Переход II

Глава 1

Иосиф Виссарионович на Лаврентия Павловича посмотрел с сильным неодобрением:

— Вы на самом деле считаете, что прекращение обучения буквально за неделю до получения диплома…

— Товарищ Воронов считает, что это решение верное. И в принципе, даже этого было бы достаточно, но я еще специально кое-что проверил, и в верности такого решения убедился. Да, товарищ Воронов самостоятельно или через подставных лиц разработал более шестидесяти фармпрепаратов, причем более двух десятков из них обладают просто уникальными свойствами. Однако, если копнуть этот вопрос поглубже, то выясняется, что почти для всех этих препаратов товарищ Воронов лишь разработал аппаратуру, позволяющую такие препараты весьма эффективно и относительно недорого изготавливать…

— Да уж, только за то, что у нас теперь пенициллин втрое дешевле, чем у американцев, получается, ему можно Звезду Героя труда давать, а ведь по его технологиям у нас вообще все антибиотики…

— И не только антибиотики, он для всех своих лекарств аппаратуру для их изготовления придумал. Включая таблетки из мела с сахарным сиропом, но мы можем быть уверены, что только три лекарства он придумал сам. Четыре, если считать препарат для редчайшей детской болезни, а про все остальные… есть мнение, что он просто где-то о них слышал и просто воспроизвел. По-своему, очень оригинальными способами, но… Однако только для фармакопеи он разработал более пятидесяти различных установок, а всего — даже если считать все эти краны с одной ручкой одним изобретением, а не четырнадцатью, как их оформил товарищ Абакумов, за ним числится почти полторы сотни изобретений. Вот, кстати, последнее, — Лаврентий Павлович вытащил из кармана что-то, напоминающее небольшой портсигар на шесть папирос, какие не так давно вошли в моду, главным образом у курящих женщин — и потому сильно удививший Иосифа Виссарионовича:

— Бабский портсигар тоже он изобрел?

— Нет, это не портсигар, а радиоприемник. А внутри у него вот что — с этими словами Лаврентий Павлович отщелкнул крышку «портсигара» и показал внутренности Сталину. Вытряхнул из «портсигара» квадратную коробочку, занимающую две трети объема — батарейка, на нее внимания не обращаем, а приемник — это все остальное. Тут две маленьких катушки, антенна, — он показал на черный стержень размером с папиросу, на которой были намотаны разноцветные проводки, — еще регулятор громкости, совмещенный с выключателем и… забыл, как эта штука называется, но она чтобы на разные станции приемник перенастраивать. Динамика тут нет, радио нужно через вот такие наушники слушать, хотя можно и внешний динамик подсоединить. Но я хочу показать вот это: — он ткнул в небольшую металлическую пластинку, лежащую посередине коробочки, — вот здесь вся схема приемника размещена, причем вместе со всеми усилителями, профессора говорят, что тут полный аналог восьмилампового супергетеродина — и все размещено на одном кристалле кремния весом в четверть грамма. Товарищи из МГУ, которые мне эту вещицу принесли, сказали, что Воронов принес им и готовую схему, и детальное описание технологии ее изготовления.

— Забавная игрушка…

— Да, это именно игрушка, хотя и полезная. Товарищи из МГУ сказали, что если такие делать в промышленных масштабах, то приемник получится ценой чуть больше десяти рублей, то есть вот эта маленькая железячка столько стоить будет — это при том, что наушники такие обойдутся минимум рублей в семь. А сейчас они пытаются сделать схему чуть-чуть другую, и там в таком же виде будет уже небольшая радиостанция для солдат, действующая на расстояниях до двух километров. Радиостанция весом в тридцать граммов, если батарейку не считать! Ей же можно каждого солдата в армии обеспечить!

— И они как хором заговорят…

— А там будет немного другая деталь для настройки на нужный канал, тоже из кремния сделанная, и позволит она гарантированно до ста двадцати разных каналов использовать так, что одни другим мешать не будут.

— А это уже интересно.

— Еще интереснее совсем уже другая радиостанция, Воронов ее назвал «командирской»: на передачу она на любой солдатский канал настраивается, а на прием одновременно на двух каналах работать может, хотя солдатский кнопкой можно будет и отключить на время, чтобы выслушать приказ командира без помех. И эта станция уже на семь или десять километров работать сможет…

— Так Воронов что, еще и по радио у нас спец?

— Трудно сказать, по чему он еще не спец, но в электроприборах точно разбирается. Да так, что… сейчас он дал товарищам из МГУ еще десяток схем, чтобы они их изготовить попробовали по предложенной им технологии, но там, в МГУ, вообще никто не может понять, зачем они нужны. А он не говорит.

— Так может их и делать не надо?

— Думаю, что надо. Одна — это будет аппарат слуховой, ну, для людей, которые слышат плохо, а другие… их тоже пусть делают. Потому что все, что изобрел Воронов, применяется уже у нас с большой пользой, значит и эти схемы для чего-то полезного потребуются. Для какой-нибудь важной автоматики, он же от меня прямиков в механический институт пошел поступать на факультет именно автоматики. И там, мне кажется, он стране больше пользы принесет, чем в районной больнице. Тем более, что преподаватели медицинского сказали, что как диагност он откровенно слаб…

Алексей съездил в Московский Механический, подал документы на поступление (несмотря на то, что вступительные экзамены еще не начались, документы у него приняли: Лаврентий Павлович сказал ему, к кому там обратиться, чтобы, как он добавил, «не связываться с бюрократией»). И сразу зачислили парня на факультет со странным названием ЭВУСА — но историю «своего» института он знал неплохо и принимающему у него документы сотруднику название факультета сообщил без ошибки), а затем отправился домой, где его ждала молодая жена. И застал ее в состоянии глубокого раздумья…

Сона после того, как Алексей уехал, как он сказал, «по делам», решила все-таки навести в доме некоторый порядок и принялась разбирать подарки, которые сейчас просто кучей лежали в одной из комнат: через день после свадьбы к ним в гости заходили (в основном, по одиночке или парами) сокурсники мужа и приносили эти самые подарки. В коробках, перевязанных разноцветными ленточками. И молодую женщину смущало даже не то, что приходили в основном именно женщины: в меде большей частью только девушки и учились, а то, что они, буквально с порога сунув коробки, тут же убегали, наотрез отказываясь именно «зайти». И коробки просто складывались в пустой комнате на пол, а открытки с поздравлениями Лешка клал в стоящую на столе в гостиной корзину. Но раньше времени на то, чтобы коробки открыть или хотя бы открытки прочитать, у молодых не было — а теперь время появилось.

В коробках в основном лежали «традиционные» уже свадебные подарки: два чайных сервиза, один столовый, серебряных ложек разного размера и масти нашлось пять комплектов и еще больше десятка были «россыпью» — то есть небольшими «парными» наборами. А в одной коробке лежали столовые ножи, стальные, но с серебряными ручками — и в ней была еще записка: «Леха, это не подарок, а товар, ты мне за него должен будешь гривенник, отдашь, когда разбогатеешь». Ну да, ножи дарить считалось плохой приметой, а вот так, продать очень красивый набор было и приятно, и полезно. Еще один набор был из четырех разных серебряных чайных ложечек, и открытка в этой коробке была со словами «мы надеемся, что скоро все эти ложки будут у вас в ходу».

Кроме посуды и столовых приборов в коробках попалось несколько комплектов неплохого постельного белья, а так же целых полдюжины больших китайских махровых банных полотенец — вещь вообще-то не особо и дорогая, но найти такие в магазинах было почти невозможно. Так что подаркам Сона порадовалась — и даже расставила их и разложила в кухонный и платяной шкафы. А когда с коробками было покончено, она принялась разбирать поздравительные открытки — и вот тут ее некоторый ступор и постиг.

Большая часть открыток была от сокурсников Алексея и от его соседей по общежитию, но вот четыре конверта, так же в корзине лежащие на самом дне (и неизвестно как туда попавшие, ведь гости конвертов вроде не приносили) заставили ее сильно задуматься. Потому что в первом концерте, который она открыла, на просто листе бумаги было написано: «Поздравляю! Надеюсь, что жену научишь водить машину лучше любого инструктора, а на какой кому ездить, мы с Виктором Семеновичем думаем, вы и сами разберетесь. Машины обслуживать только в нашем гараже, и это — приказ! Только прошу ничего в них не улучшать, а то потом механики в них разобраться не смогут». И подписи под этим письмом не было.

Второе было еще чуднее, там какой-то Гусаров писал, что «мебель рабочие завода делали со всей душой, и мы с Пантелеймоном Кондратьевичем так же от души вам ее дарим. А рабочие просили, чтобы вы и всю прочую только у них заказывали, и любую по твоим чертежам они быстро и с большой радостью сделают». А в квартире мебель была, в чем Сона уже убедилась, очень необычная и, похоже, исключительно дорогая. Но человек писал о таком подарке как о вещи совершенно обычной…

А третье открытое письмо ее просто повергло в шок: на листе очень хорошей бумаги, с напечатанным наверху гербом Советского Союза, было написано от руки следующее:

«Товарищ Воронов, от души поздравляю вас и вашу супругу с важнейшим событием. Но мы более не потерпим ваших отказов от квартир, мы считаем, что человек, столько для страны сделавший, просто обязан иметь нормальное жилье. Хочется надеяться, что вам эта квартира понравится».

И внизу письма была подпись. Без расшифровки, но молодая женщина была уверена, что это была подпись товарища Сталина. Четвертый конверт она открывать даже не стала…

Когда Алексей вернулся домой, Сона внимательно посмотрела на мужа и, указывая рукой на лежащие на столе очень странные «поздравления», тихо спросила:

— Лёш, это что? И от кого?

— Я же тебе говорил тогда, что был в командировке. В Корее, на войне был, а хирург я не самый плохой и успел там много всякого сделать. Слышал, что товарищ Ким даже просил наших руководителей меня за это как-то особо наградить — вот товарищи и выбрали такие награды. А ты что, недовольна?

— Ты был на войне⁈ А почему мне не сказал? Ведь тебя же там могли убить!

— Не могли, там, где я был, никого из людей не убивали.

— Ну и ладно… но в следующий раз ты мне обязательно говори. Нет, ты больше ни на какую войну не поедешь! И вообще, детскому врачу на войне делать нечего.

— К сожалению, и детским врачам там иногда дел находится немало…

— Да я знаю, просто разнервничалась чего-то. Ладно, все уже обошлось и, надеюсь, больше не повторится. А что тебе такую квартиру подарили — и вовсе замечательно. Вот только у нас три комнаты вообще пустые… а эта мебель, которую тебе какие-то рабочие хотят сделать, она очень дорогая? Хотя пока нам мебели хватит, можно и не спешить. А потом я на работу какую-нибудь устроюсь, ты работать пойдешь скоро. А врачам много платят?

— Не интересовался.

— И почему? Я, конечно, сколько-то денег заработать смогу, но две зарплаты-то лучше чем одна. А давай так: мою зарплату мы будем на еду тратить, а твою на новую мебель копить!

— Хочешь нас без новой мебели оставить? У меня, боюсь, зарплата не скоро будет.

— После экзаменов решил отпуск себе устроить? Это правильно, тебе давно отдохнуть пора. А мы пока и на мою зарплату проживем. Только нужно все же работу найти поближе к дому, я не хочу тратить часы в автобусах. Часы, которые мы можем вместе провести! Тут как раз Тимирязевка рядом, им наверняка люди нужны, даже такие, которые ничего особо желать и не умеют. Я же не буду сразу искать работу с огромной зарплатой, а на двести пятьдесят или даже на триста работу, думаю, будет нетрудно подыскать. А может и на пятьсот!

— А я думаю, что будет куда как лучше, если моя жена будет все же уметь что-то делать. Что-то, людям очень нужное — но чтобы уметь, надо учиться. Поэтому тебе стоит поступить в какой-нибудь институт.

— Смеешься? У меня аттестат все же средненький, да и то потому, что четверку по математике мне просто так поставили, классная поставила — она у нас как раз математику вела. И поставила — она сама сказала — за хорошую общественную работу. А за два года я и что знала, забыла, так что ни в какой институт я экзамены просто не сдам. Разве что техникум какой подыскать… нет, глупости все это: если ты лето отдыхать будешь, то на что нам жить тогда? Так что я просто пойду искать работу…

— Счастье мое, у меня денег хватит, чтобы нам всю жизнь ни в чем себе не отказывать, даже если вообще не работать! Но не работать — и тут ты совершенно права — неправильно, однако работа должна быть и самой интересной, и людям нужной. А я тебе скажу, что скоро самыми нужными специалистами в стране будут математики, и поэтому я предлагаю тебе поступать на мехмат в МГУ.

— Еще скажи, что сразу на третий курс! Я же только что сказала, что математику даже в техникум не сдам!

— А я тебя подучу. Я знаю, как учить правильно, и ты экзамены сдашь вообще на отлично.

— А когда там экзамены?

— Если я не путаю, то с первого июля.

— Ты меня за десять дней научишь математике?

— Если ты захочешь, то да. Нужно будет и тебе постараться, потому что научить я могу лишь тех, кто сам учиться хочет…

— Ясно. Я — хочу. Учи! Или, может, сначала все же поужинаем?

Алексей жену начал к экзамену готовить всерьез. И сначала обучил ее «волчьему сну», а затем приступил к вкладыванию в ее прекрасную голову подзабытых школьных знаний. Поначалу — то есть первую неделю — относительно традиционным способом (тем самым, которым его самого иностранным языкам за три недели обучали), а последние три дня перед экзаменом он в жену знания вкладывал методом «скоростного запоминания». И получалось это довольно неплохо, тем более что Сона к обучению относилась очень серьезно и с огромным энтузиазмом. А перед первым экзаменом Алексей устроил жене «разгрузочный день» — и на экзамен молодая женщина шла в полной уверенности, что все у нее получится…

— Я, откровенно говоря, не понимаю, зачем Александр Николаевич просил к этой девушке, Вороновой, отнестись на экзамене снисходительно, — пожаловался один из преподавателей мехмата другому.

— Его самого попросили, причем люди, которым отказать невозможно, а что?

— А то, что она безо всякого снисхождения экзамены сдавала так, как будто у нее в голове открытые справочники спрятаны и дополнительно сидит группа консультантов с кандидатскими степенями. Я у нее, почувствовав, как она отвечает, на дополнительном поинтересовался материалом, который у нас в самом конце первого курса идет — и она ответила так, будто я у нее таблицу умножения на два попросил повторить: даже ни на секунду не задумалась. Мне кажется, что она скоро гордостью факультета станет.

— Ну это-то не обязательно, мало ли у нас школьных отличников даже на удовлетворительно не вытягивают.

— Я специально поинтересовался: школьные оценки у нее далеко не блестящие, и по физике вообще трояк — но наши с физфака, кто у нее устный экзамен принимал, сказали, что по некоторым вопросам она и докторов за пояс заткнет. Один со смехом рассказал, что он у нее что-то по ядерной физике спросить решил — так она чуть ли не в уме просчитала заправку реактора на тяжелой воде природным ураном.

— А… Воронова, говоришь, ее фамилия?

— Ну да, а что?

— А то, что это жена того самого Воронова.

— Какая жена? Может сестра? Ей же только что восемнадцать стукнуло.

— Тогда точно жена. Ребята с физфака хотели им на свадьбу подарок сделать… то есть даже сделали, но не подарили: в общаге меда никто им адрес новый их не сказал. И вопрос про реактор тот физик же не сдуру ей задал? Знал, точно знал, кого спрашивает…

— Спасибо, теперь понятно стало. И про девушку, и почему товарищ Несмеянов за нее волновался… Ну что же, будем учить нового гения?

— Смотри, как бы нам у нее учиться не пришлось…

Сона все вступительные экзамены сдала на «отлично», и этому очень радовалась. Два дня радовалась, но потом пожаловалась мужу:

— Лёш, похоже, я все же немного… переучилась. Я вдруг поняла, что не могу вспомнить даже то, о чем меня на экзаменах спрашивали! Даже примерно вспомнить не могу! Я что, с ума схожу?

— Сона, золотко мое драгоценное, я же обещал, что подготовлю тебя к экзаменам — но не говорил, что ты теперь все знать будешь. Это было что-то вроде циркового трюка: ты все запомнила быстро — и так же быстро все забыла напрочь. Голова человеческая так устроена, чтобы как раз не свихнуться: все ненужное забывается. Так что ты у меня не просто нормальная, а очень-очень нормальная: твоя головушка очень быстро освободилась от ненужного ей информационного мусора и готова принимать новые знания. Обычным образом принимать, и поэтому учиться тебе будет интересно: для тебя все эти знания будут совершенно новыми. Но тут уж учиться придется всерьез: я тебя, конечно, могу перед экзаменами снова таким же образом натаскивать, но это и для тебя большой перегрузкой будет, и у меня времени на это, скорее всего, уже просто не найдется.

— Решил все же на работу выходить? Леш, ты извини, я так с этими экзаменами волновалась, что даже спросить забыла: а как у тебя с дипломом-то?

— А никак. Я тоже решил поучиться, но уже именно нужным наукам, той же математике. И из меда ушел, теперь поступил в механический, по специальности автоматика. Я же и в меде больше именно автоматикой занимался, так что…

— А у нас денег до стипендии хватит? Я объявление видела, в поликлинику срочно уборщица требуется, можно было бы на месяц устроиться. Там ведь даже аттестат не спрашивают, а если на две ставки…

— Есть, есть у нас деньги. И достаточно, чтобы мы себе взяли заслуженный отпуск, ведь с сентября придется всерьез уже учиться. Но до сентября…

— В деревню поедем?

— В Крым.

— А туда путевки разве можно достать? Их только по предприятиям распределяют…

— А мы дикарем поедем. На машине, с комфортом!

— На машине? Я вроде что-то читала в письмах поздравительных, тебе что, и машину подарили?

— Да. Мне подарили «Победу». А тебе, женушка моя любимая, подарили «ЗиМ». И вот на нем мы и поедем. А что, машина большая, в нее все нужное поместится.

Сона внимательно посмотрела на мужа, нахмурилась:

— Лёш, мне это что-то не нравится. Я выходила замуж за студента, вечно голодного студента, а теперь у него, оказывается, и машины разные есть, и квартира с холодильником… И я-то, дура, думала, что будем вместе и в горе, и в радости — а тут что, одна радость получается?

— Две радости: одна тебе, одна мне. Даже три: еще одна радость наша общая, совместная — а потому самая важная. Так ты едешь?

— Ну… да. Я просто подумала, что и брата было бы хорошо… но это уже в следующем году. И чтобы папа с мамой отпуска подгадали… ты же не пошутил, что у нас целых две машины?

С «диким отдыхом» у Вороновых не сложилось. Когда Алексей, согласно приказа, отогнал «ЗиМ» в указанный гараж и попросил его подготовить к длительной поездке, информация о его планах мгновенно ушла наверх — и уже вечером к нему в гости приехала знакомая «таксистка»:

— Алексей Павлович, вот вам график вашей поездки, здесь указаны все гостиницы и дома отдыха, в которых вы имеете право останавливаться на ночь или несколько дней. Руководство особо подчеркивает, что останавливаться в других местах вы права не имеете. Вам все понятно?

— Чего уж тут непонятного, — вздохнул парень, — но все равно передайте вашему начальству мою большую благодарность. И вам огромное спасибо.

— Не за что. Вот еще, тут талоны на бензин, лишние вернете как возвратитесь в Москву: они все равно только до августа действительны.

— Уж на бензин-то у меня деньги точно есть.

— Ну да, но местами за деньги бензина там просто нет, а по этим талонам вам его даже из пустой цистерны нальют. Дам совет, уже личный: в Крыму вам лучше всего будет вот тут остановиться, там для вас отдельный домик забронирован, и по всему побережью там поездить будет просто. И две просьбы, тоже личные: вы на трассе-то особо не гоните. А если на пляже меня или Колю случайно встретите, то узнавать нас не стоит…

Сона к путешествию в Крым готовилась капитально. То есть готовила капитально, чтобы по дороге еды хватило от пуза: общепиту она все же доверяла не очень. Но, обозрев нутро холодильника, она со вздохом себе призналась, что тут на два дня даже не легкие перекусы провианта не хватит, и отправилась в магазин за продуктами. И у соседнего подъезда заметила молодую женщину, старающуюся тяжелую коляску поднять по ступенькам. На руках поднять, потому что сидевший в коляске карапуз категорически из нее вылезать не хотел и на все просьбы женщины «встать на ножки хоть на минутку», мотал головой и лишь крепче вцеплялся руками в края коляски.

Сона естественно поспешила женщине на помощь, и лишь когда коляска оказалась наверху, подумала, что где-то она ее уже встречала, причем точно не во дворе. А та, тоже посмотрев на помощницу, спросила:

— А вы не Сона Воронова?

— Да. Я вас знаю?

— Скорее, встречались разок. Я Лена Ковалева, вместе с Алексеем училась. А сейчас диплом получила и меня направили интернатуру проходить в здешнюю районную поликлинику. Так что с сентября буду вашим участковым врачом. Мне здесь и квартиру дали, на третьем этаже, так что можете ко мне при необходимости обращаться в любое время. Двенадцатая квартира… а еще я вам в почтовый ящик записку кину с номером моего телефона. Алексей, конечно, и сам врач… но диагност он очень не очень, так что вы его диагнозам лучше не верьте, меня зовите. И, если вы не будете против, я к нему тоже иногда обращаться буду: как диагност он, конечно, никуда не годится, но вот по готовому диагнозу как лечебник он великолепен и в трудных случаях его помощь может оказаться неоценимой.

— Ну да, конечно, обращайтесь… если будет очень нужно.

— Было очень приятно познакомиться!

— Взаимно…

Встреча с будущей участковой врачихой Сону немного расстроила: хотя она и прекрасно знала, что в медицинском в основном девушки учились, ей не очень понравился тон, которым новая соседка описывала ее мужа. Но очень скоро это недовольство ушло, еще по дороге на Юг — а уж в Крыму она и вовсе об этом забыла. А по возвращении ей стало вообще не до соседки подозрительной: как Алексей и предупреждал, учиться было очень трудно. Он, конечно, помогал, но Сона видела, что Алексей и сам на учебе сильно устает, так что изо всех сил старалась науки постигать самостоятельно.

А Алексей науки, в общем-то, лишь «повторял», и учеба ему давалось очень даже легко. Но кроме учебы в институте он и многими другими вещами занимался — и вот тут напрягаться приходилось по полной. Сейчас ведь и уровень техники был совершенно иной, чем в «первом цикле обучения», и технологическая база оказалась большей частью ему незнакомой. Так что даже после того, как ребята из МГУ высыпали перед ним довольно большую кучу только что изготовленных приборов, полной ясности в том, как их применить, у парня не было. Но он точно знал, для чего их нужно будет применять — и это давало ему новые силы в разработке принципиально новых машин. Новых для этой реальности…

Глава 2

В институте Алексей на фоне прочих студентов особо не выделялся. То есть в группе-то он был одним из самых старших, а половина студентов только весной школу закончила — но все же вторая половина была уже людьми достаточно взрослыми, некоторые уже и семейными и даже с детьми, так что он был всего лишь «одним из всех». И в группе его не выбрали старостой или комсоргом, хотя кто-то из студентов такое и предложил, но руководство института, видимо, получило определенные инструкции и на парня «общественных работ» не навалили, что Алексея сильно радовало. Потому что у него и кроме учебы было очень много разных дел, и некоторые не терпели ни малейшей задержки.

Куча микросхем, которые ему принесли из МГУ, тоже была крайне интересна, но Алексей разумно предположил, что эти забавные коробочки из красивой розовой керамики с металлическими крышечками могут спокойно в столе полежать еще с полгода, и даже за год они не испортятся — а вот кое-что другое может «испортиться» очень скоро, поэтому он, сразу после того, как заканчивались лекции и семинары, мчался на «опытный завод» мединститута. И там проводил долгие часы, пытаясь что-то очень непростое изготовить. Получалось у него не очень (хотя он вроде бы давно «все изучил», однако нужной техники еще в мире не было и приходилось все делать ручками), и дома он появлялся очень поздно. Сона такому поведению мужа радовалась не очень сильно, но Алексей ей сказал, что ему обязательно нужно закончить начатую когда-то одну работу по фармакопее, а как только работа будет закончена, он вернется «к нормальной жизни», и она терпела. Тем более, что и сама очень много времени тратила на учебу: как ее Лёшка и предупреждал, все, что давали преподаватели, было для нее абсолютно новым и ей приходилось тратить очень много времени на то, чтобы просто «вспомнить» какие-то еще школьные материалы. Хорошо еще, что в библиотеке были все нужные ей книжки, да и преподаватели с кафедры общей математики с удовольствием ей помогали. То есть все же не нянчились с молодой женщиной, а помогали ей подобрать самые нужные книжки для того, чтобы она сама могла с науками разобраться. И она очень радовалась тому, что и Лёшка эти книжки и брошюры с удовольствием изучал: он сказал, что университетские математики прекрасные методички разработали, и ему по ним математику изучать даже проще, чем по лекциям, которые в Механическом читались.

Вообще-то парень и сам удивлялся тому, что банальную математику ему приходилось практически «с нуля» изучать: все же последний раз он с основами «вышки» сталкивался больше полувека назад и многое подзабыл. То есть напрочь забыл, и периодически ловил себя на мысли, что «сейчас осваивать науки стало труднее». Но на самом деле все же он действительно математику только вспоминал, а вспоминать что-то, даже хорошо забытое, всегда легче, чем все осваивать с нуля — но у него на учебу пока что просто времени не хватало, потому что он был занят совсем другим делом. И это дело отнимало даже не время, а «интеллектуальные ресурсы», причем, судя по тому, что он сумел завалить первый коллоквиум (так в институте назывался «промежуточный» пробный экзамен на первом курсе), ресурсы были заняты полностью. Хотя после суточной подготовки в «интенсивном режиме» коллоквиум-то он сдал, хотя и сам понимал, что знаний у него от такого не прибавилось…

В свое время Алексей Павлович приобрел (из чистого любопытства) очень интересный документик. Любопытство тогда ему обошлось в жалких пятьдесят тысяч британских фунтов, но это было время, когда цифры на счетах для него были всего лишь «символами», Вирджилл тогда любые его запросы в размерах менее полумиллиона удовлетворял буквально за день, не спрашивая, куда «русский парень» собирается тратить эти деньги. А документик был из числа «перед прочтением сжечь», и Алексею его тогда просто предложил выкупить некий товарищ из архива, уже не одну дюжину «совсекретных» бумажек советского периода ему продавший. Но прочие-то были относительно недорогими, в пределах десятка тысяч дохлых президентов — а эта…

Но это бумажка стоила того, что за нее заплатил «тогдашний» Алексей… правда он, узнав, что «товарищ» с полученными деньгами срочно территорию бывшего СССР покинул, потратил еще большую сумму на то, чтобы «товарищу» зарубежные денежки поперек горла встали. Даже не сам потратил, ему потом Вирджилл сообщил, сколько ему пришлось заплатить албанским отморозкам и целой цепочке посредников, сделавших жизнь подонку отнюдь не райской. Алексей тогда лишь посмеялся наивности «бывших советских сограждан», не имевших ни малейшего понятия о стоимости капиталистической медицины, а как может житься в закордонье инвалиду без копейки денег, он уже примерно представлял…

Саму же бумажку он тогда счел представляющей лишь сугубо «исторический интерес», но все же во время изучения фармакопеи он потратил пару месяцев (исключительно «личного» времени, пользуясь возможностями перехода) на более углубленное изучение вопроса — а теперь он счел, что документ этот имеет интерес сугубо практический и решил сделать так, чтобы он в текущей реальности никогда и не появился, однако проделать это было очень непросто. Хотя бы потому, что в прошлой жизни он лишь поверхностно изучил способы изготовления некоторых препаратов, вообще не предполагая, что когда-то кому-то это может понадобиться…

А теперь прошлые «случайные» знания выглядели исключительно полезными, ну а воплощать «теорию в практику» ему помогала большая группа фармацевтов с опытного завода. И помогали ему все с огромным энтузиазмом: Алексей сотрудникам (и работавшим на фабрике студентам) рассказал о «борьбе народов за освобождение от колониального ига», и товарищи сделали свои (хотя и не очень верные) выводы. Выводы-то были неверными, а вот результаты их работы оказались очень даже «верными», так что к началу ноября Алексей все же начал постепенно «возвращаться к нормальной жизни».

И начал обучать жену вождению автомобиля, хотя Сона особого энтузиазма в этой учебе и не проявляла. Алексей долго не мог понять, почему у нее освоение «личного легкового транспорта» идет с такими трудностями, ведь в свое время Алексей Павлович дочку обучил вождению буквально за пару дней. Однако «программистская привычка» внимательно рассматривать все условия задачи помогла и с этим ему разобраться: девушке ростом меньше метра-шестидесяти и весом под сорок пять килограммов было просто физически очень трудно справляться с довольно тяжелым управлением. Поэтому еще до того, как в Москве выпал снег, он с обучением жены покончил, поняв, что для нее это всего лишь форма изощренной пытки.

Однако мысль о том, чтобы посадить Сону за руль, он не отбросил, а решил к проблеме подойти с другого конца. Совсем с другого, правда, сильно жалея о том, что теперь у него нет даже принципиальной возможности «учиться в паре институтов одновременно». Учиться-то невозможно, но со студентами из других институтов общаться никто запретить не может! А сейчас в МАДИ, если он ничего не напутал, учился будущий его преподаватель в этом институте, про которого среди студентов ходили очень интересные байки. В частности, рассказывали о том, что он мог стать выдающимся конструктором легковых автомобилей, но его «сожрал» шарлатан от автомобилестроения Юрий Долматовский, через своего знаменитого брата добившись его увольнения из НАМИ. Насчет достоверности байки у Алексея были серьезные сомнения, но в том, что у этого товарища конструкторский талант имелся, он был совершенно уверен, так что с парнем точно стоило пообщаться. А помочь найти его (ведь Алексей лишь примерно знал, где его вообще искать можно) могли товарищи, с которыми у «партизана» неплохие отношения все еще сохранились…

Василий Кузовкин был в институте на хорошем счету: и учился весьма неплохо, и общественной работой занимался. Вот только на кафедре к нему отношение было все же немного настороженное: уж больно много отсебятины он допускал в курсовых работах. А ведь курсовые в МАДИ большей частью делались в рамках государственных проектов, и то, что парень зачастую игнорировал некоторые аспекты заданий, сотрудников кафедры не сильно радовало — но формально придраться к работе оказывалось сложно, да и все понимали, что конструктор без фантазии — это совсем не то, что старались сделать в институте из студентов. Так что в целом сам Василий чувствовал себе уверенно и даже для диплома подобрал себе тему практически самостоятельно. Но внезапно все как-то наперекосяк пошло…

Еще на праздничной демонстрации к нему подошел замзавкафедрой и сообщил, что по поводу его дипломной работы с ним хотят поговорить какие-то «важные люди», причем поговорить они почему-то желают «немедленно». То есть все же не на демонстрации, а на следующий день, так что Василию завтра на кафедру, несмотря на то, что будет суббота, опаздывать крайне не рекомендовалось. Настолько не рекомендовалось, что неявка или даже опоздание могло поставить под вопрос продолжение обучения в институте. И это уже перед подготовкой к диплому!

Понятно, что восьмого Василий прибежал на кафедру очень волнуясь, но, похоже, волновался не он один. Вообще в этот послепраздничный день в институте народу было крайне мало, большинство преподавателей просто занятия отменили, понимая, что студент после праздника к учебе будет практически непригоден — но на кафедре собрались почти все сотрудники во главе с заведующим. И никто Василию ничего не объяснял, а просто велели сидеть молча и ждать непонятно чего. Впрочем, долго ждать не пришлось: через полчаса на кафедру приехали те, кого все так ждали — и Василий понял, что он еще не волновался. Потому что в сопровождении какого-то молодого парня приехал сам товарищ Абакумов! Причем, как оказалось, приехал именно по его, Василия Кузовкина, душу…

Однако душа Васина еще не успела улететь в пятки, как Виктор Семенович его упокоил:

— Так это вы у нас Василий Кузовкин? Отлично, Алексей, — обратился он к сопровождающему его парню, — надеюсь, это именно тот, кого ты искал. Василий, у товарища Воронова для вас есть небольшое задание, он сейчас вам все расскажет… а я тут, пожалуй, больше не нужен. Успеха в работе! — и с этими словами грозный генерал быстро ушел. А парень, внимательно оглядев Василия, чему-то внутри себя усмехнулся и сообщил:

— Я тут подумал… мне кажется, что вы в качестве дипломной работы можете взять другую тему, которая для вас окажется более интересной. Можно было бы ее и здесь обсудить, но лучше мы сразу поедем на место вашей грядущей трудовой славы. Вы хоть позавтракать-то успели?

— Я… нет.

— Это не страшно, заодно там и поедим: столовая на заводе просто отличная.

— А… дорогая? А то у меня…

— Вопросы стоимости питания вас больше волновать точно не будут. Ну что расселись, поехали! Да, предлагаю все же перейти на «ты», меня Алексеем зовут.

— А я Василий.

— Вот и отлично, идем, Вася, нас ждут великие дела. Тебя ждут…

Машина парня — бежевая «Победа» — стояла напротив входа в институт, и, когда они к ней подошли, Алексей лишь сказал, что «тут недалеко». Однако ехали (причем молча) почти час, разве что музыка из приемника не давала Василию уснуть — а спрашивать, куда и зачем они едут, он побоялся. А через час машина въехала в ворота какого-то завода, на вывеске которого Вася успел прочитать, что это «Опытный завод медицинского оборудования». Это парня удивило, но он решил, что ему хотят предложить какую-то работу по доработке автомобилей «Скорой помощи», но пока они шли от стоянки напротив какого-то явно конторского здания к расположенному неподалеку цеху, его мнение несколько поколебалось. Но и волнения поубавилось: почти все встречавшиеся люди парня весело приветствовали, причем «привет, Лёха» было самым «официальным» обращением, то есть рабочие парня точно каким-то большим начальником не считали. А вот вопрос «Лёх, когда же мы курощипательные машины делать перестанем» его смутил.

Однако еще больше его смутило то, что когда они зашли в цех, этот самый Лёха лишь негромко сказал «заканчивайте работу, сейчас расскажу, чем вы заниматься будете» — и меньше чем через минуту в цехе действительно работа остановилась, а все рабочие (их тут человек пятьдесят было) собрались вокруг Васи и Алексея. То есть все же этот парень тут имел право приказывать — а вот дальнейшее студента Кузовкина вообще вогнало в ступор. Потому что Алексей, когда все вокруг них собрались, сообщил:

— Я тут подумал, что хватит вам дурью маяться. Знакомьтесь, это Вася Кузовкин, ваш новый главный инженер и главный конструктор. Он здесь будет делать новейший автомобиль, с вашей помощью, конечно… Степан Ильич, пусть кто-то сбегает в кадры, фотографа пригласит: Васе пропуск нужно будет сегодня же сделать. А задача у вас простая: до Нового года автомобиль должен будет поехать… хотя бы по цеху, подталкиваемый в зад вашими умелыми руками. А если он сам сможет передвигаться, то размеру ваших премий позавидуют примы Большого театра. Вопросы есть?

— А что с куродерками делать?

— То, что делать начали, нужно как можно быстрее закончить, а новые делать уже не нужно. На это вам отводится вся следующая неделя, но ни часом больше, меньше можно. А когда начнутся работы по автомобилю, это вам Вася скажет, но не прямо сейчас, а как раз уже на следующей неделе, и скорее всего даже не в понедельник. А теперь мы пойдем все же позавтракаем и обсудим некоторые технические вопросы, а вы закрывайте текущие работы. Да, кто-нибудь пусть литейку тоже предупредит: им работы хотя и немного будет, но по автомобилю все должно будет выполняться без малейших задержек…

По дороге в столовую (которая как раз в «конторском» здании и находилась) Алексей все же дал первые пояснения всему происходящему:

— Ну, в целом о задаче ты уже слышал. А детали ее просты: руководство решило, что стране нужен нормальный и недорогой легковой автомобиль, но у меня только мотор для него готов, а все остальное придется тебе придумывать и делать. То есть твоя задача — именно придумать, сконструировать машину, а сделают ее здесь.

— Но это же завод… причем тут медицинское оборудование?

— Это опытный завод, и рабочие тут тоже самые опытные, меньше пятого разряда ни у кого нет. Они что угодно сделать могут, так что придумывать можешь что угодно.

— Но ведь разработкой автомобилей занимается НАМИ…

— Ага, два еврея делают вид, что что-то разрабатывают. Там всем заправляют Пельтцер и Долматовкий, Пельтцер только никому не нужными гоночными машинами занимается, а Долматовский вообще исключительно задницей думает…

— Ну почему задницей? У Долматовского уже сделан очень интересный автомобиль…

— Потому что даже передницей такое говно придумать не получается. Он ставит мотор сзади, а пассажиры у него оказываются впереди, и при малейшей аварии эти пассажиры своими тушками будут гасить удар. Но не суть, тебе нужно будет срочно изобрести машину нормальной компоновки, с автоматической коробкой передач… можешь, кстати, взять готовую «НАМИ-ДК» для начала, потом, когда будет время и силы, сделаешь нормальную.

— Лёш, одному человеку сконструировать современный автомобиль…

— Ты, наверное, плохо расслышал то, что я сказал. Ты назначаешься именно главным конструктором и главным инженером проекта, для работы у себя в институте набери студентов и дипломников в студенческое КБ, я тебе вечером постановление о его учреждении передам. Народу на работу набирай сколько потребуется, привлекай и преподавателей — деньги на оплату всех работ у тебя будут в достатке.

— Ну хорошо, — задумчиво проговорил Вася, когда они уже уселись за столик и приступили к трапезе, — допустим даже, что я… что мы сможем разработать автомобиль к Новому году. И даже сделать, если ты говоришь, что тут рабочие что угодно быстро сделать смогут. А что с автомобилем дальше-то будет? Заводы-то его делать точно не возьмутся, у них и текущие планы с трудом выполняются.

— Вижу, что тебя мне не напрасно рекомендовали. Пантелеймон Кондратьевич под этот автомобиль у себя заводик построит.

— Какой Пантелеймон Кондратьевич? Где построит?

— Пономаренко, он сейчас первым секретарем ЦК Казахстана трудится. И завод как раз в Казахстане и выстроит, но тебя это волновать пока не должно. Твоя задача — быстро сделать прототип, даже не серийную… в смысле, не готовую для серийного производства машину, а затем в течение года где-то уже довести ее до серии. Не спеша, там задача будет сделать машину именно недорогой и качественной. Ну что, поел? Пойдем теперь посидим в тишине, я тебе все уже с картинками и в деталях расскажу… да, а ты сам-то автомобиль водить умеешь?

— Ну умею, даже права есть, я их еще в армии получил…

— Значит, сейчас… нет, в понедельник получишь машину, чтобы время на дорогу зря не терять. «Москвич», на «Победу» ты пока не наработал, но это, надеюсь, недолго продлится. Вот, смотри: это примерно то, что я хочу увидеть. Прототип можешь попроще сделать, боюсь, что гнутые стекла за оставшееся время никто изготовить просто не успеет. Вот тут — альбом по деталям подвески от Орского грузовичка, советую с ними повнимательнее ознакомиться, все же тут ничего даже шприцевать не требуется, а для массового автомобиля это огромный плюс. Вот это — габариты двигателя, как видишь, исключительно компактный моторчик получается… а остальное — на твое усмотрение. И да, чтобы ты не дергался: во-первых, машина и будет твоим дипломным проектом, этот вопрос Виктор Семенович уже с руководством МАДИ согласовал. А во-вторых, с сегодняшнего утра ты, как главный инженер проекта, в дополнение к стипендии и зарплату получать будешь. И два совета, уже личного плана: с НАМИ в работе постарайся никаких дел не иметь, достаточно будет через институт забрать у них чертежи на коробку. А если возникнут какие-то специальные вопросы… пойдем, я тебя познакомлю с милой девушкой, которая здесь отвечает за режим. Сразу предупреждаю: девушка замужем и называется «капитан госбезопасности», но в работе по любым вопросам снабжения она поможет больше, чем весь твой институт. И последнее, я тут вообще ни при чем, так что ты тут главный и сам со всем разбирайся. Елена Павловна, вы товарищу главному инженеру расскажете, где тут что и как?Было приятно познакомится…

Ошарашенный Василий, проводив глазами убегающего Алексея, все же спросил у ГБшницы:

— А этот Алексей — он вообще кто?

— Это товарищ Воронов. Идемте, я вам покажу ваш кабинет и заодно зайдем в бухгалтерию и отдел кадров…

Вечером Виктор Семенович с легкой усмешкой доложил Иосифу Виссарионовичу:

— Лаврентий Павлович не зря его просил подарки не дорабатывать.

— Что вы имеете в виду?

— Автомобили ему, видите ли, не понравились, но раз ему их улучшать не разрешили, он решил просто новый сделать. Подобрал студента в МАДИ с хорошей фантазией, и поставил ему в качестве дипломной работы задачу сделать автомобиль такой, какой ему хочется.

— А купить его просто за границей…

— Мы уже то, что он предлагает, посмотрели, и мои специалисты говорят, что даже в Германии и Америке ничего даже близко похожего не делается. Меня, правда, немного смущает то, что он по сути запретил любые наработки по этому автомобилю передавать в НАМИ… по крайней мере до завершения проектных работ.

— Как это «запретил»? Кто ему такие полномочия давал?

— Ну не запретил, не рекомендовал просто. Сказал, что там постараются его предложения… это он сказал, я дословно передаю, изговнять, чтобы свои провалы как-то прикрыть, а когда машина в серию пойдет, то уже… изговнять не получится.

— Он считает, что его поделку сразу на каком-то заводе захотят запустить в серию? Самоуверенный у нас товарищ получился, видать в результате обретения семьи…

— Он уже договорился с Пантелеймоном Кондратьевичем о постройке нового автозавода. Вы же знаете, как к его… изобретениям товарищ Пономаренко относится: все готов сразу же в производство пускать.

— Это-то верно… но нужно признаться: в этом Пантелеймон Кондратьевич еще ни разу не ошибся. А раз уж он завод собирается за счет республиканского бюджета… он по поводу финансирования строительства в Госплан не обращался же?

— А когда бы он успел? Воронов ему с таким предложением два часа назад всего звонил. Но скорее всего товарищ Пономаренко такую стройку за счет Казахстана проведет, у него сейчас средства определенные появились.

— Да уж, с мясом он это очень качественно работу провел… а насчет дополнительного финансирования, если он запросит… ладно, это будем решать на Совмине. А чем занимается это партизан… Воронов кроме автомобилей?

— Трудно сказать. Два месяца он очень много времени проводил на опытной фармфабрике мединститута, но что конкретно он там делал, непонятно. То есть он привлек множество работников к разработке каких-то сывороток против укусов разными паразитами, почему-то главным образом тропических паразитов. Задача в принципе интересная, вот только с тропиками в СССР как-то плоховато. Зато, как сказала заведующая секцией этого завода, теперь советский человек может без особой опаски бродить по африканским и амазонским джунглям. И они уверены, что смогли разработать сыворотку, вылечивающую даже сонную болезнь! То есть они так говорят, хотя на практике ее и не применяли никогда… то есть опять со слов Воронова говорят.

— Сыворотки — это хорошо, и лекарство от сонной болезни… Спасибо, но я думаю, что стоит посмотреть, чем все его тамошние изыскания закончатся.

— А они уже закончились. То есть, похоже, что закончились: он на фабрику уже вторую неделю не заходит. Но и о том, что же он там на самом деле делал, никому не говорит…

Алексей в принципе догадывался, что товарищи Абакумов и Берия довольно своеобразно следили за тем, чем он занимается. И понимал, что периодически они стараются его подтолкнуть к каким-то необходимым им занятиям, а потому очень внимательно слушал, что ему периодически рассказывала Лена Ковалева. А девушка попалась «словоохотливая», разговаривала с ним чаще всего совсем не на медицинские темы. И в какой-то момент парню показалось, что не допустить появления того самого «документа» время настало исключительно подходящее. Так что он, дождавшись, когда Сона уедет в университет, снял трубку телефона, набрал номер и, услышав «слушаю», произнес:

— Александр Николаевич, это Воронов, Алексей Воронов. Мне нужно срочно встретиться… по личному, но исключительно важному делу, лучше всего сегодня вечером или завтра… да, я подожду.

А спустя минуту продолжил:

— Хорошо, сегодня в двадцать два часа буду. Обязательно. Да, конечно, спасибо. До встречи вечером…

Глава 3

Хотя Вася Кузовкин и был ошарашен предложением этого товарища Воронова, оно — предложение это — ему все же понравилось. И даже не тем, что его — пока еще студента — назначили «главным конструктором», хотя и это было крайне лестно, а самой постановкой задачи. Новый автомобиль — это же мечта каждого инженера-автомобилиста! Ну а то, что ему, по сути, уже «почти готовый проект» для реализации Алексей подсунул, так это и не значит ничего. Картинку-то каждый нарисовать может, и даже очень красивую картинку, а вот воплотить ее в железо — тут надо серьезно поработать. И, понятное дело, работы тут хватит очень многим людям — но Василий уже знал, к кому за помощью обратиться. То есть знал человек десять студентов, наверняка пожелающих в такой работе поучаствовать, да и некоторых преподавателей он очень надеялся к работе привлечь. Наверняка получится привлечь к работе «почти доцента» Вишнякова, который у них провел занятия, на которых рассказывал про гидравлические коробки перемены передач — и в качестве примера того, «как делать не надо», привел в пример пресловутую «НАМИ-ДК»…

А вот насчет мотора у него уже сомнений не было, хотя при первом взгляде на компоновочный чертеж такие сомнения у него возникли. Однако Елена Павловна, отвечающая в том числе и за весь персонал «опытного завода», успела ему рассказать о том, что этот Воронов уже два отличных мотора сделал: карбюраторный на основе мотоциклетного двигателя БМВ, но для небольших тракторов, и тракторный же дизель на основе мотора ГАЗ-11. И теперь с этим дизелем в Орше выпускались небольшие грузовички-полуторки, а трактора «с мотором от мотоцикла» вообще на двух заводах производились. И предложенный ему мотор для автомобиля — это практически «серийный» тракторный, в котором просто число цилиндров увеличили вдвое.

Вдобавок необычный внешний вид предлагаемого автомобиля (да и ни на что не похожая конструкция кузова) все же казался чем-то привлекательным, к тому же здесь явно учитывалось то, что оппозитный мотор получился очень невысоким — а в предложенной компоновке низкий, скошенный вперед капот существенно улучшал обзор для водителя. Ну а то, что машина выглядела какой-то угловатой, напоминающей больше какие-то военные машины… Василий уже отработал на Московском заводе малолитражных машин и не смог не заметить, какие прессы требовались для штамповки хотя бы крыльев для «Москвича», и из-за этой глубокой вытяжки деталей кузова минимум десять процентов штамповок отправлялись в брак. На ГАЗе при изготовлении кузовов для «Победы» с таким браком справлялись просто, заливая свинцовой полудой многочисленные (и практически неизбежные) «морщины» в кузовных деталях, а здесь, похоже, таких проблем при производстве уже не будет. Правда, сварочных работ скорее всего прибавится изрядно, но уж сварка-то давно перестала быть чудом: если автоматами танковые корпуса и башни варили, то уж тонкую сталь… Алексей же сразу сказал, что под выпуск этой машины будет строиться новый завод, и уж оборудованием именно «под машину» завод наверняка обеспечат, надо будет просто сказать, какое оборудование потребуется — а быстро формирующаяся команда разработчиков наверняка это сказать сможет. Скорее всего, сильно позже Нового года, да и машину собрать до праздника навряд ли получится — но с каждым новым сотрудником (а точнее, с новым соратником) сомнений в успехе у Васи становилось все меньше…

У Алексея тоже почти не было сомнений в том, что машину сделают, хотя по поводу сроков у него как раз сомнений не было вообще: по его мнению будет очень хорошо, если машина поедет к завершению строительства автозавода. Что же до самого строительства, то в разговоре с Пантелеймоном Кондратьевичем он лишь сообщил, что запустил разработку «очень неплохого автомобиля» (причем снова полностью «за свой счет») и намекнул, что эффект от ее выпуска будет не хуже, чем от производства Орского грузовичка. Да и само производство будет вестись по тому же принципу: большую часть узлов и агрегатов в машину будут ставить уже выпускаемые серийно, поэтому по сути нужен будет лишь сборочный завод.

Что же до кузова… Алексей нарисовал Васе Кузовкину нечто, напоминающее известный всему миру (правда, не в этой истории известный) ДеЛореан DMC-12. Именно «напоминающее»: от «прототипа» он взял лишь двери, полностью скопировал «передок» и задние фонари, а сама машина вообще была пятиместной и с одинаковыми колесами. Ну и с мотором под сорок «лошадок», то есть должен был получиться «семейный автомобиль», а не спорткар. С «оригиналом» Алексей был знаком, он даже в юности себе такую купил. Примерно неделю в ней поездил и с облегчением продал, отказавшись от мысли перевезти ее в Россию: все же недостатков в машине было куда как больше, чем достоинств. Однако кузов ему показался для настоящего времени очень подходящим, поскольку в нем не было деталей, требующих глубокой вытяжки и все их было нетрудно изготовить на уже имеющихся (и довольно недорогих) прессах. И когда он увидел, что Василий загорелся идеей такую машину все же сделать, он больше на «автопром» внимание обращать полностью перестал. Почти перестал, ведь за работу «студентам» он из своего кармана платил, а с поступлениями «авторских» случился сбой, скорее всего вызванный «праздничными гуляниями». Впрочем, сбой этот быстро устранили, сразу после того, как парень позвонил Абакумову и попросил сообщить ему о датах прекращения платежей за «старые» водопроводные краны, а Виктору Семеновичу он звонил только потому, что обновлениями «изобретений» как раз его люди и занимались, причем чаще всего об этом самому Алексею не сообщая. Но если на мелочи внимания не обращать, то автомобилями Алексей вообще перестал заниматься.

Перестал, потому что ему вообще не до того было: все внимание он направил на выбор «нужного момента» для передачи Сталину очень важной информации. Ну и кое-каких для «купирования информации» необходимых химикатов. А когда нужный, по его мнению, момент настал, он просто набрал номер товарища Поскребышева и постарался договориться о встрече — что трудностей не составило. Алексей даже удивился, как быстро Иосиф Виссарионович согласился его принять, все же у него вообще ни малейшей уверенности не было в том, что разговор получится согласовать без привлечения того же товарища Пономаренко. А привлекать Виктора Семеновича или Лаврентия Павловича у него даже и мысли не возникло…

Правда, разговор пошел совсем не так, как он ожидал:

— Алексей Павлович, — начал Сталин очень недовольным тоном, — мне сообщили, что вы жаловались товарищу Абакумову на то, что вам мало денег за ваши изобретения платят. Но вы сейчас получаете вероятно больше любого другого гражданина в СССР…

— Я не жаловался, а только попросил уточнить, на какие суммы мне можно рассчитывать. Я организовал небольшое студенческое конструкторское бюро в МАДИ, там студенты разрабатывают новый автомобиль, и я стараюсь, чтобы за работу студентам все же какая-то плата шла. А Вася… товарищ Кузовкин, руководитель этого КБ, спросил, можно ли ему еще несколько человек к работе привлечь, а тут как раз из-за праздников выплаты мне несколько задержались. Но этот вопрос уже решен.

— Да, я вот что в вас спросить хотел: почему вы так резко отрицательно относитесь к НАМИ? Ведь там собраны лучшие специалисты по проектированию автомобилей, а вы запретили этому своему КБ любые формы сотрудничества с институтом. Считаете, что студенты смогут сделать автомобиль лучше специалистов?

— Нет, я считаю, что студенты автомобиль сделать просто смогут, а вот НАМИ… За все время с момента основания института там не сделали ни одного автомобиля, запущенного в производство, даже ни одного узла не разработали. Пельтцер занят разработкой никому не нужных гоночных автомобильчиков…

— Гоночные автомобили — это концентрация передовых технологий!

— Да, если при этом разрабатываются новые моторы, новые узлы — а Пельтцер берет готовые, причем уже устаревшие, моторы германские, форсирует их самым примитивным образом, снижая их ресурс до десяти и даже до пяти часов, и моторы-то он берет от мотоциклов! Это уровень любой мастерской МТС! Я, конечно, горжусь, что на любой советской МТС могут сделать то же, что и в ведущем советском автомобильном институте, но лично мне кажется, что ведущий автомобильный институт, разрабатывающий машину уровня колхозной мастерской, не заслуживает существования. МТС-то стране дешевле обходится!

— И вы решили заняться развитием МТС…

— Нет, я просто подумал, что продавать населению автомобили по цене ниже себестоимости, как это сейчас происходит с «Москвичом», просто глупо. Но чтобы этого больше не было, страна не должна увеличивать цену автомобиля, она должна делать автомобили дешевле. И разработка, которую ведут сейчас в КБ МАДИ, скорее всего достижение этой цели и обеспечит. Но вообще-то я совсем по другому поводу хотел с вами поговорить.

— То есть про автомобили вы говорить не хотите…

— Автомобили сейчас будут самым неважным вопросом. Насколько мне стало известно, СССР сейчас подошел к заключительному этапу создания системы международных расчетов на основе золотого рубля…

— И это не такой уж и большой секрет, а вы хотите что-то возразить?

— Возразить хочу не я, и возразить некоторые зарубежные капиталисты готовы весьма серьезно. Крайне серьезно: до меня дошли некоторые непроверенные слухи…

Документ, который Алексей купил за пятьдесят тысяч фунтов, мог стать сенсацией: это был отчет профессора Русакова о результатах вскрытия тела Сталина. С абсолютно достоверными фактами, доказывающими, что Сталин был отравлен «органического, белкового происхождения, скорее всего паучьим ядом». Документик хранился в личном архиве Берии, полностью засекреченном — но за деньги в разваливающейся стране доступ к любым архивам можно было найти. Ну а в «этой истории» «гений фармацевтики» и новую информацию без особого труда добыл: все же официально-то лаборатория мединститута разрабатывала противоядия от всяких тропических гадов, и в рамках такой разработки Алексею — с помощью, конечно, товарища Абакумова — удалось пообщаться со специалистами по подобным ядам из Токсикологической лаборатории, и те предположили (хотя утверждать с уверенностью и не стали) что экс-заведующий лабораторией Григорий Моисеевич Майрановский скорее всего хранил у себя как раз такой яд: «по ведомостям» не сходились цифры его производства и имеющихся запасов, а больше никто умыкнуть яд из лаборатории физически не мог. То есть кто-то мог, но лишь при прямом попустительстве Майрановского: тот лично отвечал за каждый миллиграмм ценнейшего препарата.

Понятно, что рассказывать Сталину о документе Алексей не стал, а сообщил лишь то, что «где-то бродит почти полтора грамма сильнейшего яда», а так же о том, что «по непроверенным слухам» есть высокая вероятность попытки отравления вождя. А на вопрос, который даже не задал, а прорычал Иосиф Виссарионович «Кто?» он ответил просто:

— Я же сказал, что слухи непроверенные. Поэтому на этот вопрос я ответить не могу, но я не люблю, когда кто-то кого-то убивает… без моего участия. Поэтому я, среди прочего всего, изготовил специальный препарат…

— Еще более мощный яд?

— Нет. Всего лишь индикатор белковых ядов, достаточно универсальный. Он определяет паучий яд, рыбий — тот есть тетродотоксин, лягушачий батрахотоксин… я же не могу утверждать, что сволочи не захотят применить какой-то другой яд, вот и постарался сделать индикатор широкого спектра действия. Вы позволите демонстрацию? Вот, беру стакан, этим карандашиком провожу внутри черту, нужно пару минут подождать, пока индикатор высохнет, он тогда на стекле вообще практически невидимым станет. Вот… а теперь наливаю простую воду и спокойно ее пью: ничего страшного не происходит, потому что высохший индикатор в воде вообще не растворяется, даже в кипятке не растворяется. А также в спирте и, соответственно, в любых алкогольных напитках. А теперь… я тут с собой захватил немного простого змеиного яда для инъекций, и добавляю даже не капельку, а просто иголку в ампулу опускаю… — Алексей отстегнул с пиджака медаль «за победу над Германией», макнул иглу застежки в ампулу и поболтал иголкой в полупустом стакане. — А теперь смотрите: я стакан наклоняю, вода касается нанесенного на стекло индикатора — и он быстро зеленеет.

— Послушай, партизан… Херов, — Сталин то ли от волнения, то ли специально в фамилии ударение поставил неверно, — а если они все же вольют в меня… обманом… подобную гадость, то… Я доклады этого Майрановского читал, по его данным от таких ядов противоядия…

— Он во-первых, сволочь, а во-вторых… тоже сволочь. Противоядия в принципе-то есть, которые все же жизнь человеку сохранить могут, хотя на полное излечение какое-то, причем немаленькое время потребуется. Только их нужно будет ввести в течение часа, максимум полутора часов после отравления.

— А если ночью…

— Я же не пугать вас пришел. Вот тут я принес забавный такой браслетик, творение талантливейших инженеров из МГУ. Вообще-то это монитор для больных, нужен, чтобы врачи издали могли узнать, если больному вдруг хуже станет. К нему еще прибор побольше нужен: монитор сигнал посылает метров на пятнадцать всего, а большой приемопередатчик… возможно, несколько приемопередатчиков эти сигналы о состоянии здоровья могут уже далеко посылать. И если монитор зафиксирует резкое ухудшение самочувствия, то специально назначенные люди это сразу же и узнают, даже если вы в сортире с газеткой запретесь. Я вам чуть попозже подробно расскажу, как монитором пользоваться, а пока хочу еще об одной вещи сказать: Николая Сидоровича нужно немедленно вернуть на прежнюю должность, а заодно и тех, кто советует вам Александра Николаевича убрать, очень тщательно проверить. Не расстрелять…то есть потом, если окажется что… но расстрелять нужно именно настоящих врагов.

— Власика удалили по настоянию Игнатьева…

— Я снова повторю: у меня всего лишь непроверенные слухи. А Николай Сидорович, что ни говори, все же немного… зарвался. Но я уверен, что после вашего внушения он исправится и все же будет себя вести достойно, как и подобает советскому человеку, а вот вас охранять он будет куда как качественнее, чем это сраный полковник. У него и опыта больше, и вам лично он действительно предан. Но это всего лишь мое личное мнение…

— Что-то твое личное мнение постоянно оказывается на удивление верным. Ну ладно, спасибо за предупреждение… и за индикатор этот. А если тебе с автомобилем что-то понадобится…

— Спасибо, но скорее всего, не понадобится. Я с Пантелеймоном Кондратьевичем уже обо всем договорился…

Алексей, вернувшись из Кремля, счел свою миссию по этой части выполненной и полностью погрузился в учебу: все же восстанавливать хорошо забытые знания оказалось не так уж и просто. А еще он очень много занимался с женой: той наука совсем уж тяжело давалась. Но то, что они оба учили практически одно и то же, помогало и Соне, и Алексею: парень сначала сам тему изучал, затем помогал с ней жене разобраться и в процессе этой помощи и сам начинал понимать, что же он, собственно учит. И с некоторым удивлением он начал понимать, что «в прежние годы» он многие вещи либо пропускал мимо ушей, либо воспринимал… не совсем верно.

А еще он прибегнул к «запрещенным приемам»: за деньги нанял репетиторов. Причем для жены он нанял репетиторов у себя в Механическом, а для себя — в университете с мехмата. То есть формально «приходящие преподаватели» деньги получали не от своих студентов, но это как посмотреть. Правда, посмотреть недобро у обнаружившихся злопыхателей не получилось: один доцент с мехмата, позавидовавший тому, что его коллега «получает удвоенную зарплату» и написавший по этому поводу «телегу» в парком Университета, вылетел с работы на следующий же день. А у заведующего кафедрой дифференциальных уравнений по этому поводу случился небольшой скандальчик, поскольку вылетел-то (с подачи самого заведующего) именно сотрудник его кафедры.

То есть скандальчик начался еще раньше, и Ивану Георгиевичу сначала пришлось на несколько повышенных тонах пообщаться с теми своими сотрудниками, которые стали подрабатывать репетиторами — но те чуть ли не богом клялись, что помогают в учебе исключительно супругу этой девицы. И что саму девицу натаскивают другие люди, вроде бы из ММИ — и он по крайней мере сделал вид, что им поверил. А чуть позже ему позвонил лично Лаврентий Павлович и поинтересовался:

— У вас там одна молодая особа, Сона Алекперовна Воронова обучается…

— Да, есть такая, и учится она довольно неплохо.

— Вот и хорошо, пусть и дальше учится… неплохо. Я вообще-то по поводу работы с кристаллами звоню и хочу вот что сказать: если в работе возникнут какие-то проблемы, то для ускорения их решения вы этой Соне о них расскажите, она все передаст кому надо. И отдельно замечу: вы ей просто на словах расскажите, она, о проблеме кому надо рассказывая, ни слова не напутает…

Тогда Иван Георгиевич лишь усмехнулся про себя, но чуть позже убедился в том, что девушка… молодая женщина действительно как-то с возникающими проблемами очень сильно справляться помогает. А наблюдал за ней он просто потому, что она обучалась в группе, которая (пока еще совершенно формально) была приписана именно к кафедре дифференциальных уравнений, которую товарищ Петровский и возглавлял — параллельно с работой ректора Университета возглавлял. Ну а когда он по очередной проблеме у физиков обсуждал новую тему исследований, то узнал, что девушка-то является женой «того самого Воронова». Правда, кем был «тот самый» он так и не выяснил, но расспрашивать об этом Лаврентия Павловича он все же не стал…

Сессия и у Алексея, и у Соны прошла относительно успешно. Конечно, знаниями они преподавателей не поразили, но проскочили без троек, хотя и тут не обошлось без «административного ресурса»: кафедры научного коммунизма и в университете, и в механическом после определенных намеков со стороны сотрудников МГБ не рискнули ставить им плохих оценок. Соне вообще «автомат» поставили, а Алексею экзамен все же пришлось сдавать — и выходя с отличной оценкой в зачетке из аудитории Алексей с усмешкой подумал, что бы ему в эту зачетку поставили, если бы он, допустим, начал обзывать нехорошими словами Маркса с Энгельсом. Но выделываться он, понятное дело, не стал — и очень довольный поехал домой. Вот только жену он там не застал…

В гостиной сидела Лена Ковалева, рядом с которой играла ее дочка:

— Лёш, тут с Соной случилась небольшая неприятность, но сразу говорю: с ней все в порядке. Она еще пару дней на всякий случай в больничке побудет… если хочешь, мы можем туда прямо сейчас поехать, только минут пятнадцать подождать придется, пока ко мне нянька не подойдет. Потому что за руль я тебя точно сейчас не пущу, а то знаю я вас, мужиков…

— Уж ты-то мужиков знаешь! Говори прямо: что случилось?

— Мужиков-то я точно знаю, все же два года в госпитале на фронте провела. А случилось… она решила поехать на рынок, что-то вкусненького к праздничному обеду купить, а там грузовик автобус подрезал, водитель оттормозил резко и Сону прижало сильно к поручню. В общем… травматический аборт, но ты вообще идиот: хоть хреновый, но врач же, понимать должен: девочке всего восемнадцать, а по всем параметрам едва на шестнадцать тянет, ей рожать вообще рано! Ты чем думал-то? Хотя знаю чем… там действительно ничего серьезного, и срок вроде бы около шести недель, ее на самом деле именно на всякий случай решили в госпи… в больнице оставить. Все, Наташа, солнышко мое, ты сейчас пойдешь с тетей Аней, я мама попозже придет. Молодец! Ну что, поехали?

По дороге в больницу Лена снова говорила Алексею, что ничего страшного не случилось, что Сона еще молодая и все у нее будет хорошо, но настроение у парня все равно стало мрачным. И особенно оно испортилось, когда уже в больнице врачи его к жене не пустили. Хорошо еще, что удалось с Соной через окошко пообщаться, правда, в основном жестами: все же зима, окна открывать никто не рискнул. А через некоторое время Лена к нему подошла и сказала, что уже завтра с десяти утра можно будет и передачку принести, и даже сообщила, что в передаче можно больным носить. Точнее, что категорически передавать нельзя — так что вернувшись домой (и договорившись с Леной, что она его завтра к больнице тоже подвезет) Алексей в небольшой комнате, которую он определил под «домашнюю мастерскую», занялся «рукоделием». А утром передал жене «армейскую радиостанцию» с парой мелких доработок: в купленный в ларьке возле дома пластиковый портсигар на двадцать пять папирос он поместил и саму рацию (которая вообще-то в одном корпусе микросхемы размещалась), и микрофон, и маленький динамик. А так как штатной «армейской» батарейки у него дома не было, он в другой такой портсигар запихнул обычную «квадратную» батарейку и коробочки просто примотал друг у другу изолентой. Получилось, конечно, «не изящно», но зато теперь можно было с Соной и через закрытое окно разговаривать.

Вот только разговор его не порадовал очень сильно: Сона сказала, что в больнице ее продержат минимум еще неделю. А Лена (вероятно, помахав где надо своим вовсе не врачебным удостоверением) устроила парню встречу с главным врачом больницы, и тот с грустью уточнил некоторые детали:

— Мы, конечно, делаем, что можем, и определенная вероятность благоприятного исхода…

— Доктор, мы оба врачи, — прервала его Лена, — так что давайте начистоту и без умолчаний.

— С высокой степенью вероятности у больной Соны Вороновой детей не будет. Но, сами понимаете, что-то утверждать безапелляционно… организм еще очень молодой, и есть определенная вероятность того, что он все же сможет восстановиться. А вы ей кто?

— Ясно, — Лена повернулась к Алексею: — Лёш, пойди погуляй, ты же педиатр, а не гинеколог, мы детали без тебя обсудим. Иди-иди, я-то знаю, о чем спрашивать, а ты все равно ни вопросов, ни ответов не поймешь. Я тебе все потом человеческим языком растолкую…

А по дороге домой она Алексею кое-что все же на самом деле растолковала:

— В общем, есть некоторые повреждения труб, некритические, но оплодотворение будет, по крайней мере пока, затруднено. Насколько сильно — предсказать никто не может, но даже если вообще ничего у вас получаться не будет, то все равно есть варианты. Если хочешь, даже я могу вам ребенка родить…

— Лен, ты опять…

— Не опять: я говорю о том, что могу выносить вашего ребенка. Ты же сам всю технику в институте отработал!

— Не я, я там только…

— В общем, не психуйте, без детей мы вас не оставим. А уж как — это не сейчас решать нужно будет, пусть девочка все же поправится сначала. И подрастет! Да, у меня к тебе еще один вопрос, уже профессиональный. Мне намекнули, что ты в случае необходимости какие-то специальные препараты изготовить можешь, так вот: если к тебе с такими идеями сунется кто угодно кроме меня лично и персонально, то… ты, говорят, довольно успешным партизаном был. Вот навыки партизанские и восстанавливай в таких случаях.

— А можно все-таки поинтересоваться, кто у тебя начальник?

— Можно, только вопрос этот не мне задавай. И учти: я сейчас скажу то, что сама не очень понимаю, но ты мне ни в коем случае ничего не объясняй. Так вот, вопрос ты задавай тому, кому рассказывал на ночь страшные истории в начале декабря. Вроде не перепутала слова… но надеюсь, ты в любом случае понял, о чем я сказала. Еще раз: мне ничего не поясняй! Все, приехали. Тебе помощь по дому нужна будет? У нас есть специальная служба… помощи на дому.

— Нет, спасибо. Я сам со всем справлюсь… а тебе за помощь спасибо отдельное. И завтра я к Соне уже сам поеду. А ты или домой и занимайся дочкой. Спокойной ночи!

А зайдя уже в подъезд, Алексей задумчиво пробормотал:

— А помощь, Лен, твоя нам точно понадобится. Но, надеюсь, лишь как участкового врача…

Глава 4

Домой Сона вернулась в последний день каникул, и вернулась в настроении очень мрачном. А со следующего дня снова погрузилась в учебу, вот только теперь она на автобусе в университет не ездила: ее до «Белорусской» уж на машине довозил, а дальше она уже на метро добиралась. Обратно домой она все же общественным транспортом ехала, но во-первых, на первом курсе было всего по три пары и возвращалась она задолго до часа пик, а во-вторых ехала она только на троллейбусе: почему-то «рогатый транспорт» ее не пугал, в отличие от автобусов.

И обратный путь у нее каждый день проходил одинаково: сойдя с троллейбуса, она заходила сначала в булочную возле остановки, затем в «Гастроном», расположенный через два дома — и после этого она прямиком шла домой. Каждый день, и к приходу Алексея его ждал вкусный ужин, причем почти каждый день — разный. Сона на самом деле очень хорошо умела «вкусно готовить». Однако кулинария у нее занимала времени очень мало, и в основном она дома просто сидела, глядя в окно на двор: «репетиторы» ведь тоже к ним после работы приезжали, к тому же не каждый день, а «домашние задания» по всем предметам они с Алексеем давно уже договорились делать вместе, поскольку так они дополнительно помогали друг другу разбираться с математикой и физикой: эти предметы и в Университете, и в Механическом давались по одной и той же программе, отличаясь разве что в мелочах…

Лена Ковалева точно так же после работы возвращалась домой, но она, забрав Наташу из яслей, еще с дочкой часок гуляла во дворе: как «молодая мать-одиночка», она работала по шесть часов в день и Наташку забирала из яслей сразу после тихого часа, а врачи рекомендовали всем маленьким детям до полдника обязательно погулять. Вот она и гуляла — и обратила внимание на постоянно смотрящую в окно Сону. Положено ей было на такие вещи внимание обращать, так что уже в середине февраля она, покормив дочку и перепоручив заботу о ней няньке, зашла к соседке:

— Сона, я тут гуляла, заметила, что ты постоянно у окна сидишь. Что с тобой не так?

— Все со мной так.

— А я тебя не как соседка спрашиваю, а как участковый врач.

Неожиданно Сона горько расплакалась:

— Лёшка меня скоро бросит, а я без него жить не могу!

— Ты глупостей-то не говори! Не бросит он тебя, он и сам без тебя жить не может!

— Как же!

— А вот так. Мы еще в общаге заметили: он, когда с тобой познакомился, будто переродился. До этого был какой-то… ну, как древний старик, которому уже на все плевать, а потом просто ожил, на человека стал похож.

Слезы у Соны высохли:

— А с чего бы он был как старик? Я такого вообще не замечала. Мы когда еще в поезде с Ахтубы вместе ехали… он обычным парнем был, заботливым даже. Хотя меня он тогда и не знал вовсе.

— А он всегда заботливым и был, и обо всех в общаге тоже заботился. Особенно о девушках: нам-то в общаге труднее жилось, а особенно если дети… ты знаешь, благодаря ему наверное половина девушек наших детей смогли родить, и даже моя Наталья Алексеевна благодаря ему на свет появилась…

— То есть он там со всеми бабами? И ты тоже с ним… — Глаза Соны вспыхнули неприкрытой ненавистью, но она все же старалась подобрать слова… цензурные.

— Нет, я же сказала «благодаря ему», а не «от него». Он сам-то на девушек вообще внимания не обращал, то есть… в общем, относился ко всем именно как старый дед. Но он — если кто вдруг оказывалась беременной, сразу окружал такую заботой. И деньгами помогал, и просто морально поддерживал. И… ты знаешь, он, наверное, лучше всех понимал, что большей части девушек после войны никогда найти мужа не получится, потому что мужчин на войне погибло очень много — а еще он понимал, что если у женщины ребенок будет, то она уже не останется одинокой и смысл в этой жизни появится. И он всех в этом убеждал, и даже организовал хитрую систему, обеспечивающую всех беременных всем необходимым. Он же на самом деле больше полусотни новых лекарств придумал, но выставлял авторами этих препаратов как раз беременных студенток.

— Зачем?

— А за изобретения большие деньги платили, и те, у кого ребенок должен был появиться, могли не беспокоиться о том, что его прокормить, обуть-одеть не выйдет, потому что денег платили очень много. И он договорился так, что денег будет хватать даже тем, кто в изобретателях препаратов числиться не будет, поэтому многие решили ребенка родить. И я тоже…

— А Наталья твоя все же Алексеевна, это как? — ненависть в глазах Сону погасла, но подозрительность еще осталась.

— А это… вообще случайно. Там у большинства наших мамашек молодых вообще об отце известно крайне мало: учетный номер, цвет глаз и волос, рост. А я, причем случайно, точно знаю, кто у нее отец… биологический, это так называется. Дед один был, все плакал, что один на всем свете остался, мол помрет — и не останется от него ничего на земле, а я предложила ему сдать… материал. И сама же позже и воспользовалась… неважно. Твой Алексей детей всех любит, ему вообще плевать на то, кто отец!

Сона снова зарыдала, еще более горько, чем вначале разговора:

— Да, детей любит, а у меня-то детей уже не будет! Немного времени пройдет — и он меня из-за этого все равно бросит, кому я нужна такая?

— Сона, ты уж извини, но ты просто дура малолетняя. Причем то, что малолетняя, особенно важно. Я же врач, и со специалистами в той больнице проконсультировалась. И даже Лёшке твоему сказала: у тебя детородная функция всего лишь немного испортилась, но даже при этом у вас есть множество вариантов детей завести. Самый простой… ты же биологически очень молодая, твой организм с повреждениями может и сам справиться за пару лет.

— А может и не справиться!

— Может, но тогда в дело вступит современная медицина. В первом ММИ гинекология — в том числе и благодаря твоему мужу — сейчас чуть ли не лучшая в мире, и девчонки — а я с ними специально поговорила — говорят, что они такие неприятности, как у тебя, уже хирургически исправить могут. А года через два, когда окончательно процедуру отработают, они таких, как ты, даже в больницу класть не будут, все сведут к простой амбулаторной процедуре.

— А ты можешь договориться, чтобы они мне операцию сделали?

— Могу, но пока не буду. Тебе, девушка, все же еще немного подрасти нужно. И это я не обзываюсь: дети войны очень часто в развитии физическом просто задерживаются. А вот года через два и ты расцветешь, и медицина подтянется.

