на это, снова погрузив себя в бессознательное, снова в детство, там было понятно и спокойно, как в танке.

Режиссер: Да, детство – это хорошо, оно хорошо зайдет и всегда в цене. У героя должно быть детство, люди должны понимать, из чего он вырос, из чего собран их герой, он такой же, как и они – зрители, из того же двора, из той же средней школы, да он сидел за соседней партой и был фанатом хоккея.

Ему необходимо верить в гол и быть победителем. Макс ставит перед собой задачу выиграть эту игру, уйти от столкновения, забить решающий гол и не упустить свой шанс остаться в хоккее.

В очередной раз Максу удается завершить игру и забить решающий гол. Очнулся он в совершенно другой реальности, в которой его окружают успех и слава. Но в этой реальности он теряет свою Викторию. Нужна какая-то драма, иначе здесь нет совсем арки героя. Здесь он безумный человек с самого начала и до конца, и все, только этого чертовски мало, чтобы нарисовать красивое кино.

Сцена 3

– Ты куда делся с последнего урока?

– Я спасал сурка.

– Какого сурка?

– Из живого уголка, – вспомнил я после долго молчания и продал это Грише, когда мы шли из школы, подбрасывая в воздух сменку, которая цеплялась за ветки деревьев и всякий раз норовила застрять в этом хворосте.

– Ты про себя? Я так и подумал, что ты басню не выучил.

– Нет, я серьезно.

– И что ты с ним сделал?

– Вытащил из клетки и отнес его в лес.

– Гонишь?

– Зуб даю.

– Ну, считай, что ты его прикончил. Он же домашний и в лесу не выживет.

– По крайней мере умрет свободным, – вздохнул я.

– Для некоторых свобода – это смерть.

– Он так жалобно на меня смотрел.

– Как?

– Вот так, – посмотрел я на Гришу.

– Я бы тоже хотел кого-нибудь спасти, но кого-то даже прикончить, – рассмеялся Кусок.

– За пару переживаешь?

– Да надоело уже от отца получать, – ухмыльнулся Кусок. У Гриши фамилия была Кусков, отсюда и прозвище. Он не обижался, если только после слова «кусок» не появлялось еще другое вонючее слово. А оно появлялось, и довольно часто. Гриша ничего не мог с этим поделать.

– Может, мне тебя тоже спасти?

– Ага, отпустить в лес. Спасибо, только я лучше по шее получу, чем в лес.

– Конечно, ты же домашний. У тебя есть мама с папой. А эти живут сиротами.

– Ой, я прямо сейчас расплачусь. Мамонтенок ищет маму.

– Мне кажется, в живом уголке они все медленно умирают.

– Да, в неволе они живут в разы меньше, но хотя бы не надо думать о еде, а в лесу он сам становится едой, – продолжил Кусок. – Но ты все равно молодец, – поймал в очередной раз свой мешок со сменкой Гриша.

– Мне тоже так вначале казалось. Только сурок убежал в лес на таких скоростях, даже не сказал мне спасибо.

– Сделал сурку день! Но вообще-то мог бы начать с рыбок, – рассмеялся Гриша. – Каждая золотая рыбка – по три желания, мог бы разбогатеть.

– К рыбам я как-то равнодушен, а у этого день сурка, я это прямо видел, когда он сидел в клетке и мучился.

– Здесь у всех день сурка.

– Это точно.

– Так ты его из живого уголка спер?

– Да.

– Блин, ты еще и уголок наш опустил. Там теперь кроме полудохлой крысы и кормить будет некого.

– Ты про Марию Васильевну?

Кусок расхохотался:

– Это было жестко.

– Тебе смешно, а я на тренировку опаздываю. Так что покедова, – махнул я сменкой Грише и побежал к дому. Дом был серым даже в солнечную погоду. И как бы он ни пытался изменить цвет, даже летом ему это не удавалось. Какая-то несмолкающая тоска была во всем этом камне. Возможно, серость была в голове, здесь всем не хватало красок. Город – крепость, городок крепостных. Скрипка была аккомпанементом моим впечатлениям. Мне нравилось, как звучит скрипка, но только не в моих руках. У восьмиклассниц звук был насыщенным и благородным, моя же восьмушка скрипела маленькой ржавой пилой. Возможно, руки у них были мягче, но, скорее всего, все это выдавало во мне перфекциониста. Хотелось добыть идеальный звук. Но звук не может быть идеальным, потому что всегда все испортит идеальный слух. Я продолжал пилить изо дня в день, пытаясь довести звук до совершенного.

Меня раздражало, что скрипку надо было настраивать каждый день, натирать смычок канифолью, надевать подушечку на резинке и играть стоя. Но больше всего меня бесила большая папка для нот на веревочке с выдавленным на ней узором. Я бросил ее на пол, едва зашел домой. Ноты высунули из нее свои любопытные носы. «То ли дело пианино, – продолжал рассуждать я, скинув шапку и пальто. – Открыл крышку, сел на стул и играешь любыми аккордами, а не одиночными жалкими нотами», – снял я ботинки и повесил на батарею мокрые от попавшего в обувь снега носки. С удивлением я обнаружил, как этот натюрморт с черными носками стал дико похож на клавиатуру фоно. «Зыко», – улыбнулся я про себя, поднял папку и прислонил ее к стене. Каждый раз, идя в музыкальную школу, я прятал ее за батарею на лестничной площадке, а ноты запихивал в скрипичный футляр, считая страшным позором выходить с папкой во двор на посмешище пацанов, играющих в биту или в ножички. Хотя играл я на скрипке ужасно, другие мои ровесники и ровесницы играли еще хуже. Мой педагог Зиновий Ильич жаловался моему отцу, как тяжело работать с бездарями, что разогнал бы всех, оставил бы меня одного.

Отцу это было, конечно, приятно. Это была его затея: сделать из меня музыканта. Мне тоже было приятно, но в четвертом классе я уже понимал, что из моей скрипульки никогда не выжмешь красивый звук, потому что инструмент не Страдивари, он был ужасен, и пока никто не собирался мне покупать другой. Общее фоно выводило из скрипучей скрипичной безнадежности, я с трепетом играл Баха и Шопена. Чего стоил один Весенний вальс. Таял в душе лед, над головой расходились облака. В общем, Шопен меня выручал. Я обожал сольфеджио, музыкальную литературу и теорию музыки. Хотя остальных моих одноклассников от сольфы тошнило. Не любил унисон и хор. В детской опере мне отвели коротенькую партию ежика. На большее я не тянул, потому что голос у меня постоянно был охрипшим и колючим. Как-то, когда я в очередной раз тащил свой футляр со скрипкой из музыкалки, в нашем шестиугольном дворе меня встретил мой знакомый – девятиклассник Герман.

– Здоров, скрипаль, как дела? Все скрипишь?

– А куда деваться.

– Бросай ты это дело. Чем раньше, тем лучше. Понимаешь, чувак: со скрипки толку никакого, а научишься на кларнете, потом перейдешь на саксофон, пойдешь в джаз-ансамбль и будешь капусту грести.

– Брошу обязательно. Я пока завис между музыкалкой и хоккеем, понимаешь?

– Понимаю, сам на плавание ходил как прокаженный, но от себя не уплывешь. Бросил бассейн, сразу жить стало легче.

Слова эти запали мне в душу, я решил попробовать кларнет. Как только отец пришел домой со службы, я к нему:

– Мне нужен кларнет.

– То клюшку, то кларнет. Ты уж определись. Если хочешь знать, то на кларнете каждый дурак может, а ты на скрипке попробуй, – наступил он на горло моей новой песне. Однако на следующий день принес мне старый, но рабочий кларнет вместе с самоучителем и нотами, одолжив его у дирижера полкового оркестра за пару бутылок водки.

Кларнет у меня звучал не намного лучше скрипки, так что скрипку я бросать не стал. Как говорил отец: скрипка та же женщина. Бросишь, никто не знает, каково ей потом будет подниматься. Я тоже тогда еще не знал, но каким-то шестым чувством ощущал это. Я также не знал тогда, что на мою первую профессиональную работу меня возьмут как саксофониста.

Летом меня отправили в пионерский лагерь, который тоже назывался «Нефтехимик». Я играл за сборную лагеря по футболу центральным нападающим. Там у меня тоже получалось неплохо, но я все мечтал о хоккее, я мечтал, когда вырасту, играть в ЦСКА и быть крутым, как Крутов или Ларионов. Хоккей всегда жил в моем сердце, он гонял там шайбу, помогая преодолевать не только поражения, но и победы, и особенно ничьи – времена творческого штиля. Так называл кризис среднего возраста мой отец. Человек суровый и на первый взгляд даже бесконечно уверенный в себе, но ткни пальцем, и посыпется штукатурка, сомнения, именно они диктовали его желание сделать из меня настоящего мужика. Он даже барабан себе завел, сначала я думал, чтобы болеть за меня на хоккее, а потом понял, что он им отгонял свои сомнения. «Не плачь, ты же мужик», «Ну что ты как девочка», «Возьми себя в руки, мужик ты или не мужик». На этих трех китах и строилось мое воспитание. Я часто чувствовал себя одиноким мальчиком с клюшкой, на оторванной от реальности льдине, которую уносило океаном чувств все дальше от дома и от семьи. Несмотря на это, мне нравился лед в любых его проявлениях, будь то толща льдины на реке, в которой замерзла вечность, будь то робкие наледи первых заморозков. Я обожал хрустеть первым утренним льдом по дороге в школу, правда, иногда мне доставались крошки, когда кто-нибудь из пацанов вставал раньше меня и скользил тем же маршрутом, собирая все плюшки.

С тех пор я начал задумываться, что надо что-то бросать: то ли шайбу, то ли музыкалку. Но как? Если я брошу музыку, отец от меня отречется. Он и так пьет много, а тут еще повод появится. Странное ощущение, когда после скрипки ты берешь в руки клюшку. Перебираешь аккорды. Хоккей становится музыкой, ты обходил соперников одного за другим на одной ноте и слышал эту высокую ноту звенящего под коньком льда. И тут и там – игра! А гитара была игрой настольной, чем-то обыденным, потому что каждый из моих одноклассников так или иначе пытался взять эту девушку, правда, не всем она давала… не у всех хватало терпения, необходимо было долго ухаживать, чтобы ее покорить и сыграть на двоих одну любовную песню. Звук гитары мне казался божественным, и я дрожал от возбуждения и любопытства всякий раз, когда прикасался к струнам. Услышав его впервые, я влюбился в него навсегда. Первая гитара – как первая женщина, которую я полюбил платонически, для пацана это все равно что влюбиться в учительницу или в пионервожатую. Так и жил между хоккеем, трубой и гитарой. А тут еще появилась и Вика.

Все же хоккей я бы поставил на первое место. Играя в хоккей, я чувствовал себя более счастливым, нежели играя на кларнете, которая, как мне казалось, должна была вывести через воду и огонь к медным трубам. Возможно, так оно и случилось бы, если бы не одно событие, перевернувшее мое представление о счастье, определившее мою дальнейшую звезду.

* * *

Я открыл глаза и бросил взгляд на лед. Взгляд так и покатился, словно шайба по льду. Впереди белели горы, они были во льду, и взгляд начал лавировать между ними. Ровный лед вдруг стал кривым и горбатым, а по нему ко мне потянулись люди. Все они что-то говорили, но я никак не мог разобрать, что именно.

Сцена 4

Неожиданно снег начал таять, и вот уже горы подернулись охрой, будто следы солнечных лучей застыли на зеленых холмах, желая еще немного поваляться на мягком коврике выцветшей травы. На сопки можно было смотреть бесконечно, если бы не «Голос Америки» с ее НХЛ, если бы не мой дружок Гришка, который жил в соседнем подъезде. Когда не было музыкалки и тренировок, я с гитарой шел к нему. В отличие от меня, отличника, он был заядлым курильщиком и беспросветным двоечником. Сегодня он опять схлопотал пару, и у меня снова появилась прекрасная возможность сбежать из дома после обеда под предлогом помочь Грише. «Help I need somebody» – промелькнула у меня в голове знакомая строчка недавно подобранной песни. Вообще Гриша служил отличным предлогом отдохнуть от домашней рутины, будь то помощь по математике, физике или что там мне в голову взбредет. Его мама Зинаида Михайловна была фельдшером, и у них в квартире были лекарства на все случаи. Кроме того, дома стояла десятилитровая бутыль чистого спирта, который мы по выходным с Гришей употребляли понемногу вовнутрь, доливая после распития в огромную бутыль воды из-под крана. Спирт был горький, но послевкусие приятным. Сладкий дурман очищал голову от проблем, те отваливались одна за другой по дороге к мечте. Освобождая дорогу мысли, простор для ее танца, походка которой была уже неровной, и ей просто необходимо отрываться от земли и лететь. Мечте необходим простор. Это был своеобразный пробел в тексте моей примерной жизни. Музыкальная пауза. Поскольку стихи и музыка – вот что меня занимало больше всего на этой ступени жизни.

У Гриши был отцовский пленочный магнитофон «Айдас», мы любили смотреть, как крутятся на нем бобины, и слушать старую скрипучую музыку на пленке, словно в ней была заключена какая-то тайна. Гришкин отец, когда был трезв, был очень разговорчив и красноречив, обычно он рассказывал нам байки о своей молодости, о своем детстве в Спутнике в Мурманской области:

– Так как мы жили на границе, западные радиостанции не глушили, как в центральной части страны. Из нашего радио самые ушлые из советских эстрадных звезд уже тогда брали напрокат популярные западные мелодии. Вместе с музыкой к нам приходило понимание «загнивающего» капитализма. Хотелось так жить, так петь, так играть. С шестого класса мы слушали в хорошем качестве все западные радиостанции, которые крутили рок-музыку. «Голос Америки», радио Швеции, хит-парад радио Норвегии, которая находилась всего в восьми километрах. Мы знали четко расписание передач и записывали на магнитофон все подряд. На отдельную пленку собирали любимые песни, на другие кассеты записывали новые передачи, стирая предыдущие, так как пленка была в дефиците.

Несмотря на то что жили мы у черта на куличках нашей необъятной Родины, в Спутнике, мы были на передовой. Хотя название города Спутник в этом плане полностью себя оправдывало, потому что до Москвы и Питера все зарубежные новинки доходили с опозданием на год-два. Ощущение восторга причастия к чему-то новому, невероятному приятно будоражило сознание. Но в каждом запретном плоде была своя косточка. Осознание того, что мы никогда не проникнем в мир, где все есть и все можно, из мира, где ничего нет и ничего нельзя, не давало надежды, но зато рисовало безумно красочные мечты.

Слушать Гришкиного отца было интересно, но случалось это редко. Чаще всего я приходил, когда Гришка был дома один. Мы включали магнитофон с записями Гришкиного отца и смотрели на бобины, которые медленно крутились против часовой, поворачивая вспять время развитого социализма. От этого вращения веяло чем-то новым, удивительно близким и современным. Эта музыка разительно отличалась от той, что звучала сегодня.

– О, ты с инструментом.

– Взял на всякий случай. – Я поставил гитару под вешалку, скинул ботинки и прошел в зал, устроился там на диване.

– Щас коктейль принесу, – двинулся на кухню Гришка.

Гриша пришел с двумя стаканами разбавленного спирта.

– Держи!

– Тихо! – взял я стакан, сделал глубокий глоток, поморщился и поставил стекло на стол. Голове стало легко и тепло. Маг приглушенно вторил:

– Вы слушаете «Голос Америки», у микрофона Тамара Домбровская. Сегодня мы будем слушать новый альбом группы The Beatles «Abbey Road», что в переводе на русский язык означает «Монастырская дорога». Первая песня называется «Come Together», что означает или «Соберемся вместе», или «Кончим вместе».

Было во всем этом что-то волшебное, наверное, все равно что смотреть в темной комнате слайды из фильмоскопа. Мы сидели с открытыми ртами, от первой песни до последней, офигевая от звуков и ритмов из прошлого.

Выпив за новый старинный альбом Битлов разбавленного медицинского спирта, мы прослушали и «Something» еще раз десять с магнитофона, потом я взял гитару и стал подбирать «Come Together».

– Знаешь, почему в тебя все девчонки влюбляются? – завел Гриша.

– Ну, я симпатичный, умный, лидер в команде и в классе. Всем помогаю как могу, даю списать, – не без сарказма стал перечислять я, продолжая трогать струны.

– Все это херня, – сказал Гриша. – Все девки торчат от тебя потому, что ты на гитаре хорошо играешь.

– Если ты так уверен в этом, – засмеялся я, – давай я тебя тоже научу играть на гитаре.

– Давай. Я хочу играть на басу, как Пол Маккартни или хотя бы как Вовик. Может, они меня возьмут в свою группу?

– Не, у них уже есть басист.

– Сегодня есть, завтра нет. Их Серега вундеркинд. Он выиграл всесоюзную олимпиаду по химии, скоро свалит в Питер. Останутся без басиста.

– Но это будет в следующем году.

– Вот как раз ты меня и научишь.

– Но ты в курсе, что я занимаюсь на гитаре по пять часов в день, что все это не просто так?

– Я в курсе, что ты встречаешься с Викой. Ходишь к ней без гитары.

– А что здесь такого? Вика порядочная девушка. У нас с ней все платонически, – отложил я гитару раздраженно. – Знаешь, такое слово?

– Маме своей рассказывай. Уж я-то знаю, чем вы там занимаетесь.

– Чем?

– Шпили-вили.

Я не удержался. Рука вырвалась добровольно, чтобы тут же дать ему по роже. Кулак попал в скулу. Гришка заскулил виновато, как нашкодивший пес, и отвернулся. Гриша не ответил, потому что понял, что сморозил глупость. Мне тоже стало неудобно за дружка, который был явно слабее. Не в моих правилах было махать кулаками без острой необходимости. В конце концов, это же не хоккей, там это было в порядке вещей и даже ценилось.

– У тебя лед есть? – спросил я Гришку.

– Там, в холодильнике.

– Сейчас приложим, все будет в порядке.

– Ни хрена себе порядки, – все еще лелеял обиду Гриша.

Макс был силен, он никогда без повода никого не бил. Путем неимоверных тренировок он превратил свои слабости в игру. Он умел их преодолевать, особенно когда его команда могла проиграть, и никто бы ее не осудил, потому что она была на голову ниже. Макс вставал часов в пять утра и играл, играл, играл…

Иногда я вставал вместе с ним, на стадионе я забирался повыше и наблюдал со стороны, как Макс борется со своими слабостями. Его слабости заключались только в том, что он мог закипеть, где можно было сохранять хладнокровие, именно поэтому ему постоянно нужен был лед в крови. Несколько кубиков.

* * *

Эта история мучила меня всю ночь. На следующий день я рассказал об этом Вике, когда встретился с ней на почте. К счастью, она притащила гитару. Я что-то бренчал, пока рассказывал, и все время прятал глаза, мне было почему-то стыдно.

– Спасибо тебе, конечно, что защитил мою честь и достоинство. Да ну его в баню, этого Гришу, лучше спой «Девушку на заре», которую ты сочинил про меня. Ты же там про меня поешь?

Мне снова стало стыдно, потому что песня была совсем о другой девчонке. Такие песни приходили ко мне каждый день, только успевай записывать.

– Да, конечно, конечно, про тебя. Ты ведь лучшая…

– А как ты догадался?

– У тебя на глазах написано.

– Дурачок ты, Макс! Инопланетянин. Ты не представляешь, какая я! Но с тобой я буду хорошей. Постараюсь, по крайней мере. Ха-ха-ха, – расплескала она смех по комнате. – Скажи, а если бы ты поймал золотую рыбку и у тебя было бы одно желание, что бы ты попросил?

– Я думал об этом, но у меня проблема с этим, я не могу решить, что я больше хочу: играть, как Бобби Халл, или петь, как Джон Леннон.

– А о чем ты мечтаешь больше всего в жизни?

– Вообще или сейчас?

– Вообще.

– Хочу быть таким же крутым и знаменитым музыкантом, как «Битлз» и «Роллинг Стоунз».

– Это понятно. Ну а сейчас? Чего ты больше всего хочешь в жизни?

«Тупой», – наконец дошло до меня, чего она добивается. Собственного признания. Ей для счастья много не надо, ей достаточно услышать, что она единственная и неповторимая.

– Я хочу поцеловать тебя.

– Ну вот, заговорил хоть как нормальный человек. А то все Битлы, да Роллинги. Роллинг ты мой милый, если ты целуешься так же, как танцуешь, я же тут со смеху помру, – снова прыснула она. – И хватит уже с Гришкой всякую гадость пить и старье это слушать.

– Это не старье, это классика.

– Я и говорю, ретро, – не сдавалась Вика. Она оказалась девушкой более сложной душевной организации, чем комсомол, – смотрел я на стену, где висел плакат, собиравший участников на съезд комсомола.

– Вот это ретро, откуда это здесь? – указал я на плакат.

– Не знаю, всегда здесь висело.

Потом Вика игриво улыбнулась:

– Зачем тебе меня целовать? В мои планы не входило стать твоей девушкой. Я просто хотела с тобой пообщаться, понять, за что так тебя девчонки любят и пацаны уважают. Тебя все слушаются – и младшие, и старшие. Ты просто не такой, как все, и мне стало интересно узнать тебя поближе. Но ты молчишь все время. Думаешь о чем-то о своем, где-то там летаешь. А потом вдруг: давай целоваться. Я бы хотела знать, с кем я целуюсь. Я же серьезная девушка. Ушла из школы. Сама себе на жизнь зарабатываю. От родителей не завишу, как ты. Ты хоть и повзрослел как-то резко, но все равно еще мальчишка. А мне нужен мужчина. Я хочу выйти замуж за какого-нибудь серьезного офицера, родить детишек, мужу носочки в тазике стирать. Понимаешь?

– Понимаю. – Особенно тронули меня «носочки в тазике».

– Какой мне толк с тобой целоваться? Ты скоро уедешь в свою Москву и забудешь меня в первый день. Даже письма не напишешь.

– Ладно, извини, – пробурчал я, – не хотел тебя обидеть. Я пойду тогда. Уже поздно, – снова попался я на ее шальной крючок, я бы даже сказал – блесну, которая вращала как хотела своим изящным телом, прикидываясь легкой наживкой. Она дразнила хищника и вводила его в заблуждение.

– Тебя проводить, дружок?

– Спасибо, люблю один.

– Тебе же восемь километров пешком до дома идти. Все автобусы уже уехали. Да и дождь пошел. Проливной, Макс! Ой, подожди, сбегаю домой, плащ тебе принесу.

– Не надо!

Она выбежала за дверь и закрыла меня на ключ. На этот раз я ждал ее долго. Попытался вылезти в окно, но там были решетки. «Ненормальная. Куда она пропала? Два часа ночи. Хорошо, что завтра воскресенье. Не надо в школу идти». С этими мыслями я прилег на диван и заснул. Сон был дурацкий, будто сижу я на почте, Вика работает, я играю от нечего делать на гитаре, заходят «Битлз» в полном составе то ли телеграмму отправить, то ли посылку. Едва услышав мою гитару:

– Хорошо играет парень.

– Круто, очень круто. Слышь, парень, не хочешь с нами на гастроли? – спросил Пол.

– Не, – посмотрел я на Вику. – Я не могу.

– Не может он, чего пристали, – пальнула взглядом по квартету Вика.

– Ну, смотри, позвони, если надумаешь, – произнес напоследок МакКартни, а Леннон нацарапал на стекле Help.

Я проснулся от скрипа ключа в двери. Вика стояла на пороге в мужском плаще и улыбалась. Волосы ее были ажурно завитыми, брови и ресницы подкрашены, и на губах помада. Кадр из голливудского кино. Красота небесная, если бы не легкое послевкусие Битлов из моего сна.

– Мальчик мой, ты скучал по мне или спал тупо? – засмеялась она своими неповторимыми переливами.

– Я не хочу с тобой разговаривать. Пропусти меня, я пойду, – все еще перематывал я в голове свой сон.

Загородив собой дверь, Вика протянула руку к выключателю и погасила свет. Осталась гореть только тусклая настольная лампа.

– Макс, чтобы тебе выйти, придется пройти сквозь меня. Это легко. Я же невидимка. Я тебе снюсь. В эротическом сне.

Я решительно двинулся ее оттолкнуть и бежать на улицу. В тот момент, когда я приблизился к ней почти вплотную, она резко скинула с себя плащ и предстала передо мной совершенно обнаженной. Обнаженное совершенство. Я встал как вкопанный. Памятник.

– Ты хотел меня поцеловать? Или передумал?

Памятник охватил озноб. Задрожали железобетонные руки и колени. Вика заметила замешательство, ее руки коснулись меня и срезали с меня тяжелый железобетонный пиджак. Вика прижалась ко мне всем телом, положив лицо на мое плечо. Надо было что-то делать, я попытался найти ее губы своими, но она отвернулась. Поцеловал ее в шею. Она оттолкнула меня с такой силой, что я оказался на полу. Мне неожиданно стало легче, я дал волю обстоятельствам, распластался и стал смотреть в потолок.

– Макс, ты не ушибся?

Она присела рядом и прижала мою голову к груди.

– Да у тебя кровь на затылке!! Подожди, у меня где-то здесь аптечка. Милый, прости! Сейчас я смажу тебя йодом! Как ты? Все хорошо? Голова не кружится? Может, у тебя сотрясение мозга?

– Ага, крыша поехала. У тебя самой, по-моему, сотрясение мозга!

– Спасибо, что признаешь, что у меня мозги есть, Роллинг, – пыталась пошутить Вика. – Я же не то что твои дурочки.

Она легла на меня, и ее губы приблизились к моим.

– Что это, йод? – все еще был зол на нее я.

– Ну давай же, ты первый должен это сделать. Ты же мужчина!

Я подчинился. Это был первый мой в жизни поцелуй. И ее тоже. Нам понравилось. Сколько времени это продолжалось, я не знаю. Мы улетали, кружили под потолком, потом шли на посадку. Крыши съезжали и возвращались на место.

– Вставай, милый. Потанцуй со мной!

Она включила кассетник. Маленькие колесики кассеты начали тянуть «And I Love Her».

– Пол поет, что он любит ее. Я хочу, чтобы так пел про меня. Смотри, за один вечер мы научились делать два дела: танцевать и целоваться.

– А зачем ты меня надолго бросила одного, не предупредив? – вернулся ко мне вопрос, который тихо курил в сторонке, пока мы куражились.

– Я же говорила тебе, что я не подарок. Я пошла за плащом тебе, а дома меня поджидал мой женишок. Быстров из 10-го «Б». Знаешь? Он тоже в хоккей играет. Устроил мне разборку, где я была так поздно, с кем, почему. У нас же свадьба уже назначена. В следующем году он должен получить отдельную квартиру от родителей, если поступит в институт. Мне сестра старшая весь мозг проела, какой он хороший, я должна выходить за него, он скоро будет инженером с хорошей зарплатой, с премиями, с перспективой. А родители знаешь у него кто? Отец какая-то шишка в управлении. А мне какое дело, кто у него отец, и где она видела инженера с хорошей зарплатой?

Я слушал Вику как зачарованный.

– Мне он вообще не нравится, – продолжала Вика, разглаживая мои волосы, будто те были растрепавшимися нервами. – Я с ним не то что не целовалась ни разу, а даже за руку не держалась. И тут этот принц мне устраивает сцену ревности и ведет себя так, как будто я его рабыня какая-то. Я офигела от такой наглости. А сестра сидит рядом, тоже на его стороне. Начала орать на меня.

После такого искрометного рассказа я живо представил себе картину. Вика только подливала масло на холст.

– И вот еще прикол, что его еще сильнее взбесило. На столе твоя фотография стоит, Светка мне ее подарила, ну с ее дня рождения, где ты был. Ты там красивый такой! Ален Делон! Быстров увидел ее и давай: «А это еще что за хмырь? Ты что, гуляешь с этим?» Я говорю: «Это же музыкант американский из группы crouches Том Вайт». Быстров в музыке вообще ни бум-бум, не разбирается ни черта. Но он что-то заподозрил, слишком я улыбалась, глядя на тебя, взял и окурком прожег фотку, прямо в твое лицо ткнул. Я заревела, встала и пошла к выходу. Тут он озверел совсем. Схватил меня за волосы, повалил на пол и давай ногами бить, ударил несколько раз в живот и по почкам. Я корчилась от боли на полу, а он сел на диван, закурил и газету стал читать. Когда я отдышалась и смогла говорить, я ему сказала спокойным голосом: «Иди отсюда, я тебя никогда не любила и женой твоей не буду, хоть убей». Он сидел и усмехался: «Это мы еще посмотрим». Папаня мой только вернулся с зоны, пьяный проснулся от шума, все слышал и врубился в ситуацию. Прошел мимо нас безмолвно, вышел во двор и вернулся из сарая с ружьем. Направил на Быстрова: «Слышал, что тебе Вика сказала? Иди отсюда. Считаю до трех». Этот считать не стал, потому как испугался сразу и убежал. Отец мне ничего не сказал, только спросил, где самогон. Я налила ему рюмашку, и он спать пошел. Кстати, самогон я взяла. За дверью стоит бутылка. Совсем забыла. Сейчас принесу!

Я слушал как завороженный. Во мне кипели ярость и чувство мести, потом я снял с плиты «свой чайник» и дал ему остыть: зная Вику, она легко могла придумать такое, чтобы меня разыграть. Вика оторвалась от меня и вернулась уже с бутылкой, налила в стаканы из-под «Тамянки» самогон. Самогон был вкусным и крепким. В голове снова все встало на свои места, словно кто-то быстро навел порядок после погрома. Лед Зеппелин был как никогда кстати. «Whole Lotta Love» еще больше поднял настроение.

– Макс! Дурачок ты мой, дурачок, дурачок. – Не знаю, сколько раз она произнесла это слово, покрывая мое лицо мелкими поцелуями, словно лепестками ромашки: Любит-не-любит, любит-не-любит. Я не знал, где она врет, а где говорит правду, более того, я не хотел этого знать.

– Плант поет «много-много любви». Я тоже хочу много любви, – обняла меня крепко Вика. Я затвердел, словно весь этот эпилог нужен был только для того, чтобы сделать мое желание железобетонным.

Под эту песню мы с Викой и потеряли свою девственность. Кто-то по Фрейду, а мы по Планту.

– Я такая счастливая! Я люблю тебя, Максим! Мы теперь одно целое. Я твоя «Девушка на заре»! Хотя теперь уже и не девушка!! – залила она почту своим восхитительным воздушным переливом. Мы обнимались снова и снова, будто пытались вжиться, втереться не только в доверие друг друга, но даже в кожу. А потом, отдышавшись, долго смотрели друг другу в глаза, будто те были путеводными звездами наших загулявших душ.

– Знаешь, недалеко отсюда есть две сопки-близняшки, называются «сиськи», – бродили мои пальцы по ее мягкой коже, от соска к соску.

– Сиськи, как это неромантично. Мне больше нравится «грудь». Мне же ею еще наших детей кормить.

Ночью рука ныла, но Максу удалось уснуть. Всю ночь во сне его терзал тот сурок из живого уголка. Он почему-то стал черным котом, который жил у меня.

Черный кот руку мою отгрыз и утащил. От досады я взял гитару, но нечем было ставить аккорды.

– Паршивец, верни мне руку, хорошо, верни хотя бы ее часы, мне дорого время. Я понимаю, я плохо с ней обращался, ломал и заставлял по нескольку часов в день ставить аккорды, клянусь, я больше не буду.

Только верни мне руку! Чем я буду теперь гладить любимую, любимую мою гитару, чем мне зажигать сигарету и заваривать кофе? Верни мне руку. Ты так торопился утащить ее в свою норку, что, видимо, сломал на руке пару пальцев, теперь они беспощадно болят… Ты слышишь меня, мой ученый кот?! Выходи, прежде чем я пойду искать тебя по улицам, отелям и барам. У меня завтра концерт, что я скажу своей публике? Знаю, что ты ревнуешь, когда глажу вместо тебя свою гитару. Спрячь подальше в карман своей грустной души эти воспоминания. Как ты не понимаешь, когда я глажу тебя, на самом деле это ты меня гладишь, ты меня успокаиваешь, но в последнее время я не нуждаюсь в ласках, если быть до конца откровенным, гитара это делает лучше. Где ты, мой маленький призрак? Я знаю, ты в ванной. Смотри, как низко ты поступил, ниже, чем это серое небо, в которое я буду курить. Верни мне руку, я хочу покурить и успокоиться, как только тебя поглажу. Успокой меня. Ах ты, утюг, верни мне душу и руку. Ты совсем одичал в лесу, ты таскаешь чужие руки. Подумай, чем я буду держать сигарету и клюшку. Да, клюшку, черт, мне же надо на тренировку.

В этот момент я проснулся, рука моя затекла глубоко под голову. Я ее отлежал и не чувствовал. В ногах у меня лежал Тишка, он тоже был черный, но значительно добрее того кота из кошмара. Прошло несколько минут, прежде чем кровь вновь вернула мне чувство прекрасного. Сон в руку. Я все вспоминал кошмар и кота, который на самом деле был сурком. Откуда он взялся? Сурок оказался злопамятным. Я посмотрел на часы, до тренировки еще было время. Я взял гитару и с большим облегчением поставил несколько аккордов. Пальцы не слушались. Не мои пальцы. Это все сурок. Я вскочил и начал собирать вещи на тренировку, чтобы как можно быстрее забыть этот кошмар. Сон действительно оказался вещим, но проклятие сурка подкралось немного позже.

* * *

Я снова открыл глаза. Передо мной стоял Гузя, в руке у него была моя рука. Он протягивал ее мне.

– Оставь себе, – ответил я ему беззвучно.

Тогда Гузя надел на нее крагу и положил себе на плечо. Гузя с ребятами помогли мне подняться и покатили на выход к бортику хоккейной площадки. Зрители начали хлопать. Весь мир провожал меня как героя. Я попытался вскинуть руки в ответ, но только потом вспомнил, что руку свою отдал Гузе. Игры на льду на сегодня закончились, лед провожал меня со скрипом.

Сцена 5

Осенью лирика была налицо. Это было видно не только на моей блаженной физиономии, такая бывает, когда человек влюблен или душевно болен, что одно и то же, стихи лились из меня как из рога изобилия. Мой рог изобиловал по воскресеньям. В воскресенье на почте был выходной, и никто нам с Викой не мог помешать наслаждаться обществом друг друга среди писем, посылок и бандеролей. Никого нельзя было так послать далеко, как посылки. Мы посылали все и всех подальше и наслаждались друг другом.

Каждую субботу я ждал как Новый год. А по воскресеньям я воскресал. Но скоро воскресенья стало не хватать, этого для любви показалось чертовски мало.

Мне, такому любителю получать знания, познавать что-то новое после встречи с Викой, сидеть в школе за партой по шесть часов в день иногда становилось невыносимо.

Эту задачку я решил легко. Просто стал прогуливать по одному уроку. Начиналась перемена, я шел на почту и приходил к следующему уроку. Трудно ходить на уроки, когда в голове мечта хрустальным светом озаряет полнеба, а под ногами только примитивные ноты снега: хрум-хрум. От почты и дома, где жила Вика, до моего дома было восемь километров. Благо школа находилась в пяти минутах от почты, иногда я заходил туда после уроков. По субботам у меня была музыкалка и хоккей. И единственная ночь, которую я мог проводить с Викой, была с субботы на воскресенье. Поэтому дневные короткие встречи были как нельзя кстати, словно приятный десерт в рутине будней. Их можно было сравнить с бесконечностью уральских гор, так похожих друг на друга. Среди которых так легко было заблудиться, сгинуть, пропасть, потому что одна была вылитая следующая. А пропадать никак не хотелось, потому что в ушах звучали Битлы, которые играли в хоккей, их было четверо на площадке, и я чувствовал себя пятым игроком в их сыгранной команде, которого удалили за нарушение правил. Ведь всякая большая любовь – это нарушение правил.

* * *

Проснувшись в воскресенье к полудню, я не сразу понял, где я нахожусь, но вспомнив прошедшую ночь, ощутил приятную истому по всему телу. Вики опять не было. Я начал нервничать, представляя, что еще с ней может приключиться. Неужели она пошла мириться с Быстровым? Мне не хотелось об этом думать. Постарался насмешить себя «носочками в тазике», вызвав легкую ухмылку, но это не сильно помогло. Чтобы как-то унять ревность и успокоиться, стал изучать дислокацию.

Благо, что в школу не надо, отец на корабле на вахте, хорошо, что матери успел вчера позвонить, сказав, что я у своего друга Сережи и мы репетируем новые песни.

Меня окружила почтовая пресса (сколько ее еще будет в моей жизни, я еще не мог себе даже представить).

«Какая чудесная пара», – вздыхали письма. «Посылают же людям такое счастье», – вздыхали посылки. «Бандерлоги», – скрипели сургучом бандероли, глядя на наши любовные игры.

Но вскоре пришла веселая и свежая Вика, в короткой черной юбке и в облегающем белом свитере, подчеркивающем ее восхитительные формы. Без макияжа и помады, длинные прямые сияющие волосы аккуратно убраны в шикарный хвост.

– Макс! Привет! Как я по тебе соскучилась!!! Ты выспался, любимый? Какой-то ты недовольный! Не рад видеть свою девочку? – повисла она на моей шее.

– Рад, конечно! – сонным голосом пробубнил я.

– А что не вижу восторга на личике симпатичном?

– Представил носочки в тазике, – воскресил я вчерашнюю историю.

– Ха-ха-ха!! – Она заставила себя рассмеяться. – И ты поверил в эту муть?

Я промолчал. Я поверил. Но обиды не было, только гора с плеч, та гора, что вчера я успел взвалить на себя, точнее, которой меня нагрузила Вика.

– Я тебе специально всю эту бредятину рассказывала, чтоб ты заревновал, почувствовал конкуренцию и стал рыцарски бороться за свою любовь. С большой буквы. Ха-ха! – снова выдавила Вика из себя. Странное дело, не было искренности в ее смехе, не было и ямочек на щеках. – А ты вместо того, чтобы тут же взять меня в свои мужественные объятия, насупился, чуть не заплакал и домой к мамочке идти собрался! Дурачок! – снова обняла она меня. – Я с детства такая: люблю всякие небылицы придумывать, чтоб людей подурачить. Я фантазерка еще та. Могу кому хочешь мозги запудрить. И будут верить! А я укатываюсь со смеху про себя. Все и в школе-то думали, что я чудная, слегка того. А мне скучно было с ровесниками, они такие глупые и нудные… парни все противные, – дышала она мне в грудь словами, и я чувствовал это невыносимое тепло признаний.

– И приставали, и приставали. Не успеешь улыбнуться, как многим начинает казаться, будто я хочу сказать им свое имя, телефон и планы на вечер. Говоришь по десять раз отвали – не понимают. А девки меня ненавидели, что все парни хотели со мной. Устроила им всем пару спектаклей с пристрастием, и все бояться меня стали. Мне так удобней было, чтобы никто не лез ко мне в душу. Я не хотела ни с кем дружить, понимаешь? Мне себя себе самой хватало!!

– Понимаю, – кивнул я в ответ. – Не хватает – твое состояние души.

Вика улыбнулась, на этот раз с ямочками:

– Тупые они все были и скучные. Не о чем поговорить. Парни как умалишенные в юбку лезут, а девушки – из кожи, чтобы друг друга перещеголять. Я же любила читать, музыку слушать. Новый альбом Джими Хендрикса слышал?

– Конечно.

– Нет слов!! – закрыла Вика глаза в знак подтверждения. После упоминания Джими Хендрикса мне стало совсем хорошо.