— А Лёшку кто-то за эти два года и уведет. Соблазнит и уведет…

— Никто его у тебя не уведет, да и я за ним отдельно присмотрю.

— И сама же и соблазнишь!

— Сона, девочка славная. Во-первых, твой Лёшка все же меня на восемь лет младше. А во-вторых… я тебе честно скажу: в общаге каждая вторая просто мечтала о том, чтобы его соблазнить: парень видный, партизан, боевые ордена — но он всех проигнорировал. Никто ему не нужен был, а теперь никто не нужен, кроме тебя. А уж я его точно соблазнять не буду: у меня летом для Наташки сестричка появится или братик. Я решила с этим не затягивать: говорят, что… материал может и двадцать лет храниться, но я хоть и врач, но местами нам, врачам, не доверяю. Да и сама я не молодею, а так, когда все уже сделано, — Лена похлопала себя ладошкой по животу, — оно как-то спокойнее…

— На восемь лет, говоришь… а ты точно такая старая?

— Паспорт показать?

— Не надо, верю. Ну тогда присматривай. То есть как партизан? Он что, воевал? Но ему же в войну было…

— Шестнадцать, но в партизанах на возраст мало кто смотрел.

— А мне он не говорил…

— И ты его об этом не спрашивай: о войне всем очень тяжело вспоминать. А уж ему особенно… черт, ведь точно мне за язык мой когда-нибудь начальство в Магадан сошлет! Я же права не имела тебе говорить…

— Ну, раз ты Лёшку не соблазняла, то ничего мне и не говорила, — слабо улыбнулась Сона. — А мне-то ты не наврала, что болячку мою исправить можно?

— Если хочешь, можем с тобой как-нибудь заехать в Первый ММИ, там тебе уже специалисты все подробно объяснят.

— Нет, я все равно ничего не пойму: я-то не врач. Но спасибо тебе, что ты мне все рассказала! Про болячку, я имею в виду…

Вообще-то у Соны были причины думать, что Алексей может ее бросить: у парня после Нового года вообще сильно изменилось настроение (хотя поначалу, в пылу сессии это и не очень сильно в глаза бросалось), а после возвращения девушки из больницы он вообще замкнулся и даже время на совместные занятия по математике и физике резко сократил. И часто просто уходил в свою комнату-мастерскую, но Сона видела, что он там ничего не делает, а просто сидит, уставившись в одну точку и о чем-то думает. А так как иных поводов, кроме своего недомогания, она не выдела, то и пришла к весьма печальному для себя выводу. Но на самом деле Алексея волновало совсем не состояние жены. То есть здоровье Соны его тоже сильно волновало, но он очень внимательно побеседовал с врачами в больнице, затем (о чем его жена не знала, конечно) буквально поднял на уши гинекологов из первого ММИ и внутренне уже решил считать, что у Соны не особо опасное и очень временное недомогание. Однако по старой, еще со времен участия в боевых операциях в качестве «санитара», привычке он «пациенту» ничего не говорил: все же тогда у него и отношение к пациентам было совершенно иное, почти как к персонажам компьютерной игрушки. То есть если помрет, то попробуем еще раз «с точки сохранения», а поэтому лишний раз волновать пациента вообще смысла нет. А когда Сона, после разговора с Леной Ковалевой, резко воспрянула духом и даже попыталась «донести до мужа», что «все не так уж и плохо», у нее это не получилось и она снова начала впадать в тихую панику. Однако все же впасть не успела: двадцать второго февраля все резко изменилось. Очень резко и как-то неожиданно…

В субботу Алексей домой вернулся очень поздно (и хорошо еще, что Лена не поленилась и предупредила Сону о том, что Алексей сильно занят какой-то работой на опытном заводе медоборудования, куда его «срочно вызвали»). Поэтому утром двадцать второго девушка проснулась задолго до мужа и, как всегда по воскресеньям, занялась приготовлением вкусного завтрака. И буквально сразу после того, как она выключила плиту и пошла будить мужа, раздался звонок в дверь. Сона подумала, что это по какому-то делу Лена пришла и, как была в халате, эту самую дверь открыла. Но за дверью обнаружился высокий пухленький мужчина в сером пальто с каракулевым воротником, и мужчина этот, подслеповато прищуриваясь, спросил:

— А Алексей дома?

— Да… вы заходите, я его сейчас позову. Он вообще-то еще спит, вчера поздно пришел, но ему все равно уже пора…

В этот момент открылась дверь в спальню и Алексей (вероятно, разбуженный звонком) сам вышел в коридор. А гость улыбнулся и, даже не поздоровавшись, спросил у него:

— Есть где нам поговорить наедине пару минут?

— Да, конечно…

— А может, вы сначала позавтракаете? Я только что завтрак приготовила, — вклинилась в общение мужчин Сона, но гость неразборчиво пробормотал что-то вроде «потом» и вместе с Алексеем зашел в его «мастерскую». А затем, как раз через «пару минут», они вышли, причем Сона увидела на лице мужа широкую улыбку, а гость, на секунду приостановившись, заметил:

— Да, и пахнет вкусно у вас, и время для завтрака вроде подходящее, но — дела. Сона Алекперовна, огромное вам спасибо!

— Но вы же даже ничего не попробовали!

— Спасибо за то, что мужа вашего вы человеком сделали. Но вы уж извините, я пойду, у нас и по воскресеньям работы невпроворот…

А после того, как гость закрыл за собой дверь, Алексей буквально схватил жену в охапку, крепко обнял, даже приподняв ее, покрыл ее лицо поцелуями и, чуточку успокоившись и поставив Сону обратно на пол, с очень довольной физиономией сообщил:

— Теперь мы заживем по-настоящему счастливо! А что у нас сегодня на завтрак?

И печаль девушки мгновенно растаяла как утренний туман под лучами жаркого солнца…

Лаврентий Павлович решил лично заехать в гости к «партизану Херову», даже несмотря на то, что поспать ночью ему удалось всего часа два. Но он посчитал, что парень заслужил награду, и задерживать ее будет неправильно. Вот только он не учел, что «нормальные люди» иногда по воскресеньям спят чуть ли не до полудня — о чем он вспомнил, лишь увидев в проеме двери миниатюрную женщину в домашнем халате. Впрочем, и Алексей почти сразу же вышел в коридор, так что Лаврентий Павлович решил, что он все равно все сделал правильно. А когда они уединились в комнате, в которой, кроме большого письменного стола и пары табуреток ничего и не было, он сунул руку в карман, вытащил небольшую красную коробочку:

— Вот, держи, партизан Херов, это от меня, за раскрытие заговора против советской власти. Но учти: это только от меня лично, а чем решит тебя наградить товарищ Сталин… а он — точно решит.

Алексей как-то очень довольно улыбнулся:

— Значит, я не ошибся, это хорошо… Дело, конечно, не моё…

— Как это не твое? Без тебя, без индикатора этого мы бы хрен их поймали!

— Я имею в виду, что мне детали знать вроде и не положено, но все же интересно: кто именно?

— А, вот ты о чем. Там, похоже, много кто, но пока меньше десятка взяли. А главным там Игнатьев, — и тут Берия добавил к фамилии весьма выразительный и довольно сложный эпитет, а котором, правда, не было ни одного цензурного слова, — хотя, я думаю, не сам он до всего этого догадался. И ведь эти сволочи все так тщательно продумали, заранее на случай, если что-то не выйдет или информация разойдется, Лазаря аккуратно подставили! А ты даже это просчитать смог… Ладно, с твоим эликсиром искренности мы всех найдем и положенное им воздадим, а я побегу, теперь дел на меня, сам понимаешь, куда как больше навалилось. Кстати, можешь меня поздравить: на ночном заседании объединили МВД и МГБ…

— И вас назначили руководителем нового объединения, так?

— Возникает вопрос: а зачем вообще вся эта организация, если можно просто пойти к партизану Херову и у него спросить? Извини, это я от радости чушь несу, но я на самом деле очень рад. В том числе и тому, что ты теперь уже не мертвый.

— Это все Сона, она меня к жизни вернула.

— Послушай, Херов, а как ты смотришь на то, чтобы ей орден Ленина вручить? За оживление одного партизана? Заслужила же девчонка!

— Лично я — против. Надеюсь, она сама работой своей награды заработает, а вот так, ни за что — ни она не поймет, ни родня ее.

— Ты прав, а я — нет. Но, надеюсь, ты меня за всю чушь, что я сейчас наговорил, простишь. Ладно, пойду уже. Надеюсь, выходной я вам не испортил.

— Нет, конечно, наоборот превратили его в настоящий праздник. Так как насчет завтрака? Сона действительно очень вкусно все готовит.

Берия подошел к двери, молча ее открыл, вышел в коридор:

— Да, и пахнет вкусно у вас, и время для завтрака вроде подходящее, но — дела. Однако как-нибудь в другой раз, когда время появится — обязательно…

На вопрос Соны о причинах столь резкой смены настроения Алексей жене рассказал, что в субботу на заводе медаппаратуры Вася Кузовкин сделал, наконец, давно обещанный автомобиль. Такой, какой даже Соне подойдет, потому что управление в машине очень легкое и удобное. Правда тот, который сегодня уже по улицам поедет, забрать не получится, так как он весь датчиками утыкан для проведения испытаний, но вот уже следующий, который парни обещают сделать… ну да, не до восьмого марта, но до конца месяца уж точно, будет её и Соне больше не придется толкаться в троллейбусах и в метро. А заодно и уточнил у жены, какого цвета машину она хочет получить.

— Какого цвета? «Победа» у тебя бежевая, нам двух одинаковых машин, наверное, не нужно, черную я не хочу, черная машина слишком мрачно выглядит. А какие еще есть? Вишневую разве что?

— Ты можешь любой цвет выбрать, хоть розовую, хоть… да какую угодно!

— Что, вообще любой? Тогда я хочу сиреневую, такую же, как тот платье, которое ты мне подарил. Такую можно?

— Я же сказал: любую. Хорошо, будет у тебя сиреневая машинка.

— Лёш, а сколько такая машинка может стоить?

— Вот это тебя волновать не должно: нам машина бесплатно достанется. Просто потому, что я ее придумал.

— А я не о том. Мне в последнее время Лена Ковалева сильно помогала… насчет здоровья. Я и подумала, что если мы сможем накопить денег и ей машинку подарить… не сейчас, конечно, а когда мы институты закончим и работать начнем. А если мы еще на отлично учиться будем и повышенную стипендию получать, то может, и до окончания институтов сможем сколько-то денег скопить. Нам ведь на жизнь особо много и не надо?

Автомобиль Вася Кузовкин сделал в полном соответствии с «заветами Воронова» по тому же принципу, по которому и Джон ДеЛореан свою знаменитую машинку делал: в оригинальный кузов он просто напихал готовых узлов от уже существующих автомобилей. Кузов на заводе опытные рабочие изготовили вообще меньше чем за месяц, с узлами получилось чуточку сложнее, но тоже получилось подобрать практически готовые. Сложнее всего вышло с мотором: сорокасильный четырехцилиндровый оппозитник, чтобы он поместился под капот, пришлось переделывать четыре раза. Но в конце концов взяли вообще самый первый вариант, просто изготовив совершенно новую гидромеханическую коробку перемены передач, сконструированную преподавателями института: та, которую придумали в НАМИ, просто в автомобиль не помещалась. А новая как раз поместилась, поскольку ее и проектировали «под место» — и машина получила возможность «передвигаться без использования гужевой тяги».

Вот только пока использовать машину «в качестве автомобиля» было еще невозможно: в ней имелось одно (причем просто сколоченное из досок) сиденье водителя, а «штатные» сиденья еще предстояло спроектировать. У Васи возникли серьезные подозрения, что прочность кузова получается недостаточной, а уж о том, что пока к машине не было изготовлено ни одного стекла, и говорить не приходилось. Впрочем, по стеклам все же удалось договориться с Борским стеклозаводом, там даже пообещали в начале марта изготовить десяток полных комплектов автостекол типа «триплекс», но Вася и сам прекрасно знал, что обещания на машину поставить нельзя. А уж составленный Алексеем список «необходимых доработок» вообще вгонял его в тоску. То есть размером списка вгонял, однако сами по себе доработки выглядели интересно, хотя пока что большинство студентов их считали «мелочными придирками». То же изменение ручки управления автоматической коробки — но Вася в принципе был согласен с Алексеем в том, что «обновленная ручка» будет и удобнее, и несколько упростит управление машиной. А вот предложенные Алексеем специальные дуги, которые в случае аварии отправят мотор под салон… да, о безопасности пассажиров сейчас вообще мало кто в мире даже думал. Точнее, вообще никто, кроме Алексея, а он объяснил свои запросы очень просто:

— Вась, ты делаешь машину для моей жены, а она маленькая и отнюдь не эталон женщины-тяжелоатлетки. Поэтому мне нужна машина, с которой и женщина весом в сорок пять килограммов справится, и при росте в метр-пятьдесят семь ей будет удобно. Но и мне с моими метром-семьюдесятью пятью в машине не должно быть тесно, так что регулировка сидений — это наше всё тут.

— Лёш, я тебе так скажу: теоретически все, что ты хочешь, сделать можно. Но вот во что обойдется разработка этого всего… как бы нас те, кто работу финансируют, за растраты не посадили.

— Вот об этом можешь точно не волноваться.

— Это почему?

— Потому что. Ты хоть один финансовый документ тут подписывал?

— Я? Нет, этим заводоуправление занимается.

— Вот и работай спокойно дальше. Машина у тебя уже поехала? Стекла когда получишь?

— Обещали в начале марта привезти, а что?

— Как получишь, сразу их вставляй. Есть подозрение, что в марте машину нужно будет показать тем, кто завод под нее строит… и да, вы бы кузов все же покрасили в приличный цвет, а то охряная грунтовка смотрится как-то не очень.

А кроме работы над машиной у Васи появилось и много совершенно вроде бы не связанных с автомобилем забот. Почему-то Алексей подключил к проекту несколько студентов из Механического, которые тут же, на заводе, приступили к изготовлению хитрой машины, позволяющей управлять автомобилем по радио. То есть их машина «умела» немного поворачивать руль вправо-влево, нажимать и отпускать педали — и при этом она весила под центнер, хотя батареи на ней хватало минут на пять работы. А на прямой вопрос «зачем» парни ответили, что их задача — безопасно для человека столкнуть автомобиль на полной скорости с бетонной стеной, причем желательно, чтобы этот их «робот» при ударе все-таки сам не сломался.

А на вопрос «зачем разбивать автомобили о стену» и парни с усмешкой ответили:

— Человек — он дороже любого автомобиля, а пока мы просчитать прочность кузова при аварии не можем, нужно испытывать кузова в железе. Это Лёха постоянно нам повторяет.

А на уточняющий вопрос «А Лёха — он кто вообще?» ответ Васе показался вовсе непонятным:

— Он вообще-то первокурсник с ЭВУСА, а почему его назначили руководителем нашей группы студенческого КБ, мы не спрашивали. Вроде бы за какие-то военные заслуги, только это лишь слухи. Но он работу сечет туго, у него схалтурить не получается. Да, честно говоря, и не особо хочется: нам же это радиоуправление как курсовую поставили, а зачтут ее только по результатам испытаний. В конце месяца обещали для этого несколько «Москвичей» уже нам дать, а в мае мы робота и на ваш автомобиль поставить должны. У вас вроде к маю уже машин пять должно быть готово?

Пантелеймон Кондратьевич в Москву приехал на внеочередное заседание ЦК в середине марта и смог выкроить время на то, чтобы «посмотреть на будущий автомобиль». Машина, откровенно говоря, ему абсолютно не понравилась (по крайней мере внешне), так что по результатам «показухи» он поинтересовался у Алексея:

— Послушай, партизан, ты мне обещал «современный автомобиль», а показал какое-то убоище, черт-те что и сбоку бантик буквально. Разочаровал ты меня, честно тебе скажу, разочаровал…

— А вы, Пантелеймон Кондратьевич, просто не на ту красоту смотрите. К виду машины народ быстро привыкнет…

— Да «газон» колхозный — и тот покрасившее будет!

— Это — вопрос дискуссионный. А красота машины этой не в кузове заключается, а в маленьком ценнике, который у машины стоять будет. Для изготовления такого кузова… для производства полусотни тысяч машин в год на заводе будет достаточно двух прессов на двести пятьдесят тонн, да и то второй на случай поломки первого только нужен будет. И когда инженеры тутошние все, что предусматривалось, доделают…

— Студенты ведь, не инженеры…

— Инженеров в работе тоже немало участвует, но я о другом. Когда все будет доделано, то машина в производстве — заметьте, машина класса «Победы» — встанет тысяч в семь с половиной, вот где истинная красота!

— Сколько? А ты не врешь? Хотя ты вообще врать не можешь… забавно, а ведь и впрямь машинка-то у тебя получается… красивая. Значит так, в Чимкенте корпуса завода должны в июле уже закончить, оборудование… говоришь, прессы по двести пятьдесят тонн две штуки?

— Моторное производство должно быть такое же, как в Орске, думаю, вам труда не составит всю номенклатуру оттуда взять. Кузовное… Вася в конце мая список оборудования уже составит, а насчет колес… там с шинами будут определенные проблемы…

— А что с шинами?

— Нужных в СССР вроде пока вообще нигде не производят, вот что.

— Значит, еще и шинный завод… а по всему остальному?

— Хорошо бы еще и свое производство фар наладить, но оно вообще простое. А стекла — Бор на полста тысяч машин в год… пока на тридцать тысяч стекло уже дать сможет, а в процессе развития производства и туда, думаю, финансирования добавят. Да вы же и добавите: если, скажем, будете машину не по семь с половиной, а по двенадцать тысяч…

— Все таким же нэпманом и остался. Но ты и тут прав… ладно, с машинами вроде разобрались. У меня к тебе два вопроса осталось, первый: подарок-то наш свадебный тебе понравился?

— Мне — понравился, спасибо, но главное, что он очень понравился Соне.

— Верно говоришь, радость в семье всего важнее. И второй вопрос, куда как более важный: куда тебе в августе два вагона яблок присылать?

Глава 5

Настроение в семье резко поменялось, но вовсе не из-за того, что «автомобиль получился». Просто Алексей сильно радовался тому, что в стране уж точно никаких перемен к худшему не будет — а он искренне считал, что после смерти Иосифа Виссарионовича все перемены были только к худшему. А Сона радовалась тому, что ее неприятности все же временные — и на волне этой радости оба они учиться стали еще более… яростно, что ли. Но все же учеба — это хотя и довольно трудная работа, все время она уж точно не занимает, так что они и массу других занятий себе придумали. Часто ходили в кино (с машиной это было не особенно сложно даже если жить возле Петровско-Разумовской, где пока кинотеатров не завелось). Алексей еще порадовался, что Сона ни малейшего интереса к театру не проявляла: сам он выработал лютое отвращение к этому виду искусства еще в юности (то есть в «прошлой» юности), когда в институте в рамках культурного воспитания студентам театральные билеты навязывали. То есть не на уровне руководства, а на уровне студенческой группы, где «нельзя отворачиваться от коллектива», а навязываемое всегда почти вызывает отторжение. А еще он, придя в восторг от телеспектакля «Женитьба Фигаро», сумел достать билет на спектакль и в театр Сатиры — и разница в исполнении навсегда закрыла для него двери любых театров, хотя, возможно, и напрасно.

А еще у Алексея появилось время поработать над совсем уже новым проектом, ради которого он, собственно, и пошел учиться в Московский механический. И если раньше он думал, что хоть как-то сможет свою идею воплотить, то теперь, при очевидной поддержке Лаврентия Павловича и, скорее всего, и лично Иосифа Виссарионовича, он был абсолютно уверен, что у него «все получится», причем довольно быстро. Правда, пока еще слово «быстро» оставалось довольно расплывчатым, но любая работа начинается с того, что ее выполнять начинают. А Алексей уже ее довольно давно начал, хотя об этом, похоже, вообще никто еще не догадывался.

Когда он учился в институте, то есть когда он учился именно в МИФИ, еще были достаточно молодыми люди, помнящие о коротком периоде, когда Советский Союз смог обогнать американцев в технологии производства микросхем. И они были молоды достаточно, чтобы надеяться, что такие времена еще вернутся, а потому студентам в целях дополнительной стимуляции изучения наук они об этих временах довольно подробно рассказывали. И даже показывали (и Алексей прекрасно помнил статью в Electronix, где янки с грустью признавали, что технологически советские микросхемы «уже лучше американских», хотя в проектировании таких схем Советы пока и отстают). В восемьдесят первом статью эту они написали — а спустя жалких десять лет уже Дейкстра на весь мир заявил, что проталкивание перехода советской вычислительной промышленности на путь ЕС ЭВМ был «крупнейшей технологической диверсией Запада против СССР». Которая — это Алексей Павлович чуть позже самостоятельно проверил, из «профессионального любопытства» — привела и к деградации отечественной технологической школы, и к практическому уничтожению школы уже научной. А ведь были тогда еще живы «монстры» советской вычислительной техники, которые могли обойти американцев «навсегда» — но им это сделать просто не дали…

Да, проектировать в СССР микросхемы практически не умели — но это потому, что люди, проектировавшие вычислительные машины, просто никак не были связаны с теми, кто эти микросхемы делал. И Алексей с усмешкой вспомнил замечание автора статьи о том, что «русские тупо передрали американскую схему, повторив неиспользуемый блок элементов, не понимая, зачем он вообще нужен — а этот блок использовался лишь для проверки качества схемы до того, как кристалл распиливали на отдельные схемы. Именно поэтому выводов на ножки корпуса к нему не предусматривалось, а русские, по дурости своей, эти выводы сделали». А еще он вспомнил о совершенно бесполезном проекте — в восьмидесятых уже совершенно бесполезном — когда большая группа инженеров не прилагая усилий мысли «переводила» ТЭЗы той же БЭСМ-6 в микросхемы. Ну да, один «типовой элемент замены» — полностью собранную стандартную плату — в один кристалл, даже не задумываясь о том, как эти интегральные схемы собирать в единое устройство. То есть тогда Алексей уже знал, как это проделать — на уровне технологий конца девяностых, с помощью многослойных плат, а вот когда эти «интегралки» разрабатывали, это было проделать крайне сложно. Сложно, но все же возможно — а если что-то подобное воспроизвести в первой половине пятидесятых… И ведь Алексею было известно, что именно нужно воспроизводить!

По его просьбе один из сотрудников кафедры принес тогда в институт альбом со схемами «переведенных в интегралки» ТЭЗов, и Алексей за день (растянувшийся в переходе больше чем на месяц) «перенес» эти схемы на бумагу. А потом за месяц с лишним (растянутый уже почти на десять лет) с этими схемами разбирался. Не запоминал, а именно разбирался в том, как и для чего эти схемы были разработаны — исключительно из «профессионального интереса», ведь кто-то на кафедре сказал, что «глубокое понимание устройства вычислительной машины позволяет составлять на порядки более эффективные программы».

С устройством компа разобрался, и одновременно немного разобрался в том, чем отличаются технология ТТЛ от КМОП, и «тогда» обретенное знание помогло ему в написании более качественных программ (хотя и ненамного более), а вот уже в «жизни до собственного рождения» это помогло ему расписать для студентов и сотрудников МГУ задание на изготовление «интегральных ТЭЗов» небольшой серии микросхем. Простеньких, создаваемых по ТТЛ-технологии, с «топологией» аж в пятьсот микрон и по сути повторяющих ТЭЗы той же БЭСМ-6, правда, с некоторыми «доработками». И из этих микросхем теоретически уже было можно собрать центральный процессор ЭВМ — вот только сам по себе процессор вообще никому не нужен. Потому что к нему требуются какие-то устройства ввода и вывода информации, устройства хранения этой информации (хотя оперативную память университетские спецы тоже сделали), не говоря уже о схемах, обеспечивающих все это счастье элементарным питанием.

И все это нужно было еще разработать, а одному человеку это проделать просто не под силу. Да и некоторых знаний у Алексея пока не было, и в институте эти знания было не у кого получить… а тут еще Пантелеймон Кондратьевич с яблоками пошутить решил. Вообще-то у товарища Пономаренко чувство юмора было простым и очень советским, так что он мог пару вагонов яблок прислать. Хотя Алексей все же думал, что насчет двухсот-трехсот тысяч «новых казахов» (а Пантелеймон Кондратьевич ведь по одному яблоку за каждого ему прислать обещал) товарищ слегка ошибся, но все же оставалась определенная вероятность, что ошибся он не очень — и мысли об этом парня тоже отвлекали от «домашней работы».

Впрочем, Алексей искренне считал, что особо сильно можно пока и не спешить, а некоторые «схемотехнические» вопросы он принялся решать с помощью того же завода медоборудования. Все же в разрабатываемых им фармацевтических установках всякой автоматики было очень много, и на заводе «сам собой образовался» неплохой цех по изготовлению электронных приборов, так что парень, расписав требования к системе питания будущей машины, передал разработку всего этого специалистам завода. И там же поставил задачу по отработке технологии изготовления многослойных печатных плат — и на этом свою работу над ЭВМ приостановил.

Но приостановил он ее не только потому, что «очень многого еще не было сделано», а потому что всерьез увлекся учебой. И сам учился, и жене постоянно помогал. Сона все же к весне пятьдесят третьего справилась с освоением математической науки в рамках школьной программы и теперь у нее математика шла довольно неплохо, но вот с физикой у нее все еще оставались серьезные проблемы, и теперь почти каждый вечер Алексей сидел с женой, разбирая «очередные задачи университетской власти». И ему самому было очень интересно этим заниматься, особенно интересно потому, что хотя и в ММИ, и в университете курс физики читался по одному и тому же учебнику, материал давался очень по-разному. И совершенно иначе, чем он сам когда-то в МИФИ эту физику изучал.

Сам-то он именно физику — для того, чтобы разобраться в записках Елены — выучил достаточно, чтобы сейчас минимум докторскую работу без особых затруднений написать, но вот нынешний учебный курс и у него вызывал определенный дискомфорт. Поэтому Соне он материал рассказывал вообще трижды: так, как это давалось в университете, затем так, как этот же материал излагался в ММИ, а в третий раз он все это «заворачивал» в те термины, которые он даже после окончания МИФИ для себя сформулировал — то есть физику сводил к уже понятной математике. И оказалось, что последний вариант для Соны выглядит наиболее простым (вероятно, просто потому, что Алексей его мог понятнее всего изложить), так что уже к маю «программа домашнего обучения» поменялась: сначала девушка «осваивала» тему в изложении мужа, а затем то, с чем уже досконально разобралась, «перекладывала на университетский язык»…

И теперь Сона уже в университет ехала особо не волнуясь по поводу предстоящих лекций и семинаров: она уже научилась самостоятельно некоторые вещи «перекладывать на язык математики», а к семинарам любые вопросы она очень хорошо прорабатывала дома и преподаватели это тоже заметили. То есть они пока еще заметили далеко не все, однако у того же Ивана Григорьевича, который внимательно следил за успехами студентки Вороновой, постепенно складывалось мнение, что эта юная женщина «на многое способна». И чтобы в этом окончательно убедиться, он даже лично пришел принимать в этой группе зачет. Убедился, хотя так и не понял: учила ли студентка Воронова материал или непосредственно на экзамене самостоятельно вывела доказательство теоремы…

Зачеты у Вороновых все же проходили в разные дни, и Сона так и не узнала, что ее мужа однажды вызвали в Кремль, где Иосиф Виссарионович вручил Алексею высокую награду, сопроводив вручение наград следующими словами:

— Алексей Павлович, вы очень помогли нашей стране… и мне в раскрытии серьезного заговора против советской власти, но награждение ваше мы провели по тематике Первого главного управления, то есть без раскрытия сути ваших заслуг. И я надеюсь…

— Я понял, спасибо.

— Это вам спасибо… и от меня лично. А если вам что-то будет нужно…

— Лично мне — ничего, а вот оказать помощь Пантелеймону Кондратьевичу…

— Мы сейчас уже рассматриваем этот вопрос, правда, в несколько ином ключе, чем хотите предложить вы. ГАЗу уже дано поручение в приоритетном порядке изготовить необходимые пресс-формы, в Чимкент большая часть оборудования уже отгружена, так что за судьбу вашего чудного автомобиля можете не волноваться.

— Не такой он уж и чудной, он просто более безопасный.

— Мне уже говорили, что вы его для своей супруги придумали, и это правильно. Кстати, ваша идея разбивать автомобили о бетонную стену оказалась весьма полезной, и кресла, которые вы предложили… Минавтопром поставил вопрос о вашем награждении орденом «Знак почета» за работы по безопасности автотранспорта, а по результатам испытаний перед МЗМА уже поставлена задача по серьезной доработке их новой модели и скорейшей постановке ее на производство. А нынешний «Москвич» будет снят с конвейера вероятно уже к осени, так что если вашей супруге срочно будет нужен автомобиль с простым управлением…

— Это вообще не срочно.

— Я почему-то так и думал… поэтому, вы уж извините, я этот вопрос уже с ней решу, — Сталин широко улыбнулся. — Еще раз спасибо. А за помощью, если она потребуется, вы знаете, к кому обращаться…

Последнее Алексей знал очень хорошо, он просто не знал, что Лена не «пробалтывается», а «качественно сливает» ему информацию, согласованную и с товарищем Берией, и товарищем Абакумовым. И с Соной она тоже не просто так языком треплет. Правда, в последнее время использовать ее в качестве «связного» стало несколько затруднительно, так как капитан Ковалева уже ушла в «гарантированный государством отпуск», но так как Сона с «участковым врачом» довольно сильно подружилась, пока это особой проблемы не представляло. Да и не возникали пока у парня проблемы, которые невозможно решить без «помощи сверху». Тем более, что «по мелочи» такую помощь им оказывали и без специальных просьб.

Просто так уж карты легли и звезды расположились, что Алекперу Ильясовичу предоставили очередной отпуск непосредственно после того, как ему вернули права. И матери Соны отпуск в это же время дали: бывает и так, что графики отпусков совпадают у членов семьи… случайно. А Алексею по линии Минздрава предоставили путевки в крымский санаторий, так что в конце июня все семейство поехали, как Сона и хотела, на двух машинах в Крым. Где они с огромным удовольствием и отдохнули, а о том, что все еще строящийся санаторий принадлежал Спецкомитету по реактивной технике, никто — кроме самого Алексея — и не догадывался: в санатории «штатных отдыхающих» еще не было, да и самого санатория как такового не было, только несколько небольших летних деревянных домиков там поставить успели и столовую. Тоже небольшую и временную, по сути дела — кухню под навесом и несколько столиков, но готовили там очень вкусно и сытно. А чего не было в столовой, можно было купить на крошечном рынке, расположившемся на полпути к ближайшей деревушке в тени нескольких огромных шелковиц — и Сона восхитилась предприимчивостью местных селян.

Когда они в первый раз подошли к этому рынку, где четверо теток продавали ягоды и фрукты, она увидела у одной продавщицы выложенные на небольшие блюдца ягоды шелковицы, которая в прошлом году ей очень понравилась — но на вопрос «почем шелковица» тетка ответила «рубль». Цена Соне показалось слишком уж неадекватной, и она решила хотя бы брату ягодок взять на пробу. Однако когда она сказала «мне тогда желтой», тетка вручила крутящемуся неподалеку мальчишке небольшой алюминиевый бидончик и распорядилась:

— Быстро набери желтых барышне, и смотри у меня, получше выбирай!

Мальчишка приставил к дереву лестницу, шустро на нее взобрался и принялся очень быстро рвать ягоды. А когда эта тетка высыпала полный бидончик в свернутый из газеты пакет, Сона спросила, указывая на дерево:

— А это ваша шелковица?

— Нет, — ответил мальчишка, — дерево вообще ничье. Если хочешь, то можешь сама сколько угодно рвать. Но лестница моя, и я тебе ее не дам!

Чуть позже выяснилось, что за этот рубль мальчонка был готов не только литровый бидончик ягод нарвать, но и целое ведерко литров на шесть, правда столько сожрать шелковицы было несколько опасно для пищеварительного тракта. Но в результате (поскольку других покупателей там почти и не было, а строители, для которых рыночек и работал, в основном брали там помидоры с огурцами и яблоки) Сона с братом объели вдвоем почти полностью два дерева, а на обратную дорогу еще пару ведерок взяли. Из-за чего эта дорога несколько подзатянулась, так как приходилось чуть ли не каждый час останавливаться, но никто от этого не расстраивался. Ведь для родителей Соны такой отпуск вообще был на грани чуда и какие-то мелкие неудобства праздник омрачить никак не могли.

А уже в Москве Соне пришлось с родителями слегка поругаться: те внезапно возжелали дочери «компенсировать расходы на поездку». И дело чуть до драки не дошло: все же горячая южная кровь Алекпера Ильясовича едва не закипела после слов дочери о том, что «она теперь сама всю семью прокормить в состоянии». И они успокоились лишь после слов о том, что если они ей все же деньги всучат, то тогда она в отместку им квартиру кооперативную купит — и пусть они только попробуют отказаться. Мать ее сразу замолчала, а отец с нескрываемым ехидством поинтересовался «на какие шиши» — и узнал, что Алексею «за изобретение куроощипывающей машины» «изобретательские» платят уже с каждой птицефермы страны.

Ну да, за нее Алексею авторские отчисления шли, правда не такие уж и большие, как думала Сона. Но его жена уже осознала, что «денег хватит на что угодно». Например, на новую мебель для нового деревенского домика, который как раз к началу лета товарищ Мельников и достроил. Правда, сам Алексей уже понял, что этот дом в деревне ему в принципе и не нужен, и даже начал задумываться о том, чтобы его продать, но аргументы Соны его от этой мысли отвратили. Потому что когда он ей домик впервые показал, девушка радостно сообщила:

— Да, мы тут, конечно, жить скорее всего не станем пока. А вот когда у нас внуки появятся, мы с ними как раз в деревне летом и поживем! Еще и козу заведем или даже корову, чтобы свежее молочко…

— А ты что, умеешь козу доить или корову?

— Нет, конечно, я их вообще боюсь. Но я видела: в деревнях коров и коз как раз бабки доят, наверное с возрастом такое умение само приходит. Ну или специально научусь, внукам-то как без свежего молочка?

Против такого аргумента Алексей устоять не смог, и вместе с Соной занялся рисованием мебели для этого дома. Потому что жена ему сказала: раз Витебские мебельщики у него просили все заказы на мебель им присылать, то не выполнить их просьбу будет просто невежливо…

Двадцать девятого августа Алексей узнал, что отныне ему придется учиться уже не в ММИ, а в МИФИ: институт переименовали и, насколько он помнил историю своей очередной альма-матер, месяца на два раньше, чем «в прошлой истории». Однако такое переименование было совершенно формальным, даже студбилеты никому менять не стали. То есть, как увидел Алексей, в расписании появился новый предмет, пока что отмеченный как «факультатив» — но и его собирались читать лишь с середины октября.

Так что в институте, по большому счету, ничего и не поменялось. А вот за пределами института кое-что за лето поменяться успело. Во-первых, Сону в августе Алексей научил управляться с новой машиной: на заводе их изготовили почти десяток «для испытаний на прочность», но ребята Кузовкина к вопросу доработки машины подошли основательно и серьезно, так что после шестой разбитой машины появилась уверенность, что больше кузов дорабатывать не требуется. А оставшиеся три машины готовились разбить чуть позже, но пока намеченные Алексеем подушки безопасности еще лишь делались и он воспользовался «заделом» для обучения жены. И получилось это неплохо, девушка очень быстро машину освоила и даже поплакала слегка мужу на предмет того, что с начала учебного года ей снова придется вернуться на общественный транспорт — но и это, скорее, в шутку.

Еще на заводе — уже в электронном цеху — Алексею изготовили и блоки питания, и даже запрошенные им девятислойные печатные платы, так что у него появилась возможность (как раз с началом учебного года) позаниматься и распайкой вот уже год валявшихся у него в столе микросхем.

Теперь времени на домашние дела у Алексея стало гораздо больше: Сона часто вечерами убегала к Лене (где, по его мнению, просто играла с младенцем, набираясь опыта на будущее), руководство страны его дергать перестало, очевидно, решив, что он и сам сообразит, когда его помощь в чем-то понадобится. И даже посланцы товарища Пономаренко, первое время донимавшие его вопросами по автомобилю, уже сообразили, что в автомобиле парень понимает, как им управлять — а с вопросами «как его делать» нужно обращаться к Василию Кузовкину.

И так продолжалось примерно до середины октября, а семнадцатого в расписание внесли одно небольшое изменение: ранее объявленный «факультатив» был переведен уже в обязательный курс, но Алексея заинтересовало в нем другое: этот курс должен был прочитать «приходящий лектор». А звали этого лектора Башир Искандарович…

Первая лекция по курсу Алексею понравилась, причем даже не содержанием (сам-то он точно мог рассказать гораздо больше на лекции по устройству и программированию электронных вычислительных машин), а тем энтузиазмом, с которым им все рассказывалось. К тому же ему было очень интересно с лектором некоторые вопросы обсудить, все же когда он «в первый раз» учился в МИФИ, товарищ Рамеев уже считался легендой. Однако поговорить с ним ему сразу не удалось: Башир Искандарович после лекции сразу же убежал — что, в принципе, было понятно: у военных по поводу ЭВМ уже возникли очень серьезные вопросы к конструктору одной из первых машин, и товарищу наверняка просто на все времени не хватало.

Поэтому ко второй лекции Алексей «специально подготовился». Сначала, за день до лекции, он зашел в первый отдел института и попросил «помочь в приглашении товарища Рамеева» к нему в гости. А когда сотрудник отдела с некоторым удивлением поинтересовался, зачем бы первому отделу помогать студенту в таком сугубо личном деле, он ответил для безопасника очень неожиданно:

— Позвоните Виктору Семеновичу или Лаврентию Павловичу, они вам на этот вопрос ответят.

— Кому? А… вы, наверное, и есть товарищ Воронов. Можно на ваш студенческий взглянуть? Приятно познакомиться, я постараюсь вам в этом деле помочь.

И помог: после второй лекции слегка ошарашенный ученый, сопровождаемый двумя другими «специалистами», сел в «Победу» Алексея и до самого дома молча смотрел в окно. А когда они зашли в квартиру и уселись в гостиной, он, не понимая, что, собственно происходит, наконец спросил:

— Мне сказали, что вам нужна моя срочная консультация, но… я не совсем понимаю, по какому вопросу. Я, видите ли, занимаюсь… впрочем, я вас видел на лекции.

— Да, я знаю, чем вы занимаетесь. Видите ли, я сам спроектировал небольшую вычислительную машину и даже ее изготовил, но у меня есть несколько неясных вопросов…

— Вычислительную машину? Было бы интересно на нее взглянуть… но почему вы привезли меня, как я понимаю, к себе домой? Было бы лучше сразу поехать в вашу… лабораторию?

— Я ее здесь, дома, и сделал. Пойдемте, я вам ее покажу и там уже задам свои вопросы.

Башир Искандарович сразу как-то загорелся, и в «кабинет» Алексея вошел уже совершенно другой человек. Который с некоторым удивлением посмотрел на действительно небольшой белый металлический ящик, напомнивший самому Алексею когда-то купленный им винный холодильник.

— Вот, это у меня такая машина.

— Действительно… небольшая. А на каких элементах вы ее изготовили? И… извините за возможно бестактный вопрос, а параметры машины у вас какие получись?

— Я как раз по этому поводу вас и пригласил, потому что мне кажется, что как раз вы использовали совершенно устаревшую элементную базу. Машина у меня полупроводниковая…

— Но и у нас вычислительные машины построены на полупроводниках, так что насчет устаревшей… базы…

— А если считать каждый прибор отдельно, то в ней порядка девяноста тысяч транзисторов и около двухсот сорока тысяч диодов.

— Сколько? То есть вы предполагаете, что если эту вашу машину масштабировать, то…

— Нет, в ней уже столько элементов, но элементы эти собраны в так называемые интегральные схемы, где на одном кристалле размещено несколько сотен отдельных приборов. У машины рабочая частота задающего генератора составляет сто десять примерно мегагерц… я хотел ровно сто поставить, но кварца нужного не нашел. То есть скорость выполнения арифметических операций составляет около двенадцати миллионов в секунду.

— Двенадцать миллионов коротких операций⁈

— Любых. Здесь используется схема умножения за один такт и схема деления за четыре такта, но цикл оперативной памяти не позволяет данные обрабатывать быстрее. Машинное слово тут составляет шестьдесят четыре разряда, адресация тридцатидвухбитная… правда пока с ней размер оперативной памяти только тридцать две тысячи слов. Но проблема, которую я сам решить не могу, заключается в том, что все вычисления машина проводит… внутри, я не смог придумать пока никаких устройств ввода и вывода информации. А вы, насколько я в курсе, по этой части не одну собаку съели…

— Ну… да. Хотя, должен сказать, вы назвали какие-то абсолютно нереальные цифры…

— Тем не менее цифры эти верные.

— Так почему же вы не обратились…

— Потому что я не хочу обращаться к Акселю Ивановичу через Лаврентия Павловича, а вы с ним ежедневно по работе встречаетесь. Я если вы с ним договоритесь… я вам и машину отдам, и всю имеющуюся у меня документацию по ней.

— А где вы брали эти… интегральные схемы?

— Их сейчас делают в МГУ, правда делают их пока крайне немного. Так что Аксель Иванович может заняться этим направлением и даже организовать массовое производство таких схем.

— Я думаю, что и Исаак Семенович…

— Нет, тут вопрос тесно связан с государственной безопасностью, а у товарища Брука еще нет нужных допусков. Так что только Аксель Иванович.

— Но я не уверен, что у меня есть такие… нужные вам… допуски.

— По счастью, по поводу ваших допусков я и сам могу принимать решения, так что это вас беспокоить не должно. А теперь давайте я вам продемонстрирую машину в работе: в нее уже заложена программа вычисления факториала, вы просто назовите любое число… желательно не единицу, конечно.

Спустя полтора часа Башир Искандарович, глубоко задумавшись, поинтересовался:

— Вы действительно проделали гигантский скачок в этой области. А можно мне спросить: где вы работаете? И… а где тут у вас поблизости можно такси поймать?

— Я пока только учусь, как раз в МИФИ, студент второго курса. А такси вы тут не поймаете, да оно и не надо, я вас отвезу куда скажете. И, надеюсь, мы договорились: в следующий раз вы приезжаете с Акселем Ивановичем и машину забираете. А пока вот, возьмите, почитайте, тут как раз будет над чем вам уже сейчас подумать: подробное описание всех разъемов, через которые можно подключать внешние устройства. Очень хочется надеяться, что мне больше не придется команды с пульта поразрядно в нее запихивать, а то это так утомительно…

Глава 6

Алексей за прошедшие с перехода в эту реальность время так и не смог привыкнуть к некоторым особенностям современной жизни. То есть эти «особенности» он даже понимал, но к себе он их как-то не относил. Например, его даже умиляло (иногда), как Сона заботится об испорченной одежде, но все же, не имея ни малейших финансовых проблем, он считал, что проще порванное выкинуть и купить новое — а вот Сона так не считала. Совсем не считала, и парня даже иногда раздражало, что Сона штопает истершиеся чулки и носки: ведь стоили они сущие копейки!

И в какой-то момент он даже сорвался на жену, когда она ему показала купленный на рынке деревянный набор из грибка, прикрепленного рядом с ним на круглой подставке «пенька» с тряпочный «мхом» для втыкания в него иголок и несколькими шпеньками, на которые можно было надевать катушки с нитками. То есть его не покупка рассердила, он буквально взорвался от неприкрытой радости жены:

— Смотри, какая прелесть, и всего-то за семь рублей! Теперь чулки штопать будет куда как удобнее!

— Сона, выкини этот грибок в помойку! Тебе вообще не нужно ничего штопать, у нас все же денег достаточно, чтобы ходить в целой одежде! В целых чулках, в целых носках! Вообще во всем целом, а ты просто время зря теряешь, пытаясь починить то, что уже никому не нужно! Твои чулки сколько стоят? Два с полтиной, пять рублей? Носки вообще по рубль-семьдесят пара, а время, которое ты на штопку тратишь, куда как дороже! Немедленно прекрати заниматься этой ерундой, или я…

— Это не ерунда, — очень сердитым голосом ответила девушка, — я не могу допустить, чтобы мой муж ходил как оборванец!

— Вот именно! Ладно, подожди полчаса, мы это еще раз обсудим…

Алексей быстро оделся, выбежал на улицу, забежал (именно забежал, а не зашел) в небольшой галантерейный магазин, расположенный через три дома, а затем так же бегом вернулся домой:

— Вот, смотри, внимательно смотри: это тебе чулки, двенадцать пар, так что все свои порванные прямо сейчас и выкини. И это — носки мне, двадцать четыре пары… просто в магазине больше сегодня не было, но я на той неделе еще куплю. И у нас всегда теперь будет лежать пар по десять новых, в запас, а старые, порванные, мы будем выкидывать сразу же, как в них образуются дырки! Ты поняла?

— Лёш, может быть там, в Витебске, или где ты раньше жил, носки с чулками на деревьях росли или на грядках, а здесь… ты же сам сказал, что в магазине больше ни чулок, ни носков не осталось. То есть если кому-то они вдруг срочно потребуются, они купить их уже не смогут. А тут дырочки-то маленькие, их заштопать много времени не потребуется… и грибок я не выкину, и чулки с носками! За них мы ведь тоже деньги платили, а на то, что ты сейчас потратил, я могла бы что-то вкусненькое на рынке купить или мы могли бы в кино сходить.

— Сона, ты и так можешь на рынке что угодно покупать, и в кино мы можем ходить по десять раз в день, и при этом мы даже не заметим, что у нас денег меньше стало…

— Заметим, я замечу. Утром в коробочке лежало триста сорок рублей, а сейчас, смотри… так, а на какие деньги ты все это сейчас покупал?

Алексею стало смешно, и от вида явно удивленной жены, и от собственной глупости, заставившей его взорваться от такого пустяка:

— Я же тебе сказал: мы даже не заметим. И ты не заметила, потому что денег-то хотя и стало как бы меньше, но после того, как я сдачу в коробочку положил, их стало больше. Их там всегда будет лежать столько, чтобы тебе денег хватило на все, что ты захочешь!

— Я не хочу, чтобы у тебя было тридцать пар носков! Потому что одно дело пять пар штопать, и совсем другое тридцать пар! У меня же просто времени на учебу не останется!

Да, подумал Алексей, переубедить советского человека, точнее, убрать привычку советского человека к бережливости — дело очень непростое. Но, возможно, и ненужное, сам-то он даже в старости с каким-то удовольствием занимался мелким ремонтом по дому. А когда младший сын при нем пошел выкидывать ненужную ему настольную лампу со сломавшейся подставкой, он эту лампу у него отобрал, как смог починил — и теперь она изображала из себя люстру в беседке на даче. То есть будет изображать… то есть в другой реальности все же уже изображает.

Но некоторые вещи чинить все же не стоит, и он подумал, что постарается Сону в этом убедить. Без ора убедить, а спокойными словами, подкрепляемыми трезвым расчетом. Все же жена-то у него — будущий математик, должна же в цифрах разбираться. А то, что она на выходку мужа все же обиделась, было заметно, поэтому он решил сделать супруге подарок. Такой, радость от которого всю обиду смоет — так что на следующий день он заехал в общагу мединститута, поговорил с немногими еще оставшимися там молодыми женщинами (однокурсницами, задержавшимися в меде из-за декретных отпусков), и, дождавшись среды, отправился с ней в ГУМ. Потому что во вторник он туда заехал один — чтобы убедиться, что молодые врачихи-мамашки ничего не напутали.

Вообще-то он сначала решил Соне подарить песцовую шубу, но женщина ему популярно объяснили, насколько удобно будет Соне с этой шубой в университете — и с точки зрения сдавания этой шубы в гардероб, и просто при общении с подругами-студентками, так что он жене подарил «почти что шубу»: пальто с меховой оторочкой. Вот только это пальто на самом деле представляло собой именно «классическую шубу» мехом внутрь. Мех, правда, был из суслика, и такие шубы не считались особо ценными (как и беличьи), но все же поначалу (врачихи сказали, что лет на пять, если сильно не повезет, то на три года) она обещала быть довольно теплой и не линять как заячья, а весила она легче не только овчины, но даже шубы из белки. Вообще-то у Алексея, когда женщины ему это все объяснили, возникла идея жене такую шубу вообще соболиную подарить, но оказалось что соболиных шуб в магазинах вообще не бывает потому что практически всех соболей СССР продает за границу.

Уже дома Алексей узнал, что у жены это была первая шуба в жизни, и ему потом пришлось долго ее уговаривать все же в университет в ней ездить. Не потому, что холодно: в машине в принципе можно было хоть в курточке демисезонной ездить, а потому что «она теперь важная замужняя дама и должна выглядеть так, чтобы все мужу завидовали». А в университет Сона именно на машине и ездила, и обратно тоже на машине: после того, как мехмат переехал на Ленинские горы в новое здание, добираться туда общественным транспортом стало просто опасно. Не потому что «криминал», а потому что маленькую молодую женщину могли просто в транспорте задавить: автобусы в сторону университета от «Октябрьской» ходили недостаточно часто, и в них даже залезть было крайне сложно. Поговаривали, правда, что в планах рассматривается строительство метро до университета, но всем было совершенно понятно, что нынешнее поколение студентов никакого метро не дождется.

Так что и Сона, и Алексей с нетерпением ждали пуска автозавода в Чимкенте, но этот пуск все откладывался и откладывался. И дооткладывался аж до седьмого ноября, а седьмого завод тоже не запустили, зато всем стало совершенно понятно, что его уже скоро запустят. И не только Чимкентский «автосборочный», а вообще все заводы, причастные к производству нового автомобиля.

На самом деле этот завод был лишь одним из поводов случившихся в стране изменений, просто повод оказался наиболее наглядным и всем понятным. А причины были спрятаны гораздо глубже, и населению о них никто, естественно, рассказывать не собирался. Ну а с заводом все понятно: республика своими силами завод (а еще многочисленные заводики, выпускающие различные комплектующие) вытянуть оказалась не в состоянии, и поэтому Первый секретарь ЦК республики обратился уже в правительство СССР со всем понятной просьбой — и просьбу правительство поддержало. Простую просьбу: перевести Казахскую Союзную республику обратно в автономную республику РСФСР.

И просьба была совершенно естественной: в республике население слегка превысило семь с половиной миллионов, но собственно казахов в ней было меньше двух с половиной миллионов, а четыре миллиона населения составляли как раз русские люди. Так что в том, что такой «обратный перевод» союзной республики в автономную смысл имеет, вот только чтобы это проделать, нужно было вообще Конституцию СССР поменять — а раз уж Конституция менялась, то имело смысл, ну чтобы два раза не вставать…

Повод же для грядущего изменения Конституции (и состава СССР) был прост: в процессе расследования несостоявшегося госпереворота было обнаружено, что больше половины участников заговора как раз составляли «товарищи из республик», и, хотя самих-то «товарищей» зачистили, требовалось ликвидировать и материальную базу чего-либо подобного. Причем, как предлагал Лаврентий Павлович, «физически ликвидировать». Он, ранее усиленно продвигавший идеи «коренизации», когда увидел, к чему эта «коренизация» приводит, как-то быстро свои идеи поменял. Сразу после того поменял, как его специалисты принесли ему составленный заговорщиками «список на первоочередную ликвидацию». Конечно, сейчас еще одна проблема перед руководством страны возникла: кадровая, то есть некого было руководителями в республики ставить — но ведь эту проблему можно тоже решить очень простым способом, причем способом совершенно очевидным…

Когда совещание закончилось и Аксель Иванович ушел, Иосиф Виссарионович повернулся к Лаврентию Павловичу:

— Ну, что скажешь?

— Скажу, что этот партизан Херов меня уже утомил. Нет, я полностью согласен с товарищем Бергом в том, что звезду Героя труда он заслужил, но… он же эти кристаллы у себя в столе просто так полтора года держал! То есть он еще полтора года назад знал, для чего их в МГУ делали, и мог гораздо раньше…

— Я думаю, что не мог. То есть просто уверен, что раньше он эту свою машину не мог сделать: товарищ Абакумов сообщил, что какие-то хитрые платы на заводе медоборудования только в конце лета сделали, а раньше просто придумать не могли как их вообще изготовить можно.

— Но ведь сделали же! И если бы он раньше…

— Сделали после того, как американцы у себя опубликовали статью о том, как их теоретически можно сделать. Правда, теперь нам придется серьезно увеличить добычу палладия…

— Ну да, для изготовления миллиона таких плат нам целый грамм, наверное, этого палладия потребуется, или даже два грамма.

— Да хоть две тонны: Аксель Иванович совершенно прав, эта его машинка по значимости вряд ли уступит атомной бомбе. А то, что он про нее ничего никому не говорил, это действительно нехорошо, но… значит, мы просто не то что не смогли бы ее раньше сделать, а, скорее всего, просто не поняли бы, зачем она нужна. Он почему-то всё, что делает, делает именно тогда, когда мы понимаем, что это нам действительно нужно. Да, а ты понял, что товарищ Берг говорил насчет еще одной такой машинки? Я что-то не совсем понял…

— Да все там понятно. Этот инженер, Рамеев, очень боится машину спалить, когда он туда подключит устройство для ввода данных с бумажной ленты: Вороновская-то машина на пяти вольтах работает, а устройство, изготовленное для БЭСМ, дает восемьдесят вольт, и если где-то будет пробой изоляции… А в университете сказали, что новый комплект этих кристаллов они еще год делать будут, но Рамеев предложил изготовить маленькую машинку для опытов, раз в десять поменьше.

— И что ему мешает?

— А он пока еще не разобрался, как это сделать, хотя и понял, что вроде это нетрудно — если вообще знать, как машина сделана. Но знает-то это только сам Воронов, а он их послал…

— Куда послал?

— Именно туда. Сказал, как всегда: я вам рассказал все, что знал, теперь сами работайте.

— И что предлагается?

— Это устройство присоединять к машине обязательно нужно, без него пользы от машинки нет. Инженеры Келдыша неделю в машину программу какого-то срочно требуемого расчета вводили…

— Но польза-то ведь была?

— Была. Машина весь расчет за полторы секунды произвела. Наглядная такая польза получилась: неделя подготовки и полторы секунды работы. А у Воронова идей столько, как эту машину для настоящей работы доработать, но ведь он только их описал, а сам ничего не делает.

— То есть он не хочет…

— Если бы не хотел, я бы сам у нему пошел уговаривать и просить. Но он именно что не может: и в институт этот он учиться пошел, чтобы когда-то смочь, не иначе. И я почему-то уверен, что ему сейчас учиться действительно важнее, чем заниматься этой машинкой: он на самом деле рассказал все, что знал. А если он узнает больше…

— Чокнутый гений: и хочется ему настучать, и понимаешь, что от этого только хуже будет. А денег, которые Аксель Иванович на новый завод просит…

— Товарищ Берг прав: это не менее важно, чем бомба. Так что деньги для него мы найдем.

— Найти бы сначала денежное дерево…

— А знаешь, до меня только сейчас дошло, когда ты про дерево вспомнил. А ведь Воронов такое дерево для нас посадил! И если мы за ним еще немножко поухаживаем, то нам останется с него только урожай собирать. Наверняка ведь знал, паршивец, сколько на эти камни средств потребуется, вот сначала он источник этих средств для нас и подготовил.

— Это какой?

— Завод в Чимкенте. Пятьдесят тысяч автомобилей в год, с каждого мы на самом деле сможем в пользу бюджета по пять тысяч забирать, это сколько всего получается? За два года все, что Аксель Иванович просит, мы из Чимкента в бюджет вернем!

— Это-то верно, но деньги нужны уже сейчас.

— Я к нему как-то в гости зашел… награды когда занес. И обратил внимание: у него дома приемник стоит как раз на такой микросхеме сделанный. И с двумя самыми дешевыми лампами, которые позволяют радио не в наушниках слушать, а через нормальный динамик. А фабрика, на которой армейские рации для солдат сейчас делают, может и такие кристаллы для приемников изготавливать.

— И что?

— Готовый приемник в производстве обойдется рублей в тридцать. То есть это все детали для него столько стоить будут, а в уже собранном виде он в производстве обойдется больше, наверное, ста двадцати рублей. Ну, партизан так сказал, а он вроде считать умеет.

— В сто двадцать рублей? Да ты… да он точно с ума сошел!

— И это с учетом того, для ему для приемника плату вручную рисовали. Насчет того, что он с ума сошел, я сомневаюсь: ему уже не с чего сходить. Но память у него… ну ты знаешь, так вот: он приемник-то не сам сделал, а заказал у приятеля какого-то, который на Муромском радиозаводе сейчас работает. И про цену ему как раз приятель и сказал: Воронов же все официально, через кассу заводов оплачивает. А как заводчане сметы рассчитывают, известно, и сейчас «Муромец» в торговлю по четыреста девяносто идет.

— То есть ты у него дома и приемник посмотрел, и про цену расспросил…

— Нет, я просто во время совещания не столько товарища Берга слушал, сколько читал материалы, которые он принес, а там все это расписано.

— Не узнаю товарища Берга, что-то раньше он об источниках финансов так не заботился.

— Он и сейчас… там расписаны предложения как раз Воронова, Аксель Иванович это отдельно подчеркнул.

— Тогда понятно. А этих кристаллов сколько кристальная фабрика сделать сможет?

— Там не фабрика, цех один… небольшой. Но если у них для армии план установлен на двести тысяч в год…

— Муром столько приемников точно изготовить не сможет.

— У нас в стране один завод приемники делать способен? А армия — они подождет в случае чего. Потому что когда завод для товарища Берга выстроим, мы отставание в производстве вообще за месяц наверстаем.

— Ясно, поручим эту работу МПСС. Я про приемники сейчас, а автомобили… Не в курсе, Пономаренко уже в Москву из Алма-Аты вернулся?

— Да, как к празднику приехал, так пока и сидит тут. Постановления ждет…

— Это удачно получилось, я с ним вечером отдельно поговорю. Но получается, что партизан этот нам не одно дерево посадил, а целый сад, ну а чем он сейчас занимается?

— Чем-чем, науки усваивает. И, между прочим, по два часа в день теряет, подвозя жену в университет и обратно.

— А водителя ему для жены…

— Капитан Ковалева уже удочку закидывала, он ей… нет, Сона ей сказала, что она ни с кем за рулем, кроме мужа, в машину просто не сядет. А парень все, что жена захочет, делает. У них же трагедия… временная, хочется надеяться.

— А он для жены лекарство не изобрел?

— Я думаю, что он и с медициной покончил, потому что передал другим людям именно всё, что знал. Хотелось бы, конечно, надеяться… но вот в автоматике… не будем его дергать.

— Это ты верно заметил: не будем. Так и ему спокойнее, и для страны лучше. Да и для нас лично — тоже.

В Институте точной механики и вычислительной техники царила тихая паника. Шестнадцатого ноября пришло постановление, подписанное Президентом Академии Несмеяновым о прекращении всех работ по доработке вычислительной машины БЭСМ, той самой, которая была меньше месяца назад на международной конференции в Дармштадте лучшей машиной в Европе! А уже во вторник из Президиума Академии пришло распоряжение о сокращении штата института: весь технический персонал переводился в другие институты Академии, и некоторым ученым были предложены новые места работы. И все это было проведено без каких-либо разъяснений.

Впрочем, объяснения появились уже в среду, но они панических настроений лишь добавили: военные (а конкретно — академик Берг) заявил, что разрабатываемая в институте машина «является бесперспективной», поэтому для института будет «вскоре предложено другое направление работ. Но и тут ни слово 'вскоре», ни срок постановки новых задач никак не конкретизировались. К тому же у института забрали изготовленное для БЭСМ устройство ввода данных с перфоленты и всю сопровождающую документацию. Вместе с двумя инженерами, которые это устройство разработали, забрали. Правда, сами эти инженеры — после беседы с представителем товарища Берга — выглядели очень довольными, но тем, что им сообщили, ни с кем делиться не стали. Просто забрали свои вещи и ушли… неизвестно куда.

И эта паника продолжалась до вечера двадцатого, но двадцать первого ноября, в субботу, она слегка угасла: из Президиума Академии пришел, наконец, перечень новых задач, которые отныне предстояло решать сотрудникам института. Правда, сама постановка этих задач выглядела совершенно иначе, чем раньше:

То были четыре школьных папки для тетрадей (две коричневого цвета и две малиновые), в которых даже не в тетрадях, а на вырванных из тетрадей листочках было нарисовано (и описано) то, чем отныне должен был заниматься институт. И на первый взгляд задачи вообще смотрелись по-дурацки, но к вечеру в одной из групп все же сформировалось некоторое понимание поставленной перед ними проблемы и появились довольно непростые вопросы к руководству Академии. Именно к нему: на первом листочке в каждой папке было написано по единственной фразе: «при возникновении любых вопросов отправлять их исключительно в секретариат товарища Несмеянова». Вполне понятная каждому сотруднику института фраза: в секретариате, как был убежден каждый «академик», работали исключительно люди, носящие под пиджаком или жакетом погоны минимум с двумя полосками, и погоны эти были совсем не армейскими. Но раз вопросы появились, людям требовались на них и ответы, так что всю следующую неделю специалисты института в основном занимались «правильным оформлением своих вопросов в письменном виде». А когда вопросы были отправлены куда указано, все институтские сотрудники просто расселись по рабочим местам и стали ждать ответов. Просто ждать, ведь им теперь, похоже, только за это зарплату и платили…

Вообще-то весь предыдущий год большая часть «обмена информацией» с начальством у Алексея шла через Лену. Но после того, как у нее родился сын, этот обмен почти прекратился — главным образом потому, что обычно он шел в формате «вопрос-ответ», и время ответа было важно, а теперь «участковый врач» просто физически не могла куда-то поехать и информацию передать. И из-за этого для задавания очередного вопроса пришлось к Алексею ехать лично Лаврентию Павловичу: передавать его через кого-то, в чьей преданности он не был уверен на сто процентов, он не рискнул.

Но и снова в гости к Алексею он все же не поехал, а позвонив, попросил его «на секундочку выйти». А так как парень примерно представлял длительной «секундочки» Лаврентия Павловича, он предупредил жену что «ненадолго отлучится по делам», но вряд ли больше чем на пару часов — и поехал туда, где товарищ Берия назначил ему встречу. Недалеко ехать: по другим делам Лаврентий Павлович посетил авиационный завод, расположенный рядом с Савеловским вокзалом. Разговор занял минут пятнадцать, «стороны разошлись, довольные друг другом» — так что у Алексея даже осталось время, чтобы забежать на минутку расположенный неподалеку рынок и купить там квашеной капусты (Сона ему несколько раз говорила, у какой конкретно бабки она покупает «самую вкусную»).

Но вот к тому, что он застанет дома, он оказался совсем не готов. Потому что его жена, решив, что после того, как «большую железяку из кабинета» увезли, она вполне может и в этой комнате как следует убраться (а раньше Алексей ей просто запрещал там даже пыль вытирать, потому что очень нужные детали случайно испортиться могут при контакте с влажной тряпкой). А теперь-то все эти детальки Лёшка же уже отдал тем дядькам и портиться уже просто нечему!

Вытереть пыль в почти пустой комнате — это дело недолгое. Вот только почему-то всегда при уборе выясняется, что пыль — она не только на полу лежит, ее и на полках книжных немало скапливается, да и во многих других местах. А сонна, как женщина, воспитанная в правильных традициях, спокойно на пыль смотреть не могла! И на источники этой пыли (хотя бы и потенциальные) — тоже! В общем, в конце концов она в поисках пыли открыла и верхний ящик письменного стола. И увидела там аккуратно уложенные красивые разноцветные коробочки. Очень много коробочек…

Поэтому, когда Алексей вернулся домой, Сона молча (и сверкая глазами) взяла его за руку и, приведя в кабинет и махнув рукой в сторону выставленных на стол коробочек, звенящим голосом поинтересовалась:

— Ты мне можешь объяснить, что все это значит? А то начинает казаться, что ты от меня что-то скрываешь, и мне это очень не нравится…

Глава 7

Разговор с Лаврентием Павловичем получился простым и недолгим потому, что у товарища Берии был, в общем-то, один-единственный вопрос:

— Алексей, я вот что спросить у тебя хотел: ты же не просто так свою машину вычислительную отдал в лабораторию Энергетического института, а не в институт вычислительной техники. То есть по твоему мнению этот институт академический пользы в деле разработок вычислительных машин не принес, так? И мы вот думаем, а нужен ли нам в Академии этот институт вообще? Денег на его содержание уходит много…

— Если вас интересует мое мнение, то я считаю, что Институт точной механики и вычислительной техники следует не закрывать, а наоборот расширять, и финансирование ему существенно увеличить. Потому что, если копнуть вглубь, я-то свои машину как раз на базе их разработок и сделал. Просто случайно подумал, что если их разработку перевести на полупроводники…

— Это как «случайно»?

— Американцы-то эти свои транзисторы когда еще придумали, сейчас вон уже на них приемники выпускают, которые в карман положить можно.

— А причем тут это?

— А притом: я поглядел, что они про транзисторы пишут, и заметил, что рабочий размер транзистора на кристалле у них куда как меньше квадратного миллиметра. И подумал, что необязательно каждый такой кусочек кристалла отрезать, а затем с другими кусочками проводами соединять, ведь можно и целиком прибор на одном кристалле сделать и прямо на этом кристалле все проводники разместить. По цене производства получается почти столько же, сколько на один транзистор тратится, а готовые приборы получатся по размерам много меньше. Вот я готовую схему, которую в ИТМ придумали, на один кристалл и поместил.

— Но у них машина считает четь ли не в десять тысяч раз медленнее твоей и еще мне сказали, что у тебя точность расчетов на порядки выше…

— А у них схема-то очень интересная получилась: множество одинаковых элементов ставится каскадом вширь и вглубь, больше элементов — больше точность. Вот только у них на лампах каждый элемент очень большой получился и электричества жрет много, а у меня он получился маленьким… даже не у меня, а у товарищей в университете. Ну а я просто собрал из таких маленьких элементов схему очень широкую и глубокую.

— Но для доработки ты обратился не к ним, а в Энергетический…

— Нет, я обратился в Акселю Ивановичу как к заместителю министра обороны. У него есть возможность и средства для того, чтобы выстроить заводы по производству таких схем, а у академиков такой возможности просто нет. Но когда товарищ Берг заводы выстроит… в этом институте на самом деле великолепные ученые, они где-то через год в новой элементной базе освоятся и тогда они уже с огромной скоростью такие разработки проведут, что моя машинка покажется детской игрушкой.

— Я тебя понял. То есть пусть и дальше работают, а мы им еще денег добавим… однако тут ты, мне кажется, ошибаешься: они умеют из готовых элементов машины вычислительные собирать, но сами элементы… ведь даже в университете товарищи, насколько мне известно, не совсем понимали, что за кристаллы они для тебя делают.

— И вы это правильно сказали. Поэтому-то я сначала машину показал товарищу Рамееву: я почему-то уверен, что он как раз новые схемы, новые кристаллы разработать самостоятельно очень скоро сможет. Но это дело тоже не самое дешевое…

— Вот уж точно: установка для университета нам в такие миллионы обошлась, а уж заводик для выделки деталей к армейским рациям за сотню миллионов встал.

— Недорого…

— Юноша, а ваша фамилия случайно не Рокфеллер? Полтораста миллионов для тебя — недорого?

— Пока отдельный элемент на кристалле можно разглядеть в школьный микроскоп, там почти всю работу по изготовлению этих кристаллов можно руками проделать, и оборудование для этого получается именно недорогим. Потому что оно окупается буквально за месяцы.

— Ну, если на стоимость тех же раций взглянуть, то ты, пожалуй, и прав.

— А вот когда размер одного элемента окажется меньше микрона, то тогда и цена оборудования вырастет на порядки. Но, заметьте, при этом окупаться оно будет уже за недели.

— Тезис сомнительный… но я тебя понял: институт в Академии мы пока трогать не будем. Вот только… сколько, ты говоришь, им времени потребуется на понимание новой технологии, год? А платить им год зарплату просто так…

— Не просто так. Институт-то сначала точной механики и только потом вычислительной техники. А точной механики для вычислительных машин столько потребуется! Пусть пока механикой займутся, там и нынешних технологий им хватит. По крайней мере зарплату свою они оправдают с лихвой.

— Алексей, а ты не хочешь сам всем этим заняться? Если ты знаешь, что делать нужно, то и делай: назначим тебя директором этого института…

— Честно скажу: мне, чтобы хотя бы понять, как делать то, что делать надо, сначала самому институт окончить нужно. Потому что у меня сейчас есть только определенные благие пожелания, и я даже толком им рассказать не могу, что я хочу получить в результате работы. А они — они пожелания переведут в техзадания, составят программу работы и все нужное сделают. Причем скорее всего вовсе не так, как я им предложить могу, но они сделают что-то действительно работающее, и в этом я им только помешать могу.

— Ясно. Ну, спасибо, что пришел ко мне все это обсудить… у тебя дома все в порядке? А то я давно от Ковалевой отчетов не получал.

— Ковалева сейчас…

— Да знаю я! Ладно, можешь идти, а если еще чего придумаешь, то все же постарайся сначала мне об этом рассказать, или Виктору Семеновичу.

— Но у него, мне кажется, сейчас и другой работы…

— Значит мне. Все, свободен…

Андрей Александрович Жданов в руководстве страны отвечал за Москву и всю Московскую область, но фактически под его руководством шло развитие почти всех центральных областей Российской Федерации. И это развитие было направлено в том числе и на улучшение условий жизни трудящихся: строились жилые дома, множество объектов социального назначения от детских садов и больниц до Дворцов культуры, от школ до Дворцов пионеров, и вообще все, что требовалось людям для комфортной жизни. Причем комфорту — в самом широком понимании этого слова — он уделял самое пристальное внимание. Московские архитекторы уже крепко усвоили, что предлагать планы новых районов, в которых любому человеку нужно было тратить больше десяти минут на то, чтобы добраться до ближайшего продуктового магазина, опасно для карьеры, а проектировать некрасивые (в стиле, допустим, конструктивизма) здания вообще смысла не имеет.

Причем некоторые «завышенные требования» к красоте зданий имели весьма глубокий смысл: отделанные пустотелой керамической плиткой здания и энергии на отопление требовали меньше, и затраты на будущее обслуживание их заметно сокращались. А то, что в красивом районе просто приятнее жить, при этом оказывалось лишь «бесплатным приложением» ко всем прочим удобствам. Но удобством совершенно не бесплатным было транспортное обеспечение новых районов, и пока в Москве это «транспортное обеспечение» населения держалось исключительно на автобусах. В эти районы, конечно, и троллейбусные линии строились, и трамвайные пути прокладывались, и даже тоннели метро начинали тянуться, но все эти «удобства» требовали для воплощения немалого времени, так что пока все держалось именно на автобусах. А чтобы автобусов городу хватало, по инициативе Андрея Александровича с ЗИСа автобусное производство вообще было вынесено в область, в поселок Кудыкино: там получилось очень просто выстроить цеха, вчетверо большие по размеру, чем на московском заводе, да и жилье для рабочих строить места хватало. Ну а то, что число рабочих на самом ЗИСе сократилось почти на пять тысяч человек, было вообще замечательно: рабочие из Москвы уехали все же с семьями и жителей в городе стало уже тысяч на двадцать меньше. Невелика, конечно, убыль, но хоть что-то: в Москве уже собралось чуть меньше шести миллионов жителей, а недавно назначенный Главным архитектором города Михаил Посохин подсчитал, что для комфортного проживания в столице должно быть не более четырех миллионов, а лучше всего три с половиной. И определенных успехов в этом направлении удалось уже достичь, но до достижения результата было еще далековато — а людям нужно было ездить в разные места. Поэтому Андрей Александрович уделял большое внимание и Мосавтодору, заставив в том числе и руководства ЗИСа изготовить для города почти десять тысяч специализированных автомобилей для расчистки в зимнее время дорог от снега. И следил за тем, чтобы топливом Мосавтодор обеспечивался в требуемых объемах, так что дороги в отдаленные районы города всегда содержались в идеальном порядке. А по расчищенной дороге от Савеловского вокзала до Петровско-Разумовской ехать было всего-то минут десять…

Эти десять минут Алексей пытался вспомнить, осталось ли дома горчичное масло. Потому что Сона очень позитивно приняла ранее ей неизвестный рецепт приготовления квашеной капусты с этим маслом и сахарным песком. То есть просто с постным маслом капусту она и раньше с удовольствием готовила и употребляла, а вот с горчичным ей до свадьбы полакомиться не приходилось. Хотя бы потому, что горчичное мало и продавалось далеко не везде, и стоило дороже подсолнечного — так что Алексей старался всегда, когда ему горчичное попадалось, взять бутылочку. Но попадалось-то оно редко, а специально за ним ехать… Вот Алексей и раздумывал, стоит ли ему по пути свернуть на проезд Бутырского хутора: там, в выстроенных немецкими пленными домах, был продуктовый, в котором горчичное масло почти всегда в продаже имелось. Но магазинчик был единственным в немаленьком районе, и в нем всегда приличные очереди стояли, так что парень решил, что и с обычным маслом капустка в случае чего сойдет — и заезжать никуда не стал.

Но домой он поднялся, все еще пытаясь вспомнить, получится ли к ужину «правильную капусту» приготовить — и когда Сона взяла его за руку, он подумал, что она поведет его в столовую. А когда она завела его в кабинет, он даже не сразу понял, о чем его жена спрашивает.

— Ну, что молчишь? Я тебя спрашиваю: что это такое?

— Это… вообще-то это ордена и медали.

— Ух ты, а я-то, дура, и не догадалась! Я тебя спрашиваю, откуда у тебя эта куча орденов? И почему ты мне ничего о них не говорил раньше? И учти: если ты скажешь, что хранишь у себя ордена этой… Яны Петрович, то я вряд ли тебе поверю.

— Это мои ордена, я же тебе говорил, что в войну пришлось немного повоевать.

— Немного⁈ Ты же мне рассказывал только, что отбил эту Яну у полицаев, и даже не ты говорил, а она мне рассказала! А тут… ты что, людей убивал там толпами?

— Нет, людей мне убивать, по счастью, не пришлось. Я больше фашистов убивал и захватчиков всяких, а так же предателей. А не рассказывал потому что ты не спрашивала.

— Ага, если мама спросит, где телеграмма, — мы скажем. Если же не спросит, то зачем нам вперед выскакивать? Мы не выскочки, так что ли⁈

— Сона, счастье мое… я тебе так скажу: вспоминать о войне — последнее дело. Там было очень плохо, а с тобой мне хорошо, и я не хочу чтобы стало плохо не только мне, но и тебе. И не рассказывал, чтобы ты не волновалась лишний раз. И впредь рассказывать не буду…

— Ну… ладно. Хотя непонятно, за что в войну давали Героя труда. Я не буду тебя спрашивать, за что, но ты мне можешь хоть сказать, почему у тебя вместе с орденами значки какие-то лежат? Ордена-то — это награды от правительства, а значки…

— Какие значки?

— Вот эти.

— Это не значки, а тоже ордена, только корейские. Вот этот — Орден национального флага, что-то вроде нашего ордена Красного Знамени. А это — знак Героя Республики, он вместе с орденом Флага дается. Точнее, вместе со званием дается эта медаль и орден Национального флага.

— То есть как орден Ленина с о звездой Героя… но ты же говорил, что в Корее был там, где людей не убивают! А звание Героя…

— Я там в госпиталях показывал корейским врачам, как правильно раненых спасать. Ну и пострелял немножко, но не в людей опять же, а в империалистов-захватчиков.

— Очуметь! У меня муж, оказывается, трижды герой, а я ничего об этом и не знала! А если бы кто спросил, что бы я ответила? Стыдоба! А ты из меня дурочку делал, получается?

— Ну, во первых, ничего тем, кто спрашивает, отвечать не следует, мне почти все награды давали закрытыми постановлениями и о них кому угодно рассказывать не следует. И дурочку я из тебя точно не делал: они же все просто в столе лежали, я их не прятал, а просто не хотел тебя волновать лишний раз. И я не трижды Герой: первую звезду мне Сталин по просьбе товарища Кима вручил, потому что Ким Ирсен не успел меня до отъезда из Кореи наградить, а наградил потом, так что она не в счет.

— Получается, что вторую Звезду Героя ты уже после Кореи получил? За что? Нет, не отвечай, я поняла про закрытые постановления. Только давай так договоримся: я же для тебя не чужой человек, ты меня о таких вещах как-то предупреждай заранее.

— И как ты себе это представляешь? Сона, я тут отлучусь ненадолго, погероичить нужно, подвиг совершить — но ты не волнуйся и на ужин мне приготовь котлетки и жареную картошку.

— Тьфу на тебя! Ладно, я все поняла… просто обидно было. Но ты не думай, я не на тебя обижалась, а на себя, дуру такую…

— Сона, ты не дура, совсем не дура: дуры в МГУ после троек по физике в аттестате не поступают. Просто тебе повезло не узнать, что такое тотальная война, когда даже детям приходится воевать… а я тебе обещаю: если мне когда-нибудь еще какую-то награду дадут, я тебе про нее обязательно расскажу. Хотя и не хочется…

— Не хочется мне рассказывать?

— Не хочется награды получать. Потому что их дают, когда кому-то… когда всей стране плохо, а мне очень хочется чтобы ни стране, ни какому-то отдельному человеку плохо уже никогда не было. Чтобы не требовалось никаких подвигов совершать.

— Понятно… ладно, я никому про твои награды не расскажу и буду молча гордиться, собой гордиться. Гордиться тем, что такой герой, как ты, именно меня выбрал. И да, это все же значит, что я не дура. И, кстати, на ужин приготовила отбивные с картошкой. А сейчас еще капустку с маслом сделаем, с горчичным, как ты любишь.

— Я думал, что горчичное уже закончилось.

— Но я-то у тебя не дура: когда около университета его продавали, я две бутылки впрок купила. Ну что, идем ужинать?

До самого Нового года Сона и Алексей жили «как простые студенты», правда, как студенты, у которых есть своя огромная квартира, два автомобиля и которые в принципе не знают, что такое «не хватает денег на…» И новый год они праздновали дома, а к ним в гости и родители Соны вместе с сыном пришли, и приехали Яна Петрович с матерью и сестрой. У Яны как раз в жизни возникли «первые сложности»: из-за войны она пропустила два года в школе и только сейчас заканчивала десятый класс — и никак не могла решить, где ей учиться дальше. В принципе в школе-то у нее проблем с учебой не было, но на медаль она все же не вытягивала, а сдать экзамены в институт после даже очень неплохой, но все же деревенской школы было делом малореальным. А Мария, хотя и была учительницей и даже директором этой самой школы, дочери по-настоящему помочь не могла, все же она до войны только училище закончила и программу старших классов знала исключительно «по книжкам».

Еще дело у них в семье осложнялось тем, что одновременно с Яной школу заканчивала и Марьяна — младшая из сестер, и у нее тоже было желание учиться дальше, но вот обеспечить обеих дочерей для «независимой жизни в городе» Марии было, мягко говоря, крайне непросто. То есть Мария была готова сама вообще лишь подножным кормом питаться, но в деревне с кормом проблем как раз не было, а вот с деньгами там было не особенно и сладко. Совсем не сладко: после того как Приреченский колхоз перевели в совхоз, директором там назначили «пришлого товарища» и теперь у Марии оставалась лишь не самая большая зарплата директора сельской школы. Которой хватало семье для сытой жизни в родной деревне, но вот для двух взрослых девиц в городе…

Сонину родню ночью Алексей отвез домой, а белорусских гостей, естественно, оставили, выделив им одну из пустующих все еще комнат. И когда все утром продрали глаза, девушка вспомнила о том, как Мария Алексею жаловалась на проблему — и тут же, в кухне, разогревая «остатки от пиршества» на завтрак, приступила к ее решению:

— Тетя Маша, а Яне и Марьяне обязательно в Минске учиться или в Витебске?

— В Витебске я хотя бы смогу по выходным приезжать и еду им привозить…

— А в Москве к ним можно будет и не приезжать, тут еды хватает.

— Эх, дочка, на еду-то в городе деньги нужны.

— Это вы верно говорите, но я уже давно заметила: сколько бы в квартире народу не жило, на еду почти одинаково денег тратится. Вон, у мамы моей спросите: я уехала и что, они меньше на еду тратить стали? Так что я думаю, что девочкам нужно просто к нам, как они аттестаты получат, приехать: Лёшка их и к экзаменам подготовит, и сами видите, места где им жить очень даже хватает. У нас все равно две комнаты вообще пустые стоят… а в дальнюю я даже вроде и не заходила ни разу.

— Ну как же можно? Ведь в Москве и прописка требуется, а девочки-то вам вообще не родня.

— А вот с пропиской мы вопрос решим, об этом вам точно волноваться не нужно.

— Но ведь это будет…

— Это будет правильно.

— Но я слышала, что в московские институты экзамены сдать ой как непросто, а девочки-то мои, как ни крути, даже в сельской школе не отличницы.

— Лёшка их точно подготовит, я знаю. У меня аттестат был с половиной троек, включая тройку по физике, да и математику мне классная на четверку вытянула только за общественную работу — а он меня вообще за десять дней подготовил так, что я экзамены на пятерки сдала. Лёш, поди сюда, тут вопрос важный: ты обеих девочек успеешь за неделю к экзаменам в институт подготовить чтобы они на отлично всё сдали?

— Они в университет поступать будут? Потому что если куда-то еще, то там месяц на подготовку останется, а за месяц я кого угодно подготовлю.

— Так, зови девочек. Нет, не зови, а помоги завтрак в столовую унести, там все обсудим…

В результате завтрак затянулся до обеда: оказалось, что девочки вообще не думали о том, на кого им идти учиться: сельская школа давала неплохие шансы на поступление в пединститут, а на что-то большее они и не пытались замахиваться. Но финальное предложение Соны перспективы сильно улучшило: было решено, что девочек переведут в районную школу в Москве и за остаток учебного года Алексей «сделает из них отличниц», способных поступить куда угодно. То есть куда угодно именно Соне: она заранее решила, что «мы будем поступать Яну в университет на мехмат, а Марьяну в МИФИ». А когда уже перед сном Алексей поинтересовался у жены, с чего бы ей такие идеи в голову пришли, Сона ответила:

— Ты что, дурак? Девочкам скоро нужно будет мужа искать, а где еще приличные парни-то водятся? На мехмате студент в основном после армии, достаточно взрослый, а у тебя в МИФИ, сам говорил, и школьников вчерашних больше половины. Так что им мужей выбирать будет просто, а во всякие пединститутах одни девчонки, там с мужьями совсем кисло. Опять же, ты говорил, что уже зимой твои машинки будут в Чимкенте делать, так что нам и в институты ездить будет проще и не так скучно: я буду с Яной ездить, а ты с Марьяной.

— Но почему на мехмат?

— Потому. Я в случае чего Яне помогу, все же не забыла еще, чему на первом курсе училась. И помню, как учиться правильно после того, как всю школьную программу забыла. А ты поможешь Марьяне. И вообще, тебе о другом нужно думать.

— О чем именно?

— Как девочек к нам прописать. Со школой-то я сама договорюсь, но для этого нужно чтобы у них уже прописка была…

С пропиской все получилось проделать быстро: Алексей просто позвонил Виктору Семеновичу, затем слетал с Марией в Витебск, там забрал паспорта девочек и на следующий день с ними зашел в паспортный стол, где потратил еще минут пятнадцать. И в этот же день к ним пожаловал еще один гость, на этот раз лично Пантелеймон Кондратьевич. Пришел он с большой сумкой, все же набитой яблоками, но подарок он принес совсем другой. Сначала он потребовал, чтобы Алексей познакомил его с женой, а после этого сразу же «перешел к делу»:

— Сона Алекперовна, очень рад нашему знакомству. И с огромной радостью хочу преподнести вам давно ожидаемый подарок: сегодня в Москву из Чимкента пришел первый состав с готовой продукцией, и в нем специально для вас привезли и сиреневую машинку. Партизан, у тебя хоть место есть, куда ее поставить?

— Место найдем, спасибо, Пантелеймон Кондратьевич.

— Это тебе спасибо. Я уж не знаю, как ты уговорил товарищей, но завод достраивали так, как будто от него зависит судьба всего Союза, так что машина эта — лишь слабенькая попытка выражения нашей благодарности. Да, на ней уже новые шины стоят, для поездок зимой. А шины для лета… я тебе их попозже завезу. Не потому что сейчас пожадничал, а потому что их только к апрелю делать начнут. Но вы, Сона, без колес точно не останетесь. Ой, у вас же гости, а я без предупреждения… а это у нас, если не ошибаюсь, Яна Петрович? Красавицей стала, глаз не отвесть, ты, партизан, за ней присматривай, а то москвичи разом ее окрутят. А это…

— Это Марьяна Петрович, они к нам переехали, Лёшка их к институту готовить будет, — представила младшую девочку Сона.

— Это он молодец, и, думаю, подготовит. Но тогда уже вы, Сона Алекперовна, за девочками присматривайте… или они за вами присматривать будут? — он широко улыбнулся, показывая рукой на девушек, каждая из которых была на голову выше Соны. — Ладно, подарок подарил, не буду вам мешать, а ты, партизан, да и вы все, девушки, при любой нужде прямо ко мне и обращайтесь. Все, пошел уже: дела…

До вечера Алексей перегнал ЗиМ в «деревню» (сам перегнал, а Сона его обратно уже на новой машине привезла), освободив одно место в гараже: все же Мосавтодор и в деревни (хотя бы и в очень некоторые) дороги очень качественно расчищал. И все отправились спать пораньше: завтра и у Соны, и у Алексея предстояли экзамены. Третий семестр, самая трудная сессия, и в эту сессию «провалиться» было просто недопустимо. Потому что уже традиционно по результатам именно третьей сессии профильные кафедры составляли свои мнения о «перспективности» студентов, и позже это мнение изменить становилось довольно трудно…

Глава 8

Насчет «состава с новыми автомобилями» Пантелеймон Кондратьевич все же допустил небольшое преувеличение: в Москву пришли четыре вагона (специально изготовленные в Калинине для перевозки легковых автомобилей), и на них привезли всего двадцать четыре машины: все, что завод успел выпустить за первые три дня года. А следующий «состав» ожидался хорошо если через пару недель: завод только начинал производство и рабочие очень потихоньку осваивали сборку автомобилей. Именно сборку: большинство деталей поставлялось с других заводов и заводиков со всей страны, а моторы вообще туда пока возили из Орска. Однако сам факт появления новой машины очень сильно повлиял на работу остальных автозаводов: в Нижнем Новгороде резко ускорились работы по доводке «М-21», а на МЗМА производство четыреста первого «Москвича» вообще было полностью остановлено. В принципе, с государственной точки зрения это было абсолютно правильным решением, ведь автомобиль продавался населению заметно дешевле его заводской себестоимости, а качество… В общем-то, главной причиной прекращения его выпуска стало именно «качество»: испытания с разбиванием автомобиля о бетонную стену показали, что безопасностью для пассажиров там и не пахнет и любая, даже самая незначительная авария почти гарантированно приводила к увечьям, а часто и к смерти находящихся в машине людей.

Зато группе инженера Андронова, практически по собственной инициативе разрабатывающей на МЗМА новый автомобиль, сразу дали много денег и людей для скорейшего завершения проектных и опытно-конструкторских работ. А так как слово «опытный» тут имело большое значение, на завод временно перевели специалистов из Нижнего Новгорода, с ЗИСа и чуть ли не четверть сотрудников из НАМИ.

Андрей Александрович Жданов тоже решил «воспользоваться случаем» и тут же начал перевод нескольких производств завода в Кузнецк: с руководством Пензенской области у него были неплохие отношения, а в городе — что было очень важно для обоснования такого решения — был создан довольно мощный строительный трест, полностью была уже реконструирована водопроводная станция и система городской канализации, а на окраине города заработала первая очередь ТЭЦ. То есть изначально она рассчитывалась как и последняя, но поставить вторую очередь там вроде выходило быстро и относительно недорого (так как до города дотянулся газопровод), так что перспективы переноса автозавода в Кузнецк выглядели довольно неплохо, а держать в простое почти пять тысяч работников МЗМА было крайне нерационально. Поэтому первым из Москвы в Кузнецк переехал практически в полном составе отдел капстроительства, где тут же приступил к постройке жилого городка для будущих рабочих завода (и жилой микрорайон там строился уже по «московским» проектам), и почти сразу же началась подготовка строительства новых цехов. Правда, в результате такой «самостоятельности» у товарища Жданова состоялся очень непростой разговор с товарищем Сталиным, но все закончилось тем, что для Кузнецка были выделены дополнительные средства из союзного бюджета: Иосиф Виссарионович уважал мнение нового Главного архитектора Москвы, который его смог даже убедить в том, что Пантеон Героев революции нужно строить не возле Кремля, а на Поклонной горе…

Однако такая автомобилизация населения все же гладко не шла: Вася Кузовкин, нам купивший одну из первых машин, уже через неделю позвонил Алексею — а затем приехал к нему на грузовике и машину Сону увез в ремонт на пару дней: он лично выяснил, что рабочие в далеком Чимкенте пока еще собирать машины нормально не научились. А заодно и исправил (на том же заводе медприбров) и два «мелких конструктивных недостатка», благодаря которым его собственный автомобиль просто на ходу превратился в недвижимость…

Впрочем, Сону эта неприятность и не расстроила почти, она пока еще опасалась самостоятельно машиной управлять по заснеженным улицам, так что ее в Университет все равно пока муж возил. И возил с большой пользой: она все экзамены сдала на «отлично». А вот Алексей один экзамен едва на тройку смог сдать, причем трояк он получил, как сам считал, совершенно заслуженно, из-за излишней самоуверенности. Ведь этот курс он уже только в МИФИ дважды прошел, и в «прошлый раз» (то есть полвека назад) сдал его на «отлично» — но вероятно (сдал полностью, ничего себе не оставив': в дальнейшей работе этот раздел математики ему ни разу не потребовался. А в этой жизни решил, что «это я уже знаю» и усердия должного не проявил…

Зато на каникулах у него появилось новое и очень интересное занятие. Башир Искандарович подошел к вопросу о подключении к компу устройства ввода с перфоленты очень «творчески»: он просто взял готовое устройство от БЭСМ и целиком переделал в нем электрическую часть для полной совместимости с пятивольтовыми схемами. А заодно точно так же поступил и с обычным перфоратором от телетайпа, и теперь комп мог ленту не только «читать», но и «писать» на нее результаты расчетов (которые затем можно было распечатать как раз на телетайпе). Но составлять программу в двоичных кодах было истинным мучением, и Алексей «быстренько придумал» простенький ассемблер (под условным названием «мнемокод») для своего компа и сел за написание программы, переводящей символическую запись в машинные коды. Получилось забавно: первую программу («понимающую» около двух десятков команд) он написал буквально за неделю, а затем с помощью этого «урезанного ассемблера» принялся писать уже программу, работающую со всеми ста двадцатью шестью командами вычислительной машины. Понятно, что за каникулы (достаточно короткие) он сумел лишь маленький кусочек кода разработать, но Башир Искандарович идею осознал и подключил к работе небольшую группу математиков из Энергетического института, которые, собственно, и провели всю эту непростую работу. Алексей был даже не очень уверен в том, что ее в обозримом будущем даже такой группой сумеют довести до конца, но он успел изложить этим математикам концепцию «модульного программирования», и те обретенным знанием воспользовались на всю катушку.

И это было прекрасно, хотя отныне и до конца семестра как минимум у него появилось «новое развлечение»: пока у людей (в том числе и у математиков) не сформировалось никакого системного подхода к разработке компьютерных программ, к тому же математики (даже очень хорошие — а товарищ Рамеев к работе подключил лучших математиков МЭИ) очень плохо разбирались в архитектуре вычислительных машин и о назначении некоторых команд, реализованных в компе, не имели ни малейшего понятия. Так что где-то до середины марта математики из МЭИ просто приезжали в МИФИ «на консультации» (заранее ознакомившись с расписанием занятий Алексея и отлавливая его на выходе из аудитории), а затем, когда ему это надоело, он устроил небольшой «семинар» у себя дома, где три раза в неделю разъяснял товарищам непонятные вопросы.

И эти «семинары» шли в присутствии Соны, Яны и Марьяны: девушкам тоже было очень интересно то, что парень рассказывал, а Сона — она просто «за компанию» рядом сидела. Но, как оказалось, рассказываемое очень внимательно слушала:

— Лёш, а ты все время говоришь, что разрабатывается транслятор с языка низкого уровня. То есть ты хочешь сказать, что есть еще какой-то язык высокого уровня? А почему ты тогда о нем ничего не рассказываешь?

— Потому что такого языка нет. То есть еще нет, его требуется сначала разработать, а затем и для него написать транслятор.

— Понятно. То есть непонятно, зачем такой язык вообще нужен?

— Я думаю, что он нужен для того, чтобы человек, пишущий программу для вычислительной машины, мог не изучать предварительно устройство этой машины.

— Я что-то не очень поняла…

— Вот смотри, допустим тебе, как математику, нужно составить программу вычисления… скажем, квадрата суммы двух чисел. Уравнение вычисления выглядит так? А плюс б в скобках, снаружи знак квадрата… или вообще любой степени. Все просто и понятно, так?

— Так.

— А программа выглядит следующим образом: надо сначала из памяти извлечь первое число, поместить его в регистр, извлечь второе число и сложить его с содержимым регистра, результат записать в память и потом полученное содержимое регистра умножить на такое же значение, только что записанное в память. Чтобы это выполнить, программисту нужно знать, какие регистры как используются, где хранятся нужные числа, как их из памяти вытаскивать и туда записывать — в общем, кучу бесполезных для математика вещей.

— Как же бесполезных, ведь без них программу-то не написать!

— Зато если написать программу, которая разберет запись в виде формулы и сама сгенерирует требуемые машинные коды, то математику будет достаточно знать именно математику, а о том, что в машине есть какие-то регистры или память как-то хитрым образом организована, ему вообще знать будет не нужно.

— Вот теперь поняла. То есть… да, поняла, вот только написать транслятор, который будет формулы понимать, не кажется, будет очень непросто.

— И человек, который транслятор будет писать, сам должен будет очень хорошо архитектуру машины представлять. Потому что в зависимости от того, какого типа исходные числа и от самой задачи даже команды сложения и умножения должны будут использоваться разные. Тут же только команд сложения заложено три типа…

— Зачем? Ведь сложение — это когда два числа просто складываются. Арифметика, первый класс начальной школы.

— Но ты-то давно уже не в первом классе, а на втором курсе мехмата. И прекрасно знаешь, что числа бывают разные. Целые, дробные, вещественные и мнимые, и форма записи у них бывает в том числе и экспоненциальная…

— А как программисту отличить целое от вещественного? Ведь в машине все они изображаются векторами из нулей и единичек.

— А ты еще говорила, что ты дура, но смотришь-то в суть! Нужно заранее дать указание машине, какие последовательности нулей и единиц как интерпретировать. То есть отдельно описать типы всех используемых в программе данных. Вот смотри, например это можно сделать так…

— Хитро ты придумал, даже жалко, что машинку свою этому Рамееву отдал, а то я бы попробовала что-то такое написать. А теперь что уж…

— Сона, ты знаешь, чем отличается Аксель Иванович от Башира Искандаровича?

— Аксель Иванович уже старый…

— И это тоже, но главное отличие заключается в том, что Аксель Иванович — адмирал. Он приказал — и сейчас сто, а то и двести военных математиков сидят и рисуют хитрые диодные схемы. Благодаря которым упрощенная тридцатидвухразрядная машинка сможет работать точно так же, как и машина на шестьдесят четыре разряда, только раз в пять помедленнее. И в производстве окажется раз в десять дешевле. А еще он приказал — и заводик в Крюково, который делал схемы для армейских раций, теперь делает и схемы для этих машин, так что уже к лету у нас будет и своя машинка, по командам практически ничем не отличающаяся от большой. У нас в кабинете будет.

— Только к лету?

— Я смотрю, что кое-кто у нас немного зажрался.

— Нет еще. Я на ужин долму приготовила и сметанки очень хорошей купила, так что пошли зажираться, пока все теплое… Девочки, ужин!

Опасения Марии о том, что ее дочерям будет в московской школе учиться трудно, не оправдались: и в поселке материал детям давался весьма качественно. Все же Приреченск был не деревней, а «поселком городского типа», и школа там, хотя и небольшая, была довольно хорошей. И вообще десятилеткой, а учителей Мария набрала туда очень хороших. В принципе, проделать это было не особенно и трудно: жилье в Причеченском строили более чем неплохое, удобства — большинство городов позавидуют, так что и учителя туда переезжали с удовольствием. И не только учителя, в поселке даже больницу сделали «районной», так как в райцентре больница была гораздо хуже.

Хотя и некоторые недостатки в образовании девочек Алексей нашел: в поселковой школе все же маловато внимания обращали на развитие у детей «самостоятельности» в решении разных задач — но с этим вообще почти везде было неважно, все же три четверти учителей страны успели до войны лишь училища закончить. Зато девочки очень хорошо освоили такой предмет, как домоводство — так что все чаще обеды и ужины готовили именно девочки, а Сона следила лишь за тем, чтобы они на кухне не передрались. Потому что Марьяна искренне считала, что драники нужно обязательно делать с кабачками, если они есть и обязательно без яиц, а вот Яна была убеждена, что драник — это лишь картошка, лук и яйцо, и любые добавки могут лишь испортить продукт. Впрочем, каждая девочка с удовольствием поглощала приготовленное сестрой — но от своих убеждений не отказывалась.

А кабачки в соседнем магазине появлялись почти каждый день, что в значительной степени объяснялось подходом товарища Посохина к градостроению. Этот товарищ считал, что большой город должен состоять из небольших и отдаленных друг от друга районов, разделенных зелеными насаждениями, и каждый район должен при этом и полностью «самообеспечиваться». Не в том смысле, что городской район должен для себя и все продукты где-то выращивать, а в том, что у каждого района должна быть практически автономная система тепло- и водоснабжения, причем «централизованная», поэтому в новых районах строились не придомовые котельные, а небольшие ТЭЦ (в основном газовые, хотя и аварийное угольное отопление было предусмотрено). Такая ТЭЦ имелась и в новом Тимирязевском районе, и тепла она давала много, ведь ее строили в расчете на то, что район будет «бурно расти». Однако «политика партии в лице товарища Жданова» бурный рост не особо одобрила, и теперь ТЭЦ обеспечивала теплом не только жилые дома, но и довольно немаленький тепличный комплекс, построенный уже за пределами города, но буквально рядом с ним. Все же район-то Тимирязевским не просто так назвали, и Тимирязевская академия свое назначение оправдывала, обеспечивая свежими овощами (некоторыми) район вообще круглый год. Очень неплохо обеспечивая…

А конкретно кабачками очень увлекся сосед Соны и Алексея по лестничной площадке, профессор из Тимирязевки. Очень интересная там жила семья: этот профессор женился на вдове своего сына, погибшего в войну, сказав, что «если сын не успел род продолжить, то кто-то должен этим заняться». И занимался довольно успешно, у них уже трое детей родилось. Но гораздо более успешно он занимался тепличным овощеводством, а в последнее время он увлекся малораспространенной еще в СССР культурой — кабачками. В теплицах основной проблемой было то, что грунт очень быстро поражался всякими вредителями, вывести которых было крайне трудно, а Михаил Иванович придумал грунт засыпать в бочки — и в этих бочках, наполненных компостом, кабачки росли просто бешеными темпами. А он, заметив, что если незрелые плоды срезать, то появляются новые, теперь ставил эксперименты по выбору наиболее подходящего времени для их сбора — и соседние магазины просто ломились от маленьких кабачков. Не совсем, конечно, уже ломились: после того как в Академии напечатали небольшие брошюрки с рецептами разнообразных блюд из кабачков, их народ стал довольно шустро раскупать, но дефицитом (по крайней мере в районе) они еще не стали. Правда, «дефицитом» стала ночная тьма в крайних домах района, ведь теплицы сияли оранжевым светом круглосуточно — однако и это было все же «временным неудобством»: тепличный комбинат уже обсадили несколькими рядами деревьев и лет через несколько они это «ночное сияние» должны были от города прикрыть.

Хотя деревья сажали вовсе не для того, чтобы людям спалось лучше, да и сажали их не только здесь. Алексей, еще только приехав в нынешнюю Москву из Белоруссии, очень удивился тому, что в Подмосковье лесов почти вообще не было. Он тогда специально народ порасспрашивал и выяснил, что «до войны» тут лесов и не было, их еще до революции почти все свели «на дрова». И после революции начатое продолжили. И только после войны, уже в конце сороковых, руководство озаботилось лесопосадками. Но пока еще размеры этих лесопосадок воображение не поражали и леса в основном высаживались вокруг частей воздушной обороны столицы.

Впрочем, понятие «вокруг» — оно довольно растяжимое, лесопосадки, например, вдоль бетонки уже на несколько километров от дороги посадить успели. Но кое-где леса сажали и «просто так», в качестве «зеленых легких столицы»: например, вокруг Химок под лес отвели несколько тысяч гектаров. Хотя Михаил Иванович, посмеиваясь, говорил, что лес там посадили колхозники, чтобы «бесплодные поля у них с баланса сняли», ведь планы по сдаче зерна определялись размером пахотных угодий.

Сосед вообще был человеком очень интересным, он довольно часто приглашал Алексея с Соной по выходным «почаевничать» и рассказывал очень много интересного по Москву, в которой почти всю жизнь прожил, интересно описывал жизнь в стране до войны и после нее — но, конечно, больше всего он рассказывал про биологию вообще и сельское хозяйство в частности. Очень интересно рассказывал — и Алексей даже начал подозревать, что участок у деревенского домика в полгектара размером — это зло. Потому что под воздействием рассказов соседа квартира несколько преобразилась: подоконники заполнили горшки с какой-то рассадой, у Соны ящик ее письменного стола с невероятной скоростью заполнялся разными семенами…

Прикинув потенциальные масштабы намечаемых женой «плантаций», парень снова отправился на «опытный завод» и заказал рабочим «средства малой механизации». Мотофрезу, такую же, какую он в прошлой жизни на дачу купил. Не самую простую с небольшим дизельным двигателем — но как были устроены бензиновые мотофрезы, он не знал, а эту ему пришлось в свое время неоднократно чинить. То есть вопрос как изготовить бензиновый мотор нужной мощности у него затруднений не вызывал, но у дизеля-то момент заметно больше, чем у карбюраторного мотора, поэтому, как прикинул Алексей, и трансмиссия здесь окажется попроще. А за заводе рабочие действительно очень опытные, для них что бензиновый мотор, что дизель — разницы существенной не было.

После завершения заседания, посвященного предстоящей посевной, Иосиф Виссарионович поинтересовался у Лаврентия Павловича:

— А как там наш партизанский гений поживает?

— Судя по всему, неплохо. Перевез к себе девочку, которую он в войну от полицаев спас, вместе с сестрой младшей, они сейчас в десятом классе учатся, а он им в учебе помогает. Вроде в институты их готовит, причем, насколько известно из очень достоверных источников, готовит их на математиков. Хотя эти же источники говорят, что решение там принимала Сона, жена его.

— Он что, в подкаблучника превращается?

— Уверен, что нет. Он очень много времени проводит и работая над машиной своей вычислительной, точнее, объясняя тем, кто над ней работает, разные непонятные вещи. А сейчас на заводе медоборудования вообще странный заказ разместил, кстати, очень в тему нынешнего совещания: небольшую машинку для пахоты приусадебных участков. С дизельным мотором машинку!

— То есть новый трактор…

— Вовсе нет, именно маленькую машинку, двухколесную, вроде самоходного плуга, только не плуг. Там земля специальными фрезами распахивается, то есть ей можно будет даже участки, кустами заросшие, без проблем распахать.

— Вот это непонятно, он вроде машинками вычислительными занимается, зачем ему еще и пахотная машина?

— Похоже, что он тоже готовится к посевной. Супруга его уже приготовилась, у него полдома сейчас всякой рассадой занято — а в деревне-то у него вся земля бурьяном занята. Хитрый товарищ, точнее сказать, хитроумный: понял, что полгектара лопатой он не вскопает. Впрочем, он всегда так: заранее проблему замечает и заранее готовится к ее решению. Ладно, если машинка получится хорошей, он, думаю, не против будет, если мы ее в серийное производство возьмем.

— А если будет против?

— Ну это же просто форма речи, кто у него разрешения-то спрашивать будет?

— Ты думаешь…

— Мы будем спрашивать его насчет оказания помощи в налаживании такого производства, вот что я думаю. Кстати, товарищ Рамеев говорил, что у него очень интересные предложения по поводу упрощения разработки программ для вычислительных машин. А товарищ Берг прямо предлагал партизана… этого из студентов перевести сразу в заведующие новой кафедрой в том же МИФИ: он по поводу программирования, похоже, сейчас лучше всех в стране разбирается. А, возможно, и лучше всех в мире: ни у кого еще-то в мире таких машин вычислительных и нет.

— Я не думаю, что второкурсника нужно на должность заведующего кафедрой ставить.

— Но Аксель Иванович…

— Мнение Акселя Ивановича мы учтем. Но мешать товарищу Воронову приобретать новые знания мы точно не станем: чем больше он узнает, тем больше сможет придумать нового и, как практика показывает, крайне для страны полезного. Вот если он сам пожелает что-то новое придумать или сделать, то мы ему поможем. В чем угодно поможем, хоть в области вычислительной техники, хоть в… сельскохозяйственном машиностроении. В котором он тоже разбирается, ведь в Белоруссии-то трактора его конструкции производятся.

— Уже давно не его, хотя… да, новые белорусские трактора по сути — развитие его первой конструкции. И я вот что подумал…

— Начал, так договаривай!

— Если разобраться, то по технике, причем любой — что ядерной, что медицинской, что сельскохозяйственной, что вычислительной — он сам до конца ничего не доводил. Он работу любую по сути только начинал, другим показывая, что «так делать можно» — и другие то, что он начал, доделывали. Причем доделывали наверняка лучше, чем он сам бы смог, просто потому что у них и опыта было больше, и просто специалистов больше над задачей работало. Взять тот же пулемет его — он и сам говорил, что получилось у него дерьмо, а в Коврове из него конфетку сделали. Но все, кто за ним работу как бы доделывают, делают это в полной уверенности, что у них получится, потому что Воронов им уже показал, что должно получится и как этого добиться.

— Хм… наверное, ты прав. Ведь даже в медицине: он показал, как правильно работать с пулевыми ранениями на руках, а теперь по его методике любые раны доктора обрабатывают. Но сам он этого, даже если очень захочет, проделать не сможет. Хотя по поводу лекарств его…

— И с лекарствами то же самое. Сейчас только на фармфакультете Первого ММИ еще два десятка очень полезных препаратов придумали, к которым Воронов отношения уже вообще никакого не имеет. Но там тоже поверили, что новые препараты изобретать можно и что это не особенно и трудно проделать — и уже есть очень заметный результат.

— Он же всегда говорил, что рассказывает нам все, что знает.

— Врет, причем постоянно врет. О том, как машину вычислительную сделать, он еще три года назад знал! И про бомбу…

— Да, врет. Но мы его на чистую воду выводить не будем. Потому что он нам что-то рассказывает именно тогда, когда мы оказываемся в состоянии понять то, что он говорит. Но сколько он еще нам может рассказать, никто не знает. Пока не знает, но мы наверняка всё узнаем.

— И когда?

— Когда он нам сам расскажет. Когда для этого наступит подходящее время — а какое время окажется подходящим, он, вероятно, лучше всех понимает.

— А мы, дураки, не понимаем?

— Мы не понимаем. Потому что мы не знаем, что же он на самом деле знает. А он — знает…

Глава 9

О ядерной физике Алексей знал гораздо больше, чем все современные физики, вместе взятые. И даже больше, чем все физики мира из того мира и времени, откуда он пришел. Не саму ядерную физику, а о ней, и знал он это из дневников Елены. А та — узнала об этом, встретив в переходе какого-то «проходимца» из еще более позднего времени, который ей, собственно, и рассказал, как можно пройти через «стену холода», и который рискнул уйти из своего времени просто потому, что у него других альтернатив не осталось. Если очень кратко излагать полученные знания, то когда-то в будущем (причем даже в будущем Алексея Павловича) американцы во Франции смогли запустить термоядерный реактор, и этот реактор даже смог проработать некоторое время. По мнению Алексея янки реактор построили именно во Франции потому, что что-то начали подозревать…

Елена «во второй жизни» занималась «снаружи» в основном изучением ядерной физики, чтобы, как она писала, понять, каким образом этот реактор смог меньше чем за минуту «стерилизовать» половину Европы. Но так как Алексей именно ядерной физикой практически не занимался, понял он из выкладок рыжей испанки немногое — а если изложить понятое им в двух словах, то получалось, что делать все же нужно реакторы урановые. И запомнил, какие именно — однако как их делать, у него не было вообще ни малейшего понятия. Кода-то в старости он слышал довольно широко распространенное мнение, что «сейчас реактор любой студент знает как построить», однако сам он считал, что «знать» и «уметь» в этой науке — это категории настолько разные, что о них и говорить смешно.

Впрочем, это касалось, наверное, вообще любой науки. Взять хотя бы Сону: она — благодаря соседу — точно знала, как выращивать небывалые урожаи, но Алексей, даже несмотря на то, что в конце апреля все же «вскопал» свежеизготовленной мотофрезой ей десяток соток грядок, сомневался, что урожай хотя бы затраты на солярку окупит — конечно, если не только цену солярки считать, которая на заправках продавалась по двадцать копеек за литр, а добавить бензин, потраченный на поездку к нужным заправкам и деньги, потраченные на канистры для нее. Тем не менее новое увлечение жены он поддержал: все же свежеиспеченная в золе только что своими руками выкопанная картошка — это лучшее лакомство детства!

— … а если, допустим, каким-то чудом к нам перенести того же товарища Якоби, то он поначалу нашу жизнь воспримет как чудо. Но если его с полгодика подучить современным наукам, то он, скорее всего, наизобретает всякого не меньше нынешних ученых. И он говорит, что единственное, что для этого потребуется — это дать товарищу Якоби «морального пинка», сказать, что «у нас студенты за первый семестр успевают выучить больше, чем вы вообще знаете», и он наверняка попытается доказать, что лучше какого-то студента. Так он и говорит, что именно таким пинком для наших ученых и является…

— Это вы о Воронове, что ли? — прервал рассказ Лаврентия Павловича Станислав Густавович. — Он всякое выдумывать горазд!

После завершения первомайской демонстрации несколько человек отправились вместе с Иосифом Виссарионовичем на его дачу — чтобы там праздник все же отметить, а не просто на трибуне Мавзолея помаячить, а так как светило солнышко и температура после обеда поднялась аж до семнадцати градусов, «отмечали» все это дело на улице. Но не столько пили и ели, сколько делились интересными рассказами — и разговор между Берией и Пономаренко скатился на обсуждение «партизана». Но разговор-то был «неофициальный», а просто чтобы языки почесать и расслабится, так что Станислав Густавович продолжил:

— Воронов, конечно, парень очень хитрый, придумывать всякое горазд, и, что мне кажется крайне полезным, придумывает то, что нужно именно в тот момент.

— А еще придумывает, как нужное и получить почти бесплатно, — добавил Пантелеймон Кондратьевич. — Тогда, сразу после войны, он придумал, как бесплатно построить четыре ГЭС на Двине…

— Ой ли бесплатно? — рассмеялся Станислав Густавович. — Я эти стройки помню, считал, во что электростанции те стране обошлись. Конечно, на четверть дешевле, чем если бы их обычным образом строили…

— Колхозники их сами выстроили, и денег у республики не брали!

— Ну да. Только чтобы они их якобы бесплатно выстроили, вы только печей цементных поставили миллионов на двадцать, а потом еще целый завод по производству гидроагрегатов в Гомеле создали — и все это за деньги было сделано. Опять же, зарплату рабочим платили… там экономия в основном была за счет применения нового тогда укатанного бетона, для укатывания которого вам пришлось — и тоже не бесплатно — еще и асфальтовые катки на стройки отправлять. Другое дело, что Воронов тогда ловко придумал, где на все эти стройки деньги взять — и взяли вы их в кредит у населения своего же. Но тогда населению это было выгодно: люди за свои деньги очень быстро стройматериалы получили, что было крайне для всех важно. А теперь на его затеи мы вынуждены такие суммы в бюджете выискивать, что аж оторопь берет! Завод-то автомобильный Казахской республике во что обошелся? А ведь еще из Союзного бюджета туда многие миллионы влили…

— Так завод-то уже к Новому году целиком окупится…

— И тут вы, наконец, сказали правду. То есть истину, которую Воронов почему-то постоянно скрывает… не произносит то есть вслух. Он придумывает как что-то известное так применить, чтобы все затраты окупались очень быстро.

— Что-то известное? — хмыкнул Лаврентий Павлович. — Про его лекарства… некоторые лекарства никто и не догадывался, а эти его микросхемы…

— Про лекарства не скажу, а про микросхемы… Я на днях буквально по просьбе товарища Берга разговаривал с товарищем Несмеяновым-младшим, и кое-что интересное узнал. Схемы, на которых теперь в Муроме приемники делать начали, разработали целиком студенты университета, Воронов там даже рядом не стоял! Он, правда, рассказал им, как можно сделать целую схему на одном кристалле, и даже намекнул, какие именно схемы лучше всего на кристаллы переносить. И, собственно, на этом его участие в работе и закончилось.

— А схемы для вычислительных машин? В университете люди вообще понять поначалу не могли, зачем они нужны!

— И с ними та же картина: Воронов им принес именно схемы, электрические схемы, а всю разработку кристаллов проделали опять в университете. И да, зачем такие схемы могут быть нужны, там никто не понял, но лишь потому, что и понимать не захотели. Да если бы и захотели: по одной-то они на самом деле ни на что не пригодны, а тогда сообразить, что можно сделать электронный аппарат с сотнями тысяч тех же транзисторов и диодов… То есть соображает Воронов очень неплохо, вперед смотреть умеет — но он не пинки моральные ученым раздает, нет. Он руководству страны пинки раздает, причем совсем уже не моральные. Он нам, по сути, показывает, причем на живых изделиях показывает, куда нам срочно нужно вложить немерянные миллионы и как потом быстро получить их обратно. А то, что вкладываем мы эти миллионы в одно место, а обратно получаем из другого… хотел бы я такого экономиста-аналитика в Госплан заполучить.

— Слава, — поинтересовался Иосиф Виссарионович, некоторое время простоявший молча рядом со спорщиками, — ты за проектами товарища Воронова давно следишь внимательно…

— Приходится, он же уже на несколько миллиардов всякого напридумывал, а деньги-то Госплану на его выдумки выделять приходится!

— Я другое спросить хотел. А у товарища Воронова были проекты, про которые наши ученые сказали, что такого сделать невозможно?

— А я-то откуда знаю? Госплан занимается только теми, что уже в работе, а кто там чего выдумывал, я не знаю.

— Не было, — ответил на вопрос Сталина Лаврентий Павлович. — Он того, что сейчас сделать невозможно, не предлагает. А предлагает только то, что сделать можно, и даже говорит, кто это может сделать. Ну и тех, кто может что-то сделать, пинает… морально. А что?

— Да так, ничего. Просто спросил…

Четвертый семестр у Соны прошел довольно спокойно: она занималась только учебой и ни на что иное времени не тратила. Примерно с середины апреля она уже самостоятельно на новенькой машине (уже получившей название «Кумай», но на ее машине еще шильдика с названием не было) ездила на учебу, так что и у Алексея свободного времени стало заметно больше, ведь раньше он на доставку жены в университет и обратно почти два часа тратил. И в основном тратил вечером, поскольку утром туда ехать было недолго: на дорогах все же особого изобилия автомобилей не наблюдалось. Он как-то из чистого любопытства подсчитал (когда ждал Сону возле университета), что за полчаса мимо него проехало меньше полусотни машин, из которых легковых было всего штук двадцать. Но и среди легковушек преобладали «Победы»-такси.

Конечно, в центре Москвы движение было более плотное, но и там останавливаться приходилось только на светофорах (регулировщики-орудовцы с прошлой осени стали редкостью, их почти везде на светофоры заменили), и этому он тоже радовался: как-никак, но и к регулированию уличного движения он сумел руку приложить. Предложив Лаврентию Павловичу не регулировщикам в будках свет переключать, а простеньким автоматам с примитивным таймером. А на пешеходных переходах еще и кнопочки ставить, чтобы пешеходы сами могли свет переключать. Правда, тогда Лаврентий Павлович поинтересовался:

— А если мальчишки просто будут после перехода стоять и в кнопку тыкать, то что, машинам всегда красный свет будет?

— Нет. Там тоже таймер поставить надо, чтобы чаще, чем, скажем, раз в минуту светофор не переключался. Или раз в две минуты, зато если пешеходов на улице не будет, то машины без остановок поедут.

— А таймер этот дорогой получится?

— Можно совсем дешевый сделать, на конденсаторе, а если с новыми транзисторами, то рублей в тридцать обойдется.

— Недорого, регулировщик получается гораздо дороже. А если этот прибор сломается?

— А если бандиты регулировщика убьют? Можно, даже нужно все такие устройства еще и проводом телефонным с центральным пультом соединить, и если будет поломка, то оператор — один на весь район — это увидит. И сможет либо сам руками светофор переключать, или орудовца туда послать вместе с монтером.

— Еще и тут провода по всему городу тянуть…

— Зато позже, когда машины вычислительные у нас диковинкой не станут, можно будет все светофоры к машине подключить и уже машина сама будет движение регулировать. А если под дорогой еще и датчики положить, которые будут смотреть за тем, сколько и как часто на каждом участке автомобили ездят…

— Как это «смотреть»? Датчики с глазами, что ли, делать придется?

— Ну, следить. Машина-то железная, когда над проводом железяка проезжает, то емкость этого провода меняется…

— Ну и фантазии у тебя! Но автоматически движение регулировать — это, думаю, будет полезно. Мы еще подумаем… а светофорные автоматы где можно будет выпускать?

— Да на любом радиозаводе.

— А на твоем медицинском?

— Они все же медприборы делают.

— Ну да, и автомобили, и куроощипыватели… я про установочную партию говорю.

— То есть сколько? Сто, тысячу?

На заводе рабочие в цеху электроприборов только хмыкнули — и меньше чем за месяц тысячу автоматов изготовили. С удовольствием изготовили и с удовольствием же для этого на час-полтора после работы задерживались: за сверхурочные-то платили в двойном размере! А уже орудовцы эти автоматы к светофорам и приделывали. Но это не сразу после разговора Алексея с Лаврентием Павловичем случилось: поговорили-то они еще летом, а автоматы изготовили уже в октябре — потому что Берия решил, что «нам дешевки не нужно» и автоматы ставились транзисторные, да еще с одной микросхемой-счетчиком импульсов генератора. А пока еще эту (хотя и очень простую) схемку сделали, время-то и прошло. Но и результат радовал, хотя пока еще светофоры работали «автономно», проводами их с диспетчерской собирались только следующим летом соединять.

Вообще-то Алексей, заказывая тысячу автоматов, сильно погорячился: во всей Москве светофоров было еще меньше пятисот, но в СССР имелись и другие города, так что продукция точно не пропала. И вторым городом с автоматическими светофорами стал не Ленинград, а Нижний Новгород, а третьим — вообще Чимкент. Потому что эти светофоры позволили уменьшить число орудовцев, которые переводили теперь в патрульно-постовую службу милиции, а там, где распространялся криминал, с кадрами было очень тяжело и это позволяло хоть как-то проблему решать.

Хоть как-то… В середине мая Алексей пригласил «поговорить» Виктор Семенович и сразу задал ему очень удививший парня вопрос:

— Алексей, говорят, что ты стреляешь очень даже неплохо. А как у твоей жены с этим делом?

— Понятия не имею, да и зачем бы ей это уметь?

— Есть мнение, что и ей стоит научиться. Есть подозрения, не особо, правда, обоснованные, что кто-то из… нехороших людей знает, что именно ты Иосифу Виссарионовичу индикатор дал. А люди там, сам знаешь… в общем, мы считаем, что тебе стоит все же с оружием ходить, и жене твоей тоже. То есть ты не думай, мы за вами все же…

— Среди нехороших людей идиотов все же немного, то есть идиоты там уже закончились. А против винтовки снайперской пистолет вряд ли поможет.

— Это тоже верно. Тогда давай вместе подумаем, как твою охрану обеспечить.

— Прямо сейчас думать будем?

— Нет, но если у тебя появятся дельные мысли, то телефон ты мой знаешь. В общем, думай…

Но долго думать парню не пришлось: настала зачетная сессия и времени на посторонние мысли у него уже не осталось. Он лишь обратил внимание на то, что в очередной раз существенно ужесточились наказания за насильственные преступления, о чем сообщили «Известия», да и Лена, встретив Алексея во дворе, тихо ему сообщила:

— Тут у меня парочка ухажеров появилось, я Сону уже с ними познакомила…

— Думаешь, за кого из них замуж выходить?

— Душу травишь? Нет, я думаю, что и тебе с ними познакомиться нужно. Товарищи не простые, из «Смерша», так что если они тебе или Соне что-то скажут срочно делать, то делать нужно будет не задумываясь. Скажут в лужу падать…

— Я-то знаю, а вот как Соне это объяснить…

— Придется тебе подумать, я для нее всего лишь участковый врач. Но Лаврентий Павлович сказал, что Виктор Семенович и людей лучших выделил, да и в городе преступность он сильно поприжал. Сам знаешь, он человек простой, ему сказали притоны в Болшево зачистить — и все, нет больше тех притонов.

— Ну, хоть это радует.

— Ну и радуйся. А еще я уже неделю на работу вернулась, теперь буду вас раз-два в неделю навещать. Так что если что-то у тебя новенькое будет…

— Из новенького только одно скажу: как только сессия у нас закончится, мы уезжаем жить в деревню.

— Да, неудобненько получается…

— Есть мнение… ты же машину водишь?

— Ну уж не хуже тебя!

— Это вопрос спорный, но у нас образовался лишний ЗиМ, а Соне в деревне будет скучновато, так что если ты согласишься с нами в деревню убыть… Тут же тебе до работы не очень далеко ехать будет, а детишки твои на природе отдохнут куда как лучше, чем в Москве.

— А тебя жена не убьет, если ты постороннюю бабу пригласишь с тобой лето в деревне провести?

— Ну вы же подруги, так что она тебя сама пригласит.

— Да уж, выдумывать ты всякое горазд. Я вопрос с начальством завтра согласую… но в любом случае спасибо!

В лаборатории точной механики одноименного института состоялся небольшой праздник. Два выпускника МАИ, срочно направленные в эту лабораторию на работу, всего за месяц сумели изготовить небольшую железячку, которая, вися на свободном подвесе и прижимаемая к пластине пружинкой с усилием в пятнадцать грамм, поверхности, к которой ее пружина прижимала, не касалась. Вообще не касалась, а парила над пластиной на расстоянии около одного микрона. Правда, для парения было необходимо, чтобы эта пластина пролетала под железячкой с огромной скоростью, но это как раз в условия задачи и входило, а то, что два вчерашних студента сумели так рассчитать аэродинамику пластины, что при изменении скорости пластины в два раза расстояние парения менялось хорошо если процентов на десять, было серьезным достижением. Первым на пути создания нового механизма, но если в электрической части проблем еще просматривалось много, то здесь проблемы уже должны были закончиться — и изначально, когда лаборатория только получила эту задачу, именно вопрос парения делал задачу на первый взгляд неразрешимой.

А теперь уже всему институту стало понятно, что задача вполне решаемая, и даже стало ясно, сколько еще времени (и, конечно же, средств) потребуется, чтобы ее окончательно решить. А еще все осознали, что задача поставлена перед институтом не просто так: практически случайно оказавшийся в этот день в институте Президент Академии как бы мимоходом заметил Сергею Алексеевичу:

— Вы пока как-нибудь у себя этих товарищей отметьте, а ордена им дадут когда прибор уже на завод в серию пойдет.

— На какой завод? — очень удивился директор института, — мы же пока лишь самый первый шаг…

— Завод уже строится, если я не путаю, в Балашихе. Так что времени у вас на то, чтобы прибор не только изготовить, но и все техпроцессы расписать, будет достаточно.

— Завод строится под те писульки, которые нам передали в качестве заданий?

— Да не переживайте вы так, завод строится не под писульки. И даже не под все писульки, а только под вот эту страничку. У Акселя Ивановича на такие приборы очень большие планы.

— Насколько я знаю, Аксель Иванович занимается несколько иными вопросами…

— И иными тоже, но нам не стоит забывать о том, что товарищ Берг еще и замминистра обороны. И уж точно не нам рассуждать о том, что входит в его компетенцию, а что нет.

— Но мы могли бы дать ему необходимые консультации, потому что закрытие программы по доработке вычислительной машины…

— У него есть очень грамотные консультанты, которые, кстати, все эти, как вы назвали, писульки и подготовили. И которые в конце июня вам дадут консультации, думаю, очень нужные консультации. Сейчас, насколько мне известно, КГБ ведет проверку всех сотрудников вашего института… вас проверять вроде уже закончили. И вы — пока лишь вы один — первого июня поедете на консультацию к товарищу Рамееву и товарищу Бруку, а после этого обязательно зайдите ко мне.

— Ну… хорошо, а какой вопрос будет рассматриваться?

— Там вам все расскажут… и покажут. Надеюсь, вы не будете, подобно Исааку Семеновичу, впадать в истерику от того, что вы увидите.

— А что с ним?

— Уже ничего, ведет новую работу, причем очень успешно. Подождите, неделя всего осталась…

Роберт Людвигович сидел в кабинете, внимательно слушая товарища в адмиральском мундире. Вроде бы сам он никакого отношения к флоту не имел, если не считать краткого периода работы рядом с Георгием Михайловичем, но тут, похоже, речь шла вообще не о флоте:

— Товарищ Бартини, у нас возникла довольно интересная задача, и нам посоветовали вас, как человека, способного ее решить. Нам срочно нужен самолет…

— Все же армия решила вернутся к А-57…

— Нет, нам нужен тяжелый самолет для дальней радиолокационной разведки. Ориентировочные параметры: грузоподъемность до двадцати тонн, дальность полета до десяти тысяч километров…

— Если у Ту-95 уменьшить объем топлива…

— Экипаж от двадцати до тридцати человек, и это не считая летчиков. У вас были очень неплохие проработки по машине, если я не ошибаюсь… сейчас… — адмирал пролистал блокнот, — Т-117, так вот, нам нужен примерно такой же самолет, но более грузоподъемный и с большей дальностью. Дозвуковой, турбовинтовой. Возьметесь за такой проект?

— В одиночку?

— Есть мнение, что для вас будет учреждено новое конструкторское бюро. С персоналом вам и армия поможет, и Госплан. Ваши рекомендации тоже будут безусловно учтены.

— Я-то с удовольствием на такую работу согласился бы, но, боюсь, Иосиф Виссарионович мою кандидатуру…

— Товарищ Сталин именно вас для этой работы и предложил. Ну что, беретесь?

— Да, конечно! А… а когда вам этот самолет нужен?

— Тот, кто вас рекомендовал… в том числе и товарищу Сталину, говорил, что вам на постройку самолета потребуется года два. Он, конечно, тот еще оптимист, но если вы справитесь за три года, то будет замечательно. Тем более что и новый авиазавод под эту вашу машину только года через три выстроен будет.

— А это кто? То есть… а можно узнать, кто именно меня порекомендовал? Я бы хотел ему выразить благодарность…

— Это неважно, да вы, Роберт Людвигович, все равно не поверите. Что же до новой машины… до нового самолета, то вот здесь готовое техническое задание, красным цветом я отметил параметры, которые вам можно будет согласовывать со мной. А синим… вот то, что обведено синим, выполнить нужно обязательно. То есть по возможности, конечно… но тот, кто это ТЗ составлял, за последние десять лет не дал ни одного невыполнимого задания. А по его предложениям разных проектов уже закончено несколько десятков.

— А мне с ним при необходимости проконсультироваться можно?

— А на этот вопрос я вам ответить просто не могу. Я и сам бы хотел у него о многом проконсультироваться, но он меня просто пос… отказался консультировать. Так что если у вас появятся вопросы по синим пунктам, их пишите на бумаге, есть специально подготовленные люди, которые эти вопросы передадут… куда надо.

— Интересно, кто может послать замминистра обороны?

Аксель Иванович рассмеялся:

— Он не замминистра посылал, а инженера-радиотехника. И все же не посылал, а именно отказал в консультации, но сказал, кто на мои вопросы все же ответит. А вы, когда ваш самолет будет принят на вооружения, с ним, скорее всего, познакомитесь. Да, по красным пунктам вы будете работать со сто шестидесятым институтом во Фрязино, завтра выйдет постановление и вам оформят все необходимые допуски.

— А если на вооружение самолет не примут…

— Роберт Людвигович, у этого товарища все проекты успешно внедрялись, вообще все. В том числе и по разным системам вооружений. И если он сказал, что самолет примут… успеха вам в работе!

Глава 10

Разговоры товарища Несмеянова с товарищем Лебедевым и товарища Берга с товарищем Бартини состоялись вследствие еще одного разговора, состоявшегося еще девятого мая. Хотя День Победы и был праздником, но уже семь лет он отдельным выходным днем не являлся — но в пятьдесят четвертом праздник пришелся на воскресенье, и руководство страны устроило в Кремле праздничный обед для героев войны. И героев тыла, поэтому Алексея (по протекции товарища Пономаренко) тоже туда пригласили. Но народ-то там собрался вовсе не ради того, чтобы просто пожрать вкусно, так что в основном собравшиеся именно разговаривали. О войне разговаривали, делясь воспоминаниями, и о послевоенном мире — причем о мире разговаривали больше.

Пантелеймон Кондратьевич Алексея отловил и принялся из «партизана» вытягивать информацию по «дерьмоперерабатывающим станциям»: в Казахстане, которым он по-прежнему руководил по партийной линии, бурно развивалось сельское хозяйство — а какие-то инженеры ему предложили это сельское хозяйство газифицировать, используя «подножный корм». Эксперименты провели и выяснили, что тонна соломы, пропущенная через биореактор, дает минимум триста кубометров чистого метана — а если всю солому, бесполезно сжигаемую в республике, на дело газификации пустить, то вроде получалось, что только с соломы можно будет получить миллиард кубометров очень удобного топлива. А если использовать не только солому, то перспективы вырисовывались исключительно радужные — но товарища Пономаренко смущало то, что почти нигде, кроме как в Белоруссии, биогаз массово не производился, и он попросил Алексея высказать свое мнение о причинах «игнорирования ценного ресурса».

Одна причина была ему понятна: в Белоруссии все же использовали больше навоз с добавлением торфа и прочие «растительные остатки», не требующие специальной подготовки для загрузки в реакторы: ту же картофельную ботву, например, а отходы лесоперерабатывающих заводиков (то же корье, например) на заводиках же и измельчали, да и вообще их в метановые танки отправляли нечасто, в основном сжигая на заводских же небольших электростанциях. Но ведь там и солому почти всю на газ перерабатывали, а в Казахстане по каким-то причинам технология «не взлетела». И это при том, что теперь почти в каждом крупном селе свой «дерьмоперерабатывающий заводик» уже имелся…

— Вот скажи мне, партизан… Ты же придумал, как заставить одиноких баб детей рожать, у меня в республике они уже почти триста тысяч младенцев родили, а улучшать дерьмоперерабтку народ не хочет. Придумай что-то, чтобы народ понял, что это — дело выгодное!

— Пантелеймон Кондратьевич, про детей я придумал, когда на врача учился, и придумал потому, что в общежитии больше половины именно одиноких молодых женщин проживало. И именно они говорили, причем не мне, а между собой говорили, чего им не хватает, а я просто это услышал и решил им помочь получить недостающее. А с переработкой соломы-то я вообще незнаком!

— Вы, товарищ Воронов, — заметил проходивший мимо столика, за которым уселись Алексей и Пантелеймон Кондратьевич, — очень хорошо успеваете услышать то, что нужно стране, и услышанное быстро воплощаете в разные полезные изобретения. Не расскажете, что нового вы услышали, скажем, относительно новых электронных приборов?

— Кое-что интересное услышал, например, как товарищи из Энергетического рассуждали, что если их радар поставить на самолет, то радар сможет увидеть самолеты уже вражеские на расстоянии в полтысячи километров.

— Но ведь радар дальнего действия — это очень большой и тяжелый агрегат, разве его можно установить на самолет?

— Сразу после войны товарищ Бартини разрабатывал самолет, на который такой радар установить можно. То есть почти можно, а если его попросить построить самолет, на котором разместится и сам радар, и операторы… Три-четыре таких самолета смогут полностью перекрыть нашу западную границу, замечая вражеские самолеты уже в момент взлета где-то в Германии, Англии или Франции, еще пара самолетов перекроет черноморскую границу…

— И во что это обойдется Советскому Союзу?

— По радарам — это вопрос к Акселю Ивановичу, но он лишних денег не попросит. А по самолету… я знаю, что вы не очень доверяете товарищу Бартини, но он неоднократно доказывал, что коллективом в тридцать человек он может сделать больше, чем Туполев с тысячью инженерами. Дайте Роберту Людвиговичу сотню разработчиков — и через три года у нас будет авиационное радиоприкрытие наших границ.

— А вы считаете, что кроме товарища Бартини…

— Он сделает это вдвое быстрее и впятеро дешевле, чем кто-то другой. Потому что он — гений от авиации и умеет мыслить нестандартно.

— Рыбак рыбака… а вы считаете, что Аксель Иванович сможет построить радары, которые поместятся в самолет? И там этому радару хватит электричества для работы?

— В этом-то я не сомневаюсь уже. Вон у товарища Лебедева вычислительная машина занимала огромный зал и потребляла двадцать пять киловатт электричества, а моя машина занимает один небольшой шкафчик и потребляет всего пять киловатт, будучи в тысячу раз более производительной.

— И ценой в сто раз меньше… а я давно хотел спросить, не пора ли нам в связи с вашими успехами институт товарища Лебедева просто закрыть? Зачем нам напрасно деньги на ветер…

— Я думаю, что товарищу Лебедеву нужно наоборот добавить и людей, и средств. Моя машина — это всего лишь его конструкция, переведенная на новую элементную базу, о которой Сергей Алексеевич даже не догадывался. А если ему к такой базе дать доступ, то он очень скоро машины сделает еще более мощные и более дешевые, а если ему и задачи правильно поставить… Ведь вычислительные машины могут не только атомные реакторы рассчитывать или баллистику ракет, они в управлении народным хозяйством будут незаменимы. Сейчас товарищ Рамеев делает упрощенную версию вычислительной машины на микросхемах, такие в том же Госплане переворот произведут в качестве планирования.

— Но вы свою машину на доработку отдали именно Рамееву, а не Лебедеву.

— Простой корыстный расчет: у Лебедева пятьдесят человек в институте, которым едва на зарплаты денег хватает. А Рамеев у Акселя Ивановича в лаборатории трудится, а товарищу Бергу даже на новый завод микросхем выделить полста миллионов труда не составило…

— Корыстный, говорите, расчет… интересная у вас корысть. Ну ладно, не буду вас больше отвлекать, вы, гляжу, и тут важные вопросы решаете. Это, конечно, не совсем правильно в такой-то день, но… правильно. Пантелеймон Кондратьевич, надеюсь, вы не забыли: завтра в час дня…

В июне на очередной сессии Верховного Совета СССР была принята обновленная Конституция, по результатам которой в Союзе осталось только семь республик, и из нее исчезло «право выхода союзных республик из состава СССР». Товарищ Сталин очень серьезно отнесся к «личному составу» желающих его свергнуть, поэтому Армения превратилась в автономную республику в составе Грузии (утратив в процессе переданный Азербайджану Зангезур), а Анастас Иванович был отправлен «на заслуженную пенсию». Конкретно к Микояну у Сталина претензий не было (если не считать резких возражений того против автономизации Армении), но ни сам Иосиф Виссарионович, ни другие руководители страны не считали его «способным принести заметную пользу Союзу», а занять должность первого секретаря Армянской АССР он сам отказался.

Алексея эти изменения практически не коснулись, а вот Сону слегка зацепили, правда «в положительном смысле»: ее избрали секретарем комитета комсомола Университета по работе с азербайджанскими учащимися. Правда, таких (с учетом аспирантов) в МГУ было меньше сотни человек, причем большинство азербайджанских студентов учились вообще на биофаке. К тому же всем было в принципе наплевать, кто кем является по национальности, как наплевать и на то, что азербайджанским языком девушка вообще не владела — и общественная работа Соны сводилась большей частью в сидениях на заседаниях университетского комитета комсомола, но вот положенная ей по должности «корочка» давала немало очень интересных возможностей. Например, никто в руководстве университета не возразил против создания «группы по изучению вычислительных машин», в которой, кроме самой Соны, азербайджанцев-то и не было. Зато появилась вычислительная машина (товарищ Рамеев с огромной помощью со стороны Акселя Ивановича наладил мелкосерийное производство «упрощенных» ЭВМ в своей лаборатории и парочку Алексей «отъел»), так что что изучать в этой группе, в университете уже появилось. А привлечение в эту группу студентов и аспирантов, которые занимались разработкой микросхем, сделало работу «группы» весьма эффективной.

Сама Сона в этой группе проводила семинары, рассказывая участникам-математикам то, чему ее муж учил, и в качестве «практической работы» все они занимались разработкой компилятора с «придуманного Алексеем» языка высокого уровня. Пока работа эта шла ни шатко, ни валко: составлялись отдельные модули для синтаксического анализа текстов программ, но это было делом очень не простым из-за «отсутствия нужных технических средств»: все же хранить программы на бумажных лентах было очень неудобно. Так что большей частью студенты и аспиранты с преподавателями просто придумывали алгоритмы, которые пока что просто на бумажке записывались или даже рисовались в виде блок-схем, а воплощение всего задуманного в «товарный продукт» откладывалось до появления годных устройств хранение информации. Хотя отдельные успехи в создании таких устройств демонстрировали «физики-железячники»: ими был изготовлен магнитофон, подключаемый к вычислительной машине и позволяющий хранить на одной катушке магнитной ленты до пары сотен килослов цифровых данных.

Еще Сона сумела подключить к работе группы и людей с химфака: она «по комсомольской линии» передала тамошним молодым преподавателям «придуманную мужем» схему накопителя данных на гибких дисках, и отдельная группа химиков теперь занималась разработкой магнитного лака, который хорошо бы держался на лавсановой подложке. И вроде бы у них тоже определенные успехи в этом направлении прорисовывались…

Успехи — успехами, а вот обычная семейная жизнь у Алексея еще во время сессии резко поменялась. Не вообще, а только по части места жительства: они все же «уехали на лето в деревню». Это несколько усложнило всем доступ к местам обучения (не всем, Яна и Марьяна до завершения экзаменов в школе пока в Москве остались). А еще Алексей каждый раз перед экзаменом отдельно девушек заезжал успокаивать, так как экзамены у них были не самыми простыми. Не по знаниям: все же Мария у себя в школе поблажек дочерям не давала и знаний у них хватало, а по самой процедуре. Потому что обе девушки «шли на золотые медали», и по правилам работу потенциальных медалистов должны были проверять отдельные комиссии из РОНО. Но так как в новом районе пока было всего две школы, работники РОНО решили себе «жизнь облегчить» и сами все экзамены принимали — а в районе всего две потенциальных медалистки и были, причем мало что родные сестры, так еще и «переростки»: Яне в день последнего экзамена уже двадцать стукнуло. Но все прошло нормально, медали девушки честно заработали, так что и с поступлением в институты у них проблем больше не возникало.

То есть одна проблема все же возникла: обе так и не решили окончательно, куда поступать собираются, но эту проблему «волевым решением Соны» закрыли и Алексей их по очереди отвез в университет и в МИФИ. Объяснив им, что «Сона лучше знает, что молодым девушкам в жизни нужно», а раз у них дома стоит компьютер, то выбирать что-то, не связанное с математикой, просто глупо. Тем более что в самое ближайшее время «домашний компьютер» он пообещал превратить в очень интересную игрушку.

В очень-очень интересную: в лаборатории Башира Искандаровича закончили разработку набора микросхем для знакогенератора монитора на телевизионной трубке, группа «автоматиков» в МИФИ уже сделала для этого монитора клавиатуру с кнопками на герконах и теперь оставалось лишь придумать, как монитор к ЭВМ присоединить. То есть в лаборатории Энергетического института свой вариант уже придумали и даже схему подключения изготовили — но в их варианте к машине подключался только один монитор, а Алексей собирался подключать целые терминальные станции — и в МИФИ студенческое КБ разработкой такой станции и занималось. Тоже «с переменным успехом»: провода-то куда надо воткнуть и не особо сложно, а вот для того, чтобы от проводов все же польза была, требовалось и соответствующее программное обеспечение.

И насчет программного обеспечения нужные мысли теперь не у одного Алексея появились: это и товарищ Берг понял, и товарищ Рамеев, и товарищ Лебедев. И, что было, пожалуй, не менее важно, это поняли и в Средмаше, и в Ракетном комитете Совмина, так что к началу июля, когда все экзамены остались позади, к нему в гости (в деревне) зашел сосед:

— Добрый день, Алексей… Павлович, если не ошибаюсь? Мне сказали, что ты у нас по вычислительным машинам главный специалист… у тебя в доме чай-то есть? Угостишь старика? Я кое о чем спросить тебя хотел, а на сухую оно как-то не очень. Да ты не суетись, я сейчас домой заскочу, к чаю пряников принесу, баранок там, вот под них сядем и поговорим, если не прогонишь.

Сона, ранее соседа вживую не встречавшая, и стоявшая во время этого разговора на пороге дома, сразу после того, как тот закрыл за собой калитку, бросилась ставить самовар. Это делать она любила, и самоваров в доме уже три было, а уголь для самоваров Алексей сам жег в специально выстроенной печке, так что к возвращению соседа самовар уже стоял на столе во дворе дома. Правда, сосед принес не только пряники с бубликами, но и большой торт — так что Сона, принимая от гостя «подарки», не смогла не поинтересоваться:

— Климент Ефремович, а вы что-то посущественнее не хотите? Я уже мясо для шашлыка замариновала, через полчаса можно будет и шашлыком угоститься. Попробуйте, у нас они ну очень вкусные получаются!

Ворошилов на предложение Соны согласился, и пока она крутилась возле стоящего во дворе большого «стационарного» мангала, присел за стол и пригласил сесть рядом Алексея:

— Алексей, мне тут в последнее время про вычислительные машины все уши прожужжали. Я, конечно, не очень понял, зачем они нужны, но раз все говорят, что нужны… ты мне можешь кратенько так рассказать, почему всех как будто пчела в задницу укусила, вокруг них бегают — это раз, и два — чем Верховный Совет, Президиум Верховного Совета может тебе помощь с ними оказать?

— Мне-то помощь не нужна, потому что я, по большому счету, только сказал знающим людям, как их делать сподручнее. А вот этим знающим людям помощь не помешала бы, и для начала было бы неплохо организовать в МИФИ и в МНУ отдельные кафедры, или даже целые факультеты, которые будут и студентов по нужным специальностям учить, и работу исследовательскую проводить. А то сейчас-то такие работы ведутся, но больше на общественных началах, что тоже неплохо, однако на голом энтузиазме серьезную работу провести сложно. А если этот энтузиазм стимулировать должностями, званиями, просто зарплатами достойными…

— Ты, сосед, не части, да и в мелкие детали сейчас не вдавайся. Про кафедры и факультеты со всеми должностями ты мне отдельно бумагу подготовь, мне говорили, что на это ты очень даже способен. А вот как простому советскому рабочему ты мне расскажи, зачем они, машины эти проклятые, вообще нужны…

«Простой рабочий» вообще-то занимал должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР и очень неплохо разбирался в административной работе, так что Алексей ему сначала рассказал, как ЭВМ могут по этой части людям помочь, а затем — и тоже очень кратко — каким образом их можно (и нужно) использовать в армии. Про промышленное использование он только говорить начал, когда Сона сообщила, что «шашлыки готовы, заканчивайте разговоры свои, садитесь есть пока все не остыло». И за столом до Алексея дошло, что «на шашлыки» Климент Ефремович изначально согласился скорее из вежливости: уж больнее восторженно он отреагировал на практически неизвестный в этом времени шашлык из хорошо замаринованной свинины. И дальнейшие разговоры больше касались рецептом маринования мяса, того, какое для шашлыка лучше выбрать… Однако, прощаясь, товарищ Ворошилов Алексею все же сказал:

— Ну а предложения по институтам ты мне обещал написать, когда управишься? Я знаю, что у тебя каникулы и вроде сейчас ты ничем особо не занят, но если даже занят… до воскресенья успеешь? Буду ждать. И огромное спасибо за шашлыки, давненько я такого удовольствия от еды не получал!

Первый монитор (с прямым подключением к процессору) Алексей получил в конце августа, а к нему в довесок пришла и новенькая буквопечатающая машинка, печатающая эти буквы целыми строчками со скоростью две строки в секунду. Правда, печаталку он сразу отправил в МГУ, и вовсе не потому, что самому ему она была не нужна — но ставить дома горохочащий агрегат весом в полтонны он просто не рискнул. В Институте точной механики и вычислительной техники инженеры (а там уже почти полторы сотни инженеров работало) разрабатывали печатающую машину «поменьше и попроще», но когда она появится «в железе», никто даже примерно пока еще сказать не мог. И в институте у товарища Лебедева никто даже об этом и не размышлял: специальным постановление Верховного Совета штат институту установили в двести пятьдесят человек (которых следовало набрать до конца года), и Сергей Алексеевич в основном был занят набором дополнительных работников. Но не вообще, а под конкретные программы, а в институте уже «целевых» лабораторий было организовано почти два десятка.

Но и «наукой» он продолжал заниматься исключительно серьезно: лаборатория вычислительных систем, «распробовав», наконец, интегральные схемы, вплотную занялась разработкой новой вычислительной машины. Точнее, существенной переработкой машины, предложенной товарищем Вороновым: Алексей же в описании своей конструкции довольно подробно перечислил все то, чего его машине не хватает для использования ее для любых вычислительных (и не только) работ — и теперь инженеры старались нехватающее в конструкцию добавить. Что было очень и очень непросто, так что отдельная лаборатория была организована исключительно для проектировании микросхем, реализующих те или иные функции, и даже для переработки микросхем существующих, для того, чтобы повысить эффективность «арифметической части» машины. Той самой, которую сам Воронов обозвал «процессором», и это название даже начало потихоньку приживаться. Пока — лишь в институте, точнее, в нескольких институтах: в МИФИ и в МГУ «вычислительный модуль» иначе и не называли. Понятно, студенты — народ ленивый, тяжело им лишние пару слов произнести…

А с началом учебного года Вороновы из деревни сразу не уехали: Сона решила, что оставлять пропадать урожай вообще дело последнее, а откуда им ездить на учебу, было, в общем-то, почти безразлично: для автомобиля лишняя пара километров была практически незаметна. А вот дороги вокруг Петровско-Разумовской стали уже труднопроходимыми: еще весной там вырыли огромный котлован, в котором смонтировали проходческий щит для постройки тоннеля метро и теперь грузовики от этого котлована возили выкопанную щитом землю. Сона искренне надеялась, что к ноябрьским праздникам дороги, как обещали, все же в порядок приведут: по слухам, ходившим среди жителей района, щит уже почти докопался до промежуточной шахты, заложенной примерно в полукилометре от котлована и когда он мимо шахты пройдет, то землю уже оттуда вывозить будут. А пока она с огромным удовольствием занималась «уборкой урожая».