– Кстати, знаешь, как я про тебя узнала? Светка, сестра моя двоюродная, притащила на хоккей. Она мне тебя открыла. Чем больше смотрела, как ты ловко забиваешь, тем сильней влюблялась. Хотя я хоккей не люблю, но вот то, как ты плавно катаешься и уходишь от столкновений и от соперников, это влюбляло в тебя все больше и больше. Я сама фигурным катанием занималась, правда недолго, но на каток обязательно сходим вместе. Я тебе покажу, что умею. Только не говори мне, что ты всю жизнь будешь заниматься хоккеем?

– Не скажу. Когда отец подарил мне видеокамеру, я сразу стал мечтать, что буду режиссером. Я снимал все подряд и пытался придать этому какой-то особенный смысл. Таланта в этом было немного, но мне нравилось.

– И что дальше?

– А дальше я всех достал с этой камерой, и я решил, что лучше я пока поиграю в хоккей, положил ее в коробку, так она там пока и лежит.

– Жаль, что ты не стал режиссером, – рассмеялась Вика. – Но я все равно очень рада, что вчера золотая рыбка исполнила мое единственное желание: ты подошел ко мне. А на тебя я не обиделась, что домой собрался. Я тебя и люблю за это.

– За что?

– Ты деликатный, скромный. Сам в себе. Как я. Мы с тобой как брат и сестра. Я приготовила салат и борщ, давай тебя накормлю. Голова не болит?

– Болит все, кроме головы.

– Что ты имеешь в виду?

– Диван, – кинул я взгляд на наше девственное ложе. – Я не пойму, как мы размещались столько времени на этом узком топчане?

– Тела моего просто не было с тобой, а просто мой дух. Вот мы и умещались легко!

– Но я точно помню, что я был в твоем теле раза три.

– Тебе приснилось, Макс, меня вообще здесь не было. Я дома спала!

– Да. Странно. Но я же до сих пор пахну тобой!

– Милый, ты пропах моим сильным духом. Навязчивые мысли часто материализуются.

– Ты хочешь сказать, что осталась девственницей?

– Конечно. Посмотри на диван: кровь есть? Крови нет!

– Так, значит, у тебя уже до меня кто-то был?

– Ни до тебя, ни после тебя. Никого! Ха-ха-ха! Ты напился самогона вчера и уснул. А я пошла домой, чтоб тебе не мешать. Выпей самогончика, опохмелись, в голове все прояснится, – налила она мне еще рюмку.

Я выпил и обнаружил, что сижу абсолютно голый. Я посмотрел по сторонам в поисках своей одежды.

– А где моя рубашка?

– Какая рубашка?

– Какая, какая – белая.

– А-а! Милый, ты вчера залил ее вином, и я отнесла ее домой постирать. Сушится висит.

– Ну и в чем я теперь пойду домой?

– А с чего ты решил, что пойдешь домой? Зачем? Сегодня на почте выходной, мы одни. Завтра рубашка высохнет и пойдешь в школу.

– Я не хожу в будни в белой рубашке в школу.

– Ну и не пойдешь завтра в школу! Система у нас простая: утром почту человек забирает, а вечером почту приносят. Всего два раза в день. Остальное время мы одни! Понимаешь? Здорово? Когда человек придет, посидишь в кабинете минут десять. И все дела!

– Если бы. У меня еще тренировки и музыкалка! Ну ладно, дух ты мой непорочный, что мне надеть? Холодно же.

– Странно, ночью тебе было жарко.

– Вика, хватит дурачиться, давай мою рубашку.

– А ты мне без рубашки больше нравишься! Понимаешь? На тебе мой свитер, согрейся! Только борщом не залей!

Она сняла свой свитер и кинула его мне.

Потом внимательно смотрела на то, как я его на себя надеваю. Потом с удовлетворением добавила:

– Мальчик мой, ну как ты теперь, согрелся? А я что-то озябла, ослабла, видимо! Ха-ха, – вывела меня своим озорным смехом из любовного анабиоза Вика. – Пойду накину что-нибудь, – зашла она в кабинет и скоро вернулась в моей белой рубашке. Та была помята, и внизу красовалось алое пятно. Это было то самое пятно ночных воспоминаний, которое ни в коем случае не хотелось стирать. Теперь оно закрывало некоторые пробелы моей личной жизни, легко захватившей пространство жизни общественной.

* * *

Макс снова очнулся, он лежал на белых простынях, как на льду. Сейчас ему как никогда не хватало того вязаного свитера из теплого сна. Лед его больше не грел. Макс уходил в сон и возвращался вновь. Где-то вдалеке он слышал голос медсестры, которая принесла ему какую-то таблетку и поставила на тумбочку стакан воды, тот был наполовину пуст:

– А можно другой стакан.

– Какой другой?

– Наполовину полный.

– Есть только такой.

– Значит, я умираю.

– Я-то что могу сделать?

– Я умираю, сделай мне французский поцелуй.

– Это все?

– Думаю, он меня спасет.

– Не думаю, просто ты хочешь умереть красиво, как чупа-чупс.

– Может быть. Наверное, но мне хочется сделать еще несколько ходов. Хоккей как шахматы. Вы умеете играть в шахматы?

– Конечно, там ни в коем случае нельзя показывать сопернику козыри.

– Может, ты имела в виду карты?

– Не важно, в этом и заключаются шахматы.

– Карты Сбера все решают.

– У вас есть безалкогольный виски? Можно мне двойной.

– Это обычная вода. А вы шутник.

– Будь я другим, я бы давно уже пил виски на том свете.

– Надо верить в лучшее.

– Будь я верующим, зная, что там меня ждет лучшая жизнь, я бы не моргнув покончил с этой. Но я моргаю, и с этим очень трудно покончить, моргаю и иду дальше, в свою жизнь. Я не знаю, что ждет меня за поворотом, надеюсь, там будет кафешка, где я смогу перевести дух.

– Будет, будет вам и кафешка. Вам надо поспать.

– Если бы мне доказали, что после смерти меня ждет другая жизнь, я бы прикончил свою оригинальную копию прямо сейчас.

– Вы, жуткие безобразники, умеете красиво жить. Я знаю, девочки за вами бегут по пятам.

– Не суди себя строго, просто бей сковородкой по голове. Или хотя бы ладошками по лицу. Пощечины нейтрализуют чувство вины.

– Я запишу все это на диктофон и, когда ты проснешься, дам тебе послушать.

– Хорошо. Начни с того, что я тебе нравлюсь.

– Дурашка.

– Все дураки, кроме меня, это наша философия.

– Я тебе не подружка, я – медсестра, мое дело делать уколы в попу или в вену.

– Чувствую острый недостаток нежности в крови.

– Нет, приключений на свою задницу. Разворачивайся.

– Жаль, а ты симпатичная.

– Даже не пытайся.

– Ты можешь сказать, что я лгу. Зато как. У меня есть подруга.

– Хорошо, я могу познакомить ее со своим братом.

– У тебя же нет никакого брата.

– Ты серьезно? Жаль. В детстве я все время хотел братика. А ты?

– Когда ты был маленьким, твоей любимой игрушкой был экскаватор?

– Почему?

– Ты все время хочешь докопаться до истины.

– Хорошо. Давай уже начистоту. Женщины – это космос, и тела у них космические, а мужчины – это просто корабли, которые летают от тела к телу в поисках жизни. Так зарождается новая жизнь.

Поэтому женщины следят за телом, а мужчина за деньгами, чтобы их содержать. Как тебе такая правда?

– А ты еще, оказывается, и поэт?

– Только под гитару. Есть гитара, я сыграю.

– Нет, но правда твоя смертельно прекрасна, вряд ли в моей жизни уже может быть что-то лучше. Сейчас отдышусь и пойду убью себя. Все, можешь натягивать штаны.

– Зря ты уходишь. Вряд ли ты найдешь еще такого.

– Слава богу.

Сон был мутный, Макс то приходил в себя, то уходил вновь.

– Как твое свидание вчера? – спросил я Вику.

– С тобой?

– Со мной.

Вика с треском сломала вафлю и промолчала.

– Не пришел, – понял я. – Ну и дурак.

– А что с рукой?

– Ничего.

– Вот и я говорю, где рука?

– Она у Гузи, я потом заберу.

Макс вновь проснулся и уставился в потолок. Он так и не понял, приходила медсестра или нет. Перед глазами снова возник тот самый момент, когда Макс забил гол. Он точно видел, что забил, откуда же сомнения? «Да, точно она приходила. Я помню ее мягкий голос и рука мягкая, а укол? Он не ощутил этот укус», – нашел Макс рукой место укола, успокоился и вернулся в сон.

– Товарищ сын, задание вам доставить шайбу в ворота соперников, – достал отец из-за пазухи шайбу и протянул Максу. – Задание трудное и ответственное. Времени в обрез. Действовать надо сверхсрочно. На все про все всего несколько секунд. Справишься? – снова посмотрел он на шайбу.

– Так точно.

– Нападающий Беляев, вопросы есть?

– Никак нет, – взял я шайбу и сунул в карман.

– Выполняйте.

– Есть. Разрешите идти?

– Бежать на всех коньках сразу после вбрасывания. Оркестр, марш.

Болельщики на трибуне начали кричать: «Шайбу, шайбу!» Отец достал из-под стола барабан и стал бить.

Макс покатился по льду и в очередной раз пережил радость гола.

– Ну что, доставил?

– Так точно.

– Прямо в ворота?

– В самый уголок.

– А вот по моим сведениям разведки шайба не попала.

– Да как же не попала, если я сам видел.

– А вот так вот, пролетела мимо.

– Да быть такого не может.

– Быть или не быть, вот в чем вопрос.

Сценарист: Здесь камера снова показывает крупным планом лицо Макса. Он уверен в себе, хотя и чувствует себя не очень, потому что не успел ответить Быстрову. Ему дико захотелось тому вмазать сейчас. Он даже подумать себе не позволил, что хоккей для него закончился.

Режиссер: Все отлично, но что-то не то, чего-то главного не хватает. Сомнения, откуда они взялись? Он же никогда не сомневался раньше. Макс был силен, он никогда без повода никого не бил, но и себя в обиду не давал. Путем неимоверных тренировок он растворил все свои слабости, он научился их преодолевать, так же как и боль, он все воспринимал с юмором и позитивом. И мне не нравится, что он так долго лежит. По сути и по характеру он вожак, он должен вести за собой команду. Подумай, что тут нужно. Нарисуй, как он умеет переживать боль, раз уж у него травма. Достань что-нибудь из детства, придумай.

Сценарист: Да, пожалуй. Я исправлю здесь.

Сцена 6

День рождения Ленина – праздник для всех ленинцев. Субботник для всей страны. Мы быстро выполнили задание партии. Гришка остался сдавать лопаты после субботника, а мне надо было домой, погода была весенняя, как и настроение, я не стал ждать автобус и пошел один. Всего-то восемь километров. Горы вдали, кое-где на них уже черные проплешины улыбались щербатым ртом зимы. Я вглядывался в горизонт и не заметил, как по дороге меня догнали три чувака с соседнего района, один длинный, двое пониже. Я их знал, знал, что они меня не очень любили.

– Ты с понтом гитарист? Круто играешь, да? – обступили они меня. Говорил Длинный.

– Ну, играю.

– А что играешь?

– Да все играю.

– Ты типа ансамбль организовал и решил, что теперь все бабы твои?

– Да не все. Зачем мне все. – Некуда было мне отступать.

– А что с Викой у тебя? Вика тебе нравится? – Высокий мелкими пощечинами дразнил меня, пытаясь задеть лицо, я уворачивался, понимая, что без драки не обойдется. Я понял, что это тот самый Быстров, про которого сочиняла Вика. – Не бойся, отвечай, когда старшие по званию к тебе обращаются. Вижу, что нравится. А ей нравится, как ты играешь на гитаре. Нравится же? Сам знаю, что нравится. Бабы без ума от гитаристов. Может, и нам споешь? – обернулся он к двум своим корешам. Те загоготали в ответ. – Вдруг нам тоже понравится, и мы тебя отпустим. Ну что, сыграешь напоследок, пока у тебя все целое? А то сломаем тебе руку.

– Ой, только не надо портить имущество.

– А ты шутник, да? Ты все шутишь, а мы нет. Будешь играть?

Я не понимал, на что они намекают. Мне хотелось быстрее от них отвязаться.

– Гитары нет, – собрал я свои пальцы в кулаки и втянул в рукава.

– Тебе еще гитару. Играй на клюшке, ты же умеешь на клюшке. Гитару ему. Больше ничего не хочешь? – Неожиданно Длинный ткнул мне кулаком в челюсть. Я не успел увернуться, но устоял. Следом верзила хотел добавить другой рукой мне по лицу наотмашь, но я ее перехватил. Завязалась драка. Я успел дать Быстрову коленом в живот, после чего двое его дружков повалили меня на землю. Длинный придавил мою левую руку: – Саня, режь ему руку, режь.

– Где резать-то? – задрожал голос Сани. Розочкой от бутылки Саня проткнул мне ладонь и порвал сухожилия (это выяснилось позже). Я почувствовал резкую боль и на мгновение отключился.

– Все, валим, – услышал я голос Длинного, очнувшись. Лежа, я посмотрел на свою руку. Из ладони хлестала кровь. Я поднялся и пошел в сторону дома. В голове шумело. Под ногами хрустела снежная симфония в два такта. Свежий снег играл одну и ту же композицию из двух аккордов. Кровь капала на белый снег, оставляя следы, словно я должен был запомнить дорогу, словно когда-нибудь мне придется вернуться туда, где оборвали мою первую струну.

В голове все время стучала песня, которую мы учили на уроке пения: «След кровавый стелется по сырой траве». Я старался не думать о ране, я думал только, как теперь клюшку буду держать, потом о снеге. Нашел под ногами ледышку. Мне нравилось, как скрипел снег с первыми холодами, но весной эта музыка начинала доставать. Этот мотив перебивал страх, что так из меня вся кровь вытечет, пока дойду до дома. Я прижимал руку к груди и шел сквозь прохладный апрель. Мороз мягкий, как девочка, играл на щипковых, но я не чувствовал холода. Рука горела, как факел, в котором кипела кровь. В жилах смешались горькая обида, жажда мести и как я теперь буду играть?

Скоро «отряд, который шел по берегу, а вместе с ним и командир полка, раненый», скрылись за горизонтом. И уже на подходе к дому в голове завелся какой-то свой мотивчик.

Дома меня встретила мама.

– Максим, что с рукой? – охнула она.

– Упал, – ответил я коротко, присев на трюмо в коридоре квартиры.

– Разве так падают? – осторожно взяла она мою истекающую кровью руку, посмотрела на запекшуюся вокруг раны кровь. На мгновение рука ныть перестала, словно она уже была не моя, а наша с матерью общая.

– Падают, люди падают еще и не так, – вспомнил я трех своих обидчиков. На глаза навернулись слезы.

– Пошли. – Мама на ходу накинула на себя пальто и быстро сунула ноги в туфли.

– Куда?

– К доктору.

Мать повела меня к своему знакомому доктору.

– Упал? – спросил меня подвыпившим голосом врач, осматривая руку. Я кивнул молчаливо в ответ.

– Прямо на стекло? – усмехнулся он.

Я снова кивнул.

– Понятно, – вернул он мне руку.

– Сухожилия порваны, – сказал он матери. – Ничего, сейчас зашьем. Я сделаю анестезию, будет немного болеть, но терпимо.

Несмотря на спиртовой выхлоп доктора, руки его были послушны. Через некоторое время мы втроем: я, мама и моя упакованная в бинты рука уже шли домой. На пути к дому анестезия стала терять силу и меня начало накрывать дикой болью. Боль была совершенно жуткая, хотелось кричать, я только стискивал зубы. Уже дома мама позвонила Гришкиной матери. Она прилетела как скорая, у которой в аптечке чего только не было. Она служила не только главным фельдшером в полку, но и просто хорошей доброй женщиной.

Она посмотрела на нас бледнолицых. Поставила свой чемоданчик на стол и открыла:

– Я тебе сейчас вколю морфий. И боли твоей как ни бывало.

– А что это? В те дни я как раз слушал альбом Morpheus Sister и все время думал, что же это за штука такая – морфий.

– Это такое лекарство против боли.

Режиссер: Я, конечно, против наркотиков, но здесь ты хорошо придумал. Гениально закольцевал: опять медсестра, то ли эта, то ли та, из детства, то ли это одна и та же рука делает укол, снимает боль. Просто супер. Макс в забытье, он бредит, он ранен, но непобедим. Продолжай, не буду тебя отвлекать, как закончишь, покажи мне.

Она сделала мне один укол, после которого боль мгновенно прошла. Через пять минут я почувствовал тепло в теле, оно расслабилось. Наступила эйфория, только легкие покалывания в конечностях напоминали мне в этом парении, что я есть, я существую. ощущением парения. Блаженное космическое состояние накрыло меня приятным головокружением. Через несколько минут, когда я уже вернулся на землю, я понял, что такое наркотики.

Перед сном я твердо решил, что никогда не буду наркоманом, потому что от такого кайфа отказаться очень сложно, а у меня были большие планы на эту жизнь. Мне нужно заниматься хоккеем и музыкой, я рожден для них, они – для меня. Чтобы как-то склеить струны моей души, мне наложили на руку столько гипса.

В гипсе я чувствовал себя памятником архитектуры, изваянием с крепкой властной рукой, к которому все подходили и смотрели с трепетом.

– Ну что, Гибсон, – не давал мне унывать мой друг Вовик. – Скоро тебе уже гипс снимут?

– ХЗ, обещали через месяц.

Вообще это был основной вопрос при встрече с друзьями и знакомыми. Они не понимали, почему Вова звал меня Гибсон, как и то, что вряд ли я уже смогу стать хорошим гитаристом.

– Мой атлант, – называла меня Вика.

– Почему сразу атлант? – нравилось мне.

– Ну, знаешь, в Питере, которые небо держат на каменных руках.

– Нет, не знаю.

– Они очень красивые и мужественные, прямо как ты.

Два месяца я ходил с гипсом, все это время переживая, смогу ли я играть на гитаре, потому что с клюшкой было проще. Она сама теперь вставлялась в мою согнутую ладонь, как у хоккеистов из настольного хоккея. Я очень скучал по «Битлз», «Роллинг Стоунз», «Лед Зеппелин», «Дип Пёпл», Джимми Хендриксу, которых мы вовсю играли в то время, пока во всех дворах и подворотнях страны играли «Кино» и «Сплин». Когда нельзя, так хочется поиграть. Через два месяца я наконец смог взять гитару в руки. Мой средний палец не двигался. Я был в ужасе. Он так и остался у меня кривым. Под ним клеймо в виде горлышка от бутылки.

– Мне нравится твой шрам, словно клеймо, которое навечно связывает нас, – почти каждый раз повторяла мне Вика при встрече, когда брала за руку и тут же находила отметину судьбы.

– Ага, как у раба, раба твоей любви.

– Нет, это я раба твоей любви, – провела она подушечкой своего пальца по моему шраму. – Рука твоя стала мужественной.

Макс снова проснулся. «Неужели медсестра приходила еще раз? Она сделала мне укол во сне? Сколько же проспал?»

Я готов был спать еще и еще. Детство похоже на сон, прекрасный сон, в котором, несмотря на все его неприятные случайности, всегда было место празднику, как будто только там я умел радоваться по-настоящему, а потом этот навык теряется и уходит черт знает куда. Как любила повторять моя мать: смысл жизни в радости, важно, чтобы ее хватило и на взрослую жизнь. При этом сама она была очень грустна. Почему я вдруг вспомнил про мать? Ее жизнь для меня казалась такой нужной и такой незаметной. Все пространство ее и внимание занимал отец. Почему-то она жила ради него. Человек – барабан, которому она была по барабану.