Странного урожая, практически «бесконечного»: в небольшой теплице она по совету соседа посадила кабачки в бочках и каждый божий день она там рвала килограммов по пять все новых и новых кабачков. Как Михаил Иванович и предсказывал, урожай составлял по полкило свежего овоща с квадратного метра в сутки — и Алексей с затаенной улыбкой вспоминал мемы про кабачки «из времен своей старости». Летом урожай в основном распихивала Лена — и по коллегам в поликлинике, и по семьям некоторых своих пациентов — но это становилось сделать все труднее и труднее, так что с началом учебного года и Сона стала «ценный овощ» сбагривать однокурсникам, живущим в общежитии. Но кабачок все не заканчивался…

Причем он не заканчивался не только в крошечной теплице в деревне: в «опытно-промышленной» теплице, где его выращиванием занимался сам Михаил Иванович, он тоже «бурно рос» и оттуда в торговлю ежедневно отправлялось уже по три центнера свежих кабачков. А столько магазины района переварить уже не могли, так что продукт появился и в центральных районах города. А, хотя Михаил Иванович вроде и получил все нужные ему в рамках исследования данные, остановить эксперимент ему просто не разрешили: кто-то сообщил товарищу Сталину, что «небольшая теплица Тимирязевский академии может всю зиму народ свежими овощами кормить» — и руководство Академии решило «эксперименты» продолжить по крайней мере до конца апреля. Все же в тепличном комплексе не только кабачки росли, там и огурцы выращивались, и помидоры, а в отдельной секции вообще какие-то экзотические «зеленные культуры» выращивать начали и результаты тоже оказались впечатляющими. Настолько впечатляющими, что Сона предложила соседу «временно переехать в деревню» и новые эксперименты уже в ее тепличке ставить…

В новой тепличке: за лето Сона, пользуясь финансовыми возможностями семьи, построила на участке «зимний сад», а Алексей, пользуясь уже своими связями на заводе медтехники, поставил там автоматику, регулирующую и температуру, и освещение, и даже с системой автоматического полива и сосед, посмотрев на всю эту «автоматику», предложение Соны с явным удовольствием принял. Правда Лена, узнав об этом, тяжело вздохнула: сказав, что «он же из дворян, могут возникнуть проблемы с допуском», все же пообещала эти проблемы решить «хотя бы под мою ответственность». И в середине октября все вернулись в Москву.

Правда, грязюку с улиц еще не убрали, но проехать на шоссе все же было можно — и каждое утро Сона с Яной отправлялись в университет, а Алексей с Марьяной мчался в МИФИ. Где им предстояла очень серьезная работа: Климент Ефремович исполнил свое обещание. Вот только исполнил он его весьма «оригинально»…

Глава 11

После того, как Алексей принес Ворошилову предложения по организации кафедр для обучения студентов «компьютерному делу», Председатель Верховного Совета еще раза три с Вороновыми поговорил. А в одном из разговоров Сона, искренне гордящаяся успехами мужа, сказала Клименту Ефремовичу, что «Лёшка лучше всех в стране разбирается в машинах вычислительных, а может, и во всем мире лучше всех». А на уточняющий вопрос старого большевика она — правда, все же немного застенчиво — ответила, что «как машины программировать, я тоже знаю, хуже Лёшки, конечно, но лучше всех остальных. Потому что меня Лёшка дома всему этому учит»…

Ну а о том, что самую мощную вычислительную машину придумал и сделал его сосед, Климент Ефремович и сам прекрасно знал — и пообещал и Алексея, и Сону поставить во главе соответствующих факультетов в МИФИ и МГУ. А на их бурные протесты ответил просто:

— Алексей, революцию делали ведь не старики, а товарищ Берг говорит, что вы с женой тоже своеобразную революцию устроили в электрической науке.

— Ну, Сона-то тут просто рядом постояла…

— Но она от тебя уже многому научилась, а других обученных у нас в стране просто нет. Тем более что ты, считай, одно высшее образование получил, а в институтах у нас людей все же именно думать учат, так что с небольшими коллективами вы справитесь. На первое время справитесь, а когда вырастут у нас ученые, которые лучше вас эту работу смогут сделать, мы вас отпустим.

— Но Сона-то только учится еще!

— А ты жене помоги! То есть если у тебя есть на примете другие кандидатуры, то я твои предложения выслушаю, конечно. Но все равно выслушаю потом: ты сперва эти кандидатуры на места расставь, объясни им, что они должны будут студентам своим нести…

Алексей (да и Сона тоже) все же считали эти «разговоры за чаем» именно застольными разговорами, а вот товарищ Ворошилов так явно не считал — и двадцать третьего августа в МГУ и в МИФИ поступили Постановления Президиума Верховного Совета. И товарищ Петровский с легким недоумением (если так можно было назвать крайнюю степень охренения) прочитал, что «ответственным за подбор и назначение сотрудников факультета вычислительной техники назначается студентка третьего курса Мехмата Воронова Сона Алекперовна». А единственной причиной, по которой он не сорвался тут же с места и не побежал с воплями протеста к Ворошилову было то, что в Постановлении было особо указано, что «фонд заработной платы сотрудникам факультета в соответствии с составленным Вороновой С. А. штатным расписанием, а так же приобретение необходимого учебного и научного оборудования и строительство дополнительных учебных и исследовательских зданий финансируется из резерва Верховного Совета», то есть эта молодая женщина могла Университету оказать существенную помощь в увеличении численности сотрудников. Да и насчет «необходимых зданий и сооружений» появлялись очень интересные варианты, ведь в перечне учебных и исследовательских программ, очерченных в задании на учреждение нового факультета, разве что истории с философией не было. Ну и юриспруденции, а вот химия, биология и даже филология почему-то рассматривались как крайне необходимые дисциплины…

Да и подход к поручению правительства этой молодой женщина товарищу Петровскому понравился: Сона, тоже ошарашенная Постановлением, к ректору Университета вечером двадцать третьего сама приехала и сказала буквально следующее:

— Иван Георгиевич, я думаю, что товарищ Ворошилов слегка погорячился, но спорить с ним я уж точно не собираюсь. Поэтому предлагаю сделать следующее: вы у себя сами составляете все нужные штатные расписания, я их не глядя утвержу. Что же до учебной программы, то у меня муж

её для МИФИ составил, и я не думаю, что в Университете что-то дополнительно к ней придумывать сейчас нужно, а первые два курса там вообще идет математика по программе мехмата. Поэтому времени для организации профильных кафедр у вас много…

— Видите ли, Сона Алекперовна, в Постановлении говорится, что Университет должен уже в наступающем учебном году приступить к подготовке программистов для вычислительных машин.

— Ну и приступайте, кто мешает? Соберите пару групп из студентов мехмата, формально переведите их на новую кафедру вычислительной техники…

— Но у нас преподавателей этой дисциплины нет! И в университете нет, и вообще в стране!

— Есть. Во-первых, есть парочка толковых аспирантов в МИФИ, которых можно будет здесь преподавателями назначить. А если даже не получится мне мужа уговорить, то я и сама студентам лекции почитаю: мне Лешка все расскажет, а я студентам перескажу. И лабораторки проведу: у нас дома сейчас такая же вычислительная машина уже стоит, я все заранее к занятиям подготовлю и буду точно знать, что кто должен будет делать. Надо будет только с расписанием занятий что-то придумать, ведь сама-то я лекции и семинары пропускать не должна.

— Интересное предложение, и, мне кажется, товарищ Ворошилов точно знал, кого за новый факультет ответственным назначить. Я вам вот что могу предложить: Университет вас персонально освободит от занятий по общественным наукам и вы, когда ваша группа будет ими заниматься, как раз занятия и проводить будете.

— Мне это что-то не очень нравится…

— А почему?

— А потому что я хотела почти всю свою группу нынешнюю на новый факультет и перевести.

— То есть забрать ее с моей кафедры…

— Ну не всю же!

— А только лучших студентов. Давайте все же вот что сделаем: я, как вы и предложили, в ближайшие дни с преподавателями факультета решу вопрос о формировании новых групп, а вы тем временем пока поработаете у нас исполняющей обязанности заведующей кафедрой… нет, обязанности декана нового факультета. Временно, я в любом случае постараюсь до начала учебного года… скорее, числа так до десятого сентября административный персонал факультета подготовить. Но пока от факультета есть одно лишь название, а ваша кандидатура явно указана в постановлении…

Ну ладно, до середины сентября я согласна. И вот еще: Лёшка… Алексей Воронов сказал, что для факультета потребуется и новое здание: там нужно будет довольно много вычислительной техники поставить — а это и особые требования к электропитанию, и к кондиционированию воздуха. Он вроде уже почти договорился с товарищем Посохиным, тот новое здание вроде уже готов спроектировать — а вы подумайте, куда его тут поставить…

Вообще-то Сона все это все же не сама придумала, Алексей, узнав о постановлениях, ей быстро рассказал, как от «великой чести» можно отбояриться с минимальными потерями. Тем более, что в МИФИ еще до выхода постановлений руководство института уже продумало вопрос о создании подобного факультета (точнее, вопрос о разделении факультета ЭВУСА на факультет управляющей автоматики и факультет вычислительных машин), и Сона по сути просто «транслировала» ректору Университета наработки руководства МИФИ. Причем даже в «упрощенном варианте»: все же МИФИ был институтом сугубо оборонного назначения и там предусматривалось изучение ряда специальностей по очень секретным программам — а в университете предполагалось готовить исключительно «гражданских программистов» и многие специфические детали учебных курсов Алексей жене просто не рассказал. Да и с готовым персоналом в МИФИ все было гораздо проще, ведь факультет создавался путем выделения в новое подразделение уже существующих кафедр. Но вот кафедры именно программирования там пока еще не было, так что приказом ректора «студент третьего курса Воронов Алексей Петрович назначается ВРИО заведующего кафедрой программирования вычислительных машин». Как сказал ему при встрече ректор, «должность почти что номинальная, но вот учебных курс именно по программированию скорее всего придется составить именно вам».

А вот учебный курс составлять Алексею было одновременно и просто, и очень сложно: даже за все прошедшее с момента окончания этого института время он не забыл, чему его там учили, поскольку постоянно использовал полученные в институте знания в своей работе. Но очень многое из того, что ему в свое время преподавали, пока отсутствовало как класс — а он искренне считал, что без такой «базы» хороших программистов подготовить в принципе невозможно. И, воспользовавшись определенными пунктами Постановления, касающегося именно МИФИ, расписал очень интересную программу «расширения института», где штатное расписание на сто с лишним человек для кафедры программирования ВТ «терялось в уголке»…

Руководство и МИФИ, и Университета удивлялись лишь тому, что огромные сметы на новое строительство и оборудование были уже заранее «утверждены» Верховным Советом (а на самом деле — лично товарищем Ворошиловым), однако у него по поводу этих смет с товарищем Сталиным состоялась довольно напряженная беседа:

— Клим, а ты у нас случаем не спятил? Мне тут доложили, что Верховный Совет из резервного фонда сотню миллионов Университету на новое строительство выделил, хотя у них и с прежним огромные расходы еще предстоят…

— Не спятил, этот Воронов считает, что строить там нужно. А мне Аксель уже уши прожужжал о том, какая от вычислительных машин может быть польза…

— Так товарищ Берг просто повторяет то, что партизан этот… Воронов ему рассказал!

— Аксель не попугай, он сначала все же думает, и только потом повторяет. Кстати, раз уж об этом разговор зашел, из фонда я еще сто двадцать миллионов выделил на строительство новых зданий для МИФИ…

— Это-то я тоже знаю, но там уже Средмаш готов затраты резервного фонда вернуть… года так через два.

— Средмаш? Вернуть деньги? Не смеши мои подштанники! А вот Воронов вложения в институты вернет, мне Пантелеймон сказал, что он всегда возвращает потраченное на его проекты, причем с огромными процентами. Да и сейчас эти расходы пойдут по сути из заработанных с Вороновских проектов средств: мы на одних лекарствах уже сэкономили больше, чем на все его задумки тратится! Так что выделить четверть миллиарда…

— Ты, Клим, гляжу, большим начальником стал: четверть миллиарда для тебя уже не деньги. Да на придумки этого Воронова мы уже тратим куда как больше, чем с него доходов получаем!

— Во-первых, не всё можно деньгами измерить: Алексей своим этим уже стране дал дополнительно больше четырех миллионов граждан, а во-вторых…

— Чем он своим четыре миллиона малышей дал? — рассмеялся Сталин, и сердитости в нем сразу заметно поубавилось.

— Чем-чем… умом своим. Тем, что ты подумал, столько не сделать.

— Ну да, но на этих младенцев страна сейчас сколько тратит? Или об этом ты не подумал?

— Куда как меньше тратит, чем получает: матери-то молодые только месяцев по… ну, по году не работают, а потом с удвоенной силой стране пользу приносят. Ты хотя бы с Пантелеймоном поговори, он тебе расскажет, как эти бабы на заводах и в совхозах пашут, чтобы детям своим жизнь лучше сделать. У него в Казахстане сейчас из бюджета на материнство денег уходит меньше, чем эти бабы зарабатывают: мало того, что все блага для младенцев бабы теперь сами покрывают, так еще и прочим людям очень много всякого дают. Те же консервы для младенцев они не только на Казахстан делают, оттуда ими половина России снабжается. А эти фабрики женских затычек — они стране сколько валюты уже приносят? Жалко даже, что Воронов во врачи идти не захотел, ведь кто, кроме врача, до такого додуматься может?

— Ну да… вот только врачей у нас много, а додумался один он. Хотя он уже до такого додумался…

— Вот-вот, так что строить то, что он просит, я думаю, нужно. Хрен знает, до чего он додумается, когда в стране появятся тысячи программистов для вычислительных машин. Так вот, я не договорил: во-вторых, он-то придумывает, можно сказать, какую-то основу, а на этой основе уже другие люди столько нового и полезного делают! Так что я, почитай, не Вороному деньги выделил, а тем, кто позже на выстроенной с подачи Алексея основе придумает в сто раз больше нового и окупит все вложения стократно!

— Будем считать, что я погорячился. Кстати, а почему проект нового комплекса зданий МИФИ отдан какому-то мальчишке? У нас что, архитекторов хороших нехватка?

— Мальчишке? Откровенно говоря, я анкету архитектора не смотрел, подписал то, что Воронов предложил. Но Воронов-то наверняка знал, кого предлагать: этот Лилье и станцию метро «Киевскую» спроектировал, и дворец Науки и культуры в Варшаве, то есть культурную часть там… не такой он уж и мальчишка. А по сравнению с Вороновым… ну да, одногодки они. Почти…

Пятьдесят четвертый год плавно катился к завершению, и все быстрее приближались годы, которые Алексей Павлович в свое время изучал особенно тщательно. И тем интереснее для него выглядели отличия того, что он наблюдал вокруг, и того, что он представлял по историческим источникам. Конечно, различия в глаза не бросались — хотя бы потому, что очень мало было и фильмов документальных, показывающих реальное состояние страны в пятидесятые «прошлой жизни», и даже фотодокументов почему-то сохранилось очень немного, так что «визуал» Алексей сравнить просто не мог. Но то, что он сейчас видел, очень сильно отличалось от описываемого в старых документах «прошлой жизни».

Прежде всего, в магазинах всегда было изобилие продуктов. Простых, не «заморской экзотики», хотя и иностранных продуктов хватало, из той же Венгрии или Болгарии. И даже из Китая с Кореей, хотя последние все же в основном с Советским Союзом промтоварами рассчитывались за «братскую помощь». А продукты шли из деревни — и вот деревня точно мало напоминала то, о чем он в свое время читал. Особенно отличалась русская деревня, которую в «этой жизни» отстраивали совсем иначе, чем это описывалось в прошлой — и тут Алексей изменения ставил именно себе в заслугу: ведь именно он «придумал» межколхозные малые цементные заводики строить, и кирпич прессованный он делать предложил. И теперь в деревнях крестьяне дома себе строили в основном кирпичные, часто сразу двухэтажные «коттеджи» с «центральным отоплением» от автоматических пеллетных или газовых котлов. А еще практически все деревни были уже электрифицированными: и «межколхозных малых ГЭС» очень много появилось, и сельских небольших тепловых электростанций, работающих на «местном топливе». Пантелеймон Кондратьевич очень быстро проникся идеей Алексея «ускоренно поднимать деревню» (поскольку и сам считал это важнейшей задачей, а «партизан Херов» дал ему очень эффективные средства для решения этой задачи), а за белорусами и другие подтянулись. Гомельский завод гидроагрегатов этих самых агрегатов для небольших ГЭС уже изготовил более чем на гигаватт мощности, а Смоленский завод электрооборудования тепловых уже выпустил на пару гигаватт — и все они работали, обеспечивая села электричеством.

А электричество — это ведь не только свет в доме, это и радио (и продажи радиоприемников в стране минимум удвоились), и автоматическое отопление птицеферм, дающих — уже дающих — яиц стране столько, что местами «предложение» опережало «спрос». Да и мяса (пока в основном все же курятины) стало довольно много. А народ куриные тушки теперь покупал, не испытывая заранее отвращения от необходимости эти тушки дополнительно ощипывать: «придуманный» Алексеем агрегат тушку выдавал чистую и готовую к употреблению.

Еще в магазинах стало заметно больше свинины: эта скотина тоже перестала на фермах дохнуть от случайного чиха (и опять благодаря «придуманным» парнем ветеринарным фармпрепаратам), а уже в очень обозримом будущем и с говядиной должно было «наступить полное изобилие» — в том числе и потому, что «кормовая база» заметно расширилась. Ведь если есть некоторый «избыток» тех же тракторов, то кто запретит засевать луга нужными для высоких урожаев сена травами?

Но это были малозаметные для сидящего главным образом в городе Алексея (потому что считать деревню Вешки именно деревней было бы в корне неверно). А изменения городские он заметил не только на прилавках магазинов, ведь магазины те же продуктовые — это всего лишь «отражение деревни». Но в городах и люди оказались другими.

Совсем другими, и причиной этого Алексей для себя счел в первую очередь то, что никакой «амнистии» в стране не случилось, а уголовное законодательство наоборот стало гораздо более жестким. И уровень преступности в городах резко упал, причем и в обозримом будущем расти он явно не собирался. Просто потому, что у преступников, которых один раз уже поймали, шансов после отсидки положенных сроков снова вернуться на старую тропу практически не было. То есть никто, конечно, не собирался держать их по тюрьмам и лагерям пожизненно, однако вернувшимся оттуда предлагалось два пути. Первый Алексей в «прошлой жизни» встретил: у него один из преподавателей по малолетке несколько лет в лагере провел. Но — одумался, вернувшись из лагеря начал упорно учиться, доучился до доктора физматнаук и профессора, чьи разработки (по части звуковоспроизводящей радиоаппаратуры) даже капиталисты радостно покупали за большие деньги. Но «тогда» таких было очень немного, а теперь за освободившимися милиция внимательно смотрела — и при первой же попытке снова нарушить закон наказание становилось гораздо более серьезным. И люди об этом уже знали…

Еще заметным отличием от «прежней жизни» было заметное увеличение количества строящегося жилья. Да и качество его было куда как выше: хрущевская «борьба с архитектурными излишествами» не случилась и дома строили прежде всего красивые и удобные. Ну а то, что массовое жилищное строительство началось «в этой жизни» немного пораньше, тут Алексей ведь тоже руку (точнее память свою тренированную) приложил. Но опять, он все же считал, что наибольший вклад в этот процесс внес Андрей Александрович Жданов, который в «этой жизни» сумел остаться живым…

И все это: и резкое снижение преступности, и пресловутый «рост благосостояния» людей уже поменяло, но главным Алексей считал то, что простые люди глубоко осознали, что страна старается именно им, простым людям, жизнь улучшить. А с людей «непростых» за попытки урвать себе побольше благ за счет народа, просто шкуру спускает, невзирая на чины. Все же чистка пятьдесят третьего, причем проведенная с широкой оглаской «заслуг» персонажей, оказалась в этом плане весьма благотворной.

А еще, на что Алексей не смог не обратить внимания, заметно вырос энтузиазм молодых ученых. По разным причинам вырос, в том числе и по причинам сугубо меркантильным — но в основном из-за мощнейшей кампании по популяризации науки в прессе, в кино и на телевидении. Хотя телевидение и делало буквально самые первые шаги, но в Москве, Нижнем Новгороде, в Харькове и Ленинграде уже в эфир выходило по две программы, и «вторая» почти полностью была «учебной». Днем там для школьников передачи шли, а вечерами в основном научно-популярные фильмы крутили. Да и художественные фильмы «о науке» стали массово сниматься. Правда, большая их часть к «науке» относилась примерно как фильм «Весна», вышедший в сорок седьмом году — но и такие фильмы поднимали престиж научных работников. А уж сколько появилось научно-популярных изданий!

На новые факультеты студентов удалось набрать вообще безо всяких проблем, поскольку на них просто «перевели» часть только что поступивших, причем у них никто даже желания не спрашивал. А вот на старшие курсы (то есть на уже сформированные третьи курсы) студентов набирали строго «по желанию» — но и тут проблем не возникло, так как «желали все». Вороновы еще раз «воспользовались служебным положением» и на соответствующие факультеты были зачислены Яна и Марьяна — но на этом их «просветительская деятельность» и закончилась. Не совсем, конечно, закончилась: Алексей теперь вел специальный (вечерний) курс для преподавателей из своего института и из Университета, но «административные обязанности» им удалось довольно быстро с себя сбросить. И, хотя как раз в МИФИ проблем с преподавательским составом вообще не было, первой от обузы освободилась Сона: на место замдекана Алексей в университет сосватал одного из «мифических» аспирантов. А самого его с должности «замдекана по учебной работе» не отпускали до ноябрьских праздников. Но все же отпустили — сразу после того, как был напечатан его учебник по программированию. И напечатало этот учебник Министерство обороны: Аксель Иванович прекрасно понимал, что «специалистов нужно учить», а в его министерстве что угодно могли «своими силами» вообще на пару недель издать.

А еще к ноябрьским начались две довольно большие стройки: на территории Университета на Ленинских горах началось возведение двух больших корпусов для факультета вычислительной техники и для химфака, и оба новых корпуса строились по проектам Жолтовского. А на Каширском шоссе началось строительство нового комплекса зданий для МИФИ: тут уже Алексей решил, что «прежнему архитектору будет удобнее и строить на прежнем месте». Тем более, что он Льву Владимировичу Лилье и эскиз проекта составил «по прежним воспоминаниям». Правда, у него не было убеждения, что здания получатся «такими же»: сейчас, раз уж товарищ Хрущев сгинул в безвестности, на отделке зданий не экономили, и особенно не экономили на зданиях учебного назначения. И, судя по тому, что успел увидеть Алексей до своего «увольнения», отделка Университета будет рядом с новыми корпусами МИФИ выглядеть в лучшем случае «бедненько, но чистенько»…

Кроме обучения преподавателей он с Соной занялся еще одной работенкой: они вдвоем организовали «смешанную группу студентов», занимающуюся уже на практике разработкой компилятора с «языка высокого уровня». Ни на что не похожего — то есть непохожего ни на что, уже в мире известного. И ни на что, еще толком неизвестного. Американцы из компании IBM уже очень активно приступили к разработке языка, позднее названного Фортраном, но его структура опиралась скорее не на нужды программистов, а на возможности существующих вычислительных машин. А у Алексея возникла идея сразу перепрыгнуть через пару ступеней и разработать язык «машинно–независимый», ориентированный в большей степени на человека-программиста. И опирающегося на «архитектуру сферической ЭВМ в вакууме» с абстракциями процессора, внутренней и внешней памяти, а так же средств ввода и вывода информации. А в качестве «идеологической основы» он взял известный «всем советским программистам восьмидесятых» язык PL/1, правда, с целым рядом дополнений и изменений, учитывающих возможность исполнения программ «в диалоговом режиме». И в язык же добавил средства работы с базами данных — в общем, получился практически «неподъемный монстр» (что даже Сона заметила), но на «совместном заседании» мужа и жены было принято мудрое решение «есть слона маленькими кусочками» — и работа началась. Благо на чем работать, уже было: одна ЭВМ стояла в университете, одна — у Вороновых дома. Еще одна машина появилась в МИФИ, уже в конце октября появилась, но там давно уже имелась «большая», так что вопросы технического обеспечения разработки программ не стояли. Точнее, они не были очень острыми, все же народу над программами работало уже много, а машин было мало.

Но и эта проблема должна была в скором времени решиться. Алексей так и не понял, то ли случайно так совпало, то ли он какими-то своими действиями поспособствовал такому развитию событий — но Башир Искандарович убыл в Пензу в новенький, специально под него созданный институт. И еще в процессе создания обеспеченный довольно мощной производственной базой. А завод в Крюково, занимающийся изготовлением микросхем, за лето в размерах вырос втрое. Пока только в размерах, оборудование там должны были поставить только к Новому году — но ведь такого оборудования вообще еще нигде в мире не было! То есть нигде, кроме «старых» цехов этого же завода…

Четырнадцатого ноября в гости к Алексею снова заехал Лаврентий Павлович. То есть во второй раз заехал, но Сона его опять не узнала. Он и во время первого визита выглядел совсем не так, как на парадных портретах, а теперь еще больше обрюзг и пополнел. Но на то, что молодая женщина его не узнала, товарищ Берия вообще внимания не обратил, а сразу же отвлек от воскресных забот Алексея:

— Партизан, нужно поговорить конфиденциально. То есть твоя квартира точно никем не прослушивается, мы за этим неплохо следим, но нужно, чтобы и тут никто нам поговорить не помешал. Мы, конечно, можем ко мне заехать, но время…время терять не хочется.

— Пойдемте в кабинет, там нам точно никто не помешает, — и закрывая дверь, Алексей добавил: — и никто ничего не услышит. Я у двери поставил такой же звукогенератор, какие для вашей конторы делал.

— Ты даже дома, значит…

— Я его поставил, чтобы мне девочки работать не мешали, они часто музыку довольно громко включают или по поводу готовки чего-то вкусного чуть не до драк спорят. Но он ведь в обе стороны работает… так что я вас слушаю.

— Вот за что я тебя всегда уважал, так это за то, что ты сразу к делу переходишь и объяснять тебе все сопутствующее не нужно. Итак, у нас есть небольшая проблема… у меня есть. И ты мне можешь помочь в ее решении. Надеюсь, что можешь, потому что никто другой мне помочь точно не сможет…

Глава 12

Алексей внимательно выслушал Лаврентия Павловича и обратил внимание на то, что товарищ Берия выглядел… несколько расстроенным, таким, как будто ему сообщили, что важный проект, который он собирался скоро закончить, откладывается на неопределенное время и даже возможно навсегда. Хотя, по мнению парня, большинство людей от таких новостей впали бы либо в панику, либо — скорее — в глубочайшую депрессию:

— Партизан, мне тут сообщили неприятную новость. Довольно неприятную, но майор Ковалева сказала, что если кто и может мне помочь, так это только ты. Но сразу предупрежу: если ты помочь все же не сможешь… в общем, я обиды на тебя точно не затаю.

— Лена уже майор? Не знал, а стоило бы ее с новым званием поздравить.

— Вот и поздравишь, она сама о новом звании только завтра узнает. У нас же с этим как в армии: возраст подошел — и либо в отставку, либо новое звание. Но в отличие от армии у нас отпуск по беременности и родам в выслугу засчитывается… неважно. Я все же с другим вопросом к тебе пришел: врачи сказали, что мне немного осталось, года два, хорошо если три. И это не самое страшное, все мы когда-нибудь… но они сказали, что где-то через год я превращусь в развалину, работать уже больше не смогу.

— Сожалею… но чем я-то помочь могу? Я же не врач, точнее, не настоящий врач.

— Ковалева так и сказала: ты, как диагност, полное… неважный из тебя диагност, но по ее словам ты по готовому диагнозу можешь лучше всех помочь. И я тебя вот о чем попросить хотел: сделай, если сможешь, чтобы я в развалину все же не превратился. Если от твоего лечения у меня срок сократится… мне главное, чтобы я до конца все же был в рабочем состоянии.

Алексей еще раз внимательно посмотрел на собеседника: перед ним сидел грузный, опухший мужчина, в котором с огромным трудом можно было узнать подтянутого и стройного Лаврентия Павловича, изображаемого на официальных портретах. Но вот страха в глазах его не было, Алексей видел только печаль от того, что какие-то планы останутся невыполненными.

— Мне сказали, что я во время работы Спецкомитета несколько раз совался туда. Куда соваться точно не стоило, но сам понимаешь: работа была очень срочная…

— Это-то понятно, но ведь и я не господь бог.

— То есть ты не сможешь… тогда извини за беспокойство, — Лаврентий Павлович с некоторым трудом встал со стула, — ладно, все же год мне еще пообещали.

— Если я не смогу, это не значит, что никто не сможет. Я не господь бог и гарантий никаких дать, естественно, не смогу, но попытаться все же стоит. И для начала, мне кажется, вам нужно будет провести простенькую, хотя и довольно болезненную операцию. И Сергею тоже, надеюсь, он готов немного потерпеть ради здоровья отца.

— А причем тут Сергей? Он же в проекте…

— Операция действительно несложная, но я ее провести просто не сумею.

— Да, — хмыкнул Берия, — мне говорили, что ты хорошо операции делаешь только на конечностях, причем почему-то исключительно на верхних. И операцию на левой руке делаешь втрое быстрее, чем на правой…

— А вот Лена Ковалева сможет.

— Ковалева? Она же терапевт, а не хирург!

— Я же сказал: операция несложная, по сути нужно будет сделать парочку довольно болезненных уколов — а уколы терапевты чаще всего умеют делать лучше хирургов, у них просто практики больше. Еще лучше только медсестры могут уколы делать, но здесь медсестра не годится… по ряду причин, а вот Лена очень даже подходит. Но сначала нужно будет кучу анализов сделать… не кучу, а несколько, и Лена тоже знает какие именно. Мы сейчас к ней зайдем… чуть попозже, она направления вам выпишет и в нашей поликлинике все за три дня сделают.

— Ковалева не знает о моем диагнозе. И не должна знать.

— Должна. Сейчас она детали диагноза не знает, но чтобы не понять, что с вами что-то не так, причем серьезно не так, врачу нужно быть вообще слепым. Так что немного деталей ей ничего нового не сообщат, а ведь ей вам процедуры делать.

— А нас есть другие врачи, которые уже все знают.

— Я думаю, что они думают, что знают. А я вот не знаю, но тоже догадываюсь, и если мои догадки окажутся верны…

— Твои почему-то всегда оказываются верны… ладно, зайдем к майору за направлением. Но ты точно уверен, что анализы мне нужно сдавать именно в вашей поликлинике?

— Абсолютно: Лена знает лаборантов, знает, где они напортачить могут и знает, что будет лучше еще раз перепроверить. И я именно ее диагнозу поверю, и на этой основе смогу придумать, как вас лечить дальше. Однако повторю еще раз: никаких гарантий ни я, ни кто либо другой вам дать не сможет, но не попробовать вылечиться было бы просто глупо. А вы дураком точно не выглядите, вам при всем старании так выглядеть не удастся. И еще: кое-какие медикаменты я могу посоветовать уже сейчас, они от диагноза точно не зависят. И, скорее всего, вам придется соблюдать не самую приятную диету… однако у меня есть вопрос, на который вы должны будете дать мне однозначный ответ. Не сейчас, а, скажем, через неделю или две: мне ответ будет нужен, чтобы думать в правильном направлении. А вопрос такой: мне лучше работать, чтобы получить для вас максимум работоспособности на короткий срок или чтобы с пониженной работоспособностью максимально постараться продлить вашу жизнь.

— Тут недели и думать не надо, я же уже сказал: максимум работоспособности.

— Но вы все же подумайте: если, скажем, вашу работоспособность будет на уровне семидесяти процентов от максимума, но вы проживете втрое дольше, то успеете сделать гораздо больше.

— Вот умеешь ты вопросы ставить… ладно, пойдем к Ковалевой. Они же в соседнем подъезде?

— Она сейчас у себя в поликлинике, у нее дежурство сегодня.

— А если я к ней в поликлинику…

— Лаврентий Павлович, вас даже Сона не узнала. А Лене там точно никто вопросов о пациентах задавать не будет. Да и наплыва страждущих по воскресеньям там нет…

Вообще-то Алексей был почти полностью уверен в успехе задуманного им лечения: в свое время Алексею Павловичу попался интересный документ о проведенном генетическом исследовании Лаврентия Павловича и его сына. Точнее, оставшихся от Берии «генетических материалов» и «материалов» его Серго Лаврентьевича — и исследование показало практически полную генетическую совместимость отца и сына. Конечно, абсолютной уверенности в достоверности тех исследований у Алексея не было, но он точно знал, как их можно (причем на «современном уровне» лабораторной практики) подтвердить или опровергнуть. А заодно — поскольку все же подобные исследования пока еще были крайне сложными и дорогостоящими — наработать практику таких исследований и в дальнейшем ее использовать для спасения людей, «словивших» лучевую болезнь: пересадка костного мозга сама по себе — процедура не особо сложная, но риски, причем смертельные, получения отрицательных результатов пока не давали возможности эту процедуру применять для спасения людей. А когда можно будет заранее определять, спасет ли операция человека или убьет его, причем определять быстро и с высокой степенью достоверности, то очень много людей останутся в живых.

А то, что на проведение этих исследований потребуется огромная куча средств… Алексей был убежден, что для спасения собственной жизни тот же Лаврентий Павлович тратить очень большие миллионы не позволит. Но — в чем он был уже почти уверен — на проведение исследований «партизана» деньги найдутся. И не только деньги…

Сам Алексей на эти исследования не собирался ни минуты тратить, так как по большому счету он ничего о трансплантологии не знал. Так, мимо проходил, когда при изучении фармакологии занимался радиофармпрепаратами, предназначенными для подавления отторжения донорских органов. Но зато о препаратах таких (и не только радиоактивных) он знал очень много: без малейшего преувеличения можно сказать, что больше всех в мире знал. А еще знал по крайней мере нескольких человек, кто в его «прошлой жизни» как раз трансплантологией и занимался, по именам и фамилиям знал, и по крайней мере два или три человека из «знакомого списка» одновременно с ним в Первом меде учились на разных курсах. Точнее, скорее всего учились, ведь однофамильцев и в медицине немало — но тут опять «не попробуешь, так и не узнаешь точно». А если товарищи «попробуют» лет так на десять-двадцать раньше… трансплантология ведь не одним костным мозгом промышляет, а при наличии качественной и очень нужной в таком деле фармакопеи результаты могут оказаться очень интересными. А раз уж выдалась возможность наладить выпуск очень нужных в принципе, но совершенно не нужных нынешней медицине препаратов «впрок», то не воспользоваться возможностью Алексей счел делом совершенно недопустимым. Потому что когда приспичит, гораздо проще взять лекарство с дальней полки в аптеке, чем судорожно строить новый фармзавод.

Конечно, в пятидесятых годах двадцатого века провести анализы на уровне начала двадцать первого ни малейшей возможности не было, но необходимый для «неопровержения» когда-то якобы проведенного анализа минимум проверок действительно был сделан за неделю. А затем Лена аккуратно выполнила описанную Алексеем операцию (и выслушала очень интересные определения в свой адрес от Лаврентия Павловича, но лишь от него одного: Серго оказался более сдержанным и более терпеливым). До Нового года Алексей домой возвращался уже в первом, а то и во втором часу ночи, проводя вечера в институтском «опытном фармзаводе», где занимался синтезом новых лекарств — но Сона всегда его дожидалась. Точнее, она все же спала, но всегда просыпалась, когда муж открывал дверь, ставила перед ним заранее сготовленный ужин и, накормив, отправляла спать. Чтобы от такого режима все же не сдохнуть, парень снова «вспомнил» про «волчий сон», хотя и знал, что долго человек так не выдержит — но он выдержал. Полтора месяца, а не «рекомендованный врачами максимум в три недели», а затем еще и сессию сдал весьма удачно…

Сона тоже «отстрелялась» практически отлично, некоторые трудности возникли у Яны с Марьяной — но трудности преодолимые: обе девушки с трудом проскочили через «общественные науки». Но все же проскочили (Марьяна со второй попытки сдала экзамен на четверку, а Яна все же на тройку), и после окончания сессии все «предались бурному отдыху». «Девочки» тут же улетели домой к матери, а Алексей бросился «досыпать недоспанное», отрываясь от этого занятия лишь на еду и «традиционные санитарные процедуры».

И дрых он с полным осознанием «выполненного долга», причем осознавал он вовсе не то, что сразу восемь препаратов уже производились в небольших количествах на опытном заводе, а пять из них передавались на «большие» фармацевтические фабрики. Он считал, что главным достижением уходящего года была законченная программа синтаксического анализа некоторого подмножества языка высокого уровня (часть, касающаяся именно символьной обработки данных) и завершение кодогенератора для этого парсера. Теперь можно было на этом языке писать полный компилятор, а готовые программы хранить на дисках. Пока только на гибких дисках (разработка жестких все еще не была закончена), но для настоящего времени и это было грандиозным «прорывом в будущее». А еще одним «прорывом» стало то, что в институте точной механики и вычислительной техники изготовили и приступили к испытаниям контроллера для подключения к компу до тридцати двух алфавитно-цифровых дисплеев одновременно. Причем в соответствии с «техническими требованиями» там этих контроллеров сделали сразу четыре штуки, и один немедленно попал в университет, а второй — в МИФИ, и сразу большие группы студентов смогли приступить к практической работе по созданию разных полезных программ. Очень полезных: в университете группа занялась разработкой текстового редактора, а в МИФИ — программы-сервера баз данных…

А Сону сильно радовал сосед: Михаил Иванович, радостно экспериментирующий в пустующих теплицах, до конца января по несколько раз в неделю привозил Соне все еще растущие в ее тепличке кабачки, а в несостоявшемся «зимнем саду» у него с невероятной скоростью росли помидоры и огурцы. А еще он там начал выращивать — исключительно в «экспериментальных целях» — «корейскую капусту». То есть Алексей ее знал под названием «пекинская», но сейчас семена были привезены в Тимирязевку из Кореи, где эта капуста стала чуть ли не национальным символом: всем известную (во времена Алексея Павловича) кимчи из нее и делали. Но в Москве эту капусту, дающую очень неплохие урожаи, использовали исключительно в качестве салата. И пока использовали только в одном-единственном районе Москвы, так как «избытки урожая» Михаил Иванович отправлял в местный магазин. А «избытки» у него получились приличные: в «зимнем саду» он под нее выделил целых двадцать метров площади, и его аспирант за два с небольшим месяца с этих двадцати метров собрал около двух центнеров «фрукта» — и это не считая кочанов, которые Михаил Иванович привозил Соне в процессе выращивания. Кочанчиков, так как «в процессе» их срезали исключительно для прореживания «плантации», но все равно витаминная подкормка Вороновых (и Петровичей) даже несколько зашкаливала, ведь и кабачки никак не заканчивались.

Сосед с гордостью хвалился, что руководство Академии, видя полученные результаты, срочно, прямо зимой строило небольшую теплицу в опытном хозяйстве: там предполагалось выращивать рассаду этой капусты для последующей ее высадки на опытном поле. С тем, чтобы уже в начале июня «завалить Москву витамином»: Алексей просто поделился с соседом информацией о том, как выращивают ее в Корее, чтобы собирать по два урожая в год. Сказав, что он это «случайно узнал, работая в войну в корейском госпитале», но на самом деле это дочь Алексея Павловича как-то в деревне «эксперимент» провела, результаты которого он еще долго подъедал. Впрочем, тогда же он эту капусту и квасить научился, и голубцы из нее делать, и просто тушить со сметаной — так что дома стол стал еще более разнообразным. И сейчас — тоже.

Впрочем, хвалился своими достижениями Михаил Иванович вовсе не для того, чтобы выслушивать похвалы соседей: он попросил Алексея и для новой теплицы изготовить «автоматику»:

— Алексей, тепличницы могут, конечно, нужную температуру поддерживать и поливать растения в нужное время, но ведь ваш автомат это делает без вмешательства человека, а чтобы в большой теплице режим верный поддерживать, туда нужно тепличниц человек шесть ставить. Я, правда, не знаю, во что такая ваша автоматика обойдется, но если вы для собственного сада ее сделали, думаю, что она все же не очень дорогой выйдет.

— Я вам для одной теплицы автоматику заказать смогу, и ее даже изготовят достаточно быстро и даже поставят. Но если ваш опыт по всей стране внедрять, то в Академии стоит создать отдельное подразделение, которое все это будет на промышленной основе делать. То есть все же не в самой Академии, вам стоит только разработкой заняться, а производство по разным существующим заводам разбросать.

— Это как «разбросать»?

— Электронную часть на любом нынешнем радиозаводе сделают, ну, почти на любом. А те же насосы, трубы, брызгалки — это будут нужны уже другие заводы. А отопительные системы — на заводах, которые все же системы отопления делают. Тут фокус в том, что большая часть всего необходимого для теплиц уже где-то делается, не совсем то, что нужно, но почти такое же и для теплиц там слегка измененные изделия изготовить заводам труда не составит. Но вот какие параметры автоматика должна поддерживать — это только вы, я имею в виде специалисты по сельскому хозяйству, сказать можете.

— Ну да, кто же еще-то? Ведь это самый известный агроном страны товарищ Воронов посоветовал содержание углекислого газа в теплице поднять в десять раз для повышения урожаев…

— Но урожаи-то повысились?

— А я о том и говорю: свежий взгляд неспециалиста иногда оказывается весьма результативным.

— И я о том же: наберите специалистов по автоматике, по системам тепло- и водоснабжения, они тоже, думаю, смогут много интересных идей предложить.

— Вашими бы устами…

— Насколько я знаю, вся выручка с опытных хозяйств идет Академии, и денег на новые ставки у вас должно хватить.

— Но Академия не имеет права их тратить по своему усмотрению, у нас есть определенные ограничения, а уж изменять штатное расписание… мы вправе только тех же тепличниц или пропольщиков сверх штата нанимать, да и то с кучей сопутствующих бумаг. А их составлять да по ним отчитываться — времени на научную работу не останется.

— Ну что я могу сказать… есть у меня знакомые, которые по этой части помочь смогут. Но когда — не скажу, а автоматику для еще одной теплицы… у вас хоть проект ее есть уже? Площадь, высота, коммуникации какие к ней подводиться будут.

— Я спрошу завтра, у нас уже строительство началось, наверняка документы на теплицу где-то есть. Спасибо!

— Да не за что, мы благодаря вам всю зиму со свежей зеленью за столом сидели, и впредь от такого счастья отказываться не хотим.

— Да вашей маленькой теплички вам хватит чтобы всю зиму себя зеленью обеспечивать… но вы, скорее всего, правы: это дело нужно на промышленную основу ставить. Вас не затруднит, если я предложения руководству Академии напишу, их поглядеть? Техническим взглядом…

«Технический взгляд» Алексея не понадобился: кто-то нажаловался товарищу Жданову на то, что «Тимирязевка свежими овощами только своих сотрудников кормит» и Андрей Александрович лично посетил Академию для выяснения, что же нужно, чтобы и весь город зимой витамин получал в достатке. А его там, естественно, направили за уточнениями к Михаилу Ивановичу — и товарищ Жданов узнал, что для решения этой задачи требуется. А еще узнал, что «свежий овощ», за исключением кабачков, поступал вообще из личного зимнего сада товарища Воронова, который его разрешил «временно использовать в научных целях», после чего у Первого секретаря Московского комитета партии состоялся интересный разговор сначала с товарищем Сталиным, а затем с Лаврентием Павловичем. Которые популярно объяснили главному коммунисту Москвы, что этот товарищ Воронов зимний сад выстроил на честно заработанные деньги и автоматику честно приобрел на созданном им же самим заводе. Тоже практически «на свои деньги» созданном, и если товарищ Жданов желает добиться справедливости, то ему стоит подумать о том, как товарищу Воронову вернуть деньги за… Списки того, за что товарищу Воронову нужно деньги вернуть, у товарища Сталина и у товарища Берии несколько отличались, но в обеих списках стояла позиция, сумму по которой не брался определить ни тот, ни другой:

— Это тот самый Воронов, который вообще-то вам жизнь сохранил, да и не только вам. Это, конечно, не значит, что он по определению безгрешен, — заметил Лаврентий Павлович, — но мои службы за последние десять лет ни одного греха за ним не заметили. Все мы грешны, я вообще безгрешных людей ни одного не встречал… кроме Воронова. Но он вообще ненормальный.

— Псих что ли?

— Нет, просто гений, а что в голове у гения творится, простым людям вроде нас не понять. Но мы и не пытаемся, а просто следим, чтобы… ему даже грех чревоугодия не свойственен, поэтому нам пришлось вообще отдельную операцию проводить, чтобы он питался нормально. Профессора этого овощевода в соседнюю квартиру поселили, супругу его незаметно на идею постройки теплиц у себя в деревне натолкнули. Зато теперь пожинаем плоды… вы пожинаете. Будете пожинать, как распределите производство этой автоматики по заводам Москвы и области.

— Так Воронов у вас работает?

— Вы знаете, Андрей Александрович, я бы такому повороту только радовался: лучшим сотрудникам СМЕРШа до его талантов ой как далеко. Но он работает… как бы это сказать-то? Он работает сам по себе, делает, что хочет. Но хочет он все делать на пользу стране. Единственное, что он любые пожелания супруги старается исполнить — но и жена у него человек достойный, советский. Так что… проще всего будет на него просто внимания не обращать, он сам на себя обратить при необходимости чье угодно внимание сумеет. И да, насчет этой автоматики: вы, как с заводами разберетесь, с Виктором Семеновичем свяжитесь: он все изобретения Волкова регистрирует. Потому что этот разгильдяй даже на такое нужное для семейного бюджета дело времени тратить не желает!

— Спасибо, я теперь понял, просто не знал кое-чего.

— И не знайте дальше, не стоит на него особо пристального внимания обращать. И это не пожелание: излишнее внимание, как говорит наша медицина, может его действительно психом сделать, а это нанесет стране огромный ущерб. А то, что он сам предложит, пока что кроме пользы ничего и не приносило…

Третьего января пятьдесят пятого года отдельным постановлением Верховного Совета при Минздраве был учрежден Институт трансплантологии. И Лена в разговоре с Соной пожаловалась:

— Вот и делай после этого добро людям!

— Это ты о чем плачешь?

— Да ни о чём! То есть сделала я пару уколов, Лаврентию Павловичу и его сыну… то есть наоборот, сначала сыну, а потом отцу. А теперь меня хотели в этот новый институт перевести! Ну какая от меня в институте польза-то? Я всего лишь участковый терапевт, а там такая наука серьезная намечается! Когда Лёшка-то домой вернется? Я зайду, спасибо ему скажу за то, что меня от института отмазал.

— Ты делала уколы самому товарищу Берии⁈ А как ты с ним вообще встретилась?

Лена внимательно посмотрела на молодую женщину, покрутила в голове какую-то мысль, кивнула сама себе и ответила:

— Ладно, Лёшка твой меня уже в который раз от неприятностей отмазывает, надеюсь и сейчас не бросит в беде. Я уколы делала по его указанию, он всю процедуру разработал, а от меня только руки ему нужны были. А встретилась я с Лаврентием Павловичем… ну, чтобы уколы делать, встретилась у тебя дома. То есть не совсем у тебя дома, тогда Берия к Лёшке с вопросом важным приехал…

— Жалко, что меня тогда дома не было, хотела бы я с самим Лаврентием Павловичем познакомиться… ну, хоть вблизи его увидеть.

— Как это тебя дома не было? Он же к вам несколько раз приезжал, и когда меня ругал страшно за очень болезненные уколы, отдельно тебя в пример ставил, говорил, что я только боль ему причиняю, а ты очень вкусными вещами его потчевала. Ты что, его не узнала? Хотя да, выглядит он в последнее время плоховато… Но ты не переживай, еще узнаешь: если назначенное твоим мужем лечение пройдет нормально, то Лаврентий Павлович еще не раз к вам приедет с подарками разными. И если у него захочешь что-то попросить…

— Не хочу я у него ничего просить, мне Лёшка все, что я попрошу, сделает. Ну, почти всё…

— Так, плакать перестаем. Завтра… у тебя же еще каникулы? Завтра ко мне снова зайдешь на обследование, домой зайдешь, мы с тобой вместе куда надо прокатимся. И я сильно подозреваю, что поводов для плача у тебя будет куда как меньше. Договорились?

— А во сколько приходить-то?

— Детей в сад я в восемь отвожу, вот в пятнадцать девятого и приходи. И постарайся не проспать, нам надо до девяти туда успеть…

Глава 13

Иосиф Виссарионович с улыбкой слушал взволнованную речь Климента Ефремовича, но прерывать его не спешил, и товарищ Ворошилов уже решил, что товарищ Сталин с ним не согласен, и просто дает ему выговориться. Однако когда он закончил, Иосиф Виссарионович, все с той же лукавой улыбкой, высказал свое мнение:

— Советский Союз — это государство, в котором правит народ, наш советский народ. И если народ что-то решает, то наша обязанность решение народа претворить в жизнь. Надеюсь, постановление правительства уже готово?

— Нет, я сначала хотел узнать ваше мнение, ведь этот Воронов…

— Товарищ Ворошилов, это я родился в Грузии, а вы родились в России и куда как лучше меня знаете русские традиции. И если жители этого поселка хотят русскую традицию соблюсти, какое им дело до мнения грузина? Надеюсь, что завтра или даже сегодня… завтра соответствующее постановление будет опубликовано в «Известиях».

— Да-да, конечно. А насчет названия завода…

— Я думаю, что будет правильным завод назвать не «Имени героев-комсомольцев», а Ордена Красного Знамени имени героев, и имена героев в названии указать полностью. Всех четырех героев, все же товарищ Воронов, я думаю, на это не обидится.

— Обидится, он сам специально говорил, что его упоминать не нужно. Потому что, говорил, если его прежнюю фамилию в названии указать, то все ее переврут при прочтении, а нынешняя — он ее гораздо позднее получил.

— Тогда, я думаю, в официальном названии завода оставим именно «героев-комсомольцев», а имена этих героев… можно на заводе организовать небольшой музей и там памятную доску повесить. Так что… я вам сегодня же, через час примерно, отправлю представление на награждение завода орденом, а со всем остальным там, я думаю, сами справятся. Но мы, елси потребуется, им поможем…

Заводик в Приреченском в последнее время быстро расширялся, ведь основной его продукцией были небольшие турбодетандеры. А эти нехитрые (хотя и прецизионные) агрегаты теперь ставились буквально в каждом городе страны, да и во многих крупных поселках. Потому что в любом населенном пункте, где имелась канализация (или хотя бы местная ассенизационная служба) все «бытовые отходы» отправлялись прямиком в биореакторы, производящие горючий газ. Эту практику массово начала после войны у себя использовать Белоруссия, а вскоре она и по всему Союзу распространилась, поскольку обеспечивала страну «дешевым местным топливом». А так как руководство страны (в значительной степени благодаря усилиям товарища Пономаренко) успело оценить «практический потенциал» данного источника топлива, оно всячески поддерживало «инициативу на местах» по строительству газовых заводов «на дерьме».

А «потенциал» был весьма заметным, ведь каждый человек за месяц в силу биологических особенностей организма обеспечивал «бесплатным сырьем» производство восьми-десяти кубометров газа. Не особо и много, но кроме людей «сырье» производила и довольно многочисленная скотина, а также сельское хозяйство. Собственно, массовое внедрение биореакторов началось после того, как Пантелеймон Кондратьевич сообщил, что «в ближайшее время производство горючего газа только из картофельной ботвы в республике превысит двести миллионов кубометров в год». А кроме ботвы и канализационных стоков и очень много других источников сырья было: и навоз с ферм, и солома (в особенности, используемая в качестве подстилки для скота на тех же фермах), и практически все пищевые отходы, собираемые в городах.

Население (именно городское) активно поддержало практику «раздельного сбора мусора», так что всяких «гниющих и воняющих» отходов в биотанки попадало очень много. Пока еще не везде, ведь такие отходы требовалось регулярно вывозить, причем желательно по несколько раз в сутки — чтобы помойки все же не накрывали своими чарующими ароматами окрестные дворы. Но в той же Белоруссии эту задачку решили практически «своими силами», изготовив в Орске только для «внутреннего потребления» с десяток тысяч специализированных автомобилей. И «специализация» орских полуторатонок заключалась не только в установке на машинах небольшого подъемника и держателей для перевозимых контейнеров с отходами, в автомобилях и моторы устанавливались другие. Почти такие же, как и раньше, но с компрессией выше десяти — а чтобы они могли использовать самый массовый семьдесят второй бензин, в баки заливалась смесь из этого бензина, тридцати пяти процентов метанола и семи процентов изопропилового спирта. Что заметно повышало КПД двигателя и снижало расход топлива — но в моторе резко сократилось число алюминиевых деталей (которые метанолом разъедались), поэтому моторчик получился заметно тяжелее.

Но перевод моторов на метанол был вызван не стремлением к экономии бензина, а тем, что этот самый метанол на больших «газовых заводах» сразу же в метиловый спирт и перерабатывался. Правда, на первый взгляд (да и на второй тоже) «экономическая эффективность» такого решения выглядела крайне сомнительной: топливо для автомобилей получалось в два с лишним раза дороже обычного бензина, да и «бесплатный метан» из биореакторов оказывался очень даже не бесплатным. Однако Пантелеймон Кондратьевич упор делал на «социальном эффекте»: воздух в городах стал горазд чище, санитарная обстановка улучшилась. А еще — резко сократилась потребность в свалках, ведь кроме «пищевых отходов» раздельно собирался и металл, и стекло, и бумага, и все больше набирающие популярность пластмассы, так что если подсчитать всё с учетом использования собираемого вторсырья, то к особым убыткам система целиком не приводила. А с точки зрения обеспечения населения продуктами еще и выгодной оказывалась: почти в каждом районе появились небольшие фабрики, изготавливающие из макулатуры упаковку для яиц, а переработанные в биореакторах отходы оказались очень качественным удобрением, повышающим урожаи даже больше, чем обычный непеработанный навоз.

Но для того, чтобы вся эта система утилизации отходов заработала, требовались газоразделительные агрегаты, извлекающие из биогаза чистый метан — и завод в Приреченском снова и снова расширялся, чтобы обеспечить нужды народного хозяйства, а вместе с заводом рос и поселок. И дорос до того, чтобы превратиться из «поселка городского типа» уже в нормальный (хотя и небольшой) город. В котором по инициативе директора городской школы-десятилетки состоялось «всенародное голосование» по выбору имени для нового советского города. И в самом городе никого не удивило, что абсолютное большинство жителей выбрало для города имя его основателя…

О том, что поселок Приреченский теперь называется «город Воронов», Алексей прочитал в «Известиях» в последний день зимних каникул, причем не сам прочитал, а ему заметку прочитали, аж подвывая от восторга, вернувшиеся в Москву сестры Петрович. Сам Алексей, узнав о «высказанной народом ему великой чести», лишь усмехнулся, прекрасно зная, что девяносто девять процентов читателей «Известий», узнав, что «город назван в честь его основателя Воронова Алексея Павловича», в лучшем случае подумают, что «основатель» скорее всего еще до революции помер. Правда, он не учел одной мелкой мелочи, касающегося статуса Героев Советского Союза и то, что веска Херовичи уже стерта и с карт, и с лица земли. Впрочем, специальным распоряжением товарища Сталина данная «мелочь» пока что откладывалась, причем надолго…

Сона расплакалась еще в машине, когда Лена ее везла домой:

— Ну вот, я теперь буду толстая и некрасивая, и Лёшка меня точно бросит. Или изменит: тут две такие девицы по дому шастают… полураздетые, а я сама слышала, как Яна с Марьяной обсуждали, что если у них не получится мужей в институте найти, то можно будет им и от Лешки детей заводить.

— Вот как была дурой, дурой и осталась, — спокойно прокомментировала плач Соны Лена. — Я тебе уже сколько раз говорила: кроме тебя, ему вообще никто из баб не нужен!

— Ага, как же!

— Вот так же. Ладно, дело прошлое, расскажу: Леша раньше, то есть до того, как тебя встретил, был несколько не в себе. То есть… говорят, он, когда партизанил, такого насмотрелся… в общем, необщительный он был. И наверху — так как он постоянно что-то очень полезное для страны придумывал — было принято решение его… в общем, бабу ему подсунуть. Тем более, что он тогда девчонкам в общаге очень сильно помогал по части обзаведения детьми, материально помогал. И кто-то решил, что если у него свои дети заведутся… в общем, я пришла его соблазнять, вся из себя разодетая… точнее раздетая, в одном халате — и с порога чуть ли не в койку к нему прыгнула. А он так на меня посмотрел, с жалостью, как старик древний, и сказал, что девчонкам он детей заводить совсем иначе помогает. Ему тогда вообще на баб было плевать, да и сейчас тоже. На всех, кроме тебя, а на тебя он молиться готов! Так что нюни не распускай, они тебе еще пригодятся.

— А девочки…

— Ага, девочки! Яна тебя насколько младше, на неделю? А когда вы женились, она тоже ведь была вполне себе взрослой — но он выбрал тебя. Я с ней тоже говорила… как участковый врач, и по поводу Лёшки — это ее мать, причем больше в шутку, дочкам рассказывала, что вырастут они и за него замуж пойдут.

— Как же: в шутку! А они это всерьез… И по дому шастают в чем ни попадя!

— Сона, ты вот еще чего не учитываешь: Лёшка врач, хоть и без диплома. А мы, врачи — народ довольно циничный, и голыми телесами нас не смутить. И уж точно не совратить, так что все твои страхи совершенно пустые. И тебе не о том, куда муж посмотрит, думать теперь нужно. А если хочешь, то я отдельно за ним присмотрю.

— А то тебе больше делать нечего! Ладно, считай, что успокоила. Только ты еще немного вокруг дома поезди, чтобы глаза уже не такие красные у меня были.

— Нормальные у тебя глаза, а что блестят… ты сама ему расскажешь или все-таки мне его порадовать доверишь? Он конечно, и сам врач, но кое-что полезного я ему все же рассказать смогу.

— После расскажешь!

Часто люди просто не задумываются о вещах, которые их не касаются непосредственно. Или задумываются, но как-то мимоходом, а еще чаще данный процесс откладывают по примеру широко известной Скарлетт О’Хара: «об этом я подумаю завтра». И у Алексея совершенно непроизвольно возник такой же «ментальный затык»: он же готовился сразу попасть в пятьдесят шестой, поэтому все происходившее с ним в последние десять с лишним лет, он внутренне воспринимал как «вынужденное ожидание». То есть «вот наступит пятьдесят шестой, и уж тогда…»

Причем этот его внутренний настрой не изменило даже то, что «основную задачу перехода» он успешно выполнил, изготовив лекарство от «неизлечимой болезни», хотя и для другой девочки. Скорее всего потому, что он вообще «за стену» пошел исключительно ради той, кто никогда уже не родится в этой реальности. Но когда он узнал, что на карте страны появился новый, не существовавший в его прошлой реальности город… Нет, когда он узнал, что у них с Соной скорее всего летом родится ребенок, он задумался о будущем, будущем своей семьи и детей и начал очень внимательно изучать, что же за эти десять лет поменялось в СССР и вообще в мире. Не то, чтобы уж «изучать», он про большинство изменений был в курсе, но начал эти изменения осмысливать — и творившееся в стране его сильно порадовало.

То, что заметно поменялся «руководящий состав» — это было очевидно, а вот что обновленное руководство успело сделать, вызывало у Алексея даже определенное недоумение, ведь слишком уж много успело поменяться. Да, он «изучал историю» начиная с пятьдесят шестого, но и в «прошлой жизни» для понимания некоторых процессов, которые ему хотелось поменять, ему пришлось копнуть и более ранее время. Неглубоко, только для понимания «текущей ситуации», но достаточно для того, чтобы осознать наконец, что уже «поменялось всё». Совсем всё…

И он чувствовал глубокое удовлетворение тем фактом, что значительная часть этих изменений произошла благодаря его вмешательству, хотя он «ничего особо нового» и не внедрял. Те же орские автомобильчики ведь не просто увеличили парк грузовиков в стране, они буквально «заставили» ЗиС и ГАЗ провести серьезную модернизацию выпускаемых грузовиков. Те же ГАЗ-51 вот уже третий год выпускались в варианте «ГАЗ-51Д» с дизельным мотором, а с прошлого года там производство бензиновых грузовиков прекратилось полностью. Как и на ЗиСе: новые московские грузовики теперь все шли с дизелями, но машины уже полностью поменялись: с конвейера выходили уже пятитонки и седельные восьмитонки. Но это было лишь одним из немногих изменений, а что было гораздо существеннее, так это «сплошная электрификация села». Тот же метан с газовых заводов отправлялся не столько в газовые плиты, сколько на местные электростанции, работающие на газопоршневых моторах. От маленьких, в двадцать киловатт, обеспечивающих электричеством мастерские МТС, до уже вполне промышленных. На бывшем Могилевском авторемонтном заводе (ставшим теперь автомоторным) серийно производились газовые варианты очень хорошо знакомых Алексею ЯМЗ-236 и ЯМЗ-238 (которые этому заводу Алексей и «подсунул»). Конечно, в основном они там делались «обычными», устанавливаемыми на грузовики МАЗ, но и газовые, пользующиеся огромным спросом, с гомельскими генераторами на двести и двести пятьдесят киловатт, завод производил десятками в сутки. А летом прошлого года на заводе, в тесной кооперации с инженерами из Коломны, начали выпускать готовые газопоршневые электростанции мощностью по два с половиной мегаватта, и из уже производилось по пять штук в неделю. А уж кислородные станции столько всего полезного обеспечивали!

Тот же метанол почти полностью производился из угля или из торфа, которые в газогенераторах превращались в светильный газ (он же синтез-газ), причем использовался главным образом бурый уголь, который для получения качественного газа даже сушить не требовалось. А ведь из такого угля (и получаемого газа) производился не только метанол, углехимия, и без того неплохо развивающаяся в СССР, благодаря «кислородным» газогенераторам получила мощный толчок вперед. Настолько мощный, что в стране уже почти половина тканей делалась из «угольной синтетики». А обеспеченная кислородом черная металлургия увеличила (по сравнению с тем, что «помнил» Алексей) производство металла более чем в полтора раза. А дополнительный металл — это дополнительные машины (в том числе и сельскохозяйственные), дополнительные урожаи…

А еще кислород — это дополнительный цемент, которого очень много стало производиться на небольших (производительностью до трехсот тонн в сутки) шахтных печах. Цемент, который не требовалось далеко возить, и благодаря которому то же жилищное строительство стало развиваться гораздо быстрее. И в городах, и, что по мнению Алексея было даже важнее, в селах. А еще «избыток цемента» привел к очень забавному результату: поблизости от почти каждого города страны появился свой аэродром с бетонной полосой. Немало аэродромов и в селах было построено, но в селах они строились для нужд сельхозавиации, а возле городов — для пассажирского транспорта. А если есть много аэродромов, то ими может пользоваться очень много самолетов…

И к концу пятьдесят четвертого года много самолетов уже появилось, правда, тот же АН-2, выпускаемый малыми сериями в Киеве, на пассажирских линиях не появился, все же это был исключительно сельскохозяйственный самолет. А пассажиров на местных линиях возили самолеты совсем уже другие. Все еще летали Ли-2, но большую часть их уже заменили на Ил-12, а в прошлом году и Ил-14 появился. Однако эти самолеты в основном обслуживали линии между областными центрами, для совсем уже «местных» маршрутов они были и великоваты, и дороговаты, так что на эти «совсем местные» вышли самолеты уже нового поколения. Именно нового поколения, а не просто новых конструкций: в ЦИАМе под руководством Люльки были разработаны три новых модели турбовинтовых двигателей, с мощностью от тысячи ста до двух тысяч ста сил, и на «маленьких» в КБ Бериева разработали самолет на четырнадцать-шестнадцать пассажиров. А в МАИ под руководством Мясищева студенческое КБ разработало сразу два пассажирских самолета «нового поколения». Первый, с двумя двигателями по тысяче шестьсот сил, имел двадцать мест для пассажиров, и отличался от прочих тем, что мог эксплуатироваться даже на грунтовых аэродромах — и его уже начали выпускать на авиазаводе в Смоленске. А второй был вообще «чудом современной техники»: совсем уж «деревенский», рассчитанный на перевозку восьми пассажиров самолетик почти целиком был пластмассовым и делался под новый двигатель мощностью в триста сил. Правда и самолет, и двигатель пока в серию не пошли: для ЛИИ он показался «слишком уж передовым» и его испытания затягивались, а двигатель кроме как для этого самолета никому был не нужен — но к концу зимы все выглядело так, что и этот самолет (и мотор для него) все же в серию пойдут: для перевозки людей в Сибири и на Дальнем Востоке он выглядел идеальным решением, да и цена у него намекала, что «делать его надо». А в КБ Ильюшина шла работа по доработке Ил-14 под мотор Люльки в две тысячи двести сил — а учитывая, что все эти двигатели могли работать не только на керосине, но и на простой солярке, перспективы развития авиасообщений выглядели крайне заманчиво.

Еще одно «принципиальное изменение» Алексей заметил в соседней Тимирязевке: в сельхозакадемии почти полностью прекратились «околонаучные исследования» и все проводимые там работы теперь были нацелены исключительно на повышение урожайности чего угодно. Впрочем, зерновыми культурами в основном все же занимались ее отделения «на местах», а в самой академии упор делался на овощные и технические культуры — и отдача от этого «упора» за последние пять лет получилась просто невероятная: средние урожаи картошки в колхозах и совхозах уже превышали двести пятьдесят центнеров с гектара, а в Белоруссии и на Псковщине и триста не считались рекордом. Сахарная свекла настолько заметного роста урожаев не демонстрировала, но производство сахара в стране увеличилось более чем на четверть из-за «роста сахаристости» этой самой свеклы. А урожаи конопли вообще вдвое выросли…

Еще Алексей обратил внимание на то, что резко сократилась «помощь братским коммунистическим партиям» и «дружеским социалистическим государствам»: с государствами шла взаимовыгодная торговля, где упор делался именно на «взаимность», а партии… Товарищу Сталину хватило примера Тито, чтобы понять, на что тратятся деньги, передаваемые «зарубежным коммунистам».

Но такой подход, продвигаемый Сталиным еще с первых послевоенных лет, давал довольно забавные результаты. Например, в той же Венгрии, где подавляющая часть населения просто ненавидела всех советских людей, именно взаимовыгодная торговля с СССР обеспечила самый высокий рост уровня жизни среди всех социалистических стран. И получалось очень интересно: каждый отдельно взятый венгр был против Советского Союза, но любой венгерский коллектив больше пары десятков человек был категорически «за».

Главный венгерский коммунист Ракоши очень правильно понял намек про «взаимность» и усиленно развивал в стране производство всего того, что было востребовано в СССР: поставки автобусов «Икарус» выросли втрое, а мотоциклов «Паннония» — вообще вчетверо. Неплохо развитая венгерская судостроительная промышленность вообще била все рекорды производства, поставляя в СССР уже сто процентов изготовленных судов (главным образом пассажирских речных). И в СССР поставлялось очень много продукции электротехнического назначения: генераторы, трансформаторы, разные электромоторы. А так как в СССР поставлялось больше девяноста процентов всех экспортных товаров страны, то доходы Венгрии (и венгров) тоже стали быстро расти. В том числе и доходы ранее недовольных коллективизацией крестьян: благодаря поставкам советских тракторов и прочей сельхозтехники урожаи в деревне быстро росли, а за сбыт урожаев волноваться не приходилось. К тому же и с топливом в стране проблем вообще не было: СССР поставлял его достаточно, а цены там держались на уровне советских, то есть копеечных.

Вдобавок именно СССР был посредником в поставках венгерской продукции в Корею (которая стала внезапно вторым по объемам закупок промышленной продукции «иностранным партнером»): у товарища Кима с деньгами было очень напряженно, и товарищ Сталин предоставлял ему необходимые кредиты, которые в приличных объемах тут же перенаправлялись венграм. Так что в целом, даже несмотря на то, что приличная часть продукции шла в зачет военных репараций, в целом Союз в Венгрии воспринимался положительно. А с теми, кто очень громко возражал, венгерские коммунисты-сталинисты поступали «по заслугам».

Алексей на Венгрию обратил особое внимание, помня о «венгерском восстании пятьдесят шестого года» — но сейчас вроде бы серьезных поводов для такого не просматривалось. А из предоставленных по его просьбе Леной материалов его позабавило лишь то, что самые большие репарации Венгрия выплачивала Советскому Союзу, но ненавидели венгры больше всего чехов и югославов, которым выплаты были куда как меньшего объема. А причиной этого было то, что от СССР Венгрия получала очень много всякого полезного, а вот чехи и югославы «только брали», ничего не давая взамен. С югославами для Алексея-то все было ясно, а вот с чехами ясности не было. До тех пор не было, пока ему не попался чешский прейскурант на предлагаемую чехословацкой промышленностью продукцию: по его мнению, за такие запросы следовало лишь бить в морду.

Однако никто чехословакам морды не был, и даже никто им в морду не плевал, как по этому поводу выразился Виктор Семенович, «каждый сам кузнец своего счастья, и если чехи считают счастьем сидеть по уши в дерьме, то кто мы такие, чтобы их переубеждать?» Правда, у Лаврентия Павловича было совершенно иное мнение, но он его широко не озвучивал, заметив лишь, что Алексею об этом лучше не беспокоиться, есть специально обученные люди для беспокойства'.

И парень, окончательно осмыслив текущую ситуацию, пришел к выводу, что действительно, есть специально обученные люди, а ему стоит заниматься лишь тем, чему он так долго учился (еще до перехода). И с началом нового семестра он снова собрал обе группы разработчиков и сообщил:

— Ребята, мы наконец получили техническую базу для работы. А работать мы будем по очень интересному направлению. Для меня интересному, но я надеюсь, что и вы все проявите интерес. Потому что наградой за все это будет… потом скажу, но даже ваши внуки будут вам завидовать, и это я вам точно гарантирую.

Глава 14

Алексей посадил «юных программистов» разрабатывать два «очень интересных» приложения: программу для отдела кадров предприятия и программу для бухгалтерии, предназначенную для расчета зарплаты. Потому что информация из отделов кадров могла быть очень полезна для тех же «внутренних органов», а расчет зарплаты даже в учебных институтах был той еще морокой. Ведь в институте и штатные преподаватели работали, у которых полагались отдельные выплаты за часы и отдельные — за руководство курсовыми и дипломными работами, всякие надбавки «за звание» имелись, специальным образом рассчитывалась оплата за работу в приемных комиссиях и была еще куча «специальных выплат» за работу по заказам промышленных предприятий. А еще в институтах было немало «почасовиков», приглашенных лекторов, консультантов — и это даже без учета хозяйственного отдела с его дворниками, электриками и прочим обслуживающим персоналом. Поэтому даже в МИФИ — институте довольно небольшом — в бухгалтерии трудилось больше двух десятков человек, и трудились они на полную катушку. А уж об университете и говорить не приходилось…

В свое время Алексей Павлович после окончания того же МИФИ некоторое время проработал в конторе, которая как раз бухгалтерские программы и разрабатывала, и на этом очень даже процветала. Настолько процветала, что даже выдала домой всем своим программистам забавные немецкие машинки «Роботрон», чтобы запросы клиентов быстрее удовлетворять. И по этой причине компания вскоре и развалилась: «Роботронов» в стране было мало, а их разработки перенести на массово появляющиеся в стране персоналки от IBM оказалось не очень-то и просто. Да и стоили эти персоналки куда как дороже изделий братской ГДР.

Но такие задачи Алексей поставил перед своими группами вовсе не потому, что мечтал облегчить жизнь кадровикам и бухгалтерам, у него были совершенно другие замыслы. Ведь в институте товарища Берга не только разработали, но и начали производить «малыми сериями» (то есть по штуке в неделю) именно «упрощенные» машинки, тридцатидвухразрядные, которые даже при ручной сборке в лаборатории института обходились тысяч в пятьдесят с учетом стоимости монитора и пары накопителей на гибких дисках. И эти машинки военное ведомство уже знало, куда пристроить — но по их подсчетам, на всю армию должно было хватить пары сотен таких компов. А Алексей считал, что выпускать их нужно не сотнями в год, а сотнями тысяч, так как и цена их при массовом производстве сократится раза в три, и пользы они стране принесут очень много. Ведь «рамеевский вариант» представлял собой уже очень неплохое подобие именно «персоналки», хотя пока сама машинка размещалась в «шкафу» высотой в восемьдесят, шириной в сорок пять и глубиной в шестьдесят сантиметров. И электричества жрала больше двух киловатт — но это было именно «пока».

Однако и киловатты были не особо важны, эти киловатты в любом случае изыскать было возможно — но чтобы их начали нужные люди изыскивать, требовалось, чтобы эти люди понимали, на что они будут тратиться. И вот предложенные Алексеем программы и должны были показать, какую пользу могут дать вычислительные машины не ученым физикам и математикам, витающим в облаках, а простым сидящим на земле людям. Тем же кадровикам и, главное, бухгалтерам. Бухгалтера-то деньги считать точно умеют, и им не составит труда подсчитать, что один комп ценой даже в пятьдесят тысяч, заменивший десяток бухгалтеров с окладами по шестьсот-восемьсот рублей, окупится меньше чем за год. А если цена машинки снизится тысяч до десяти или хотя бы до двадцати, то использовать такие машины будет выгодно даже в небольших промартелях, ведь один квалифицированный бухгалтер сможет «обсчитывать» сразу несколько таких артелей. А если к зарплатной программе добавить (позже) и учет материалов, движение матценностей и прочие ведущиеся сейчас в лучшем случае на счетах операции, то и годовой баланс будет рассчитываться одним нажатием кнопки — а за такую возможность любой бухгалтер (если он, конечно, настоящий бухгалтер) и душу продаст.

У Алексея было огромное преимущество перед собой же, но «из прошлого»: он очень хорошо представлял себе пользовательские интерфейсы. А это было очень важно и сокращало, между прочим, затраты на разработку приложений в разы. И по времени сокращало, и по расходам на работу. Потому что он поставил перед разработчиками задачу изготовить не программы, а именно приложения. Как его самого в свое время учили «прошлые» преподаватели, «программа — это то, что что-то там считает, а приложение — это то, что позволяет простым людям программой пользоваться и получать понятные им результаты расчетов в удобной форме». И всегда добавляли, что объем программы редко когда составляет хотя бы десять процентов от объема приложения' — а сейчас Алексей уже в постановке задач расписал подробно все интерфейсы и «молодежи» осталось лишь написать под эти интерфейсы программы. Тоже работенка не самая простая, особенно для тех, кто вообще о существовании вычислительных машин узнал всего-то пять месяцев назад — но работа уже выполнимая. А если всегда есть, у кого расспросить про непонятные моменты, то и очень интересная.

Причем интересной она была не только для «нубов», сам Алексей с огромным интересом (и удовольствием) занимался разработкой отдельных модулей. Понимая, что сейчас никто, кроме него, эти модули — совершенно необходимые для создания приложений — не сделает. Потому что приложения писались на «языке высокого уровня», то есть «для абстрактной ЭВМ», а вот конкретные программы для обмена информацией с терминалами на этом языке написать было просто невозможно, и их Алексей писал на «мнемокоде». Все же он действительно чуть ли не лучше всех на планете разбирался в архитектуре именно этих вычислительных машин.

И к конце февраля он достиг определенного успеха: модуль обмена информацей с алфавитно-цифровым монитором заработал. А так как программные интерфейсы всех модулей системы он тоже заранее расписал очень подробно, то почти сразу удалось запустить и несколько «рабочих» модулей. То есть то, что сделала «молодежь», уже могло и считывать данные с экрана, и выводить на него результаты. Конечно, в программах этих была еще куча ошибок, но уже кое-что можно было показать «потенциальным заказчикам»…

И в начале марта один такой «потенциальный заказчик» пришел к Вороновым в гости. Лаврентий Павлович пришел, с результатами очередных анализов, которые снова сделали в лаборатории районной поликлиники, пришел, чтобы «уточнить диагноз». Выглядел он заметно получше, чем в прошлый раз — но тут скорее все же не медикаменты прописанные сработали, а диета. Хотя и лекарства помогли, все же во времена Алексея Павловича разных препаратов, помогающих при хронической лучевой болезни, было придумано довольно много — но и они полного излечения не гарантируют. И особенно они не излечивают от ускоренного старения, но в поддержании тонуса организма все же помогают. Однако больше всего Берии помогла пересадка костного мозга, и анализы показали, что число дефектных эритроцитов резко сократилось.

Об этом Алексей гостю и рассказал, а так же добавил, что «теперь о назначенном вам ранее сроке в пару лет можно забыть»:

— Вы, конечно, биологически постарели лет на десять, но Иосиф Виссарионович даже при таком расчете старше вас — и все еще полон сил и энергии, так что перспективы у вас просматриваются не самые плохие. Но все равно вам придется следить за диетой, соблюдать умеренность во всем, включая физические нагрузки. Любые нагрузки, и не забывать принимать лекарственные препараты в соответствии с графиком.

— Уж этого я точно не забуду.

— А так как у нас сегодня обед вашей диете не противопоказан, может быть вы примете приглашение Соны?

— Раз уж ты, партизан… такой, мне времени добавил, было бы просто невежливо часть этого времени не потратить на выражение моей благодарности. А после обеда… я у тебя еще кое о чем спросить хотел.

— Вот после обеда и поговорим. А заодно я вам покажу кое-что интересное.

Обед действительно был «диетическим»: Советский Союз осенью вывел в открытый океан первую рыболовную флотилию именно для «дальнего океанического лова» и в московских магазинах появилась ранее невиданная для советских граждан рыба. Так как сама по себе «экспедиция» была в значительной степени экспериментальной, с задачей скорее разобраться в том, где и что можно будет ловить, то рыбы привезли много разной — и не рыбы тоже: так, например, на прилавках магазинов появился кальмар. Ну появился и появился, почти никто вообще не знал, что с этой диковинкой делать — но Алексей-то знал, а потому и купил сразу несколько килограммов. А еще он купил очень интересную рыбу под названием «антарктический клыкач» — это в довесок к голубому тунцу, так что обед во-первых был почти полностью «рыбным», а во-вторых, большей частью Алексеем и приготовленный.

Правда, Лаврентий Павлович по поводу клыкача с опаской поинтересовался, можно ли ему настолько жирную рыбу есть, но Алексей его упокоил:

— Честно говоря, рыба только выглядит жирной.

— Ну да, выглядит… жир аж по ножу течет!

— А это не жир, точнее, не совсем жир. Это на самом деле вид природного воска, организмом он вообще не усваивается… поэтому и порции маленькие, если рыбы этой много съесть, то получится примерно то же, как если бы вы выпили стакан оливкового масла.

— Так может ну ее?

— Но если есть понемногу… мясо-то очень для организма полезное, да и в жире есть приличная часть того, что не просто усваивается, а приносит организму пользу. Особенно вашему организму, можете мне поверить.

— Тебе — поверю… да, а еще и очень вкусно. Надо будет такой рыбки заказать… Сона, вы мне рецепт приготовления не запишите?

— Не запишу, сегодня всю рыбу и салат из кальмаров Лёшка готовил. Я-то всё это морское изобилие вообще первый раз в жизни увидела!

— А я запишу, конечно, — улыбнулся Алексей. — И заранее предупреждаю: клыкача жарить не то чтобы нельзя, но все же не стоит: после жарки этот неусваивающийся жир гораздо шустрее… действует. А вот если его прокоптить, то он первым из рыбы вытекает и получается продукт, не уступающий осетровому балыку. Но я вам сразу все тогда рецепты напишу… только уж точно не сегодня. На неделе где-нибудь.

— Про записку договорились, но все же кое-что я сейчас уточнить хочу… В кабинете у тебя поговорим? Ты же мне там еще показать что-то хотел…

Алексей показал Лаврентию Павловичу «черновые варианты» приложения «Отдел кадров» и интерфейса «Расчет заработной платы», а так же бумажки с нарисованными интерфейсами «Отдела снабжения» и «Расчетов с поставщиками»:

— Если все это на большинстве предприятий внедрить, а потом все вычислительные машины объединить в сеть…

— Это как «в сеть»?

— Проводами соединить, чтобы машины могли друг другу информацию передавать, это чисто технический рабочий термин, так вот, в таком случае любые махинации при поставках будут сразу же выявляться. А если вам, допустим, нужно будет найти какого-то человека…

— Я уже понял. Что нужно, чтобы на предприятиях все это внедрять?

— Завод запустить, на котором такие машины будут делаться не по паре штук в месяц, а тысячами в день. Я тут подсчитал предварительно, и получится, что в принципе цену машины можно будет при серийном производстве довести тысяч до пятнадцати, а то и меньше…

— Дальше можешь пока не рассказывать. Мысли есть, где такой завод ставить нужно будет?

— Мыслей-то дофига. Но вот насколько они верные… я думаю, что лучше всего завод поставить в городке вроде Сарова: иностранцы туда точно не попадут, да и агентам вражеским тоже до него добраться будет непросто. Но я не имел в виду именно Саров…

— Это я тоже сообразил. А по кадрам у тебя конкретные предложения есть?

— Относительно нового завода или вообще?

— Относительно завода мы, я думаю, людей и сами найдем. Ты мне общую картину опиши, по отраслям.

Вероятно, Лаврентий Павлович хотел уточнить, какие отрасли нужно будет задействовать в производстве вычислительных машин, но Алексей этого не понял и пошел излагать свои соображения именно «общую по отраслям»:

— По ракетам я думаю, что Макеева, Янгеля и Козлова нужно вывести из подчинения Королеву, они самостоятельно быстрее и лучше ракеты сделают. И еще я думаю, что нужно будет товарищу Челомею из ОКБ-51 поручить разработку баллистических ракет, у него они получатся куда как лучше, чем у Королева…

Лаврентий Павлович молча слушал, с интересом поглядывая на молодого парня.

— По атомной тематике я думаю, что там главным лучше всего назначить товарища Первухина: он в отрасли давно, справится точно не хуже вас.

— То есть справится лучше, ты это хочешь сказать?

— Уже говорю. Я же вас предупредил: никаких серьезных физических нагрузок, диета, режим сна соблюдать нужно. А он — товарищ молодой, шустрый. И, что немаловажно, знающий. То есть в атомной отрасли знающий, так что на то, что у него кругозор поменьше вашего, можно внимания и не обращать.

— Это ты мне польстить решил?

— Лаврентий Павлович, врачи вообще все циники, а я циник вдвойне. Потому что врачи обычно людей только лечат, а я…

— Замнем эту тему, дальше.

— А что дальше? Я же не всеведущий господь… хотя думаю, что было бы крайне неплохо особо поддержать КБ Бериева, Мясищеву средств побольше дать и задач новых нарезать: Владимир Михайлович, как и Владимир Николаевич, думает не о личной славе, а о деле — а кто конкретно работу исполнит, им обоим безразлично. Не совсем безразлично, они на каждую работу лучших специалистов ставят…

— Даже не буду спрашивать, когда и где ты с ними так близко познакомиться успел. Но ты, наверное, забыл про товарища Бартини упомянуть, раз уж про авиацию заговорил.

— Не забыл, просто не стал: его Аксель Иванович обхаживает и облизывает, зачем нам мешать заслуженному адмиралу этим заниматься?

— Это ты верно заметил: ты вдвойне циник. И нахал, но даже нахальство твое обоснованное. Я вообще-то про кадры для вычислительной техники спрашивал, ну да мы и сами разберемся.

— Я по вычислительной технике хочу одну рекомендацию все же дать: у товарища Лебедева в институте работает молодой специалист один, Марк Тяпкин.

— Еврей?

— Не видел, мы в один сортир с ним как-то не ходили. Так вот этому молодому специалисту было бы неплохо отдельное КБ выделить: он по накопителям данных для вычислительных машин уже такого натворил, что КБ точно заслужил. Но КБ ему потребуется с опытным заводом, и завод ему нужен будет очень опытный…

— И я верно заметил: нахал ты. Но я тебя услышал и, думаю, очень быстро мы какие-то решения примем. По крайней мере по этому Тяпкину… ты за него ручаешься?

— Я и за себя-то порой поручиться не могу, только за Сону головой поручусь.

— И это правильно. Ладно, пошел я, а ты про рецепты рыбные не забудь! Сона Алекперовна, огромное спасибо за обед… и за мужа. А если он вас вдруг хоть в чем-то обидит, вы мне сразу жалуйтесь: мне давно хочется ему головомойку устроить, но пока повода найти не могу…

Спустя неделю на совещании у Сталина, посвященном ракетной программе, Иосиф Виссарионович в перерыве поинтересовался у Лаврентия Павловича:

— Думаешь, один успешный пуск — доказательство успеха?

— Думаю, что теперь просто доживу до того момента, когда наши ракеты весь земной шарик накрыть смогут.

— У эскулапа нашего недоделанного был?

— Да, и он сказал, что хотя я лет на десять жизнь себе подсократил, но помирать мне пока рановато. Да и прочего разного наговорил… я всю неделю не об испытаниях ракеты Козсмолва думал, а о том, что он мне сказал.

— Что-то интересное? Расскажи тогда и мне, пока обедаем…

А выслушав краткий пересказ того, о чем поговорил с Берией Алексей, Сталин заметил:

— Насчет вычислительной техники… и персон, им упомянутых, нам, я думаю, стоит его пожелания исполнить. А вот по ракетам и самолетам… По ракетам мы ничего менять не станем, то есть пока ОКБ-1 нам не выдаст нормальную машину, не будем. А по самолетам… я думаю, что если студенческое КБ под руководством Мясищева уже все серийные машины разработало, то… то пусть товарищ Мясищев всех студентов, в работе этого КБ принимавших участие, к себе и забирает. Вместе у них работать получается очень неплохо. А вот по товарищу Бериеву — тебе не кажется, что это он сказал, чтобы нам польстить?

— Партизан? Польстить? Да он в лицо хамит и не морщится! Хотя хамит-то по делу, да… А Георгий Михайлович тоже ведь отличный гражданский самолет разработал, и Аэрофлот на него такие заявки уже составил, что хоть завод новый для их производства строй.

— А кто мешает?

— Госплан, у них, как всегда, денег на это нет.

— Деньги изыскать в принципе можно, мне тут отчет по работе Воронова принесли, так получается, что одна его машинка маленькая только на бухгалтерах стране экономию даст до пятидесяти тысяч в год.

— Он насчитает…

— А не он считал, считали специалисты из Госплана.

— Но и завод по производству таких машинок бесплатным не будет. Не в курсе, Клим решил, где завод лучше ставить?

— Товарищ Ворошилов такие вопросы не решает. А товарищ Берг предложил завод строить в Новосибирске, точнее рядом, в Бердске. Товарищ Лаврентьев сейчас старается в Новосибирске отделение академии наук создать специально для Сибири, так что с кадрами там проблемы решать будет несложно. А деньги на завод пока выделим из особого фонда партии. Если Воронов и особенно Струмилин не врут, то через год-полтора средства вернутся, а партия пока особо ничего дорогостоящего не затевает.

— А на авиазавод новый в партийном фонде средства найдутся?

— А новый авиазавод… а мы попросим товарища Жданова помочь товарищу Бериеву в расширении завода в Таганроге.

— А товарищ Жданов у нас что, любимый внук Рокфеллера?

— Товарищ Жданов за счет города выстроил за зиму двадцать гектаров теплиц и теперь с каждого квадратного метра получает обратно в горбюджет по сорок копеек.

— Негусто, на авиазавод может не хватить.

— По сорок копеек в день с каждого из двухсот тысяч метров! — Сталин рассмеялся: — Раскулачить такого товарища — вообще дело святое, но мы же не будем его до нитки обирать, пусть половину положит на развитие советской авиации, причем недолго, где-то полгода мы его раскулачивать будем. Он ведь и сам говорил, что хочет авиасообщение с ближайшими городами существенно расширить, а за такие хотелки нужно платить.

— Причем венгерскими рублями.

— Почему венгерскими?

— Партизан этот Херов мимоходом сказал, что кресла в наших самолетах дерьмовые, нужно другие ставить, такие, как на венгерских автобусах междугородных. Не совсем такие, все же алюминиевые, но вот все оборудования для их производства, говорит, лучше сразу у венгров и заказывать. И быстрее получится, и дешевле. Но главное — быстрее.

— А чем ему нынешние-то не нравятся?

— Неудобные они, а сейчас самолеты летают, бывает, и по пять часов. К тому же, если венгерские из алюминия делать, они вдвое легче получатся, а значит, самолет может больше груза с собой брать, или больше топлива.

— Ты и об этом с ним поговорить успел? Ты что, с ним вообще все, что в стране творится, обсуждаешь?

— А про кресла он не мне говорил, а майору Ковалевой. Просил ее с гигиенистами связаться, проверить какой-то материал негорючий для самолетных кресел. А она мне все докладывает…

— Ясно. Тогда пусть кто-то с венграми о креслах… о станках для их выделки договорится, а мы работу продолжим. Доел? Пошли уже… да, когда испытания Р-5 закончатся, пригласи товарища Козлова…

За весенний семестр программисты из мифической группы закончили первый вариант бухгалтерского приложения, и его сразу же начали использовать в бухгалтерии института. Правда, поначалу число работников бухгалтерии сократить не вышло, да никто к этому и не стремился: все понимали, что опытная эксплуатация новой техники — дело не самое быстрое и довольно много времени уйдет хотя бы на то, чтобы выловить ошибки в программах и выяснить, как эту систему нужно расширить и дополнить, ведь в процессе разработки «математики» далеко не всю нужную информацию смогли из институтских бухгалтеров вытащить. И почти сразу выявились довольно существенные «недоработки», хотя с самим приложением и не связанные: вся система хранилась на гибких дисках, емкость которых составляла примерно шестьсот сорок килобайт, а просто для сохранения информации о работниках места требовалось больше. Временно проблему решили, ведя расчет зарплаты отдельно по каждому факультету и отдельно для ХОЗУ — но это было все же не очень удобно, да и бухгалтера, которые специалистами по работе с вычислительными машинами вообще не были, постоянно путали, какие диски требовалось втыкать в машину для каждого из расчетов. Причем то, что на кассеты с дисками приклеивались этикетки с поясняющими надписями, делу помогало немного — так что пришлось дорабатывать именно программы, вводя дополнительные интерфейсы, в которых в отдельных окошках прямо не экране писалось, какой именно диск нужно было вставить.

Университетская группа, хотя рабочего продукта и не создала, сильно продвинулась в разработке системы для отдела кадров, и именно их наработки сильно помогли мифистам: так как данных отдела кадров университета было в разы больше, чем в бухгалтерской программе МИФИ, там парни (и девицы) изначально закладывали необходимость прямого указания на выбор носителя данных и все нужные интерфейсы были у них уже неплохо проработаны. А еще в университете в соответствии с приказом товарища Петровского озаботились подготовкой «рабочих мест»: вычислительные машины стояли отдельно, в специально организованном «вычислительном центре», а в помещения отдела кадров тянули специальные кабельные линии для подключения рабочих мониторов. А специально выделенная группа студентов и преподавателей с физфака занималась разработкой «коммуникаторов», позволяющих терминалы подключать линиями длиной в несколько километров…

В общем, по мнению Алексея, к началу лета «модельная структура предприятия, оснащенного вычислительными машинами для автоматизации администрирования» была практически готова, а с учетом того, что за работу студентам платились деньги, была почти полная уверенность, что до осени вся эта система заработает. Вдобавок еще и Марк Тяпкин в институте товарища Лебедева закончил разработку уже «носителя на жестком диске», способного хранить целых шестнадцать мегабайт информации. И лето Алексей планировал провести, занимаясь «вылизыванием» всей это системы, но жизнь оказалась куда как более интересной, так что сразу после завершения летней сессии у него нашлось совершенно иное занятие. Знакомое, но все равно совершенно новое…

Глава 15

В природе есть некоторые явления, к которым мужчины относятся несколько… легкомысленно, вероятно из-за того, что они наблюдают эти явления как бы со стороны. А еще для мужчин эти явления выглядят слишком уж кратковременными, а если они и повторяются, что эти самые мужчины просто к ним как бы привыкают — и не считают их важными настолько, насколько они того заслуживают. У Алексея Павловича в свое время родилось трое детей, затем у дочки трое — и он рассматривал беременность как явление «совершенно естественное», а потому особого внимания не заслуживающее. Точнее, не так: он хорошо знал, что в это время нужно женщинам и уже до уровня условных рефлексов изучил, что должны делать мужья и отцы для того, чтобы женам и дочерям в эти периоды времени не приходилось испытывать лишних неудобств.

Изучил — и практически «на автомате» заботился о Соне: у нее и одежда появлялась именно такая, которая была для нее удобна, и все прочее (включая довольно экзотическую на первый взгляд пищу). И он с женой «правильно» гулял каждый день, следя за тем, чтобы и физическая форма жены к родам была хорошо подготовлена. Вдобавок, он — уже как врач — следил и за ее диетой, и даже оказывал ей нужную медикаментозную помощь в борьбе с токсикозами — то есть «заранее знал», что с женой все будет хорошо. А при помощи Лены знал и то, что так же хорошо все будет с ребенком.

И все равно почти все лето после окончания летней сессии сильно волновался, причем большую часть этого волнения ему обеспечивала советская торговля. Которая уже не обеспечивала возможность приобретения всего в доме с младенцем необходимого или хотя бы желательного. Правда, у него были возможности, которые отсутствовали у подавляющего большинства прочих советских граждан (да и большинства людей вообще на всей планете), и все необходимое он просто заказывал на нескольких «дружественных» заводах. И в принципе к долгожданной дате у Вороновых дома вообще все, о чем только можно было подумать, имелось — но лишь из того, что в мире уже существовало. А вот того, что мировая цивилизация еще не придумала… так что пришлось это «придумывать» уже самому Алексею.

Что, к его собственному удивлению, оказалось не так уж и сложно сделать. «Раскрученная» при его непосредственном участии фармацевтическая промышленность буквально за месяц после того, как Алексей пришел в «родной» мединститут с предложением, наладила производство одноразовых пеленок. Пока небольшое, их делали только на «опытном заводе» и делали столько, что и паре сотен младенцев показалось бы недостаточно — но сам он сделал дома запас на полгода, а выпуск этой ценной (хотя и копеечной) продукции срочно налаживался сразу на десятке уже больших фабрик. Чему, кстати, сильно поспособствовал Михаил Иванович: летом он провел очередной «эксперимент» с использованием гидрогеля в тепличном хозяйстве и его отчет произвел достаточно сильное впечатление на руководство страны. Настолько сильное, что в Сталиногорске срочно стала строиться новая производственная линия, предназначенная для выпуска этого гидрогеля. А вторая такая же линия была запланирована к строительству с начала следующего года в подмосковном Воскресенске.

На заводе медицинского оборудования в Нагатино Алексею сделали парочку ручных молокоотсосов. То есть сделали несколько больше, и часть отправили «на испытания» в роддома Москвы — а когда Лена увезла Сону в больницу при Первом ММИ, фабрика по производству этих нехитрых (но исключительно удобных) аппаратов начала строиться в Шацке Рязанской области — и строить ее стал Минздрав. По заказу Алексея группа студентов из МВТУ разработала небольшую стиральную машинку (активаторную, с отдельной центрифугой для отжима белья), и Училище самостоятельно (правда, по договору с Минавиапромом) приступило к обустройству линии для выпуска этих машинок на Московском авиазаводе. А всего же для обеспечения максимальных удобств для жены Алексей предложил два десятка разных «усовершенствований», вплоть до сушилок для белья — но даже на то, чтобы просто «нарисовать желаемое», у него уходило почти все свободное время, так что на разработку программ у него этого времени вообще не оставалось. И даже на общее руководство разработкой программного комплекса управления предприятием времени не было.

Что, впрочем, на разработке программ почти и не сказывалось, все же за предыдущий год общая структура была спроектирована, основные компоненты написаны и почти отлажены — а мелкие изменения и дополнения новоиспеченные программисты и сами прекрасно делали. И процесс закончился тем, что к первому сентября весь этот комплекс был внедрен и в Университете, и в МИФИ, а другие ВУЗы Москвы, где вычислительные машины тоже появились, бросились активно «перенимать опыт» и на организованных товарищем Петровским курсах бухгалтера и кадровики быстро осваивали «новую технику».

Правда, пока все это за пределы столицы не выходило: просто вычислительных машин было еще очень мало. Но завод в Бердске уже был выстроен (то есть корпуса завода были выстроены) и в очень обозримом будущем проблем с обеспечением вычислительной техникой предприятий народного хозяйства вроде бы не просматривалось. Причем куда как более совершенной техникой: Марк Валерианович Тяпкин вместе с орденом Трудового Красного знамени, полученным за разработку «накопителя данных на жестком диске», получил и должность директора нового Зарайского завода информационных накопителей.

В последнее время подобные назначения «в провинцию» не вызывали у людей ни малейшего неудовольствия, ведь из того же Зарайска до Москвы (до аэродрома «Чертаново») самолет летел чуть больше получаса, и это получалось даже «ближе», чем Подольск или Пушкино — а «бытовые удобства» в небольших городах, где строились новые заводы, были заметно лучше того, что могла предложить людям столица.

Поэтому, кстати, в таких городах и с кадрами все было просто: народ на новые заводы шел с удовольствием, зная, что и жилье он сразу почти получит, и все остальное окажется вполне доступным. Не вообще, конечно, всё, но ни с продуктами, ни с одеждой, ни с мебелью в небольших городах проблем почти не существовало. А еще не существовало проблем, в больших городах практически неизбежных, причем неизбежных именно из-за физических размеров городов: в том же Зарайске, который можно было за час неторопливой походкой пересечь из конца в конец, до ближайшего гаражного кооператива пешком идти было минут пятнадцать максимум, а потому владеть автомобилем или мотоциклом там было гораздо проще. Да и до аэродрома из любой точки города можно было доехать за четверть часа…

А из города мало что три регулярных прямых рейса в столицу выполнялось, так еще и три «проходных» имелось: два рейса с посадкой в Зарайске выполнялись по маршруту Новомичуринск-Москва и один Михайлов-Москва, и на них тоже почти всегда свободные места находились. А при необходимости так же самолетом, причем прямыми рейсами, было очень просто добраться в Тулу, Рязань и даже в Калугу.

Конечно, пока что Подмосковье очень сильно превосходило по плотности авиалиний всю остальную страну, однако, раз уж подмосковное небо было уже практически насыщено самолетами, и в других местах местная авиация стала очень быстро развиваться. В том числе и потому, что «старые» авиазаводы, производившие в войну истребители и бомбардировщики, постепенно переводились на производство гражданской продукции. Не все, конечно, переводились — но самолет уже почти нигде не воспринимался как чудо дивное.

А еще в небе появились первые пассажирские вертолеты — но пока они именно «чудом» и казались, уж больно необычным был аппарат. Причем необычным он казался даже конструкторам, ведь после того, как в серию пошел турбовинтовой двигатель мощностью в триста сил, и вертолетостроители плотно задумались о преимуществах «керосиновых моторов» — и первый пассажирский вертолет товарища Камова уже поднялся в воздух со специальной турбовальной модификацией этого двигателя. Очень удачно поднялся: еще не закончились его сертификационные испытания, а завод в Улан-Удэ уже приступил к его серийному производству. А товарищ Миль срочно дорабатывал свой вертолет под этот же двигатель, и, по слухам, должен был в конце года уже выставить летные образцы на сертификационные испытания. А Алексея этот вопрос интересовал лишь по той причине, что, судя по всему, вертолеты кто-то собирался использовать для поставок «узлов и агрегатов» на заводы, занимающиеся производством вычислительной техники. По крайней мере ему сказали добрые люди, что на двух таких заводах (включая завод по выпуску микросхем в Крюково) на крышах новых цехов предполагалось разместить вертолетные площадки…

Впрочем, услышав об этом, парень лишь посмеялся про себя и тут же о новости забыл: с рождением Павла Алексеевича мысли о вычислительной технике вообще и о программировании в частности его голову полностью покинули: ему вообще не до этого стало. Потому что Павел Алексеевич просто «перепутал день с ночью»: днем спокойно спал, просыпаясь лишь для того, чтобы подкрепиться, а вот ночами он «гулял». Причем гулял громко, так что молодому отцу приходилось тоже «гулять», укачивая и успокаивая сына. Он даже как-то прикинул, что за ночь с младенцем на руках проходит по комнатам километров десять, что, впрочем, для него было делом в некоторой степени привычным: младший сын Алексея Павловича тоже подобным образом «развлекался», причем месяцев так до девяти. Но «в прошлой жизни» ему не нужно было просыпаться ранним утром и бежать на работу, а сейчас никто учебу не отменял. Поэтому сейчас его суточный график был исключительно насыщенным: из института он возвращался домой в районе пяти, быстренько перекусывал и отправлялся спать, в начале десятого просыпался и часов до шести утра (то есть до пробуждения Соны «на утреннюю кормежку») развлекал сына. Затем еще часик сна перехватывал и снова отправлялся в институт. И исключениями для него были лишь воскресенья: в выходной он спать ложился уже часа в два — а все прочее оставалось без изменений.

Сона в результате ночами всегда высыпалась, молока у нее было с избытком, а дел по дому в общем-то почти и не было: Яна с Марьяной и продукты все покупали, и готовили, и стиркой занимались — то есть помогали как могли. И Сона теперь к наличию в доме двух весьма взрослых девушек относиться стала совершенно иначе. Не сразу, а после одного разговора с Марьяной, когда она поинтересовалась у девушки, почему те так о ней и Пашке заботятся:

— А это мы опыта набираемся, вот замуж выйдем — а мы уже все по дому делать умеем. В поселке-то заботы не такие, как в городе, а времени на освоение всего нужного не так и много у нас осталось, опять же машины все эти домашние… Яна уже замуж собирается, наверное летом свадьба будет, а я… за мной тоже один ухаживает. Правда, я пока о свадьбе не думаю, но ведь это пока: он через год институт закончит и если предложение сделает…

— А вы вроде собирались за Лёшку замуж выходить…

— Да ты что⁈ Лёшка же нам как брат, а за брата замуж разве можно?

— А я как-то слышала ненароком как вы это обсуждали.

— А, это? Это у нас мама шутила, говорила, когда мы что-то не так делали, что вот отдам вас за Лёшку замуж, он вам вожжами-то ума добавит. И говорила, что обеих сразу отдаст: мол, мужиков-то на войне поубивали, власти разрешат мужчинам гаремы заводить — она нас и поженит сразу, чтобы неприятности от нас больше не терпеть. Ну а мы по привычке, когда друг с другом спорим, о том, что на ужин готовить, например, друг друга так же и подначиваем, в основном про то, кто будет главной женой и другую будет вожжами охаживать. Но это всего лишь шутка такая… А на ужин я хочу рыбу сготовить отварную, тебе на гарнир картошку отварить или макароны?

Виктор Семенович Алексея отловил в институте во время обеденного перерыва, поскольку знал, что у парня другого свободного времени нет. И в столовой, сидя уже за столиком, задал ему один очень интересующий его вопрос:

— Алексей, а в твои машины можно вообще любую информацию запихнуть?

— Ну, в принципе, да, любую. А вас какая интересует?

— Я даже на знаю, как и объяснить-то толком… Я тут поглядел из интереса, как в вашей системе отдела кадров можно любого сотрудника найти не по имени-фамилии, а по каким-то другим признакам, и подумал, а нельзя ли сделать так, чтобы можно было высчитать, к какой информации человек доступ имеет. И не напрямую по работе, а через других людей. Проблемка у нас возникла: довольно важная информация становится известной за кордоном, но вот откуда она туда попадает, совершенно непонятно. То есть мы знаем, кто является носителем информации, но знаем и то, что этот носитель ее точно не разглашал. Но я думаю, что не разглашал он ее умышленно, а кто-то знакомый, а потом знакомый знакомого или родственники там…

— Я понял, и сразу скажу: в принципе нужную вам систему сделать возможно. Вот только далеко не сразу: чтобы она заработала, нужно будет просто хранить очень много данных, и хранить их, для того чтобы такой поиск обеспечивать в обозримое время, потребуется на жестких дисках. Сейчас то, что сделал товарищ Тяпкин, позволяет хранить, грубо говоря, шестнадцать миллионов символов на одном устройстве, в для нужной вам системы потребуется хранить сотни миллиардов символов и даже триллионы.

— То есть нам этого не дождаться.

— Не стоит впадать в пессимизм. Есть такая простая зависимость: в течение года при должном обеспечении исследовательских и конструкторских работ емкость таких накопителей данных увеличивается вдвое. То есть следующим летом у него будет тридцать два миллиона на носитель, через год уже шестьдесят четыре, потом сто двадцать восемь и так далее.

— То есть где-то лет через десять-двенадцать…

— Нет, это я рассказал о случае, когда никто никого не пинает, финансирование идет обычным образом, ученые в собственном соку варятся. Однако, если товарищей качественно попинать и выдать им принципиально новые идеи относительно способов хранения информации, а еще подключить специалистов из смежных и даже не очень смежных отраслей…

— Займешься? С финансированием мы поможем, крупно поможем.

— Прямо сейчас не займусь, пока сын обратно в человеческий режим дня не переключится, точно не займусь. И не потому, что не хочу, а потому, что физически не смогу этим заниматься. С таким сынулей мозги заняты не придумыванием новых подходов, а тем, чтобы он матери дал все же выспаться нормально.

— А если мы няньку опытную…

— Только хуже будет. Да и няньки у нас, можно считать, есть, причем сразу две — но дело не в том, чтобы что-то руками делать, а именно в мозгах. И с нянькой, даже самой опытной, я все равно буду постоянно думать о том, правильно ли она все делает…

— Ясно… ладно, а когда ты думаешь…

— Опыт показывает, что большинство таких детей-перевертышей в нормальный режим переходят в течение полугода, очень редко это дольше тянется.

— Какой опыт?

— Ну я же почти врач, с другими врачами до сих пор общаюсь, о том, что мне интересно, их расспрашиваю.

— Понятно… а этот, как его, Тяпкин, он без твоих пинков может с такой работой справиться?

— Вот именно он и сможет, только ему нужно будет дать человека, который его пожелания… скажем, к специалистам других отраслей поможет быстро реализовать. То есть это пока лишь мои предположения, но если вы товарища Тяпкина ко мне привезете… так же, в обед в институт, и я с ним поговорю, то, надеюсь, смогу точно сказать, справится он или нет. А так… я же его даже в глаза еще ни разу не видел, откуда я знаю?

— То есть ты с ним за обедом поговоришь и сразу… этот Тяпкин где сейчас, в Зарайске работает? Завтра будет здесь.

— Да, в любом случае денег потребуется немало, и вопрос лишь в том, тратить их придется много лет понемногу или сразу. Хотя я думаю, что если тратить сразу, то общие затраты окажутся меньше.

— Сколько нужно?

— Завтра. После разговора с Тяпкиным очень примерно скажу. Но вы меня и завтра всерьез не принимайте, смело умножайте то, что я выдам, на три — и это будут лишь первоначальные затраты.

— Да уж, тебя слушать… договорились, завтра еще раз встречаемся. С Тяпкиным и с товарищем, который ему межотраслевую связь обеспечит…

На следующий день Алексею пообедать вообще не удалось: товарищ Абакумов, как и пообещал, пришел в институт вместе с товарищем Тяпкиным и еще одним, имя которого он не назвал. И вместо столовой они уединились в кабинете, занимаемым первым отделом института. Уединились-то ненадолго, но в столовую Алексей опоздал: маленькая была столовая, а голодный студент все уже сожрал. Зато товарищ Абакумов, хотя сам, как он сообщил Алексею, мало что понял, результатом разговора остался очень довольным, и доволен он был, судя по всему, тем, что Тяпкин со встречи ушел сильно задумавшись. А Алексей ему всего лишь подкинул простую идейку:

— Марк Валерианович, на вашем жестком диске, насколько я в курсе, двести дорожек, так?

— Ну…

— То есть на одной дороже записано восемьдесят килобайт информации, или шестьсот сорок килобит.

— Больше, запись-то идет в помехозащищенном коде сразу.

— Да плевать, мне важен порядок величин. Диск крутится со скоростью в три оборота за секунду, то есть рабочая частота передачи данных составляет примерно тысячу… около двух мегагерц.

— Считать вы умеете.

— Но вы пишите на диск два уровня сигнала: ноль и единицу.

— А иначе-то цифровой сигнал и писать нельзя.

— А я вот думаю, что можно. У вас каждый домен принимает два значения: ноль или единица, и сейчас по техническим характеристикам аппаратуры более плотную запись вы пока организовать не можете.

— Мы работаем…

— И это тоже замечательно. А теперь представьте, что вы на домен будете записывать не два уровня сигнала, а шестнадцать. То есть шестнадцать фиксированных амплитуд, тогда каждый домен может содержать уже не один бит информации, а четыре. И чтобы обеспечить чтение записанной таким образом информации, вам потребуется по сути четырехбитный аналого-цифровой преобразователь, который сможет устойчиво работать на двух мегагерцах. А чтобы информацию так записывать, будет нужен цифроаналоговый преобразователь с такими же характеристиками. И если вы добавите в схему два таких преобразователя, то тем самым вы сразу увеличите емкость диска вчетверо.

— Интересная идея, она, пожалуй, могла бы и сработать — но только если такие преобразователи иметь.

— Вот тут присутствует товарищ, который вас сведет с людьми, которые эти преобразователи придумают и изготовят.

— Хм, а если поднять число уровней до ста двадцати восьми, то на двух доменах можно будет записать байт уже с корректирующим кодом, а при двустах пятидесяти шести…

— Пока давайте остановимся на меньшей цифре, я примерно представляю, как можно сделать ЦАП шестибитный, но насчет восьмибитного у меня уже уверенности нет. То есть я предполагаю, что даже шестибитники нужные люди ЦАП и АЦП сделают за пару месяцев, а вот на восьмбитник может и год уйти, и даже два.

— Но там же схемы примерно одни и те же!

— Схемы-то да, а вот технологии… Сейчас отлажена технология изготовления микросхем с шагом в пятьсот микрон, на пределе из нее получится хорошо если триста пятьдесят — и с такими размерностями шестибитный ЦАП на стандартный кристалл помещается, а вот на восьмибитник потребуется размеры элементов сократить уже раза в три. Со временем и это будет смотреться как детская забава, но пока технологию отработают, пройдет слишком много времени. Времени, которого у нас нет, так как вычислительные машины уже с ноября будут выпускаться серийно десятками штук в сутки.

— Я до ноября это сделать всяко не успею, даже если работы по повышению линейной плотности записи… отложить.

— А вас никто не просит увеличить емкость диска в шесть раз к ноябрю, и, скорее всего, хоть как-то задерживать работы по увеличению линейной плотности тоже не нужно. Как я понимаю, вам потребуется просто создать еще одно подразделение в вашем КБ…

— А кто нам на это фонды выделит?

— Мы выделим, — тут же отозвался товарищ Абакумов, — вы только скажите, сколько вам всего потребуется. Зарплат, штатных единиц, аппаратуры какой-то… Вам товарищ Сергеев это все и обеспечит, он, кстати, теперь у вас в первом отделе работает.

— И давно? — удивился Марк Валерианович. — Я его что-то не встречал на заводе.

— Уже час как, с того момента, как мы в этот кабинет зашли. Алексей, у вас еще какие-то предложения…

— Пока нет, я же сказал: голова другим занята. Но если что-то новое придумается, то я сразу с Марком Валериановичем все и обсужу напрямую.

— Договорились, тогда мы вас больше сейчас не задерживаем, вы же вроде обедать собрались. Спасибо за консультацию!

Ну да, собрался обедать. Алексей с грустью осмотрел пустые прилавки столовой и, немного подумав, решил две следующих пары пропустить. А когда он пришел домой, то увидел, как донелья радостная Сона крутится вокруг хлопающего глазами и радостно смеющегося Пашки: похоже, сын приступил к переключению на нормальный режим дня…

Глава 16

Павел Алексеевич переключился на «нормальный» режим настолько резко, что несколько дней Сона была просто в панике: что случилось с ребенком? Но ее довольно быстро успокоили сначала Лена, а затем и приведенная Леной участковая из детской поликлиники (а Алексею Лена шепнула, что и «детская врачиха с ней в одном подразделении служит»). И меньше чем за неделю у счастливого отца тоже «режим пришел в норму», по крайней мере он теперь обходился без «волчьего сна» и по выходным не спал целыми днями, а занимался вполне обычными домашними делами. Ну а по рабочим — учился и работал, и работать приходилось довольно много: у себя в институте он читал лекции по программированию и вел «лабораторные работы», то есть с сокурсниками (и, чаще, с другими преподавателями) прорабатывал теоретические знания с использованием «практической» вычислительной машины. Но большая часть его «преподавательской» работы состояла в обсуждении различных чисто технических вопросов преподавания совершенно новой дисциплины.

И одно такое «обсуждение» состоялось в самом начале ноября, когда в кабинете директора собралось несколько человек, решающих, где взять очередные «дефицитные ресурсы» для обучения студентов, а конкретно — обсуждающих, нужно ли для институтской типографии приобретать машину, превращающую рулонную бумагу в фальцованную и с перфорацией для использования в новеньких принтерах. Эти «буквопечатающие аппараты» сами были изготовлены в институте и от используемых в «больших» ЭВМ (где данные печатались на широкой бумаге принтерами, вообще-то разработанными в институте Лебедева для БЭСМ) отличались тем, что бумагу они использовали узкую, на строке помешалось не больше восьмидесяти символов, и пока такая бумага изготавливалась в единственной типографии, причем в типографии Гознака: там на бумаге сразу печатались и заполняемые «машинным способом» бланки отдела кадров и зарплатные ведомости. Но тратить такие бланки для обучения студентов было явно неправильно, а гознаковцы делать бумагу без напечатанных бланков просто отказались.

Понятно, что на совещании присутствовал и Алексей — и он обратил внимание на висящий на стене кабинета интересный рисунок. Обратил, потому что там был нарисован «будущий МИФИ», а на вопрос, «откуда художество», секретарша ректора сказала, что «вчера принесли проект нового здания института для внесения замечаний».

А так как нарисован был «вид сверху», да еще в довольно интересной перспективе, кое-что Алексея смутило и он обратился уже лично к директору с простым вопросом:

— Клавдия Васильевна а это что тут нарисовано? Просто чтобы пейзаж заполнить или…

— Или. Тут предполагается и жилые дома для сотрудников института выстроить, и общежития… только общежития здесь не изображены, они чуть дальше должны будут строиться.

— А проект этого жилого района где-то есть?

— Да, конечно. Но так как он учебных корпусов не касается, я его просто на обсуждение вывешивать не стала.

— А посмотреть его можно?

— Конечно, сейчас, минуточку… у меня рисунок в шкафу… да, вот он, смотрите.

— Спасибо, я надеюсь, что это убожество тут строить не будут…

Восьмого ноября совещание по строительству нового здания МИФИ состоялось уже в министерстве, и там Клавдия Васильевна Шалимова собравшимся сообщила:

— Руководство института в целом одобрило проект учебных корпусов, а вот относительно жилого городка у нас есть серьезные возражения. И не просто возражения, а вполне конкретные предложения, и руководство института считает, что гораздо лучше жилой городок полностью перепроектировать. Причем мы считаем, что проектирование должен возглавить товарищ Липницкий из Минского управления жилстроительства.

— А это вообще кто?

— Это товарищ, имеющий очень неплохой опыт в проектировании именно подобных городков, именно по его проектам был выстроен городок первого Медицинского. Я специально принесла вариант предлагаемого проекта, — и с этими словами она повесила на стену несколько красивых плакатов.

— А что, красиво, — Авраамий Павлович даже встал, чтобы поближе рассмотреть нарисованное на плакатах. — Вот только, боюсь, красота эта в бюджет строительства не влезет.

— Воронов сказал, что разницу в стоимости по сравнению с ранее предлагаемым убожеством он доплатит, — парировала реплику министра Средмаша директор МИФИ.

— Воронов? — переспросил сидящий тут же Лаврентий Павлович. — Воронов деньги не ветер выкидывать не любит… ну-ка, что он там нарисовал? — Берия встал, тоже подошел в плакату, встал рядом с Завенягиным и внимательно изучил нарисованный на плакате пейзаж. — Я, пожалуй, тоже в доплате поучаствую… Но ведь действительно красиво, черт побери!

— Вам Рокфеллер завещал половину своих капиталов? — усмехнулся Авраамий Павлович.

— К сожалению, нет, но, хотя доходы и у меня и не такие большие, как у Алексея… Павловича, мне кажется, что даже неистраченной части моей зарплаты тут хватит. Воронов ведь наверняка все уже трижды просчитал, и я уверен, что этот проект окажется дороже ранее предложенного… да, действительно убожества, хорошо если на пару процентов. Но не удивлюсь, если он даже дешевле выйдет… хотя да, вряд ли дешевле, — Лаврентий Павлович ткнул пальцем (видимо обращая внимание Завенягина) в плакат, — такие рамы точно дешевыми не будут. Да он их, поди, вообще их алюминия изготовить захочет…

— Зачем из алюминия? — удивился министр.

— Поначалу дороговато получится, но ведь их даже красить не надо, лет за десять на обслуживании удорожание окупится. Я, пожалуй, проект Воронова поддержу…

— Липницкого?

— Товарищ Липницкий, я думаю, еще не в курсе того, что ему предстоит все это спроектировать, — ухмыльнулся Лаврентий Павлович, — это точно партизан сам рисовал. Знаю его стиль… Товарищ Шалимова, если Воронов предложит вам для этого проекта что-то на факультете автоматики разработать…

— Уже, Лаврентий Павлович, он даже группу организовал для проектирования систем управления лифтами. Сказал, что если даже здесь не пригодится…

— Так, бюджет группы вам тогда товарищ Завенягин обеспечит, так, Авраамий Павлович?

— И производство тоже мы должны будем…

— Нет, производить пусть будет все же Минрадиопром, Воронов верно сказал, что системы эти в любом строительстве нужны будут. Ладно, я вообще зашел просто поглядеть на то, что Алексей нового придумал, больше вам мешать не стану. Но вы меня в курсе сроков строительства все же держите, институт этот всей стране нужен, и чем раньше мы сможем здесь учить большее число студентов… надеюсь, следующий набор будет уже под новые учебные вохможности.

Когда Берия покинул совещание, Авраамий Павлович лишь вздохнул:

— Клавдия Васильевна, мы, конечно, постараемся к сентябрю успеть, но и вы тоже… Переходим к следующему вопросу: в какой срок будет возможно выстроить для института свою кремнелитейню…

В свое время Алексей Павлович для старшей внучки купил квартиру в Красногорске, и купил он ее в микрорайоне под названием «Опалиха». Причем купил практически «не глядя», ему для принятия решения хватило пяти минут, проведенных там. Для внучки Красногорск был вообще лучшим местом: она в городе специально себе работу подыскала по окончании института, так как до деревни, где жила с внуками супруга Алексея Павловича, было минут пятнадцать езды — но, хотя дом в деревне был и большим, все же взрослой девушке лучше было иметь свое жилье. И, конечно, все же поближе к работе. А тут подвернулась подходящая квартира…

Когда Алексей Павлович первый раз в эту Опалиху попал, то испытал чувство, близкое к дежавю: ощущения у него были точно такими же, как от района Сантана-Роу в Сан Хосе. Вот только янки строили район как «элитный», для очень богатых жителей, а Опалиха была все же районом почти «эконом-класса». То есть тоже не для народа малообеспеченного, но отнюдь не для миллионеров — и тем не менее общее ощущение окружающие здания создавали… нет, не богатства, а красоты и гармонии. И все дома там были «с архитектурными излишествами», но все же и «излишества» эти были без… излишеств, а лишь в объемах, подчеркивающих общую гармонию строений. Тогда Алексей Павлович — уже после того, как за квартиру для внучки заплатил и даже ее в новое жилье перевез — заинтересовался вопросом, сколько ему пришлось «переплатить» за красоту. И с удивлением узнал, что по сравнению с «лысыми коробками» постройки практически не подорожали. Он специально отловил ведущих архитекторов, проектировавших микрорайон, и они ему рассказали (за определенную сумму, конечно), что «дорого» вышло бы один такой дом выстроить, а если строится целый микрорайон, то все эти «излишества», вдобавок еще и являющиеся элементами конструкции зданий, местами строительство даже дешевле делают, а дополнительные расходы на изготовление форм для декоративных бетонных элементов так «размазываются» по микрорайону, что становятся почти незаметными.

Вероятно поэтому он, когда увидел в кабинете директора рисунок с «каменными бараками», решил такого оскорбления чувств будущих жителей не допустить и лично, потратив несколько дней (и ночей, для чего снова переключился на «волчий сон») набросал «проект» будущего именно уютного микрорайона. Конечно, вовсе не «копии Опалихи из будущего», он постарался в своем эскизе выразить именно дух района, привнеся в свои картинки и некоторые личные впечатления от Сантана-Роу. И, похоже, у него это получилось…

Вообще-то «главного борцуна с архитектурными излишествами» теперь в стране не было, и жилые здания в целом строились довольно красивыми — в нынешнем понимании красоты архитекторами. Но Алексею эти здания казались излишне тяжеловесными и «тусклыми»: окна архитекторы почему-то считали «неизбежными, но невыразительными элементами» и всячески избегали использования разных красок в оформлении зданий, в основном окрашивая их в различные «охряные» тона от бежевого до красного. Даже белое здание университета с минималистичной красной отделкой тут воспринималось чуть ли не как вызов общественной морали — а Алексей в своем «проекте» ни красок не пожалел, ни окна «маскировать» не стал. Напротив, окна он отдельно «акцентировал» массивным белым декором на разноцветном фоне кирпичных, красных, синих и фиолетовых стен, да и размер окон он использовал максимально большой — так что дома на его рисунках смотрелись «легкими» и какими-то воздушными.

Собственно, поэтому Лаврентий Павлович, сам мечтавший стать архитектором в свое время и чувства вкуса не утративший, с большим интересом отнесся к проекту «партизана» — а узнал он о нем от Лены, которой Сона пожаловалась на то, что ее муж «снова какой-то фигней занялся». Впрочем, Сона сама считала, что ее драгоценный супруг дело делает важное, так что и жаловалась она старшей подруге скорее в шутку — но в некоторых организациях даже к шуткам относятся весьма серьезно…

Однако много времени на этот проект Алексей тратить не стал: «высказал» свое мнение — и на этом его участие закончилось. А «высказывать» ему тоже особого труда не составило: в юности (в «той еще юности») он все же в двух серьезных институтах изучал «инженерную графику» и, хотя сам считал это занятие «потерянным временем», научился чертить очень неплохо. И, как выяснилось, навык полезный не утратил. В том числе и потому, что и в «этой жизни» ему очень много всякого и чертить, и рисовать приходилось, не всегда «по ГОСТу», но все равно бумаги он успел испачкать очень много. И не только рисунками: в декабре в типографии Университета вышел второй его учебник по вычислительной технике. Вообще уникальный (в этой реальности): к книге прилагались три дискеты с примерами программ. Правда, в магазинах этот учебник все же не продавался.

Перед Новым годом Пантелеймон Кондратьевич, занявшим после внесения изменений в Конституцию пост секретаря ЦК по работе с национальными республиками, поинтересовался у Лаврентия Павловича, «а чем сейчас партизан наш занят». Потому что у него несколько вопросов «по республикам» возникло, и он очень захотел уточнить кое-что «у человека, который никогда не ошибается». Лаврентий Павлович поглядел на товарища Пономаренко с легкой улыбкой:

— Что, здоровье пошаливать стало?

— Слава богу, нет. А что, он снова медициной занялся?

— Это я просто спросил… по его рекомендации теперь всех ответственных товарищей минимум дважды в год врачи обследовать должны, а они сопротивляются. Завенягин вон довыпендривался, теперь в госпитале минимум на полгода отдыхать будет…

— А, это… я врачам честно раз в полгода сдаюсь, да они все быстро делают, обычно за день о всеми анализами справляются, так что работать не мешают. Просто он иногда очень полезные советы дает, а тут из республик запросы пришли интересные, товарищи внезапно загорелись желанием себе электростанций на реках понаставить — вот и решил его мнение по некоторым проектам выслушать. Все же в Белоруссии он с электростанциями тогда сильно помог…

— Он сейчас все еще учится, и занят, как я понимаю, придумыванием систем, позволяющих вычислительные машины очень просто программировать. Специалисты очень хвалят то, что он выдумал — но вот что-то, кроме этого, он вроде не придумывал. Хотя… Как у него сын родился, он всяких полезных мелочей навыдумывал очень много, причем таких, для которых особо больших капзатрат не требуется. Если, конечно, не считать нескольких новых заводов химических, машиностроительных трех, если я не ошибаюсь, под его затеи уже выстроенных.

— Так у него когда сын-то родился?

— В конце августа… а, так заводы-то выстроены простенькие, небольшие — это я про машиностроительные. А химические и без него уже строились, он только на них один уже известный продукт химический просил побольше производить. Немцы, наши немцы оборудование довольно несложное изготовили, а жилье там и так строилось. Ну по паре новых домов в городках добавилось, но это вообще мелочь…

То, что «пара домов в городе» — мелочь, Лаврентий Павлович ничуть не преувеличил и не приуменьшил: строительная индустрия действительно на «пару домов» внимания почти не обращала. Ведь ее основа — производство стройматериалов — была заложена еще летом пятьдесят третьего, а к концу лета пятьдесят четвертого мощности предприятий стройиндустрии стали вообще «избыточными». Настолько избыточными, что цемент стал одной из заметных статей экспорта (в основном его вывозили в соцстраны), а Тюменский «завод заводов», выпускающий оборудование для заводов кирпичных (по производству керамического кирпича) теперь работал исключительно в одну смену, поскольку «спрос резко сократился». Не полностью сократился, но сейчас этот завод тоже главным образом свою продукцию в соцстраны отправлял. И не только в них: последний контракт пятьдесят пятого года на шесть кирпичных заводов был заключен с Индонезией, и под этот контракт завод даже временно, на три месяца, перешел на двухсменную работу — а так как у президента Индонезии «товарища Сукарно» с деньгами было очень напряженно, то оплата поставки велась «натуральным продуктом», и олова в поставках было довольно немного — зато было относительно много пальмового масла и очень много бананов. А так как американцы уже придумали, как бананы возить по морю долго и практически без потерь, индонезийцы (и советские моряки) этим знанием воспользовались. Так что перед Новым годом советские магазины наполнились бананами.

А чтобы продукт не пропал, по телевизору и в большинстве местных газет постоянно рассказывалось о том, как эти бананы следует употреблять и как не следует, так что скоро даже в глухих деревнях, где люди этих бананов никогда в жизни не видели, все знали, что «бананы полезны, в них много калия и витаминов», и что «если шкура у банана зеленая, то его следует положить на некоторое время в валенок вместе со спелым яблоком». Сона, в очередной раз услышав рекомендации по бананам по телевизору, спросила у мужа:

— Лёш, там говорили, что бананы очень полезно детям давать чуть ли не в качестве первого прикорма.

— Можно, только начинать нужно все же с осторожностью: хотя и нечасто, но у малышей может быть аллергия на бананы.

— Ты мне это уже говорил, я осторожно буду. Только у нас в магазине бананы как раз в основном с зеленой шкуркой, с наполовину зеленой.

— Ну и купи, дозреют быстро.

— А как⁈ У нас дома ни одного валенка нет! То есть я и валенки куплю, раз нужно, ты мне только скажи: валенок можно совсем новый брать или обязательно ношеный?

— А какая разница?

— Если можно новый, то я сорок восьмой размер возьму, в него больше бананов влезет.

— Сона, солнышко, бананы и без валенка прекрасно вызревают. Например, в простом бумажном пакете.

— Так чего же в телевизоре народу мозги-то пудрят! Так бы и говорили: берете бумажный пакет, а то «валенок, валенок»… тьфу! Я на них жалобу напишу!

— И кому писать собралась? Директору этого телевидения?

— А вот нет, я товарищу Берии напишу, Ленка его адрес знает, она ему анализы делала. Хотя… а Берия телевизионщиков за это не арестует?

— Нет.

— А сколько времени бананы созревать в пакете будут?

— Думаю, дня два, может три.

— Тогда чего сидишь? Беги в магазин, он до восьми, бананов купи. Раньше в пакет положим — он раньше созреют, Пашке банан пораньше дадим. И вообще, вдруг в нашем магазине бананы закончатся, где я их потом искать буду? Ты что, не хочешь сына порадовать⁈

— Хочу порадовать, хочу, и уже бегу, — засмеялся Алексей. — Только банану все равно, в магазине лежать или у нас доима в пакете, он и там, и там зреет. Да всё уже, ушел!

В магазине бананы даже на начинали заканчиваться, а когда Алексей попросил продавщицу взвесить ему «килограммов пять бананов», та поинтересовалась:

— А зачем вам столько?

— Жену хочу порадовать.

— Тоже мне, радость нашел, они же противные!

— Они противные пока незрелые, а когда дозреют, то очень даже вкусные.

— Как же, дозреют! Я купила один на пробу, положила, как в газете написано, а валенок месте с яблоком, а он просто почернел, так что выкинуть пришлось. Вы бы, молодой человек, лучше яблок взяли, у нас сейчас хорошие, вкусные.

— А вы просто неправильно банан дозаривали, и их вообще лучше не по одному, а сразу связками брать.

— Связка в валенок не влезет, — с сильным сомнением в голосе ответила продавщица.

— Да не нужен никакой валенок! Вот послушайте…

Рассказав подробно, как правильно дома бананы дозаривать и чем они отличаются от тех же зеленых помидоров, по дороге домой Алексей подумал, что Сона-то была права. Не в том, что «без валенка не получится», а в том, что телевизионщики и газетчики просто несут пургу в массы, поскольку сами раньше с бананами не сталкивались и просто пересказывали то, что где-то краем уха услышали. Поэтому дома он, положив бананы даже не в пакет, а в картонную коробку, первым делом сел за телефон:

— Иван Георгиевич, извините за поздний звонок, просто вопрос, мне кажется, важный.

— Слушаю внимательно…

— Я, только вы не смейтесь, по поводу бананов звоню: наши телевизионные деятели искусств, про бананы знающие лишь то, что не ходите дети, в Африку гулять, народ по поводу их дозаривания дезинформируют.

— И это настолько важно?

— Если я не путаю, у Сукарно СССР закупило их пятьдесят тысяч тонн, и если эти тонны просто сгниют…

— Действительно. А у вас есть какие-то конкретные предложения?

— Да. Если завтра в новостях кто-то из профессоров биофака расскажет, как с этими бананами правильно поступать, да еще ненароком пнет небольно местные газеты…

— Хм, действительно может подействовать. А вы, Алексей Павлович, сами-то знаете, как с бананами поступать следует? А то я тоже, знаете ли, относительно бананов в курсе лишь того, что детям в Африку гулять не рекомендуется.

— Знаю, сейчас Соне сразу пять килограммов купил, и сына чуть позже на банановую диету переводить буду. Там все просто, я вам за полминуты все объясню…

На следующий день в шестичасовых новостях выступил декан биофака МГУ Леонид Григорьевич Воронин и «на всю страну» озвучил много интересного относительно использования бананов в народном хозяйстве. То есть вкратце пересказал то, что Алексей рассказал товарищу Петровскому — сам он, вероятно потому, что был все же физиологом и заведующим кафедрой высшей нервной деятельности биофака, с бананами тоже близко знаком не был. Но так как выступал-то он не как врач, а как декан биофака, зрители прониклись. А поскольку он выступил не только в шестичасовых новостях, но и в заключительном выпуске, состоявшемся в одиннадцать вечера, охват аудитории получился практически полным. И Сона это почувствовала уже через день: в «нашем» магазине бананы закончились, да и вообще в Москве они мало где остались…

Впрочем, Алексей не счел «банановую проблему» безнадежной: когда он спустя три дня снова зашел в магазин, давешняя продавщица его узнала и тихо сообщила:

— А бананы у нас совсем закончились, хорошо еще, что вы мне все заранее рассказали, я детям успела сама взять немного. Они на самом деле быстро поспевают, а вы… нам сказали, что новый пароход уже в Ленинград пришел, нам бананы послезавтра опять привезут. Но вы даже не спешите, я вам оставлю… сколько оставлять-то, опять килограммов пять?

Родители Соны на празднование Нового года в дочери решили не ехать, у них какая-то своя компания собиралась, и Сона пригласила в гости Лену с детьми: «а то она сидит одна дома, ей же скучно!» И после того, как и куранты пробили, и дети уснули, и в желудки приготовленное помещаться перестало, Лена Алексею сообщила:

— Да, я чего сказать-то хотела, это не очень-то и важно, но чтобы ты потом не удивлялся особо: в Средмаше мало что утвердили твой проект городка МИФИ, но и выдвинули тебя, как главного архитектора, на Сталинскую премию первой степени. И ходят слухи, что Иосиф Виссарионович склонен представление утвердить.

— Лен, ты водочки не перебрала? Сталинскую премию за три рисунка? Самой-то не смешно?

— Не смешно, потому что картинки твои — это повод. А причина… по твоей методике товарища Завенягина в декабре смогли вытянуть, а уж о том, что ты и Лаврентия Павловича… но об этом-то вслух говорить не рекомендуется… вплоть до высшей меры, так что делай морду кирпичом и изображай из себя гениального архитектора. И это, считай, не я тебе говорю, я тут только динамиком работаю… ладно, что велели, сказала, а Сона уже спать зовет, так что пойду я… гы, Лёшка у нас теперь и архитектор знатный, точно всю ночь смеяться буду… Спокойной ночи и еще раз с Новым годом! И с новым счастьем!

Глава 17

Теперь, когда Сона сидела в академке, тревоги и волнения сессии вроде бы касались одного Алексея, но больше по поводу сессии все же переживала именно Сона. Потому что она ведь пропускала год учебы и почему-то считала, что «это неправильно». Скорее всегоиз-за того, что опасалась «все забыть», а слова мужа о том, что «все прежние экзамены сданы и пересдавать их точно не придется», ее не очень-то и успокаивали:

— Экзамены — не придется, а новые предметы? Они же идут как продолжение прежних, и если я прежние забуду…

— Не забудешь, это я тебе точно говорю. Как только что-то новое рассказывать станут, то ты немедленно вспомнишь, о чем раньше тебе рассказывали.

— А вдруг не вспомню?

— Тогда пожалуешься мне и я тебе напомню. Так что не забивай голову ерундой, тебе нужно думать не о будущей учебе, а о себе и Пашке.

— Ладно, буду о себе думать. Но там все еще печальнее: мне сейчас уже просто надеть нечего: я так потолстела… Ладно зимой, а весна придет, а потом лето — и в чем мне на улицу выходить?

— Тебе же Лена уже сколько раз говорила: потолстела ты из-за того, что твой организм запасал продукты для Пашки, а когда он все съест, то ты снова станешь худой и стройной.

— А вдруг не стану?

— Тогда я тебе сошью новую одежду.

— Ну… ладно. У тебя когда следующий экзамен?

— Послезавтра, а ты что-то хотела?

— Да. То есть нет, я просто так спросила. А ты не помнишь, где ткань для голубого моего платья покупал? Если придется новое шить, то я хочу такое же…

Наступил пятьдесят шестой год — первый год, события которого Алексей Павлович очень подробно изучал при подготовке к переходу. И он уже сообразил, что изучал он все это, по сути, зря: страна уже настолько изменилась, что все, что происходило «раньше», произойти сейчас уже не могло. Почти все, но кое-что осталось неизменным. Например, в магазинах стало гораздо больше разнообразных тканей — а вот с готовой одеждой лучше точно не стало. Почти не стало, все же немцы из ГДР поставляли в СССР довольно много очень неплохих мужских костюмов, однако «женский ассортимент» вызывал уныние. Впрочем, в уныние советские женщины точно не впадали, ведь большую часть одежды они, как и «раньше», шили сами. Или заказывали пошив в ателье — которых, похоже, стало много больше. Точно больше: в новеньком Тимирязевском районе Москвы их уже три появилось, а «раньше» тут точно таких ателье не было. Просто потому, что «раньше» и домов таких не было, а сейчас в большинстве новых жилых зданий первые этажи изначально предназначались для размещения различных организаций от магазинов до вот таких «мастерских по бытовому обслуживанию населения». И ателье эти были небольшими, по размеру небольшими, занимающими пару комнат, но свою задачу они выполняли: женщины в районе их услугами постоянно пользовались.

Но пользовались «бытовым обслуживанием» далеко не все, конечно: обслуживание-то денег стоило, а дома «все то же самое можно сшить бесплатно». А если и швейную машину приобрести труда не составляет, то тут уж сам бог велел заняться на досуге кройкой и шитьем. Или товарищ Жданов велел, а, возможно, и лично товарищ Сталин: в районе заработали бесплатные вечерник курсы кройки и шитья. Совсем бесплатные, а так как в помещении, где проводились занятия, швейные машины стояли, то довольно многие женщины, на свою машинку пока денег не накопившие, записывались на курсы исключительно для того, чтобы что-то себе сшить на «казенной» машине. И вот товарищ Жданов выпустил постановление, что женщинам можно просто так машинами пользоваться, правда уже за небольшую плату — однако пятьдесят копеек в час люди даже с самыми скромными доходами за расход не считали.

У Соны швейная машинка имелась (Алексей купил, конечно же), да и шить ее мать давно научила — однако себе одежду она все же не шила. Не потому что не хотела, а потому что муж (еще со времен обучения в медицинском) наладил прочные контакты с очень хорошим ателье, располагающимся неподалеку от медицинского, а тамошние закройщицы к Соне для снятия мерок и домой приезжали: все же ее муж в этом ателье считался «самым уважаемым клиентом». Правда, был у этого ателье некоторые перекос в ассортименте: из-за запросов Алексея они в основном шили одежду для беременных — но и уже родивших они очень неплохо обшивали, правда, для молодых матерей они в основном белье шили. И вся Москва те же лифчики для кормящих (с застежкой спереди) именно в этом ателье и заказывала.

Алексея очень удивляло то, что такой нехитрый (и весьма востребованный) предмет женского туалета во всем Союзе только три фабрики шили: две в Белоруссии и одна в Риге — но, похоже, местным властям было не до лифчиков. Точнее, скорее всего руководство считало, что раз ателье нужды населения удовлетворяют, то незачем загружать такими заказами швейные фабрики (которых тоже было не особенно много), а строить новые — есть много других предприятий, которые стране гораздо нужнее. Ну и жильё для населения было самым приоритетным направлением строительства…

Но и кроме жилья в стране (и в Москве в частности) много чего строилось — и строилось в соответствии с четкими, тщательно продуманными планами. Новые здания МИФИ было решено строить «за городом» не от балды: рядом размещался довольно большой завод полиметаллов, у которого была «своя» ТЭЦ, электричества от которой заводу хватало, а вот тепла там производилось с избытком. И это тепло вполне должно было обеспечить и здания самого института, и жилой городок — а для того, чтобы и с электричеством там проблем не возникало, на ТЭЦ просто поставили еще один турбогенератор, на этот раз «чисто электрический», на тридцать два мегаватта. То есть и по электричеству должен был образоваться приличный избыток мощностей, но ведь в новом районе предполагалось в дальнейшем и много нового жилья построить, да и не только жилья. И стройка началась уже в конце января, хотя это было не самым лучшим временем для строительства в Подмосковье. Впрочем, для подготовительного этапа сезон большого значения не имел — как не имел значения для прокладки новых тоннелей метрополитена (хотя до пуска метро по плану оставалось еще года три-четыре).

В коридоре старого здания МИФИ вывесили плакаты с нарисованными будущими строениями, и Алексея порадовало не только то, что в жилой части городка все же был утвержден проект, составленный на основе его предложений, но и то, что и корпуса самого института были «несколько доработаны». В целом изменения выгляди минимальными, первые этажи были просто «одеты» в белый камень, была добавлена четкая отбивка белых рядов окон неширокими полосами разноцветной кирпичной кладки — но в целом визуально институтские корпуса сильно приблизились к домам в жилом городке. Но это были именно незначительные внешние изменения, что предполагалось сделать внутри корпусов, было неизвестно. А что изменилось в проекте жилых жомов, Алексей знал очень хорошо, ведь товарищ Липницкий постоянно к нему заезжал «для консультации». Не лично к Алексею, а в институт, в основном к «автоматикам», ведь предполагаемые к установке лифты в новых зданиях очень сильно отличались от тех, которые уже выпускались промышленностью, и вопросов у архитекторов и строителей только по этой части возникало довольно много — но он «по старой памяти» и к «товарищу Воронову» не ленился зайти и похвастаться тем, что он успел придумать. Или даже не похвастаться, ведь в свое время парень ему немало полезных советов дал. Простых советов, возможно даже не совсем «архитектурных», ведь Алексей ему просто рассказывал о некоторых «мелочах», использованных при строительстве тех домов, в которых он жил «гораздо позднее» — а сейчас нужда в проводке по двадцать ампер вообще ничем была не обоснована. На архитектор знал, что «парень умеет смотреть на перспективу», ведь когда он строил жилые дома для преподавателей медицинского, никому в голову и придти не могло, что в каждой квартире появятся и холодильники, и машины стиральные, и прочая «могучая техника», требующая очень много киловатт, и поэтому с советам (или пожеланиям) Алексея относился очень серьезно.

А еще в советам (или пожеланиям) Алексея серьезно относился товарищ Жданов, но вовсе не потому, что его «архитектурные изыски» считал важными или полезными. Просто Алексей соседу как-то рассказал об интересном «фрукте» под названием дайкон — и урожаи дайкона на полях подмосковных совхозов вызвали серьезное уважение к его словам. То есть сначала вызвали среди сотрудников Тимирязевки, а затем уже и у товарища Жданова: если товарищ знает, как модно получить высокие урожаи, сея что-то съедобное уже во второй половине июля, после сбора урожая других культур, то игнорировать такого товарища было бы крайне недальновидно. Даже несмотря на то, что такие гигантские урожаи (в пересчете-то получалось по сотне центнеров с гектара) были получены на паре соток огорода самого этого товарища…

Но о дайконе Алексей Павлович рассказал соседу лишь то, что узнал от жены (в «прошлой жизни»), которая эту редьку у себя в деревне для внуков выращивала. А все остальное (включая выращивание «небывалого урожая») как-то без его участия прошло, ведь лето-то он с Соной провел в Москве. На всякий случай, ведь в Москве до больницы добираться было даже пешком минут десять, а в деревне больницы вообще не было.

И Алексей с Соной пропустили момент, когда плоды их огорода были выставлены вообще на ВДНХ, хотя и в качестве демонстрации достижений ученых Тимирязевки. Этим ученым достижения были крайне важны, все же сейчас от этих «достижений» зависело если не существование Академии, то уж существование в этой академии самих ученых наверняка. Почему-то руководство страны почти перестало выслушивать громкие слова о «грядущих переворотах в сельскохозяйственной науке» и результаты работы агрономов оценивало исключительно по полученным урожаям…

Понятно, что для получения высоких урожаев было совершенно недостаточно просто взять и посадить какие-то экзотические семена вроде дайкона или той же пекинской капусты, урожаи куда как в большей степени сейчас обеспечивала тщательная подготовка почвы. Не только пахота, но и удобрение полей — а для этого удобрений требовалось очень много: все же страна была обширная и полей в ней тоже было немало. А с удобрениями…

С удобрениями вроде бы тоже стало довольно неплохо. Хотя и тут картина сильно отличалась от того, что застал в свое время Алексей Павлович: большая часть азотных удобрений производилась из угля. И производилось не на гигантских химических комбинатах, а на достаточно скромных по размеру заводиках, с огромной скоростью появляющихся практически в каждой области страны. Именно небольшие, потому что в пятьдесят четвертом в МЭИ разработали очень «экономичную» установку для производства карбамида. На базе серийного газогенератора с кипящим слоем производился водород, угарный газ отправлялся в топку являющейся частью установки электростанцию мощностью в пять мегаватт, из водорода и выделенного при получении кислорода для газогенератора азота делался аммиак в небольшой (а поэтому недорогой) колонне, который запускался в следующий реактор, где их полученного в топке электростанции углекислого газа и аммиака производилась мочевина. И небольшой размер всей установки по сути определялся мощностями используемых для разделения газов турбодетандеров, выпускаемых во все более возрастающих количествах в Воронове. Небольших детандеров, но одна такая установка производила по пять тонн карбамида в час, даже чуть больше. А заводики в основном снабжались двумя такими установками, и каждый давал стране за год по сотне тысяч тонн ценного удобрения…

Угля в СССР было уже достаточно, а вот с природным газом особого изобилия пока не наблюдалось, поэтому и попытки специалистов протолкнуть идею по производству удобрений из этого газа особого отклика в верхах пока не находили. Тем более не находили, так как из угля не только удобрения производились, углехимия тоже развивалась «опережающими темпами». И очень быстро развивалась сланцевая химия, которая на работу Алексея оказывала очень серьезное влияние, ведь корпуса для тех же микросхем делались (или «склеивались», если они были керамическими или металлическими) смолами, получаемыми из сланцев.

А микросхем делалось все больше буквально с каждым днем: только «больших вычислительных машин» сейчас выпускалось по штуке в сутки, а производства «малых» уже исчислялось десятками в сутки на трех запущенных к пятьдесят шестому года заводах, а еще четыре завода только строилось. Очень быстро строилось, и главным инициатором этих строек оказался товарищ Берия. Просто потому, что «опытное внедрение» даже недоработанной еще системы бухгалтерского учета помогло товарищам из ОБХСС обнаружить несколько «интересных» путей хищения этой самой социалистической собственности, а если эту систему внедрить повсеместно, то, по мнению «специалистов из органов», такие хищения можно будет свести практически к нулю. Правда, для этого нужно было все вычислительные машины, стоящие в бухгалтериях, как-то «информационно объединить» — но ведь Алексей уже рассказал, как это можно будет проделать, а явно прорисовывающиеся чисто финансовые выгоды для страны обеспечили приоритетные разработки в этом направлении.

А товарищ Тяпкин к Новому году вообще «превзошел сам себя», выпустив (правда, пока лишь в качестве прототипа) дисковый накопитель емкостью в шестьдесят четыре мегабайта. И сделал он это даже не прибегая к «новым технологиям», а просто в одном накопителе установив четыре диска. Суровые товарищи из ведомства Лаврентия Павловича по этому поводу даже зашли к Алексею в гости, с вопросом о том, стоит ли «вкладывать много миллионов в требуемое для серийного выпуска таких накопителей производство», но товарищи эти были не только суровыми, но и достаточно образованными. Так что ответ Алексея «деньги тратить нужно, а накопители серийно выпускать пока нет» восприняли правильно: точная механика лишней в будущем (причем самом ближайшем) не покажется, а в серию стоит запускать накопители, когда товарищ Тяпкин доведет «за счет инновационных подходов» емкость одной пластины мегабайт так до ста двадцати восьми.

Насчет того, что такое будущее будет именно «ближайшим», у парня сомнений не было: на кафедре, возглавляемой Клавдией Васильевной Шалимовой, группа аспирантов изготовила прототипы микросхем с нужными Тяпкину АЦП и ЦАП, причем сразу восьмиразрядные преобразователи. А инженеры института Тяпкина совместно с химиками из МГУ смогли вдвое уменьшит ширину дорожек на диске и так же вдвое увеличить линейную плотность записи. Все это обещало уже в следующем году (скорее всего, ближе к концу года) обеспечить вычислительным машины дисками с емкостью в сотни мегабайт. Но чтобы такие диски можно было использовать, не одно «железо» требовалось, по крайней мере сам Алексей искренне считал, что это потребует и разработки соответствующих программ-драйверов. А чтобы окончательно «отвязать» разработчиков прикладных программ от конструкции запоминающих устройств, он предложил специалистам Марка Валериановича прописывать «геометрию» накопителей непосредственно в самом накопителе путем установки специальной микросхемы и дополнительно указывать «отклонения от стандарта» в отдельной служебной записи на самом диске. И в процессе общения с инженерами из Зарайска он выяснил, что советские ученые выражать восторг (или возмущение) могут с использованием весьма замысловатых выражений, причем далеко не всегда соответствующих моральному облику строителя коммунизма. Однако в коне концов обновленный протокол обмена информацией был согласован — и на кафедре Алексея организовалась новая группа, которой как раз и предстояло разработать нужные драйвера. А временно исполняющий обязанности министра Средмаша Михаил Георгиевич Первухин лишь тяжело вздохнул, подписывая смету на этот новый проект. И причины для горестного вздоха были вполне серьезными: в случае, если окажется, что это будет «нецелевым использованием средств», отвечать за это придется лично ему, даже несмотря на то, что он всего лишь ненадолго (как он сам считал) замещал приболевшего Авраамия Павловича. Но смету подписал: ученые Средмаша не просто же так говорили, что этот Воронов лучше всех в стране понимает, какие программы нужны в народном хозяйстве и как именно лучше всего разрабатывать программы для новых ЭВМ…

Перед восьмым марта в гости к Алексею и Соне заехал Пантелеймон Кондратьевич. Скорее всего, просто «по старой памяти», а не по необходимости. Привез подарки Соне (а точнее, для Пашки): кроватку детскую и довольно удобным манеж, полную сумку мягких игрушек. А после ужина все же не удержался и спросил:

— Партизан, ты же знаешь, чем я сейчас занимаюсь…

— Если я не путаю, то в ЦК вы отвечаете за работу с национальными республиками.