* * *

Сценарист: Макс снова посмотрел на свой палец. Каким бы он ни был кривым, играть я его на гитаре все-таки научил. На это ушло несколько месяцев. Хотя некоторые аккорды я не мог брать, потому что фаланга указательного пальца сгибалась с трудом. Нужен был личный подход к ладам, чтобы быть с ними в ладу. Гитара осталась, но музыкалку потом все равно пришлось бросить, потому что хоккей отнимал все силы и все время.

Несколько раз Быстров-старший заходил к родителям, но отец его всякий раз посылал подальше. Это моральное удовольствие было дороже всяких денег. Потом он ходить к нам перестал, отдал свое чувство вины кому-то другому, выше рангом. Быстрова-младшего влиятельный отец как-то отмазал. Короче, сынок его отделался легким испугом.

Сцена 7

Все мы приходим в этот мир из детства. Макс тоже пришел в себя. Веки его задрожали, зрачки увидели титры. Это значило, сеанс детских фильмов закончился и начнется настоящая жизнь.

Он снова увидел лед и себя бегущим срывать лавры за победный гол, как обычно делают все хоккеисты после забитой шайбы, они прокатываются вдоль скамейки запасных и собирают этот лавр с протянутых рук всей команды. Если бы не это нелепое падение.

Сценарист: Гол прокручивается многократно. Хорошо бы иметь несколько камер, чтобы показать момент с разных камер, ведь каждый из зрителей, из болельщиков (Максим, Вика, тренер, отец Максима) видит его по-своему. Все, кроме Макса, увидели, как он был сбит силовым приемом. Все в шоке. Чувствуете, как радость близкого гола сменяется на тревогу за здоровье Макса, который так и лежит на хоккейной площадке, словно на огромной льдине, будто огромный кусок льда приложили к его сломанному телу. Я хотел бы показать эту драму, чтобы люди поняли, что хоккей – это не только игра, но еще и искусство и требует жертв куда больше, чем театр.

Я бегу рядом с камерой, я вижу в объектив открытые глаза Макса, которые лежат на носилках вместе с его головой и телом, в них до сих пор крутится повтор этого гола. Хоккей – вот и все, что в настоящую минуту беспокоит этого парня, и никакая сила, никакой силовой прием не сможет его выбить из азартной игры.

Я приближаю камеру и смотрю на самое дно его яблок. Вижу, что там все еще крутится забитый гол, а потом удар. Он был такой силы, что Макс лежит без сознания, он обездвижен, игроки пытаются его поднять, но он не в состоянии, и хоккеиста увозят с площадки на носилках. Мне больно на это смотреть, как и всем болельщикам. Я увожу камеру. Она начинает показывать трагические удивленные лица трибун и скамейки запасных (барабанная дробь).

Макса на носилках выкатывают в двери выхода с хоккейной площадки. Здесь трансляция обрывается и подсознание ставит детский фильм.

Сцена 8

Вика идет по длинному коридору больницы, где-то там в одной из палат лежит Макс.

Белые стены как символ белой полосы в жизни. Вика волнуется до тех пор, пока не находит Макса веселым и красивым.

Они обнимаются, целуются, не обращая внимания на других пациентов.

Она видит в нем все того же Максимуса, который победил варваров. В больнице Макс чувствует себя героем. Он весельчак и шутит с врачами и медсестрами, он уверен, что забил тот самый решающий гол.

– Я скучала. Как ты?

– Я тоже скучал.

– Я так и подумала, раз не звонишь – значит скучаешь.

– Да, здесь скучно до чертиков. Кстати, ты не видела моих шайтанов?

– Тебе все шуточки? А что врачи говорят?

– Говорят, поправляюсь.

– Я тебе витаминов принесла, – показала она на пакет. – Там яблоки и апельсины.

– Спасибо, это очень кстати. Я постоянно здесь чувствую голод.

– По мне?

– И по хоккею. Как ты там без меня?

– Как всегда, работаю. Это спасает. А знаешь, что самое ужасное?

– Что?

– Мне всегда с тобой хорошо, даже когда тебе плохо.

– Да брось ты, я уже почти в порядке. Доктор мой мировой. Сейчас оклемаюсь, играть начну. Ребята ждут. Гузя вчера заезжал. Видео мне показал, а я там не забил, представляешь? Но я-то помню, что гол был. Ничего не понимаю.

– Макс, успокойся. Забил – не забил, какая разница? Главное, ты живой.

– В смысле – какая разница? Давай, ты мне еще скажи, что гола не было.

Вика обнимает его, пряча глаза в его грудь, и говорит будто его сердцу:

– Нет, Макс, не было. Прими это как факт. Ты же смотрел запись этого матча.

Макс берет Вику за плечи, смотрит ей прямо в ее вопросительные глаза:

– Ерунда какая-то, я же точно помню, как шайба влетела в ворота, – закрывает он глаза.

Вика снова пытается обнять Макса и поцеловать, приговаривая:

– Макс, ты должен это принять, ты же сильный.

Вика слышит биение его сердца и своего, они перекликаются. Она берет руку Макса, их пальцы, глаза, губы сцепляются. Камера наезжает и передает все очень крупно. Оба глубоко дышат в унисон.

– Оставь меня, – вдруг говорит ей тихо Максим.

Вика смотрит на Макса, глаза ее полны слез, она медленно отпускает Макса из объятий и уходит. Он слышит, как хлопнула дверь, потом от сквозняка окно, эти звуки подхватывает барабан. Макс отключается, и в его сознании появляются перемешанные между собой кадры игры. Он пытается их соединить, но они словно из разных матчей. Только вдалеке все еще тихо бьет барабан или уже дождь. Как отделить дождь от барабана, они оба стучат, оба строчат прозу жизни, но каждый под своим углом.

«Ах, как жаль, что нет записи этого матча, я бы ему показала, а может и нет, какая разница: был гол или нет. Какая разница?» – вытерла слезу Вика.

Сцена 9

Доктор и Вика.

Макс уснул, Вика вышла в коридор и столкнулась с доктором.

– Как он? – посмотрел на нее врач сквозь толстые очки.

– Вне себя. Остальное время спит. А как проснется, все твердит про свой победный гол. Откуда он его взял?

– Сотрясение мозга. Это навязчивое видение. Понимаете – раздвоение личности. Он как будто видит себя со стороны и наблюдает за собой стороны. Он пытается найти ошибку, но не находит. Это он не с вами спорит, а с самим собой.

– Понимаю, только что мне с этим делать?

– Ничего. Чем сильнее вы будете настаивать, что гола не было, тем глубже будет между вами непонимание. Вы же не хотите его терять?

– Не хочу.

– Тогда будьте мудрее.

– Я постараюсь.

– Так он быстрее поправится.

– Доктор, он же сможет играть?

– Вы смеетесь?

– Нет.

– Но и плакать тоже не нужно, – посмотрел он на окно, в которое начали биться капли дождя. Барабанная дробь пыталась разбить стекло. – Конечно, сможет.

Звучит барабан в ритме дождя.

– Не буду, – ответили ему дождливые глаза Вики.

– Вы слышите этот стук?

– Это дождь.

– Нет, как будто барабанная дробь, – посмотрел доктор в окно. Там, под дождем, стоял мужчина с барабаном.

– Это отец Макса. Переживает.

– Зачем так громко? Не больница, а пионерлагерь какой-то.

– Я его сейчас успокою, – улыбнулась Вика.

Сцена 10

Палата. Макс и Гузя

– Макс, давай уже возвращайся. Что хочешь делай, а вернись. Без тебя скучно стало в лиге. Драться некому, – засмеялся Гузя. – Все об этом говорят.

– Вроде бы иду на поправку. Но насчет драться… видишь сколько гипса на мне? Прямо изваяние.

– Все тебя ждут. Все ребята передают привет.

– А чего сами не пришли?

– Решающие игры на выезде, нужны очки, идем нос в нос с красно-белыми, ну как решающие, теперь уже за третье место, тренировки днем и ночью, все устают, сам понимаешь.

– Не, не понимаю.

– Да ладно тебе.

– Я им гол победный подарил, а они прийти не могут.

– Поэтому и не могут.

– Почему поэтому?

– Потому что не было гола, Макс, не было. Давай я тебе расскажу, как дело было, если хочешь.

– В гробу я видел то, что ты хочешь мне рассказать.

– Я же выиграл вбрасывание и скинул тебе шайбу. Ты пошел по левому краю, обвел двоих и вышел на вратаря. Потом замахнулся и замер, – показал Гузя наглядно, как он замахивается.

– А ты слышал этот истошный крик «Бей!»?

– Конечно, весь зал кричал. А отец твой бил в барабан.

– Нет, это был один голос. Я же помню, я слышал этот крик.

– А кто кричал?

– Если бы я знал.

– Но уже неважно, потому что дальше ты завис, в этот момент тебя Быстров и снес. Повезло ему, что его удалили тогда до конца матча, мы бы его урыли.

– Мы раз сто обсудили этот момент с ребятами, пытаясь понять, что тебя остановило.

– Голос.

– Какой к черту голос, Макс?

– Внутренний, Гузя, внутренний. Тебе этого не понять.

– А ты побывал в коме и все понял?

Макс посмотрел на Гузю и закрыл глаза.

– Ладно, Макс, я не хотел, ты давай выздоравливай. Мы тебя ждем в любом случае.

Макс снова прокручивал в голове этот момент, пытаясь понять, что его остановило и помешало ему забить победную шайбу. Чей же был этот знакомый крик, заставил его потерять на мгновение контроль над игрой. Этот крик создает своеобразный стоп-кадр в его памяти, и он видит каждое лицо в отдельности: тренера, партнеров, соперников, болельщиков на трибуне, даже девушки в третьем ряду (Вика), которая отчаянно за него болеет… Прокручивая этот момент снова и снова, Макс пытается по очереди убрать из кадра каждого из подозреваемых, чтобы докопаться до истины.

«Бей, бей, бей!» – Макс слышит этот крик из родного города.

Голос за кадром: Маленький промышленный городок на Урале, где не только взрослые, но и пацаны делили сферу влияния, научил Макса драться. Именно там он чаще всего слышал слово «Бей».

Режиссер: Слишком много белого, а в жизни белое сменяется черным. Что я хочу сказать? слишком много больницы на такой короткий фильм, у нас же не сериал. Меньше всего мне хотелось снять социальную драму, я имею в виду то, что мы с тобой снимаем про спорт, а погрязли в быту. Проза из жизни хоккеиста. Игра, травма, потом лечение, иногда появляется его девушка. Житейская драма. А нужен драйв, герой должен меняться, чтобы зрителю вдруг не стало скучно от его игры. Пусть хоккей в его голове останется таким же безумным, умная игра, но безумный хоккей. Макс в голове постоянно играет сам с собой. Оставь те безумные образы в сознании Макса. На социальной драме мы кассу не соберем. Нужны горки, аттракционы.

– Хорошо. Давай возьмем за основу, что он не безумен, а болен хоккеем, а дальше жизнь летит как шайба, и гол просто ловушка (сетка) для неё. Макс всю свою жизнь видит через хоккей. В этом его безумие.

– Именно, хоккей на первом месте, все остальное вторично. Ему нужно первое место. Не хочется его всё же делать больным. Одержимым скорее всего. Одержимым хоккеем. Больной хоккеист не нужен. Тогда кино будет все равно что объявление по телику на сбор денег. Осознал?

– Да.

– Слушай, может, уберем эту сцену с больницей? У нас Макс все-таки герой, победитель, а там он все время лежит.

– Да, лежит, а что ему еще надо делать после травмы?

– Он должен играть.

– Ладно, сегодня перепишу, пришлю другой вариант.

Сцена 11

Квартира Макса. Кухня. Кофемолка.

В тот же вечер. В квартире у Макса. Макс мелет кофе, а та – какую-то ерунду, сквозь визг кофемолки он рассказывает Вике, как, несмотря на силовой прием Быстрова, ему удалось пробить и забить гол. Вика молча слушает его рассказ, глядя, как в турке греется вода, качает головой и говорит, что не было гола.

– Ты шутишь? – В турке начинает бурлить и подниматься наружу кофе. Черных пузырьков становится все больше, их миллионы, они норовят вырваться наружу. – Я же сам видел, как шайба влетела в ворота. Жаль, что нет видео, чтобы посмотреть. Может, хоть кто-то снял этот момент?

Макс во всех подробностях рассказывает Вике, как это случилось. Он забывает про кофе, который спасает Вика, выключая огонь. В конце концов Вика соглашается:

– Да какая разница, если ты веришь в это, значит, был. Для меня гораздо важнее, что ты жив и здоров. Я боялась, что ты после этого удара не встанешь.

– Тебе все равно, потому что ты не любишь хоккей так, как люблю его я.

– Не люблю, но я люблю тебя. Бегаете как дураки за одной шайбой, да еще и деретесь как ненормальные. Я не люблю, когда ты дерешься. Я ненавижу драки.

Они вместе пьют кофе. Вика рассказывает Максу, что сразу после падения он потерял сознание и его вывезли на носилках.

– Ты снова шутишь? Не было никаких носилок. То есть они были, я видел, но я же сам.

Макс уверяет, что он отказался от носилок и друзья помогли ему покинуть арену.

– Это были врачи. Они повезли тебя сразу в травму, я даже не успела с трибуны спуститься.

– Так они тебя отпустили?

– Ну да, то есть я сам сбежал. Чего мне там лежать, я же здоров, руки-ноги целы.

– А голова как?

– Гудит.

– Ну как же так. Я не понимаю, зачем ты сбежал, с сотрясением надо бы еще полежать в больнице, может, двух дней мало.

– Я что, два дня там провел?

– Да. Я к тебе приходила и Гузя. Помнишь?

– Охренеть. Я думал, мне это приснилось.

– Ты точно в порядке?

– Да. Сам не понимаю, все было как в тумане, откуда доктора появились и зачем повезли меня в больницу, я здоров, руки ноги на месте, полежать я могу и дома с тобой.

– Ты неизлечим.

– Именно, – обнял Макс Вику и повел ее за собой в комнату. Вика повиновалась. Кофе так и остался в недоумении остывать на столе. Страсти переметнулись в спальню, там закипели чувства, полетели на пол вещи, тела задышали прерывисто, они захотели срастись друг с другом навечно. В этом буйном танце любви они, соприкасаясь кожей, жадно рассказывали, как соскучились друг по другу.

Сценарист: Барабаны поддерживают ритм, а шайба влетает в ворота. Сладкая болельщица истошно кричит на трибуне.

Режиссер: Да, пожалуй, так будет лучше. Здесь мы сможем сохранить ритм. Отличный ритм и драйв чувствуется, все как в игре. И главное, болельщица – она словно любовь, которая пытается докричаться до сердца. Я даже знаю, кого я возьму на главные роли.

Сцена 12

Макс приходит на стадион, на тренировку, он весел и полон оптимизма. Со всеми здоровается, пытается завести разговор, но чувствует холодное приветствие (флешбэк – снова лицом бьется об лед). Он не понимает, что происходит. Максу дают понять, что гола не было.

– А что все кислые такие? Или не рады меня видеть?

Саша Пичугин ухмыльнулся в ответ, остальные просто продолжали переодеваться. Все звали его Печа, кроме созвучия в фамилии, он был горяч и непредсказуем. У него и раньше были с Максом терки. Борьба за первое место внутри команды. Потому что кроме хоккея на площадке есть еще хоккей в раздевалке. Конкуренция за авторитет в команде. Сейчас настало его время. Появилась вакансия, и Печа не хотел ее упустить.

– А чего нам радоваться? Что ты момент просрал?

– В смысле – просрал? Я же забил.

– Где-то я уже это слышал. Макс, ты рано вышел из клиники, подлечи свою голову.

– Ты думаешь, я болен?! – налетает на Печу Макс. – Давай выйдем, я тебе покажу, кто здесь болен.

– У тебя точно жар. Я с больными не дерусь. Ты на льду показывай. Хотя ты уже показал.

Макс берет Печу за грудки, но здесь вмешивается Гузя. Своим большим телом он разделяет двух маленьких, но гордых петухов.

– Да что с вами такое, мужики?

– Гузя, может, ты мне скажешь, что происходит?

– Макс, гола не было, я же тебе говорил. Прими это.

– Хрень какая-то. Вы все так считаете? – оглядывает он горячим взглядом всю команду, словно хочет сделать панорамный снимок со вспышкой.

Режиссер: Здесь будет врезка, где он снова бьется головой об лед. Вот она, ледяная стена непонимания. Снова в кадре его падение, где лицо его лежит на льду.

И кульминация одиночества:

Все игроки выходят из раздевалки, и Макс остается один сидеть на скамейке. Камера отъезжает, он остается один на скамейке, которая находится на льдине. Один на всем белом свете, в вечной мерзлоте. Макс закрывает ладонями глаза и снова видит свой голевой момент, только гола нет. Опять в голове хоккей: шайба летит мимо ворот.

В раздевалку входит тренер и садится рядом с Максом. Он обнимает его за плечи.

– Просто забей. Такое случается.

– Да я уже забил, сколько можно объяснять, и забью еще сколько надо. Я обязательно забью! Поеду забивать в Питер.

Они долго говорят по душам, Макс дает понять, что после такого ледяного приема ему тут нечего делать, что здесь ему тесно и он поедет в Питер в команду мастеров и докажет, что он лучший.

– Зря ты так, ребята просто расстроены. Они все поставили на кон.

– Но разве они не видели, что гол был?!

– Слушай, что ты заладил – гол, гол, ну не было никакого гола, не было. Если бы он был, шайба лежала бы в сетке, а матрас шайбу за воротами подобрал.

– Да этот судья, может, он купленный. Может, ему Быстров старший заплатил хорошенько. Шайба наверняка просто вылетела. Я же сам видел, что гол был, своими глазами.

– Макс, – тренер положил свою руку ему на плечо, – тебе надо отдохнуть. Просто на пару недель сгоняй в Питер, пусть страсти улягутся, вернешься с другим настроением.

– Если я уеду, то насовсем. Мне там предлагали контракт.

– Ну, как знаешь. Ты на ребят не обижайся, устали они, конец сезона. Обидный проигрыш. И на меня тоже не обижайся, если что будет нужно – звони. У меня в Питере много друзей из хоккея.

– Спасибо, Эрик Булатович. Я позвоню, – посмотрел Макс на тренера, но не увидел его, он уже ехал в Питер.

– А что за агент у тебя там?

– Агент? Усачев, может, знаете?

– Нет, но ты с ними поосторожнее, они все такие проныры, подставить могут в любой момент. Они, когда деньги видят, перестают на тебя смотреть, смотрят только на деньги. Думаешь, я не рвался в Питер в свое время, еще как рвался, даже съездил пару раз, показался, но глухо как в танке, и гонор был, и талант, но, видимо, этого мало, вот здесь и остался. Так чаще всего и бывает. А ты попробуй, у тебя получится, я верю, ты фартовый. Только помни, что успех – это большая ловушка, в которую может угодить любой. Я вспоминаю себя молодого, одержимого, который тоже думал, что его жизнь – это хоккей и он не проживет без него ни дня, на деле оказалось, что жизнь – это шайба и она пролетает, пока ты пытаешься добиться успеха. А успех, который измеряется только тем, что шайба попала в сетку, – это ловушка, это матрица, из которой порой очень трудно найти выход. Потому что жизнь – это не конечный результат, это бесконечный процесс.

Погода попыталась поднять настроение Максу, которое ему уронили в раздевалке. Весна, март. Светит солнце. Макс идет по городу, сквозь дома, видит, как на дворовом катке пацаны играют в хоккей. Он останавливается рядом с площадкой и какое-то время наблюдает за игрой. Лед звенит, лица горят, шайба мечется между клюшек. Какой-то пацан выходит один на один с вратарем, губы Макса невольно шепчут: «Бей», – пацаны кричат: «Бей!», – и он забивает. В этот момент Максим снова прокручивает в голове свой момент, пытаясь вспомнить все до мельчайших подробностей. Снова и снова он убеждается, что гол был и слышит этот пронзительный крик «Бей!». Его воспаленное воображение начинает подозревать некий заговор, он пытается понять, в чем причина и кто кричал. Этот крик создает своеобразный стоп-кадр в его памяти, и он видит каждое лицо в отдельности: тренера, партнеров, соперников, болельщиков на трибуне, даже девушки в третьем ряду (Вика), которая отчаянно за него болеет… Прокручивая этот момент снова и снова, Макс пытается по очереди убрать из кадра каждого из подозреваемых, чтобы докопаться до истины.