— И не только. У меня к тебе простой вопрос, но вопрос исключительно личный: товарищ Мао очень просит поделиться с ним технологиями… атомными, пишет, что атомная бомбы у Китая сильно поможет ему в борьбе с мировым империализмом.

— Если вас интересует мое лично мнение, то я категорически против того, чтобы атомные технологии передавать кому угодно. И особенно я против того, чтобы ими делиться с Китаем товарища Мао. Просто потому что так называемый социализм Мао больше похож на фашизм, и нет ни малейших гарантий того, что он, получив бомбу, не превратится в нашего врага.

— Ну, я тоже так думаю, но некоторые товарищи…

— Спасибо, я попрошу товарища Абакумова с этими товарищами разобраться. Он мне кое-что должен…

— Послушай, партизан… такой, не лезь куда тебя не звали, я все же думаю, что с этим мы и сами разберемся. Тем более что и товарищ Сталин против. А уж дергать Виктора Семеновича… Если потребуется, я его и сам дерну, так что лучше всего забудь, что я тебе об этом вообще сказал. А вот насчет других соцстран ты, мне кажется, парочку полезных советов дать можешь. Вот в Венгрии товарищ Надь сейчас разругался с товарищем Ракоши, и мне кажется, что добром это не кончится: там все почти стройки заводов остановлены, а то, что они теперь производят, Советскому Союзу нафиг не нужно. Но Надь буквально требует, чтобы мы увеличили закупки венгерской продукции…

— А я тут причем?

— Ну ты же придумал, как в Белоруссии кучу всего для населения, для детишек в том числе, производить и куда все это девать, вот я подумал: может ты придумаешь, куда продукцию венгерских фабрик пристроить? Ведь если мы им не поможем… есть мнение, что там может и контрреволюция произойти.

— И вы всерьез задаете этот вопрос мне? Я, между прочим, до сих пор верен завету товарища Ватутина: венгров в плен не брать. Так что мое мнение заключается в том, что нам советские войска из Венгрии нужно вывести как можно быстрее, а на то, что там будет твориться, вообще внимания не обращать. Вы в одном правы: там будет контрреволюция, а сопровождаться она будет морем крови. И лично мне хотелось бы, чтобы кровь эта была не советской, а на венгров мне… я с товарищем Ватутиным согласен на сто процентов. И особенно согласен, если просто посчитать экономику нашего взаимодействия с венграми: по большому счету мы у них покупаем дорогущие автобусы, хорошие, конечно, но очень дорогие, консервы овощные вдвое дороже, чем такие же нам болгары продают, немного одежды, речных судов — но корабли немцы, например, делают лучше венгерских, автобусы… если у них год автобусы не покупать, то сэкономленных денег хватит на новый завод, который автобусов будет делать и больше, и гораздо дешевле. А консервов нам и болгарских вполне хватит.

— Вот хочется иногда тебя, партизан, взять за шкирку и встряхнуть как следует, чтобы ту чушь не порол но я ведь тоже с Ватутиным согласен. Тогда последний вопрос задам: если что, ты со мной к товарищу Сталину пойдешь? Хотя бы подсчеты свои ему покажешь… или как?

— Когда?

— Ну… на днях. Спасибо за поддержку! Но все же надеюсь, что тащить… приглашать тебя к Сталину не нужно будет.

Восьмого марта Алексей снова заехал к знакомому цветоводу в Тимирязевку и снова привез жене в подарок большой букет роз. На этот раз обычного цвета, то есть «чайные»: приятель с раскрашиванием цветов завязал и теперь «увлекался» увеличением количества в лепестках розового масла. И даже добился определенных результатов: хотя бутоны стали размером заметно поменьше, аромали они так, что даже жена соседа на лестницу вышла посмотреть, что же так хорошо там пахнет. А Сона приготовила на ужин какое-то совершенно новое блюдо, тоже весьма ароматное — и получившаяся «гамма» оставила спокойным лишь Павла. В смысле, сын в положенное время просто уснул, а вот все взрослые до поздней ночи обсуждали свои дальнейшие действия: то ли сильно проветрить всю квартиру (ее при этом выморозив), то ли просто спать ложиться в противогазах (которых, впрочем, в доме и не было). Но, похоже, архитекторы, проектировавшие дом, дело свое знали туго, и уже ближе к полуночи в доме остался лишь аромат роз, да и то «запертый» в гостиной.

Но в пятницу все всё равно проснулись невыспавшимися и с легкой головной болью, и это Алексею очень не понравилось: все же у него намечалось совещания по драйверам, причем совместно с разработчиками из нескольких министерств. Однако совещание пришлось отменить: у него внезапно появились совершенно иные заботы. Не особо и срочные, но все же…

Глава 18

Когда на мужчину орет женщина, мужчине это неприятно. Когда орут две женщины, да еще совершенно обоснованно, это неприятно вдвойне. А если они при этом орут вообще шепотом, то это просто страшно. Однако Алексея больше всего опечалило то, как на него смотрела Сона: одновременно виновато и осуждающе.

А разбудил его — примерно в половине седьмого — звонок в дверь. Алексей быстренько вскочил, накинул одежду и выскочил в коридор — и там он столкнулся с Аней, которая как раз работала участковым терапевтом. И которая внимательно осматривала Пашку, лежащего на руках Соны. По счастью, Аня сразу же сказала, правда, не ему, а жене:

— Не волнуйтесь, ничего страшного, просто у ребенка голова болит. Мы сейчас… у вас есть Антипросудин? Дадим ему на кончике ложечки, голова пройдет…

И в этот момент в Алексее «проснулся» фармацевт:

— Аня, ты с ума сошла? Там же парацетамол, а его мальчикам до трех лет, а лучше даже до пяти давать вообще нельзя!

— Это почему? — очень удивилась врачиха.

— Потому что парацетамол в таком возрасте просто отключает малышам развитие половых органов. Не сразу, конечно, но раз на раз не приходится. Подожди, я сейчас соображу… Сона, что случилось?

— А встала Пашку покормить, а он лежит и тихо хнычет. Не плачет, не орет, а тихо так хнычет… и есть почти не стал. Я сразу Лене позвонила, она вот Анну Владимировну вызвала…

— А хнычет он потому что ему даже кричать больно, — добавила молодая, меньше года назад закончившая институт участковая. — Это иногда встречается, только я не пойму, что у ребенка головную боль вызвало. Температура нормальная, живот мягкий, все остальное по первому впечатлению в норме. Но сейчас придет еще и Елена Николаевна, она диагност опытнейший… я просто хотела побыстрее боль ребенку убрать…

— Сейчас уберем, без парацетамола уберем. У меня тут ибупрофен есть, а капсулах, мы немножко так пипеточкой отольем, с соком… Сона, у нас сок яблочный есть готовый?

— Есть немного, а сколько надо?

— Половину чайной ложки… да, вот так. Капнули, Павлуша, а давай-ка мы соку немножко попьем… да, знаю, что невкусно, но ты глотай… проглотил? Вот и молодец… ибупрофен в растворе быстро подействует, минут через пять ты его снова покормить попробуй, у него голова уже пройдет… А почему ты меня сразу не разбудила? Я все же на врача учился…

— Лена сказала, что из тебя диагност как из дерьма пуля и велела всегда, если что, сразу ей звонить. Вот я ей сразу и позвонила, а она Анну Владимировну к нам погна… вызвала. А чуть попозже и сама зайдет, только своих в детсад отведет. Детсад-то у нас с семи…

Почему-то Лену, которой было сильно за тридцать, Сона называла исключительно по имени (вероятно, из-за «соседства» и потому что она была сокурсницей Алексея, да и вообще в подругу превратилась), а Аню — строго по имени-отчеству. Но и сама Аня ко всем, кроме Алексея, тоже по имени-отчеству обращалась, а к парню — только по имени, хотя и на «вы». Лена по этому поводу заметила, что почти все, кто в меде с ним в одно время учился, его только Алексеем и зовут, просто потому что отчества скорее всего и не знают. А на «вы» к нему обращаются потому что о том, кто изобрел кучу лекарств, тоже все там знали — и демонстрировали тем самым ему свое уважение.

Лена прибежала минут в пять восьмого, и по ее запыхавшемуся виду было понятно, что от детского сада она просто бежала. А едва войдя в квартиру она, даже не слушая, что ей говорила Аня, просто несколько секунд нюхала, чем в квартире пахнет, а затем разразилась тем самым «тихим ором»:

— Лёш, ты что, идиот? Нет, я все понимаю, жену ты просто до безумия любишь, но даже у безумия должны быть границы! Где букет? — она приоткрыла дверь в гостиную, посмотрела на стоящие на столе цветы: — Да уж… такого даже я не ожидала, ты же не просто идиот, ты вообще дебил! Любимой жене, чтобы ты знал, плевать, подаришь ты ей три цветочка или пять, ей сам факт того, что ты розы зимой нашел, радость доставит огромную. Но на кой хрен ты роз ведро целое приволок? Девушки, — она повернулась к тихо стоящим в уголке Яне и Марьяне, — у вас сейчас голова болит?

— Не разве что чуточку…

— Тут что, целое ведро роз? — очень удивилась Аня. — Тогда понятно, почему у мальчика голова заболела… нет, непонятно: они же не в спальне, где он спал…

— Ань, ты дверь приоткрой немножко, сама понюхай: тут аромат такой, как будто в гостиной бутылку розового масла разбили. Лёш, и как это ты не догадался домой ведро ландышей притащить? Я гляжу, с тебя станется…

Аня не просто приоткрыла дверь, а зашла в гостиную и цветы внимательно осмотрела:

— Да уж, это, похоже, вообще масличные розы, из которых это самое розовое масло и жмут. Вы, папаша, точно спятили: домой такое тащить! А мне кто-то говорил, что у вас образование медицинское какое-то…

— А что ландыши? — как-то неуверенно поинтересовалась Сона.

— У ландышей аромат еще более ядовитый, ведро ландышей в небольшой комнате так нааромать могут, что человек там вообще не проснется.

— Ой, а мне так запах нравился…

— Пусть и дальше нравится, небольшой букетик вреда не принесет, а только пользу: много вредных микробов сдохнут… и мухи улетят. Но все хорошо в меру, а муж твой — кретин! Так, Пашка уже не скулит и к сиське тянется, иди его корми, а потом сразу одевай на гулянку: твой кретин часик с Пашкой погуляет и голова у него уже совсем пройдет. Погуляет-погуляет, лекцию пропустит, ничего страшного не случится… Ты чем думал-то, головой или задницей? Неужели не чувствовал силу запаха?

— Вы, Алексей, действительно как будто голову отключили, а в институте говорили, что из вас неплохой педиатр выйдет… а я вот думаю, что таких даже близко к детям подпускать нельзя!

Еще минут пятнадцать обе гостьи всячески критиковали Алексея, и дружеской эту критику ну никак назвать было нельзя, а когда Сона вернулась в одетым Пашкой в коридор, Лена снова спросила:

— Но у тебя же даже насморка никакого, как ты вообще не понял, что аромает тут сильнее, чем на розовой плантации?

— Это не он, — встала на защиту мужа Сона, — я вчера долму приготовила, она тоже… пахнет очень сильно. Лёш, я тут все приготовила… так, шапку завязала… иди, погуляй с часик… а вы, наверное, даже позавтракать не успели, идемте на кухню: я долмы очень много сготовила…

И, передавая сына мужу, Сона так на него посмотрела, что Алексей почувствовал себя последним мерзавцем, хотя, по большому счету, он и виноват особо не был. Просто хотел жену порадовать — вот и «порадовал»…

На кухне за завтраком Лена, с некоторым трудом прожевав очередную долму, сказала:

— Сона, ты совершенно правильно поступила, что мне позвонила, в диагностике Лёшка не силен, да и опыта с детьми… с младенцами работать у него нет. Но ничего, мы его попинали тут немножко, он знания-то постарается обновить… а долма у тебя замечательная, только листья жестковаты — но я вообще не понимаю, где ты зимой листья нашла. Ты вообще готовишь лучше всех из тех, кого я знаю… а розы мы с Аней заберем. Не все, оставим вам по три цветочка на комнату, и заберем только половину. А остальные ты на кухне поставь, тут вентиляция хорошая, запах в комнаты не пойдет. А мы с Аней по три цветочка дома оставим, а остальные в поликлинику унесем: пусть пациенты стыдятся, что вчера нас не поздравляли! Верно я говорю, Ань? Ты чего?

— Да вот думаю… и с цветами… забирать-то их, Алексей же букет Соне Алекперовне…

— Предлагаешь продолжать их травить? А выкидывать-то очень жалко: розы в марте — вообще чудо. Лёшка вообще мастер на чудеса всякие…

— Это верно, но вот я думаю, что он про парацетамол говорил… Вы же говорите, что как врач он плох…

— Я не слышала, что он говорил тебе про парацетамол, но учти: он в качестве диагноста никто, а вот лечебник он просто гениальный. Если есть диагноз, то он лучше всех вылечить может, так что ты к нему за советами приходить не стесняйся. И особенно слушай, что он про препараты говорит: он все их сам и придумал, и лучше него вообще никто на Земле не знает, как их применять правильно. Да, а что он тебе про него сказал?

Когда Алексей вернулся с прогулки и стал быстро собираться в институт, Сона подошла к нему и с виноватым видом сообщила:

— Лена сказала, что они на тебя орали больше для профилактики, ты на них не обижайся. Еще она сказала, что снова придет в выходные, кое-что тебе про младенцев расскажет, из личного опыта. Мне она много рассказала, но не все, и говорит, что ты как врач поймешь ее, а я вот нет… И про цветы: мне они очень понравились, а ты не виноват, что такой запах сильный не почувствовал. И я тебя очень люблю…

— Я тебя тоже, солнышко мое. И Пашку… и просто немного сам распсиховался. А Ане я все же, чувствую, кое-что дополнительно объяснить должен, из того, что не успел в инструкции по препаратам написать. А ни на Лену, ни на Аню я не обижаюсь, они-то точно все правильно делали — и меня ругали правильно. Так что я где-то с месяц… нет, постараюсь недели за две все инструкции к моим лекарствам дополнить и вот тогда уже можно будет об этом совсем забыть. Врач-то я ведь и на самом деле паршивый получился… хорошо еще, что вовремя это понял. А девочки в институты-то успели? Я же их не смог отвезти…

— Я им такси вызвала, на автобусе они бы точно опоздали.

— Правильно сделала. Ладно, я поехал, а ты, если что, сразу мне звони.

— Куда, на кафедру?

— Ну… да, куда же еще? Ты никуда сегодня не собиралась ехать? Я тогда твою машину возьму.

И по дороге в институт Алексей много думал и случившемся с утра…

У Лаврентия Павловича было особое отношение к трудовому героизму: он считал такой героизм вещью совершенно естественной. Но при этом не забывал героизм и вознаграждать по-геройски, так что народ, работающий в подведомственных организациях, героичил с удовольствием. И не только на предприятиях Средмаша или Минрадиопрома, простые строители тоже старались героизм трудовой продемонстрировать. А так как госбюджет позволял создать достаточно мест для героизма на стройках, то в первую очередь этот героизм проявляли строители. Например, строители новых корпусов МИФИ: уже пятнадцатого марта началось строительство фундаментов сразу трех основных корпусов института (и двух «вспомогательных», то есть отдельно стоящих больших аудиторий). А началось строительство именно пятнадцатого потому, что четырнадцатого была закончена прокладка всех инженерных коммуникаций, а вместе с ними и котлованы под фундаменты были окончательно вырыты. Товарищ Первухин лишь с изумлением смотрел на сметы этого строительства — но тут ему даже подписывать никаких финансовых документов не требовалось: стройка вообще шла с финансированием напрямую из госбюджета. Но документы не финансовые ему на стол попадали: все же на эту стройку на Каширском шоссе почти все предприятия министерства из расположенный в европейской части страны отправляли бригады из своих отделов капстроительства. И. О. министра правда с трудом представлял, как на довольно небольшой площади могут разместиться более пяти тысяч человек, да еще и со всей необходимой техникой — но, похоже, товарищи архитекторы и строители это знали и никто на толкучку вроде не жаловался. И вообще архитекторы Лилье и Липницкий как будто соревнование устроили «кто быстрее и качественнее свои стройки закончит». С одной стороны, у Лилье вроде бы стройка по размеру была заметно меньше, но и здания у него спроектированы были куда как более сложные, а у Липницкого, хотя ему предстояло целый район построить, и народу было куда как больше, и вдобавок ему в помощь из Белоруссии почти целиком послали витебский областной стройтрест. Довольно «специфический»: по какому-то древнему постановлению строителям «в сезон» разрешалось работать по двенадцать часов в сутки и стройка у них шла вообще круглосуточно.

А привезенный опять-таки из Белоруссии «передвижной бетонный завод» обеспечивал своей продукцией обе стройки, никому предпочтения не отдавая. Так что «соревнование» выглядело честным и очень социалистическим. Например, Липницкий передал в помощь Лилье бригаду каменшиков, проявлявших чудеса производительности на кладке кирпичных стен, а Лилье послал на стройку жилого городка свою бригаду облицовщиков, которая не так давно в метро станцию каменными плитами отделала. В общем, стройка шла напряженно, но всех это напряжение лишь радовало.

То есть радовало всех причастных, а вот Алексей к этой стройке вообще никак не относился. Совсем никак, хотя в начале апреля он получил «обещанную» Леной Сталинскую премию за проект жилого квартала нового района. И Иосиф Виссарионович, вручая ему награду, с усмешкой заметил:

— По хорошему вас не награждать, а наказывать надо: из-за вас половина архитектурных бюро Москвы бросилась свои проекты переделывать и из-за этого сроки работ срывают. Но вы действительно придумали что-то исключительно красивое и удобное, уже не в первый раз, кстати, и мне уже интересно: когда бы обгоните по количеству премий товарища Ильюшина. И почему-то в том, что вы можете его обогнать, у меня сомнений нет. От души поздравляю вас… и вашу супругу. Ее отдельно, с тем, что сумела воспитать такого замечательного мужа, и вы ей это мое поздравление обязательно передайте…

Алексей поздравление, конечно же, передал, а Сона, лукаво улыбнувшись, заметила:

— Спасибо! Тебе спасибо, а товарища Сталина я уже поблагодарила: он мне сам позвонил и отдельно просил ему сообщить, передашь ты мне его поздравление или нет. Он что, тебе даже в такой мелочи не доверяет?

— Главное, что ты мне доверяешь. Пашка поел уже?

— Да, где-то полчаса назад.

— Вот именно, он поел, а я еще нет. И что у нас на праздничный ужин?

В конце апреля Алексею пришлось заняться еще одним делом, не особенно сложным, но все же: Яна вышла замуж. И это было замечательно, вот только у ее избранника была лишь комната в коммуналке, причем в этой комнате и родители ее мужа жили. Об этом Алексей узнал все же заранее и заранее же побеспокоился о отдельном жилье для «названной сестры». И «беспокойство» его было минимальным: он просто узнал (через Лену, точнее, через Виктора Семеновича), что на Соколе для преподавателей МАИ заканчивается постройка нового кооперативного дома, в котором четыре больших квартиры просто не нашли покупателей, а затем съездил в МАИ и записал Яну в этот кооператив. То есть члены кооператива с радостью девушку к себе приняли, ведь пока квартиры стоят пустыми, всем остальным нужно было за них платить. Собственно, поэтому Алексей и Марьяну туда записал, а с деньгами проблем здесь вообще не было. Причем не у Алексея не было, а у Петровичей: Марию Петрович внезапно (хотя и с большим опозданием) постигла Сталинская премия второй степени «за разработку технологии выращивания кур на птицефермах» (то есть за использование придуманного Алексеем антибиотика «в промышленных масштабах»). И награды с приличным запасом на две больших «трешки» хватало — но почему-то в Московском городском управлении жилищных кооперативов решение МАИшников никак не хотели утвердить. Постоянно требовали от девушек предоставления каких-то справок, затем говорили, что «справки не по форме составлены», придирались к прописке…

Лена, когда узнала от Соны о том, что вот уже месяц девушек мытарят, зашла к Алексею:

— Лёш, я бы и сама могла кому надо пинков надавать, но, боюсь, меня начальство за это взгреет сильно: официально-то я всего лишь участковый врач. А если ты сам Виктору Семеновичу пожалуешься… Я думаю, что в Управлении квартиры для кого-то из своих приберегают, вот и не дают состав кооператива утвердить. А Виктор Семенович с этим разберется, от такие дела любит.

— И долго он будет разбираться? У него что, других занятий нет?

— Ну не знаю, я человек маленький, но думаю, что за два-три месяца…

— Дом сдается в конце мая, и уже в июне все квартиры должны быть распределены, так что три месяца для девочек вообще не вариант. Но если ты мне одолжишь на пару дней твой ТТ…

— У тебя же Люгер наградной, но это тоже не вариант. А вот если ты придешь в это управление со свежей медалью Сталинского лауреата, эти жулики могут и засомневаться в том, что они останутся на воле после твоей жалобы.

— А ты знаешь, мне твоя идея нравится. Ты не в курсе, они по воскресеньям работают?

— Нет, я это точно знаю. Но по субботам, как все советские люди, они точно работают. А то, что у них в субботу неприемный день… ты же имеешь право без очереди обслуживаться? А девочки твои… ну, пропустят один день в институтах, Марьяну ты отмажешь, а Яну… тоже ты.

— Вот умеешь ты правильные мысли выдавать! Я отдельно попрошу Сону для тебя что-то вкусненькое сготовить.

Тридцатого апреля Алексей усадил девушек в машину и поехал с ними в кооперативное управление. Погода была хорошая, температура уже в девять утра поднялась градусов до четырнадцати, солнышко светило. Но на рассвете было еще довольно прохладно, так что девушки и не удивились особо тому, что парень поверх костюма еще и куртку парусиновую надел. Доехали быстро, там Алексей с девушками поднялся на второй этаж и, не обращая внимания на предупреждающие окрики сотрудниц управления, подошел к столу заведующей управления, сел, закинул ногу на ногу и поинтересовался:

— Я бы хотел узнать, на каком основании ваше управление не утверждает вот уже почти месяц решение общего собрания жилкооператива МАИ.

— А вы, молодой человек, по какому праву вообще сюда пришли? У нас сегодня неприемный день, а вы ввалились как к себе домой, и даже уличную куртку снять…

— Да, извините, я сейчас сниму. Так вот, я хочу узнать, по какой причине ваше управление вот уже почти месяц отказывается утверждать решение собрания кооператива МАИ о принятии в кооператив двух дочерей лауреата Сталинской премии Марии Петрович. Мне кажется, что кто-то у вас явно нарушает закон…

— Это… это какая-то ошибка, я сейчас проверю, но думаю, что вас просто неверно проинформировали. Одну минуточку… да, неверно: решение собрания утверждено, и вам… этим дочерям лауреата осталось только ордера получить.

— И когда они их могут получить?

— Вообще-то в любой приемный день, но поскольку они члены семьи лауреата… вы можете подождать пятнадцать минут? Мы им сейчас их и выпишем…

Когда они вышли и уже садились в машину, слегка ошалевшая Яна тихим голосом спросила:

— Лёш, а почему ты никогда свои награды не носишь? У тебя же Звезд больше чем у Кожедуба и Покрышкина! Я ты даже нам не говорил…

— Во-первых, не больше, Героев Союза у меня только две звезды, а две — это Соцтруда и одна вообще Героя Кореи. А во-вторых, они мне для хвастовства выдавались, так что и вы об этом на каждом углу не рассказывайте. Потому что в правительстве о моих наградах кто надо знает, Сона в курсе, теперь вы еще — а больше о них знать никому не надо.

— Но теперь эти, в управлении, тоже знают.

— Они тоже никому не расскажут: уже завтра товарищ Жданов будет новых сотрудников в управление искать.

— Ты на них куда-то нажаловался?

— Нет, я просто кое-кому сегодня скажу, что эти мымры мои звезды видели. И этот кое-кто позаботится, чтобы они об увиденном никому не рассказали.

— А это кое-кто — от кто?

— Я же не хочу, чтобы и вы никому не смогли кое-что о кое-ком кое-кому рассказать. Так что… даже матери не говорите! Пока не говорите, а когда можно будет рассказать, то я сам ей скажу.

Лаврентий Павлович после обеда позвонил Виктору Семеновичу:

— Тут наш партизан во всей красе при орденах и медалях в кооперативное управление Москвы был вынужден зайти: там вроде бюрократы махинации с кооперативными квартирами творят. А если они махинаторы, то, думаю, не стоит им про нашего партизана и его награды где угодно… да, можешь использовать эликсир правды, даже обязательно его используй: нам все же лучше знать, на кого они там работают, у самих из просто денег не хватит… а если хватит, то хорошо бы выяснить, откуда у них столько. Да, прямо сегодня же, прямо с рабочего места… и держи меня в курсе.

А повесив трубку, он недовольно пробурчал про себя:

— Все он делает не по-людски… но и тут он прав: по-людски с этими тварями и нельзя. Но все же хитрец: без этой выходки Виктор с ними еще бы пару месяцев валандался… Надо будет поговорить со Сталиным… да, именно с ним!

Берия снял трубку телефона, сообщил секретарю о разговоре, а через несколько мнут, когда Сталин ему перезвонил, вкратце ввел его в курс дела и спросил:

— Может его уже и рассекретить пора? Все равно жена его про награды знает, а за что… Последнюю Сталинскую он за архитектуру получил, думаю, несложно и по остальным наградам легенды хорошие…

— А две высших награды Кореи он получил за то, что раненых хорошо перевязывал?

— Но сами-то корейцы знают за что…

— Да, за выдающийся подвиг. Товарищ Абакумов пока позаботится, чтобы… и вообще, что мы, няньки этому партизану Херову? Пусть сам решает, когда ему награды носить и где, он уже достаточно взрослый. И человек вроде неглупый.

— Да уж, неглупый. Он ко мне давеча с новым изобретением… то есть пока еще проектом зашел, прочил выделить на разработку миллионов пять-десять.

— Даже не буду спрашивать, на что, и уверен, что ты уже деньги ему выдал.

— Да не ему, но он буквально пальцем показал на людей, которые все это сделают, причем до конца текущего года. Но да, я выделение средств подписал, потому что проект очень интересный. И, думаю, что товарища Шалимову с ее кафедрой в МЭИ мы переводить не будем. Как бы она этого не просила.

— Она вроде и не просила…

— Другие просили… я на днях… в воскресенье заеду в Кунцево, все в подробностях расскажу.

— Интригуешь? Интриган! Ладно, подожду до воскресенья. Но если интрига твоя будет не интересной…

— Это не моя, а Воронова! А у него неинтересных интриг вообще не бывает…

Глава 19

Когда обед закончился и на веранде остались только двое, Иосиф Виссарионович с любопытством посмотрел на Лаврентия Павловича:

— Ты вроде мне обещал интригу раскрыть…

— Ну да, а тебе как, с подробностями техническими или в общих словах рассказывать?

— С подробностями, пожалуй, поинтереснее будет, да мы и не спешим вроде никуда.

— Ну с подробностями, так с подробностями. На кафедре товарища Шалимовой в МИФИ разработали два интересных кристалла, под названием ЦАП и АЦП, то есть цифро-аналоговый преобразователь и аналого-цифровой. Которые из цифрового сигнала делают аналоговый и наоборот.

— Ну, об этом я уже слышал, это для магнитных дисков вроде делалось.

— Ну да, и работают эти кристаллы с предельной скоростью до десяти мегагерц, а оба вместе они изготавливаются в одном корпусе весом в четверть грамма.

— И что?

— Партизан предложил АЦП вставить в обычный телефон… не совсем обычный, но об этом позже, и речь преобразовывать в цифровой сигнал с частотой дискретизации в восемь всего килогерц. Это, между прочим, частота, с которой звук воспроизводят лучшие радиоприемники.

— Интересно, а дальше что?

— А дальше он предложил этот уже цифровой сигнал передавать по цифровой линии связи, работающей на частоте в десять мегагерц. Причем порциями по пятьсот двенадцать цифр… восьмибитных слов.

— И зачем?

— Затем, что по одному такому каналу можно передавать до тысячи сигналов с разных передатчиков практически одновременно. Там хитрость какая: берется порция звука с телефона длительностью в десятую долю секунды, переводится в цифру, затем эта порция на бешеной скорости передается пор линии к телефону-приемнику, там преобразуется обратно в аналоговый сигнал и уже в нормальном темпе речи с опозданием на десятую секунды звук подается на динамик.

— И зачем такие извращения?

— Ну, во-первых, как я уже сказал, по одной линии можно параллельно передавать до тысячи разговоров на одной-единственной частоте.

— То есть можно меньше проводов прокладывать? А оно того стоит? Я имею в виду, сколько тонн меди на проводах при этом экономится?

— Тут не про медь, а во-вторых — и это уже по моему ведомству — перед передачей сигнал можно закодировать, а на приемнике раскодировать обратно, так что даже если враг сигнал перехватит, расшифровать он его не сможет.

— К линии подключится что ли? Так это вроде уже не твоя забота, этим Минсвязи…

— Таких проводов еще никто не придумал, чтобы на такой частоте сигнал передавать, тут все по радио передаваться будет.

— Воронов точно спятил: во-первых радио все слушать будут, да хоть в посольствах тех же, а если будет ну даже не тысяча, а хотя бы сто таких телефонов одновременно работать, то в эфире такая мешанина…

— Я же говорил: партизан пальцем ткнул в тех, кто все эти проблемы решит. Товарищ Куприянович из ГСПИ разработал систему устойчивой связи, устойчивой в помехам, и, главное, позволяющей одновременно работать десяткам и сотням передатчиков. В детали я не вникал, но мои спецы говорят, что его идея вполне рабочая, мы ее проверили при одновременной работе дюжина телефонов из одной комнаты, и телефоны друг другу не мешают.

— А Воронов откуда знает про закрытые разработки ГСПИ?

— Про закрытые разработки он, скорее всего, ничего не знает, а вот про Куприяновича… белорус белоруса видит издалека. Белоруссия-то маленькая, там, небось, все друг друга знают.

— Ну, возможно и так. А в чем тогда идея Воронова от этого… Куприяновича отличается?

— Леонид Иваныч разработал, можно сказать, подходящую линию связи, а партизан — на основе этой линии собственно систему защищенной передачи сигналов предложил. Прежде всего от помех защищенной а при определенных дополнениях к самим аппаратам — и защищенной от прослушивания. Причем последнюю, по словам математиков, вскрыть невохможно в принципе! Правда, телефонный аппарат при этом превращается в небольшую такую вычислительную машину…

— Видел я такие машины, они да, небольшие… по сравнению с американскими, скажем.

— На самом деле небольшую, я тут разговаривал с Клавдией Васильевной, так она подтверждает: там машина не универсальная потребуется, ее в принципе можно изготовить вообще на десятке кристаллов. И телефон с такой вычислительной машиной в результате получится весом в пределах килограмма. Это вместе с батарейкой, а без батарейки все граммов в сто уложится. Если использовать те же элементы, которые он в армейские рации ставить придумал.

— Которые на полтора километра?

— Говорит, что такие телефоны будут работать километров на пять, а у Куприяновича вроде километров на двадцать уже связь держится. На двадцать километров от базовой станции, а если эти станции, как предлагает Воронов, поставить сеткой через пять километров…

— То есть пока аппарат в пределах дальности одной базовой станции, то…

— Он миллионы-то зачем просит: аппарат должен сам определять к какой станции подключаться, а если абонент на машине, скажем, едет, то автоматически переключаться с одной на другую, причем даже во время разговора. И вся хитрость там — именно Вороновская — в том, что центральная станция будет построена на основе большой вычислительной машины, которая всегда будет знать, к какой станции подключен каждый из аппаратов — ну, это для того, чтобы на такой телефон позвонить можно было. И машина-то у нас необходимая уже есть, ее серийно выпускают — но у ней и программы подготовить требуется, а программы — дело крайне не дешёвое. Но я думаю, что дело это нужное…

— Спецсвязь… да. И во что это в целом вылиться может?

— Пока предсказать трудно. Один аппарат, по прикидкам, уложится в тысячу рублей, много в полторы, а вот базовые станции, наземные линии связи — это можно будет посчитать когда всю аппаратуру все же разработают. Опытную вроде, как я сказал уже вроде, до конца года изготовить можно, но дорого — а вот если все в серию запускать… Партизан наш предлагает под это дело выделить Воронежский «Электросигнал», там, по его словам, коллектив правильный уже подобрался, и если его усилить…

— И он считает, что пяти или десяти миллионов на это хватит?

— Этого хватит на опытную установку, а мои ребята еще даже смету на расширение «Электросигнала» не просчитали. Однако по первым прикидкам туда тоже миллионов десять, а то и двадцать, вложить придется… но повторю: разработка выглядит вполне окупаемой, причем в срок от трех до пяти лет. Еще партизан предложил вложиться в разработку каких-то новых батарей аккумуляторных, с которыми весь телефон можно будет граммов в двести уложить, а то и в сто — и, думаю, очень многие пожелают купить телефон, который можно просто в кармане с собой носить. Например, при выезде на дачу или еще куда. Если из потом населению продавать…

— Ну да, население просто толпами бросится покупать телефоны по тысяче!

— Будем по две продавать… для начала. Воронов тут забавный план расписал, у него получается, что только артисты наши и писатели в одной Москве тысяч пять аппаратов по такой цене в первый же месяц приобретут, и этим расходы на разработку почти сразу же и окупятся.

— У нас артисты настолько богатые?

— А у него в плане написано, что он сначала телефон такой Орловой подарит, с другой батарейкой, с серебряно-цинковой уже сейчас аппарат в двести грамм уложится и Любовь Петровна его с собой в сумочке носить сможет. Ей пару раз позвоним, когда вокруг прочие артисты вертеться будут — и артист без такого телефона сразу станет выглядеть неудачником и голодранцем. А в их среде… как там Алексей говорил, понты дороже денег. Ну и насчет того, что деньги у них почти без счета есть, тоже верно замечено.

— Да уж, верно Пантелеймон говорил: Воронов от любого проекта своего выгоду просчитывает еще до того, как о нем задумается. На «Электросигнале» у нас кто сидит?

— Моргунов, а партизан предложил под него на базе завода вообще НИИ создать и штат… да, смету пока только считают, я уже говорил.

— Все, наконец я сообразил, с чего это он все затеял: там же снова машин вычислительных потребуется несчитано. И программ для них… Может, все-таки назначим его заведующим кафедрой?

— Удочки уже закидывали, нет, он не согласится. Ковалева говорила, что он от любой руководящей деятельности как черт от ладана… даже дома всю власть жене отдал. Хорошо еще, что с женой ему повезло.

— Он ее сам же и выбрал, так что повезло им обоим. Но вроде по науке он проектами руководит-то неплохо, так что твоя врачиха, думаю, ошибается.

— Не ошибается, а по всем его проектам он просто специалистам рассказывает, что нужно сделать — и тут же в сторону уходит, чтобы им не мешать. Ну или сам все делает, в одиночку, а если для проекта нужно хотя бы пару человек привлечь, он начальником назначает кого-то другого. Не обязательно штатным начальником, а по факту, но… Разве что ответственность всегда на себя берет, в том числе и за провалы.

— И много у него провалов было?

— Ну… да. Но в начальники он идти отказывается всегда.

— А в Корее? Он же был командиром диверсионной группы!

— И снова нет: он был там учителем. Просто в Корее обычаи совсем другие… мен-та-ли-тет другой. А вот учителем он всегда был очень неплохим. Да и сейчас кому помочь, что-то объяснить — но не более того. И с телефонами, я уверен, если у кого какой затык случится, то он поможет его преодолеть. Лично поможет… поэтому и кафедру Шалимовой нужно в МИФИ оставить: там разработки по его проектам ведутся серьезные, и его помощь внезапно может очень пригодиться. В любом случае в конце года мы что-то полезное получим, а вот насколько полезное…

— Про полезность его задумок ты с Пантелеймоном подискутируй, много новых слов узнаешь. А телефон в кармане… даже если у него не через год, а через пять лет это получится, то еще одну Звезду Соцтруда ему вручить будет не стыдно.

— Стыдно будет не вручить… ладно, я с интригой закончил, а еще хотел вот что обсудить…

Алексей не «придумал» мобильную телефонию, он просто очень хорошо в свое время изучил «техническую историю» страны и прекрасно знал, то Леонид Куприянович первым такую связь придумал и в пятьдесят седьмом первый в мире мобильник уже продемонстрировал широкой публике. Готовый аппарат и готовую базовую станцию, и Алексей Павлович за относительно небольшие деньги узнал практически все про этого выдающегося изобретателя. Где работал, когда и что изобрел — а заодно выяснил и причины того, что «тогда» это изобретение не взлетело. В основном из-за отсутствия требуемой элементной базы, а еще — из-за того, что тогда разговоры по «радиотелефону» было довольно несложно и перехватить. А так как аппараты стоили отнюдь не три копейки и их предполагалось использовать разного рода руководителям предприятий (в том числе и секретных), процесс развития приостановился, и лишь через семь лет разработчики из Воронежа смогли создать тоже первую в мире автоматическую систему мобильной связи «Алтай». Но если к уже существующей системе добавить модули сквозного шифрования…

Куприянович совою систему «радиотелефона» разработал под частоту в сто пятьдесят мегагерц, а Алексей выбрал только сто из-за того, что пока микросхемы устойчиво работали на частотах как раз до ста, хорошо если ста десяти мегагерц. Но он считал (потому что где-то в свое время вычитал), что связь будет куда как более устойчивой на частотах от трехсот мегагерц и выше. Однако такие приборы вроде бы изготавливать по ТТЛ-технологии очень и очень непросто, так что он просто зашел к директору института и предложил Клавдии Васильевне «подумать по поводу КМОП-процессов при изготовлении микросхем». Забавный с этой выдающейся женщиной вышел разговор: даже при том, что Клавдия Васильевна была в настоящий момент пожалуй самым знающим специалистом по изготовлению полупроводниковых приборов в стране (а, возможно, и в мире в первую пятерку входила), она очень долго не могла понять, о чем парень вообще говорит. Но знания и опыт не пропить, так что после примерно недельного обсуждения она согласилась взяться за новое направление, а Алексей снова «пошел в люди» (то есть к руководству) с запросом очередных фондов под новый проект. Впрочем, кое-что он уже понял, поэтому со своими просьбами сунулся не к Берии или Абакумову, а сразу обратился к товарищу Пономаренко:

— Пантелеймон Кондратьевич, тут проект новый всплыл, по полупроводникам. То есть полупроводники там будут старые, а вот технологии изготовления приборов на них принципиально новые, и если эту технологию мы освоим, то обгоним потенциального противника минимум на десятилетие.

— Ясно, опять денег предлагаешь потратить кучу. Сколько? Сколько-сколько⁈ Да ты вконец охренел!

— Можно и так сказать, а можно сказать и по-другому. Например, так: сейчас у нас большая ЭВМ считает со скоростью около двенадцати миллионов операций в секунду, потребляет пять-десять киловатт мощности и весит пять центнеров. А с новой технологией мы изготовим машину, которая будет жрать полкиловатта, считать свыше сотни миллионов операций в секунду, весть будет килограмм десять… и да, стоить будет не сотню тысяч, а тысяч пять.

— Ну и зачем нам эти миллионы?

— Зачем? Если такую машину поставить на баллистическую ракету, то она, пролетев полпланеты, легко попадет в мишень диаметром в десять метров, самолет с такой машиной на борту сможет ночью в шторм спокойно взлетать и садиться, а если программисты и разработчики разных датчиков постараются, то даже автомобиль с такой машиной на борту раз в сто реже в аварии попадать будет. И я уже не говорю о том, что машину ценой в пять тысяч можно будет поставить не только на каждом заводе, но и в любом колхозе и любом магазине, а если все машины соединить проводами, то руководства в любую секунду будет точно знать, что и сколько у нас произведено и сколько денег получено и сколько их можно потратить на новые проекты.

— Я помню, ты говорил насчет учета товаров… а эти миллионы когда такой результат-то дадут?

— Вот это я сказать не могу. Может через год, может даже через два или вообще через три — но как только результат появится, эффективность экономики сразу поднимется минимум вдвое. Просто потому, что деньги на ветер больше пускаться не будут.

— Да, ты мне и об этом говорил. Но почему ты за деньгами ко мне пришел, а не, скажем, в Госплан?

— Потому что почти половину этих денег нужно будет платить в братские страны. В основном немцам, а еще более в основном — китайцам и корейцам.

— Это почему так? Ты не подумай, я против братских стран ничего… но понимать-то мне нужно, за что им платить!

— Немцам за прецизионное оборудование, а нашим восточным друзьям — за сырье. Только прежде чем платить, я как раз с вами хотел обсудить вот что: по моим прикидкам нужное сырье есть и в Корее, и в Китае, и нам в принципе должно быть безразлично, у кого его брать.

— Если все равно, то у кого оно дешевле будет, нет?

— Ни китайцы, ни корейцы нужного нам сырья пока не добывают, так что нам всяко придется самим и рудники строить, и ГОКи. А вопрос в том, что лично мне китайцы нравятся меньше, уж больно товарищ Мао ненадежный.

— Тогда у корейцев.

— Но если мы начнем выгребать его в Корее, то там оно закончится быстрее, и получается, что в Китае нам его добывать в этом плане выгоднее: когда там сырье заканчиваться будет, то в Корее нас нетронутые месторождения ждать будут. Но тут опять все непросто: сырья-то на сотню лет и там и там природа запасла, а что будет через сто лет, лично я предсказать не берусь. Да и в Корею средства вкладывать для меня приятнее я же с ними…

— Это верно, у тебя же корейская Звезда, причем у единственного в Союзе. А на два рудника и два ГОКа сколько денег-то потребуется?

— Понятия не имею, это точно не ко мне вопрос.

— Ну… да, надо будет Мингеологии туда направить. Но вот где нужные месторождения искать, и как…

— Как как? Вы же нашли уран в Казахстане, вот и в Корее с Китаем нужные минералы найдете. Мне как-то попался один немецкий геолог, и если он не наврал…

— Партизан, уж мне-то не ври! Геолог ему попался фашистский… ты хоть примерно пальцем на карте попасть можешь там, где искать что-то нам нужно?

— Очень примерно, с точностью километров до десяти.

— Ох, не слышит тебя Лаврентий Павлович! Ладно, я тебя ему не сдам… у тебя карта есть с собой? Хорошо, сейчас попрошу чтобы принесли. И это, обедать пойдешь?

За обедом Пантелеймон Кондратьевич, что-то про себя обдумав, задачу уточнил:

— Я китайцами я насчет геологии сам договорюсь, они у нас много чего сейчас просят и нам, скорее всего, не откажут. А вот с товарищем Кимом наверное тебе придется договариваться: из наших он только товарищу Сталину ни в чем не откажет… и тебе скорее всего тоже.

— А почему вы так обо мне думаете?

— Я не думаю, а вот Ким центральный военный госпитали назвал именем товарища Воронова. Там ему наших много помогало, но вот так, именем советского товарища что-то назвать, других прецедентов не было. И если товарищ, имя которого там на мемориальной доске при входе золотом выбито…

— Понял, попробую договориться. Но только по окончании летней сессии.

— И вот о чем подумай: если ты к Киму поедешь с женой и сыном, то это будет куда как лучше: для корейцев это будет знаком высшего доверия. А чтобы вы времени много на путешествие не потратили, я тебе самолет правительственный обеспечу. За такие миллионы самолет лишний раз сгонять — вообще не расход. А даже если ты пальцем вообще в небо попадешь, так только твой уран все уже окупил на десятки лет вперед…

— Он не мой, а казахский.

— Советский. Но все равно твой: я про геолога из Магдебурга умирать буду, и то не поверю. А вот в то, что наш, советский человек на такие открытия способен… Доел? Ну пошли в карту пальцами тыкать…

Двадцатого мая Лаврентий Павлович снова заехал к Алексею с результатами анализов, чтобы обсудить «дальнейший курс лечения». Ничего нового парень ему не сказал, да и не мог: все, что знал и умел, Алексей уже рассказал врачам, которые лечили Берию. И лечили его именно врачи, в частности, Лена — но Лаврентий Павлович упорно считал своим лекарем именно Алексея. Ну, Результаты анализов Алексей посмотрел, отметил для себя, что по сравнению с мартовскими они практически не изменились, поэтому парень просто сказал, что «все в порядке, продолжайте тот же курс, как и раньше» — и на этом «медицинская» часть визита закончилась. Но, вероятно, Лаврентию Павловичу просто было скучно, и он просто решил «поговорить на отвлеченные темы»:

— Алексей, я, откровенно говоря, удивляюсь твоей многогранности: ты и в медицине очень много сделал полезного людям, и по вычислительной технике впереди планеты всей. И я думаю, что ты бы и в физике преуспел, особенно в теоретической, атомной. Не испытываешь желания и ей заняться? Все же МИФИ — институт-то непростой…

— А я не верю в теоретическую физику, в современную физику, там шарлатан на шарлатане просто народные деньги на ветер пускают в промышленных масштабах.

— И это мне говорит человек, сделавший запас лития-6!

— Ну да, но это была физика сугубо практическая, а теоретики только и умеют, что с важным видом нести пургу и щеки надувать, хотя сами не понимают того, что говорят.

— Ну не скажи, все же теоретики атомную бомбу придумали!

— Нет, бомбу сделали как раз практики, а теоретики просто мимо проходили и успели к работе примазаться. Их теоретическая физика — это как теория теплорода. Сейчас каждому известно, что теория теплорода — полный бред, но ведь она позволила построить паровозы! И паровозы продолжают по рельсам катиться, а теория рассыпалась в прах. Точно так же и современная теоретическая физика рассыплется…

— Я думаю, что ты тут крупно ошибаешься…

Алексей в переходе очень внимательно изучал написанное Еленой, и, хотя испанка не расписала «свою общую теорию всего», в ее записках было достаточно примеров того, что современные ей физики действительно не понимают (или делают вид, что не понимают) ошибочность основных постулатов физической науки. И он мог очень долго объяснять, что же в этой теоретической физике не так, но пока что даже наиболее легко и понятно опровергаемые теории не были сформулированы, так что он ограничился буквально несколькими словами:

— Нет, не ошибаюсь. Любая теория может называться теорией ровно до тех пор, пока не найдется опровержение каких-либо ее постулатов. Но если хотя бы одно такое опровержение появляется, то это у же не теория, а одна из ошибочных гипотез. Лично я могу привести примеры буквально по любому из нынешних постулатов квантовой теории и доказать, что тот же Эйнштейн, например, был не гениальным физиком, а разрекламированной пустышкой и все его теории — полная туфта.

— То есть ты считаешь, что нынешние физики просто деньги с государства тянут?

— Нет, я так не считаю. Я даже не буду говорить о Курчатове и Харитоне, которые как практики сделали очень много, и про бомбу тоже не буду говорить — которая, кстати, оказалась по мощности не совсем соответствующей теоретическим расчетам. Я очень уважаю тех физиков, которые сейчас энергетические реакторы разрабатывают — но теоретики-то к ним вообще отношения не имеют!

— Ты, парень, многого не знаешь…

— Я, Лаврентий Павлович, действительно многого не знаю. Но кое что все же знаю, и, если вам будет интересно, могу дать парочку полезных советов. Не вам, вы-то вообще не физик, а вот, допустим, товарищу Первухину…

— И что ты можешь Первухину посоветовать? Мне вот просто интересно стало…

— Американцы сейчас достраивают а Пенсильвании энергетический реактор нового типа, причем мощность реактора там составляет шестьдесят мегаватт по электричеству.

— Немного, у нас и помощнее есть.

— Ну да, но американцам даже опытный образец обошелся всего в семьдесят миллионов, а если такие реакторы тиражировать, то можно будет и в двадцать пять уложиться.

— И ты знаешь как это проделать?

— Я знаю, как нам не наступить на все грабли, на которые наступили янки.

— Расскажешь?

— После окончания сессии я на недельку в Корею поеду по линии товарища Пономаренко…

— Ну да, как я понимаю в качестве единственного некорейского Героя Кореи… и что?

— А когда вернусь, то расскажу. Товарищу Первухину расскажу, надеюсь, он смодет разобраться в том, что я хочу ему сказать.

— А почему не Курчатову или Ландау?

— Потому что товарищ Первухин — министр, то есть хозяйственник, и разговор будет идти лишь о том, как на строительстве АЭС сэкономить немного денег.

— Немного — это сколько?

— Если мы друг друга поймем, то до шестидесятого года думаю миллиарда два сэкономить получится. Или даже пять…

— Сколько⁈ Да мы столько вообще тратить не собираемся!

— Товарищ Первухин, надеюсь, объяснит вам, в чем вы сейчас ошиблись. Но — потом, после нашего с ним разговора…

Глава 20

Чтобы организовать хотя бы в Москве мобильную телефонную связь было недостаточно понастроить «базовых станций» и понаделать телефонных аппаратов. И даже центральную станцию с сервером, хранящим актуальную информацию о расположении аппаратов, было создать маловато: требовалось вообще поменять все оборудование всех телефонных станций. Ну, почти всех, ведь старые, с шаговыми искателями, не могли обеспечить качественную и, главное, быструю коммутацию разговоров. Прототип «цифровой» телефонной станции был уже спроектирован и даже изготовлен, но он был «маленький и хиленький», всего на тысячу номеров, и его сейчас налаживали для телефонизации Тимирязевского района. А налаживали его там вовсе не из-за того, что в районе проживал товарищ Воронов, а потому что — в рамках плана развития района — там был выстроен небольшой (пока еще) завод по производству «аппаратуры средств связи» и именно на нем станция и была изготовлена.

Андрей Александрович о развитии этого завода особо беспокоился. Но не из-за его специализации, а просто потому, что это был вообще первый завод в новом районе. А по планам, предложенным товарищем Посохиным, в каждом районе Москвы не менее семидесяти процентов взрослого населения и работать должны была в своем районе, чтобы не создавать лишней нагрузки на транспортную инфраструктуру. А в новых районах, где хотя бы с свободной территорией было куда как попроще, в планах намечалось обеспечить рабочими местами не менее девяноста процентов населения. Понятно, что все равно изрядная часть этого населения найдет себе работу в иных местах, да и на заводы и фабрики района народ и из других районов потянется — но все же наличие хорошей, интересной и высокооплачиваемой работы поблизости ежедневную миграцию народа снизит очень заметно. Поэтому, кстати, на работу в «сфере обслуживания» вообще было запрещено нанимать «не местных». То есть формального запрета не было, а только «устная рекомендация» — но в Тимирязевском районе во всех магазинах, детских учреждениях, ЖЭКах и прочих «предприятиях обслуживания населения» «приехалов» вообще не было. И нужды в таких не возникало: все же жители района за места и сами сильно конкурировали.

А вот чтобы и везде так же был, Андрей Андреевич выпустил все же местный, сугубо московский, закон: нужным именно в районе специалистам с высшим образованием здесь же и жилье сразу предоставлялось, причем сразу «со всеми удобствами». И под последним подразумевались вовсе не только вода в кране и унитаз в туалете, а и нормальная ванная комната, наличие уже подключенного телефона, мощная электрическая разводка в квартире, позволяющая подключать, не опасаясь вышибания пробок, практически любые бытовые электроприборы. Ну и по возможности, конечно, наличие в квартире и второго крана, уже с горячей водой. И в новых районах все это обеспечить было не особенно и сложно, а вот в старых… Некоторые из старых районов оказывалось «проще снести и выстроить заново», чем довести «жилой фонд» до новых стандартов — но это дело небыстрое, поэтому там пока лишь разрабатывались планы по «реновации». Тоже дело полезное, однако, у неудовольствию московского руководства, начался процесс «вымывания» специалистов их центра в новые районы. И даже в новые города — впрочем, последнее товарищ Жданов лишь приветствовал.

И на последнем заседании ЦК, на котором в числе прочих были затронуты и жилищные вопросы, он свою позицию товарищу Сталину изложил в деталях. Сразу в обеих:

— В Подмосковье, да и в других областях жилье и предприятия строить получается гораздо дешевле, а Москва и так сильно перегружена. Да и мест для нового строительства в городе не особо много, так что целесообразным представляется на месте выводимых из города предприятий выстроить для остающихся жителей более просторное и комфортабельное жилье, больше организовать учреждений культуры. Да хотя бы тех же парков разбить, а то в городе иногда просто дышать нечем становится!

— Ну уж и мест для строительства не хватает…

— Именно так. Это если просто на карту смотреть, то кажется, что места много, а на самом деле половина таких мест для строительства вообще непригодна. Вот взять, к примеру, территорию напротив ВСХВ, то есть через Ярославское шоссе: там, по последним данным, дома просто строить опасно: карсты дают существенный риск того, что большие дома там просто под землю провалятся. Проблема, конечно, в принципе решаемая, только вот ее решение в такую копеечку обойдется…

— А если строить за пределами Окружной дороги…

— А какое отношение к такому строительству Москва имеет?

В последнем товарищ Жданов был полностью прав: Окружная железная дорога была принята «административной границей столицы», за малыми исключениями, полученными «в наследство от старого режима». Не от царского, а от работы еще товарища Кагановича — но даже эти задорожные' микрорайоны Андрей Александрович очень хотел из-под подчинения горсовету постепенно исключить. В том числе и потому, что в этих районах жилье было, мягко говоря, весьма убогое и на его обслуживание приходилось тратить слишком уж много денег. Да и на транспортную инфраструктуру… нужно было много тратить, но горсовет деньги на это вообще не выделял, так как вложения не окупились бы в принципе. Так что пока там просто постепенно выселяли людей из вытроенных при Кагановиче «жилых зданий» (и по возможности эти здания сразу же раздирались «на дрова»), а единственной «новой транспортной артерией» в этом направлении была трамвайная линия до деревни Свиблово, где заработал завод остро необходимых стране башенных подъемных кранов.

А к Тимирязевскому району была протянута только троллейбусная линия, и автобусы там людей перевозили, но сейчас туда ударными темпами прокладывалась и новая линия метро, причем из котлована возле станции Петровско-Разумовская метро копали сразу два проходческих щита: один в сторону Савеловского вокзала, а другой — к платформе «Окружная» железной дороги. Очень нужный «довесок» к этой линии, так как товарищ Жданов Окружную дорогу тоже быстро модернизировал и до конца года собирался включить ее в общую пассажирскую транспортную систему столицы.

Поэтому в Тимирязевском районе, кроме новенького завода средств связи, строилось еще с десяток предприятий — а вот возле нового городка МИФИ ничего пока еще не строилось. Потому не строилось, что формально Москва заканчивалась «раньше», уже усадьба «Коломенское» за городской чертой располагалась. И в некотором плане это было даже хорошо, так как московские архитекторы «не мешали» там строить то, что было нужно, но вот с транспортом… пока что усилиями Средмаша получилось протянуть провода для троллейбусов от станции метро «Завод имени Сталина», а пустить по этой линии троллейбусы получилось только после прямого вмешательства Лаврентия Павловича: все же не было в Москве излишка троллейбусов. Настолько не было, что товарищ Первухин собрался «обездолить» и несколько своих предприятий, забрав у них часть служебных автобусов чтобы еще и их по этому же маршруту пустить. Но пока особой нужды в этом не было…

Но то, что московские власти «за городом» планов на индустриализацию пока не рассматривали, Алексею нравилось не очень, поэтому в строящемся микрорайоне он заранее предусмотрел постройку нескольких сугубо «офисных» зданий. А чтобы эти здания все же были построены, он пригласил «финансово поучаствовать» в строительстве — через знакомых программистов, уже устроившихся на работу в самые разные организации — и несколько совершенно «посторонних» министерства. Включая даже МПС: на выставке он показал железнодорожникам «прототип единой системы продажи билетов» и «систему управления железнодорожным сообщением», а затем, будучи приглашенный для рассказа о возможностях этих систем, популярно объяснил, что для прекращения «прототипов» в действующие приложения потребуется не только кучу вычислительных машин изготовить, но и написать много очень непростых программ. А для разработки программ, сообщил он всем «заинтересованным лицам», потребуются специализированные институты, в которых будут героически трудиться тысячи человек.

Вероятно, кто-то из «заинтересованных» накапал на шустрого студента «наверх», так что еще до окончания летней сессии его пригласил к себе товарищ Пономаренко:

— Партизан… Алексей, мне тут рассказали, что ты хочешь отдельные конторы учредить чтобы программы писать для народного хозяйства.

— Есть такое дело.

— А я тут недавно поговорил с товарищем Бергом и с товарищем Келдышем: они тоже такого же мнения придерживаются. Так что нужные стране институты мы, безусловно, учредим. Но тут такая проблема возникает: институты будут, а вот руководить этими институтами пока у нас некого поставить. Математики в стране хорошие имеются, и таких немало, но вот товарищ Петровский говорит, что для написания программ одной математики маловато будет. А программировать вычислительные машины студенты что в Университете, что в МИФИ… да и в других институтах сейчас учатся по книжкам, которые ты написал. И я вот ч то подумал… ты только не дергайся, я твои заморочки знаю. В городке МИФИ ты, насколько мне известно, за счет Минсвязи и МПС два больших корпуса под научные институты строить затеял, и вот если мы один выделим под институт прикладного программирования ЭВМ… директора я там назначу, директор — он все же хозяйственник, а не ученый или инженер, есть у меня подходящие люди на примете. А вот научным руководителем я хочу тебе предложить стать. Потому что, как ни крути, пока другой кандидатуры в стране просто нет. Как ты на это смотришь?

— Как-как… Мне, конечно, еще в институте полтора года учиться, но это лишь вопрос времени а времени у нас на создание таких институтов просто нет. Так что некоторое время с на такой должности поработать согласен, потому что вы правы: нет других людей, умеющих это делать. Но когда люди появятся — а появятся они довольно скоро…

— Вот когда появятся, тогда и поговорим. Тут академик Лаврентьев под это дело вообще хочет в Новосибирске академический институт учредить, но и это дело небыстрое. А пока, как только корпус этот в поселке достроят, я тебя и с директором познакомлю, и по поводу сотрудников отдельно побеседуем. Мне почему-то кажется, что в институт этот уже студентов-старшекурсников с твоей кафедры можно будет на работу брать, а когда они дипломы получат, то там же они все и останутся.

— Если им будет где жить, потому что из Москвы туда ездить будет крайне неудобно.

— Опять ты все о том же! Но я-то тебя не первый год знаю, и товарищу Липницкому задачу уже поставил. Он-то свою Сталинскую премию на городок заслуженно получил, и лишний раз подтвердить, что получил ее не за красивые глазки не отказывается, так что за жилье не переживай. Пока они студенты, то и в общежитиях прекрасно поживут, а дипломы ты им будешь вместе с ордером на квартиры вручать.

— Почему это я буду дипломы вручать?

— Не помню, кто мне про тебя говорил: он лентяй, и это замечательно: чтобы не перетрудиться он горы готов свернуть, а потом ничего не делать. Ладно, не ты будешь их вручать, оставлю на тебя только ордера. И, думаю, для студентов это будет лучшим стимулом работать во всю силу: хорошо до диплома поработал — квартиру получил, а сачковал — тут уж сам виноват. Верно я говорю?

Сона тоже усиленно готовилась к новому учебному году. Правда, никаких экзаменов ей для этого сдавать не требовалось, однако проблем у нее и без экзаменов было немало. Потому что в июне Яна в мужем перебралась в новую квартиру, да и Марьяна, как выяснилось, собиралась уже осенью «создать свою ячейку общества»: ей сделал предложение аспирант с физического факультета. А Аня (летом молодые женщины перешли все же на «ты») очень не рекомендовала отдавать Пашку в ясли, так как мелкие локальные эпидемии там были почти неизбежны. Решить проблему «в целом» помогла ее мать, пригласив нянькой дочку своей еще школьной подруги, но эта пятнадцатилетняя девица, хотя и отличалась завидным трудолюбием, готовить умела… не очень: у нее получались очень хорошие щи и довольно неплохая пшенная каша, а вот еще что-то вкусное у нее не выходило — и Сона ее обучала таинствам «домашней кулинарии». У девушки Тани энтузиазма в этом было хоть отбавляй — но одним энтузиазмом сыт не будешь. А еще она довольно своеобразно «ухаживала за младенцами», да и с бытовой техникой пока не дружила, так как дома она про эту технику хорошо если в каком-то журнале прочитать могла — так что Сона была занята обучением будущей няньки по полной программе с утра и до вечера. И результаты этого «обучения» иногда вгоняли Алексея в ступор, например, когда на ужин ему предлагался набор из четырех-пяти блюд…

Зато это «обучение» очень понравилось Ане: она и без того каждый день, завершая обход «домашних» пациентов на участке, заходила к Соне «проверить Павла», а теперь она и на обед заходила, и часто на ужин тоже: надо же было куда-то девать продукцию кулинарных экзерсисов. И сама она иногда Тане показывала некоторые неизвестные Соне рецепты приготовления чего-то «экзотического», так что «все были довольны». Но Сона все равно сильно переживала о том, что будет, когда она ребенка на весь день оставит, не имея никакой информации о том, что дома твориться будет.

Алексей тоже считал, что «семье очень нужна оперативная связь», и отдельно по этому поводу изложил свои соображения Лене. Не для того, чтобы выслушать какие-то сочувственные рассуждения, а для передачи информации «наверх». Лена сначала долго и заразительно смеялась над фантазиями Лешки, но когда Лаврентий Павлович, ее выслушав, поручил «заняться вопросом» Виктора Семеновича, смеяться она перестала. А когда Алексей вручил ей новенький аппарат, ей уже и вовсе не до смеха стало, впрочем, ее «мобильник» и не удивил особенно сильно:

— Лёш, ты что в медицинском, что в своем МИФИ, да и в Воронове с Орском уже столько всякого напридумывал, что я не удивлюсь, если ты через год-другой вообще на Луну полетишь на своей ракете.

— На какую луну?

— На нашу, которая над головой у нас вокруг Земли крутится. Я тут на днях у одного товарища побывала, у него острый приступ гастрита случился — я а подумала на аппендицит и пока «Скорую» ждала, почитала книжку детскую, как раз про то, как на ракете на Луну летать. В принципе, такой же бред там написан, как и твои рассказы про телефон в кармане, но раз я телефон такой уже в карман положила, то, думаю, и про Луну там все же не полная чушь написана. А раз телефон этот ты придумал, то кто тебя знает…

— Нет, я на Луну не полечу, — улыбнулся парень, — там холодно, жарко и дышать нечем.

— Это как «холодно и жарко»? Холодно или жарко?

— И то, и другое вместе. Днем, на солнышке, с того боку, куда солнышко это светит, температура такая, что вода закипит за секунды, а с другого боку, который в тени окажется, будет уже минус сто. То есть если не хочешь сразу и замерзнуть, и поджариться, нужно постоянно вертеться, а от этого и голова закружиться может.

— Опять выдумываешь? Хотя ты вроде никогда и не выдумываешь… то есть не врешь. Ладно, уговорил, я на Луну тоже не полечу. А теперь расскажи мне про этот телефон то, чего я не знаю. И для начала расскажи, как тут батарейку менять и как их перезаряжать: устройство-то для перезарядки в коробке прилагалось, а вот инструкции по пользованию я там не нашла…

— Ну ладно, смотри: тут батарейка стоит серебряно-цинковая, ее в принципе, если в ждущем режиме телефон стоит, должно дня на три хватать. Но когда разговариваешь или хотя бы номер набираешь, то электричества на это много расходуется. Впрочем, и тогда на день батареи должно хватить… на рабочий день. А если говорить приходится много, то… во, смотри: тут на экранчике, если эту кнопку нажать, загораются такие полоски…

— А если не загораются?

— Вот, сразу видно опытного диагноста! Если не загораются, то батарею уже давно менять пора, и если загорается только одна полоска, тоже ее менять пора. А меняется она вот так… давай, сама все повтори… Молодец!

— Ясно, вроде с этим разобрались. А ты говоришь, что батарейка серебряная, она очень дорогая?

— Сам телефон пока дороже гораздо, но, надеюсь, скоро и аппарат подешевеет прилично, и батарейка.

— Серебро подешевеет?

— Нет, сейчас в университете химики с физиками новую батарею разрабатывают, она и полегче будет, и подешевле раз в пять. Только когда они ее разработают и запустят в производства, я даже примерно не знаю: я же и не химик, и не физик. Так что пока таскай запасную батарею в сумочке… лучше даже две таскай: ты же в основном по району ходишь, и тут тебе звонить будут часто.

— А если не по району?

— Сейчас пока в Москве только три базовых стации стоит, точнее две, а третью к сентябрю запустят. Одна станция как раз наш район покрывает, еще одна — центр Москвы, а третью как раз в новом городке МИФИ ставят, но она вроде пока и не нужна особо. Так что на мобильники куда угодно пока звонить не получится — но Лаврентий Павлович вроде пообещал в следующем году всю Москву станциями такими заставить. А пока тут даже не на любой городской телефон звонить можно, но по крайней мере и я, и Сона из институтов с тобой связаться всегда сможем. И на любой телефон в нашем районе тоже позвонить — это уже для тебя будет очень полезно.

— А Ане ты такой телефон когда дашь?

— Когда его для Ани сделают. Их пока в лаборатории нашего заводика собирают, по паре штук в неделю, и все они… почти все отдаются руководителям всяким вроде министров. Ну и тебе, Соне и мне по одному досталось, так что можешь начинать гордиться: ты у нас теперь не хуже министра какого-нибудь обороны упакована.

— Что я? А… понятно. Ну, спасибо, сейчас пойду домой и отдельно погоржусь. А когда таких телефонов много делать начнут-то? Я кое-кому их бы с удовольствием подарила, а то пока дождешься очереди на телефон домашний…

— Знаешь, у англичан была пословица такая: если хочешь разорить страну, нужно подарить ей крейсер. Связь мобильная пока получается очень дорогой, поэтому когда телефоны начнут на нашем заводе серийно выпускать, все новые его владельцы будут отдельно время разговоров оплачивать. И по Москве, вроде бы получается, денег будут за разговоры брать рубля по два за минуту, а еще рубль просто за то, что номер набирается.

— Так… забирай телефон этот нафиг, у меня не такая уж и большая зарплата!

— Не заберу, у тебя аппарат служебный и все разговоры государство оплачивать будет. Даже если ты Соне позвонишь и будешь с ней два часа обсуждать, какого цвета лучше на праздник платья надевать. Как там в буржуев в рекламе обычно говорится: первые сто телефонов — бесплатно!

— А мне за посторонние разговоры по балде не настучать? — с сильным подозрением в голосе решила уточнить Лена.

— Не настучат, и наоборот за такие разговоры тебе еще и приплачивать будут: ты же в списке тех, кто проводит полевые испытания новой техники. А как ее испытавать-то еще? Только трепаться с кем попало!

— И много будут доплачивать? Я по какому поводу интересуюсь: у нас иногда путевки в дома отдыха есть детям, но профсоюз их только частично оплачивает…

— Лена, так тебя и растак! Я вам сколько раз говорил… врачам-мамашам в смысле одиноким говорил: если нужны деньги детям…

— Лёш, я знаю, что ты человек небедный, но на всех нас денег все равно хватать не будет.

— А я и не собирался тебе деньги давать. Но вот некоторые товарищи просто сидят и не знают, на что бы еще государственные денежки потратить, вот я им и подскажу.

— Ну, если ты хочешь изощренную матерщину послушать, есть и более простые способы.

— А мне товарищ Пономаренко прилично так задолжал, причем именно по линии одиноких матерей. Он мне за каждого дополнительного младенца по алма-атинскому яблоку обещал прислать, а прислал хорошо ели пару ведер. А если обещанный эшелон яблок просто продать на рынке… да даже в государственном магазине, то это знаешь сколько денег получится!

— Тьфу на тебя, как был треплом… Ладно, в этом году уже поздно, я своих в подмосковные лагеря пристроила. Но если на следующее лето снова путевки в Крым будут, я к тебе зайду напомнить. И вот еще что: я слышала, что ты вроде снова в Корею собираешься… если тебе нетрудно будет… девочки говорили, что там одежда детская неплохая…

— Размеры мне запиши.

— Только я тебе деньги за нее отдам! Пообещай, что возьмешь, и возьмешь столько, сколько сам за нее там заплатишь, или я ее просто не возьму!

— Обещаю, — с абсолютно честным лицом пообещал Алексей. Ему это обещать было совершенно нетрудно, да он Лену и обманывать по таким мелосам не собирался. Просто майор Ковалева была не в курсе, что в Корее по закону Герой за такие «мелочи», как одежда и обувь, платить ничего был не должен: страна чтила своих Героев. И была уверена, что Герои не пойдет на рынке полученным бесплатно добром потихоньку торговать…

А через два дня, сразу после того, как Алексей слад последний в этой сессии экзамен, его прямо из института «забрал» Пантелеймон Кондратьевич:

— Мне тут кто-то сказал, что после окончания сессии ты хотел поговорить о чем-то с товарищем Кимом. Значит так, летишь на правительственном самолете, летишь завтра вечером — это чтобы в Пхеньян не на ночь глядя прилететь. Домашних предупреди, если раньше этого не сделал, а срок командировки у тебя получается примерно недели на две. Потому что, кроме как про геологию и карьеры с ГОКами, тебе с товарищем Кимом вот еще что стоит обсудить…

Глава 21

Когда Виктор Семенович попросил Алексея помочь войскам товарища Кима, он тогда вообще ни секунды не сомневался, поскольку считал, что он лишь отдаст корейцам долг чести. Правда, долг «за будущую помощь», но для Алексея «прошлое» и «будущее» давно уже перестали быть какими-то существенными категориями. Что же до Кореи — парень знал и то, о чем СМИ в России особо даже не распространялись: на войну с фашистами Корея (Северная Корея) отправила исключительно добровольцев. То есть товарищ Ким сказал, что отбирать будут только добровольцев, но среди трехсот тысяч бойцов корейских ССО недобровольцев просто не нашлось. Вообще ни одного, а еще Алексей знал, что тогда впервые за долгие годы существования КНДР товарищу Киму женщины-военнослужащие (и не только военнослужащие, там еще и немало врачей подписи под письмом поставили) с резким протестом против «политики партии»: эти женщины были на самом деле возмущены запретом на отправку в Россию женских военных подразделений и даже отдельных женщин. Тогда товарищ Ким был вынужден отдельно руководителей «протеста» у себя собрать и долго им объяснял, что это не он «злобно угнетает» их по гендерному признаку, а просто «русские нам такие условия поставили». Насчет «русских условия» Алексей Павлович уверен не был, а вот обо всем прочем он узнал от кореянки, которая, приказ товарища Кима все же проигнорировав, сама записалась в российскую армию переводчиком и получила за это «личный втык» от Кима-внука. Правда, вместе с орденом получила, даже с двумя: еще ей был вручен российский орден Мужества. А познакомился с ней Алексей Павлович в госпитале, куда он ее вез именно как переводчицу…

Так что во время войны в Корее он просто «отдавал долг», а теперь его руководство страны попросило еще немного «долгов отдать», правда, обставив эту просьбу «определенными условиями». Так что Сона даже Яну «вырывала» из семейного гнездышка и две молодых женщины почти до рассвета «приводили в порядок» костюмы Алексея. В принципе, Сона и сама бы могла справиться, но руками Яна шила все же лучше всех в семье. И после обеда Алексей, снова, несмотря на очень теплую погоду, накинув сверху куртку отправился на аэродром в Щелково: его туда Сона лично решила отвезти.

А затем он, удобно устроившись в салоне Ту-104, благополучно проспал до самого Пхеньяна, не проснувшись даже во время посадок в Иркутске и Хабаровске. Все же он действительно очень хорошо изучил фармакопею и знал, как бороться с неизбежным при таких перелетах «джет-лагом». А так как все необходимое советская фармацевтическая промышленность уже давно производила в массовых объемах, то просто было бы глупо этим не воспользоваться.

Что его очень сильно удивило в Пхеньяне, так это то, что самолет корейцы встречали по высшему разряду, даже выставили роту почетного караула. Не совсем роту, скорее немного расширенный взвод, и Алексей удивился лишь тому, что большинство бойцов в почетном карауле были, мягко говоря, «возрастными». А встретивший его еще у трапа самолета товарищ Ким Ирсен заметил, когда они уже сели в машину:

— Товарищ Воронов, я заметил, что вы странно смотрели на почетный караул — но все эти солдаты были в той войне прооперированы именно вами. И они — все — демонстрируют вам не только уважение от лица нашей страны, но и свою личную благодарность. Большинство из них давно уже не рядовые бойцы — те, кто еще служит в армии, а довольно многие уже давно гражданские, но все они, узнав о вашем визите, надели ту форму, в которой попали к вам на стол…

— Я тронут, передайте им мою благодарность.

— Непременно передам. Мне товарищ Пономаренко сообщил, что вы хотели бы обсудить некоторые новые проекты возможные совместные советско-корейские проекты. Но я думаю, что обсуждать их будет не поздно и через пару дней, а сначала я хочу вас попросить в преддверии Дня республики посетить несколько военных частей и трудовых коллективов, и рассказать там о вашем боевом пути.