«Бей, бей, бей!», – отзывается короткое слово у Макса в голове. Он чувствует, что город уже мал для него, смотрит на маленькие дома – хрущевки маленького города. Он идет дальше по улице сбоку витрина «Детского мира», там за стеклом стоит «Настольный хоккей», еще раз подтверждая его мысли, что его «Я» уже тесно в этом провинциальном настольном хоккее.

Сцена 13

Квартира. Макс и Вика. Постель.

Макс вернулся к вечеру. Он был молчалив, сколько бы Вика ни пыталась его разговорить.

– Есть будешь? – пододвинула она ему тарелку с пловом. – Я сегодня плов решила сделать.

– Спасибо, хозяюшка, – сел за стол Макс, взял хлеб, сломал и начал жевать.

– Вот салатик еще.

– Красота, – без энтузиазма отреагировал Макс.

– Как прошла тренировка?

– Нормально.

– А чего такой хмурый?

– Не знаю, голова болит.

– Говорила я тебе, надо рентген сделать, вдруг у тебя сотрясение.

– Да это не мне, это Пече надо рентген делать. Такой мудила.

– Он всегда тебе завидовал.

– Это его проблемы.

– А что за проблемы? Что случилось-то? Можешь объяснить?

– Ушел я из команды, думал раньше – мы семья, оказалось, так – знакомые.

– Даже Гузя?

– А что Гузян, Гузян включил сорян.

– А тренер?

– Чувствую себя как на допросе. Тренер сказал, что пора тебе в Питер, вырос ты из этой провинции.

– Так прямо и сказал?

– Не прямо, конечно, но сказал.

– И что думаешь делать?

– Посмотрим.

– Что посмотрим?

– Кино.

– Да, давай кино посмотрим, – попыталась снять напряжение Вика. – Просто кино и спать?

– Да, конечно, – обнял Макс Вику.

– Только не говори мне, что у тебя бессонница.

– Извини. Снова буду просматривать свой гол. Он мне снится каждую ночь, в новых подробностях, – рассмеялся Макс.

– Ну, ты и залип.

– Не то слово. Ты играла когда-нибудь в настольный хоккей?

– Конечно.

– Вот и мне кажется, что я все это время в него играл. Помнишь там игроков?

– Да. Красивые и серьезные такие.

– Вот и у меня с виду все серьезные, а на деле из пластика.

– А еще они падали в самый неподходящий момент, – вдруг осеклась Вика, поняв, что сморозила глупость. – Извини, я не хотела.

– Я знаю, думаешь, я хотел падать, – улыбнулся он.

В эту ночь Максу снова снился голевой момент. Макс играет один против всей своей команды. На скамейке запасных его друзья детства. Среди болельщиков Вика, отец Макса, он бьет в барабан, который неистово кричит: «Бей!» Воинственный гул барабана нарастает. Макс уходит от силового приема, бьет клюшкой по шайбе и забивает гол, капитан его команды дует в рожок, возвещая о начале охоты, а Макс покидает площадку. Он слышит уже другой барабан, который бьет в ритме ускоренного побега сердца. Вика, сидящая на трибуне, тоже слышит этот бой, хватает свой рюкзачок и спешно продирается среди зрителей на выход.

В этот момент Макс открывает глаза и видит Вику, которая лежит рядом и смотрит на него.

– Разбудила?

– Нет, то есть да.

– А что снилось?

– Город наш снился и как мы бежали оттуда вдвоем в Питер.

– Спи, я буду рядом. – Вика еще сильнее прижимается к Максу и гладит его по лицу.

– Смеешься, как я могу спать рядом с тобой?

– Только голый. – Макс берет ладонь Вики и начинает внимательно рассматривать.

– Что там?

– Родинка.

– Родинка?

– Да, давай уедем, если ты готова бросить ее ради меня.

Режиссер: Ты, думаешь, он мог из-за этого уехать? Вот и я сомневаюсь. Неужели он просто так возьмет и уедет из-за такой ерунды, не может быть. Я бы еще мог поверить в такой поворот, где какие-то разборки. Может, есть еще какая-то идея?

Сценарист: Ничего себе ерунда. Ладно, есть еще такой вариант.

Сцена 14

Никто не знает точно, почему он уехал, была и еще одна версия. И дело было так. По крайней мере мне она кажется более убедительной:

Жил на Урале парень, с характером, как у знаменитых гор, пологих и спокойных. Макс полностью соответствовал своему имени. Там, где он рос романтиком, жили рядом зэки и работяги. А те зэки, что выходили на волю, оставались в этом городке. Его окружали четыре зоны, которые так и не смогли взять в плен таких ребят, как он, чьим главным талантом было не только умение махать кулаками, но и отвечать за свои слова. Город делился на районы, здесь их называли Штаты, по сфере влияния преступных группировок. В 48-м штате, где жил Макс, всем заправляла банда «Хозтовары». Макс занимался хоккеем и был далек от криминала, стадион, где он тренировался, принадлежал хозтоваровцам тоже. Его тренер задолжал банде, и в один из дней его после тренировки встретили хозтоваровцы, Макс ввязался в драку, защищая тренера, в которой сделал инвалидом одного из бандитов.

Дом Вики.

Первый тренер, Вика и Макс. Раннее утро. Тренер подъезжает к дому Вики, она открывает ему сонная. Красивый частный дом. Лает собака. Эрик Булатович звонит в домофон. И звонок этот как гром среди ночи. Где-то за кадром гремит нагнетающий барабан.

– Вика, привет. Извини, что разбудил. Макс у тебя?

– Да.

– Это отлично. Спит?

– Да.

– Можешь его разбудить?

Выходит сонный Макс.

– А, Эрик Булатович. Давно вы мне не снились.

– Ладно, Макс, не до шуток. Дело срочное. Хозтоваровцы ищут тебя по всему городу. Домой тебе нельзя, там уже ждут. Тебе срочно нужно уехать.

– Какого хрена?

– Ты вчера одному из них сломал челюсть.

– Челюсть?

– Да. Кто тебя просил лезть?

– А были другие варианты?

– По крайней мере я бы тебе не звонил с утра пораньше.

– Потому что они бы вас закопали прямо там.

– Уже неважно, сегодня сможешь уехать?

– А как же вы?

– Я разберусь.

– А игры? А чемпионат области?

– О чем ты? Я тебе говорю, рвать тебе надо отсюда.

– И куда я могу поехать?

– В Питер, я дам тебе адрес. Там тебя никто искать не будет. Возьмешь мою машину, деньги на первое время я тебе дам. Права же у тебя есть?

– Есть.

– Хорошо. Поедешь в ночь.

– Не было печали.

– Не надо было лезть.

– Они точно вас не убьют?

– Не убьют, я им денег должен за стадион, пока не отдам, не убьют. Ты тоже молчи и сиди там тихо, пока я здесь все не улажу. Хотя что я говорю, ты же тихо не умеешь, – улыбнулся Эрик Булатович своей золотой фиксой, которая лишний раз должна была убедить, что молчание – золото.

– Хорошо, постараюсь, только машину не возьму. Мы на моем байке быстрее доедем.

– Как знаешь.

– Может, мы тогда там лучше у брата Гришки остановимся, я его знаю, он меня тоже. Мы к нему с Гришкой как-то на каникулах катались.

– А чем он занимается? Не хоккеист?

– Нет, он владеет ночным клубом.

– Ну вот видишь, у тебя уже там есть одноклубники, – грустно рассмеялся тренер и приобнял нас. – Не стоит людей по мелочам беспокоить, тем более придется что-то сочинять. Лучше у моей знакомой комнату снимите в самом центре, она дорого не возьмет. Вообще она не сдает, но я ей позвоню насчет вас. Примет.

– Спасибо! – не зная, что еще добавить, зевнул Макс.

– Я прямо завидую вам. Сейчас бы тоже рванул в Питер. Я ведь тоже мечтал там жить, но наше провинциальное болото засосало. Поэтому надо все вовремя что-то делать.

– Питер тоже на болоте стоит.

– Да, но там болото другое – культурное, да и хоккей там другой.

– Тоже культурный? – усмехнулся Макс.

– Интеллектуальный.

Режиссер: Не хотелось бы вникать в лихие 90-е, потому что это сбивает с ритма, давай тогда первую версию оставим, она мне больше нравится. Макс человек чувствительный, с музыкой в голове, конечно, он не мог такого простить своим корешам.

Он понимает, что в жизни без хоккея он никто. И вот он ошибся в самой важной для себя игры. Неприятности вынуждают его бежать из родного города. Вике все равно, был или не был гол, она доверяет Максу и, бросив все и всех, бежит вместе с ним.

Сценарист: Как скажешь. Значит, побег по плану А.

Сцена 15

– Держись крепче, думаю, за пару дней доедем. Не волнуйся, все будет хорошо, – помог надеть шлем Вике Макс. Улыбнулся и залез в седло. Вика села за ним и прижалась к Максу.

Ах, как это красиво, примерно, как в игре «GTA», когда байк разрезает, как масло, пространство и летит прямо к Северной Пальмире. Макс впереди, а Вика крепко прижимается к нему, она понимает, что теперь они одно целое, единый организм, способный пережить любые испытания. И в этот момент не важны ни погода, ни время года, ни возраст! Движение – вот что важно было в этот момент. Все остальное относительно. Они неслись как ненормальные. А Вика даже не чувствовала, что стрелка спидометра норовила вырваться за рамки, ей не было страшно, разве что немного ветрено. Она давно уже мечтала оторваться от родителей, чтобы почувствовать себя как личность, почувствовать себя лучше, не хватало ветрености. Хотя ветра в дороге хватало, и сейчас они оба были проветрены настолько, что их отношения перестали зависеть от земного притяжения. Настоящие отношения – это когда оба движутся в одном направлении.

Макс и Вика мчатся на байке в Питер. Задница ее уже как орех, она затекла, окаменела и стала чужой, но Вика из тех, кто умеет терпеть. Еще никогда она так долго не обнималась с Максом. Они едут, попадая в резонанс, обгоняя машины, пролетая станции и города. Стоит только Вике отклониться от Макса, чтобы поменять центр тяжести пятой точки, как они теряют равновесие, рискуя вылететь с трассы или попасть под колесо грузовика. В такие виражи она еще крепче прижимается к Максу. Он чувствует ответственность, он даже слышит ритм ее сердца за своей спиной, вместе с рокотом его железного коня, который успокаивал и настраивал на правильную волну, руки Макса держат руль и обнимают пространство, руки Вики обнимают Макса. Теперь он ее пространство. Они летят по пустынному шоссе. Никого, только ветер набрасывал какие-то мотивы с презентацией отступающих по небосклону серых туч вечернего дождя. Макс догнал одного деревенского байкера на «Иже» с люлькой, судя по торчащим удочкам, тот ехал на рыбалку. Макс улыбнулся и легко обогнал старый мотоцикл, но мысли задержались и откинули его в детство, когда на отцовском «Иж Юпитер-3» они всей семьей ехали в Крым, на море. На коне мама с папой, в коляске Макс и сестра.

Детство, где жил Макс, было большим лесом, который начинался прямо за домом. Он был загадочным в солнечный день и мрачным в непогоду. Ветер только нагонял страху, от него до поры до времени Макс прятался за маминой юбкой. Эта забота была забором, в котором он чувствовал себя в безопасности, за который необходимо выйти каждому мужику, чтобы познать свой лес. Нарубить там дров, построить дом и т. д.

Лес начинался прямо за домом. Максим рано начал гулять по лесу, и больше всего ему нравилось гулять по этому лесу в одиночку после наступления темноты. Часто он забирался в самую чащу. Было страшно, но он ни в коем случае не разрешал себе оглядываться – и неважно, что за звуки доносились из-за спины. В этом и была вся суть: эта бездна неизвестного, этот запах опасности, этот страх и этот колодец тьмы, в который он погружался все глубже и глубже, чтобы узнать хоть что-то о себе. Ему всегда хотелось увидеть себя настоящего, понять, на что он способен и способен ли вообще. Так из чащи он выбрался в Питер, где после провинциальной духоты жадно вдыхал культурный озон. Город принял его сразу, потому что когда он впервые попал на Невский, он уже привык не оглядываться, даже если дело заходило слишком далеко.

Макс с Викой укатили в Питер, я остался с камерой в своем городке. Я потерял с ними связь. А мне ведь так хотелось закончить свой фильм, но как? Куда я без главных героев. Где они теперь? Как там у них получилось, я мог только предполагать. Они же провинциалы, скорее всего растворятся, как кофе из пакетика, в бурной жизни Северной столицы, не оставив следа. А вдруг нет, Макс – он же такой пробивной, а Вика тоже девочка хоть куда. С такой не пропадешь. Она могла одним поворотом головы свести любого с ума. И как только я понял, что они вместе, они просто созданы друг для друга, я взял ручку и начал писать свой сценарий. Хорошему фильму нужен хороший сценарий, но стоило мне только поделиться первыми сценами с режиссером, как я сразу почувствовал, насколько я мил:

– Слишком романтично. Все должно быть предельно сжато, без лишних слов и эмоций. Сценарий – это инструкция! Ты должен написать для главных героев инструкцию. Понимаешь?

– Понимаю, – понял я, что мне тоже надо мчаться за беглецами в Питер. Таким образом я тоже оказался в Питере. Я выбирал локации, чтобы начать съемки своего фильма. Моей точкой притяжения были атланты, именно они больше всего напоминали мне хоккеистов, они, конечно, не катались по льду, но тоже умели держать удар, они держали небо. Я чувствовал, что мир Макса сейчас держался на хоккее, все его надежды были связаны с ним. А надеялся он как минимум попасть в одну из питерских команд. Поэтому в своем фильме я часто видел, как Максим приходит сюда, к месту силы, где две пятерки хоккеистов держат мир на своих руках, чтобы он не рухнул. Я представил, как Макс катается по стадионам в поисках своей команды, но хоккей здесь настолько большой, что не докричаться, потому что своим негде играть, не то что приезжим, и одиночество становится их естественным отбором.

Сцена 16

В Питере мы с Викой сняли комнату по наводке моего тренера у одной бабули, в коммуналке на Миллионной. Десять соседей, и все атланты за окном, ближе к Дворцовой площади. Те самые, которым сказали, что они держат небо, на самом деле – балкон. Других соседей не было, поэтому квартира выглядела заброшенной и нежилой. Бабушка появлялась здесь редко, только в день оплаты аренды, а остальные соседи и того реже, я не видел их ни разу. Единственным украшением квартиры было то, что она находилась в центре, прямо у Дворцовой площади под охраной атлантов.

Макс все время звонит своему агенту, но тот все время переносит встречу, а потом и вовсе пропадает. Тогда он решает действовать самостоятельно. В поисках новой команды Макс прокатывается по базам хоккейных команд, где они тренируются.

– А ты куда? – строго спросил вахтер.

– Хочу тренеру тут показаться!

– Какому?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Сейчас нет никого, все на сборах.

– Да я проехал две тысячи километров, чтобы сюда попасть.

– Две тысячи, вот удивил. Сюда и за тридевять земель приезжают, – ответил ему мужчина, который сидел на вахте, отхлебнув из кружки. Он внимательно рассматривал Макса. Макс бросил взгляд в ответ. Седые виски вахтера внушали доверие. – А откуда ехал-то?

– С Урала.

– Я тоже с Урала. Из Стерлитамака. Знаешь такой город?

– Тридцать пять километров от меня.

– Вот-вот. Сто лет там не был. Как после школы уехал, так и все. Как там сейчас?

– Как всегда, новостей много, но ничего нового.

– Понятно, ладно, проходи, раз земляк. На стадионе действительно никого, только детская команда тренируется. Найдешь там Семенова Моисея Яковлевича, с ним поговори, может, что подскажет.

– Спасибо, меня Максом зовут.

– А я Руслан, – пожал он протянутую Максом руку.

– А куда идти?

– Прямо, потом направо, потом снова прямо, там увидишь вход на трибуну.

Макс подхватил свой баул и побежал по коридору.

Через пару минут он увидел лед, он почувствовал, как соскучился по нему, ему захотелось обнять его и расцеловать. На льду тренировались дети. Макс сразу заметил тренера. Солидный и крупный, в олимпийке, со спортивной шапочкой на голове. Просто живой опыт сидел прямо у льда и время от времени что-то подсказывал молодым. Макс пробрался к нему сквозь пустые ряды трибун со своей историей.

– …да ты со своей статой там всех с ума сведешь, тебя с руками и ногами в любой клуб возьмут. Годик в фарме поиграешь, а потом, глядишь, и в основу попадешь, а потом в НХЛ.

– Ха-ха, – смеялся тренер, – прямо так и заливал? Ну трепач тебе попался.

– Обещал меня к вам в фарму устроить. Я приехал, звоню ему, звоню, а он пропал. Ну, я и решил сам прийти.

– А кто у тебя агент?

– Виктор Усачев.

– А, Усач, – сплюнул тренер.

– Знаете его?

– Нет и знать не хочу. Все время обещает вундеркиндов, а на деле сплошные грибы. Набрал у их предков кучу бабла за протекцию и пропал. Говорят, все деньги в казино спустил. Родители потом сюда, а зачем нам эти грибы, у нас тут своих полно бездельников, – кивнул дед на лед. – Фарму еще заслужить надо. Тут много таких, как ты, приезжает, и техника есть, и скорость хорошая… да, и моложе они.

– Я могу показать, на что способен, прямо сейчас. У меня и форма с собой. Клюшку только дадите.

– Нет. Не дам. Я же по детям, я здесь с юниорами работаю, таланты среди них ищу, но мой тебе совет: тебе нужен агент, и не такой, как Усач. Без агента вариков никаких.

– Чего?

– Вариантов нет. Ищи агента, без него и разговаривать никто не будет.

– А вы можете кого-нибудь посоветовать?

– Я в эти дела не лезу, в наше время никаких агентов не было, это как в НХЛ потянулись, сразу агенты завелись. Знаю одного, говорят, очень шустрый, любого продаст. Сашка Кумачев – Кума, только я его давно уже не видел. Говорят, он уехал давно, теперь все больше в Штатах.

– А что он там делает?

– Говорят в гольф перешел, но я точно не знаю. То ли тренирует, то ли играет, но скорее всего и там на контрактах, гольфистов продает, надоел ему, видно, хоккей. Не жизнь, а мечта. Он бы тебя точно пристроил, если ты талант. Приходи через месяц, ближе к сезону, может, найдешь кого, кто в этом лучше меня разбирается. Да, точно найдешь.

Макс выходит со стадиона, он все еще не может принять действительность, оказывается, чтобы ее принять, нужен агент, тот самый человек, который сможет всем объяснить, как ты талантлив, и сможет тебя продать подороже. Он спускается по длинной лестнице спортивного комплекса, и шаги гулко отдаются в его груди. Они входят в резонанс с его сердцем.

Главное слышать свой барабан. Он слышал, поэтому его трудно было вывести из себя, даже когда ты никому не нужен. Только что Макс был совсем рядом со льдом, он чувствовал запах и особую атмосферу с ее акустикой, где слышны разговоры со льдом, казалось, еще чуть-чуть, и он смог бы к нему прикоснуться, встать на конек. И вот он уже получает пас, проходит по краю, смотрит, где партнеры? Их нет, ни одного. Тогда он бьет. Шайба летит мимо ворот.

Режиссер: Макс летит дальше, к следующей базе, потом к третьей. Везде отказ. Отказы покажем в таком виде: Макс проходит по краю, уходит от силового приема и бьет, шайба, которая летит мимо ворот и ударяется в борт. Тренер отрицательно качает головой, потом другой, третий, четвертый. Удары сердца переходят в гудки. Макс огорчен, но не сломлен, он продолжает звонить.

Сцена 17

Он звонит брату Гриши, того самого друга из детства, которому он однажды набил морду за Вику. «Если что, ты не бойся, звони Стасу, он крутой, он все устроит, он даже меня звал в Питер, но, видимо, я не такой крутой, как он, мне и здесь неплохо». Стас давно уже живет в Питере. У того свой бизнес. Он предлагает Максу работу охранника в его ночном клубе. Макс соглашается. Ночь, музыка, барная стойка. Лед падает в бокал – крупным планом. В голове Макса снова игра. Вбрасывание. Он накатывает на ворота, применяет силовой прием против соперника и забивает гол. Вокруг крики зрителей, взгляд идет по трибунам, Вики нет.

Режиссер: Отличная отсылка к тому, что Вике не нравится эта работа.

Конечно, она была против такой работы. Она могла представить Макса кем угодно, только не охранником. Может, и Макс этого не хотел, но выбора нет, есть только телефон Стаса, по которому можно позвонить, есть даже лед в бокалах, теперь Стас его агент.

– Слушай, я тоже когда-то в хоккей играл. Здорово, конечно, но это же не насовсем? Денег особо не заработаешь, если ты не в вышке. Только травмы. А ты здесь играть собирался?

– Ну да.

– Показывался кому?

– Да, покатался.

– Ну и что они тебе сказали?

– Да ничего хорошего. Что сейчас все на сборах и без агента шансов немного.

– Даже смотреть не стали?

– Нет.

– Вот скоты. В хоккее здесь очень большая конкуренция. Я тоже в свое время прошел твой путь. Меня даже взяли в фарму, но что толку, полировал банку почти год. Это всего мучительнее, будто тонешь, хотя умеешь плавать. Лучше уж играть в низшем дивизионе, чем протирать штанами банку в вышке. Я чуть моложе тебя был, наверное, так хотел играть. У нас же в городе каждый второй через лед прошел. Так что наши кейсы почти одинаковые были, только дерешься ты получше.

– Да ладно.

– Не скромничай, я видел. Я знаю, как ты грамотно всех разводишь и своего никогда не упустишь. И подраться любишь.

– Не люблю, но приходилось.

– Я знаю, ты заводной. Смотрел фильм «Заводной апельсин»?

– Нет.

– Лучше не надо. Это я так, к слову, там тоже был один заводной очень. Я пару раз ходил на матчи «Нефтехимика», когда к родителям ездил. Как ты всех заводишь, просто загляденье!

– Никогда бы не подумал.

– Как там Гриша? Бездельник. Я его звал в Питер, даже учебу предлагал ему оплатить, хоть он мне и не родной, а сводный. Не захотел, от матери так и не смог оторваться.

– А что делать-то надо?

– Работа здесь не пыльная, правда, в основном ночная, будешь следить за порядком в клубе, чтобы девочек-танцовщиц не обижали, потому что всякого сброда хватает, хотя у нас есть и фейс-контроль. Все нюансы расскажу тебе по ходу дела. С зарплатой не обижу, через полгода тачку себе купишь, это я гарантирую. Тогда сможешь и агента себе найти, они все деньги любят и без денег пальцем не пошевелят, пусть даже ты семи пядей во лбу. Может, тебе через полгода и хоккей не нужен будет.

Как говорил один мой друг: зачем стучаться в эти стены, они бетонные. Я же тоже стучался. А потом стал умнее. Я пока в запасе сидел, понял, что есть еще и другая сторона жизни, и она может быть такой же фартовой. Короче, в один прекрасный момент надоело мне все время об лед биться, холодно. Мне предложили поучаствовать в одном проекте, дальше – больше. Все чистенько, никакого криминала, это строительный бизнес.

– Когда думаешь начать?

– Я подумаю.

– Завтра приезжай, даже думать нечего. Мне свои люди во как нужны.

– Завтра?

– Да, а чего тянуть? Тебе же деньги нужны.

– Нужны.

– Вот и приезжай. К девяти вечера, прямо в клуб. Со всеми познакомлю. Адрес я тебе скину.

Сцена 18

На улице бушевала весна. Погода стояла целовальная. Настроение было для чего угодно – для поцелуев, для любовных эсэмэсок, для праздного шатания – для чего угодно, только не для работы. Эта мысль про работу была назойлива. В клумбе копался озеленитель, оставляя за собой след из красивых цветов. Какая-то трудяга-пчела налетела на меня и стала кружиться над головой. Я отмахивался как мог, она не отставала. Пришлось остановиться и посмотреть ей прямо в глаза. «Да нашел я уже работу, скоро выхожу». Брюзжа себе под хоботок, пчела отстала. На самом деле работы не было, и это меня очень беспокоило, деньги кончались, надо было что-то предпринимать.

В парке не было ни души, кроме одиноких спортсменов, матерей с колясками и деревьев, те молчали, они умели молчать, в отличие от людей, даже когда собирались целой компанией в один небольшой лес, лес стройных ног. Лишь изредка ветер, выйдя на пробежку, давал им повод для сплетен. Он то ускорялся, обгоняя других участников здорового образа жизни, то вовсе замирал при виде одинокой приятной девушки, готовый сдувать с нее пылинки всю жизнь. Весна высунула язык и показала мне его, зеленый и нежный, я принял игру и поцеловал ее. Она сначала несмело прикоснулась только, потом все уверенней сливалась с моими губами, пока не впилась в меня и не начала прорастать одним сильным деревом. Я чувствовал березовые соки, забурлившие в моей крови и в ее животе, что это было? Любовь, снисходившая до влюбленности? Может быть. Какая же она ветреная. Весна оседлала и уже крутила педали, приведенные в действие цепью причин и следствий. Ход ее был легкий. Мы мчались вместе с ней, я держал руль. Когда я хотел было притормозить, чтобы заехать на стадион и предупредить тренера, что я задерживаюсь, то обнаружил, что тормозов нет, нет тренера, нет тренировок. Вика сидела передо мной на рамке, я вдыхал ее волосы, трепавшиеся с ветром, о своем о женском, на багажнике только шампанское и фрукты. Мы катались по городу на байке, и ветер дышал нам в лицо. Иногда по дороге мы менялись местами, и тогда за руль садилась Вика, она все время норовила съехать в лес, на проселочную дорогу, чтобы срезать напрямую. Голову кружила весна. Она везла нас к лету, она вила из нас веревки. Она крутила нами как хотела, совершая остановки в самых непредсказуемых местах, чтобы материализовать матерное в сказуемое. Красота требовала не жертв, а денег, деньги кончались, мне позарез нужна была работа.

Бедные становились богатыми, богатые – щедрыми. Наконец работа нашла меня. Я не знал, как сказать Вике, что все-таки устроился на работу в ночной клуб. Она, конечно, была против, но мне нужна была работа, и выбора не было. Даже она как-то смогла ответственнее подойти к переезду, хотя он был и внезапный. Эта девочка была очень самоуверенна, потому что верила только себе. Оказывается, Вика не просто так сидела на своей почте, она втайне от всех поступила на заочное отделение СПбГУ и тихонько сдавала сессии. Я узнал об этом только в Питере. «Моя студенточка» – начал я называть ее тогда. Мне нравилась эти словесные поцелуйчики. Она звала меня Максимус, но чаще всего Макс, в крайнем случае Максимчик. Эта беспечная веселая пьянящая болтовня была хороша знакома всем в пору цветения влюбленности.

Иногда я встречал Вику из университета, наблюдая за движением молодости. Мне очень захотелось поверить во фразу «человек – это то, что он видит», чтобы скинуть многолетнюю усталость, подобно тому как скидываешь зимнее пальто по весне, ботинки после рабочего дня, а вслед за ними носки кидаешь в корзину для стирки, предварительно понюхав, будто их запах должен был привести тебя в чувство… Что еще? Что еще я мог снять? Да. Может быть, ответственность. Я все время пытался ее снять. Я снял куртку. Теплый ветер заглядывал всем в лица, будто искал кого-то из своих, но скоро ему это надоело, он начал играть с девушками в Мэрилин Монро. И их это радовало, а еще больше забавляло студентов. Ну и меня в том числе. Я щурился, как ребенок, и высматривал в небе весну, там кружила стая голубей.

– Что они себе позволяют, засранцы, – закрыла Вика своими ладонями мои глаза, подкравшись сзади. И я начал стучаться ресницами в ее ладони.

– Хватит моргать. Не волнуйся, я тебя спасу от этих назойливых парнокрылых.

– Ты знаешь, что голуби единственные из птиц с вертикальным взлетом, – пытался я сохранять самообладание.

– Не птицы, а вертолеты. Ты откуда знаешь?

– От сурка.

– Какого сурка?

– Из живого уголка, помнишь, я же тебе рассказывал, как отпустил на волю сурка.

– Да, это было смешно.

– Как день прошел?

– Как у сурка. Я проснулась сегодня в шесть. А у тебя?

– Я проснулся, а тебя нет. Где ты была, дорогая?

– А где ты проснулся, дорогой?

– Видимо, только в метро. Я не хочу, чтобы ты вставала так рано. Шесть утра для такой красавицы – это безумно рано, тебе нельзя так рано вставать.

– Можно, иногда даже нужно, – вспомнила Вика утро, когда вышла на балкон. Да, у нашей комнаты был балкон, правда, он был завален черт знает чем, идти по нему было то еще испытание. Потом она вернулась обратно в квартиру, поцеловала Макса. Он, не открывая глаза:

– Почем сегодня тряпки любви?

– Вы о губах?

– Если они свежие, я бы взял парочку.

– Вам для поцелуев или так, стереть пыль с лица?

– Понимаете, не с кем поговорить, мне – чтобы разговаривать.

– Некогда, мне надо успеть к первой паре. Встретишь меня – поговорим. Подходи к трем к универу. Так о чем будем говорить? – спросила Вика. – Только не о погоде.

– Ни в коем случае, – взял Максим Вику за руку, когда они переходили дорогу. Взял будто маленькую девочку, это жутко понравилось ей, хозяйке руки. – О чем бы вы хотели?

– О чем-нибудь сверхъестественном.

– У вас есть недостатки? – без промедления ляпнул Максим.

– Нет, разве что мужское внимание. Постоянно недостает, – паясничала с удовольствием Вика, вспоминая, что его действительно ей не хватило в детстве. Отец ушел, мать осталась. Ей все больше казалось, что лучше было бы, случись все наоборот.

– Не проблема, достанем, – подыгрывал от всей души ей Максим. Он давно уже не ощущал такую легкость небытия. – А у вас есть недостатки?

– Я заметила только один. Вы такой смелый.

Мы медленно шли по набережной, любуясь Невой.

Режиссер: Нет, никуда не годится. Слишком романтично. Не может быть зрелый хоккеист таким романтичным, ты представь, он боец, он воин, от остался без борьбы, без войска и теперь ищет лед, чтобы приложить его на эту свою рану, чтобы доказать, что он здесь не случайно, что он приехал в Питер только за победой. И игра ему эта нужна, потому что деньги кончаются, а хоккеиста кормит лед. Короче, охлаждай романтику, приложи льда, чтобы всем стало немного холодно, немного не по себе.

Сценарист: Ладно, понял, сейчас добавлю льда.

Свежий ветер смешал наши облака с мыслями, будто те и эти давно не виделись, а теперь словно близкие родственники радовались встрече. Солнце освещало событие. Я летел вслед за мыслями, пока телефон не нарушил идиллию. Звук был громкий. Я посмотрел на экран, Вика многозначительно на меня. Звонил мой друг Стас, у которого я собирался работать в ночном клубе. Я легким движением пальца шмыгнул в зону недосягаемости, плотно притворив за собою калитку.

– Кто это? – насторожилась Вика.

– Светка, – пошутил я.

– Светка? – усмехнулась она. – Что, теперь будем разводиться?

– Думаете, стоит? – дал я ей понять, что эта шутка.

– Нет, раз вы сомневаетесь… – перевела она свой взгляд на Неву, кипевшую внизу. Ей надо было залить возникший пожар. Катер с туристами расстегнул молнию водной глади. Те завороженно глядели на берег. Они меня почему-то бесили. Они же ни черта не понимали, куда приехали. Они суетны, они любопытны, они плоски, как мыльницы, которым они щелкали. И нечего нам так приветливо махать. Вообще меня все бесили, не только туристы, но и все вокруг. Я понимал, что все это от неустроенности, я никак не мог устроиться в этом городе, найти свой клуб. Будто ерзал в театре на неудобном кресле, мешая Вике смотреть спектакль.

– Ну что ты, Вика, это мне по работе звонили!

– Брат Гриши?

– Да.

– Нашел дружбана. Может, перебьемся как-нибудь. Я частные уроки могу взять.

– Куда перебьемся, нам за комнату надо платить. А альфонсом я быть не хочу и не могу. Ты не волнуйся, хороший клуб, хорошая зарплата.

– Да, ночной.

– Ну, есть издержки.

– Мне теперь одной всю ночь спать.

– Сутки через трое. Работа – не бей лежачего.

– Но бить придется.

– С чего вдруг?

– Я же тебя знаю. Хлебом тебя не корми, дай подраться.

– Ты не путай хоккей с баром.

Вика продолжала смотреть на воду.

– Что ты замолчала?

– Не люблю туристов.

– А кого любишь?

– Люблю путешествовать, – оперлась на перила и стала рассматривать воду Вика. Эта девочка между замуж и на работу всегда выберет путешествовать.

– Что там?

– Холодно.

Вероятно, именно здесь я должен был ее обнять, но я не обнял, я будто бы ждал, пока обязанность эта превратится в желание. Мы прошли по Университетской набережной до Стрелки, свернув на Дворцовый мост. Как по команде, я посмотрел на Вику, она на меня. Потом она вдруг заскочила на парапет и пошла по нему, рискуя упасть в Неву.

– Дура, дай руку, – схватил я ее за руку и стал сопровождать. Потом она спрыгнула в мои объятия. Мы долго стояли на краю весны, все глубже проваливаясь в долгий поцелуй прямо на мосту. Вика кушала мои губы, я – ее, они были влажные и пухлые, созданные для утех.

Режиссер: Ты неизлечимый романтик. Опять все выглядит как социальная драма. Нет напряжения, нет нерва. Какой-то соцпакет. Все же хотелось психологический триллер с героем и злодеем.

– А в чем социальная драма? Что на жизнь нужны деньги? Давай уберу весь соцпакет. Оставим только любовь, лед, драки и хоккей. Я не против! Ты же хотел показать жизнь хоккеистов.

– Да, надо. Но не в этом фильме, понимаешь, здесь все должно быть очень динамично. Я не хочу здесь показывать нужду, бытовые трудности, поиски работы. Представь Макса, этого нет в его голове, там только хоккей. Все. Ну и Вика на трибуне. Ты же помнишь, с чего все начинается.

Сцена 19

Вскоре Макс начала работать в ночном клубе. Коктейли, лед, женщины, яркие огни, громкая музыка и хорошая зарплата. Только лед в стакане и стычки с хамоватыми посетителями напоминали Максу о хоккее. Всякий раз, когда надо было утихомирить зарвавшегося гостя, в памяти Макса всплывали игровые стычки и драки на хоккейной площадке. Всплывали прямо из-подо льда. Вика молча согласилась, но это согласие было лишь маскировкой, внутри нее все колыхало и противилось такому повороту их жизни. Она приняла ситуацию и не хотела смотреть повторы, было ли там нарушение правил или нет, ее основным правилом было движение вперед, без оглядки на прошлое, потому что погружаться в прошлое – все равно что рыться в старом гардеробе в попытке найти что-то на выход. Она четко знала, где выход, он знала, что в любой момент сможет выйти из этой игры, едва почувствует скуку. Злилась, конечно, но верой и правдой гладила Максу рубашки и провожала на смены.

Макс в клубе, он на капитанском мостике, рядом с баром, в костюме и галстуке наблюдает за движением звезд по Млечному Пути. Его не замечает никто, он – всех. Макс глядит на этот ночной мир холодным взглядом, словно оценивает его через лед. Настоящий атлант посреди Миллионной улицы.

Куча людей, одни пьют, другие танцуют, третьи налаживают краткосрочные отношения. Обычные потребители, белые воротнички и теневые дилеры. Мелкие клерки, крупные банкиры. Все это завернуто в женское внимание. Девушки ищут своих.

Все они вместе взятые повернуты на успехах. Хах! Одни голодные до выпивки, до общения и до танцев, другие сытые, аж лоснятся, и жир течет по их довольным лицам. Вожди толстокожих. Отпетые потребители. Отстающие, догоняющие, преуспевающие. Им неважно, какой сегодня день, но лучше пятница, они устали от дел и хотят отдохнуть по полной, как бы вредно это ни было. Никто не думает про завтра, потому что завтра – это всегда тревога, а хочется расслабиться, чтобы разобрало по полной, чтобы потом собрала какая-нибудь опытная цыпочка, которая понимает в хозяйстве. Холодный для Макса мир, гораздо холоднее, чем лед. Больше всего здесь ему нравится лед, который наполняет стаканы с коктейлями. Лед греет.

Этих не волнует чужая жизнь, только музыка немного, все стараются двигаться в такт, мужчины нехотя и лениво, девушки сногсшибательно. Еще бы, они должны произвести впечатление. Маленькие фабрики удовольствий с аппетитными формами и на высоких каблуках. Им нужно продать свою продукцию как можно дороже. В идеале загнать кого-нибудь под каблук, поэтому эмпатии у них через край.

– Что бы вы хотели от жизни?

– Дурой вдруг захотелось побыть: красивой, богатой, влюбленной.

– Именно сегодня?

– Нет, давно уже хочется, просто не могла признаться себе в этом.

– Вы влюбились в этого? – тащил Макс к выходу молодого человека, который еле держался на пьяных ногах.

– Выбора особо не было. Вообще-то он хороший, но сегодня нажрался как скотина.

– Он каждую пятницу так. Я его помню.

– Работа тяжелая, – рассмеялась девушка.

– После таких кажется, тяжелее только у меня, – засунул в такси тучное тело Макс и поправил свой пиджак.

Сцена 20

Вике не хотелось быть дурой, поэтому я часто встречал ее после работы.

Сегодня у меня был выходной, я решил встретить Вику вечером после ее курсов, на которых она подрабатывала, кроме основной работы в университете.

Питер был сер, мрачен и суров. От города несло барокко и классицизмом. Я не выспался после ночной, и у меня тоже не было настроения.

Трафик был плотным, течение бурным. Но, несмотря на это, я пошел вброд через Университетскую набережную, перебегая дорогу без перехода, сигналя руками машинам, чтобы те пропустили. Утопая по пояс в реке автомобилей, я смотрел на их железные морды, общаясь именно с ними, а не с водителями. Наконец проспект был взят, почти взят, передо мной затормозил джип:

– Сука, куда ты лезешь?

– Сам ты сука, – огрызнулся я.

Из машины выскочил детина и двинулся ко мне.

– Ты кого сукой обозвал? – Видимо, его настроение было еще хуже моего.

Я уже давно не дрался ни с кем. Пару дней точно. Даже в клубе в последнее время обходилось без драк. Я отвлекся на машину, которая сигналила сзади водителю джипа, тот воспользовался. У мужика будто четыре руки – сунул мне пару раз в лицо, кулаки острые, как кинжалы, один скользнул по моей скуле, а от второго я увернулся, а мужик в этот момент раскрылся. Здесь я дал вполсилы прямым в лоб и второй в живот. Он вздрогнул, сделал два шага назад, потом присел на свой капот. Тело его скрючилось от боли, я положил ему руку на плечо:

– Ну что, живой?

Он отмахнулся. Я понимал его чувства, ему, конечно, хотелось сейчас изловчиться и со всей дури пробить мне промеж ног, но дури и след простыл.

– Живой, – ответил он мне, я, не дожидаясь других ответов, побежал к месту встречи.