— Вы это серьезно⁈

— Товарищ Пономаренко говорил, что у вас очень хорошая… он использовал слово «необузданная», фантазия. А людям, особенно молодежи, будет очень приятно лично встретиться с единственным Героем Кореи, не являющимся гражданином нашей страны. И если вы им расскажете, по какой причине вы стали воевать на нашей стороне…

— Я понял и постараюсь облечь свои фантазии все же в правдоподобную форму. Точнее, я просто опущу некоторые не очень героические или очень печальные детали. А чтобы не терять времени понапрасну… Я привез с собой предложения товарища Пономаренко в письменном виде, и если вы с ними ознакомитесь до того, как мы начнем их обсуждать…

— Безусловно, я это сделаю. А сейчас, если вы не очень устали, я бы хотел вас пригласить на встречу в Дворец пионеров…

Алексею корейское руководство устроило действительно «героическую» встречу: в сопровождении бывших бойцов своей диверсионной группы он объехал все места своей «боевой славы», два-три раза в день ему организовывали встречи с молодежью (в основном с нынешними пионерами и молодыми комсомольцами-школьниками), показывали, как изменились города и села, которые он раньше видел (в основном через оптический прицел) — и Алексей не смог не заметить, что страна всего за четыре года изменилась очень сильно. Вероятно потому, что теперь Ким управлял единой Кореей — а это и тридцать миллионов человек вместо десяти, и обширные сельхозугодия на юге страны. И народ, еще не успевший вконец оболваниться американской пропагандой. Ему понравилось и то, что захоронения солдат южнокорейской армии тоже были превращены в мемориалы, и погибших называли не иначе, как «насильно направленных против собственного народа империалистами» (кроме, конечно, южнокорейских руководителей и местных капиталистов). И помощь семьям погибших оказывали почти не учитывая того, на какой стороне они сражались — но именно «почти»: все же погибшие северяне позиционировались как герои, и семьи героев войны получали все же больше. Но она в любом случае была не особенно и велика, ведь страна все еще оставалось очень бедной, так что существующее «разделение» сильной зависти не вызывало.

А еще оно не вызывало зависти потому, что по факту южанам все равно «доставалось больше»: десятки тысяч тракторов, поставленных Советским Союзом, в основном отправлялись именно на юг, где можно было собирать большие урожаи, так что там крестьяне своим трудом просто больше зарабатывали. А вот рабочие…

Все же сам товарищ Ким предпочитал промышленность развивать в основном на Севере, и там в прошлом году заработал и большой тракторный завод, и уже второй завод по производству автомобилей. И три четверти черной металлургии выдавало металл именно на Севере. Но «против географии не попрешь»: самые большие верфи располагались в Пусане и городах провинции Ульсан, а так же в Инчхоне. Их еще японцы построили, а за последние четыре года с помощью советских специалистов их дополнительно расширили и модернизировали. Дело, конечно, было очень полезным, если бы не одно «но»: этим верфям сильно не хватало электричества. Конечно, Корея — страна горная, и в ней горных рек довольно много, так что началось массовое строительство ГЭС (благо, производство цемента было уже сильно развито), но плотины-то быстро построить не подучается, да и с турбинами и генераторами было довольно грустно, так как их Корее никто, кроме СССР, не продавал, а собственной производство только налаживалось не спеша. Потому верфи-то были уже довольно мощными, но лишь в теории — а на практике они в основном простаивали. И вот товарищу Пономаренко это как-то не очень понравилось.

Не понравилось Пантелеймону Кондратьевичу, он своим мнением поделился с Иосифом Виссарионовичем, и вместе они пришли к определенным выводам — а вот уговорить товарища Кима результаты этих выводов принять как раз Алексею и поручили. Потому что кроме выводов «экономических» в руководстве Союза были сделаны выводы и «политические», из которых следовало, что товарищ Ким примет любые предложения товарища Сталина. Но только лично товарищем Сталиным ему и изложенные, а этому товарищу кататься в Корею явно было недосуг. Но вот если эти мысли до корейского руководителя донесет товарищ, одинаково уважаемый и самим Кимом, и Сталиным, то, возможно, личной встречи двух руководителей и не потребуется…

Еще несколько идей относительно помощи Корее были у самого Алексея, но он их Пантелеймону Кондратьевичу даже озвучивать не стал: товарищ Пономаренко эти идеи пока не был готов принять. А вот немного погодя, когда товарищ Ким на практике покажет, что идеи-то не самые глупые, тогда и появится повод для разговоров между руководством двух стран. И «идеи» эти в голове Алексея не сами по себе появились, он просто знал, что их (правда, гораздо позже) в обеих Кореях воплотили на практике, но пока они любому здравомыслящему человеку казались абсолютной ересью.

Однако и предложения Пономаренко выглядели уже настолько захватывающими, что сам Алексей почти и не сомневался, что Ким с ними согласится, ведь в «пересчете на деньги» они составляли около пяти миллиардов рублей. А столь щедрыми они стали практически вынужденно, и Алексей Павлович еще «в прошлой жизни» выяснил их причину: все дело упиралось в Китай под руководством товарища Мао. Тогда Алексею Павловичу удалось тесно пообщаться с одним историком, специалистом по Китаю, и тот ему высказал мнение, что даже если бы Сталин не умер, к началу шестидесятых СССР все равно сильно бы с Китаем поссорился. Потому что Мао уже в середине пятидесятых решил, что он практически наместник бога на земле и все его просто обязаны уважать, причем не просто издали уважать, а вообще ему поклоняться. А вот Иосиф Виссарионович позволял себе товарища Мао по некоторым вопросам критиковать…

Судя по всему, и сейчас товарищ Сталин это заметил — и решил, что на Дальнем Востоке главным союзником СССР должна стать именно Корея. Но Корея-то маленькая, особенно по сравнению с Китаем, и поэтому стоит приложить силы для того, чтобы она стала «маленькой, но очень сильной». А для этого, хотя и в Союзе той же энергии не хватало, в пакете предложений был проект строительства двух крупных угольных электростанций на пятьсот мегаватт каждая. Угля для них Корея и сама накопать была в состоянии, а вот выстроить и, главное, оборудовать такие станции она не могла — самостоятельно не могла, но с помощью СССР…

Алексей «официально» встретился с Кимом первого июля, в воскресенье, и разговор сразу пошел именно об этих электростанциях:

— Товарищ Воронов, мы, несомненно, с огромной благодарностью примем любую вашу помощь, но я не совсем понимаю, по какой причине Советский Союз хочет поставить эти электростанции в обозначенных местах. Вы предлагаете Сеул и Пусан, а ведь основная машиностроительная промышленность располагается на севере страны, и именно здесь у нас энергии не хватает особенно сильно. К тому же на юге угля не особенно много, заметную часть его придется возить с севера на значительные расстояния…

— На Юге расположены самые большие судостроительные предприятия, и эти электростанции позволят верфи запустить на полную мощность… подождите секунду, я не договорил. Суда, особенно торговые и рыболовецкие, с огромным удовольствием будет у вас закупать товарищ Сукарно — а расплачиваться он как раз будет в том числе и углем, а так же нефтью. Поэтому эти две станции, сжигая поначалу свой, корейский уголь очень скоро перейдут на уголь импортный, и вдобавок обеспечат топливом и трактора, и автомобили, и значительную часть собственного флота. По нашим расчетам, у Сукарно нужда в рыболовном флоте весьма велика, а денег как таковых у него просто нет — а если он, приобретая ваши корабли, тем самым войдет в социалистическую кооперацию, то выгода здесь будет не только экономическая, но и политическая.

— То есть вы предлагаете нем строить электростанции для удовлетворения потребностейИ́ндонезии?

— Не только, Индонезия просто обеспечит Корею топливом. Но мощности уже существующих верфей уже превосходят потребности товарища Сукарно, а Корея — не говоря уже о том, что собственный рыболовный флот обеспечит так, что рыбы в стране станет достаточно — сможет корабли и в другие страны продавать. А кораблей сейчас во всем мире не хватает, да и всегда их будет недостаточно, так что рынок вы легко найдете. Я думаю, что даже рынок Советского Союза вы насытить не сможете, но СССР не в состоянии вам дать все, что Корее необходимо, а другие страны смогут. Те же африканские, или южноамериканские. И даже Индия с огромным удовольствием будет закупать ваши суда — а через Индию вы получите доступ и к совсем иным рынкам.

— Это каким?

— Та же Западная Германия или Австрия какая-нибудь с удовольствием туда будут поставлять турбины и генераторы для электростанций. И, лично я в этом уверен, европейцы не будут следить, куда индусы будут девать небольшие установки. Генераторы и турбины для ГЭС мощностью мегаватт так до двадцати точно не станут отслеживать, а вы я уверен, без особого труда неизвестно кем произведенные агрегаты сумеете перемаркировать и представить как продукцию корейской промышленности. И разнообразные, причем самые современные станки не станут несбыточной мечтой на корейских заводах…

— А вы уверены, что наши суда будут покупать за рубежом?

— Тут вопрос цены решает все. А корейские суда в любом случае окажутся дешевле любых иных: все же зарплата корейских рабочих не очень велика по сравнению с другими странами. А если проблем с электричеством на верфях не будет, то рабочие суда строить станут и быстро, и качественно, так что в чистой конкуренции Корея победит кого угодно. Конечно, против вашей продукции в ряде стран примут протекционистские меры, но капиталисты всегда найдут способ их обойти, для них цена играет решающую роль — при одинаковом качестве товара. А по поводу качества…

— Но как мы будем расплачиваться по предлагаемым кредитам? Ведь пять миллиардов — это огромная сумма…

— И тут мы переходим ко второй части пакета предложений. Сейчас уже в Корее работает с десяток рудников по добыче вольфрама, а этот металл не самый дешевый. Но в недрах Кореи есть и множество других металлов, и мы уверены, что советские геологи их смогут очень быстро отыскать. А затем — в предложениях это особо указано — на новых месторождениях мы совместно выстроим карьеры или шахты, оборудуем горно-обогатительные комбинаты, которым тоже потребуется прорва энергии. И лет через пять… именно поэтому предложения по строительству на пять лет и расписаны — Корея получит промышленность, способную и кредиты достаточно быстро погасить, и самостоятельно дальше развиваться теми же темпами. Если внимательно посмотреть на приведенные расчеты, то рост промышленности в следующую пятилетку составит около четырнадцати процентов в год, даже чуть больше — и за пять лет промышленное производство вырастет вообще вдвое.

— Это звучит замечательно, но в СССР вы так быстро увеличивали промышленность, привлекая многие миллионы крестьян. А у нас и крестьян меньше, и те, что есть, с большим трудом обеспечивают страну продовольствием. Мы выражаем огромную благодарность Советскому Союзу за поставленную сельхозтехнику, но сильно сократить число крестьян страна просто не может: все же земли у нас не самые удобные, и та земля, что есть, требует очень много ручного труда.

— Это я и сам прекрасно знаю. Но у меня есть предложения… подчеркну, это именно мои личные предложения, но они, мне кажется, позволят вам сильно сократить потребность в крестьянах для прокорма населения и заметно улучшить рацион всех корейцев. Поэтому я прошу меня сначала выслушать, и лишь затем задавать вопросы… или гнать меня отсюда взашей. Я, конечно, не великий специалист по сельскому хозяйству, но у меня в Москве сосед — профессор Тимирязевской Академии, и орден он получил в прошлом году за то, что обеспечил Москву свежими овощами в течение всей зимы. Думаю, вам это будет особенно интересно потому, что основным овощем, которым он кормил Москву, была как раз пекинская капуста — и тут мы снова будем вынуждены вернуться к горнодобывающей промышленности, потому что для этого вам потребуется в числе прочего и немало вольфрама. Да и не только его, но об этом мы чуть позже поговорим…

За обедом Алексей рассказал Киму о том, что он хотел бы из Кореи домой привезти, и даже рассказал, зачем ему все это, и почему он вообще заботится о совершенно посторонних женщинах. А после обеда переговоры состоялись уже с большой группой «ответственных товарищей» — и закончились они поздней ночью. А утром он отправился домой, причем самолет ему загрузили «по максимуму», а товарищ Ким сказал, что «все остальное мы отправим поездом», причем подчеркнул, что все это будет подарком «героическим советским женщинам». Правда, размер «подарка» он не прояснил, но, судя по тому, что он упомянул не «вагон», а «эшелон», маленьким он точно не окажется.

В Москву самолет прилетел тоже утром, то есть все же ближе к полудню, и его встретил лично товарищ Пономаренко — так что поругаться Алексей с ним успел еще до приезда домой:

— Партизан, а ты головой-то думал, когда ему все это обещал⁈

— Исключительно головой и думал. Насколько я знаю, генераторный завод в Гомеле испытывает серьезные ограничения по медному проводу, а Ким туда меди поставит столько, что завод можно хоть на трехсменную работу переводить. И завод и Киму все обещанные генераторы сделает, и нам еще достанется раза в полтора больше, чем раньше доставалось.

— Ты, похоже, со своими ЭВМами совсем думать сам разучился: чтобы завод на трехсменку перевести, нужно где-то рабочих для него в полтора раза больше найти. А их и селить где-то нужно, и все прочее…

— Насчет селить, кстати… Ким готов по первому свистку отправить к нам в СССР до сотни тысяч бойцов строительных частей. То есть просто бойцов, но на стройках они работать смогут неплохо. Потому я с ним предварительно договорился, что сначала в Гомель приедет тысяч пять корейцев, они там жилье построят, новые школы, ФЗУ и техникумы с общежитиями, а потом там же мы и корейскую молодежь на учебу примем. Не очень много, но даже если процентов десять учащихся там будут корейцами…

— И когда? Сейчас уже июль, пока они соберутся строить, пока приедут…

— Поставьте на линию Москва-Пхеньян четыре восемнадцатых Ила и пару Тушек… даже Тушек и не надо, шесть Илов — и по пятьсот человек в сутки сюда уже прибудут. А затем и на поездах по паре тысяч в сутки подтянутся. До октября они в Гомеле целый квартал жилья выстроят, а до весны и все училища и прочие учреждения — а наши затраты только на прокорм корейцев будут.

— А кирпич, цемент и прочее стекло там святым духом появится?

— А вот это уже пусть будет заботой партии: трудовой энтузиазм масс поднимать. Мощности нашей стройиндустрии задействованы процентов всего на восемьдесят…

— Ну да, потому что людей не хватает. Поздновато ты, партизан, начал беспокоиться по поводу матерей-одиночек, а то сейчас бы мы молодежь-то…

— А до войны и вопрос такой не возникал, и я был маловат.

— Да шучу я… а среди корейцев только строители будут?

— Солдаты там будут, но солдаты старательные. Правда, русского они почти и не знают, то есть мало среди них русский знающих, но вот на любых подсобных работах, где бригадами человек по десять-двадцать работать можно, с одним командиром, русский все же разумеющий, они нам помощь могут оказать большую. Да на тех же кирпичных заводах укладчиками…

— Вот и посылай тебя на серьезные переговоры! Мне же теперь придется чуть не круглосуточно… когда они приехать смогут? И насчет дополнительных самолетов мне с кем там договариваться?

— И поездов.

— С поездами проблем точно не будет: в МПС твоими программами на ЭВМ пересчитали загрузку Транссиба, и получается, что там можно до шести пар поездов в сутки дополнительно поставить. Да… приехали уже, беги домой жену радовать, а на днях в МПС зайди: тебя там наградили, получишь знак «Почетного железнодорожника». Вот смеху-то: ты и врач, и этот, как его, вычислитель-математик, и железнодорожник. Надо будет тебя еще почетным тракторостроителем сделать и автомобилестроителем, а то чего это ты у них не почетный еще? А если что пропустил, то ты напомни: вот увешаем тебя значками с головы до пят, будешь дома вместо елки новогодней на радость сыну. И… погоди секунду: а договора-то где подписанные?

— Точно, это я забыл. Вот вы, Пантелеймон Кондратьевич, в Пхеньян на неделе слетаете и все бумаги и подпишите, а я всего лишь простой Герой Кореи, обычный почетный гость товарища Кима, межправительственные договора подписывать я рылом не вышел. Впрочем, можете с бумажками не спешить: мы с товарищем Кимом уже обо всем договорились, работы уже начаты — а бюрократию можно и попозже провести.

— Ну ты и нахал! Впрочем, я даже рад, что в главном ты не изменился… ладно беги к жене и сыну и им от меня привет передавай. А мы с тобой уже на неделе поговорим, можешь пару дней отдыхать. То есть сегодня и завтра… до обеда. Договорились?

Глава 22

Август пятьдесят шестого для Алексея запомнился бесконечной суетой, связанной с подготовкой к новому учебному году. Потому что в МИФИ в июле провели «расширенный прием студентов», в основном на факультет вычислительной техники расширенный — а этих студентов требовалось все же где-то учить. Однако товарищ Лилье свое «соревнование» Липницкому «проиграл»: три первых корпуса к сентябрю вроде бы должны были достроить — но только достроить, а внутренняя отделка там еще и не начиналась (если не считать одетых в камень колонн подвального этажа), а вот в жилом городке были уже закончены четыре корпуса нового общежития для студентов и целых пять жилых домой «первой линии», то есть четырехэтажные (в них-то лифты ставить и не предполагалось).

Но кроме жилых корпусов в городке был практически закончен и «офисный», десятиэтажный корпус, в котором предполагалось впоследствии разместить институт программирования, и именно его было решено использовать в качестве временного учебного. Не особо большой актовый зал вполне можно было и в качестве потоковой аудитории использовать, а уж для проведения семинаров там помещений было более чем достаточно, даже несмотря на то, что внутреннюю отделку успели закончить только на четырех первых этажах.

Все это было мило, но имелась одна «мелкая неувязочка»: общественным транспортом от старого здания института до нового ехать было часа полтора, и руководство МИФИ выворачивалось наизнанку, пытаясь составить расписание таким образом, чтобы преподаватели успевали все же преподавать. Со студентами-то было все просто, всех, кто поступил на первый курс и всех, перешедших на второй и третий, просто поселили в новом общежитии (включая и москвичей), а с преподавателями (по предложению Алексея — его тоже в «группу планирования» включили, так как новый корпус-то был «его собственным») поступили хитрее. Части просто выделили квартиры в новых домах, а часть было решено возить между старым и новым зданиями служебными автобусами. То есть и новоселов жилого городка тоже в старый корпус возили — и вот распределить между постоянно мотающимися туда-сюда преподавателями часы лекций и семинаров было очень непросто. Но именно «было»: Алексе составил довольно простенькую программу, составляющее «оптимальное расписание» с учетом времени на переезды. И программа действительно было простенькой, она всего лишь «методом тупого перебора» это расписание составляла, однако чтобы что-то вменяемое на выходе получалось, требовалось ручками в процессе расчетов вводить различные ограничения и «визуально контролировать результаты», так как «на автомате» программа спокойно предлагала одному препу в течение дня по три раза метнуться из корпуса в корпус…

Понятно, что работа над расписанием оказалась довольно хлопотной и даже склочной, но в конце концов рабочее расписание составить получилось. После того, как товарищ Первухин, которому «надоели» жалобы Клавдии Васильевны на «невыносимые условия работы» выделил институту целых три небольших автобуса для перевозки несчастных преподавателей. Временно выделил, так как и «настоящие» корпуса института планировалось все же к Новому году закончить. То есть Клавдия Васильевна подумала, что он сумела выканючить из министра эти автобусы, однако Михаил Георгиевич их выделил после разговора с Алексеем.

Странный был разговор: Лаврентий Павлович через неделю после возвращения парня из Кореи напомнил ему про обещание «все рассказать товарищу Первухину», и Алексей решил, что руководителя госбезопасности лишний раз волновать все же не стоит — а то он переволнуется и в сердцах сделает парню бо-бо. Поэтому он договорился (то есть Лаврентий Павлович договорился с Михаилом Георгиевичем) о времени встречи и там, в кабинете министра, кое-что руководителю Средмаша рассказал. Далеко не все рассказал, но министру и рассказанного вполне хватило.

Вообще-то Алексей мог рассказать очень много. Мог, но не стал просто потому, что пока в мировой физической науке о многом даже и не подозревали. Например, не было такого понятия, как «черная дыра», да и про излучение Хокинга никто еще не слышал. Как и про самого этого урода…

В свое время Алексей Павлович физику изучил более чем неплохо: он же и в МИФИ тогда поступил с целью именно в физике разобраться. И «базу» институт дал ему неплохую, а все остальное он изучил по запискам Елены Пеньи-и-Ернандес. А так как в этих записках многое было непонятно даже человеку, проучившемуся в институте чуть больше полувека (если «чистое» время считать), то кое-какие детали он старался и из других источников прояснить. Точнее, он пытался разобраться (исключительно из любопытства) в том, что Елена описывала не иначе как «лютый бред или откровенное мошенничество в науке». И если насчет «бреда» у него оставались какие-то сомнения (все же людям свойственно ошибаться и ошибки бредом далеко не всегда можно было назвать), то уж насчет мошенничества у него сомнений не оставалось в принципе. Взять того же Хокинга…

Когда-то Алексея Павловича очень удивлял тот факт, что весьма хреновый математик в результате болезни прекратился в гениального физика — но жизнь помогла ему разобраться с этим феноменом. Когда-то по своим программистским делам он скатался в Стенфорд — и там с этим гением случайно «познакомился». Совершенно случайно, встретив его в кампусе, где тот, похоже, просто потерялся — и он решил инвалиду оказать небольшую помощь. Поинтересовался, куда он так спешит — и очень удивился, что «гений» своим скрипучим голосом минуты три называл то, что искал. То есть за три минуты смог набрать на своем супер-пуперкомпе одно короткое слово: «наушник». Это несколько не вязалось с тем, как «гения» показывали по телевизору, и натолкнуло Алексея на забавные мысли. Особенно забавными они были с учетом того, что все происходило в Кремниевой долине, где в магазинах Фрайз можно было приобрести любую электронику…

Примерно через полсотни переходов Алексей разжился интересным девайсом и выяснил, что «разговаривать одним пальцем» гений может ну очень медленно, а «скрипучий голос» во времена идеальных голосовых синтезаторов объясняется тем, что «синтезатор», установленный в коляске инвалида, в скрип превращает любой голос — в частности голос любого из нескольких постоянно сопровождающих «гения» помощников. А когда Алексей Павлович с «великим физиком» повстречался, его помощники просто застряли в пробке на сто первом шоссе и их передатчик уже просто не доставал до коляски. Тогда Алексей Павлович пришел к выводу, что инвалида кто-то использует для «слива в массы» маловероятных теорий, причем исключительно с целью получения больших денег под доказательство (или опровержение) «гипотез гения». Да хотя бы того же «излучения Хокинга», которое советский ученый Владимир Наумович Грибов описал (как «теоретическую возможность») еще в 1964 году, то есть за десять лет до «гения». И тогда же Грибов особо указал, что «проверить гипотезу будет невозможно» из-за того, что мощность излучения на сотню порядков меньше «традиционного» способа «таяния» черных дыр, о которых сам Хокинг, похоже, вообще не подозревал.

Не подозревал, потому что «его этому просто не учили», а не учили потому, что «традиционный» способ (который понятен любому непредвзятому физику) «внезапно» опровергает специальную теорию относительности. И общую — тоже, причем физики прекрасно знают (получили экспериментальные подтверждения) что эти теории «не работают» вблизи тех же черных дыр. Но и «не очень вблизи» они тоже не работают: когда мимо такой дыры (из которой, как известно, даже свет вырваться не может) пролетает заряженная частица, то летит она криво под воздействием гравитации, и, соответственно, излучает. Энергию излучает, полученную от гравитационного поля этой дыры. И большая часть этой энергии улетает куда угодно, но не в дыру — а значит, масса из дыры «извлекается» наружу. Просто потому, что энергия — это масса и есть — и выходит, что свет со всей своей «предельной скоростью» ее покинуть не может, а энергия из нее утекает. Причем в виде света (то есть фотонов) и утекает — и что там насчет «предельной скорости»? То есть энергия (или масса, что одно и то же) покидает черную дыру — то есть объект, который по определению ничего из себя выпустить не может. И получается, что «скорость света — не предел»… или, если считать вслед за Эйнштейном, что гравитация — это одна из метрик Вселенной, то выходит, что какой-нибудь паршивый электрон, пролетая в любом гравитационном поле, эту метрику изменяет. А так как гравитация есть везде, а не только у черных дыр, то оказывается, что любая частица во Вселенной постоянно меняет метрику этой самой Вселенной…

Причем всерьез так меняет, элементарный расчет показывает, что очень одинокий электрон, пролетевший мимо черной дыры настолько близко, что совершит половину оборота вокруг ее центра, излучает примерно такую же массу фотонов, сколько «весит» сам. А если такая частица выходит на орбиту «дыры», то она, летя с околосветовой скоростью, постоянно порождает огромную массу, «высасывая» ее из этой самой дыры.

Елена в одной из своих записок подсчитала (Алексей это не проверял, а просто запомнил), что черная дыра, которая якобы находится в центре нашей галактики, именно за счет излучения «пролетающих мимо частиц» всего за несколько десятков миллионов лет в состоянии «породить» всю нынешнюю массу галактики: все ее звезды, межзвездный газ и вообще все, что там есть. Включая и так называемое «реликтовое излучение» — но если считать, что возраст галактики составляет многие миллиарды лет, то это «реликтовое» давно бы уже все вокруг поджарило и испарило. Но «вселенная расширяется и мы вместе с ней», как любила говорить Сона, в очередной раз перешивая свое натянувшееся на животе «беременное платье» — однако расширяется она «недостаточно быстро», чтобы это излучение так «размазать», а Елена предположила, что «излучение куда-то утекает». Не доказала, а лишь предположила. Например, в переход, точнее, утекает в постоянно порождаемые реальности — и, по ее очень неточным расчетам, именно накопление и сброс «избыточной энергии» и было причиной появления «кванта времени» длительностью в сто тридцать семь секунд, не дающего возможности чаще уходить в переход. И на основе своего предположения подсчитала, что если принять эту гипотезу, то исчезает нужда в гипотезах о «темной материи» и «темной энергии». Дальнейшей ее «математики» Алексей вообще не понимал — все же он точно не был «гением от физики», как эта испанка — но он понял достаточно, чтобы считать «современную физику» именно «теорией теплорода на новом уровне». И даже знал достаточно, чтобы современному физику это объяснить — но при условии, что физик сам захочет его понять…

Но так как современный физик его понимать не захочет (мало кто захочет признать, что он всю жизнь занимался «общественно осуждаемым теплородом»), то товарищу Первухину он рассказал кое-что другое:

— Тысяча ядерных взрывов породят на планете примерно тонну углерода-14. А один графитовый реактор за тридцать лет работы наработает уже больше, и вот утилизация этого графита обойдется на порядок дороже, чем будет стоить вся выработанная реактором энергия. Пока мы говорим об оружейном плутонии, это вполне рабочий бюджетный вариант, но как только мы переходим к мирному атому, то оказывается, что мирным может быть только реактор на воде. Или на быстрых нейтронах, но водяной все же получается гораздо дешевле.

— На тяжелой воде — и дешевле?

— Янки заканчивают строительство легководного реактора, да и у нас есть в этой области неплохие наработки. А легководный, хотя и выглядит более дорогим, очень скоро будет куда как более дешевым. А если все расходы подсчитать, включая и расходы на утилизацию нарабатываемого дерьма, то и для плутония тяжеловодный покажется дешевкой.

— Это всего лишь слова…

— Да, слова. Но у меня есть и цифры: чтобы выделить из воды весь тритий, который наработается в водяном реакторе за тридцать лет, потребуется энергия, которую реактор наработает за три месяца. И тритий излучает слабо, а за сто двадцать лет от него остается десятая доля процента, остальное само распадется. А чтобы выделить угдерод-14 из графита, получаемый за год работы реактора, нужно потратить энергию, которую этот реактор наработает примерно за сорок лет. И чтобы его нейтрализовать — а сам он полураспадается всего-то за пять тысяч лет — потребуется его продержать в активной зоне реакторов, лучше всего в тех же водяных, всего-то лет пятьдесят, причем для ликвидации углерода из одного графитового нужно будет гонять уже два десятка водяных полвека минимум. Вот, посмотрите расчеты — а лучше попросите их проверить хотя бы того же Курчатова. Вдруг я все же приуменьшил опасность этого дерьма?

— Мне Лаврентий Павлович сказал, что вы точно знаете, что говорите… но я все же не уверен насчет…

— У американцев в Шиппингпорте сейчас заканчивается постройка реактора на шестьдесят мегаватт электрических, у нас в ЛИПАНе, насколько я в курсе, уже есть проект реактора на двести с лишним мегаватт. Если сейчас средства, которые тратятся на графитовые реакторы, направить на разработку водо-водяных, то уже года через три, максимум через четыре, у нас такой реактор заработает. А если про графитовые вообще забыть, то в шестидесятом у нас может и два-три водяных реактора появиться. Что же до проектов энергетических реакторов в Северске… снова повторю: тяжеловодный, в котором и теплоносителем будет тяжелая вода, будет безопаснее и, что самое забавное, даст больше плутония.

— А это почему?

— Потому что в тяжеловодный реактор можно запихивать уран, который будет получен после извлечения плутония из реактора графитового и он еще процентов сорок нового плутония наработает. А чтобы нам много времени на разработку реактора не тратить, я тут захватил все, что удалось получить про канадский национальный исследовательский универсальный реактор мощностью, между прочим, в двести мегаватт. Кстати, применяемые там оболочки ТВЭЛов из циркония с двумя процентами ниобия… с двумя с половиной процентами — они еще процентов десять к производству плутония добавят.

— А откуда вы… неважно, я могу забрать эти бумаги?

— Конечно, я для того их и писал, мне-то они и нафиг не нужны. У меня голова другим сейчас занята, например, как доставлять преподавателей в МИФИ из старого корпуса в новый.

— Так новый только если к Новому году успеют…

— А пока я институту дал возможность пользоваться зданием института программирования, в который меня назначили научным руководителем: студентов-то уже институт набрал в расчете на новые площади, будь они все неладны! И без этого их просто учить негде — а учить-то их необходимо.

— А сколько нужно людей-то перевозить?

— Да человек двадцать, но три раза в день, или даже четыре. Вот если бы где-то автобусы подыскать, хотя бы пазики…

— Трех хватит или все же нужны будут четыре?

— Что? Трех точно хватит, но я просто не знаю, как их приобрести для института.

— Я понял, автобусы будут. А по реакторам, если потребуются какие-то дополнительные консультации…

— Лаврентий Павлович всегда знает, где меня найти. Так что обращайтесь в любое время… через него обращайтесь.

В сентябре и Сона вернулась в университет, а за домом (и, главное, за Пашкой) теперь в дневное время ухаживала Таня. Девочка довольно быстро после своей вологодской деревни освоилась в Москве, да и готовить она все же научилась… неплохо, так что в доме всегда было «чисто и сыто». И никого наличие в доме «посторонней девочки» не напрягало: сейчас любой инженер, получивший квартиру и обзаведшийся детьми, няньку (как раз «постороннюю девочку из деревни») обязательно нанимал. «Посторонних девочек» было очень много в доступности, так как в деревнях народу с каждым годом требовалось все меньше и очень многие девчонки выбирали именно такой путь «перебирания в город». Очень удобный для них путь: после семилетки найти работу на промышленном предприятии в городе им было почти невозможно, в деревне им тоже делать было нечего — а тут и работа (хотя и за гроши, но на «работе» и кормили, и крышу над головой предоставляли), и «социализация», и получение «новых знаний» о возможной будущей работе. Обычно девочки работали няньками по году или по два года, а затем все же подыскивали работу «по силам и знаниям» — но даже уходя на вольные хлеба, чаще всего «бывшим работодателям» рекомендовали своих родственниц или подруг, так что «институт нянек» лишь расширялся год от года. Настолько расширялся, что даже государство не смогло на это не обратить внимания и в продаже появились книги по уходу за детьми и по «домашней кулинарии», специально на выпускниц деревенских школ и рассчитанные. Правда, Сона к этим книгам относилась весьма скептически (особенно по части кулинарии) и девочку самостоятельно всему обучала, но у большинства-то молодых матерей просто не было возможности этим заниматься. И «домашнего врача-приятеля» тоже не было…

А еще не было «друга семьи», работающего секретарем ЦК — и из-за этого Соне пришлось вместе с учебой заняться и «руководящей работой». Товарищ Ким выполнил свое обещание относительно «эшелона с подарками» и подарки он прислал, причем прислал сразу два эшелона. Но эшелон с медью (черновой, так как электричества в Корее для ее переработки сильно не хватало) Пантелеймон Кондратьевич сразу забрал и отправил в Гомель, а вот эшелоном с детскими товарами поручил заниматься именно Соне: в документах товарищ Ким именно ее и указал «получателем». Получателем ста тонн махровых банных полотенец и примерно двухсот тонн разных распашонок и ползунков…

В Корее на юге довольно неплохо рос хлопок, причем очень много там выращивали очень хорошего (хотя и малоурожайного) чилийского горного хлопка. Который еще с «японских времен» выращивали там, где было почти невозможно выращивать другие культуры. И на юге страны тоже с «японских времен» имелась не самая паршивая текстильная промышленность — вот Ким такой подарочек Алексею и сделал. То есть «супруге товарища Воронова» — а Соне пришлось с этим подарком как-то разбираться.

Но Алексей и жене объяснил, что «хороший руководитель сам вообще ничего не делает», м Сона решила использовать «передовые технологии мужа». Она для решения вопроса о распределении подарка привлекла Лену и Аню, те подключили женщин их «общества одиноких матерей Первого меда» (большинство из которых уже институт окончили и работали в разных поликлиниках) — и уже до конца сентября по подарочному комплекту подучили все младенцы возрастом до девяти месяцев в Москве и области, а так же в Смоленской и Витебской областях. И другим областям досталось, ведь сто тонн — это триста тысяч банных полотенец, а двести тонн — это уже почти полмиллиона комплектов из теплой распашонки и теплых ползунков. А когда присланные вагоны «показали дно», Сона, во время очередного визита к ним «в гости» Лаврентия Павловича «намекнула» ему о творящейся «несправедливости»: где-то младенцам подарки достались, но большинству-то их не хватило!

Не сказать, что эта информация Берию порадовала, ведь избытка денег в стране не наблюдалось. К тому же оказалось, что и в Корее закупить еще такого товара возможности уже было: все же невелика оказалась корейская текстильная промышленность, да и с хлопком там было довольно напряженно. Но вот у товарища Мао все это приобрести стало не особенно и трудно, а деньги на закупку…

На очередном совещании в ЦК Иосиф Виссарионович спросил у Лаврентия Павловича:

— А тебе не кажется, что партизан Херов занялся вымогательством? Ведь будет неверно в этом году молодым матерям подарки выдать, а в потом это дело прекратить? А если эту практику еще лет десять вести…

— Ну, я же когда еще говорил: у него в отношении детей, и детей даже не своих, а всех советских детей есть определенные заскоки.

— Правильные заскоки!

— Правильные, а насчет подарков, то, по большому счету, право дарить он имеет, ведь с теми же китайцами мы рассчитываемся, можно сказать, орскими автомобилями. Десять процентов от общего выпуска, а кто нам эти автомобили обеспечил? Но насчет того, что он вымогательством занялся, тоже неверно: это супруга его, Сона Алекперовна, вопрос так подняла. И она тоже право имеет: разработку программ для отделов кадров в университете она лично, можно сказать, курировала — а от их внедрения экономический эффект уже превысил расходы на закупку полотенец и ползунков в Китае. Но еще важный момент заключается в том, что она, по сути, лично разработала систему учета и контроля с помощью вычислительных машин пациентов в детских поликлиниках, а сейчас, я слышал, занимается разработкой консультативной программы для педиатров. Очень интересной, хотя ее и не в самое ближайшее время внедрят, но когда внедрят… Я… специалисты мои, которые сами врачи, прикинули: болезни детей у нас могут на четверть сократиться.

— Микробы вычислительных машин испугаются?

— Нет, просто каждый врач уже во время осмотра больного ребенка будет знать, чем он болел, какие у него противопоказания к лекарствам, чем лучше лечить нынешнее заболевание — и дети будут выздоравливать быстрее. А количество врачебных ошибок может сократиться на порядок! И, кстати, это не только детей касается.

— Но для этого нужно будет вычислительных машин наделать многие тысячи…

— Сотни тысяч, но эту проблему мы уже решаем, причем успешно. Атеперь давай вспомним, кто эти, принципиально новые машины, придумал…

— Опять намекаешь на очередное награждение партизана?

— Не опять, а снова. Но нет, подождем, пока все это у него не заработает.

— И долго ждать?

— Долго, но все же не очень долго. Институт программирования, научный, уже к Новому году заработает… то есть он уже заработал, но пока далеко не в полную силу. Через пять лет только в МИФИ будет выпускать человек по триста весьма грамотных программистов, еще пару сотен МГУ нам даст, а всего по стране их подготовят — разной степени профессионализма — тысяч уже десять, а то и двадцать. А такая толпа профессионалов, даже если, как говорит Воронов, один из полусотни будет асом, такого напрограммирует! И вот тогда…

— Я понял. А за программу учета пациентов, мне кажется, Сону Алекперовну тоже орденом наградить нужно. А то несолидно получается: муж у нее весь в наградах, а она как…

— Как дурочка деревенская на его фоне. Я думаю, что даже за раздачу корейских подарков она орден заработала.

— А уж за то, что Алексея Павловича к нормальной жизни вернула… Пусть Минздрав на нее представление напишет, на «Знак почета».

— А мы, по совокупности, наградим ее «Знаменем». Она, между прочим, так вкусно готовит…

— Ты мне все ее заслуги отдельно распиши, до конца недели постарайся. А наградим ее к празднику. Но вот чем — это мы еще обсудим…

Глава 23

Марьяна вышла замуж в начале сентября, и Алексей еще подумал, что «ускорению процесса» сильно поспособствовало то, что девушке получилось квартиру купить кооперативную. Но в результате население его собственной квартиры изрядно уменьшилось — а еще уменьшилось и количество мебели в ней. Потому что советская промышленность мебели делала много, и делала мебель хорошую — вот только термины «много» и «хорошую» не пересекались, поэтому и Яне, и Марьяне он отдал ту мебель, которая уже была в доме. То есть изготовленную в Витебске по заказу — и квартира изрядно опустела. Но на заказ мебель можно было тоже много где изготовить, хотя и весьма специфическую — и Алексей для жены заказал «очень специальный шкаф». Стеклянный, и заказал он его на опытном заводе фамртехники, а стекла — тоже по его заказу — изготовили в Боре. «Небьющиеся» стекла, причем не какой-нибудь «обычный триплекс», а именно небьющиеся: стекло толщиной в двенадцать миллиметров даже молотком разбить было почти невозможно. Понятно, что шкаф получился очень тяжелый — но именно такой парень заказал потому, что Сона свое свадебное платье даже в шкаф не убирала: оно висело на специально сделанной вешалке, стоящей посреди комнаты. Посреди «маленькой» комнаты, которую Сона приспособила под гардеробную, и платье это, просто висевшее посреди этой гардеробной, просто пылилось. А еще выцветало: Сона на свадьбу пошла в новеньком светло-голубом платье, но уже к началу лета пятьдесят шестого оно местами в результате частых стирок из голубого превратилось в сиреневое, а кое-где и вообще розовым стало. Ну что сказать, ацетатный шелк — штука нестойкая сама по себе, а если для него и красители использовались «неправильные», то результат неожиданным не стал.

Шкаф Алексей заказал чтобы платье перестало пылиться, но Сона в него это платье вешать не стала. Убрала его подальше и заявила, что «она больше замуж выходить уже не будет — потому что она поправилась и в это платье уже не влезает», а вот другие платья… И в шкаф повесила свое «беременное» платье, заявив, что оно так будет напоминать ей о том, что ей его еще неоднократно носить придется. Минимум два раза еще, но не сразу, сначала ей нужно будет все же диплом получить. А Лена ей помогла с обеспечением гарантии того, что «два года можно будет не беспокоиться»…

Но сентябрь ознаменовался не только «освобождением площади», в институте точной механики и вычислительной техники разработали и летом запустили в серийное производство «укороченную» версию вычислительной машины с той же системой команд, с какой и «большие ЭВМ» выпускались. Алексей счел, что ребята в институте работу сделали выдающуюся и обратился к Берии с просьбой всех их там поголовно орденами наградить — а из квартиры убралась «старая» машина, легко заменяющая мощный нагреватель, и появились сразу три новых, которые теперь потребляли не по пять киловатт, а всего-то по триста ватт электричества. Да, мощность машинок было заметно меньшей, но для большинства задач, для которых эти машинки были сделаны, и их мощность была в чем-то даже «избыточной». Однако «изобретать машины еще хуже» просто никто не стал: цена «малютки Лебедева» составляла всего чуть больше семи тысяч рублей, а по самым грубым подсчетам даже если производительность машины уменьшить в десять раз, то цена может упасть процентов на пять, ведь основную стоимость обеспечивала «незаменимая периферия». Диски, монитор, печатающее устройство — эти-то компоненты вообще не зависели от скорости вычислений, так что в Минрадиопроме просто занялись строительством нового (очередного) завода по выпуску таких машин. Нескольких заводов, один только сборкой машин должен был заниматься.

А один завод — МЭЛЗ — начал срочно строить филиал в поселке Балакирево Владимирской области. Выбор столь странного места был обусловлен тем, что для расширяющегося ремзавода рядом с поселком была уже построена новенькая ТЭЦ, а заводу столько электричества вроде и не требовалось. А плавильным электропечам, в которых варилось специальное стекло, электричества уже должно было хватить — даже несмотря на то, что печи были довольно мощные: стекла там предстояло варить много. Так как в этом филиале намечалось массово изготавливать цветные кинескопы, которые на самом МЭЛЗе разработали года три назад и даже успели около трех тысяч их изготовить. И даже в Ленинграде успели изготовить около полутысячи цветных телевизоров (и Алексей не понимал, зачем их вообще делали, так как на всю страну была единственная «цветная» телекамера весом в полтора центнера и дающая терпимую картинку только при освещении объектов противовоздушными дуговыми прожекторами). Но пока идея цветного телевидения в стране не «взлетела» (и до сих пор велись нескончаемые споры о том, как его вообще обеспечить за приемлемые деньги и какую систему цветной кодировски использовать), а вот цветные мониторы руководство радиопрома очень заинтересовали. Алексея они тоже заинтересовали, но не столько «цветом», сколько размером: эти кинескопы пока получалось изготавливать только с диагональю в полметра. Но и с довольно приличным разрешением тоже: инженеры МЭЛЗа умудрились маску кинескопа делать с разрешением в два пикселя на миллиметр. Так что первый же изготовленный цветной монитор обеспечивал разрешение экрана в шестьсот цветных пикселей по вертикали и восемьсот по горизонтали — а это уже было вполне достаточно для создания удобного графического интерфейса. Правда, пока, кроме самого Алексея, никто в мире и слов-то таких не знал, но парень искренне верил, что «скоро узнают».

Но графический интерфейс был все же делом хоть и не очень отдаленного, но будущего, а вот сама вычислительная машинка уже выпускалась малой серией, и за наградами для разработчиков Алексей обратился не просто так. Инженеры института Лебедева смогли придумать «одноплатную» вычислительную машину (хотя «одноплатной» был лишь сам вычислитель, а все устройства к нему подключались через отдельные контроллеры, вставляемые в специальные разъемы на этой плате). И в другие разъемы вставлялись отдельные платы оперативной памяти –и теперь в совершенно настольной машине можно было этой памяти ставить по целому мегабайту. Правда, с такой памятью машине и блок питания требовался помощнее, все же память тоже электричества жрала как не в себя — однако Алексей надеялся, что организованная Клавдией Васильевной группа разработчиков сумеет в обозримое время довести КМОП-технологию до рабочего состояния и вот тогда…

Еще Алексею понравилось то, что в ИТМиВТ разработчики прислушались у его «полезным советам» и базовую плату ЭВМ разработали так, что и внешние устройства, и ту же память можно было ставить «любой конструкции». А память — и «любого размера», правда, пока было «техническое ограничение», не позволяющее наращивать размер этой памяти свыше четырех мегабайт. Но пока и один туда с трудом влезал, так как емкость одной микросхемы получалась еще не особенно большой и плата на четверть мегабайта была «квадратом» десять на десять сантиметров. Причем эти плату еще и требовалось специально охлаждать, для чего в корпусе предусматривались отдельные вентиляторы — но машинка уже работала, и работала довольно исправно. По крайней мере те три, которые у Алексея теперь дома стояли, вроде бы за месяц не то что не сломались, но и ни разу не сбойнули.

Еще у товарища Тяпкина сумели в конце концов «довести» технологию аналоговой записи цифровых сигналов на диск, и в серию пошли жесткие диски емкостью по триста восемьдесят мегабайт. Марк Валерианович за это с подачи Струмилина (поскольку в Госплане теперь в базе данных могла храниться оперативная информация практически по всем предприятиям страны) тут же получил «Трудовое Красное Знамя», а Алексей, на награждение заехавший, ему еще и намекнул, что если товарищ Тяпкин еще раза в четыре уменьшит ширину каждой дорожки и вдвое повысит линейную плотность записи, то и Звезда Героя очень быстро этого героя отыщет. А в ответ узнал, что «в КБ завода ширину дорожки на опытном изделии уже вшестеро уменьшить смогли», а насчет линейной плотности — тут нужно все же с химиками разговаривать. И, пожалуй, с «творцами микросхем»: мало что частота подаваемого на ЦАП сигнала только за счет плотности вырастет, так еще в КБ и скорость вращения привода смогли в два с половиной раза поднять. Могли бы и больших результатов достичь, но специалистов не хватает, а когда хватать будет — совершенно неясно…

Впрочем, и нынешние достижения можно было считать выдающимися: «зарубежные конкуренты», даже при практически неограниченном финансировании со стороны правительства, ничего даже близкого разработать не смогли. Американская фирма IBM анонсировала дисковый накопитель емкостью аж в полтора мегабайта (с дисками диаметром в четырнадцать дюймов, правда съемными) и, по слухам, готовила в производству накопитель на шестнадцать мегабайт — но в котором просто в один пакет собиралось по десять таких же дисков. Чуть лучших результатов добилась компания Burroughs: они придумали накопитель с диском в двенадцать дюймов и емкостью в четыре с половиной мегабайта. И они даже разработали устройство, в котором как «общее дисковое пространство» могло вставляться до шестнадцати таких накопителей — но пока это был пределом буржуйских технологий, а цены их вычислительных машин вызывали оторопь.

Впрочем, появились у буржуев и «коммерческие» компьютеры: небольшая частная фирма Wang представила на рынке маленькую шестнадцатиразрядную машинку с памятью в шестьдесят четыре килобайта и двумя накопителями на гибких дисках (причем эти диски были полными копиями советских), и машинки пользовались популярностью. Хотя сама машинка представляла собой «шкаф с тумбочкой», а по цене была всего лишь втрое дороже самого дорогого кадиллака семьдесят пятой серии, если ее покупать без принтера, машинку бизнесмены покупали довольно охотно: одна такая машинка заменяла бухгалтерию из десятка человек. И это заметили не только в США: по слухам (от Лаврентия Павловича донесшимся) товарищ Мао прилагал огромные усилия (и тратил кучу драгоценной валюты) на то, чтобы основателей компании Ван Аня и Чу Гэяо, которые были этническими китайцами, если не сманить «на родину предков», то хотя бы на этой «родине» филиал компании с заводом организовать. Но, по информации из того же источника, совершенно безуспешно прилагал…

Впрочем, и эта неудачная попытка определенную пользу Китаю принесла: чтобы заполучить вожделенную валюту китайцы наладили экспорт некоторой своей продукции в капстраны. И в Европе в основном (а в небольших количествах и в США) появились китайские текстильные изделия, разный мелкий ширпотреб — и на вырученные деньги люди Мао закупали в том числе и различное оборудование, например, те же станки. По принципу «чего попроще и подешевле» (тем более, что «посложнее» им просто капиталисты ничего не продавали), но на парочку не самых плохих заводов им уже этого хватило.

В Корее с добычей валюты дела обстояли вообще никак: очень незначительные поставки продукции легкой промышленности шли в Германию и Италию, а в основном весь экспорт направлялся в СССР — просто потому, что многое приходилось закупать «извне», а с Кореей торговать практически все другие страны (кроме социалистических в Европе) отказывались. А с тем же Китаем — так у китайцев корейцам пока еще нечего было закупать, так что товарищу Киму такая торговля была вообще неинтересна. Но в целом, как заметил Алексей, в Корее обстановка была заметно получше, чем в его «прошлой жизни», все же в единой стране и с продуктами полегче было, и больше населения могло работать, принося стране существенную пользу. Хотя бы на рудниках: почти все залежи дорогого вольфрама находились на юге страны и Корея довольно много приобретала в СССР в обмен на этот вольфрам. А еще там заработали сразу четыре завода, производящих азотные удобрения на базе антрацита, так что и урожаи успели немного подрасти. Ну и главным, пожалуй, было то, что товарищ Ким очень ловко воспользовался плодами «зеленой революции», которую янки вообще-то для Индии готовили: теперь практически все рисовые плантации страны давали по два урожая в год.

А то, что Корея теперь себя хоть и не особо досыта, но прокармливала, заметно сокращало «вынужденные» поставки туда продовольствия из СССР — и в Советском Союзе с едой становилось повеселее. Не с зерном в виде «хлеба насущного», а с разнообразным мясом (и в первую очередь — с птицей), и народ не смог этого не заметить. Еще уже весьма многочисленные птицефермы поставляли в магазины много яиц, а это изобилие еще и к уменьшению цен на них привело. Но при этом, сколь ни странно, доходы крестьян (в основном — работников совхозов) заметно выросли — и началось резкое сокращение количества колхозов. А так как в совхозах работникам зарплата выплачивалась в любое время года, для того, чтобы она платилась с пользой, почти везде организовывались небольшие «сезонные» производства чего-то полезного в домашнем хозяйстве. В частности, производство той же дешевой мебели — и пока даже эта паршивая мебель с успехом продавалась. В разговоре с Леной Сона как-то заметила (после того, как не смогла найти приличные стулья для девочек), что «нахрен такие совхозные мастерские, если они ничего приличного сделать не могут», но та ответила, что лично ее пока такая продукция удовлетворяет: если она и сломается, то не жалко выбросить. Но добавила, что вроде бы руководство страны сейчас готовит программу по перевооружению таких совхозных заводиков новой техникой и качество должно будет все же вырасти.

А вот Алексея это «качество» уже очень сильно достало. Потому что для «своего» института он и мебель закупил (не сам, конечно) — и всего лишь за месяц развалилось два десятка стульев. Это при том, что пока что весь персонал института прикладных программ насчитывал меньше двух десятков человек. Однако бороться с существующей системой поставок продукции для организаций у него и возможности-то не было, то есть у него лично не было. Но он все же был знаком с людьми, которые могли «побороть систему» — и заехал в гости к товарищу Пономаренко, причем заехал с готовыми чертежами. Хорошими, составленными в полном соответствии с ГОСТами (не напрасно, оказывается, в советских институтах студентов черчением донимали), и высказал все, что он думает по поводу «совхозных заводиков».

— Ты, партизан, гляжу всерьез так подготовился, — заметил Пантелеймон Кондратьевич, Алексея выслушав и на чертежи тоже взгляд бросив. — Но от меня-то ты что хочешь?

— От вас лично я хочу, чтобы вы кому-то там надавали по шапке, а затем в каком-нибудь совхозе заводик зимний немножко так переоборудовали. Потому что, пока они такую мебель делают, безработица мужикам точно не грозит: на каждого советского инженера стране придется в год по пять-шесть стульев у них закупать. А вот если мебель вот такую, металлическую делать…

— Да у тебя тут кроме металла, я гляжу, еще всякого много потребуется.

— Да, и именно поэтому я не помчался в тот же Воронов с просьбой срочно наладить выпуск таких сидений. Железо-то там сделают вообще без проблем, а вот с тканью, с пластмассами — им все это просто взять негде будет. А вы можете кого надо попросить все это поставить туда, где эти кресла делать начнут.

— Ну, попросить-то я могу…

— Я же сказал попросить кого надо — а просить надо не заводы, все это выпускающие, а товарища Струмилина. Он-то лучше всех знает, где чего нужно в промышленности нашей подкрутить, чтобы все нужное заводы вообще изготовить смогли. Взять ту же пластмассу — для нее-то сначала нужно откуда-то сырье добыть…

— А давай ты это сам товарищу Струмилину скажешь!

— И с какого перепугу? Он же со мной даже разговаривать не захочет: он-то председатель Госплана, а я все еще студент.

— А ты, партизан, не говори ему, что ты студент, а сразу представляйся как главный инженер института прикладного программирования. И расскажи ему, что без этих кресел он хрен получит нужные ему программы…

— Ну он же не дурак, и сам неплохо знает, кто ему нужные программы написать сможет если ИПП от этой работы откажется.

— Не дурак, верно… а скажи мне, сколько, по твоему мнению, стране таких кресел-то потребуется? Выглядит оно довольно симпатично, такие же и для домашнего обихода немало людей купить пожелают.

— Насчет домашнего обихода не скажу, а в народном хозяйстве, думаю, потребуется по одному такому для каждого инженера и даже для каждого техника.

— И ты думаешь, что совхозная мастерская, даже самая оборудованная, сможет столько сделать? Я был о тебе лучшего мнения… шучу, понимаю, что ты пока только про свой институт интерес проявлял. Знаешь что, ты мне эти чертежи пока оставь, есть у меня идея… несколько идей. Сам я, конечно, тут и пальцем не пошевелю, разве что языком немного, но, сдается мне, Андрей Александрович тебе очень сильно помочь захочет, в рамках своих планов по обеспечения рабочих мест в каждом районе. Деньги у него на это есть… Я с тобой где-то через неделю свяжусь, а ты мне своего директора пришли: назначал-то его я, и мне уже интересно стало, почему насчет сидушек не он, а ты ко мне пришел. И да, это вообще тебя не касается, но я сильно подозреваю, что если ты завтра проснешься пораньше, часиков, скажем, в полседьмого, и радио включить не забудешь… Но я тебе ни о чем не говорил, да и вообще могу ошибаться. Все, иди.

Пантелеймон Кондратьевич не ошибся: двенадцатого октября в семичасовом выпуске новостей ТАСС уполномоченно сообщил, что в Советском Союзе проведено испытание «межконтинентальной баллистической ракеты», которая «успешно поразила цель на камчатском полигоне, куда доставила из Поволжья 'груз весом в полторы тонны» за двадцать минут. А четырнадцатого Алексей спросил у снова посетившего его Лаврентия Павловича:

— Да, я еще про ракету спросить хотел: это Королев пуск произвел?

— Королев? А откуда… нет, Королев все еще возится, это другой товарищ постарался. И я думаю, тебе все же не стоит знать, кто именно. Хотя… если пятого у него снова все получится, то я тебя с ним познакомлю: вместе награды правительственные получать будете. Но только если все получится.

— А мне-то награда за что?

— А за то, что боеголовка, благодаря твоей вычислительном машине, от цели отклонилась меньше, чем на полкилометра. Да знаю я, но Иосиф Виссарионович решил, что и тебе нужно воздать по заслугам. И воздаст, даже если у Челомея не получится, просто тогда попозже… тьфу, надеюсь, ты меня не слышал.

— Да, не слышал, я вообще о другом задумался. Насчет кресел для сотрудников ИПП.

— А, об этом можешь теперь не задумываться: я краем уза слышал, что Андрей Александрович некоего Воронова материл за фантазию необузданную, но завод по производству металлической мебели неподалеку от МИФИ уже со следующей недели строиться начнет. И еще про фантазии: я гляжу, что у тебя тут и столы вроде как специально под машинки вычислительные сделаны, ты мне чертежи-то их занеси при случае… завтра, например. А то, знаешь, из-за какого-то кресла конторского матерщину выслушивать вроде и обидно, а если к креслу и столы добавить, а может и еще что-то нужное, вроде и не так обидно будет.

— Чертежи завтра?

— Я, между прочим, еще неплохо вижу, и отличить поделку артели «дешевый ширпортеб» от изделия Витебского завода могу. А там тебе столы эти наверняка по чертежам твоим же и делали, так? И наверняка чертежи тебе вернули… Ладно, я сегодня у вас на обед не останусь, дел невпроворот… Сона Алекперовна, вы уж извините, но я уже побегу. Однако обещаю: в следующий раз непременно отведаю вашу кухню…

Первого ноября сначала по радио было «сообщение ТАСС», а затем и все мировые радиостанции повторили, что в Советском Союзе произведен запуск первого искусственного спутника Земли. В сообщении далее говорилось о том, где и когда этот спутник можно будет увидеть своими глазами (если зрение достаточно острое) и как сигналы со спутника можно послушать с помощью «обычного радиоприемника». Спутник «немного отличался» от запущенного Королевым в «прежней истории» Алексея Павловича: тот-то даже самый зоркий человек в небе разглядеть не мог, а этот…

Этот, кроме простенького передатчика, притащил на орбиту огромный надувной шарик, и этот шарик выдержал около трех десятков оборотов вокруг планеты до того, как лопнул на жарком солнце. Но и после этого сдувшуюся оболочку несколько недель в небе можно было разглядеть. Но Алексей Павлович за свою жизнь уже столько спутников повидал, что особо за небом даже не следил (хотя пару раз вместе с Соной он на уникальное творение человеческого разума' и взглянул). А на состоявшемся вечером седьмого «вручении заслуженных наград» узнал, причем практически случайно, что Челомей по отдельному поручению Сталина к своей баллистической ракете просто подцепил в качестве ускорителей еще две первых ступени, и именно благодаря им спутник на орбиту и вывел. А все баллистические расчеты этого «корявого чудовища» были выполнены как раз на «большой» машине «товарища Воронова», за что Алексею еще одно «Знамя» (на этот раз «Трудовое») и вручили. Причем даже не за ЭВМ, а за разработанный Алексеем язык программирования…

На награждение в Кремль было и Сона приглашена, причем отнюдь не в качестве гостьи: ей тоже орден товарищ Сталин вручил. Официально — «за разработку программного комплекса, существенно улучшившего медицинское обслуживание советского народа», а на самом деле…

Товарищ Сталин, вручая ей орден, тихо сказал:

— Сона Алекперовна, вы же понимаете, что писать в постановлении о том, что студентка награждается за руководство кафедрой в университете несколько… нелепо. Но так как именно ваша кафедра программу для поликлиник и разработала… И я искренне надеюсь, что это будет лишь первой из ваших высоких правительственных наград.

А во время «торжественного ужина» молодая женщина с огромным удивлением прослушала семичасовой выпуск новостей: радиотрансляцию, судя по всему, специально в зале запустили. И диктор сообщил, что «сегодня в Кремле товарищ Сталин за выдающиеся достижения в советской науке наградил товарища Сону Воронову и ряд других товарищей».

Вечером (то есть совсем уже вечером) Сона включила приемник, чтобы в десятичасовом выпуске новостей еще раз услышать свое имя, но в этом выпуске о состоявшемся награждении уже ничего не говорилось. А Алексей, внимательно новости выслушавший, тихо заметил:

— Все же венгры допрыгались… ладно, пошли спать, больше ничего интересного по радио не скажут. До завтра уж точно ничего…

Глава 24

— Что будем делать с венграми? — голос Иосифа Виссарионовича был усталый, ведь ему пришлось всю ночь работать.

— Я предлагаю ничего не делать, — первым ответил ему Лаврентий Павлович, который тоже сидел с красными от бессонной ночи глазами, — если они хотят потерять всю помощь со стороны СССР, то нам не стоит их заставлять жить хорошо. Раз уж они сами себе злобные буратины…

— Кто?

— Черт, привязалась эта поговорка партизанская… Я предлагаю просто немедленно с ними разорвать все контракты и оставить их в покое, пусть что хотят делают. Херов, который, кстати, уже полгода минимум как предупреждал о том, что венгры взбунтуют, особо уточнял, что нам, то есть социалистическим странам, будет даже полезно, если Венгрия с социализмом порвет: в других странах увидят, к чему это приводит и уже бунтовать не станут. А венгров уж точно не жалко, Ватутин был совершенно прав.

— Мы ваше мнение выслушали, а что другие товарищи… Станислав Густавович, что мы потеряем, разорвав с Венгрией торговые контракты?

Струмилин, о чем-то задумавшийся и, похоже, за словами собравшихся не очень следивший, встрепенулся, на несколько секунд замер,«переваривая» вопрос Сталина, а затем как-то не особо уверенно ответил:

— Потеряем? Да ничего мы не потеряем, только сэкономим миллионов триста рублей. Из существенных поставок оттуда интерес представляли только автобусы, но сейчас, когда под производство ЗиС-127 новый завод запускается, мы на каждом автобусе просто не будем терять по тридцать с лишним тысяч рублей. А все прочее… Минрадиопром уже приступает к производству ламп, по качеству заметно превосходящих продукцию Тунгсрам, консервы… товарищ Живков, если мы их в Венгрии покупать перестанем, до потолка от радости прыгать будет и своими поставками перекроет в разы отмененные венгерские. А по речфлоту… в Сормово у нас и так давненько уже народ ворчит: они проекты разрабатывают, а производство уходит за границу. Если им просто дать деньги, которые венграм мы за теплоходы речные платим в течение года, то у нас появится новая верфь, выпускающая судов вдвое больше, чем все венгерские верфи изготовить смогут. И, кстати, наши окажутся на треть дешевле.

— То есть ты тоже считаешь, что нам следует послушать товарища Берию?

— Нет, я так не считаю. Товарищ Берия изложил свою точку зрения как политик, а я излагаю свою как экономист. У нас разные точки зрения, а то, что выводы получаются близкими…

— Получается, что с какой стороны не посмотри, а Венгрия нам одни убытки приносит, — спокойно заметил товарищ Булганин. — А если те средства, которые мы тратим на содержание наших гарнизонов, отправить в Австрию…

— Разрешите, я добавлю, — паузой воспользовался Виктор Семенович. — Мне товарищ Воронов тоже насчет Венгрии довольно прозрачно намекал, и мы проверили кое-что. И наши специалисты считают, что через год, максимум через два венгры сами этого Надя скинут, и даже, возможно, на фонарном столбе его и всех его сторонников развесят. Как только СССР перестанет кормить венгров бесплатным бензином… в общем, там все подорожает за год минимум вдвое. Еще раз уточню: минимум вдвое…

— Но ведь к власти там могут придти открытые сторонники Хорти, — не удержался Сталин, — а фашисты под боком нам в любом случае не нужны.

— А нам это даже на руку, хотя по факту явных сторонников адмирала в окружении Надя и не просматривается.

— Это почему это «на руку»? — удивился Сталин.

— Потому что из-за этого Тито тоже перекроет им все коммуникации, а Австрия и без того предпочтет выгодно торговать с нами, им конкуренты уж точно не нужны. Георгиу-Деж наверняка с ними вообще никаких дел иметь не захочет, и даже нефть им за большие деньги продавать не станет, чехи… чехи тоже постараются контакты до минимума свести. Так что у них останется лишь путь через Австрию, для закупки нефтяного топлива, ничего больше австрийцы пропускать туда и оттуда не станут чтобы не потерять контракты с Союзом… и если наши товарищи, которым мы, безусловно поможем, поведут себя правильно…

— А если не поведут?

— Тогда их по столбам развесят, им просто деваться некуда. Поэтому я, пожалуй, поддержу предложение Воронова: венгров нужно предоставить самим себе и просто пару лет постоять в сторонке. Как он говорить любит, мы просто сядем на заборе и будем за ними наблюдать, лузгая семечки.

— Так… вы мне что, все товарища Воронова цитируете?

— Не цитируем, — Лаврентий Павлович поморщился, снял пенсне и потер глаза, — а просто обсуждаем… то есть сейчас обсуждаем ранее проработанный один их предложенных им вариантов. Он ведь много чего предлагал, а раз уж получается, что он событие предсказал, причем сильно заранее, то было бы просто глупым к его предупреждениям… к его предложениям сейчас не прислушаться. Это не значит, что мы должны просто их принять, но относительно некоторых моментов, которые мы уже проработали достаточно тщательно…

— Проработали они… почему это, интересно, вы прорабатывали предложения студента-недоучки? Других что, вообще не было?

Все собравшиеся промолчали, а когда совещание закончилось, Берия подошел к Сталину и тихо ему сказал по-грузински:

— Вообще-то мы прорабатывали твои предложения, ты их высказал, когда Надь Ракоши с поста подвинул.

— Да помню я, просто… настроение, сам понимаешь, сейчас… извини, просто сорвался.

— Это не страшно, зато теперь при любом раскладе виноват будет Воронов.

— Думаю, что Воронов при любом раскладе будет прав. И не потому, что будет прав, а потому что расклады сейчас такие… безвыходные.

У Алексея после праздников появилось «новое развлечение», и появилось оно потому, что инженеры из Институту средств связи разработали новый интересный кабель. Интересным он был по двум причинам: сам по себе он пропускал цифровой сигнал со скоростью до мегабайта в секунду, но просто «медь» позволяла его устойчиво и без сбоев передавать километра на полтора всего. Однако связисты проблему решили довольно интересным способом: они в кабель (длина уже изготовленного составляла порядка двадцати километров) через каждые полтора километра провода вставляли микросхему-повторитель сигнала, и длинна полученной кабельной линии получалась практически неограниченной. А чтобы это все работало, они в сам кабель, кроме тринадцати сигнальных пар проводов добавили еще и провода питания, по которым тек постоянный ток с напряжением в два с половиной вольта. На самом деле два и три четверти, но напряжение на линии все же затухало, поэтому — по предложенной ими схеме — через каждые полсотни километров нужно было размещать еще и промежуточные «станции питания» с кроссами. На каждом повторителе получалась задержка сигнала длительностью порядка пятидесяти наносекунд, а «станции питания» в терминологии самого Алексея были уже роутерами, где сигнал мог задерживаться уже на миллисекунды. По большому счету для магистральных линий это выглядело изрядным извращением, но пока другого решения не существовало и руководство страны приняло решение «пока кабели класть какие есть». Именно пока: в Крюково народ уже всерьез занялся разработкой оптических линий связи.

Оптикой крюковские инженеры занялись по предложению Лаврентия Павловича: он получил информацию о том, что этим плотно занялась американская компания NS Kapany по заказу (и за деньги) Пентагона. И он, узнав о том, сколько этой небольшой компании американские вояки подкинули деньжат, решил, что и в СССР надо этим позаниматься. А для выдачи задания связистам он, уже просто по привычке, поинтересовался у Алексея:

— А ты ничего об этом не слышал?

— Особо ничего… разве что точно знаю: сигнальная жилка должна быть сделана из абсолютно чистого кварца, а внешняя поверхность ее нужно покрыть стеклом с другим коэффициентом преломления. Тогда в жилке будет полное внутреннее отражение света, потери минимальны — это если действительной чистый кварц использовать, и кабель можно будет тянуть на сотни километров.

— А где такой чистый кварц брать, ты не в курсе?

— Нигде, его самим делать надо. Кремний-то мы вроде уже научились делать с чистотой в шесть девяток, а кварц — это как раз окись кремния.

— Понял… и откуда ты все знаешь?

— Я не помню.

— И не вспоминай, это я так сказал… форма речи такая, понимаешь? Значит, говоришь, чистый кварц в стекле…

Новая лаборатория в Крюково появилась уже через неделю, правда денег ей было выделено куда как меньше, чем американцам. Но достаточно для того, чтобы инженеры и ученые лаборатории могли думать исключительно о работе: все бытовые проблемы за них решало государство. У Лаврентия Павловича так давно уже было заведено, те же «атомные физики», допустим, жили буквально при коммунизме, причем в прямом смысле этого слова: им даже зарплату не начисляли. А чтобы они могли что-то получить в не коммунистических еще магазинах, им просто выдавали денег сколько они попросят. Правда, «оптикам» пока «коммунизма» не досталось, но о том, что «коммунизм грядет», они все знали. И даже знали, когда именно он их постигнет…

Впрочем, «провода» Алексея вообще не касались, но ведь с переданной по проводам информацией требовалось что-то делать — и ИПП был озадачен сразу и разработкой программный протоколов обмена информацией, и программированием роутеров, ну и, конечно же, придумыванием драйвером «сетевых устройств», которые предполагалось подключать к вычислительным машинам. А заодно, раз уже «люди погрузились в тему», и разработкой архитектуры этих сетевых контроллеров.

То есть задач ему поднавалили самых разнообразных, буквально по принципу «тыжпрограммист, а у меня свет в туалете мигает, посмотри и почини» — но Алексей точно знал, что пока (и в довольно немалом обозримом будущем) людей, способных хотя бы четко сформулировать задачи, которые разработчикам решать придется, просто нет и не будет, так что в работу он впрягся по полной. И Сона тоже в работу впряглась: полученный ею «орден ни за что» как-то стимулировал ее сознательность и она очень хотела доказать, что награду она все же заработала. То есть именно она, а не муж — а чтобы это доказать…

Алексею пришлось еще и для жены дома устроить «интенсивный курс повышения квалификации». Очень интенсивный, с применением способов, которым его в «прошлой жизни» обучила доктор психологии Наталья. То есть до Нового года курс был просто интенсивный, для использования принципов «погружения в предметную область» все же условий не было, ведь каждый день Соне всяко приходилось в университет ездить на занятия, да и Алексей старался институт не пропускать. Да и вечерами свободного времени у них было не особо и много, так как Таня (в соответствии с законом) еще и училась в вечерней школе в восьмом классе и поэтому и с Павлом Алексеевичем оба много времени проводили. Но когда Пашка ложился спать, Алексей и Сона еще пару часов «прихватывали» для «повышения квалификации», так что к Новому Году и у Соны накопилось знаний достаточно, чтобы сформулировать задачу для своей университетской группы сокурсников.

Однако такое «режим дня» свободного времени вообще им не оставлял, и Вороновы просто пропустили мимо сознания существенно изменение состава «социалистического лагеря». То есть формально Венгрия как бы продолжала «строить социализм», но уж больно формально она этим занималась…

Автобусный завод в Ельце приступил уже к массовому производству автобусов ЗиС-127, и первые четыре из серийных были отправлены в МИФИ. Потому что четвертого января пятьдесят седьмого года перед студентами распахнул двери новый корпус института (а старый в течение месяца должен был окончательно освободиться) и теперь в Подмосковье требовалось утром и вечером перевозить свыше двух сотен преподавателей. И товарищ Первухин позаботился о том, чтобы эти преподаватели особых неудобств при поездке на работу не испытывали. А Алексей неудобств давно уже не испытывал, в институт он ездил на машине — но раньше-то он ездил фактически в «собственный» Институт прикладных программ, а теперь… Место было хотя и совсем рядом с ИПП, но все же другим — и он несколько раз «по привычке» заезжал не туда. А в первый раз…

Как раз четвертого у него состоялся первый экзамен зимней сессии, и он с огромным волнением зашел в знакомый (но все же совершенно другой) корпус. И сначала он даже и различий особых не заметил, разве что мозаика в холле первого этажа была другой — а полуподвал с раздевалками ему показался «точно таким же». Но уже второй этаж выглядел совершенно иначе: и стены были отделаны деревянными панелями, и двери в аудитории были другими: кто-то не пожалел очевидно не очень маленьких денег и все двери в здании были изготовлены из дуба. Да и сами аудитории: в них стены были отделаны камнем (похожим на мрамор, разве что знаменитого «мраморного сияния» было не видно), и все полы были выложены каменными плитами. Причем — Алексей это уточнил позднее — плитами их карельского порфира, а такие их сделали из сугубо утилитарных соображений: порфир был гораздо прочнее даже гранита и его толпы студентов даже за многие десятилетия не стоптали бы. Правда, зачем делать полы в расчете на века топтания, Алексей так и не понял — но «обновленное» здание ему понравилось.

А вот что не понравилось, так это отсутствие (временное, как всем студентам сразу же объяснили преподаватели) столовой. Хотя голодными никто ни студентов, ни преподавателей оставлять не собирался: временную столовую пока устроили в актовом зале — но там, понятное дело, никто ничего не готовил, а просто продавали еду, привозимую из кафе, уже работающем в жилом городке. Недостатком этого было главным образом то, что еда довольно быстро заканчивалась, и большинство преподавателей предпочитали обедать ходить именно в само кафе — но ведь и оно не рассчитывалось на такой наплыв клиентов. Голодными-то никто не оставался, а вот опоздания на занятия (что студентов, что самих преподавателей) было практически гарантировано. Впрочем, столовая (и опять «на том же месте») уже тоже была достроена и ее обещали запустить уже в начале марта.

Но во время сессии эти мелкие неудобства вообще никого не волновали: экзаменаторы с утра принимали экзамены, а экзаменующиеся, экзамены сдав, дружно шли отмечать успех (или «заедать горе») в буфеты студгородка, благо в каждом корпусе общаги такой буфет имелся и там готовили вполне съедобную пищу. А то, что супа в буфетах не давали, студентов вообще не смущало. И Алексея тоже: он, сдав очередной экзамен, обедать шел в столовую ИПП — а там кормили не хуже, чем в каком-нибудь элитном ресторане. По той же причине, по какой на предприятиях, подчиняющихся товарищу Берии, людям устраивали «демонстрацию коммунизма» — а «вкусная и здоровая пища» является, по мнению многих высокопоставленных товарищей, неотъемлемым элементом этого коммунизма, так что поваров в столовые там набирали самых лучших.

Но если предоставлялась возможность, Алексей предпочитал кормиться дома. И, хотя обеды там готовила не Сона, хуже блюда не стали: жена все-таки научила «няню Таню» готовить хорошо, а та, вероятно, из-за не особо сытого детства, готовила всякое с огромным энтузиазмом и «проявляла фантазию», так что периодически (примерно пять раз в неделю) и Сона говорила, что «так вкусно я давно не ела». Говорила, а после трапезы устраивала Тане допрос с пристрастием, выуживая из девочки «отклонения от рецепта», сделавшие блюда еще вкуснее. Но выпытывала из Тани «важные детали» Сона исключительно впрок: сама она готовить вообще перестала. Просто потому, что некогда ей было готовкой заниматься.