По дороге достал платок, подтер окровавленную губу, поправил немного лицо и увидел Вику прямо на выходе из универа.

– А что у тебя с лицом? – встревоженно стала разглядывать меня Вика. Даже не поцеловала.

– Не выспался, – отплевывался я безразличием к этому миру. На самом деле я поправлял во рту языком оторвавшийся кусок щеки. Лоскут был нежный, скользкий и соленый.

– Хочешь сказать, производственная травма? – без сочувствия произнесла Вика. В ее голосе сквозил голод и холод. Я обнял Вику. Надо было ее срочно покормить, я думал, что это залечит наши раны. – Ладно, не хочешь говорить – не надо.

– Не хочу.

– А зачем ты вообще тогда пришел?

– Мы же договаривались.

– О чем?

– Пойдем в ресторан. Я столик заказал.

– Нет настроения.

– Все женщины злые, когда голодные.

– Я – не все.

– Я знаю, ты у меня одна.

– Только давай без этих твоих силовых приемов.

– Ладно. Сядем, спокойно все обсудим.

– Ладно, как хочешь. Я действительно очень голодная.

– Отлично, тем более есть повод, – рано обрадовался я.

– Какой повод?

– Такой, – указал я на свое подбитое лицо.

– Синяк будет. Возьми, – протянула она мне металлическую пудреницу.

– Припудрить?

– Приложить, она холодная. Конечно, лучше лед, но где его взять?

– В таком случае можно приложить тебя, – посмотрел я в холодное темнеющее небо.

– Да ты уже любого готов приложить, – грустно пошутила Вика. – Как же все это страшно.

– Чего ты боишься?

– Боюсь, если я буду так много работать, у меня не останется сил любить тебя.

– Так увольняйся.

– Я не об этой работе, я о внутренней. Ты не понимаешь, что внутри меня постоянная борьба и эта борьба постепенно превращается в работу. Мне трудно. Достаточно компромиссов.

Режиссер: Да, хорошая сцена. Он ждал ее возле университета, она становится свидетелем того, как Макс дерется на улице со случайным незнакомцем. После драки снова крутится стадион, Вика среди болельщиков и кричит: «Не бей!» Макс бьет и забивает гол. Вика уходит с трибуны. А что дальше?

Сценарист: Дальше Вика и Макс мчат по городу в машине. Он гонит как сумасшедший, пролетая на красный. Они молчат, только музыка, барабаны создают напряжение. Макс пытается взять ее руку, Вика одергивает. Между ними вспыхивает короткий диалог. Макс пытается рассказать, как все было, но Вика даже слушать не желает, тогда он дает слово, что это никогда не повторится. В фильме появляется ее крик: «Не бей!»

– Хорошо. А куда они едут?

– Ну, не знаю куда. В ресторан.

– Почему в ресторан?

– А куда еще после работы?

– Домой.

– Чтобы после драки помахать кулаками там?

– Ну, хорошо, допустим, он ее уговорил и они едут в ресторан. Необязательно показывать весь ужин, вряд ли он прошел в теплой и дружественной обстановке.

– Вряд ли.

– Просто дай концовку, и все.

Сцена 21

Вика и Макс ели молча, почти не ощущая вкуса еды.

– Нет, Макс, нет! Я же тебе сказала, между нами все кончено, – выплеснула она на меня в сердцах.

– Но чем я не вышел?

– Самое странное то, что если я скажу «я тебя не люблю», ты будешь любить меня еще сильнее. Однако с тех пор, как мы здесь, я научилась говорить правду. Я люблю тебя по-прежнему. Только вот по-прежнему жить уже не хочу. Что ты так смотришь? Я видела, как ты сегодня человека покалечил. А еще раньше я видела, как ты ударил человека в клубе. И не надо мне ничего объяснять. Я не хочу знать, кто прав, кто виноват.

Я попытался взять руку Вики в свою, но она отдернула ее и продолжила:

– Не надо. Я не хочу, чтобы меня ласкали руки, которые только что кого-то били. Ты изменился, ты стал грубым и агрессивным к окружающим. Я начинаю тебя бояться. А я не хочу бояться. Я хочу жить спокойно и не думать, вернешься ты завтра из ночного клуба или нет, – сделала она два глотка красного.

– Если вам кажется, что надо что-то менять в этой жизни, то вам не кажется, – процитировал я задумчиво собственную мысль.

– Просто необходимо, – допила свое вино Вика. – Ты помнишь, что такое параллельная связь в электричестве?

– Это когда одна лампочка перегорает, а второй хоть бы хны?

– Вот-вот, наша связь напоминает такую же: горю я или гасну, тебе параллельно.

Я молчал, Вика отрезала сочный кусок жаркого и отправила в губы, но одна капля бесцеремонно упала на ее белую юбку.

– Черт! – начала она усиленно оттирать. – Купила ее только в пятницу.

В моей голове крутилось «между нами все кончено». Сначала я чувствовал себя той отрезанной плотью, которую она проглотила, теперь же пятном, от которого пыталась избавиться.

В тот вечер мы долго шли по набережной, молча уходя в ночь, по реке шел лед. Я увидел себя одиноким хоккеистом на льдине, который оказался вне игры. Льдина двигалась по течению, а над ней медленно и грациозно разводились мосты.

Дни и ночи сменяли друг друга, работа в клубе охладила отношения. Лед проник в дом. Белые ночи изменили отношение Макса к ночам. Днем он лежал на диване и смотрел хоккей, а ночью работал в клубе. Жизнь превращалась в черно-белую рутину.

– Как дела? – вошла Вика в комнату, как только разулась в коридоре. Она пришла с работы.

– Как всегда.

– Ты что-нибудь ел?

– Нет. Тебя ждал.

– Ты серьезно?

– Конечно, – не отрывался от экрана Максим.

– Я знаю, тебе не понравится то, что я предложу. Но почему бы тебе не попробовать что-то новое.

– Новый диван? – иронизировал Макс. Он понимал, что своим бездействием бесит Вику.

– Я не хочу, чтобы ты всю жизнь проработал в этом клубе.

– Другого пока нет.

– Ты все иронизируешь.

– Я про хоккейный.

– Долго еще будешь ждать звонка?

– Да, как какая-нибудь влюбленная дура, – наконец-то посмотрел на свою подругу Макс.

– Это было смешно, – улыбнулась Вика. – Что ты на меня так смотришь?

– Как?

– Как на влюбленную дуру.

– А ты что, уже разлюбила?

– Да, я совсем другое хотела тебе предложить.

– Что ты имеешь в виду?

– Только ты не обижайся, что я лезу в твои дела.

– Уже обидела, – рассмеялся Макс.

– Ты помнишь, какая тема моей курсовой?

– Какая?

– Случайные открытия.

– Да, точно, ты мне рассказывала как-то. А это ты к чему?

– К тому, что все они как выход из матрицы, понимаешь. Рентген случайно открыл свои лучи, а Флеминг – пенициллин.

– Нет.

– Это были промахи, ошибки в работе.

– Ты имеешь в виду мой промах? Но гол-то был.

– Был, был, успокойся. Я говорю о том, что мир такой большой, а ты упираешься в одни ворота, которые закрыты, разве это не обидно? Можно заниматься не только хоккеем.

– Да, но я больше ничем не умею заниматься. Хоккей – это все, что у меня есть.

– Я тут недавно нарвалась на статью про одного хоккеиста из НХЛ. Короче, он долго висел на драфте, играл в фарме, но в основной состав попасть не мог, так продолжалось несколько лет, пока в один прекрасный день его приятель, понимая, что парень в отчаянном положении, практически в депрессии… в общем, он затащил его в гольф-клуб на какой-то любительский турнир. А хоккеист возьми и выиграй. Ты представляешь?

– Черт, чего же мы сидим, надо быстрее рвать на полянку к этим белым воротничкам, показать, как надо играть.

– Не спеши. Так вот, оказывается, и техника удара, и сила, и тренировка – все как в хоккее. Через полгода он выиграл чемпионат среди взрослых и попал в Высшую лигу.

– Вот как? Может, и клюшка хоккейная подойдет?

– Я поняла, тебе не понравилась идея. Не знала, что у тебя такое болезненное восприятие чужого успеха.

– Успеха? Что за бред. Где ты такое прочитала? Это точно не про меня. Даже не мечтай. Обиделась? Черт, надо было мне первому обидеться, – рассмеялся Макс. – Опять я не успел. Ну перестань, иди сюда.

Вика повиновалась. Они обнялись на диване.

– Я тебе обещаю, мы обязательно устроим завтрак на траве. Это же так удобно: в лунку можно будет сложить бутерброды или вино поставить охлаждаться.

– Завтрак на траве. С тобой невозможно, Максим, ты невыносим.

Сцена 22

Вика готовит торт Максу на день рождения. Работает миксер. Крем.

Вика стоят спиной в одном халатике, Макс наслаждается ее движениями. Момент торжественный, белой мукой присыпан дубовый стол, на нем бутылка вина, ананас и красной ковровой дорожкой клубника. Миксер гонял рейв. Макс подходит к столу, берет ягоду и подносит к губам Вики, стоя за ее спиной. Она с миксером в одной руке, который взбивал яйца, сгущенку и сметану в один нежный крем, рядом с ней на столе бокал мартини. Ее губы приватизировали плод.

Она запрокинула голову в знак удовольствия.

– Оргазм налицо, – подливает вино ей в бокал.

– Как ты можешь видеть мое лицо? Ты же стоишь за спиной.

– Она-то тебя и выдала.

– Не люблю готовить одна.

– Можно я с тобой?

– Можно, – пригубила она бокал и прижалась своими к моим губам.

– Ну как? – лизнула она мои губы напоследок.

– Вы не простая.

– А зачем вам простая? Она же на ночь, не больше.

– Сложная до безумия.

– Может, музыку включишь? – закончила с кремом Вика.

– Поставь еще раз миксер.

– Ах ты, зараза. Я, между прочим, тебе делаю торт.

– Да? А я-то думаю, что за бардак на кухне. – Сделал Макс музыку громче.

– Ты невыносим, – поцеловала Вика Макса. – Хочешь знать, из чего сделана я?

– Очень.

– Вот, – протянула она мне средний палец, предварительно обмакнув его в крем.

– Чувствую, меня здесь недолюбливают? – обнял Макс пальчик Вики своими губами, потом притянул Вику к себе и начал целовать шею.

– Ну и как? – обрадовались мелодии ее бедра и начали двигаться в такт.

– Вкусно.

– Я еще не надела белое платье.

– А цвет, цвет платья имеет значение?

– Конечно! Красное – чтобы девушку заметили, белое – чтобы ценили, халатик – чтобы не отпускали.

– А мне еще на работу, напарник заболел.

– Как так? – расстроилась на мгновение Вика.

– Не переживай, поедем вместе, там и продолжим наш танец.

* * *

Сценарист: Медленно играет музыка, и барабаны бьют ритм влюбленных сердец. Они кружатся в танце, и праздник из дома перемещается в ночной клуб Макса.

Режиссер: Да, здесь будет плавный переход, они просто пройдут в другую комнату и попадут сразу в клуб. У Макса в этот день ночная смена. В клубе музыка становится громче и быстрее. Темп увеличивается, вызывая тревожное предчувствие чего-то неконтролируемого. Это подчеркивают яркие краски, бокалы, лед, девушки, техно нагнетает ритм, электронные барабаны бездушны и тупы. Вика все время ищет глазами Макса. Сможешь придумать?

– Я уже придумал.

Сцена 23

В баре

– Ты куришь?

– Нет.

– Ты здесь охранником работаешь?

Макс не ответил, ему не нравилось говорить с клиентами, это отвлекало от работы. Для болтовни был бармен.

– Не нравлюсь я тебе, да?

– Ты же не девочка, чтобы нравиться!

– А ты мне нравишься. Весь красивый такой, с галстуком, и костюмчик прямо впору. Вам форму здесь выдают.

– Ты поболтать хочешь? Иди к бару, там тебя выслушают.

– А я с тобой хотел поговоришь. Ты куришь?

– Нет, я не курю.

– Хочешь здоровым помереть? Не выйдет. У тебя страховка есть? Тогда знаешь что я тебе скажу, просто застрахуйся от несчастного случая на всякий случай.

– Без тебя разберусь.

– Ты здесь похож на раба, который прислуживает хозяевам, – пытался поддеть Макса мужик. Но поддеть хоккеиста это непросто, особенно если нет клюшки. – Ладно, не хочешь курить, черт с тобой. Подскажи мне тогда хотя бы время. Вдруг мне уже пора. Не знаешь, сколько времени?

– Три часа ночи.

– У, как уже поздно. Пойду поищу гостиницу, я хотел сказать – бабу. Спать негде, а в отеле я не хочу. Там тоскливо. Ненавижу отели. Можно я у тебя переночую?

– Ты, ей-богу, уже достал.

– Спасибо. Можешь меня положить обратно. Ты меня тоже порядком достал, а вот обратно положить не хочешь. Но я знаю, как это сделать эффективно. Просто ударь меня посильнее.

– С ума сошел?

– Тепло. Именно поэтому я хочу, чтобы ты меня изо всех сил ударил. Я лягу, прямо здесь, посплю под музыку. О, супчик понесли. – Макс повел носом в сторону официанта с подносом. – Надеюсь, он успел туда нассать, помнишь, как в том фильме, где чувак то в соус плевал, то в десерт сморкался. Как? Ты не видел этот фильм? Зря, чувак, посмотри. Ну что, у тебя можно будет ночку скоротать или как?

– Или как! – был непробиваем Макс.

– Ладно, пойду спать вот к этой блондинке. Девушка, – прихватил он под руку молодую блондинку, которая направлялась к бару. – Хотите витаминов, я вижу по вашей коже, вам не хватает витамина В. Работа твоя дерьмо, зачем ты на нее пошел? Надо было идти в кино. Ты такой красивый.

– Хватит уже. Ты перебрал, и тебе пора, не заставляй применять силу.

– Силу? Ты меня прямо напугал. Хорошо, я уйду, только ответь мне на один маленький вопрос: зачем ты хоккей бросил? Неужели из-за той шайбы?

– Ты о чем?

– Я же знаю тебя, я из соседнего городка, я был на том матче, и гол был, только его не засчитали.

– Как был?

– Я тебе отвечаю. В сетке ворот была дырка. Ну ты же знаешь, чья это работа. Просто Быстровым нужна была победа любой ценой. Но они как вошли в лигу, так и выскочили через год. Ну ты слабак, конечно, из-за одной шайбы бросился наутек. Еще и бабу с собой утащил, самую красивую. Она же с Быстровым шашни водила, – стал искать у себя по карманам сигареты земляк. – У тебя сигарет нету? По лицу вижу, что нету. Или ты не куришь? Да ты чего так завис, из-за дыры в воротах? Или из-за другой дырки? Ха-ха-ха. Думаешь, она тебя выбрала, потому что ты круто играл? Нет, конечно нет. Она же из жалости с тобой сбежала.

– Заткнись, – потер он руки. – У них была дикая жажда, жажда мести.

– Ну ударь меня, ударь. Ты же боец, а я ни разу не дрался в своей жизни, представляешь? Ни разу. Ты будешь моим первым парнем. Тот раз не считается, помнишь, когда я тебе тогда порезал руку. Извини, я не хотел, но так получилось. Ха-ха. Говорят, это больно. Знаешь, как мне страшно тогда было, мне и сейчас страшно, ха-ха, еще бы, первая брачная ночь. Если ты снова не струсишь и не сбежишь. – Наконец нашел он свои сигареты и достал одну из них губами.

Парень явно нарывался. Я не верил ему, но понимал, что он явно знает обо мне все. Мне не хотелось знать откуда. (На что только не пойдет режиссер, чтобы вытащить из актера эмоцию.)

– Что, не любишь правду, никто не любит правду. Теперь ты ходишь на эту дерьмовую работу, а мог бы играть. А здесь ты никому не нужен. Там ты был герой, а здесь неудачник, каких много в Питере. Знаешь, как я завидовал тебе тогда, когда ты был в форме. Мужество было тебе к лицу, я тоже хотел себе такое. А может, у тебя и вправду крепкий большой член. Ха-ха.

Макс не выдержал и врезал этом говнюку. Он сразу замолк и бросил голову на грудь. Максу показалось, что он переборщил с силой, он хлопнул обидчика по щеке, чтобы привести в себя.

– А то правду никто не любит, – сквозь пьяную улыбку, закатив глаза, выдавил из себя слизняк. В его речи что-то сломалось. На его губе выступила кровь. – Вот она какая, первая ночь, – рассмеялся сломанной челюстью герой.

Макс встал и начал искать глазами Вику, увидел только ее спину, которая пробиралась нервно к выходу. Макс не знал, что делать с этим, вокруг них уже образовалась толпа, он снова увидел глаза болельщиков на трибуне, которые зависли в недоумении, прямо как в тот вечер, когда он так нелепо промахнулся. Он по привычке стал искать лицо Виктории на трибуне, ее не было. Только этот с довольным лицом радовался его промаху.

Когда Макс выбрался на улицу в надежде застать Вику у дверей заведения, ее уже не было, только предательская пустота улицы. В сердцах добежал до угла, но там только огни большого города, у которых и в мыслях не было искать малышку, они звали веселиться. Максу не хотелось возвращаться. Он стал звонить Вике, но ее телефон был отключен. Макс готов был обменять сотню непринятых вызовов только на один ответ с ее телефона… Но в эту ночь связь обесценилась, как валюта, на которую уже невозможно было купить родной голос. Он сел в машину и поехал к городским огням, чтобы как-то подсветить тот самый вечер. Его голову никак не покидали слова, что шайба была, просто кто-то украл его гол.

Макс едет домой один на машине, барабаны еле слышно играют марш, будто кто-то отступает назад, рожок трубит отбой, в этот момент машина упирается в разведенный мост. Он выходит из машины, потому что ждать два часа. На улице свежо и пахнет Невой.

Режиссер: Отлично, прекрасный развод.

Сцена 24

Вика ждала его дома, она сидела на кухне перед чашкой чая. Ее лицо ничего не выражало, оно было нарисовано на белой бумаге обоев.

– Мы же договаривались, зачем ты его ударил? – наконец выдавила она из себя.

– Было за что.

– Давай бить всех, ударь меня, пока я еще не ушла.

– Ты представляешь, гол все-таки был. Мне этот урод рассказал.

– Почему ты решил, что он урод? Или ты его таким сделал?

– Я тебе о другом!

– А я тебе об этом, Макс. Мы же договаривались. Что с ним? С тем парнем, которого ты бил.

– Да не знаю я. Жив-здоров, наверное.

– Так ты ему тоже про гол свой напел? Ты его бил, а он тебе рассказывал. А, я поняла, ты пытался добиться от него правды, ты выбивал из него показания. Придумай что-нибудь более правдивое, присяжные тебе не поверят.

– Зачем ты так?

– Хватит уже, Макс, ты со своим голом меня уже достал. Носишься с ним и никак не можешь понять, что жизнь уже пошла дальше, а ты все еще стоишь у этих ворот. Они давно закрыты. Ты живешь прошлым. Я так больше не хочу. Я хочу двигаться дальше. Ты изменился, как только устроился в этот клуб, это постоянная борьба с тенью. Я не хочу жить в этой тени.

Макс ударил кулаком в стену.

– Давай, психуй. Теперь ты видишь, какая стена между нами.

Макс слизнул с кулака кровь, она была сладкая и противная. Это еще больше его разозлило. Сейчас он сам себе был противен.

– Вот, правильно, больше я не побегу за бинтом, дальше сам. Мне надоело зализывать твои раны. Завтра я уеду.

– Вика, прости, хочешь ударь меня.

– Куда? Неужели в лицо? – рассмеялась она. – Если только в ухо, потому что ты не слышишь меня или не хочешь слышать.

Макс почувствовал, что дом их пошел под снос, лестница, по которой убежит Вика, вот-вот обвалится, окна были выбиты, а по голове все громче бьет барабан.

– Пойду продышусь, позвони, как остынешь.

– Тебе надо, ты и звони.

– А если мне не надо.

– Тогда наберись мужества, позвони и скажи, что тебе не надо.

– Да, пойду, пожалуй, наберусь.

– Небось опять к своим атлантам. Давай, сходи, пусть они тебя образумят.

– Да при чем здесь атланты?

– При том, что ты можешь кружить вокруг них годами. Так купил бы себе квартиру на Миллионной и общался бы с ними прямо с балкона.

– Всему свое время.

– Ночное, – усмехнулась Вика.

– Ну это же временно.

– Ты знаешь, как часто временное становится постоянным. Женщине много не нужно, ей нужно постоянно. Мне нужно постоянство, понимаешь? А не вот этот мордобой. А если завтра они вернутся и убьют тебя?

– Это вряд ли. Скорее, я их.

– Прекрасно. Ты хочешь на меня повесить пару убийств.

– Тебе идут эти бирюльки, – пытался шутить Макс, но получалось плохо.

– А я стану женой преступника. Буду тебе передачи носить в Кресты.

– Кресты уже закрыты.

– Кресты закрыты, но гештальты остались. Так что давай проваливай к своим атлантам, расскажи им, как ты человека побил.

– Да не человек он, Вика, как ты не понимаешь?

– А я?

– А ты мне нужна, – схватил куртку Макс и вышел из дома.

Макс любил это место на Миллионной. В трудные минуты Петербурга, когда тучи сгущались над головой, он действительно приходил к атлантам, будто просил у них совета или опыта. Точнее сказать, его сюда тянуло и несло. Кто-то ходил в церковь, он – сюда. Здесь был его храм. Атланты молча смотрели на него с высоты своего полета, в этом взгляде был могучий покой. Все суетное сразу отваливалось до состояния ничтожного. Воздуха становилось больше. Пьяный восторг охватывал всех, кто находился в зоне циклона. Эти красивые ребята просто держали небо над их головами, чтобы на них не давил атмосферный столб, чтобы свинцовое небо вдруг не рухнуло в самый неожиданный момент. Они держали крышу всему городу, чтобы та не поехала. Небесные кровельщики спокойно и мощно выполняли свою работу. Ничто не могло потревожить их в этот момент, даже люди, которые норовили потеребить им палец и загадать желание. Людям всегда было приятно смотреть на работающих людей. Атланты их снисходительно не замечали. Они были заняты своим любимым делом.

Макс задумчиво вдыхал воздух, будто скачивал новое приложение для своей дальнейшей жизни, которую необходимо было перезагрузить, но как? Все равно что атлантам поменяться сейчас местами, пройтись, встряхнуть затекшие под балкон руки.

Сцена 25

Я вернулся домой утром. Как бы оно ни прикидывалось, утро не было добрым. Когда вошел на кухню, Вика сидела за столом. Она молча пила чай. Посмотрела на меня как на мебель, которую уже давно пора было выставить на «Авито», достала из вазочки печенье и откусила.

– Как спалось, дорогая? – взял себе чашку и налил чаю.

– Отлично, – вылетело на меня несколько крошек печенья вместе с воздухом из ее губ. – Ой, извини! – улыбнулась она, хотя и не планировала эту улыбку.

– Что тебе снилось? – взял последний кусок вчерашней шарлотки и не заметил, как он исчез.

– Лед.

– Да, будто я провалилась под лед, а мне никак не выбраться из этой полыньи.

– И что дальше?

– Ничего, подняла с пола одеяло и попыталась уснуть.

– Замерзла?

– Да.

– А я тебе звонил.

– Наверное, хотел сказать мне что-то важное?

– Ага. Люблю. Но ты не отвечала.

– Я думаю, что твоя очередь отвечать. Что происходит, Макс? Почему ты меня не слышишь?

– Что именно?

– Мне не нравится твоя чертова работа.

– Брошу, – открыл я холодильник по инерции.

– Я уже это слышу целый год. Когда?

– Как только найду другую, – пытался я что-то обнаружить в пустом холодильнике.

– Пока ты будешь искать другую, ты потеряешь меня. Мне надоело ждать, я уже дошла до ручки, Макс. Разве ты не видишь?

– Вижу, ты снова замерзла, – подошел я к Вике и прижал ее к себе.

– Холодильник закрой.

Я понимал, что медлить больше нельзя. Надо было брать инициативу в свои руки. Я захлопнул холодильник.

Надо брать женщину, пока в голове ее проходит сложную цепочку сомнений анализ. Пока тебе еще не вынесен приговор. Только хороший секс, даже не обязательно хороший, главное неожиданный, может смягчить наказание. В жизни любой женщины так мало приятных неожиданностей. Иначе болезнь будет прогрессировать и может затянуться на несколько дней и, самое главное, на несколько ночей. Нет ничего хуже, чем холодная постель.

Я крепко обнял Вику сзади и начал есть ее шею. Под халатом у нее ничего. Мои руки потекли по теплому телу: от груди все ниже, на самое дно удовольствий. Я почувствовал, как твердею. Вика закрыла глаза, одна ее рука обхватила мою шею, а вторая держалась за стол, не решаясь смахнуть всю посуду на пол, чтобы расчистить ложе. Затем Вика резко развернулась и начала сдирать с меня одежду. Я поднял руки, и ей это удалось.

– Черт, жалко посуду. Давай посмотрим в окно, – глубоко дышала Вика.

Я понимал, о чем она говорит. В любви главное выбрать правильный угол. Даже если это угол падения.

Мы двинулись как по команде, я развернул Вику лицом к погоде. Откинул подол ее халата и вошел. Вика держалась за подоконник, подыгрывая мне всем телом.

– Как там погода? – спросил я, въедаясь своим в ее тело, где кожа уже задышала и вспотела.

– Повышенная влажность, временами заоблачно! – опустила голову Вика.

– Дождь будет? – Руки от бедер плавно перетекли к сочным грудям. Будто это были грозди винограда, который созрел и который необходимо было собрать.

– Ты опоздал.

– А ты прекрасна.

Макс ждал, что она скажет, как это обычно бывало: «Ты прощен», но Вика просто закрыла на это глаза.

– Лучший завтрак в моей жизни, – добавил он на ее молчание.

Тогда хорошо бы полить цветы, – смотрел я, как подрагивают листья фикуса на подоконнике. В этой дрожи читалась некая тревога за будущее отношений.

– Хорошо бы. Не будь мне сейчас чересчур хорошо, я бы обязательно так и сделала, – запрокинула голову Вика.

Я целовал ее в длинную шею, в мочку ушей, ощущая вкус золота не только ее серьги, но и женщины, которая сейчас принадлежала полностью мне. На мгновение я поймал губы Вики, она застонала. Взвинтил темп, проникая все глубже и глубже, пока не коснулся самого дна удовольствий.

Все еще обнимая сзади, сжимая ее грудь, я поцеловал Вику в затылок, снова посмотрел в окно. На пустой детской площадке на качелях раскачивался мальчик.

Сцена 26

Через пару дней Макс приехал на работу на свою смену. Ему не хотелось, и весь его организм противился этому, но сила воли настояла, и вот он уже в клубе, где все как всегда. Будто одни и те же люди приходят сюда, как и он, на работу, чтобы пить, гулять и танцевать. Он ехал с тяжелым сердцем, потому что Вика исчезла из дома, собрав все свои вещи. Телефон был выключен. А голос автоответчика стал привычен. Столько раз Макс пытался набрать ее номер. Он тоже испытывал порыв набраться и забыться, но был настолько опустошен, что заливать эту пустоту водкой не было никакого желания. Он и на работу поехал, чтобы хоть как-то прийти в себя. Он встал возле стойки, где к нему подошел бармен.

– Ты знаешь, кого вчера вырубил?

– Нет.

– Сына местного депутата.

– Да?

– Ага. Шеф в бешенстве, сказал, что уволит тебя.

– Да я и сам собирался уходить. Не могу я здесь больше.

– А где сможешь?

– Не знаю. Спроси что-нибудь полегче. Из-за той драки от меня Вика ушла.

– Два в одном, – усмехнулся бармен.

– Тебе смешно.

– Пить будешь?

– Нет, я же не пью.

– Я бы на твоем месте выпил.

– Хочешь на мое место?

Макс стоял на своем, на своем привычном месте, как и положено, и смотрел на толпу, когда неожиданно его окружила группа молодых крепких ребят. Все произошло настолько внезапно, что Макс не успел понять, что эти гости пришли к нему. Один их них сбил его с ног, подкравшись сзади, остальные начали молотить Макса ногами. Макс успел только закрыть лицо руками и сгруппироваться. Он лежит и чувствует себя вратарем, который, защищая ворота, принимает на себя все эти безжалостные шайбы. Не пропустив ни одной, он сам превращается в шайбу, становится куском резины, которая ничего не чувствует. Он видит себя на льду окруженным соперниками и сотни шайб вонзаются в его тело. Банда исчезает так же быстро, как и появилась. Бармен попытался приложить лед к окровавленной голове Макса, тот криво улыбнулся ему в ответ:

– А ты хотел на мое место. Лед… – Макс потерял сознание, в котором он лежал лицом на льду и провожал шайбу в ворота.

Сцена 27

Макс очнулся от яркого света табло, которое светит прямо в глаза, он пытается разглядеть счет, но ничего не видит. Члены его команды кружат над ним и что-то говорят, он не слышит их за ревом трибун, на которых он пытается разглядеть Вику. Ему кажется, что она где-то там, но он не видит ее из-за яркого света табло.

На самом деле он на операционном столе, Макс слышит голоса хирургов, которые делают ему операцию.

Темная операционная – черная полоса жизни. В темноте ярко высвечиваются операционный стол и хирурги, они по обыкновению циничны, они колдуют на Максимом (можно сделать короткий диалог).

– Это его девушка в коридоре сидит?

– Да.

– Симпатичная.

– На ней лица нет.

– Без косметики, что ли?

– Она же не знала, что он проснется.

– Кстати, анекдот на тему: утром жена звонит из постели мужу:

«– Дорогой, где ты был? Я проснулась, а тебя нет.

– А где ты проснулась, дорогая?»

– Иди ей расскажи, чтобы не волновалась.

– Нет причины для волненений. Крепкие они ребята – эти хоккеисты, а девушки у них еще крепче.

– К такой я бы тоже из комы вышел без раздумий.

Все это время барабаны бьют победную дробь.

Хирурги просто делают свою работу, хотя с виду похоже на то, что они пытаются залезть в голову Макса, чтобы посмотреть, что же ему снится там, под наркозом:

Макс выкатывается на лед со скамейки запасных, он смотрит на зрителей и видит, что Вика вернулась на трибуны. После вбрасывания он подхватывает шайбу и летит к воротам, проходит одного за другим соперников, снова слышит «бей!», он бьет и промахивается. Команда вываливает на лед и поздравляет его, трибуны ревут, голова кружится от успеха. Он скидывает каску и ложится на лед, взгляд его устремляется вверх. В темноте он видит яркий свет солнца. Мир начинает крутиться вокруг Макса.

Режиссер: Да, отлично. Это вращение переходит в другое измерение. И здесь мы переходим в другую сцену, в финальную стадию.

Сценарист: Перейти-то переходим, только вот с концовкой фильма был затык, я понимал, что надо было найти Макса, чтобы понять, чем все закончилось. После я долго искал его, настоящего Макса, но никак не мог найти. Было понятно одно, что Вики рядом с Максом нет и быть не может, иначе он бы как-то засветился.

Я пожал плечами и стал думать. Перечитывал эту историю снова и снова. Что он мог такое выкинуть. Я надел его шкуру, Макса, и гонял дома шарик для гольфа тем самым детским гольфом, который подарила Вика.

Режиссер: Слушай, мне уже фильм надо сдавать, а концовки так и нет. Придумывай что-нибудь, из ряда вон выходящее, иначе все мои усилия под откос и денег никаких.

Ритм хороший, атмосферно. Снять можно интересно… Но сама история не уникальна. Нет в ней чего-то необычного. Ну охранник, ну неудачник, ну не запил, ну стал тренером.

– Ну как же? Это же про тех спортсменов, которые вышли из матрицы.

– Где же он вышел? Он же в хоккее остался, значит, остался в матрице. Таких историй миллионы.

– Да, пожалуй.

– Надо изменить результат, перевернуть все с ног на голову, ведь что такое успех? Это пшик, за которым пустота, на самом деле он не так важен, важен сам процесс.

– Так успех или процесс, я не понял?

– Успех, который пришел бы сам собой, просто как часть процесса.

– Хорошо хоть не запчасть.

– Да не обижайся ты. По монтажу все отлично, каждая сцена сейчас находится на своем месте. Структура отличная. Очень хорошие переходы. Второй раз прочитал и прям кино снял. Только в конце он так и не вышел из матрицы, потому что стал тренером. После такого бурного ритма это все равно что на пенсию выйти, видно, что он не на своем месте, потому что так и не стал собой. Если бы он стал режиссером или космонавтом, тогда это еще как-то могло быть похоже на выход из матрицы.

– Постараемся выйти. Поищу эту дверь.

– И самое главное – концовка, она должна быть чувственной, чтобы зацепила, чтобы у всех глаза повлажнели.

Я понял: для того чтобы выйти из матрицы, надо было найти самого Макса. Только как его найти? Куда он канул? Я занялся поисками Макса. Я понимал, мне придется Макса найти, а еще лучше Вику, иначе ничего не получится. Именно там крылся оригинальный ответ. Сама жизнь должна была его дать.

Макс очнулся от яркого света табло, которое светит прямо в глаза, он пытается разглядеть счет, но ничего не видит. Члены его команды кружат над ним и что-то говорят, он не слышит их за ревом трибун, на которых он пытается разглядеть Вику. Ему кажется, что она где-то там, но он не видит ее из-за яркого света табло. На самом деле Макс на операционном столе, и голоса его партнеров – это голоса хирургов, которые делают ему операцию.

Его партнеры что-то ему говорят, он пытается разобрать, что они говорят, но не понимает, выкатывается на лед со скамейки запасных, Макс смотрит на зрителей и видит, что Вика вернулась на трибуны. После вбрасывания он подхватывает шайбу и летит к воротам, проходит одного за другим соперников, снова слышит «бей», он бьет и промахивается. Команда вываливает на лед и поздравляет его, трибуны ревут, голова кружится от успеха. Он скидывает каску и ложится на лед, взгляд его устремляется вверх. Мир начинает крутиться вокруг Макса. Это вращение переходит в следующую сцену, но в какую?

«Итак, все закончилось тем, что Макс лежит на операционном столе и смотрит в небо». Размахнулся я и ударил по шарику, тот подлетел прямо к потолку.

Сцена 28

Небо, облака, поют птицы.

– Ну, давайте, по последнему удару, и на этом на сегодня все. Клюшку держи крепче, Максимус. Помни, клюшка – это продолжение твоих рук. Это одно целое. Вот так. Теперь замах. Бей.

Камера выхватывает белый шарик в небе, тот медленно поднимается к облакам, потом падает и скачет по зеленому полю. Тренер стоит в окружении юных гольфистов на поле для гольфа.

Рядом проходит Макс.

– Привет!

– Салют, Макс. Поздравляю. Опять ты весь куш сорвал.

– Извини, так получилось.

– Теперь будет тебе на чем девчонок катать.

– Меня пока моя «бэха» устраивает.

– Деньгами, что ли, взял?

– Да. Зачем мне две?

– А деньги на что, если не секрет?

– Думаю, свой клуб основать.

– Ого. Широко шагаешь.

– Нет, глобально мыслю.

– Ты видел? Он в лунку попал с одного удара! Ай да Максимус. Ай да сукин сын. Тезка твой.

– Марку держит. Вот кто скоро всех будет рвать. Где ты такого пацана нашел?

– Не знаю, мама его привела. Роскошная женщина. Все время одна. Новый «Гранд Чероки». Будь я холостой, женился бы не раздумывая.

– Так на ней или на «Гранд Чероки»?

– Хорош стебаться. Ну, люблю я машины. Хочешь познакомлю?

– Нет, спасибо.

– Поздно, она уже вот-вот будет. Так что никогда не бегай от женщины, она все равно догонит тебя и съест, если ты вкусный.

– Это вряд ли, я же на «бэхе».

– Так ты не гони. Все, закончили на сегодня, все молодцы, – обратился тренер к своим оболтусам. – Вопросы есть? – спросил он по привычке.

– У меня питч не получается, – ответил Макс.

– Получится, – потрепал тренер голову парнишки. – Сейчас дядя Максим тебя научит бить питч. – Покажешь?

– Хорошо. Смотри, Макс, наша задача, чтобы мяч взлетел вертикально вверх, а после удара только прыгал и не катился. Давай для начала покажи мне, как ты это делаешь.

– И размахнись как следует, – вставил тренер.

– Сейчас он нам грин вспашет. Дивоты после них, как после кротов.

– А сколько ему?

– Семь.

– Неплохо.

Макс поставил мяч, примерился и размахнулся так, что клюшка его вылетела в обратном направлении и улетела в сторону здания клуба, прямо в кусты.

– Ну, Максим, ты даешь, – рассмеялся Макс. – Ты же так можешь всех соперников угробить. Давай найдем клюшку и попробуем еще разок.

Сцена 29

Макс находит упавшую в кусты клюшку и видит, что прямо на него идет красивая уверенная в себе женщина.

– Вика? – вырывается из него.

– Макс?

– Не ожидал, – останавливает он ее уверенный шаг. Они смотрят друг на друга.

– А я ждала, – наконец находит нужные слова Вика.

Они в шоке. Они долго смотрят друг на друга, пока подскочивший к матери мальчик не одергивает ее за рукав.

– Мама, ты видела этот питч?

– Нет, а что?

– Клюшка улетела прямо в кусты.

– Держи, – отдает Макс мальчику клюшку.

Макс и Вика пытаются прочитать в глазах друг друга краткое содержание своего отсутствия. Макс краем глаза видит, как мальчик собирается сделать еще один питч.

– Талантливый. Так ему семь? – Макс смотрит на Вику. Влага закрывает ее глаза. Он понимает, что это его сын. – Ты ничего не говорила.

– Я ждала, пока ты догадаешься.

В этот момент мальчик сильно замахивается по шарику клюшкой.

– Берегись! – кричит Макс и обнимает Вику. – Этот не промахнется.

– Это точно, но хотелось бы еще пожить, – прижимается Вика к Максу.

– А почему Максим?

– Чтобы не забыть, – улыбается Вика.

– Главное, не забыть ударить, – смотрит Макс на сына, который замешкался с ударом.

«Бей!» – хочется крикнуть Максиму, но он промолчал.

Сын бьет. Шарик взмывает высоко в небо и там теряется.

Режиссер: Вот, отлично. И знаешь, что самое главное: тишина. Никаких барабанов. Они перестали бить и указывать Максу, куда идти, значит, дальше он уже может сам.

Дальше под титры идет финальная сцена:

На гольф-поле начинается дождь. Макс подхватывает сына, и они бегут втроем под крышу. Дождь переходит в град. Льдинки покрывают зеленое поле. Макс, Вика и сын стоят под крышей клуба и смотрят на дождь, им под ноги падают льдинки града. Вика поднимает одну и протягивает Максу.

– Лед. Ты без него никуда.

– Я без тебя никуда.

Вика держит на ладони льдинку, которая медленно тает.

Действующие лица:

Режиссер, комментатор (сценарист), он же Макс.

Вика, она же Виктория, победа, муза.

Content

Ринат Валиуллин
Игры со льдом

Сцена 1

Сцена 2 Детство

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10 Палата. Макс и Гузя

Сцена 11

Сцена 12

Сцена 13

Сцена 14

Сцена 15

Сцена 16

Сцена 17

Сцена 18

Сцена 19

Сцена 20

Сцена 21

Сцена 22

Сцена 23 В баре

Сцена 24

Сцена 25

Сцена 26

Сцена 27

Сцена 28

Сцена 29