Потому что как раз к началу зимней сессии Алексей объяснил жене детали концепции клиент-серверных приложений и Сона с энтузиазмом занялась разработкой сетевого драйвера для базы данных. И периодически ее муж просто пинками загонял спать: сетевые контроллеры в домашних машинах уже стояли, Алексей для них даже драйвера успел написать (плохонькие, «модельные», но они все же работали, хотя и до отвращения медленно), и Сона страстно возжелала реализовать серверную базу данных до начала следующего семестра: у нее родились очень интересные идеи относительно дальнейшего развития «медицинской» базы. И она так сильно этого возжелала, что мужу пришлось ее к каждому экзамену готовить с использованием методик «быстрого запоминания», что, понятно, и у него времени немало отнимало, да и «для здоровья было не особо полезно». А еще было неполезно с точки зрения освоения новых знаний, но тут уж им пришлось идти на компромисс: Сона Алексею пообещала, что «недоученное» она весной «уж точно наверстает». А так как руководство страны ждало «очередного прорыва в деле применения средств вычислительной техники», им очень хотелось этот «прорыв» людям показать…

На самом деле руководству было не до «прорывов», это руководство «текучка заедала». Но не обычна, скучная текучка, а весьма и весьма напряженная. В соответствии с решением ЦК партии все торговые контракты с Венгрией, обычно «автоматически продляющиеся» с нового года, были расторгнуты, и, хотя товарищ Струмилин и говорил, что Союзу это особых неприятностей не принесет, некоторые неудобства все же возникли. Например, полностью остановилось производство автобусов во Львове, так как задние мосты львовских автобусов делались как раз в Венгрии. И неудобства это было сугубо локальным: автобусов там выпускалось пока очень немного, буквально по паре в сутки, да и они оказались, мягко говоря, не очень-то и удобными: в качестве городских они не годились из-за единственной двери, очень сильно замедляющей посадку и высадку пассажиров, а в качестве междугороднего они были слишком уж медленными (максимальная скорость на шоссе у них была шестьдесят пять «по паспорту», но по факту быстрее шестидесяти их водители разгонять уже опасались. Так что автобусы в основном использовались как пригородные — но для таких целей он был чаще всего просто великоват, обычно и Павловские автобусы вполне с пассажиропотоком справлялись. А теперь и Елецкий завод, изначально строящийся втрое более модным, начал отличные автобусы выпускать — то есть для страны ущерб от остановки львовского завода получился крайне небольшим. Но вот «локально»… Никто же не собирался платить рабочим зарплату за то, что они просто на работу приходят и ничего не делают. Местные власти решением проблемы, конечно же, занялись, но быстро решить ее было просто невозможно.

Подобных проблем еще в разных местах некоторое количество возникло, но с ними в основном руководству предприятий получалось разобраться «своими силами». А вот в «братской стране» проблем возникло исключительно много. Насчет того, что «бензин подорожает», никто в Союзе и не сомневался, вот только никто и предположить не мог, насколько он станет дороже. Потому что австрийцы, быстро сообразив, что через их страну проходит теперь единственный пусть снабжения венгров нефтью, так сильно задрали цены на транзит, что топливо у венгров (к которым австрияки еще со временно Австро-Венгрии относились чуть лучше, чем к папуасам каким-нибудь) подорожало за несколько дней втрое. Зато продукты подешевели раза в полтора, и больше всего подешевели овощные консервы, которые Советский Союз покупать перестал и девать их стало просто некуда. Еще некуда стало девать те же автобусы, мотоциклы, лампочки электрические — да и вообще три четверти промышленной продукции. «Товарищ» Надь решил, что «заграница нам поможет» и предложил буржуям выкупить у государства некоторые предприятия. «Заграница» даже облизнуться успела, но информация об этом как-то просочилась наружу, чем не преминул воспользоваться уже товарищ Герё, которому «помогали по возможности» и Виктор Семенович, и Лаврентий Павлович. А так как возможностей у них было все-таки немало. Приехавшие в Будапешт с толстыми кошельками зарубежцы с грустью констатировали, что договора о приобретении заводов подписывать уже не с кем.

То есть буржуи даже в Будапешт и не поехали, им хватило того, что они из-за границы увидели? Ведь если только в столице отправить в «неоплачиваемые отпуска на неопределенный строк» больше сотни тысяч рабочих, то определенное веселье практически гарантируется. «Праздник непослушания» начался в самом начале марта, и прошел он с огоньком: Имре Надя рабочие привязали к грузовику и таскали его по улицам часа два. А большинство его соратников в венгерской «коммунистической партии» развесили, как ми предсказывал Виктор Семенович, по столбам. Причем чаще всего даже вешали уже изуродованные тушки: рабочие с тем же энтузиазмом, как почти полгода назад убивали сотрудников своей же госбезопасности, расправлялись и с «социалистами с человеческим лицом», внезапно оказавшимся мерзким рылом. По этому поводу слегка опечалился Ернё Герё, ставший теперь новым Генсеком и одновременно председателем правительства: он-то хотел врагов по суду повесить. Но не повезло, так что он немного порасстраивался и отправился в Москву «восстанавливать порушенные отношения».

Однако «порушено» было уже столько много, что было уже не совсем понятно, как хоть что-то в этих отношениях теперь налаживать. Пантелеймон Кондратьевич с работы буквально не уходил, и Виктору Семеновичу с Лаврентием Павловичем пришлось очень много различных проблем решать. Очень-очень много, а люди с возрастом производительность труда заметно сокращают и часто очень сильно переутомляются. Очень-очень переутомляются, поэтому Алексей даже не сильно удивился, когда ранним утром четырнадцатого марта, в самом начале седьмого, к ним прибежала Лена, чтобы сообщить очередную новость. Он лишь мысленно стал прикидывать, сколько лет он «дополнительно дал» этому удивительному человеку, ведь в свое время Алексею Павловичу попала на глаза бумажка, в которой говорилось, что товарищу тогда в любом случае оставалось прожить максимум пару лет из-за того, что он, скорее всего, слишком много радиации успел хапнуть. И получалось, что добавил он не так уж и много, а мысли его ушли в направлении «а что бы еще можно было сделать». Поэтому, когда встрепанная Сона зашла на кухню и недовольным голосом поинтересовалась, какого хрена Лена в такую рань в гости завалилась, Алексей как-то очень спокойно ответил:

— Лаврентий Павлович умер, сегодня ночью. И я надеюсь, что венгры нам за это заплатят. Я очень постараюсь, чтобы они заплатили, лично постараюсь…

Глава 25

Венграм Алексею мстить за Берию не пришлось: Лена, которую включили в комиссию по расследованию причин смерти Лаврентия Павловича, ему сказала, что Берия умер «из-за общей изношенности организма»: он не только лучевую болезнь в Спецкомитете заработал, но и сильное отравление тяжелыми металлами. Последнюю неделю жизни Берия провел в Центральном госпитале КГБ, а за неделю до этого он ей присвоил очередное звание подполковника (звание полковника мог присвоить уже только Верховный Совет) и работу участкового врача она потеряла, став заместителем начальника этого госпиталя. Но переезжать в предложенную ей квартиру рядом с госпиталем Лена не захотела (так как возле Тимирязевки «район был зеленый и детям тут лучше») и с Вороновыми постоянно общалась. И она объяснила, почему, например, Лаврентий Павлович под разными предлогами от обеда у Вороновых отказывался: он последние полгода сидел на очень жесткой диете. Но и диета помогла ему до последнего лишь определенную работоспособность сохранять, но все равно он «по-прежнему, занимаясь всеми делами сразу», работать уже не мог. И по венгерскому вопросу никакой работы уже вообще не вел, так что «за Берию» венгров наказывать было бы неправильно.

Впрочем, они, как оказалось, сами себя сильно наказали. За прошедшее с момента бунта время в Мукачево был выстроен и запущен небольшой, но важный завод, на котором уже в СССР стали изготавливать задние мосты для львовских автобусов, а после нового года туда из Венгрии перебралось около сотни бывших рабочих с завода, выпускающего «Икарусы» — и венгерский завод так и остался без заказов, а его рабочие — без работы. Тем более, что междугородних автобусов уже в Ельце выпускалось больше, чем Венгрия могла произвести, а на «второй площадке» этого завода готовилось производство уже городских автобусов ЗиС-128. И Алексей в подготовке этого автобуса тоже «поучаствовал», предложив на них ставить раздвижные двери той же конструкции, какая использовалась в последние годы жизни Алексея Павловича «в другой реальности». Конструкцию специалисты оценили, и теперь группа инженеров работала над тем, чтобы такие же двери ставить и на готовящиеся к производству на ЛиАЗе автобусы ЗиС-158. На самом московском заводе эти автобусы делались со «старыми» дверями, но в Москве выпуск автобусов намечалось прекратить уже к лету — но в целом с автобусами в СССР проблем уже не предвиделось и шансов у венгров выйти на этот рынок оказались нулевыми.

А еще близкими к нулю стали шансы на продажи в Союзе мотоциклов: тут уж чехи подсуетились и буквально за пару месяцев своими «Явами» перекрыли остановленные поставки «Панноний». Причем они сумели и цену на свои мотоциклы сделать поскромнее, но все равно по цене они отечественным заметно проигрывали и чешские поставки полностью «закрыли» нужду в импорте этих машин, а заводы в Коврове, Минске, Ижевске, Ирбите и Киеве за это очень небольшое время производство мотоциклов увеличили чуть ли не на четверть — и теперь эти полезные (особенно в сельской местности) «транспортные средства» постоянно были в продаже, причем их продавали в специальных (но не мотоциклетных) спортивных магазинах. Все мотоциклы продавали, кроме ирбитских «Уралов»: эти мотоциклы армия гребла как не в себя и крестьянину их купить было трудновато. Но тоже возможно — а для Венгрии этот рынок закрылся полностью, и, похоже, навсегда. Единственное, что Пантелейцмон Кондратьевич решил все же у венгров заказывать из промышленной продукции — это речные теплоходы, но наплозодах много денег все же не заработать. Так что осталась лишь легкая и пищевая промышленность, но и тут Иосиф Виссарионович поставил очень жесткие условия: те же консервы, поставляемые в СССР, должны быть «не дороже болгарских», а по одежде и обуви цены должны стать конкурентоспособными с продукцией ГДР и Чехословакии…

Алексея это коснулось лишь в той степени, что в магазинах появилось очень много детской одежды по очень низким ценам, а в продуктовых стало нетрудно купить ранее дефицитный зеленый горошек и некоторые консервы «из прошлой жизни», ранее в магазинах не замеченные. То же лечо, разные салаты маринованные — и цены на эти банки радовали. То есть советских граждан радовали. А руководителей советских предприятий радовали венгерские рабочие: Пантелеймон Кондратьевич выпустил постановление о том, что предприятия средства, полученные за сверхплановую продукцию, могут в определенной части направлять на жилищное строительство для своих работников, причем выручка за товары народного потребления у предприятий, у которых такие товары не являются основной продукцией, может на оплату строителям и приобретение стройматериалов использоваться целиком — и в постановлении особо указывалось, что для именно жилищного строительства и строительства предприятий соцкульбыта можно нанимать венгерские строительные бригады «в рамках помощи дружеской социалистической республике». Хорошее постановление, в нем и ставки заработной платы оговаривались, поэтому «нанимать венгров» заводам стало очень выгодно.

Но, что было гораздо интереснее, венграм (рабочим венгерским) это тоже было выгодно: они-то не поодиночке в СССР приезжали в надежде устроиться на стройке, а целыми бригадами, сформированными уже венгерскими строительными организациями, и с собой они приводили много строительной техники, позволявшей им работать и быстрее, и даже качественнее. Поэтому, когда Пантелеймон Кондратьевич в очередной раз попросил «партизана» «придумать, как венграм без ущерба для СССР помочь», Алексей даже задумываться не стал:

— Венгры работать неплохо умеют, вот только то, что они сейчас делают, нам вообще не нужно.

— Но если мы товарищу Герё не поможем…

— Но они могут переключить свою промышленность на производство того, что нам будет нужно. И в первую очередь я говорю о строительной технике. Тут рядом Андрей Александрович начал строить завод металлической мебели, и я поглядел, как венгры со своей техникой быстро работают.

— Так это техника-то не их, они австрийской пользуются да немецкой, из ФРГ которая.

— Я думаю, что венгерские инженеры в состоянии и сами подобную технику сконструировать. То есть, я надеюсь, они достаточно сообразительные, чтобы придумать как ее у себя делать так, чтобы те же австрийцы и немцы не смогли к ним придраться по поводу нарушения каких-то там патентных прав.

— Хм… а мысль мне нравится. Хотя, мне кажется, и наши, советские инженеры сообразительностью не обделены.

— С этим я точно спорить не стану: вон сколько наши инженеры и ученые напридумывали только по части полупроводниковой техники. Но у советских инженеров сейчас и другие задачи есть, к тому же гораздо более сложные, так что если венгры займутся тем, что попроще…

Похоронили Лаврентия Павловича в Пантеоне, куда уже год назад перенесли и мумию Ленина, и все захоронения, ранее произведенные в Кремлевской стены и возле нее. То есть из Кремля перенесли в Пантеон далеко не все останки: у Иосифа Виссарионовича отношение к некоторым «революционерам» было, мягко говоря, отрицательное и их память увековечивать «было признано нецелесообразным».

Председателем КГБ после Берии был назначен товарищ Судоплатов, чему Алексей порадовался, особенно глядя на то, как Павел Анатольевич начал «чистить» уже ведомство товарища Абакумова (чему и Виктор Семенович тоже был очень рад, так как в республиках милиция уже успела несколько зарваться), но вот «особые отношения» у самого Алексея с «конторой» сразу же исчезли. Судоплатов вообще не понимал, с чего бы у его организации отдельная служба занималась опекой этого странного парня, но пока, раз товарищ Сталин приказал, он к Алексею старался вообще не лезть. Опять же, «Звезд»-то у парня было больше всех в стране, но чем именно он заслужил эти Звезды, Павлу Анатольевичу никто не рассказывал. Так что Алексей лишь радовался, что его перестали привлекать к «политике». Правда, товарищ Пономаренко его иногда о некоторых сугубо политических проблемах расспрашивал, но все же Пантелеймон Кондратьевич слова Алексея лишь «принимал к сведению», а после командировки в Корею к своей работе он его и привлекать прекратил.

А вот к нынешней работе Алексея привлекали довольно многие. Еще зимой ИПП «привлекли» к разработке программ для контроллера, управляющего ракетами, разрабатываемыми в КБ товарища Королева. Привлекли, так как Дмитрий Ильич Козлов, который был конструктором новой ракеты Р-7, решил на волне всеобщего увлечения вычислительной техникой, использовать такую технику для непосредственного управления своей машиной в полете. Идея оказалась очень прогрессивной, ведь вместо механического «программатора» весом под два центнера на ракету поставили контроллер весом в пару килограммов. И во время тестовых стрельб облегченная ракета доставила на камчатский полигон имитатор боеголовки массой почти в пять тонн. Но пока сами программы готовились на перфоленте, а читалка для перфолент уже весила килограммов десять, а кроме того, программа готовилась «сильно заранее» и она просто физически не могла учитывать возникающие во время полета отклонения, так что разброс в пять километров у Козлова считался нормой. А ракета Челомея, увешанная датчиками, уже в полете проводила корректировку всех отклонений, связанных с погодой, давлением атмосферы и индивидуальными особенностями ракетных двигателей — и у нее отклонения получались менее трехсот метров. Но челомеевская ракета и была «попроще», и двигателей на ней меньше стояло — а программы управления ракетой готовились у него в КБ заметно больше года, так что в Подлипках «без посторонней помощи» запрограммировать контроллер за вменяемое время возможности точно не было. Вот ИПП и «припахали»…

Припахали именно институт, а не лично Алексея — но ему легче не стало: хотя в институте уже работало полтора десятка относительно грамотных программистов (и почти сотня «малограмотных», коими были взятые «на полставки» старшекурсники факультета вычислительной техники МИФИ), грамотных постановщиков задач там не было. Впрочем, из вообще почти не было, даже если Сону считать, так как «чистые математики» пока именно прикладные программы составлять вообще не умели. Ведь «простой математический расчет» и рабочая прикладная программа — это понятия, имеющие мало общего.

Но работа «на Королева» позволила Алексею узнать, что, во-первых, на весну был запланирован запуск «тяжелого спутника» — и его готовили без использования бортовой вычислительной машины, а во-вторых, что приказом товарища Сталина товарищу Козлову уже был выделен куйбышевский завод, при котором Дмитрию Ильичу предстояло и свой проектный институт создать. А «не узнать» это было уже невозможно: товарищ Козлов отправил Алексею (на этот раз лично и персонально) на два десятка молодых программистов, которых он сам «запланировал» принять на работу в начале лета. Вероятно, Дмитрий Ильич просто не знал, что выпуск в МИФИ происходит в начале весны после защиты дипломов на шестом уже курсе…

А на четвертом и на пятом курсе случаются лишь защиты курсовых проектов — и Соне в качестве такого курсового дали разработку как раз клиент-серверного приложения с базой данных. Без уточнения, в какой области такое приложение будет использоваться, а просто разработку «модельного образца», но так как у молодой женщины уже имелись очень интересные наработки, то она (при существенной помощи мужа) доводила до рабочего состояния систему для поликлиник. И вполне рабочий прототип (то есть систему на основе локальной сети поликлинике) она уже почти довела до рабочего состояния, но на этом останавливаться не стала и занялась (лично, без помощи своей группы) доработкой драйверов сети до уровня, позволяющего работать и в «глобальной» сети. Аппаратная-то часть уже работала, а в программной на первый взгляд требовались довольно небольшие улучшения…

Похоже, что о ее работе товарищ Пономаренко кое-что услышал не только из разговоров в гостях у Вороновых (куда он заезжал раза по два в месяц), и в начале мая к Соне (именно к ней) Пантелеймон Кондратьевич привел еще одного гостя. Первого секретаря компартии Белоруссии товарища Патоличева, и Николай Семенович совершенно всерьез предложил Соне свою систему внедрять в Минске. А когда уже Алексей ему объяснил, что для этого потребуется и почему минчанам на присутствие его жены рассчитывать точно не стоит, разговор сразу же перешел на конструктивные рельсы. Точнее, его туда уже Пантелеймон Кондратьевич развернул:

— Партизан этот, а ты выдели Николаю Семеновичу специалистов своих, чтобы они в Минске такой же, как у тебя, институт по разработке программ организовали.

— Это в принципе можно, если очень повезет, что через год иди два я могу направить в Минск сестер Петрович.

— А чего так нескоро?

— Потому что они барышни молодые, обе уже не Петровичи второй год, и я не могу гарантировать, что с защитой дипломов у них не случится внезапная задержка.

— Понятно… а мужиков у тебя нет? Я имею в виду, уже достаточно подготовленных.

— Я парнями у меня сложнее: все выпускники этого и следующего года уже распределены, и я что-то сомневаюсь в том, что товарищ Первухин с радостью согласится их куда-то на сторону отдать. Но вот если Николай Семенович ко мне в ИПП на практику… на повышение квалификации пришлет с десяток инженеров с хорошей математической подготовкой…

— Выпускники мехмата Белорусского университета годятся?

— Ну, среди них некоторые могут и сгодиться, но я не просто так сказал про инженеров. Вам, да и всей нашей стране нужны программисты-прикладники, а у математиков мозги под другое заточены.

— Я понял, — вмешался в разговор Николай Семенович, — и постараюсь прислать два десятка инженеров со стажем работы до трех лет, у которых в дипломах по математики «отлично» стоит. Молодых — потому что их переобучить проще, они еще не полностью забыли, что значит учиться, а если у вас, Алексей Павлович, какие-то особые требования по специальностям по диплому будут, мы их тоже, вне сомнения, учтем. И, наверное, нужно и в БГУ факультет вычислительной техники срочно организовывать. Пантелеймон Кондратьевич, вас я попрошу с МГУ договориться о переподготовке уже наших преподавателей…

— Сделаю. Партизан, раз уж ты у нас в стране лучше всех про вычислительные машины понимаешь, скажи: сколько, по твоему мнению, нам — я имею в виду всей стране — потребуется программистов и сколько институтов, которые программы разрабатывать будут, нам создать нужно будет в ближайшие годы? А то вот так, когда специалисты уже сегодня нужны, а подготовить их выйдет только хорошо если года через три…

Алексей громко рассмеялся, так что Пантелеймон Кондратьевич посмотрел на него недовольно:

— И что я смешного сказал?

— Ничего, просто я представил себе объем задачи… Если в каждом университете страны открыть отдельный факультет по подготовке программистов, то года через три…

— университетов у нас немало, а если через три года программистами мы страну насытим, то что с факультетами делать будем?

— То года через три в стране появится достаточно людей, чтобы по крайней мере кафедры программирования открыть в каждом уже институте. И все равно программистов будет не хватать катастрофически! Ведь куда бы не поставили вычислительную технику, везде потребуются и новые программы. Вот, в Тимирязевке сейчас ЭВМ теплицами управляют, а они могут и птичниками управлять, и станками разными… кстати, насчет станков: на каждый такой станок, которым машина управлять будет, программистов потребуется уже несколько человек. Потому что каждый такой станок будет делать вообще-то разные детали, а изготовление каждой отдельной детали потребуется отдельно и запрограммировать. Причем чтобы их запрограммировать в разумные сроки, потребуются еще и программы для программирования станков с программным управлением…

— Тогда проще будет обычные станки использовать, и куда как дешевле.

— Но станок, управляемый вычислительной машиной, деталь изготовит и быстрее, и качественнее, и все детали он изготовит абсолютно одинаковыми, так что один такой станок заменит целых цех с рабочими… шестого разряда. Да, не везде такие станки потребуются, те же гвозди простой гвоздильный автомат действительно дешевле наделает, а вот если потребуются особо точные детали, скажем, для тех же ракет космических, то один станок, который несколько инженеров обслуживать будут, обойдется куда как дешевле. А еще вот какой момент: уже сейчас в проектировании довольно много где детали обсчитывают на машинах, так вот если результаты такого обсчета сразу перевести в программу для станка, то и чертежники не нужны будут, и технологи… часто не потребуются, и вообще много кто работу потеряет.

— То есть ты за безработицу?

— Я за то, чтобы люди не занимались тем, что может бездушная машина сделать быстрее и лучше.

— Если ты так ставишь вопрос, то я уже не уверен…

— Хорошо, спрошу по-другому: Вы против экскаваторов? Ведь не будь у нас экскаватора, то толпа землекопов не осталась бы без работы!

— Ты не передергивай!

— А я и не передергиваю Передергивают те, кто вешает, будто машины заменят человека. Но машины-то человека не заменяют, они человеку помогают работать более эффективно! Однако… снова вернемся у экскаватору: можно ли любого землекопа за штурвал или что там у экскаватора посадить? Нет, что есть сразу его туда посадить нельзя. Но если его обучить… и здесь то же самое: сначала нужно людей обучить. И обучить много людей, но тут дело такое: не каждого землекопа получится научить экскаватором управлять, и не каждого человека получится программированию обучить. Но если продолжить аналогию, то землекоп, научившийся управлять экскаватором, управлять, скажем, самолетом не сможет. В обученные программист сможет и для экскаватора программы писать, и для самолета. Правда, понимая при этом, как работает экскаватор или самолет. То есть программированию нужно учить и тех, кто экскаваторы изобретает, и самолеты…

— То есть во всех институтах всех студентов этому учить будет нужно?

— Это будет программой-минимум. А по хорошему программированию учить нужно будет всех наших людей, и начинать это лучше всего уже в школе. И тогда какой-нибудь закройщик в ателье сам сможет написать программу для робота-раскройщика тканей.

— А разве есть такие?

— Наверняка будут.

— Я понял, — улыбнулся Николай Семенович, — если для каждого школьника будут нужны вот такие хотя бы машинки, — он кивнул на стоящие в кабинете, — то… нужно в Минске или где-то еще нам и завод по производству таких же машиной выстроить: их же стране миллионы потребуются, и, как я понимаю, довольно скоро.

— Вот за что я люблю нашу страну и уважаю товарища Сталина, так это за то, что в руководстве у нас люди думающие, на лету проблему схватывают — и сразу ее решать начинают.

— Это ты, партизан, саркастически говоришь? — с легкой обидой в голосе поинтересовался Пантелеймон Кондратьевич.

— Побойтесь бога! Сами же видите: Николай Семенович едва о программировании, об обучении ему услышал — и у него уже план, как задачу эффективно решить, готов. Какой сарказм? Я, между прочим, совершенно искренне восхищаюсь.

— Ну ладно, восхищайся дальше. Но и я сейчас восхитюсь, на этот раз твоим талантом. И от восхищения такую тебе задачку дам: ты мне до начала следующего года… до начала учебного года, то есть до первого сентября, распиши программу обучения школьников, учебники нужные составь… Сона Алекперовна, а вы ему по возможности в этом помогите, а если еще кого в помощь взять потребуется, то сразу мне и говорите, людей подключим. И за выполненную работу вознаградим, конечно. Но насчет того, что минским поликлиникам помочь у вас не выйдет, мне, честно говоря, слушать было… неприятно. Нет, я все понимаю, но…

— Николай Семенович, а у вас, то есть из Москвы в Минск кабели высокоскоростные уже проложены?

— Работы ведутся, а чем вам кабели…

— Я как раз систему дорабатываю, чтобы в сети машины откуда угодно к ней подключаться могли. А Алексей вроде доделал программы, позволяющие машинами и управлять дистанционно. И если вы в какой-то поликлинике у себя ЭВМ к такому кабелю… к такой сети подключите, то я и отсюда скорее всего смогу там систему отладить.

— Прямо из университета?

— Прямо их этой комнаты. Эти машины уже к университетской сети подключены, так что мне уже безразлично, на какой машине работать, в лаборатории Университета или из дома. А если кабели до Минска достают уже, то я и там могу все нужное проделать. Хотя нет, сразу не смогу: сетевых контроллеров пока еще очень мало делается, вряд ли их на Минск хватит…

— Понятно, завод вычислительных машин, завод этих контроллеров… кабельный: пока еще кабель только тянут, к очень вроде его прокладку закончат, но нужно будет еще и до поликлиник их проложить…

— Кабельный завод строит не нужно, — прервал размышления Патоличева Алексей, — пока они не особо хорошие, но в Крюково к следующему году вроде намечается существенный прогресс в деле кабелестроения…

— Но завод-то не помешает, думаю, большой разницы в том, какой марки кабель делать, все же нет.

— Есть разница, причем принципиальная: там кабели на ином физическом принципе разрабатывают. И вот когда они их разработают, модно будет и о строительстве нового завода говорить, а пока это будут напрасно выкинутые деньги.

— То есть все это еще на несколько лет откладывается, — с печалью в голосе сделал вывод Николай Семенович.

— Нет, вы про мобильные телефоны слышали?

— У меня такой уже есть!

— Отлично, и я вам просто намекну: сигнал в этом телефоне передается в цифровой форме, и скорость передачи сигнала получается даже быстрее, чем по этому дурацкому кабелю. Там, конечно, свои проблемы имеются…

— Телефон-то только по городу работает…

— А поликлиники у вас все не в городе что ли? Вы мне пришлите инженеров с радиозавода, я им расскажу… расскажу, у кого про это связь спросить можно, и у кого на вопросы и ответы внятные получить. Заранее предупреждаю: я вопросов ваших инженеров скорее всего просто не пойму, я же программами занимаюсь, а не железом…

— Вот всегда приятно с тобой, партизан, поговорить: ты даже посылаешь людей так, что люди довольные в указанном направлении уходят! — рассмеялся Пантелеймон Кондратьевич. — А если серьезно, то ты нам сейчас много очень интересного рассказал, и, мне кажется, очень важного и нужного. Впрочем, как и всегда. Ладно, услышали мы достаточно, узнали много, так что пойдем уже, не будем вам мешать. Но учти: учебники и программы школьные я с тебя стребую! Спасибо, Сона Алекперовна, все было очень вкусно… и очень познавательно. До свидания, а мужа вашего вы уж сами вовремя попинайте, а то он сам ничего делать не станет, на других работу свалит. Знаю я его, не первый год знаю…

Глава 26

Андрей Александрович горячо поддерживал мысль Михаила Васильевича Посохина о превращении Москвы в «полицентричный» город главным образом из-за того, что транспортная проблемы в столице выглядела практически неразрешимой. И это при том, что в Москве выпускались и автобусы, и троллейбусы: авиазавод в Тушино троллейбусов уже производил больше, чем их делалось в Саратове и все московские машины на московских же улицах и работали. Но все равно пассажирский транспорт представлял из себя «ад на колесах», и только там было занято свыше сотни тысяч человек, которые могли бы в принципе и в иных местах стране пользу приносить. Но вместо этого они занимались перевозками миллионов людей с места на место по несколько раз в день, ремонтировали «повозки» — которые часто ломались из-за огромных перегрузок, а большая часть людей после поездки на работу еще довольно долго просто приходили в себя. А некоторые даже не приходили: каждый день в травматологические отделения московских больниц доставлялось по несколько человек с переломанными ребрами или конечностями. Поэтому любое сокращение в необходимости «внутригородской миграции» было бы благом…

И потихоньку эти «блага» руководство столицы создавало, хотя иногда они и «сами по себе» возникали, причем довольно странным образом. Например, от станции метро «Завод имени Сталина» до нового поселка, выстроенного вокруг института МИФИ, была проложена троллейбусная линия (поскольку выделить на этот маршрут автобусы не получилось, да и троллейбусы в обслуживании были гораздо дешевле), однако и троллейбусы утром и вечером ходили, набитые пассажирами сверх всякой меры, к тому же именно на этой линии большинство пассажиров ездили «от конечной до конечной» и там травмы людей случались заметно чаще, чем на других маршрутах. Руководство троллейбусного парка решило «емкость транспорта» увеличить и из списанных троллейбусов в ремонтной мастерской изготовило пассажирские прицепы — но теперь сами троллейбусы даже в «спокойное» время ходили с перегрузками и ломались гораздо чаще, так что идея оказалась ошибочной. Вроде как ошибочной — но руководитель одного из расположенных в городке институтов с руководством парка как-то договорился, забрал один из сломавшихся от перегрузки троллейбусов вместе с прицепом — и на заводе (почему-то на заводе, занимающимся производством медицинской техники) из двух кузовов был изготовлен один, но в котором половинки соединялись резиновой «гармошкой» снабженной внизу поворотной платформой. И хотя прицеп при этом укоротился почти на два метра, емкость получившегося «чудовища» не уменьшилась по сравнению с составным троллейбусным поездом, а так как на заводе и моторы троллейбуса поменяли, и всю систему управления (поставив какую-то новую, на полупроводниках), то теперь это изделие, даже будучи перегруженным, ехало ровно и спокойно — а водители, проводившие его испытания, говорили, что и управлять машиной стало гораздо легче. Ну а пассажирам стало легче входить и выходить: на заводе и двери троллейбуса поменяли. Но больше всего Андрея Александровича удивило то, что на авиазаводе, ознакомившись с «доработанным» троллейбусом, сказали, что если все списанные машины им обратно отправлять, то новые, уже «сочлененные» окажутся не дороже прежних. Правда, при условии, что заводу и моторы новые поставлять будут, и эти полупроводниковые системы управления. Которые (то есть системы управления) вообще-то никто в стране и не делал: директор медицинского завода очень образно и очень как-то однозначно отказался заниматься их выпуском.

Отказаться-то он отказался, однако пообещал, что если где-то в Москве появится завод, где такие системы изготавливать захотят, то он готов «на пару недель» послать туда своих инженеров и рабочих, которые «научат, как их правильно и недорого делать» уже работников этого завода. Приказать руководству завода заняться и этим производством Андрей Александрович не мог, так как завод находился в подчинении Минздраву, однако в разговоре с его руководством он выяснил, что всю разработку «нового троллейбуса» провел Институт прикладного программирования, вроде бы входящий в систему Средмаша. И, хотя было непонятно, почему медицинский завод выполнил заказ совершенно постороннего института, Андрей Александрович снял трубку телефона и позвонил товарищу Первухину, с которым был хорошо знаком:

— Михаил Георгиевич? Это Жданов, и вот с каким вопросом: у тебя в каширском институт есть, прикладного программирования. Не мог бы ты мне прислать его директора завтра, кое-что у него уточнить надо.

— ИПП? Нет, я прислать никого оттуда не могу. Потому что ИПП в Средмаш не входит и мне не подчиняется.

— А кому? Мне действительно с их директором нужно срочно поговорить.

Товарищ Первухин просто рассмеялся в трубку:

— Не повезло тебе, потому что ИПП никому не подчиняется. Институт был создан по приказу Лаврентия Павловича, но в состав КГБ не включен, так что Воронов раньше только ему подчинялся… формально, а теперь — теперь просто не знаю. Может быть лично товарищу Сталину?

— Хм… а как с ним поговорить-то можно?

— Вот этого я тебе точно не скажу. Потому что даже Лаврентий Павлович, если ему что-то от Воронова нужно было, сам к нему приезжал, и Пантелеймон Кондратьевич тоже к нему в гости ездил. Но не в институт: там его вообще не поймать, а домой. Так что если он тебе действительно нужен…

— Нужен, и срочно.

— Тогда записывай телефон, сейчас, секундочку, найду его… записал? Звонить ему можно в любое время, но лучше после четырех, до этого он часто телефон просто отключает. И не позднее десяти: позднее ему разрешается звонить только Иосифу Виссарионовичу и Виктору Семеновичу. То есть трубку-то он снимет, но вот поговорить после этого ты с ним очень долго не сможешь. Еще вопросы есть?

— Да вроде нет… есть: а ты не в курсе, почему он заказы размещает на медицинском заводе?

— В курсе. Приказом Лаврентия Павловича он считается высшим руководителем этого завода и опытной фармацевтической фабрики первого мединститута, ему вроде даже директора этих фабрик обязаны подчиняться. Но, думаю, у него просто отношения с ними очень хорошие… потому что три четверти из того, что там делается, Воронов и придумал. И когда он придумывает что-то новое… в приказе Берии особо оговаривалось, какие премии работникам выдаются за то, что они что-то, Вороновым придуманное, изготавливают. Я бы и сам от таких премий отказываться не стал…

Вообще-то Андрей Александрович про товарища Воронова уже слышал немало, в том числе слышал и о том, что этот товарищ ему жизнь когда-то спас. А еще слышал, что и товарищ Пономаренко (всерьез), и товарищ Берия (почему-то исключительно в шутку, откровенно при этом хихикая) Воронова в разговорах постоянно зазывали «партизаном» — так что он ожидал увидеть по крайней мере солидного мужчину. Но после того, как он договорился о встрече с ним по телефону, к нему в кабинет пришел довольно молодой парень в несколько странном темно-синем костюме, а выслушав товарища Жданова он ответил вообще странно:

— Ну, завод-то медоборудования вообще не приспособлен для производства таких систем… и я даже не знаю, где такие можно сейчас делать. Но так как, мне кажется, троллейбусов в стране будет только больше, то стоит новых завод выстроить, такие системы выпускающий. А если вам все равно, где, то я бы предложил завод такой выстроить в Клину, Волоколамске или в Можайске: на город нагрузки от дополнительных рабочих не возникнет, а возить оттуда агрегаты в Тушино… или даже в Саратов нетрудно. А вот изготавливать их непосредственно на троллейбусных заводов я бы не порекомендовал: специалисты совершенно непрофильные потребуются.

— А вы поможете производство наладить?

— Я? Нет, конечно, я вообще не знаю, как все это было сделано. Системы управления разработали товарищи из Энергетического института, механику — то есть соединительную платформу и двери новые — это в МАДИ вам обращаться нужно, я подскажу к кому, у меня где0то записано.

— А мне сказали, что это разработка вашего института…

— ИПП тут тоже не причем: я просто рассказал парням из МЭИ м МАДИ, что мне хочется от них получить, и сказал, что они получат, когда задачку выполнят. А все остальное они уже сами делали, и я даже не знаю как, где и когда. Ах да, я еще на заводе медоборудования попросил их заказы выполнить…

— Но ведь подобные работы стоят очень немало, вы их какого бюджета их оплачивали?

— Из семейного, мне страна наша постоянно старается за изобретения мои денег дать побольше, но нам-то столько не проесть! А на работу ездить, даже если у меня машина сломается, я хочу в комфорте и уюте. Ну а если и другим людям от этого лучше становится, то это уже не ко мне вопросы.

Новый завод Андрей Александрович решил строить в Можайске…

Алексей поручение, которое ему дал Пантелеймон Кондратьевич, «выполнил досрочно», вот только легче от этого никому не стало. Даже самый хороший учебник по программированию ни малейшей пользы ни принесет, если ученики не смогут полученные из книжки знания закреплять на практике — а вычислительные машинки пока еще миллионами не производились. И даже сотнями тысяч не производились, а все те десятки (очень скромные десятки) тысяч «настольных» машин, заводами все же выпускаемые, со свистом расходились по разным предприятиям. И в основном пока еще по предприятиям сугубо промышленным и еще более в основном по различным конструкторским бюро. Последнему сильно способствовало то, что в ИТМиВМ разработали «чертежный автомат», то есть планшетный графопостроитель. И хотя эти «автоматы» пока по всей стране насчитывались штуками, инженеры уже очень сильно «имели их в виду». Потому что пока чертеж на бумаге они и не могли «автоматически начертить», то посмотреть на него на экране монитора уже могли без проблем: на Московском телевизионном заводе группа энтузиастов разработала именно графический монитор. Векторый, и с довольно ограниченными возможностями по сложности изображаемого, но и он инженерам очень понравился. Тем более понравился, что в МЭИ успели разработать приличную библиотеку «графических» программ, так что результаты расчетов «чертить» стало уже несложно и простым инженерам.

Но вот изобилия вычислительных машин в школах в обозримом будущем даже не предвиделось: Николай Семенович, обсудив проблему со своими «республиканскими» специалистами, пришел к выводу, что завод, способный изготавливать хотя бы полста тысяч вычислительных машин в год, может заработать в лучшем случае года через два, да и то при условии, что туда нужные микросхемы будут в достатке поставляться.

Однако Сона видела другие перспективы, и она смогла мужа в первые же дни сентября сильно порадовать:

— У нас в университете парни с физфака, ну, из той группы, которая микросхемы разрабатывала, придумали новенькую, очень интересную.

— Так они же все в Крюково, в институт полупроводниковых приборов переехали.

— Переехали старые, а это новые уже парни. Преподаватели-то никуда не уехали, вот они студентов своих на подвиги и вдохновили. И подвиг у них хороший получился: они всю машину Лебедева смогли воткнуть в одну микросхему. То есть процессор смогли воткнуть, хотя и изрядно подрезанный. Шестнадцатиразрядный, и к нему памяти можно подключать только двести пятьдесят шесть килобайт. То есть сто двадцать восемь, они половину адресного пространства под ПЗУ, в которую операционную системы зашили, забрали.

— Это что же у них за операционная система такая большая получилась?

— Система получилась маленькая, обычная. Но так как процессор у них тоже маленький и многих операций не поддерживает, то они в ПЗУ еще понапихали маленьких программ, которые эти операции эмулируют. То есть у них машинка вроде как и порезанная, а любую программу с большой машины она выполнить может. Правда медленно она считать будет: у них базовая частота тридцать мегагерц, а средняя производительность получается в районе пары сотен операций в секунду.

— Действительно медленно.

— А еще они сделали такой же однокристальный контроллер гибких дисков, контроллер монитора у них на трех кристаллах поместился и еще на одном кристалле упрощенный контроллер печатного устройства. То есть к машинке можно подключать только электрическую пишмашку, причем не любую, а исключительно немецкую. А еще модно вроде и телетайп подключать, то есть они схему-то разработали, но пока ее даже делать не стали: машинки у них есть, причем три штуки, а телетайпа просто нет.

— Это уже интересно.

— Они посчитали, и получается, что если такую машинку в серию поставить на каком-нибудь заводе, то она обойдется всего в пару тысяч. То есть с гибким диском, но без монитора обойдется.

— А на фига она без монитора нужна?

— А этом-то и вся прелесть: они еще придумали плату, которая выход контроллера монитора превращает в обычный телевизионный сигнал, так что машинку можно просто к телевизору подключать! Монитор-то сколько стоит? А телевизор…

— Я думаю, что если мы эту игрушку покажем серьезным людям, то нас просто на месте убьют: телевизоры-то для населения делаются и продаются за наличные деньги, а если предприятиям разрешить телевизоры за безналичные покупать, то людям их уже вообще не достанется!

— Вот смотрю я на тебя и думаю: почему мужики, как начальниками становятся, сразу в идиотов превращаются? Машинку к телевизору подключать можно, но в телевизоре обычном очень много лишних для этой цели деталек. Динамики вместе со всеми усилителями звука, переключатели каналов, еще что-то, я просто не помню, хотя мне парни и говорили. Так вот, обычный телевизор сейчас стоит рублей шестьсот, ну, из тех, что попроще. А если его делать без всех этих ненужных вещей, да еще корпус делать не их красивого дерева, а из досок неструганных или вообще из крашеного железа, то получится… это не я считала, а физики эти, что такой упрошенный телемонитор обойдется стране рублей в триста всего.

— Так шестьсот-то стоит в маленьким экраном.

— И мониторы с таким делать нужно, у них всего шестнадцать строк текста на экране помещается. Но в результате под твою книжку модно будет ставить в школы машинки по две с половиной тысячи, а не по десять-пятнадцать.

— Остается вопрос: почему эти машинки еще не производятся?

— Причин всего три. Первая: никто еще не желает такие микросхемы. Вторая — избытка гибких дисков я тоже не заметила. И третья заключается в том, что они машинку свою собрали только позавчера. Но главная причина, конечно же, первая, а она самая важная потому, что парни не знают, где для этих микросхем кремний брать. Им и в Крюково-то отжалили четыре пластины исключительно из уважения к преподавателям…

— Да уж, причины уважительные… особенно третья. А вот остальные… я не думаю, что Пантелеймон Кондратьевич из меня учебники вымогал потому что думал, что мне заняться нечем. И я свою работу сделал, а теперь его черед. Ты не видела, куда я свой телефон положил?

Пантелеймон Кондратьевич хорошо знал, где взять много кремния, причем именно чистого кремния. Ему об этом успел рассказать Лаврентий Павлович, который именно чистым кремнием озаботился после рассказа Алексея о том, как лучше делать оптические кабели. И узнал, что в СССР уже образуется очень много исключительно чистого кварца, который из себя собственно окись этого кремния и представляет. А образуется его много потому, что в СССР делалось многое, но далеко не все, что может потребоваться советскому человеку, и кое-что приходилось закупать за границей. Например, те же бананы — но бананы-то банановые страны продавали исключительно за валюту! То есть и можно и в обмен на советские товары приобрести, но почему-то такой обмен получался менее выгодным, чем покупка бананов за, скажем, зеленые бумажки. И тем более менее выгодным, если бананы покупать просто за золото. Так что золото стране требовалось, и его требовалось немало.

В «прошлой жизни» Алексея со смертью товарища Сталина очень многие проекты были отменены, но в этой они продолжились — и одним из «неотмененных проектов» стала серьезная модернизация золотого рудника в далеком забайкальском городке под названием Балей. Там золото добывалось в карьерах, из которых поднимали золотоносный кварцит, затем эту руду размельчали и подвергали «кучному выщелачиванию» — то есть долго поливали разными растворами цианидов, вымывающими золото из породы. И добывали в бале золота десятки тонн в год — вот только в процессе этого самого «кучного» из руды выщелачивалось золото процентов семьдесят, много восемьдесят, а все остальное уходило в отвалы. И кто-то из химиков (или физиков, или вообще специалист из другой оперы) придумал, как кварц измельчать гораздо сильнее, а золото из полученной пыли извлекать практически полностью. Проводя выщелачивание уже в «реакторах», при повышенной температуре — а так как в отвалах там кварца с остатками золота валялось уже сотни тысяч тонн, то получать ежегодно по паре дополнительных тонн «желтого металла» становилось уже интересно.

Вот только для этого требовалось и много электричества, и тепла — но «в прежней реальности» нужную для модернизации золоторудного комбината ТЭЦ даже строить не начали. И в этой — и начали, и закончили, и даже проложили железнодорожную ветку от Транссиба, чтобы по ней на электростанцию уголь возить. Так что обновленный комбинат заработал, и уже в первый год дал стране дополнительно почти три тонны золота, добытого и старых отвалов. Вот только из кварца в реакторах вымывалось не только золото, а вообще все, кроме самого кварца — и оттуда в качестве «отхода производства» выходил (и снова отправлялся в отвалы большей частью) «самый чистый кварц на Земле».

А так как ТЭЦ строилась в расчете на переработку не только отвалов, но и новой добываемой руды, мощность ее взяли «с запасом» — и «избытка мощности» уже хватило для получения уже «химически чистого кварца для кабелей». Реакторный кварц в специальных печах превращался уже в кремний, а кремний затем с помощью зонной плавки очищался до чистоты в шесть и даже в восемь девяток. И затем этот кремний (уже в Крюково) снова сжигался (в химически чистом кислороде), и получался уже кварц, в котором затухание света составляло менее четырех децибел на сотню километров. То есть должен был такой получиться, пока самый длинный кабель, изготовленный в институте, не превышал пары километров — но тут уже вопрос к технологам оставался, и технологи эти обещали «скоро задачу окончательно решить». А пока они там решали, в Балее уже местные инженеры свои техпроцессы отлаживали — и чистого, пригодного для производства микросхем кремния выдавали по несколько килограммов в смену. Выдавали бы и больше, но на больше пока электричества не хватало — почему там уже вторую очередь ТЭС ударными темпами строили. Но и того, что они сделать успевали, должно было хватить и на оптические кабели, и на десятки уже миллионов разных микросхем. Не в смену, а за год — но никто и не собирался микросхемы миллиардами производить. То есть кроме Алексея никто, а он о своих «планах на будущее» никому пока не рассказывал.

А про разработку физфаковцев он Пантелеймону Кондратьевичу рассказал, и товарищ Пономаренко рассказанным проникся. А затем проникся и Станислав Густавович, которому руководство поручило «изыскать средства» на строительство сразу нескольких немаленьких и очень дорогих заводов. И товарищ Струмилин, весь из себя проникнувшийся, приезал в гости к Алексею для уточнения некоторых вопросов (а, возможно, для того, чтобы ему просто морду набить, ведь из-за этого «партизана» в который уже раз вдребезги разбивались с огромным трудом сверстанные планы развития индустриальной мощи страны). Но то ли Алексею повезло, то ли не повезло Станиславу Густавовичу — но главный плановик страны дома застал только Сону (даже Пашка в этот момент жил с нянькой в «деревне»), так что обошлось без мордобоя. А Сона товарищу все объяснила исключительно доступным языком, хотя он и не предполагал, что вообще будет возникшие вопросы с ней обсуждать:

— Добрый вечер, а Алексей…

— Он опять на работе задерживается, позвонил даже предупредить, что поздно вернется. То есть до полуночи вряд ли.

— Жаль. Но вы можете ему передать, что я хочу с ним срочно обсудить вопросы о строительстве новых заводов для производства ЭВМ?

— Передать-то я могу, но разве это срочно?

— Конечно, там речь о миллионах идет, и о задержке производства другого очень нужного стране оборудования.

— А, так вы об этом пришли поговорить? Лёшка говорил, что Точмех за год может два литографа изготовить, но если их как следует напинать, то могут и быстрее справиться. Вы уж к Виктору Семеновичу лучше обратитесь, он напинать там народ точно сумеет.

— Да не о том речь, ведь если Точмех вашим литографом озадачить, то он год не сможет другие станки делать, а все эти станки уже учтены в наших планах!

— Так купите эти станки у немев.

— В ГДР их не делают, а в ФРГ нам их не продадут, да и валюты в стране острая нехватка.

— Продадут, еще как продадут: мы им денег побольше предложим, так они нам черта лысого продадут, да еще упакуют красиво и ленточкой блестящей перевяжут. Я поняла, что вас так беспокоит, и уверена, что вы просто напрасно волнуетесь. То есть вы вообще не о том волнуетесь, о другом волноваться нужно. А с этими заводами… ну, считайте сами: как только литографы эти заработают, мы сможем в сутки делать микросхем на пять сотен таких маленьких машинок…

— Которые стране встанут по две с лишним тысячи рублей!

— Да, но те же американские китайцы продают свои машинки по десять тысяч долларов, и машинки эти, хотя куда как хуже наших, которые выпускаться будут, раскупают в драку. А если мы будем их продавать буржуям по пять тысяч долларов, то будем получать в день по два с половиной миллиона, а если на рубли пересчитать и вычесть свои расходы, то выйдет заметно больше десяти миллионов в день.

— А они, думаете, согласятся их у нас покупать? Введут запрет или пошлинами непомерными их обложат…

— Лёшка говорил, что на каждую хитрую… он говорил, что модно из будет продавать просто в магазинах обычных, скажем в магазинах канцелярских товаров. В ГДР продавать. А западным немцам разрешается из ГДР что угодно ввозить безо всяких пошлин. И вот эти буржуйские немцы все машинки будут в драку скупать, ведь их там, у себя в буржуинии, можно будет гораздо дороже продавать. Вот и считайте: два литографа, ценой по семьдесят миллионов, окупятся за неделю каждый, а дальше просто чистая прибыль пойдет, причем в валюте.

— А буржуи их купят парочку, разберут, а затем сами у себя такие же делать начнут…

— За две недели не начнут, а Лёшка говорил, что и за пять лет не начнут, все же там все в технологии упирается, а Лаврентий Павлович там секретность установил, что фиг кто что разведает и утащит. Но вам беспокоиться нужно вообще о другом: сейчас эти микросхемы делаются на литографах с точностью в двести пятьдесят микрон, а через год уже потребуются с точность в сто микрон, в пятьдесят, а потом и микрона будет многовато. А такие никакой Точмаш уже изготовить не сумеет, сколько им денег не давай: нет у них нужного оборудования… пока. А с нашими физиками об этом говорила, у них по этому поводу неплохие идеи уже есть — но под эти идеи потребуются уже совершенно новые заводы.

— Еще один Точмаш строить нужно, вы это хотите сказать?

— Нет, Лёшка говорил, что под такие задачи завод уже в миллиарды обойдется, а рядом с ним Точмаш покажется сельской кузницей, населенной пьяными кузнецами. Но что такое миллиард? Это сто дней работы одного завода микросхем…

— Действительно, что это я какие-то жалкие миллиарды считать вздумал?

— А чтобы вам лучше вздумывалось… вот, возьмите, тут описано на что наша новая машинка годится и что сейчас может делать этот китайско-американчкий Ванг, за которым буржуи давятся сильнее, чем за хлебом в голодный год.

— А может, нам вообще все бросить и только вычислительные машинки и делать? А все остальное на вырученную валюту…

— Ни в коем случае! Рынок должен быть голодным, насыщать его категорически не рекомендуется!

— Ну это-то понятно…

— Но главное для нас — не буржуев осчастливить, а нашу страну вычислительными машинами насытить. И как раз вот эти машинки, которые будут в каждой школе стоять, и позволят Советскому Союзу обогнать все страны по производству чего угодно. Кроме, разве что, бананов с авокадами. Станислав Густавович, а вы знаете, что такое эти авокады? Какие они на вкус? А то Лёшка меня ими дразнит все время, а я их так и не пробовала ни разу.

— Я не… Сона Алекперовна, спасибо, вы мне очень сегодня помогли. И за это я вам обещаю: в ближайшие пару недель я вам авокады эти привезу. Лично вам принесу… чтобы вы мужа своего уже могли дразнить. Надо же мне хоть какую-нибудь ему гадость сделать, а тут получается приятное с полезным.

— Два в одном… спасибо, буду очень ждать. Две недели, говорите? Две недели я вытерплю…

Глава 27

Чаще всего скоро сказывается сказка, а дело делается более чем нескоро. Но иногда случаются и обратные чудеса, в особенности, если за распространением сказок очень пристально и внимательно следит КГБ. В пятьдесят третьем году в Воронежской области после длительных геологических изысканий была выбрана площадка для постройки огромной ГРЭС, очень нужной в тех краях так как в этой части страны с электричеством стало очень напряжено. Ведь и Липецкий металлургический комбинат заработал вовсю, и рядом стала мощно развиваться добыча руды на Курской магнитной аномалии — в общем, потребителей электричества стало много, а вот с производителями как-то не сложилось. Но некоторые товарищи решили, что ГРЭС строить в тех краях все же не стоит, хотя бы потому, что донецкого угля стране уже не хватало, а возить на Дон уголь из Кузбасса было бы «нерационально». Однако электричество-то было нужно, и руководство страны пошло другим путем. Ну, принято было «не таким путем идти», а если по нетакому идти достаточно быстро…

В конце мая пятьдесят седьмого года первое электричество выдала в сеть Воронежская АЭС имени товарища Берии. Лаврентий Павлович распорядился в тех краях поставить сначала «маленькую» станцию, причем «имитирующую» энергетический блок атомной же подводной лодки. То есть, как узнал Алексей, на лодке намечалось два реактора ставить, а на станции поставили только один и мощность новенькой АЭС составила всего пятнадцать мегаватт, но само здание станции было выстроено в расчете на размещение в нем до пяти таких «небольших» реакторов. Не пяти одинаковых: в дальнейшем там предполагалось «обкатывать» и все будущие реакторы подводных лодок, а так как обкатка зачастую требует разного рода ремонтов и переделок, рядом с «энергетическим» корпусом поднялся и корпус «ремонтный», представляющий из себя очень неплохо оборудованный завод. Ремонтный завод выстроили в некотором отдалении от электростанции, в трех километрах, рядом со строящимся жилым городком «атомных энергетиков», и на нем работа шла и днем, и ночью: на электростанции уже устанавливались два новых реактора: один конструкции товарища Доллежаля мощностью уже в двадцать мегаватт, а второй — конструкции товарища Африкантова, на целых двадцать пять, но их пока еще «недопроектирвали» и на заводе делались разные «новые узлы» (большей частью после проверочных испытаний тут же отправляемые на переплавку). А Алексей об этом всем узнал практически «случайно»: ему Лаврентий Павлович поручил обучить программированию две группы инженеров (соответственно доллежалевских и африкантовских) и «по возможности» помочь им в разработке программных моделей проектируемых изделий. Однако в детали проектов он, понятное дело, не вникал: все же, хотя он и учился в «атомном институте», именно «атомных» знаний он там не набрался. Но сам факт появления новой АЭС эго порадовал.

Тем не менее в жизни чаще сказки сказываются гораздо быстрее, и намеченный на весну запуск «тяжелого спутника» командой Королева не состоялся: все же мощности ракеты для этого просто не хватало. Поэтому был запущен спутник «попроще», весом чуть меньше полутора тонн, похожий на спутник-3 из «предыдущей реальности». Но только похожий: на нем и приборов поставили побольше, и корпус чуть ли не наполовину «обклеили» кремниевыми солнечными батареями. Однако принципиальным «отличием» было то, что из-за «избытка электричества» (солнечные батареи выдавали семьдесят ватт мощности) на спутнике была установлена гироскопическая система ориентации и он в космосе летал, не болтаясь как какашка в проруби, а всегда поддерживал «нужную» ориентацию. Что, конечно, и обеспечивало побольше электричества для всех приборов, а главное — позволяло и приборы «направлять в нужное место». А поскольку среди всех приборов была и очень интересная фотокамера…

Не совсем фото: на основе видикона была изготовлена камера, позволяющая сделать снимок (довольно паршивого качества), записать его в цифровом формате на бортовой магнитофон и в нужный момент передать картинку за Землю. И одна группа в ИПП как раз разрабатывала для этого спутника управляющую всем этим оборудованием ЭВМ. То есть саму ЭВМ изготовили на заводе «САМ», а в ИПП написали для нее нужные программы и, что Алексей счел очень важным, разработали драйвера, позволяющие и с Земли посылать команды на фотографирование нужного, и — что было еще интереснее — загружать в машину новые программы.

На запущенном спутнике такая опция никому, правда, была и нафиг не нужна, но как задел на будущее… На не самое близкое будущее, но все же: вся космическая программа шла под руководством министерства обороны, и товарищ Булганин очень положительно отнесся к предложению товарища Челомея о создании орбитальной боевой группировки. А в рамках этой концепции возможность перепрограммирования уже летающих спутников заранее предусматривалась…

Сам Алексей ни атомными, ни космическими проектами не занимался, но не смог не заметить, что эти проекты (и особенно «космический») сильно помогли в деле скорейшего строительства новых предприятий, выпускающих микросхемы. Потому что «маленький» процессор считал «медленно» только в режиме эмуляции «большой ЭВМ», а свои двадцать восемь коротких команд он выполнял со скоростью около пяти миллионов в секунду, а для управления теми же ракетами особо сложных и точных вычислений и не требовалось. Поэтому когда товарищ Патоличев начал в Белоруссии строительство новых заводов, армия ему в этом деле очень сильно помогла. И солдатами-стройбатовцами, поднявшими новые цеха буквально на пару месяцев, и ресурсами, позволившими все же цеха эти выстроить, и деньгами конечно. Армия, понятно дело, деньги сама вроде не зарабатывает, а только тратит, но ведь деньги-то — это не бумажки или там циферки на счетах в банках, деньги — это мера овещественного труда. А трудиться и солдаты в состоянии, особенно на строительстве дорог и домов для населения, и вот это населения свои «меры» за солдатский труд армии отдавало в той или иной форме, так что офицеры армейских институтов, работавших над проектами обеспечения полупроводниковых заводов оборудованием и сырьем, премии получали как раз этими деньгами. И рабочие военных предприятий, оставаясь поработать сверхурочно, тоже обеспечивались деньгами, которые солдаты для этого заработали.

А еще армия очень ударно поработала в Корее, причем там в основном железнодорожные войска трудовой героизм проявляли. Железных дорог в Корее было довольно много, но половина из них пока еще были вообще узкоколейками, а остальные — европейской колеи. Тоже неплоо, однако товарищ Ким карьеры (два уже) для добычи нужных для полупроводниковой промышленности минералов уже выстроил, а вот для добычи из руды всего нужного у него не хватало все того же электричества. И руду пока возили на переработку в СССР, а ее перевалка в Тумангане шла долго и оказывалась очень дорогой. А еще вагоны корейские простаивали — а с вагонами у товарища Кима тоже было напряженно. Поэтому советские железнодорожные войска просто перепрокладывали старые дороги, ставя туда уже «совмещенную» колею — чтобы советские эшелоны могли непосредственно с этих рудников руду возить…

Весенняя сессия и для Алексея, и для Соны прошла успешно, причем Алексею не потребовалось Сону снова загонять в режим «быстрого запоминания». Она вообще беспокоилась исключительно за «общественные науки», но в университете у преподавателей просто рука не поднялась (или смелости не хватило) ставить плохую оценку студентке, получившей орден из рук лично товарища Сталина. Ей даже экзамен сдавать не пришлось, «отл» она получила автоматом — а все прочие науки она и сама прекрасно сдала. Тем более прекрасно, что половину сдаваемого она изучала по учебникам, которые Алексей писал, а уж он ей знания «вложить» сумел более чем неплохо. Да и курсовой проект она практически формально «защищала»: разработанную группой под ее управлением систему учета пациентов уже официально начали внедрять во всех московских поликлиниках. Причем в поликлиниках детских ее ставили в приоритетном порядке, и вовсе не из-за того, что и Пашка к такой был прикреплен. Просто дети имеют привычку болеть в любое время суток и даже в любом месте, а не обязательно «по месту жительства» — а так как система разрабатывалась с возможностью использования одного центрального сервера базы данных, то в Минздраве решили, что все детские поликлиники нужно к такому серверу подключить и тогда информация о любом ребенке будет доступна по всей Москве. И — в очень скором будущем — по всей Московской области, а чуть попозже, скорее всего, и во всей стране.

Правда, тут еще оставалось довольно много нерешенных вопросов, причем таких, к решению которых никто даже не знал, как и приступать… То есть один человек знал: в сове время Алексею пришлось плотно поработать над задачей по «бесстыковой синхронизанией больших баз данных» и он по крайней мере понимал, «в какую сторону нужно копать» — но только «копать» было еще некому. Так что Сона для себя поставила задачу попроще: обеспечить в следующем году возможность доступа с любой машины любой поликлиники к серверам любой другой поликлиники, подключенной к сети. Правда, и в этом сформулировать постановку задачи ей муж помог, но эта задача уже выглядела вполне выполнимой, а так как в университете на четвертый курс факультета вычислительной техники было переведено чуть больше трех сотен студентов, задача выглядела выполнимой в кратчайшие сроки.

Но в целом задач уже возникло гораздо больше, чем их могли решить студенты и преподаватели институтов, даже несмотря на то, что составлением различных программ занимались не только на факультетах вычислительной техники. На мехмате университета тоже «образовалось» две кафедры, разрабатывающих вычислительные программы, и на физфаке сформировалась (пока еще организационно не оформленная как отдельное подразделение) группа по разработке математических моделей физических процессов, ведь УК МГУ уже имелось три «больших» ЖВМ и больше сотни «маленьких», так что ЭВМ быстро превращались из «неведомой диковинки» в привычный рабочий инструмент.

В МИФИ на физическом факультете половина преподавателей и студентов тоже яростно программировала всякое, а Клавдия Васильевна искренне считала, что если через два года какой-то из студентов не будет в состоянии написать нужную для работы программу, то такому студенту в институте вообще не место. Да и во многих других ВУЗах страны появились «вычислительные подразделения». Вот только почти везде люди, работающие с вычислительной техникой, работали «сами по себе», зачастую уже повторяя работу, кем-то ранее проделанную. И на очередном совещании, собранном Пантелеймоном Кондлратьевичем, Влексей на это обратил внимание:

— Откровенно говоря, мне очень обидно: в стране программистов катастрофически не хватает, а по прикидкам больше половины из них тупо повторяет уже проделанную работу. Иногда результаты у низ получаются лучше, чем у предшественников, но чаще, из-за нехватки ресурсов и опыта, они просто в очередной раз наступают на грабли, по которым уже народ прилично потоптался. Простой пример: в Томске героическими усилиями преподавателей и студентов, и насчет героизма я ничуть не иронизирую, разработали библиотеку широко применяемых в расчетах математических функций и методов. Вешь, без сомнения, очень нужная в инженерном деле, вот только точно такая же, даже чуть более обширная библиотека была уже разработана в МГУ, а еще одна, чуточку поскромнее по функционалу, но алгоритмически более продуманная — в институте прикладной математики. И беда в том, что эти библиотеки существенно друг от друга отличаются по способам использования разработанных функций, человек, научившийся работать с одной, с другой будет еще полгода разбираться. А таких примеров, если покопаться, можно уже десятки, если не сотни, привести.

— Партизан, слова твои, вероятно, смысл имеют, и, думаю, математики и инженеры тебя даже поддержат. Но вопрос простой: у тебя есть рабочие предложения по тому, как такого дублирования работ избежать? Мне тут уже подобные жалобы поступали, а вот слов, как положение исправить, я не слышал еще.

— Предложений-то куча, но какое из них выбрать… Мы с женой в сове время три машины, которые у нас дома стоят, четко поделили…

— Алексей Херов! Я знаю, что у тебя дома этих ЭВМов разных больше, чем в иных организациях, но тут мы собрались не для того, чтобы хвастаться!

— А я и не собирался, о другом сказать хотел. Вот мы машины поделили очень просто: на одной ведем работы по операционным системам, на другой — исключительно по базам данных. А третья у нас была учебная для… в общем, учебная и она же для разработки программ, которые ни к базам данных, ни к системам не относились. А так как мы машины поделили не только по назначению, но и по принадлежности, получилось, что я занялся системами — и любые вопросы, касающиеся операционных систем, попали под мою, скажем, юрисдикцию. Сона работала с базами данных, девочки расчетные программы разрабатывали… всякие. Но все мы четко знали, кто из нас чем занимается, и если у кого-то появлялись смежные вопросы, мы не бросались их немедленно решать сами, а просто сообщали о проблеете тому, кто ей занимался.

— Замечательно, а предложения-то у тебя есть?

— Да. Нужно проделать три вещи, я их перечислю не по степени важности, а по возможностям реализации. Сначала нужно организовать издание бюллетеня, или даже журнала специализированного, в котором будет писаться о том, кто чем занимается. Я понимаю, Виктор Семенович это подтвердит, но там не нужно писать, что-де предприятие, скажем, товарища Королева разрабатывает программы управления ракетами. Но программы управления ракетами всем и не нужны, о них можно в отдельных, уже отраслевых бюллетенях писать, которые издаваться будут со всеми нужными грифами. А вот о программах общего назначения писать нужно, и писать нужно только общую информацию, например, для чего программа нужна и как ее можно получить. То есть — и тут мы переходим ко второму этапу — потребуется некий центр, а возможно, и несколько центров, в которых все такие программы общего назначения будут храниться в пригодном для использования виде.

— А мысль неплохая, но по твоей довольной физиономии я вижу, что этим ты ограничиваться не собираешься. Вещай дальше, мы с интересом тебя слушаем.

— Третий этап будет идейно попроще, а в исполнении куда как подороже: нужно все… ну, почти все вычислительные машины объединить в единую сеть. По примеру сети поликлиник, и общее хранилище программ тоже сделать доступным в этой сети. Тогда, если кому-то какая-то программа потребуется, он ее просто по проводам тут же и получит. А пока сети не будет, программы можно и на гибких дисках пересылать… но это, модно сказать, будет лишь завершением первой стадии, из трех этапов состоящих. А на следующей стадии, когда вычислительные машинки появятся уже в каждой школе, можно… нужно будет разработать и систему, в которой каждый сможет во-первых автоматически отыскать нужную ему программу, а если такой программы еще вообще нет, то во-вторых разместить заявку на ее разработку. Школьники-то тоже довольно талантливые встречаются…

— То есть ты предлагаешь и детский труд использовать?

— Ну, если очень издали на вопрос посмотреть, то да. А детям, как практика показала, с вычислительными машинками возиться очень интересно, они с удовольствием займутся созданием не особо сложных программ, а кое-кто и сложные разработать сумеет. А если они за это какие0то пряники получить смогут… и не обязательно деньгами, можно будет таких талантливых детей награждать теми же машинками вычислительными…

— Ну ты и навыдумывал! А… а где это «практика показала»?

— Допустим, у меня дома. Я уже не говорю о Петровичах, сейчас на учебной машинке и наша нянька с удовольствием играется, составляя базу данных кулинарных рецептов — которая, между прочим, много где полезной оказаться может. И играется не одна, к ней часто в гости другие няньки с нашего двора заходят, причем специально с целью базу данных пополнить или что-то из нее почерпнуть насчет вкусно сготовить. И у Лены сын, которому только семь, тоже ручками своими к клавиатуре тянется. Не факт, что из него вырастет программист какой-нибудь выдающийся, но…

— Доступно объяснил. Но наши традиции ты знаешь…

— Инициатива чревата исполнением…

— Что? Как ты сказал? — Пантелеймон Кондратьевич рассмеялся, а за ним смеяться стали и большинство собравшихся на совещание. — И ты, конечно, прав, я бы с удовольствием тебя командовать всей такой работой поставил. Но мне уже подсказали, что тебе работы, причем из расчета по двадцать четыре часа в сутки, лет на десять уже навалили, так что… И я знаю, что ты лентяй, и заранее придумываешь, кто за тебя работать будет. Так что не томи, открой нам тайну: кого в жертвы наметил?

— Я не намечал, оно само получается так, что заниматься все этим уже есть кому. Просто Александру Ивановичу Михайлову нужно будет дать несколько больших машин, много маленьких, сотрудников добавить сотни две…

— Это которому Михайлову? Который несмеяновским институтом технической информации управляет?

— Ему самому. Причем он только доволен будет: у него сейчас народ, девяносто процентов народа занимается тем, что составляет рефераты разных статей технических, а если этим будут заниматься те, кто статьи эти пишет и через сеть будет их напрямую на сервера института загружать в базу данных…

— Партизан, ты ведь уже хочешь наши ЭВМ буржуям продавать. А если они к такой сети как-то подключатся? Ты же к ней даже школы подключать собираешься…

— Информацию тоже нужно будет разделять по степени секретности, и ту, к которой доступ ограничен, предоставлять лишь тем, кто право на такой доступ имеет.

— И как ты право такое узнаешь, если кто-то через школьную машину полезет в эту… базу данных?

— Не вопрос. Я знаю, как обеспечить разделение доступа, знаю, как людям коды доступа цифровые выдавать, причем такие, какие подделать будет в принципе невозможно. Это, конечно, тоже не очень просто, но через годик-другой мы у себя в ИПП это сделать сможем.

— Да? — Пантелеймон Кондратьевич очень удивился, но дальше обсуждать вопрос не стал: он же точно знал, что «партизан никогда не врет». И если говорит, что придумает такую систему…

— Вот любишь ты, партизан, заковыристо мысли свои излагать, выводы свои обосновываешь чуть ли не с сотворения мира. Нет чтобы сразу решение изложить…

— Я не говорил заковыристо, а просто думал. Мы вместе думали, и что-то рабочее придумали.

— Ага, а потом мы все должны придумки твои выполнять. Впрочем, полезную придумку почему бы не исполнить… Но ты все отдельно, с деталями на бумажке распиши и завтра мне написанное передай. А если ты мне при разговоре с товарищем Михайловым понадобишься… у тебя же каникулы, где тебя искать-то?

— У меня дипломная работа, значит буду в институте. В ИПП, не в МИФИ конечно.

— Ну, успеха тебе в работе… дипломной. А Александр Иванович, думаю, и без твоей помощи разберется что, где и как, Несмеянов-то его директором не просто так поставил…

Любая работа когда-то начинается, а когда-то и заканчивается, просто промежуток между двумя этими событиями бывает довольно немалый. А иногда и определить невозможно, когда что происходит. Вроде учетная система для поликлиник уже работала, но в процессе ее использования всего за полгода столько было получено замечаний от врачей и медсестер, что объем доработок выглядел уже больше, чем изначально вся система была. Но и разработчики систему уже успели опыта набраться, к тому же ректор Петровский сумел «коллектив сохранить»: по его предложению был организован новый «Институт информационных систем» (здания для которого были выстроены через дорогу от Университета, но уже «в Подмосковье»), и почти все выпускники, в создании системы поучаствовавшие, были в этот институт и распределены. Причем ни один не возразил: о пользе таких систем ответственные товарищи уже были осведомлены и рядом с корпусами института были выстроены и жилые здания для его сотрудников. А так же детский сад и даже школа (которая пока стояла пустая, так как школьников в городке, населенном вчерашними студентами, еще не завелось) — и все это было выстроено военными строителями. А так как и сам университет был «символом страны», то и его окружение тоже становилось частью этого символа — и институт с жилым городком строили те же люди, которые выстроили космодром в Тюратаме. Очень качественно построили, и очень красиво, а весной в городке и новый дом культуры строить начали.

Иосиф Виссарионович после нескольких очень наглядных примеров исключительно полезного применения вычислительных машин стал особо следить за тем, чтобы в этом направлении у людей, развивающих вычислительную науку, проблем не было. И по работе чтобы не было, и в жизни. Так что никаких особых проблем ни у Алексея, ни у Соны не возникало. Алексей в марте успешно защитил диплом (по закрытой тематике, но с открытым названием «Обеспечение стабильной передачи информации по сетям общего пользования в условиях помех»), Сона — уже в мае — тоже университетский диплом получила. И она пошла работать как раз в институт информационных систем, причем ее сразу взяли туда на должность старшего научного сотрудника. А Алексей умудрился «понизиться в должности» до заместителя начальника отдела, чему сильно радовался. Он действительно очень не любил заниматься руководящей работой, ни в новой реальности, ни в прежней. А на теперешней должности в его обязанности входило лишь планирование работ по отдельным, причем поставленным совсем другими людьми, задачам — и его это совершенно устраивало.

В том числе и потому, что теперь его перестали дергать разные руководящие товарищи с спрашивать его мнения по вопросам, в которых он вообще не разбирался, а Пантелеймон Кондратьевич ему вообще сказал:

— Партизан, если ты еще сто-то интересное придумаешь, ты мне придумку свою на бумажке напили… или на своей машине, мне в секретариат уже эту твою электрическую почту поставили, и если кому-то еще, кроме меня, твое предложение понравится… А если ты сам не придумаешь, кто вместо тебя там работать будет, то я найду исполнителей.

В общем, жизнь Вороновых шла спокойно и без особых волнений. Осенью пятьдесят восьмого заработали сразу два новых завода, выпускающих маленькие шестнадцатибитные машинки, и Алексей получил кроме гонорара за школьный учебник еще и большую премию от Академии наук — на это раз и за школьный, и за три учебника для институтов. Но это было в большей степени лишь символическим жестом: специальным указом еще Лаврентия Павловича Вороновы — и Алексей, и Сона — были «приравнены к ведущим специалистам Средмаша», то есть страна денег им на личные нужны выдавала столько, сколько они скажут. И всем прочим обеспечивала, так что им и волноваться было вообще не о чем. Разве что о новорожденной дочке: Сона «выполнила обещание» и весной пятьдесят девятого родила девочку Галю. И она думала, что дочь назвали в честь ее матери, а Алексей ее в этом разубеждать уж точно не стал…

Лена в последнее время в гости к Вороновым заходила очень редко, у нее работа все свободное время отнимала, да и выматывала ее довольно сильно. А если и заходила, то только по воскресеньям, в основном после обеда. Однако четырнадцатого ноября она позвонилда к ним в дверь уже в семь утра.

— Лена, что у тебя случилась? Помощь какая-то нужна? — с некоторым испугом поинтересовалась Сона, причем испугалась она больше того, что громкий звонок мог разбудить Галю.

— У нас у всех случилось, а помощь… помогать уже некому, — Лена выглядела какой-то очень сосредоточенно-серьезной. Сегодня в четыре утра умер товарищ Сталин. В восемь по радио объявят.

— Ой, что же теперь с нами со всеми будет?

— Ты говоришь о Лёшке и детях?

— Нет, я о Советском Союзе говорю.

— Ничего плохого, надеюсь, не будет. Лёш, собирайся, нас ждет Пантелеймон Кондратьевич. То есть особенно тебя ждет.

— А почему ты за мной пришла?

— Потому что мне идти до вас две минуты, я ближе всех просто оказалась. А за руль тебя пускать не велено. Но что, готов? Сона, ты не волнуйся, все будет хорошо. Насколько это только сейчас возможно…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Переход II

Content

Переход II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene