Константин. Аландский крест

Глава 1

Послание императора находилось в большом конверте из плотной пергаментной бумаги, запечатанном сразу пятью сургучными печатями с двуглавыми орлами и каллиграфически выведенной на обратной стороне надписью — «Его Императорскому Высочеству Константину Николаевичу лично в руки». Насколько я помню, раньше августейший папенька меня столь официальными депешами не радовал.

— Как думаешь, что там? — поинтересовался я у застывшего в благоговейном внимании Юшкова.

— Не могу знать, — непроизвольно дернув кадыком, тихо ответил адъютант.

Взяв в руки костяной нож с украшенной серебром рукоятью, я аккуратно вскрыл конверт и извлек на свет божий документ, оказавшийся императорским указом об учреждении новой награды. И не просто награды, а целого ордена. Чего не случалось уже более полувека, если не считать, конечно, включения в нашу наградную систему польских орденов Белого орла, Святого Станислава и ставшего медалью «Virtuti Militari».

Если отбросить пышные славословия о том, что «государь император почел за благо» и так далее, содержание сводилось к следующему:

Новоучреждённый орден Аландского Креста получил три степени, вручаемые последовательно. Награждаются им исключительно за боевые заслуги — участие в морских сражениях и десантах. Срок службы или количество проведенных в море кампаний не могут быть основанием для получения награды.

Кавалерами высшей степени — восьмиконечной звезды с пламенеющим в ее средине Аландским крестом — могли стать командующие эскадр или отдельных отрядов, за выигранные сражения или успешные десантные операции. Орден второго класса полагался для командиров боевых кораблей или батальонов морской пехоты и должен был носиться на шее. Для офицеров рангом поменьше предназначалась третья степень, носившаяся на левой стороне груди. За особые заслуги, к первым двум степеням могли добавляться алмазные знаки, а к третьей серебряный лавровый венок.

Лента ордена: по краям и в центре темно-синие полосы, между ними две узкие лазурные. Синие — как символы трех океанов — Атлантического, Северного и Восточного, рубежи коих русскому флоту надлежит защищать, не щадя живота своего.

Для нижних чинов и нестроевых, а также отличившихся гражданских учреждались соответственно серебряная и бронзовая медали. В исключительных случаях матросы могли быть награждены третьей степенью ордена с последующим производством в офицерский чин и пожалованием личного дворянства.

Все награждения полагалось утверждать на собрании орденской думы, главой которой должен был стать никто иной как ваш покорный слуга. Поскольку пожалование предполагалось только за боевые заслуги, орден был выведен за рамки традиционной иерархии и очередности награждения. Сам же статус предполагался ниже, чем у орденов Святого Георгия, Святого Владимира и Святой Анны, но выше, чем у Станислава.

Говоря откровенно, указ стал для меня полной неожиданностью. И это при том, что в какой-то мере инициатором его появления стал именно я. Если коротко, при написании победной реляции, я особо подчеркнул роль мирных жителей, принимавших самое горячее участие сначала в постройке укреплений, затем в исправлении последствий бомбардировок, уходе за ранеными и тому подобных вещах. Приписав в конце, что не худо было бы самых отличившихся из этих людей наградить каким-либо памятным знаком или медалью.

Мысли об учреждении нового ордена и включении его в и без того раздутую и переусложненную Российскую наградную систему у меня никогда не было. Но… царственный папенька решил по-своему. Собственно, бронзовая медаль как раз и предназначалась для жителей.

— Это большая честь! — с горящими от верноподданнического восторга глазами сообщил мне Юшков.

— С этим не поспоришь, — кивнул я. — Что-нибудь еще?

— Так точно. Трубников с каким-то жандармом, — с легким оттенком пренебрежения в голосе доложил адъютант.

— Зови.

Судя по улыбкам на лицах «друзей детства», дела у них шли успешно. Что само по себе не могло не радовать. Как не печально это осознавать, деятельность Российской контрразведки до сих пор оставляла желать лучшего. Причин тому великое множество: от банальной нехватки сотрудников до полного непонимания некоторых начальников, зачем вообще нужна секретность?

И хотя я с самого первого дня требовал от своих подчиненных держать в тайне все мои поручения и технические подробности вроде чертежей новых кораблей, оружия или химического состава динамита, есть подозрение, что все это давно утекло на Запад. И не использовано против нас лишь благодаря недальновидности и ретроградству тамошних руководителей.

Как вскоре выяснилось, я не ошибся. Выглядевшие именинниками Беклемишев с Трубниковым и впрямь выявили целую шпионскую сеть. Проще всего оказалось с телеграфистом. Фамилия его была Гражевский, и происходил он из некогда славного, но совершенно обнищавшего шляхетского рода из Западной Беларуси или, как сейчас принято говорить, Литвы.

Тщеславный подобно многим его соплеменникам молодой человек страстно желал поправить свое материальное положение, в связи с чем пытался волочиться за девицами из хороших семей, но регулярно получал отказы от их родителей. Слыл картежником, отчего постоянно находился в долгах, но до сих пор как-то умудрялся выкручиваться. В общем, идеальный объект для вербовки.

А вот с отправителями тайных телеграмм оказалось сложнее. Подозреваемых было два. Первый — Алим Гафаров — местный торговец из числа крымских татар, ведущий дела по всему региону. Второй — капитан Густав Эман — флигель-адъютант из числа прибывших вместе с моими братьями и оставшийся после гибели Николая и отъезда Михаила при штабе Липранди. Возможно, были еще, но их имена пока оставались неизвестными.

— И кто, по-вашему, более вероятен?

— Осмелюсь предположить, что оба, — лучезарно улыбнулся чувствовавший с недавних пор себя матерым контрразведчиком Трубников.

— Исключать такую вероятность нельзя, — осторожно согласился жандарм.

— Через кого будем подавать дезу?

— Что, простите? — удивился никогда не слышавший такого слова поручик.

— Дезинформацию, Мишель, — любезно пояснил приятелю журналист.

— Через обоих. Дело в том, что Константин Васильевич снимает комнату в одном из доходных домов, принадлежащих господину Гафарову, и может ненароком оставить там документ. Что же касается капитана Эмана, то он по долгу службы и так знает о готовящемся десанте. Правда, не знает куда, но это решаемо.

— Хорошо. Действуйте.

О предстоящей десантной операции знали не только в штабе, но, пожалуй, и во всем городе. Погрузке войск на корабли трудно остаться незамеченной, а уж если задействована ставшая не просто знаменитой, но поистине легендарной Аландская бригада, значит, дело и впрямь предстоит жаркое. Помимо нее в первом эшелоне пойдут все стрелковые отдельные батальоны черноморцев, а также бригада недавно получившего генеральский чин Александра Петровича Хрущова.

К слову сказать, именно он стал одним из первых кавалеров «Аландской звезды». Капитан первого ранга Лихачев, полковник Манто и командиры наиболее отличившихся кораблей получили ордена второго класса. Еще несколько офицеров удостоились третьей степени. Всего двенадцать человек, как раз по числу присланных вместе с указом орденов, изготовленных в знаменитой петербургской мастерской «Николс и Плинке». [1]

— Минутку внимания, господа, — обратился я к ним с краткой речью. — В этот длинный и кровавый год нам всем выпало немало испытаний. Но могу, не кривя душой, сказать, что мы выдержали их с честью и достоинством, как это и подобает русским офицерам. Порукой чему введенный по Высочайшей воле в число общероссийских наград орден Аландского креста, кавалерами коего вы все только что стали. Теперь мы члены одного братства, и я верю, что каждый из нас приложит все силы, чтобы приблизить окончательную победу в этой тяжелой войне против сильного и опасного противника!

Да, вы не ослышались. Изгнание врага с нашей земли для окончания этой войны недостаточно. Англия и Франция еще очень сильны. Полученные поражения только раззадорили их и нам потребуется еще немало усилий, чтобы избавить наше отечество от нового нашествия. Это будет не просто, но мы справимся, словом и делом подтвердив девиз нашего ордена, сказанный когда-то самим Петром Великим — «Небываемое бываетъ»! Ура, господа!

* * *

Византий, Константинополь, Царьград, теперь вот Стамбул — древний город, чьи камни помнили железную поступь греческих фаланг и римских легионов. Сюда приходили за данью киевские князья, здесь прибил свой щит на ворота Вещий Олег, отсюда на Русь пришло христианство… а теперь вот приперся и я!

— Что? — переспросил не расслышавший меня Юшков.

— Ничего, Федя, — отмахнулся я, сообразив, что говорю вслух.

Было около двух часов пополудни, когда наша небольшая эскадра появилась перед входом в Босфор. «Сан-Парэй» под моим флагом, три пароходо-фрегата и парочка импровизированных миноносцев. Силы, прямо скажем, не большие, но для демонстрации «агрессивных» намерений вполне достаточные. Насколько мне известно, винтовых линкоров у противника здесь сейчас нет, а от более легких кораблей мы отобьемся. К тому же, противнику не известно, что это все мои силы. Вдруг где-то совсем рядом идет эскадра Корнилова?

Единственным встреченным нами противником оказался небольшой турецкий колесный пароходик, бросившийся прочь, как только разглядел косой синий крест на белом фоне наших флагов. Мы некоторое время шли следом, пару раз выстрелив для острастки из погонного орудия. Останавливаться тот, разумеется, не стал, а лишь прибавил ходу в надежде успеть добраться до зоны действия береговых батарей.

В принципе их расположение, число орудий, калибр и даже сектора обстрела были нам хорошо известны. А потому мы могли маневрировать, не подвергая себя ненужной опасности. Рисковать и подставлять корабли под огонь, памятуя о полнейшем фиаско союзной эскадры в недавней бомбардировке Севастополя, дураков не было. Тем паче, что мы здесь вовсе не для этого.

— Пленный готов? — не оборачиваясь, спросил я у подчиненных.

— Так точно! — ответил командир, после чего вперед вывели помятого турецкого офицера в сопровождении нескольких еще более жалких аскеров.

Окинув все еще не верящему своему счастью османа скептическим взглядом, я спросил его по-французски, все ли ему понятно?

— Да, эфенди, — с готовностью ответил тот, будучи выбранным, в том числе и за относительно сносное знание европейского языка. — По прибытии в порт я должен передать вышестоящему начальству послание вашего императорского высочества, а также повторить его на словах.

— Все верно. После этого война для тебя и для твоих спутников будет окончена, и ты можешь отправляться домой. Однако помни, если ты нарушишь клятву не воевать больше с нами, следующий плен кончится для тебя виселицей!

— Я все помню, эфенди, — торопливо заверил меня каймакан. [2]

— Вот и славно. А теперь ступай.

— Благослови вас Аллах! — отозвался турок, после чего с поклоном двумя руками принял пакет и приложил его сначала ко лбу, а потом поцеловал.

— Экие восточные церемонии, — усмехнулся кто-то из штабных.

— Этот пакет предназначен для султана, — пояснили ему, — а он ни много ни мало, повелитель вселенной и глава всех мусульман.

Между тем, пленники торопливо перебрались в спущенный для них ялик и сели за весла.

— Не потонули бы, — вздохнул внимательно наблюдавший за происходящим увязавшийся с нами Трубников.

— Ничего с ними не случится. Волнение не велико, да и недалеко тут.

— Оно так, но уж больно турки какие-то тощие. Смогут ли грести?

— Даже если не выгребут, ничего страшного, — снисходительно пояснил ему командир «Сан-Парэя». — Течение здесь в сторону Мраморного моря, там их все одно заметят и подберут.

— Ты же сам говорил, что нужно произвести на противника впечатление? — вмешался я. — Глядя на них все поймут, что пленники находятся в самом жалком состоянии и потому их нужно спасать.

— Боюсь, ваше императорское высочество, — тихо шепнул мне не осмеливающийся возражать на людях журналист, — что на турок всем наплевать, включая их собственное правительство. Надо было кого-нибудь из англичан или французов…

— Европейцы не знают турецкого языка и не смогут разнести слухи среди местных.

Пока мы так беседовали, ялик с отпущенными на волю аскерами успел отдалиться на значительное расстояние, превратившись в маленькую точку на фоне моря. Теперь нам оставалось ждать реакции султана, а если точнее, британского посла Стрэтфорда-Каннинга, ирландца и сына лондонского торговца, пару лет назад получившего титул виконта Рэдклифа, фактически руководившего всей внешней политикой некогда Блистательной Порты. А заодно и известий с другой стороны Черного моря, где в этот момент высаживались наши войска.

Последние числа ноября ознаменовались совершенно необычной для поздней осени погодой. Могло показаться, что продемонстрировавшая полной мерой свое буйство природа вдруг успокоилась, подарив людям короткую передышку. Ветер ослабел, море успокоилось и даже его волны вдруг стали не такими темными. Эскадра под флагом Корнилова шла на Юг к Трапезунду.

Надо отметить, что порт этот был нашим морякам хорошо знаком. А потому никаких опасений предстоящая операция не вызвала. Откровенно слабая береговая оборона из нескольких батарей с устаревшими еще сто лет назад пушками. Маленький гарнизон с давно не получавшими жалованье аскерами из Анатолийского редифа.

Редифом в турецкой армии назывался армейский резерв, сформированный из отпускных солдат и бывший наименее устроенною и боеспособною частью армии. Что же касается куда более стойких и дисциплинированных арабистанских полков, все они, по нашим сведениям, сосредоточились сейчас вокруг Карса.

Также можно упомянуть и просто огромное количество авантюристов всех мастей, собранных практически со всего света и занимающихся контрабандой. Впрочем, сейчас, что называется, не сезон, так что даже их куда меньше обычного. Ожидать серьезного сопротивления от этой публики не приходилось.

Основой для десанта стали самые боеспособные части и в первую очередь морская пехота. То есть, становившиеся все более знаменитыми «Аландцы» и вторая бригада, только что сформированная из сводных стрелковых батальонов черноморского флота, получившая почетное наименование «Балаклавской». Несмотря на отсутствие у них скорострельных шарпсов и митральез получилось крепкое соединение, способное решить практически любую задачу и доставить противнику массу неприятных минут.

Затем, 1 бригада 14-й пехотной дивизии, которой до недавнего времени командовал Хрущов. Входящие в нее Волынский и Минский полки были пополнены до штатного состава и практически поголовно вооружены трофейными штуцерами. В помощь ей были приданы еще два полка из корпуса Реада: Смоленский и Севский. Плюс сводная артиллерийская бригада из восьми легких батарей, а также прекрасно себя проявившие 2-й Пластунский и Греческий Балаклавский батальоны. Последний взяли в надежде привлечь на свою сторону местных греков.

Батальон саперов, сотня конных казаков-черноморцев, — вот и весь отряд, командование которым было поручено Хрущову. С ним отправился и полковник Тотлебен, с понятной задачей поспособствовать захвату города и крепости, а затем и выстроить новую линию обороны вокруг древней столицы одного из осколков ромейской державы.

Еще одним отнюдь не рядовым персонажем десанта стал еще мало кому известный артиллерийский поручик Лев Толстой, прибывший в самом начале ноября с одной из батарей 14-й дивизии в Севастополь. Под началом все того же Хрущова он успел принять участие в Балаклавском десанте и последующем сражении с Обсервационным корпусом Боске, где сумел показать себя с лучшей стороны, приняв бой в одном из новых люнетов, прикрывавших правый фланг редута на Канроберовом холме. И кто знает, как распорядилась бы его судьба, если не геройский рывок батареи митральез мичмана Тимирязева?

Прочитывая наградные листы и встретив там знакомую ФИО, поинтересовался, как там было на самом деле, и, когда узнал о подробностях боя, и кто оказался на передовой под моим началом, первой мыслью было убрать будущее светило русской литературы подальше от фронта, но немного поразмыслив, передумал. Пусть все идет своим чередом. Глядишь, в печать выйдут не «Севастопольские», а «Трапезундские рассказы».

[1] До появления орденских фабрик, ордена изготовлялись ювелирами, отчего могли серьезно отличаться мелкими деталями.

[2] Каймакам — (помощник, заместитель, тур.) заместитель командира орта (полка), что примерно соответствует званию подполковника.

Глава 2

Времена славы древнего Трапезунда давно миновали. Бывший когда-то столицей одного из осколков разрушенной крестоносцами Византии, город давно превратился в маленький городишко с запущенным портом. Главным, а, пожалуй, и единственным источником дохода для местных была торговля с Кавказом.

Именно сюда стремились разного рода авантюристы, мошенники и даже бывшие пираты, чтобы попытаться прорваться сквозь завесу русских кораблей и отвезти черкесам оружие, порох, соль и особо ценимые в этих диких краях тонкие ткани. За которые свободолюбивые и гордые горцы расплачивались живым товаром. В первую очередь, конечно, прекрасными девушками, способными украсить собой гарем любого сластолюбца. Не меньше ценились и мальчики, предназначенные все для тех же гаремов, но уже в качестве евнухов.

Была правда одна сложность. Стоило работорговцам попасться в руки к северным варварам, все представители этого древнего и почтенного промысла немедленно отправлялись на виселицу, а их суда и товар конфисковались. Ни деньги, ни связи не могли вызволить из беды. И если простые матросы еще имели возможность отделаться каторгой или арестантскими ротами, то капитанов и владельцев ждала рея. Но если по милости Аллаха рейс оказывался удачным, рискнувший своими деньгами и жизнью негоциант мог стать по-настоящему богатым человеком.

С началом войны совсем было заглохшая торговля получила новый импульс. Твердо отстаивающие свободу мореплавания и торговли флоты Европейских держав очистили море от русских, и в гавани Кавказского побережья устремились целые караваны коммерсантов. Турецкие, английские, французские суда беспрепятственно заходили в бухты, где их ожидали продавцы живого товара. После чего следовал короткий торг, и они возвращались в столицу Сиятельной Порты с трюмами, полными юных рабов и рабынь.

Впрочем, все это оживление было возможно только летом. Зимой суровые ветра не позволяли посещать становившиеся негостеприимными берега, и жизнь в Трапезунде замирала. Большинство торговцев к тому времени успевали разъехаться и лишь немногие оставались ждать, пока начнется навигация, в надежде первыми сорвать куш.

Случившийся недавно разгром Союзного флота, вошедший в историю как «Второе сражение при Синопе», погрузил многих из них в состояние уныния. Если проклятому всеми богами «Черному Принцу» удастся овладеть морем, благословенным временам опять придет конец. Русские крейсера вернутся, и побережье Кавказа снова окажется в тисках блокады.

Но того, что случилось на самом деле, не мог ожидать никто. Ранним утром 30 ноября порт был разбужен артиллерийской канонадой. Всполошенные непривычными звуками полуодетые люди бросились на улицу и увидели входящие на рейд громады русских линейных кораблей.

И пусть среди них не было все еще находившихся в ремонте могучих 120-пушечников, имевшихся сил с лихвой хватало, чтобы раздавить сопротивление куда более сильной крепости. Всего под началом Корнилова оказалось восемь линейных кораблей 84-пушечного ранга из числа наименее пострадавших во время «Второго Синопа» и два фрегата, а также несколько пароходов, три из которых были трофейными.

Планируя операцию, Владимир Алексеевич решил использовать тактические находки союзников во время достопамятного обстрела Севастополя. Тогда англичане, действуя основными силами с фронта, смогли обойти Константиновский равелин с двух сторон и, придвинувшись близко к берегу, открыли огонь с тыла, нанеся серьезный ущерб его защитникам.

Чтобы обеспечить своим кораблям необходимую маневренность, Корнилов приказал пришвартовать к четырем линкорам пароходы, с помощью которых те подошли к глубоко вдающемуся в море мысу, на вершине которого находился охранявший прибрежные воды форт. Причем два из них — «Чесма» и «Гавриил» — зашли в маленькую бухту непосредственно перед укреплениями, а остальные заняли позицию со стороны рейда.

Заняв позиции по обе стороны от турецкого бастиона, русские корабли немедленно обрушили на него всю мощь своей артиллерии. Оказавшись между двух огней, большинство защитников не стали изображать из себя героев и поспешили покинуть свои батареи.

Пока отряд линкоров Корнилова превращал старую крепость в груды щебня, к вражеским причалам подошли три небольших колесных парохода, служивших прежде буксирами в мелководном Азовском море. Пользуясь своей малой осадкой, они смогли подойти к самому берегу и высадили первые две роты морских пехотинцев прямиком на деревянную пристань.

Одной из них командовал только что получивший лейтенантские эполеты девятнадцатилетний Федор Тимирязев. Отличившийся во время захвата Балаклавы офицер сам вызвался идти в первых рядах. Ощетинившиеся «шарпсами» стрелки быстро заняли прилегающую к порту территорию и вытянувшуюся вдоль береговой кромки часть «Нижнего города», именуемого местными жителями «Асаги-хисар».

Так, не встречая сопротивления, они прошли не менее версты, зайдя в тыл горящей крепости и достигнув стен «Среднего города» или «Орта-хисара». Здесь им впервые повстречались турецкие аскеры, по всей видимости, как раз из числа бежавших «защитников» форта.

— Огонь! — скомандовал лейтенант, и его подчиненные тут же открыли стрельбу по никак не ожидавшим подобной встречи османам.

Трое или четверо были убиты на месте, еще с полдюжины предпочли сдаться, остальные же бросились наутек, оглашая узкие улочки средневекового города истошными криками.

— Экие дома, ваше благородие, — неодобрительно посмотрел на теснившиеся друг к другу постройки из серого камня унтер. — Не ровен час, засядет в каком из них супостат, кровью умоемся, пока выкурим!

— Не хотелось бы, — внутренне поежился офицер, припомнив прошедший еще в Севастополе инструктаж.

Проводивший его офицер сказал тогда, что все дома необходимо осматривать на предмет наличия внутри турецких солдат или матросов, могущих открыть огонь в спину атакующим, не останавливаясь даже перед насилием по отношению к местным жителям.

— Но я слышал, что большинство тамошних жителей христиане! — удивленно воскликнул тогда Тимирязев.

— И что с того? — без тени насмешки посмотрел на него умудренный опытом поседевший на службе капитан-лейтенант. — Вероисповедание совершенно не мешает местным жителям наниматься на корабли контрабандистов матросами и заниматься работорговлей. Не говоря уж о том, что именно из Трапезундского вилайета набираются лучшие моряки для службы в Османском флоте. Вот когда захватите город, тогда они и вспомнят о том, что христиане. А до той поры сторожитесь от всех. Поверьте, юноша, пули от единоверцев столь же неприятны, как и полученные от басурман.

Делать было нечего, и морские пехотинцы начали зачистку. К счастью, местные жители и не думали сопротивляться, отворяя по первому требованию двери и показывая грозным русским морякам свои жилища. Проверив их, подчиненные Тимирязева двинулись дальше, пока не достигли непонятных развалин, некогда принадлежавших какому-то величественному сооружению.

— Это Гузель-хисар или «Прекрасная крепость», — неожиданно пояснил им непонятно откуда взявшийся седобородый старик на довольно-таки неплохом русском языке.

— Что-то не больно она прекрасна, — ухмыльнулся унтер, подозрительно посмотрев на местного.

— Когда-то давно это была крепость, защищавшая сразу обе гавани. Потом, уже при османах, ее перестроили во дворец для местного бейлербея. Но лет шестьдесят с лишком тому назад случился пожар, после которого ее уже не восстанавливали.

— Кто таков? — осведомился у непрошенного гида Тимирязев.

— Меня зовут Константинос Теодоракис, господин офицер, — невозмутимо отозвался тот.

— И чего тебе надобно?

— Я подумал, что русским морякам будет нужна помощь в незнакомом городе.

— Не боишься? И откуда знаешь русский язык?

— Я уже стар, господин, — разом ответил на оба вопроса старик.

Тем временем русские линейные корабли успели покончить с прибрежными батареями и перенесли огонь на Верхнюю цитадель или, как называли его турки, «Юкари-хисар», в котором и находилась большая часть Трабзонского гарнизона.

Командовавший им Юсуф-бей уже успел разобраться в ситуации и поднял своих подчиненных по тревоге. Поначалу османский вали — глава всего Трапезундского вилайета (генерал-губернаторства) — надеялся дать отпор непрошенным гостям и даже отправил в город две самые боеспособные орты (роты) аскеров, чтобы оказать помощь в случае высадки десанта ведущим, как ему казалось, бой батареям. И это стало главной его ошибкой. Все же Юсуф-бей был куда больше чиновником и мастером придворных интриг, чем военачальником.

Покинув крепость, турецкие солдаты быстро спустились к Орта-хисару, где их передвижение тут же заметили морские пехотинцы Тимирязева. И как только нестройные колонны аскеров, идя без передового дозора, вытянулись на пустырь рядом с развалинами «Прекрасного» дворца, на них обрушился дружный залп полутора сотен «шарпсов». В завязавшейся перестрелке все шансы были на стороне русской морской пехоты, и вскоре потерявшие до половины личного состава аскеры начали отступать, чтобы укрыться от плотного огня за стенами Юкари-хисара.

В другой ситуации это могло быть правильным решением, но, к несчастью для защитников, в этот момент Русская эскадра начала обстрел Верхнего города. Тяжелые бомбы, обрушившиеся на стены древней крепости, произвели на ее гарнизон неизгладимое впечатление. Солдаты, бывшие по большей части ополченцами редифа, оказались не готовы к подобным испытаниям.

Между тем на рейд Трапезунда прибывали все новые и новые корабли, и командир каждого считал своим долгом поприветствовать гостеприимных хозяев «салютом» в виде бортового залпа. Затем увлекаемые буксирами парусники становились на якорь и спускали шлюпки, в которые тут же грузились десантники.

— Кажется, все идет по плану? — не отрываясь от подзорной трубы, осведомился Корнилов.

— Точно так, ваше высокопревосходительство! — подобострастно отозвался адъютант, но на лице недавно произведенного в чин полного адмирала Корнилова не дрогнул ни один мускул.

Первый эшелон, состоявший практически полностью из «аландцев», к этому времени уже не только закончил высадку, но и захватил всю прибрежную часть города, вместе с пристанью, портовыми складами, маяком, таможней и тому подобными заведениями.

Тем временем паровые баркасы, взяв на буксир опустевшие шлюпки, вернулись к своим кораблям, чтобы на те начали грузиться морские пехотинцы недавно сформированной Балаклавской бригады Черноморского Флота. За ними придет очередь пластунов, бойцов греческого батальона, артиллеристов и армейцев.

— За несколько часов должны управиться, — удовлетворенно кивнул командующий эскадрой.

— Ваше высокопревосходительство! — отвлек его радостный крик наблюдателя. — Сигнал с берега. Просят прекратить огонь!

— Неужто турки сдаются? — удивился тот.

— Никак нет! Наши семафорят…

Вообще-то Лихачев планировал высадиться на вражескую землю если и не первым, то точно в первых рядах. Но как это часто бывает в реальном деле, сразу же навалились проблемы. Сначала на двигавшемся к берегу пароходе захандрила машина, из-за чего тот вынужден был сбавить ход и остановиться.

— Что, черт возьми, у вас происходит⁈ — не сулящим ничего доброго голосом поинтересовался у командира «Османа» (так назвали трофейный пароход) командир бригады.

— Не могу знать, — растерялся капитан-лейтенант князь Василий Ширинский-Шихматов, никогда прежде не служивший на кораблях с паросиловой установкой (до недавних пор под его началом находился бриг «Язон»).

— Так пойдите и узнайте! — рявкнул на него капитан первого ранга.

К счастью, поломка оказалась несерьезной, и вскоре пароход вновь захлопал плицами колес. Добравшись, наконец, до суши, раздосадованный задержкой Лихачев выкинул только что прикуренную папиросу и решительно двинулся в сторону ясно слышимой перестрелки. Вслед за ним дружно шагали матросы первого батальона, большинство которых он знал не только в лицо, но и по именам, поскольку начинал с ними год назад на Балтике.

— Батареи митральез высадились⁈ — спросил он у первого же встреченного офицера.

— Так точно! — радостно отрапортовал тот. — Сейчас всыпем супостату!

— Ну хоть что-то нормально, — мрачно буркнул командир бригады, по привычке раздумывая про себя, не пора ли воспользоваться некогда данным его высочеством словом и попросить перевода на корабль?

— Господин капитан первого ранга, — встретил его докладом лейтенант Тимирязев. — Вверенная мне рота отбила контратаку противника и преследует его.

— Отлично! — повеселел комбриг, разом выбросив из головы упаднические мысли. — Тогда вперед!

Мощные залпы корабельных орудий и стремительно высаженный десант быстро избавили турецких военных от иллюзий. Противостоять русским они не могли, а значит, оставалось только уходить, спасая войска. К счастью, противник наступал только с восточной стороны города, оставив запад открытым для отступления.

Поэтому Юсуф-бей с легким сердцем приказал запрягать лошадей и, прихватив городскую казну, во главе небольшого отряда личной охраны ускакал в сторону гор, яростно нахлестывая коней. Даже не подозревая при этом, что может остаться без войска. К несчастью для него, большинство его подчиненных были местными жителями и думали сейчас не о выполнении воинского долга и верности присяге, а о спасении своих семей и имущества от неминуемого разграбления и гибели.

Не прошло и сорока минут после его бегства, как перед полуоткрытыми воротами Юкари-хисара оказались передовые дозоры русских десантников.

— Почему не видно стражи? — удивился, глядя на это безобразие, Тимирязев.

— Не иначе засаду устроили, вашбродь, — не задумываясь, ответил ему опасливый унтер.

— Скорее просто ушли, — покачал головой увязавшийся за ними Теодоракис. — Среди достоинств здешнего вали не числится храбрости.

— А какие есть? — усмехнулся лейтенант.

— Даже не знаю, что вам сказать, господин. Юсуф-бей мало чем отличается от остальных османских чиновников. Он такой же жадный, подлый, трусливый и вероломный, как и все они. Разве что не так жесток, как его предшественник, но я бы не стал говорить о его мягкосердечии.

Добровольный помощник оказался прав. Цитадель к моменту прихода русских оказалась пуста. Губернатор вместе с подчиненными и личной охраной исчез, солдаты разбежались, а чиновники рангом поменьше предпочли скрываться в своих домах. Оставалось лишь просигналить об этом на эскадру, после чего русские корабли прекратили огонь.

По большому счету гарнизон Трапезунда не оказал никакого серьезного сопротивления. Если, конечно, не считать за отпор несколько пушечных выстрелов, не причинивших атакующим никакого вреда. Да пару стычек, возникших в городе, верх в которых неизменно держали вооруженные скорострельными винтовками, закаленные в боях морские пехотинцы.

К обеду весь город и прилегающая к нему местность оказались под контролем русского командования. В порту еще продолжалась высадка войск, когда к русским вышел сам митрополит Константий в сопровождении нескольких монахов и священников и широким жестом благословил их. Несколько из них достаточно хорошо владели языком победителей.

Поскольку никаких других властей в городе не оставалось, его с почетом принял сам Корнилов.

— Ваше высокопревосходительство, — почтительно начал свою речь иерарх, чья епархия была основана больше полутора тысяч лет назад в 325 году от Рождества Христова. — Мы рады приветствовать своих единоверцев в нашем древнем и прекрасном городе и смеем надеяться, что ваши солдаты окажутся не только храбрыми, но и милосердными по отношению к мирному населению.

— На счет этого можете не беспокоиться, Владыка, — кивнул адмирал. — Войска получили строгий приказ не допускать насилия к обывателям. А если паче чаяния таковые и случатся, могу заверить, что все инциденты будут тщательно расследованы, а виновные наказаны. Тем не менее, хотел бы напомнить, что идет война и некоторые эксцессы все-таки неизбежны.

— Мы понимаем и не держим зла.

— Скажите, много ли среди местных жителей христиан?

— Не менее половины, господин адмирал. В прежние времена было больше, но с тех пор, как Эллада снова стала свободной, многие греки предпочли перебраться туда, оставив землю предков. С другой стороны, в последнее время в наших краях выросло количество армян.

— Понятно. А остальные?

— Трудно сказать. В городе большинство турки. Но также есть лазы, курды, беглецы из Черкесии и другие. Прошу прощения, но они наши соседи, и мы надеемся, что великодушие вашего высокопревосходительства распространится и на них.

— Не беспокойтесь. Как вам вероятно известно, мусульман в России не притесняют. И если они проявят хотя бы минимум благоразумия и лояльности, их жизням и имуществу ничего не будет угрожать.

— Благослови вас Господь!

— Смотри, Александр Петрович, — заметил Корнилов, повернувшись к Хрущову. — Какое хозяйство тебе досталось. Принимай под свою руку город, а пожалуй, и весь вилайет.

— Уже, Владимир Алексеевич, — усмехнулся тот. — Порт, склады и укрепления заняты. Многое нуждается в починке, но в целом крепость и батареи вполне пригодны. Мошенник этот Юсуф-бей, что не захотел обороняться.

— Надеюсь, вы на него не в претензии? — усмехнулся адмирал.

— Ни в коем случае-с!

— В таком случае, продолжайте обустраиваться. Лихачева вместе с «аландцами» я у вас, правда, заберу.

— Батум? — понимающе посмотрел на него Хрущов.

— Именно. Полагаю, нас там заждались!

Глава 3

Судя по всему, бросок моей эскадры к берегам Босфора произвел на правительство Блистательной Порты ошеломляющее впечатление. Иначе трудно объяснить, почему после нашего эффектного появления из пролива так никто и не вышел. Хотя, как стало известно несколько позднее, в бухте Золотого рога находилось, по крайней мере, три линейных корабля и никак не менее чем полудюжина фрегатов, да еще столько же в Мраморном море. Тем не менее, и турки, и союзники предпочитали отстаиваться под защитой береговых батарей.

Последние, к слову сказать, пребывали в, мягко говоря, не блестящем состоянии, в чем Костя имел возможность убедиться еще десять лет назад во время своего первого путешествия. Осмотрев тогда укрепления Босфора, великий князь нашел их весьма слабыми и расположенными, что называется, без искусства (за исключением той, что была выставлена «против Буюкдере в Азии»). Что же касается находившихся в глубине пролива фортов Румели-Хисар и Анатоли-Хисар, то они были «более страшны по виду, чем по существу». [1]

Так что мы имели возможность совершенно безнаказанно крейсировать рядом с вражескими укреплениями, вселяя в сердца противника страх одним своим видом. Впрочем, это оказалось не единственной пользой. Дело в том, что за время нашего крейсерства в Босфор со стороны моря попытались зайти восемь парусников и один пароход под флагами союзников. Все они, разумеется, были немедленно задержаны и объявлены призами. Еще три судна подняли австрийские флаги и после досмотра были отпущены.

Говоря откровенно, скоро ответа на посланное султану письмо я не ожидал. Во-первых, потому что не понаслышке знал о славящейся своей волокитой турецкой бюрократии, во-вторых, что никаких конкретных предложений оно не содержало. Так, декларация о намерениях. Дескать, не примите ли назад своих больных, пока они не передохли…

Впрочем, ничего большего я и не мог. Судите сами, вести переговоры с Османским правительством меня никто не уполномочивал. Нет, можно было, конечно, обратиться за соответствующим разрешением к августейшему родителю, но, с большой долей вероятности, ничего хорошего из этой затеи бы не вышло.

Самовольство он не просто не любит, а скорее органически его не переносит. Не говоря уж о том, что реального опыта в дипломатии у меня не так уж много. По сути, единственной практикой в этом вопросе оказались более или менее успешные переговоры с прусским дядюшкой принцем Адальбертом. Во всяком случае, именно после них у нас появился капер с командой и те самые нарезные стволы, из которых были изготовлены первые митральезы. Теперь-то, слава Богу, стволы для них изготовляют на отечественных заводах, но тогда они нас крепко выручили.

Так что, если отбросить больных и раненых, которые в нынешние времена по большому счету вообще никому не интересны, передо мной стоят ровно две задачи. Первая и главная — отвлечь внимание и хотя бы ненадолго перекрыть проливы. Кораблей у союзников еще более чем достаточно, и их появление в Черном море нам не нужно.

Вторая — это демонстрация нашей силы и уверенности в себе. На Востоке, впрочем, как и на Западе, этот язык понимают лучше всего. Лорд Редклиф (он же виконт Стрэтфорд-Каннинг — все же забавно, сколько у этих мелкобританских барыг имен и покупных титулов, целая авоська и все по полушке…) и месье Тувенель могут сколько угодно рассказывать о мощи своих держав и слабости России, но, когда совсем рядом находится победоносный русский флот, слушать их никто не будет.

Есть, конечно, определенная вероятность, что перепуганные нашей активностью противники так впечатлятся, что пошлют сюда новые эскадры вместе с войсками, но… перефразируя народную мудрость — союзников бояться, в море не ходить!

Да и куда они их пришлют? В Крыму все их войска, включая гарнизон Евпатории, капитулировали. С последними не пришлось даже воевать. Получив известия о капитуляции Раглана и Канробера и увидев в очередной раз на рейде корабли Новосильского, турецкий генерал, имени которого я так и не запомнил, предпочел не искушать судьбу и сразу же выкинул белый флаг.

Может, на Кавказ? Если так, я им даже мешать не стану. В Константинополь или Варну? Флаг в руки! Кстати, о Варне. Если здесь ничего больше не выгорит, можно прогуляться к берегам Болгарии…

Но это все в будущем, а пока я сижу на шканцах в принесенном специально для меня кресле, лениво наблюдая, как неугомонный Бутаков гоняет команду, добиваясь необходимой слаженности и мастерства. Как ни крути, «Сан-Парэй» для наших моряков корабль новый, иностранной постройки, да еще и винтовой. Есть, чему поучиться.

Как и следовало ожидать, больше всего проблем оказалось с паровой машиной. Дело в том, что практически все пароходы Черноморского флота, если не считать новейшей шхуны «Аргонавт», были колесными. И примененные на них паровые двигатели несколько отличались от тех, что стали ставить на винтовые. К счастью, доставшийся нам трофей был абсолютно исправен, и угробить его машину наши неопытные механики еще не успели. По крайней мере, пока. В остальном корабль как корабль, сходный с теми, на которых им довелось служить прежде.

— Прохладно сегодня, — поплотнее закутавшись в шинель, заметил я.

— Прикажете подать кофе или чай? — вопросительно посмотрел на меня ничуть не менее озябший Юшков.

— От чая не откажусь. Только скажи Рогову, чтобы с ромом не перестарался как давеча. А то я с его заботой, чего доброго, сопьюсь!

Пока мой бессменный вестовой кипятил воду и заваривал «китайскую травку», на горизонте появился первый за последние двое суток корабль, идущий из Босфора. Впрочем, пока он подходил, мы с Юшковым и присоединившимися к нам офицерами успели выпить по паре чашек, в прикуску с трофейным английским печеньем в жестяной коробке.

Приблизившееся к нам судно оказалось небольшой, но богато отделанной паровой яхтой под белым флагом. Не решившись отдать салют, командовавший ею капитан ограничился тем, что выстроил на шканцах свою команду и приветствовал нас, приложив руку к сердцу. Затем с легшего в дрейф судна спустили шлюпку, которая довольно быстро подошла к борту «Сан-Парэя».

— Гребцы, видать, из их гвардейского экипажа, — с усмешкой заметил Юшков, обратив внимание на пышные одеяния турецких матросов.

— Прикажи построить караул для торжественной встречи, — велел я Бутакову. — Да и канониры пусть не зевают. Мало ли…

— Слушаюсь! — коротко ответил тот и отправился отдавать необходимые распоряжения.

Вскоре по спущенному адмиральскому трапу на наш борт поднялся турецкий офицер, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Вслед за ним мелко семенил какой-то мутный тип, судя по всему драгоман-переводчик.

— Султан султанов, хан ханов, повелитель правоверных и наследник пророка повелителя вселенной сиятельный Абдул-Меджид шлет тебе, принц Константин, свое благословение! — торжественно провозгласил посланец.

— Благодарю, — коротко кивнул я, дождавшись краткого перерыва в славословиях.

— И милостиво посылает тебе свое послание, — речитативом продолжал переводчик.

После этого мне вручили круглый футляр с печатью, внутри которого, очевидно, находилось письмо.

— Что там, Юшков? — поинтересовался я у принявшего послание адъютанта.

— Не знаю, Константин Николаевич, — с досадой отозвался тот. — Я по-турецки не читаю!

— Ну и черт с ним, потом разберемся…

— Там на обратной стороне перевод, — с вежливой улыбкой пояснил нам на хорошем английском языке посланник.

— В самом деле? — смутился не ожидавший такого афронта Федор.

— Твое лицо мне кажется знакомым, — спросил я у турка, чтобы замять неловкость. — Мы прежде встречались?

— Я имел честь встречать благородного принца во время его прошлого визита в Османскую империю, — улыбнулся тот. — Я тогда находился в свите почтенного Рифад-паши.

— Мустафа-бей! — вырвалось у меня.

— Хвала Аллаху, вы меня вспомнили! Теперь мне будет легче выполнить данное мне поручение.

— Какое поручение?

— Посмотрите письмо великого падишаха, он предлагает вам встречу.

— Вот как… Где и когда?

— Если на то будет воля вашего высочества, прямо сейчас.

— О чем ты, Мустафа-бей?

— У вас есть подзорная труба? Взгляните на нашу яхту. Сиятельный падишах ждет вас!

Присмотревшись, я заметил на палубе турецкого корабля одинокого человека, кутавшегося в пальто и с тоской поглядывавшего в нашу сторону. На таком расстоянии в нем трудно было узнать повелителя все еще огромной, хотя и не столь могучей как прежде Османской империи. И, тем не менее, это был он.

Первая встреча султана с Костей состоялась еще десять лет назад и надо сказать, что первое впечатление было скорее отталкивающим. Молодой тогда, всего лишь двадцати одного года от роду, монарх выглядел, как будто ему было все тридцать пять. Приятное, в сущности, лицо портили следы уже тогда свойственных Абдул-Меджиду пороков от сластолюбия до пьянства. Но хуже всего выглядели глаза, показавшиеся великому князю безжизненными и лишенными всякого чувства.

Не добавил симпатии и состоявшийся во время первой аудиенции разговор, сведшийся, по сути, к многословному обмену любезностями и не содержавший никакой конкретики.

Однако, после нескольких встреч в менее официальной обстановке и, что еще более важно, без участия многочисленных придворных мнение Кости поменялось в лучшую сторону. Молодой падишах оказался, в сущности, славным и хорошо воспитанным человеком, любившим искусство и поэзию. Искренне желавшим добра всем своим подданным, вынужденным скрывать все добрые чувства под маской. Расстались они, можно сказать, друзьями.

— Ваше послание произвело большое впечатление на его величество, — продолжил Мустафа-бей. — И он согласен милостиво дать вам аудиенцию…

— Согласен⁈ — с усмешкой взглянул я на него.

— Просит о встрече, — помрачнел турок.

— Мне кажется, или в вашей столице что-то произошло?

— Прошу меня извинить, благородный принц, но я не могу говорить об этом. Говоря откровенно, мною сказано и так куда больше, чем следовало.

Надо сказать, поначалу я даже растерялся. Уж слишком нелепо все это выглядело. Неожиданный и несогласованный визит целого султана. Причем для встречи с ним нужно отправляться на турецкое судно… а потом вдруг понял. Абдул-Меджид сейчас, если можно так выразиться, «косплеит» меня. Видимо, до него дошли слухи о моей поездке в Пруссию, и сейчас он просто подражает. Если, конечно, все это не засада!

Впрочем, последнее весьма вряд ли. Как ни как, середина XIX века на дворе. И времена, и нравы совсем иные. И судя по всему, мой старый приятель Абдул-Меджид решил изобразить из себя графа Монте-Кристо. Ну что ж, почему бы ему не подыграть?

— Можешь передать своему господину, что я принимаю его любезное приглашение, — велел я Мустафе-бею, после чего обернулся к внимательно прислушивающемуся к нашему разговору Бутакову. — А ты, Григорий Иванович, распорядись спустить адмиральский катер.

— Константин Николаевич, вы серьезно? — удивился командир «Сан-Парэя».

— Вполне.

Посланец султана с поклоном распрощался с нами и отправился с новостями назад.

Бутаков, с трудом сдержавший рвущиеся из него слова, еле дождался, пока Мустафа покинет борт флагмана, и возмущенно выпалил:

— Но это может быть ловушкой!

— Поэтому пусть механики и артиллеристы будут наготове. Расстояние между нами от силы два кабельтовых, так что уйти у султана не получится. Хотя, на всякий случай, просигналь на «Владимир» и «Громоносец», пусть преградят ему путь.

— И все же я никак не могу согласиться на подобное безрассудство!

— Как знаешь, только решение принято, и переменять его я не намерен.

— В таком случае, позвольте мне сопровождать вас?

— Чтобы в случае засады потерять обоих? Нет, ты нужен мне здесь. А чтобы тебе было спокойнее, гребцами на катере станут мои горлохваты. Кстати, где Воробьев?

— Тут я, ваше императорское высочество, — немедля возник, словно из ниоткуда, мой главный телохранитель.

— На веслах ходить не разучились?

— Обижаете, Константин Николаевич, — позволил себе легкую фамильярность бодигард. — Мы народ морской. У нас и кровь солонее чем, к примеру, у всяких сухопутных.

— Добро! Тогда слушай приказ. Пойдете вооруженными. Карабины уложите на дно, револьверы за пазуху или еще куда. Не мне вас учить. Услышите подозрительный шум или выстрел, действуйте без промедления. Команда на яхте небольшая, справитесь. Если, конечно, в трюме никто не спрятался… В общем, берите болезных на абордаж и пробивайтесь ко мне на выручку.

— Не извольте сомневаться, ваше высочество! — сразу подобрался и посерьезнел Воробьев. — Все сделаем в лучшем виде!

— Юшков пойдет со мной, так что ты за старшего!

— Слушаюсь!

— На сборы пять минут!

— Быстрее управимся, — козырнул Василий и сорвался с места, что называется, сверкая пятками.

Отдав все необходимые распоряжения, я вернулся в салон. Во-первых, надо было переодеться. Ибо мой обычный мундир для, пусть и не официальной, но все же встречи с каким ни есть, а правящим монархом не подходил категорически. Тут нужно золотое шитье, парадные эполеты с отцовским вензелем, генерал-адъютантский аксельбант и, разумеется, ордена.

Пока Рогов смахивал с мундирного сукна невидимые взгляду простых смертных пылинки, я, повинуясь какому-то внутреннему наитию, открыл лежавшую до сих пор без дела шкатулку и вытащил из нее парочку двуствольных капсюльных деринджеров.

История их появления у меня заслуживает отдельного описания. После самой первой и оттого памятной встречи с Трубниковым, когда его чуть не подстрелили, а также покушения уже на мою августейшую особу в Летнем саду, ваш покорный слуга всерьез задумался о личной безопасности. Слишком уж многое зависит именно от меня и моего самочувствия.

А между тем, до расцвета терроризма осталось не так много. Это сейчас император Николай I спокойно гуляет по Петербургу пешком, раскланиваясь со знакомыми дамами. А на моего старшего брата народовольцы будут охотиться как на дикого зверя, пытаясь его застрелить или взорвать. Причем тенденция это общеевропейская. Террористы будут покушаться на жизни Наполеона III, Отто фон Бисмарка и еще целой кучи министров, губернаторов, президентов и, Бог знает, кого еще.

Причем простым усилением охраны эта проблема не решается. Во-первых, нужных специалистов сейчас просто нет, во-вторых, телохранители тоже люди и могут банально не успеть. Стоять же и ждать, пока какой-нибудь прохиндей выпустит в меня пулю, тоже не хочется. Ну а поскольку спасение утопающих дело рук самих утопающих, пришлось озаботиться приобретением оружия скрытного ношения.

Правда, на войне от этих маленьких пистолетов толку не много, поэтому до поры шкатулка с ними просто лежала среди моих вещей. Но вот теперь, пожалуй, могут и пригодиться. Оставалось только их зарядить и рассовать по карманам. Перестраховка, конечно…

— Что это вы надумали, ваше высочество? — широко распахнул глаза вестовой, глядя, как я снаряжаю маленькие пистолетики.

— Не бери в голову, Иван. Это так, на всякий случай…

— Что же это делается-то! Неужто вас и защитить некому?

— Успокойся ради Бога. Есть кому, но, как говорится — хочешь сделать хорошо, сделай сам!

— Может, мне с вашим высочеством отправиться?

— Ага. Утюг только не забудь, в случае чего им всю султанскую гвардию положишь.

Рассовав деринджеры по внутренним карманам, придирчиво осмотрел себя в зеркало. Вроде не видно, а уж если сверху будет шинель, то и подавно. В ней можно и Кольт-Нэви спрятать. Вообще странное дело, умом понимаю, что, если дойдет до дела, ни револьвер, ни эти малыши меня не спасут, но все равно на душе стало как-то спокойнее.

Выйдя на палубу, я обнаружил, что катер уже спущен, а морские пехотинцы из взвода охраны находятся на местах. Форма одежды парадная, лица настороженные, винтовки прикрыты парусиной. Места у руля занял Юшков, всем своим видом демонстрируя, что не откажется меня сопровождать даже под угрозой расстрела.

Дождавшись меня, гребцы дружно налегли на весла, и вскоре мы оказались совсем рядом с турецкой яхтой. К слову, называлась она «Дениз Юлдуз», что означало, по словам командовавшего ею Мустафы-бея, «Морская Звезда». Встретили меня довольно скромно. В смысле, обошлось без оркестра и салютов. Только командир и небольшой строй вытянувшихся при появлении высокого гостя матросов.

Сам султан сидел на кресле, посреди расстеленного прямо на палубе роскошного ковра, зябко кутаясь в теплое пальто на вате. Увидев меня, он тут же поднялся и, приложив руку к сердцу, поприветствовал по-французски, старательно выговаривая каждую букву сложного для него имени и отчества.

— Бонжур, Константин Николаевич.

— Здравствуйте. Рад видеть ваше величество в добром здравии.

— Присаживайтесь, мой друг, — радушно предложил Абдул-Меджид, всем своим видом демонстрируя приязнь и заодно показывая, что у нас сейчас не официальное мероприятие, а просто частная встреча двух давних знакомых. В принципе, это формат меня устраивал. — Давайте не будем разводить церемонии и просто поговорим, как старые друзья.

— Ни на что большее я и не смел надеяться.

— В таком случае, перейдём сразу к делу. Откровенно говоря, Константин, получив ваше послание, я поначалу даже не знал, что вам ответить. Между нашими государствами теперь идет война…

— Совершенно не отвечающая интересам как Османской, так и Российской империи.

— Может и так. Но согласитесь, не я ее начал.

— Ну, это как сказать.

— Разве военные действия начались не с нападения вашего флота на Синоп?

— Формально да. Правда, на ваших кораблях был десант. Кстати, куда он направлялся?

— А ваше постоянное вмешательство в наши внутренние дела! — не слушая меня, продолжал Абдул-Меджид. — Покровительство смутьянам в Румелии, Македонии и Сербии…

— Ваше величество, — мягко прервал я его раздраженную речь. — Волей всевышнего наши страны находятся по соседству. И за эти столетия случалось всякое: и хорошее, и плохое. Мы нередко были врагами, но также бывали и друзьями.

— Это правда. И это единственная причина, по которой я вас сейчас слушаю.

— Давайте на минуту забудем о наших прежних распрях и поговорим о текущих делах. Нравится вам это или нет, но победить нас в этой войне у Турции не получится ни при каких обстоятельствах.

— Как знать, — криво усмехнулся в свою рыжую бородку султан. — Отдавая должное вашей храбрости и военным талантам, хочу заметить, что силы Англии и Франции все еще превосходят ваши.

— Знаете, в чем парадокс? Кто бы ни одержал верх в этом противостоянии, проигравшей стороной все равно будете вы!

— Как это?

— Да так. Давайте будем откровенны. Ваша казна пуста, армия и флот понесли большие потери, которые просто нечем компенсировать.

— Можно подумать, у вас дела идут лучше, — желчно усмехнулся Абдул-Меджид.

— Ну это смотря с кем сравнивать, однако в главном вы все же правы. Эта война нам не нужна, и мы будем рады ее закончить. Вопрос, на каких условиях?

— Я никогда не соглашусь на потерю провинций!

— А кто сказал, что именно мы собираемся их у вас отторгнуть? Все, что хотел мой отец, это защитить наших единоверцев, терпящих чудовищные жестокости от ваших подданных! И если уж быть совершенно откровенным, главную опасность для вас представляем вовсе не мы.

— А кто?

— Если говорить о Балканах, разумеется, Австрия. Вот уж кто не упустит возможность увеличить свою территорию за ваш счет!

— Эти шакалы давно зарятся на Боснию и Герцеговину, — поморщился, признавая мою правоту, султан, но тут же снова вернулся на проторенную дорожку. — Но разве вы не заинтересованы в присоединении новых владений?

— Нет конечно! Помилуйте, но что есть такого, скажем, в тех же Дунайских княжествах, чего нет у нас? Поверьте, у России достаточно своих забот, чтобы брать на себя еще и эту обузу.

— А оккупировали вы их для того, чтобы они не достались Францу-Иосифу?

— Вот именно! И заметьте, там сейчас его войска, которые он совершенно не собирается выводить.

— Война закончится, и цесарцы уйдут, — не очень уверенно пробурчал Абдул-Меджид.

— Как говорят у нас, поживем — увидим!

— Пусть так. Но как быть с вашими амбициями на Востоке?

— О чем это вы?

— О Трабзоне, — пристально посмотрел на меня султан.

Если говорить откровенно, его осведомленность стала для меня сюрпризом. Телеграфа, насколько мне известно, в этой части Турции пока нет. Гонцы по суше так быстро добраться не могли, а морской путь перекрыли мы. И, тем не менее, Абдул-Меджид был в курсе.

— Пока вы говорите мне о необходимости мира, — с горечью добавил он, — сами захватываете мои земли!

— Помнится, вы сами сказали, что между нашими странами идет война, — как можно более равнодушно отвечал я. — Мой долг делать все, чтобы Россия в ней победила.

— И у вас недурно получается, — вынужден был согласиться султан, невольно покосившись на дрейфующий совсем рядом «Сан-Парэй».

— Более того, чем дольше мы будем воевать, тем печальнее будут ее итоги для Блистательной Порты. Сегодня вы получили печальную весть о Трапезунде. Завтра узнаете о потере Батума. Весной падет Карс, после чего наша армия двинется дальше.

— Инглизы и франки не оставят нас, — еще больше помрачнел Абдул-Меджид, от волнения назвав своих союзников, как это принято у осман.

— Возможно, но еще одной армии у них просто нет. Что же касается флота, то они и раньше нас превосходили, и чем все закончилось?

— На море вы победили только благодаря урагану!

— Если за нас Бог, то кто против? — улыбнулся я. — Поверьте, чтобы не предприняли ваши англичане и французы, какие бы чудо-корабли или пушки не построили, у нас найдется, чем их встретить. Знаете, чем вооружены высадившиеся в Трабзоне солдаты? Новейшими винтовками, которые мы отняли у ваших друзей! Пушки, которые они привезли для осады Севастополя, теперь тоже наши! В конце концов, посмотрите на мой флагман, он еще носит британское имя!

Кажется, мои слова, а главное, интонация, с которой они были произнесены, произвели на собеседника достаточно сильное впечатление. Во всяком случае, в его глазах впервые за весь наш разговор появилось нечто вроде растерянности или даже обреченности. Похоже, ему уже не раз приходило в голову, что он сделал неправильную ставку, а теперь пришло время окончательно в этом убедиться.

— Еще не поздно все изменить, друг мой. Послушайте, Лондон и Париж вас просто используют. А после обязательно бросят. Ваша экономика от колоссальных трат рухнет. Что вы будете делать с пустой казной? Объявите себя банкротом? [2] Реформы стоят дорого, уж поверьте, я знаю, о чем говорю! Между тем, и России, и Турции нужны железные дороги, нужны заводы и фабрики, торговля, наконец! Вас сначала загонят в неподъемные долги, а потом скупят по дешевке все, что посчитают выгодным. Даже Египет! Между тем, там есть один бесценный ресурс — это будущий канал из Средиземного моря в Красное. Который можно выстроить через Суэц! О, это будет очень жирный кусок! Так давайте вместе наведем порядок в Египте, а деньги, вместо того чтобы тратить на бессмысленную войну, вложим в строительство водной артерии из Атлантики в Индийский океан. Проект принесет и вам, и нам невиданные барыши. И укрепит ваше влияние. Иначе все закончится тем, что Египет подомнут под себя ваши так называемые союзники… повторюсь, по итогу земель вы лишитесь, вас загонят в долги. А британцы и французы уйдут по-английски, не прощаясь. И что вам останется? Искать утешение в гареме и пьянстве?

Услышав последние слова, Абдул-Меджид вздрогнул и густо покраснел. Пристрастие к спиртному само по себе постыдно для правоверного, но до сих пор мало кто решался бросить этот упрек ему прямо в лицо.

— Что вы предлагаете? — холодно спросил он, справившись со своими чувствами.

— Нам нужно прекращать эту войну, пока все не зашло слишком далеко!

— Как это сделать?

— Пошлите моему отцу письмо. Уверен, он будет только рад покончить все миром. Но помните, чем дольше вы будете размышлять, тем большими потерями это может обернуться для всех нас.

— Вы, наверное, знаете, что даже правители не всегда свободны в своих решениях…

— Мне кажется, наша сегодняшняя встреча говорит об ином. Разве нет?

— Когда ваши корабли появились у Босфора, — неожиданно развеселился Абдул-Меджид, — Константинополь охватила паника. Многие бросились бежать, а в первых рядах были мои визири и послы союзников!

— Вот даже как?

— Именно. Но скоро все узнают, что ваша армия высадилась в Трабзоне и столице пока ничто не угрожает. Так что они скоро вернутся…

— В таком случае, скажите им, что, если император Наполеон и королева Виктория не смогут прислать вам на подмогу хотя бы сто тысяч своих лучших войск к весне следующего года, я буду иметь честь нанести вам новый визит. А теперь разрешите откланяться.

— Конечно, мой друг. Не смею задерживать.

— Честь имею!

[1] Цитата из письма ВК Константина отцу.

[2] Уже в 1858 году султанская казна объявит о государственном банкротстве.

Глава 4

Война даже самая справедливая и освободительная всегда приносит беды. Голод, разруха, нищета, а то и гибель. Поэтому здравомыслящие обыватели всегда стремились держаться от нее подальше и жители Трабзона тут нисколько не исключение. Тем более что для многих из них эта война не была ни справедливой, ни освободительной. В первую очередь, конечно, это касалось местных мусульман.

Поэтому, как только затих бой, многие из них попытались покинуть город, бросив на произвол судьбы свои дома и имущество. В первую очередь это были представители здешней знати и чиновничества, вслед за которыми потянулись и простые люди. К слову сказать, далеко не все они были этническими турками. Значительная часть оказалась так называемыми лазами или, проще говоря, исповедующими магометанство грузинами, а также персами, курдами, черкесами и бог знает кем еще.

Русское командование им в этом не препятствовало, а потому старинный город стал стремительно пустеть. Если до войны в нем постоянно проживало порядка тридцати тысяч человек, то сейчас оставалось не более двадцати, а может и того меньше. Впрочем, как говорится — нет худа без добра. Поскольку имевшихся в Верхнем и Нижнем городе казарм для такого большого количества войск явно не хватало, в освободившиеся дома тут же начали определять на постой солдат и матросов.

Одно из таких строений было определено для поручика Щербачева и прибывшего вместе с ним взвода солдат.

— Располагайтесь, — улыбнулся взявшийся его проводить лейтенант Тимирязев. — Сначала этот дом хотели отдать нам, но потом все, как водится, переиграли.

— Возвращаетесь на корабли?

— Точно так. Здесь наше дело окончено-с!

— Тяжелый был бой?

— Да не особо. Турецкие аскеры, откровенно говоря, вовсе не такие уж дурные солдаты, как об этом пишут в наших газетах. Однако здесь мы захватили их врасплох. Можно сказать, со спущенными штанами.

— Понятно.

— А вы, пардон, давно из Петербурга? — обратил внимание на хорошо пошитый мундир поручика гвардейской артиллерии моряк.

— Можно сказать, с самого начала осады. — Еле заметно улыбнулся тот, успев привыкнуть к подобному отношению. — Сначала командовал ракетной командой, потом батареей на Шестом бастионе. Теперь вот сюда перевели. Буду приводить в порядок береговую оборону.

— Так это вы после Альмы союзникам спать не давали? — захохотал лейтенант.

— Грешен, — кивнул поручик.

— Рад был знакомству!

— Взаимно…

— Вы что-то хотели спросить?

— Говорят ли местные жители по-русски?

— Практически нет, впрочем, как и на иных европейских языках. Разве что некий господин Теодоракис, да еще пара человек в окружении здешнего митрополита.

— Досадно.

— Я вам больше скажу, здешние понтийские греки и греческий-то не всегда знают.

— Но почему?

— Парадокс! Говорят, после завоевания Трапезунда тогдашний султан разрешил местным жителям выбрать, что они хотят сохранить, язык или веру? Греки выбрали христианство.

— Любопытная история. А как отличить грека от турка?

— А никак! Сами посудите, одеваются одинаково, язык тоже один, да и на лицо не слишком отличаются. Все смуглые, как и полагается азиатам!

— Средиземноморский тип, — сообразил поручик.

— Он самый. Есть еще лазы, родственные нашим грузинцам, но тоже мусульмане. Нраву надо сказать, довольно дикого, под стать нашим черкесам. Во всяком случае, так нам рассказывал Теодоракис.

— Полезный должно быть человек.

— Не то слово. Однако будьте с ним настороже.

— Отчего же?

— Да как вам сказать. Персонаж он, несомненно, бывалый и пользу принес во время штурма не малую, но потом взялся показывать, где живут торговцы живым товаром и…

— Что?

— Сдается мне, показывал в основном тех, на кого имел зуб. Во всяком случае, митрополит потом жаловался генералу Хрущову.

— Вы сказали «в основном»?

— Именно. Поскольку в торговле с Черкессией здесь замешаны решительно все!

— Но как же так?

— Выгода-с! — криво усмехнулся лейтенант и, видя, что собеседник не совсем его понял, счел необходимым пояснить. — Когда барыши столь вещественны и значительны, никакая мораль не устоит перед соблазном.

— А вы циник…

— Скорее мизантроп. «Homo homini lupus est» — сказал как-то старик Плавт… и был при этом чертовски прав.

— Человек человеку волк, — задумчиво повторил вслед за моряком цитату из античной комедии гвардейский артиллерист и бывший ракетчик.

— Ну а что вы хотите? Эгоизм и стяжательство в природе людской. И замечу, здесь, на древней земле, сие ощущается особо остро. Местный народец живет насущными заботами, озабочен личным преуспеянием и, если для этого надо продавать рабов, так что с того?

— Экая подлость… — возмутился поручик.

— Увы, друг мой. Посему настоятельно рекомендую держаться от этих людей на расстоянии. Большинство из них торговцы, причем не только по роду занятий, но и по самой жизни. Пока выгодно будут вам улыбаться, стараясь всячески угодить, но как только кто-то предложит подходящую цену, продадут не задумываясь!

— Видимо пятьсот лет рабства не прошли для них даром, — немного разочарованно вздохнул поручик. — Впрочем, нам ли, с нашим крепостным правом, осуждать их?

— А вы оказывается карбонарий! — с непонятной радостью в голосе воскликнул моряк.

— Нет, ну что вы, — смутился Щербачев. — Поверьте, революций, бунтов и прочих инсуррекций [1], кроме совсем уж крайних случаев, я нисколько не одобряю. Скорее просто придерживаюсь либеральных воззрений и верю в нравственное совершенствование человечества. А вы разве нет?

— Увы, но к глубочайшему моему сожалению, не могу разделить ваших надежд. Скажу больше, чем глубже познаю природу человеческую, тем больше ценю собак. Они верны своему хозяину и дарят ему абсолютную любовь, кем бы он ни был — бездомным оборванцем, собирающим подаяние на паперти, сановным вельможей или купцом-миллионщиком. Людям, не считая весьма редких исключений никогда с ними в этом не сравниться!

— Так вы на самом деле философ… — поспешил закончить ставший неожиданно непростым разговор Щербачев.

— Есть такое дело, — засмеялся лейтенант, после чего поспешил откланяться.

Заняв дом, русские военные постарались устроиться с максимально возможным удобством. Лучшую или точнее сказать самую чистую комнату отвели офицеру. Те, что попроще достались на долю солдат. Кроватей в них по восточному обычаю не водилось, зато в изобилии имелись мягкие тюфяки, ковры и самые разнообразные подушки. Так что ночевали они с комфортом, а на прочее у них банально не хватало времени.

Все дело было в том, что городские укрепления вообще и береговые батареи в частности находились в довольно-таки неустроенном, чтобы не сказать жалком состоянии. Старые пушки, обветшалые стены, не слишком надежные погреба. Все это требовало немедленного исправления или хотя бы приведения в порядок, так что и сам Щербачев, и его немногочисленные подчиненные были постоянно заняты.

Тем временем, эскадра адмирала Корнилова деятельно готовилась к новому походу. То есть, первоначально они планировали выступить практически немедленно, но затем как это обычно случается, начались разного рода проволочки и неприятности. Первым делом вышла из строя паровая машина на пароходе «Могучий». Затем, потребовали незамедлительной чистки котлы на «Тамани» и «Турке». В принципе, ничего неожиданного в этом не было. Резкое увеличения количества паровых судов в составе флота привело к дефициту опытных механиков и кочегаров, так что на некоторые из них пришлось назначать совершеннейших новичков, а то и вовсе людей случайных.

Наконец все было почти готово, но тут выяснилось, что на пароходах начал заканчиваться уголь. А имевшийся в Трабзоне запас, на который так рассчитывал Владимир Алексеевич, оказался не столь уж большим. Делать нечего, пришлось отправлять корабли в Севастополь, благо после овладения нами морем такие походы стали безопасными. Когда же угольщики вернулись, перед их изумленными взорами предстал красавец «Сан-Парэй» под флагом великого князя Константина и остальные фрегаты из его отряда.

— Очень добрый день, Владимир Алексеевич, — поприветствовал я явно чувствовавшего себя не в своей тарелке адмирала. — Право, не ожидал вас здесь застать…

— Ваше императорское высочество, — начал было командующий флотом, но я его прервал.

— Все пошло не по плану?

— Увы! Но меры приняты и в скором времени мы сможем выступить.

— Когда?

— Самое позднее послезавтра.

— Что ж, немного досадно, но как мне кажется, не слишком критично. В таком случае рассказывайте, как идут дела?

— Как я уже докладывал, города и прилегающая территория заняты нашими войсками. Большая часть турецкого гарнизона разоружена, остальные во главе с губернатором бежали. Вслед за ними устремились немало местных жителей в основном мусульманского вероисповедания.

— Прекрасно! Как к нам относятся оставшиеся?

— Греки и армяне по большей части весьма благожелательно. Митрополит Константий вместе с местным духовенством отслужил благодарственный молебен, но…

— Что?

— Даже не знаю, как сказать. Никогда не был особым знатоком литургии, но кажется принятое среди здешних православных христиан богослужение много уступает нашему. Порой, признаться, даже не верится, что свет истинной веры пришел к нам именно отсюда.

— Вы, правы, — усмехнулся я. — Века, проведенные под властью османов, не прошли даром.

— По всей вероятности все именно так и обстоит. К слову сказать, не за горами день поминовения покровителя города святого мученика Евгения Трапезундского [2] Так не поверите, во всем городе нет ни единой иконы с его изображением!

— Даже так… А много ли христианских храмов?

— Порядка двадцати. Три из них Григорианские, остальные православные.

— А мечетей?

— Более сорока. Причем никак не менее дюжины из них были прежде церквями.

— Надо бы посмотреть на них.

— Особенно рекомендую Айя-Софию, бывшую некогда собором святой Софии, мечеть Орта-хисар — храм Богородицы (Хризокефалос) и Ени-кума — церковь того самого святого Евгения.

— Митрополит, совсем забыл, как его?

— Его высокопреосвященство Константий, — напомнил Корнилов.

— Да, точно. Полагаю, требует возвращения этих святынь себе?

— Да в том-то и дело, что нет!

— И почему же?

— Видимо боятся, Константин Николаевич. Греки не уверены, что мы здесь надолго.

Услышав это, я на минуту задумался. Только что заключенная договоренность с султаном могла принести нам мир, взамен на который турки непременно потребуют возвращения территорий. На что петербургские политики во главе с императором скорее всего согласятся. Да что там, августейший папаша. Я сам, признаться, готов не задумываясь пожертвовать этими землями, чтобы прекратить абсолютно ненужную нам войну!

С другой стороны, после возвращения османы с большой долей вероятности устроят здесь резню. И мне вовсе не хотелось становиться её причиной. Так что, пожалуй, греки правы. Им здесь еще жить. Тех, кто пожелает, можно, конечно, забрать, но…

— Может оно и к лучшему, — решил я.

Надо сказать, что узнав о моем прибытии, митрополит не заставил себя ждать и тут же примчался в порт. Имя, которое я ношу частенько будит в греках воспоминания о былом величии, и робкие надежды на освобождение. Пришлось отстоять службу, сделать щедрое пожертвование, после чего все-таки смог ознакомиться с древними храмами.

Корнилов был прав, занятые выживанием греки почти забыли свое славное византийское прошлое. И если кому и суждено его возродить, то только нам… вот только стоит ли оно того?

Надо сказать, прежнему Косте такой вопрос даже в голову бы не пришел. Для него грядущее освобождение восточных христиан, защита Палестины, ее святынь и водружение креста над Святой Софией были делом само собой разумеющимся. Более того, когда во время прошлого путешествия император Николай мягко посоветовал ему не торопить события и не болтать лишнего, он едва ли не обиделся на своего августейшего родителя.

А вот для меня все это не такая уж и ценность. Ну, вот освободили Болгарию, много ли радости нам это принесло? Можно сколько угодно говорить, что простые люди нас любят, а весь негатив идет исключительно от правительств, но решения всегда и везде принимают именно правительства.

— Вот что, Федя, — велел я Юшкову, после окончания всех церемоний и последовавших вслед за нею экскурсии. — Будь любезен, напиши в Академию наук и заодно в Русское Географическое Общество письма от моего имени. Пусть пришлют ученых, бог даст найдут что-нибудь интересное. А до их прибытия, все мечети переделанные из храмов закрыть, выставить караулы и оберегать, ни в коем случае не допуская мародерства.

[1] Инсуррекция (от лат. insurrectus — восставший). — Вооруженное восстание подданных против своего правительства направленное на ниспровержение государственного строя.

[2] 21января по старому стилю.

Глава 5

Как гласит еще не сформулированный, но уже вполне действующий второй закон Мерфи — «всякая работа требует гораздо больше времени, чем вы рассчитываете». [1] Так поначалу складывалось и с нападением на Батум. Сначала, как я уже упоминал, возникли проблемы с машинами наших пароходов и запасами угля. Стоило их решить, как подоспели данные разведки. Оказалось, что турецкие силы в Лазском санджаке серьезно превосходили те, которые имелись у них в Трапезунде.

Всего, судя по показаниям пленных и лазутчиков, сосредоточенные там войска насчитывали порядка двенадцати тысяч солдат, причем значительная часть их принадлежала к низаму — кадровой турецкой армии. Что же касается командовавшего ими Селим-паши, то он, несмотря на проигранное летом сражение при Чолоке, показал себя достаточно дельным командиром. Для турка, конечно. Поэтому надеяться на его ротозейство не имело смысла. Напротив, следовало ожидать, что имеющиеся у него войска давно собраны в кулак и усилены местными ополченцами.

Впрочем, захватить столицу будущей Аджарии мы могли и при имеющемся соотношении сил, но мне хотелось по мере возможности избежать при этом излишних потерь. Вопрос лишь был в том, как это сделать? Оголять Трапезунд мне категорически не хотелось. Перебрасывать подкрепления из Крыма долго. К тому же еще неизвестно, что скажет по поводу моего самовольства государь…

Оставался только Кавказский корпус и его командующий, собственно говоря, и втравивший меня в эту авантюру. Волей-неволей пришлось отправляться в Редут-кале [2], где сейчас находился наместник.

— Рад приветствовать ваше императорское высочество на древней грузинской земле! — радушно встретил меня Муравьев. — Наслышан о ваших новых подвигах!

— Если о Трапезунде, то я тут решительно ни при чем. Корнилов с Хрущовым и Лихачевым сами прекрасно справились.

— Командуете здесь всем вы, — не согласился со мной старый генерал, — стало быть, и заслуга ваша! Тем паче, что вы ведь в это время тоже не баклуши били. Как прошел ваш визит к берегам Царьграда?

— Даже не знаю, с чего начать, — покачал я головой, после чего поведал о встрече с султаном и о полученном от него предложении.

— Государю сообщили? — сразу подобрался тот.

— Разумеется. Впрочем, фирман в Петербург доберется нескоро, а без него, боюсь, в то, что изложено в шифрованной телеграмме, никто не поверит.

— Н-да, удивили вы меня, старика… ей богу, кто бы другой рассказал, ни за что не поверил!

— Да я и сам, признаться, до сих пор пребываю в некотором изумлении.

— Что думаете делать?

— То же, что и до сих пор. Как говорили древние латиняне — Fac quod debes, fiat quod fiet. [3]

— Марку Аврелию легко, он сам был император… а с вашего высочества могут и спросить!

— Война все спишет. Тем более, я Абдул-Меджида предупредил, что так просто не остановлюсь. Так что обижаться ему будет не на что.

— Да Бог с ним, с султаном, вот уж о ком нет нужды беспокоиться.

— Это почему же?

— Да убьют его, всего-то и дел. Не нынче, так завтра. Я, Константин Николаевич, за вас переживаю…

— Не стоит, Николай Николаевич. Давай лучше о Батуме поразмыслим. Если мы его сейчас захватим, считай, дело сделано. Война выиграна, а там посмотрим!

Ответом мне был долгий испытующий взгляд старого генерала.

— А ведь и верно, — решился он. — Победителей не судят!

— В таком случае, предлагаю начать планировать дальнейшие действия. Какими силами располагаешь?

— Ну-ка, кликнете к нам князя Гагарина, — приказал он адъютанту.

Буквально через минуту в кабинет вошел бравый генерал. Судя по воспоминаниям Кости, прежде мы с ним не встречались, однако человек он был по-своему известный. Прибыв лет десять назад вместе с Воронцовым, князь Гагарин успел проявить себя с самой наилучшей стороны, показав себя не только храбрым военным, но и талантливым администратором.

Перед войной он занимал пост Кутаисского военного губернатора и сумел много сделать для процветания вверенного ему края. Однако, как это часто случается, в свете гораздо более был известен не службой, а благодаря скоропалительной женитьбе на княжне Орбелиани.

— Проходи, князь Александр Иванович, — проскрипел Муравьев. — Расскажи его императорскому высочеству, много ли у нас поблизости сил?

— У меня десять с половиной батальонов пехоты, две казачьи сотни, 12 орудий, двадцать сотен гурийской пешей и четырнадцать сотен всадников иррегулярной милиции! Несколько далее расположен Ахалцихский отряд генерала Ковалевского. У него под началом восемь пехотных батальонов при 12 орудиях. Девять казачьих сотен и двадцать девять сотен имеретинской конной милиции. Кроме того, в резерве, в Боржоме и Сураме, стоят по 2 батальона.

— Негусто.

— Позволено ли мне будет осведомиться о ваших намерениях? — не без удивления посмотрел на меня генерал.

— Да вот, думаем нагрянуть в Батум.

— Прошу прощения, но это решительно невозможно! Зимой через горы не пройти…

— А кто говорит про сухопутный путь? — переглянулись мы с Муравьевым. — Я, Александр Иванович, если помнишь, по другому ведомству.

— Десант?

— Именно.

— В таком случае можно попробовать, — задумался Гагарин. — Какими силами помимо моего отряда располагает ваше высочество?

— Две бригады морской пехоты. Примерно пять тысяч штыков и шесть четырехорудийных батарей митральез. Еще можем задействовать батальон пластунов, да десяток легких пушек.

— И впрямь негусто, — хмыкнул князь.

— Из хорошего могу добавить, что все они вооружены винтовками и имеют опыт подобных операций.

— Это, разумеется, прекрасно, но дела особо не меняет. К тому же, турки, насколько нам известно, получили этим летом от французов в подарок несколько тысяч новейших штуцеров Тувенена. Точное количество нам, к сожалению, неизвестно, но вооружить ими первую линию смогут наверняка!

— Полно тебе, князь, пугать его высочество, он не из таковских, — усмехнулся Муравьев. — К тому же, не ты ли мне докладывал, что османы не умеют ими пользоваться?

— А можно подробнее? — заинтересовался я.

— Отчего же нельзя, — охотно отозвался наместник. — Александр Иванович, будь добр, повтори его высочеству то, что мне рассказывал о ваших прошлых делах!

— С удовольствием, — не стал чиниться Гагарин. — Если не считать мелких стычек, в этом году Гурийский отряд дважды сходился с османами. Первый раз случился еще по весне, в самом конце мая. Гасан-бей тогда вышел из занятого еще в апреле Озургети по направлению к Кутаиси. Если бы его маневр удался, это создало угрозу нашему флангу и, весьма вероятно, заставило нас очистить Гурию.

Однако, командовавший нашим авангардом, тогда еще бывший подполковником князь Эристов, вышел им навстречу и занял позицию у села Нигоети. Видя перед собой разворачивающуюся турецкую армию, он не дал им закончить маневр и сходу атаковал противника!

— Сколько же их было?

— У Эристова три батальона пехоты, четыре пушки, да три сотни местной милиции. Всего около трех тысяч штыков и сабель. А у Гасан-бея никак не менее двенадцати тысяч человек. Однако турки не только не успели завершить перестроение, но также имели неосторожность подпустить наших молодцов на штыковой удар. После чего, не выдержав натиска, бросились бежать, оставив нам немало трофеев [4]. Сам же Гасан-бей погиб.

— Славное дело. А дальше?

— После этого противник, можно сказать, растерял весь свой задор. Мы же, как раз напротив, поверили в свои силы и продолжили наступление. Не прошло и двух недель, как князь Андронников заставил турок оставить Озургети, вместе со всеми собранными там припасами, после чего перешел реку Чолок и с отрядом в 10 тысяч штыков и сабель при 18 орудиях решительно атаковал турецкий лагерь. Войска Селима-паши, коих было никак не меньше 34 тысяч при 13 орудиях, отчаянно сопротивлялись, нанеся нам немалые потери, но все же были разгромлены. Остатки их во главе со своим муширом отступили в Кобулети.

— Ну что же, три к одному, как по мне, весьма достойный результат! Кстати, хотел бы узнать ваше мнение, господа, в чем причина вражеских неудач?

— Да тут и думать нечего, — решительно заявил Гагарин. — Ни для кого не секрет, что даже лучшие части турецкой армии заметно уступают в выучке нашим полкам. И если в обороне их пехота действует сравнительно неплохо, то все остальное решительно нехорошо. Перестроения совершаются медленно, солдаты дурно обучены, а офицеры сами не имеют достаточно знаний, чтобы это исправить.

— А как на счет огневой подготовки?

— Скажем так, особой меткостью они похвастать не могут. Впрочем, справедливости ради, это было в самом начале войны и до получения французских штуцеров. Вполне вероятно, теперь ситуация улучшилась.

— Или ухудшилась, — усмехнулся я. — Да-да, не удивляйтесь. Перевооружение некоторых наших частей на трофейные винтовки показало, что без соответствующего обучения это пустая трата времени и денег. Если солдаты не умеют верно определять расстояние и выставлять прицел, хорошей стрельбы от них не добиться.

С этим генералы спорить не стали, и мы продолжили совещание.

— Каковы общие потери турок?

— Совокупно, полагаю, никак не менее десяти тысяч убитых, раненых и пленных только на нашем участке. Плюс, еще, по меньшей мере, столько же дезертировали. В первую очередь, конечно, это касается башибузуков и местных аджарских ополченцев. [5]

— И тем не менее, у Селим-паши под рукой около пятнадцати тысяч штыков и сабель.

— Увы, все именно так. Успел собрать разбежавшихся… Кроме того, ему еще летом переслали из Варны полк регулярной турецкой пехоты и две артиллерийские батареи взамен потерянных.

— Мои силы вам известны. Сколько сможете выделить вы?

— За неделю можно собрать порядка десяти тысяч штыков и сабель, — практически не раздумывая ответил Муравьев. — Немного, конечно, но с поддержкой флота должны сладить.

— Итого у нас шестнадцать, а если поднапрячься, все восемнадцать тысяч против пятнадцати. Кажется, лучшего соотношения на вашем фронте еще не было?

— Совершенно верно.

— В таком случае я не вижу ни одного аргумента сидеть и ждать у моря погоды вместо того, чтобы продолжать наступление!

— Прошу прощения у вашего императорского высочества, — нерешительно начал князь, — но что, если союзники к лету подтянут новые эскадры?

Что ж, понять генерала было можно. Вдруг Черноморский флот опять запрется в гавани, ожидая благоприятного момента, а враги начнут хозяйничать на море, перерезав тем самым наши линии снабжения.

— Во-первых, любезнейший Александр Иванович, — четко выговаривая каждую букву, ответил я, — дело это далеко не такое быстрое. И если мы не станем мешкать, к тому времени Турция окажется совершенно разгромленной. Во-вторых, пусть приходят. У нас достаточно сил и времени, чтобы подготовить нашим европейским друзьям несколько неприятных сюрпризов!

— А если тот же Омер-паша соберет войска и с помощью союзников сумеет их переправить сюда? — не унимался Гагарин. — Наши же силы будут отвлечены на Батум и Трабзон…

— Пусть сначала соберет, — вмешался старавшийся до сих пор помалкивать Муравьев. — А потом если и доставит, так что с того?

— Начнет осаждать Батум или Трабзон…

— Всяко лучше, чем Севастополь! — отрезал генерал. — Тем паче, что мы к тому времени успеем их укрепить, а разорять они во время осады станут не наши, а свои земли! И вообще, государь, посылая меня сюда, выразил твердое желание вернуть пост святого Николая. А мы не токмо его вернем, но и Батум захватим. А летом продолжим наступление на Баязет, Ардаган, Карс и Эрзерум. Помяни мое слово, князь, не до Трапезунда туркам будет!

— И еще, господа, следует не забывать о подчиненной мне Крымской армии. Если враг соберется с силами и снова полезет к Севастополю, она будет занята, но тем самым надолго отвлечет союзников от Кавказа. Если же французы и британцы не решатся на повторный десант, то стотысячная, проверенная в боях сила станет дамокловым мечом, нависающим над османами. И куда мы его нацелим, они смогут только гадать. Этим мы вынудим их держать войска у Константинополя, Варны и Синопа, а не слать на восток.

— Осторожный у тебя подчиненный, — усмехнулся я, когда мы с наместником снова остались одни. — А скажи, как так случилось, что отрядом командовал Андронников, причем успешно, но потом его все равно сменили.

— Не все так просто, Константин Николаевич, — хмыкнул Муравьев. — Князь Иван Малхазович, конечно, генерал бравый, да только в тех викториях не столько его заслуга, сколько подчиненных ему командиров отрядов. Того же Эристова, Брунера, да барона Майделя.

— Ну хоть один барон, — засмеялся я. — А то все князья, некого и… хм…

— Это, сударь мой, Кавказ! — развел руками генерал. — Тут в каждой сакле по князю. А на Гагарина не гневайся, он хоть и осторожен, однако же человек дельный. Служит в этих местах давно, отчего и в нравах здешних разбирается…

— И в мыслях не было, Николай Николаевич. Я, если хочешь знать, людей, умеющих возражать, ценю. Тех, кто во всем согласен, вокруг меня и так довольно.

[1] Точнее, этот шуточный философский принцип звучит так: Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так.

[2] Редут-кале — русская крепость в 7 верстах севернее г. Поти.

[3] Делай что должно и будь что будет (лат.)

[4] В результате боя при Нигоети русский отряд захватил два орудия, два зарядных ящика, 5 ротных значков, до двух тысяч ружей и прочее военное имущество.

[5] При Чолоке трофеями русских стали 13 орудий с зарядными ящиками, 36 знамен и значков (то есть были уничтожены 7 турецких батальонов), до 3 тысяч ружей, а также обоз Батумского корпуса, захваченный в лагере у реки Чолок.

Глава 6

Говорят, что всякая жизнь это всего лишь череда неиспользованных возможностей. Скорее всего, так оно и есть и Восточная война, которую в этом варианте истории, наверное, никто не назовет Крымской, самое верное тому подтверждение. У Российской империи, впрочем, как и у противостоящей ей коалиции, была масса вариантов, из которых неизменно выбирался худший. И если хорошо подумать, то все мои успехи обусловлены только одним. Я видел имеющиеся у нас возможности и, по крайней мере, пытался их использовать.

Там же, куда мои руки просто не доходили, все продолжало идти своим чередом, и одним из таких мест был Кавказ. Хотя на первый взгляд, там все было нормально. Более того, абсолютное большинство сражений с турецкой армией неизменно заканчивалось победой русского оружия, но при всем этом инициатива до недавних пор принадлежала османам.

Именно поэтому после, казалось бы, блестяще проведенной кампании лета 1854 года последовала полная смена командования и назначение наместником Муравьева. Государь прямо и недвусмысленно выразил свое недовольство пассивностью Кавказского корпуса и его генералов. Он, причем небезосновательно, считал, что после разгрома неприятеля у Чолока у русских войск имелась возможность продолжить наступление и взять Батум. А победа Александропольского отряда при Кюрюк-дара открывала реальную перспективу овладеть Карсом.

Увы, исправлявший тогда должность наместника Реад решил проявить осторожность и приказал войскам остановиться. Официальной причиной тому было сохранявшееся у турок преимущество в численности, а также ожидание удара в спину отрядами Шамиля. На самом же деле опасавшийся за свою карьеру генерал просто не желал рисковать.

К сожалению, сейчас это общепринятая практика, причем не только в армии. Достигшие высокого положения генералы не только не желают брать на себя ответственность, но еще и бдительно следят, чтобы этого не смели делать их подчиненные. А то еще, чего доброго, обойдут начальство в чинах… Во многом это и есть главный итог тридцатилетнего правления Николая I.

Причем здесь, на Кавказе, дела обстоят еще более или менее нормально. Как ни крути, но непрерывно идущая война является лучшим средством против охватившей страну рутины. В Центральной России и, в особенности, в Петербурге все еще хуже.

Хотя если хорошенько поразмыслить, подобный упрек можно адресовать и мне. Обязательно найдутся те, кто спросят, отчего сразу после уничтожения эскадры союзников я не занял Синоп? Или почему десант высажен в забытом богом Трабзоне, а не на Босфоре?

На самом деле, причин тому множество, но главная — надо трезво соизмерять желания и возможности. Босфор нам в текущих условиях не удержать, а вот Трапезунд с Батумом, пожалуй, что и можно! Во всяком случае, стоит попробовать…

К счастью, Муравьев не собирался повторять ошибок своего предшественника и деятельно готовился к следующей летней кампании, одним из этапов которой и были затеянные нами десанты. Ведь в случае потери Трапезунда с Батумом и разгрома войск Селим-паши у турок просто не будет возможности оказать поддержку своим войскам в Закавказье.

Расстояние от Редут-Кале до последнего турецкого порта в здешних краях всего каких-то тридцать с небольшим миль. Даже для нынешних совершенно не скоростных пароходов это никак не более пяти часов хода. Так что можно перебрасывать войска по очереди.

Вообще, «порт» для нынешнего Батума название слишком громкое. По сути, это небольшая деревушка рыбаков и контрабандистов, вытянувшаяся вдоль берега. Судя по донесениям разведчиков, с началом войны турки попытались возвести там несколько береговых батарей, однако, глядя на бездействие нашего флота, не стали доводить дело до конца. Главные силы их армии расположились в укрепленном лагере, на некотором отдалении от берега. Иррегуляры же выбрали для постоя окрестные деревни.

Наш план был прост. Высадить десант с двух сторон от будущей столицы Аджарии и одновременно атаковать с моря силами одного или двух линейных кораблей, обеспечивая огневое прикрытие атакующих. Первым к месту высадки, как и следовало ожидать, прибыл наш отряд. Флагманский «Сан-Парэй», шесть пароходо-фрегатов («Бессарабия», «Владимир», «Громоносец», «Крым», «Херсонес», «Одесса»), четыре вооруженных колесных парохода и несколько парусных транспортов с войсками, идущими у нас на буксире.

Расчистив несколькими выстрелами из баковых карронад предполье от конных разъездов башибузуков, высадили на ровный пляж близ устья речки Барцханы батальоны черноморских морпехов и кавказской пехоты Куринского, Литовского, Брестского и Белостокского полков с артиллерией. Форсировать пехоте бурные по зимним временам водные преграды планом не предусматривалось. Завершив эту часть операции и оставив «Крым» с «Херсонесом» поддерживать огнем своих пушек наступающие колонны, мой отряд двинулся вперед в сторону гавани.

Подошедшие чуть позже линейные корабли Корнилова в это время, охватив позиции противника полукольцом, с азартом перестреливались с береговыми батареями на мысе Бурун-Табиа. Как оказалось, испуганный судьбой Трабзона Магомед-Селим-паша приказал спешно ввести их в строй. К счастью для нас, ничего крупнее полевых 12-фунтовых орудий под рукой у него не было. Тем не менее, Владимир Алексеевич отнесся к этой угрозе с полной серьезностью и, встав перед ними на шпринг, принялся старательно перемешивать вражеские укрепления с землей.

Тем временем в порт устремились несколько легких пароходов из нашего отряда с морскими пехотинцами, рассчитывая высадить их прямо на берег, благо, глубины в Батумской бухте это позволяли. Однако османы оказались гораздо более предусмотрительными, чем мы того ожидали. Не рассчитывая в полной мере на наскоро возведенные береговые батареи, они установили несколько легких пушек возле домов и встретили наших десантников картечью.

Кроме того, несколько десятков стрелков засели в вытащенных на берег рыбацких кочермах [1], открыв довольно меткий огонь по нашим десантникам.

— Григорий Иванович, — разозлившись, велел я, — будь любезен, разверни наш корабль к этому безобразию бортом!

Всего на моем флагмане имелось семьдесят орудий, большинство из которых было 32-фунтового калибра, но с разной длиной ствола. Впрочем, на таком расстоянии это не имело значения. Развернувшись к вражеской деревне бортом, «Сан Парэй» с предельно близкой дистанции дал залп, в одно мгновение превратив ее в кучу пылающих обломков. Следующий пришелся по вытащенным на берег судам и лодкам, а третий и вовсе был дан скорее для порядка. Ибо никакой надобности в нем уже не наблюдалось.

Немного подождав пока развеется пороховой дым, я с удовлетворением осмотрел поле боя. Морская пехота продолжала высадку, но по ней уже никто не стрелял.

— Как располагаешь, до лагеря Селим-паши достанем? — поинтересовался я у артиллериста.

— Далековато, но можно попробовать, — отозвался капитан корпуса морской артиллерии Насонов, — 68-фунтовки должны достать!

Таких пушек у нас имелось ровно дюжина. Шесть осталось от прежних владельцев и еще столько же добавили по моему приказу, перед Вторым Синопским сражением. Немного поколдовав со станками, чтобы придать стволам максимальный угол возвышения, комендоры начали пристрелку. Первая бомба не долетела до вражеского лагеря примерно с пол кабельтова. Еще две разорвались на его окраине, зато остальные легли, что называется, как доктор прописал!

К счастью для лейтенанта Тимирязева и его роты сегодня их пароход немного замешкался и подошел к убогому пирсу или точнее тому, что от него осталось, далеко не первым. Эта случайность уберегла их от турецкой картечи точно так же, как уложенные вдоль бортов мешки с песком спасли от огня вражеских стрелков.

Матросы поговаривали, что это нововведение, как, впрочем, и многие другие предложил лично генерал-адмирал. Так это или нет, никто доподлинно не знал, но после того, как эта немудрящая защита уберегла их от потерь, никто в авторстве больше не сомневался.

В какой-то момент уши лейтенанта заложило от прогрохотавшего совсем рядом залпа, а пока он судорожно пытался сглотнуть, их «десантный корабль», бодро хлюпая плицами, добрался до берега и уткнулся носом в торчащие из воды сваи, на которых еще недавно были доски причала.

Впрочем, бывалых морских пехотинцев это ничуть не смутило, и вскоре вся рота оказалась на усеянном телами их убитых и раненых товарищей берегу.

— Вот же черт! — зло выругался старший унтер Нечипоренко. — Такого ни при Альме, ни в Балаклаве еще не случалось…

— Вперед! — во всю силу юношеских легких заорал все еще не слышавший себя лейтенант, и с ходу развернувшаяся цепью морская пехота двинулась на врага.

Раздосадованные гибелью своих товарищей матросы неудержимо рванули вперед и вскоре оказались на неприятельских позициях. Большинство встретившихся им еще живых аскеров были либо ранены, либо оглушены. В другое время их, возможно, и пощадили, но теперь морпехам было не до милосердия. Выстрел или удар прикладом, — вот все, на что могли сейчас рассчитывать защитники Батума.

Впрочем, далеко не все строения этой деревни оказались разрушены. По крайней мере, парочка каменных домов уцелела, если не считать, конечно, пробитых русскими ядрами крыш. И как вскоре выяснилось, в них засели вражеские стрелки. Увидев морских пехотинцев, они немедленно открыли по ним довольно плотный огонь. Те, разумеется, немедленно ответили, после чего между ними завязалась жаркая перестрелка.

— Осторожнее, вашбродь, — оттер в сторону своего лейтенанта унтер, не спуская глаз с ближайшего к нему окна.

И как только из него показался ружейный ствол, выстрелил. Раздавшийся после этого стон и выпавший наружу мушкет явно показал, что на одного защитника дома стало меньше.

Немного раздосадованный опекой подчиненного Тимирязев тоже несколько раз выстрелил в сторону противника из своего Кольта, но, кажется, промахнулся. Впрочем, под прикрытием его огня, к дому подобрались еще несколько матросов, один из которых бросил в окно трофейную пороховницу с дымящимся фитилем.

Внутри громко бахнуло, после чего из окна повалили клубы дыма, а вслед за ними на улицу выскочил какой-то человек, вооруженный кинжалом. Завизжав от ярости, он кинулся вперед, явно намереваясь продать свою жизнь подороже, зарезав хотя бы одного из своих противников. Увидев это, лейтенант вскинул револьвер, но его барабан оказался пуст.

Немного опешивший от этого Тимирязев все же догадался откинуть в сторону ставший бесполезным пистолет и схватиться за эфес сабли, но, прежде чем он успел вытащить ее из ножен, шустрого противника подстрелили матросы.

— Черкес! — авторитетно заявил один из них, отпихнув от поверженного противника в сторону его кинжал.

— Ты думаешь? — озадаченно спросил лейтенант, к которому наконец-то вернулся его слух.

— Лысый, бородатый и с кинжалом, — охотно пояснил ход своих умозаключений моряк. — Кто ж еще-то?

— Может и так. Спасибо, братец. Выручил!

— Так не за что…

— Как фамилия?

— Говоров, ваше благородие!

— Я запомню. Тебе за спасение офицера крест полагается!

— Благодарствуйте. Это уж как будет ваша воля…

— Ты что, пентюх, устав забыл? — почти ласково прошипел на матроса подошедший к ним старший унтер.

— Рад стараться, ваше благородие. Покорнейше благодарим!

— То-то! — смерил его многообещающим взглядом Нечипоренко, после чего обернулся к начальству. — Не зашиблись, вашбродь?

— Все хорошо, — помотал головой офицер. — Идем дальше, только револьвер перезаряжу.

— Возьмите мой, — протянул ему оружие унтер. — Мне покуда и «Шарпса» хватит.

— Господин лейтенант, — подал голос все еще стоявший рядом Говоров. — дозвольте подняться на крышу. С нее все одно дальше видать…

— Действуй, — согласно кивнул Тимирязев, давно научившийся ценить инициативу подчиненных. — Да возьми с собой еще парочку бойцов. Проверьте все, не дай Бог еще один такой бородатый где-то схоронился!

Больше в деревне по ним никто не стрелял. Канонада вскоре начала стихать. Остатки уничтоженного огнем эскадры форта дымились, а покончившие с ним корабли медленно втягивались в бухту. И только «Сан-Парэй» время от времени постреливал по превратившемуся в настоящий бедлам лагерю турок.

Значительная часть палаток и наскоро возведенных для солдат бараков оказались разрушенными или загорелись, а по их развалинам метались обезумевшие от страха люди. Впрочем, некоторым командирам удалось навести некое подобие порядка и построить подчиненных для атаки.

— Вершинин, — подозвал вестового Тимирязев. — Отправляйся на берег и найди там командира батареи митральез капитан-лейтенанта Алтуфьева. Передай ему, чтобы поторапливался. Скоро тут станет жарко!

— Слушаюсь, вашбродь! — козырнул матрос и хотел было бежать, но потом спохватился и протянул командиру его револьвер. — Вот возьмите, я его перезарядил!

— Благодарю, братец! — обрадовался лейтенант, разом почувствовав себя гораздо уверенней.

Главным отличием Аландской бригады морской пехоты от прочих частей русской армии было ее вооружение. И дело тут не только в новейших скорострельных винтовках системы Шарпса. Помимо них даже простые матросы имели при себе абордажные пистолеты, а офицеры и унтера еще и револьверы. Благодаря чему обладали совершенно исключительной по нынешним временам огневой мощью.

А поскольку перезаряжать «кольты» и «адамсы» было делом не самым быстрым, большинство офицеров старались приобрести для себя второй револьвер. Увы, но Тимирязев был беден как церковная мышь и не мог позволить себе такой траты. А среди трофеев ничего подобного пока что не попадалось. Теперь, правда, следовало вернуть револьвер унтеру, но вскоре начался бой, и снова стало не до того.

Первыми к турецкому лагерю подошли солдаты прославленного Куринского полка, во главе с самим князем Гагариным. Очевидно, без обиняков высказавший все, что думает о предстоящей операции, начальник Гурийского отряда вовсе не желал, чтобы его сочли трусом и потому вызвался лично руководить своими людьми. Ни у меня, ни у Муравьева возражений не нашлось. По пути они несколько раз останавливались, чтобы отбить атаки конных башибузуков, после чего продолжали движение и вскоре преградили османам путь к отступлению.

С другой стороны, к противнику приближались морпехи черноморской бригады и пластуны. Пехотные колонны под прикрытием застрельщиков и стрелковых рот ускоренным маршем преодолели отделяющие их версты и теперь разворачивались для атаки, выведя вперед батареи, которые без промедления открыли огонь по белым палаткам и наскоро подготовленным земляным укреплениям османов. Со стороны Батума, над которым взвился Андреевский стяг, пошла все плотнее ружейная пальба, а вскоре раздалась знакомая трескотня очередей митральез.

Оказавшись практически в окружении, Селим-паша понял, что его расчеты не оправдались. Русская корабельная артиллерия держала его позиции под огнем, а высадившиеся без особых затруднений десантники накапливались для атаки. Удержать раскинувшийся на равнине лагерь в таких условиях было немыслимо, и он, скрепя сердце, отдал приказ на отход.

Правда, сделать это было не так просто. Со стороны Батума его все больше теснили морские пехотинцы Лихачева. С востока приближались батальонные колонны под командованием князя Гагарина. Свободной пока оставалась лишь дорога, ведущая к предгорьям, но и ее в любой момент могли перекрыть. Артиллерия к этому моменту оказалась выбита огнем митральез и замолчала. Немногочисленная кавалерия, состоявшая по большей части из местных ополченцев, попыталась контратаковать, но встреченная плотным огнем русской пехоты и залпами артиллерии, рассеялась.

Единственными сохранившими боеспособность оставались лишь несколько таборов низама, выстроившихся в колонну, упорно двигающуюся в направлении гор. Бросив обоз и практически все запасы продовольствия, Селим-паша рассчитывал, что это хоть немного задержит русских, но снова просчитался. Аландцы прошли турецкий лагерь как раскаленный нож сквозь масло, продолжая упорно наседать на отступающего врага.

Причем если войска Гагарина стремились навязать своему давнему противнику ближний бой и ударить в штыки, то морские пехотинцы предпочитали держаться на расстоянии эффективного огня своих «шарпсов» и митральез. Стоило туркам развернуться для контратаки, как они тоже останавливались и принимались расстреливать вражеских солдат, а как только те начинали бежать, бросались в погоню.

Впрочем, я обо всем этом узнал гораздо позже, когда Лихачев и его люди вернулись в Батум. Победа была полной. Корпус Селима-паши перестал существовать как организованная сила, а его остатки загнаны в горы. Кроме того, нам достались все их припасы и артиллерия.

— Как показали себя кавказцы?

— Выше всяких похвал, ваше императорское высочество. Все-таки чувствуется боевой опыт.

— Что ж, прекрасно. Только где сам Гагарин?

— Э… я думал, вам уже доложили.

— О чем это?

— Князь тяжело ранен.

[1] Кочерма — небольшое парусное одно или двухмачтовое каботажное судно.

Глава 7

В истории Великобритании бывало всякое. Грандиозные триумфы сменялись не менее эпическими неудачами, ее войска и даже флот неоднократно побеждали и терпели обидные поражения. Завоевывали целые страны и теряли колонии. Там, где не справлялись солдаты, им на помощь приходили политики. Никто и никогда не умел так ловко составлять коалиции и разрушать вражеские союзы, как лорды из «Туманного Альбиона». Причем делать это так, что вчерашние враги становились союзниками, а союзники врагами.

Но ни те, ни другие не могли бы все это делать без купцов и промышленников. Вот в ком была главная сила «Старой Доброй Англии». Их товары хотели все, и никто не мог без них обойтись. Ведь даже самый страшный враг Британии — Бонапарт покупал контрабандой сукно у врага, чтобы одеть в мундиры своих храбрых гренадеров.

Это по-настоящему великое трио было практически непобедимым, но в этот раз почему-то старая надежная схема дала сбой и не сработала. Вроде все было, как всегда, недавний враг стал союзником и предоставил свои войска против бывших друзей. Превосходство в технике было подавляющим, а противник отсталым, но…

— Господин премьер-министр, – пристально посмотрела на своего собеседника королева Виктория, — вы можете мне объяснить, что происходит?

— Я всегда к услугам вашего величества, — вздохнул тот.

— Наш флот больше ни на что не годен?

— Ну что вы, ваше величество, как можно! Напротив, несмотря на отдельные и, не стану лукавить, весьма досадные неудачи, Королевский флот силен как никогда!

— Отчего же он разгромлен?

— Прошу прощения, мэм [1], лично он не разгромлен. Наша эскадра пострадала от бури, но всего лишь вследствие неизбежных на море случайностей, которые никак нельзя было предугадать…

— Да, я слышала эту трактовку, но потом принц Константин вышел в море и добил его остатки, не так ли?

— Они так пострадали во время шторма, что это было нетрудно. Даже для русских. Невозможно было предотвратить трагедию, но мы уже предпринимаем все необходимые меры.

— И какие же? — не скрывая сарказма, спросила королева.

— Мне достоверно известно, что за день до того, как разразиться над Балаклавой, буря прошла над Средиземным морем. При наличии средств наблюдения мы смогли бы ее предсказать и своевременно разослать оповещения. Чтобы не допускать таких трагедий впредь, мы создадим надежную службу прогноза погоды.

— Думаете, этого будет достаточно? Еще скажите, что нам проще впредь не воевать с Россией… — вновь не удержалась от болезненной для Палмерстона шпильки Виктория. — Сэр Генри, вы меня не удивили. Наполеон Третий прислал мне письмо, в котором подробно изложил свои планы. Он поручил блестящему математику и лучшему астроному Франции Урбену Леверье [1] создать прогнозные карты и сеть метеостанций. Нам следует сделать то же самое и, объединив усилия, создать Европейскую метеорологическую службу.

— Мы уже занимаемся этим, ваше величество.

— В таком случае вернемся к главному предмету нашей беседы. К войне с Россией. Неужели вы готовы списать все наши поражения на действия природы? Не напомните, в Свеаборге, на Аландах или под Кронштадтом тоже случались непредсказуемые удары стихий?

— Ваше величество, прошу прощения, но это другое!

— Вот как?

— Каким-то не вполне понятным нам способом русским удалось создать мощную взрывчатку, из которой они смогли сделать поистине дьявольское оружие — мины!

— Позвольте спросить, а почему наши химики не смогли создать ничего подобного?

— Трудно сказать, мэм. Научные изыскания непредсказуемы…

— Вы хотите сказать, что российская наука превосходит нашу?

— Нет, но…

— Оставим это. Давайте лучше поговорим об армии. Скажите, наши солдаты были плохо вооружены или экипированы?

— Вовсе нет. Напротив, и то и другое было выше всяких похвал, но…

— Но русские все равно их разгромили, и теперь лорд Раглан и еще множество храбрых джентльменов томятся в плену, как, впрочем, и их солдаты. А принц Константин использует корабль моего флота как разъездную яхту и наносит визиты в Константинополь!

— Ваше величество, это всего лишь печальная цепь случайностей и нелепых совпадений, которая…

— Замолчите, сэр! Меня не интересуют ваши оправдания! Но я очень хочу знать, что вы намерены предпринять, чтобы исправить это, тут я с вами соглашусь, в высшей степени нелепое положение?

— Ваше величество, заверяю, мы сделаем все возможное…

— Я сыта по горло общими фразами из уст ни на что негодных мужчин! И хочу слышать конкретные предложения. Ну а поскольку вы ничего определенного сказать не можете, будьте любезны отвечать на мои вопросы. Итак, что с этим подлым изменником Абдул-Меджидом?

— О! О нем можете не беспокоиться. Уверен, власть в Османской империи скоро переменится.

— Прекрасно. Далее, что с русскими пиратами?

— Меры приняты, и в самом скором времени их деятельности придет конец.

— Очень на это надеюсь! Ущерб от их действий превысил полмиллиона фунтов! Вы ведь понимаете, что богатство Англии зиждется на такой основополагающей ценности, как свобода торговли?

— Да, ваше величество. Но замечу, что Британия располагает огромным коммерческим флотом, и все эти атаки для нас не более чем комариные укусы.

— Вот как? А то, что ставки страховых компаний для наших транспортов и грузов взлетели в несколько раз, и конкуренты из нейтральных держав, в первую очередь из САСШ, уже вовсю перехватывают у нас контракты и фрахт, вы знаете?

— Безусловно, ваше величество. Повторюсь, мы делаем все возможное и невозможное, чтобы исправить ситуацию.

— Что ж, надеюсь, вы не так безнадежны, лорд Генри. Теперь докладывайте, куда мы нанесем следующий удар?

— Что, простите?

— Не прикидывайтесь. Неужели вы допускаете, что могучая Британская империя может проиграть войну?

— Ну вообще-то…

Не успел он договорить фразу, как королева вскочила и прошипела ему в лицо.

— Во всяком случае, не этой варварской стране!

— Совершенно с вами согласен, — нервно сглотнул никак не ожидавший такой импульсивной реакции премьер-министр.

— Итак? — внезапная вспышка гнева миновала, королева взяла себя в руки, всем видом показав, что готова внимательно слушать.

— Балтика, ваше величество.

— Почему? — удивилась Виктория.

— Потому что еще одного года войны наша коалиция не выдержит, — вынужден был честно признать Палмерстон.

— Потрудитесь объяснить, сэр Генри!

— С величайшим сожалением вынужден сообщить вашему величеству, что общественное мнение во Франции все больше склоняется против этой войны. Как вам, вероятно, известно, наши союзники понесли немалые потери в людях и кораблях. Однако репутационные издержки еще выше. Французы не понимают, за что воюют их сограждане?

— С каких пор Наполеона III интересует их мнение?

— К сожалению, даже он иногда вынужден прислушиваться к заявлениям оппозиции. Которая прямо говорит, что единственной целью этой войны является сохранение тирании турок над балканскими христианами. Каждый день в газетах, в особенности немецких, появляются репортажи о зверствах османов.

— Это русская пропаганда!

— И весьма действенная, прошу заметить. Их телеграфное агентство — это какой-то монстр. Семиглавая гидра, отравляющая своим лживым ядом мозги наивных буржуа!

— Надеюсь, император Франции не желает заключить сепаратный мир?

— Пока нет, хотя, уверен, подобные мысли не раз приходили в его хитроумную голову. Но он тоже не хочет проигрывать русским, чтобы хотя бы в этом превзойти своего великого дядю. И боюсь, это единственная причина, по которой он до сих пор с нами.

— Сколько войск он может выделить? — вычленила главное из его слов королева.

— Увы, не так много, как нам хотелось бы и гораздо меньше, чем необходимо для десанта в Крым. Учтите еще и то, ваше величество, что у принца Константина вокруг Севастополя сосредоточена огромная армия, к тому же получившая большой боевой опыт и гордая недавними победами. Они быстро научились воевать по-новому. Эти силы вдвое превышают те, которыми располагал Меншиков летом 1854 года. Как подсказывает военная наука, для успеха нам будет необходимо собрать 150–200 тысяч сухопутных войск и огромное количество орудий. Между тем мы потеряли после капитуляции союзных сил весь наш артиллерийский парк. Его только предстоит восполнить. При этом турки нам не помощники. Вы и сами прекрасно осведомлены об успехах русских в Трапезунде. А весной они наверняка обрушатся на Карс и Эрзурум. И кто знает, как далеко смогут продвинуться войска генерала Муравьева… Поэтому все силы османы направят туда.

— Сэр Генри, мне не нужны аргументы против войны, — Виктория предпочла просто отмахнуться от всего сказанного ее премьер-министром. — Лучше скажите, кто еще в Европе может нас поддержать?

— Боюсь, что никто.

— Австрия или Пруссия?

— Увы, мэм. Никто из немецких монархов не решится отправить свои войска на восток. Русская армия в очередной раз продемонстрировала миру свою силу. Можно сколько угодно называть их рабами и варварами, но воевать они умеют.

— Швеция?

— Тоже нет. Как без обиняков выразился король Оскар, от Петербурга до Стокгольма гораздо ближе, чем из Стокгольма до Петербурга.

— Что за нелепая аллегория?

— Она означает, что Русские всегда смогут дотянуться до Швеции, а вот у шведов это не слишком хорошо получалось, даже когда им принадлежала Финляндия.

— Ладно. Кто у нас остается, Испания?

— К сожалению, у правительства королевы Изабеллы много иных забот.

— Сардинское королевство?

— Возможно. Есть сведения, что французы уже зондировали почву и получили весьма обнадеживающие результаты.

— Так зачем же дело стало?

— Все дело в том, что Наполеон III еще не потерял надежду привлечь в нашу коалицию Франца-Иосифа. Согласитесь, трудно договариваться, обещая одному потенциальному союзнику часть территории другого.

— Можно подумать, что кто-то собирается эти обещания выполнять! — фыркнула Виктория. — Свяжитесь с Кавуром и пообещайте ему нашу поддержку… или даже кредит.

— На льготных условиях?

— Зачем? — искренне удивилась королева. — Хотя, пообещать можете все, что угодно. Главное, составьте мне коалицию, которая будет воевать с Россией!

Договорив это, Виктория снова поднялась, но на этот раз не импульсивно, а спокойно и даже можно сказать величественно, показывая всем своим видом, что аудиенция окончена.

— Будет исполнено, ваше величество, — поклонился премьер и поспешил покинуть ее покои, продолжая размышлять при этом о превратностях судьбы. В свое время, тогда еще совсем молодой наследник русского престола цесаревич Александр был представлен юной королеве в качестве возможного жениха и, даже, кажется, ей понравился. Но потом между ними что-то произошло, и с тех пор Виктория просто ненавидела будущего царя, а вместе с ним и всех его подданных.

«А ведь Александр уже тогда был весьма импозантным мужчиной и славился своей любвеобильностью! — мелькнуло в его голове. — Неужели…?»

Лорд Генри тут же поспешил отбросить крамольную мысль в сторону. Его мозг лихорадочно искал решение поставленной королевой задачи. Вспомнились директивы, составленные для Тихоокеанской эскадры, командовать которой в ноябре был назначен контр-адмирал Брюс. Произошло это после того, как адмирал Прайс застрелился, словно предчувствуя позор поражения, которое нанесут девятьсот жителей Петропавловска-Камчатского двум с половиной тысячам британских морских пехотинцев.

Тогда же Адмиралтейство приказало новому начальнику эскадры полностью отказаться от десантов и сосредоточиться на действиях флота. Срочно требовалось устранить пробившиеся в Восточный океан русские корветы, которые принялись решительно действовать на основных морских путях, безжалостно топя и захватывая транспорты, идущие под флагами союзных держав.

'А ведь это выход! Мы продолжим войну на море! Уничтожим русские корветы, разобьем их эскадру на Балтике, выбьем с Аланд и разнесем в клочья их крепости — Свеаборг, Кронштадт, Выборг и что там есть еще! Отправим все силы. Новейшие канонерки, паровые корабли, запросим у французов ускорить достройку бронированных батарей. Уверен, русским нечем будет ответить. Мы сломим их упрямство и докажем, кто истинный хозяин океанов! К черту сушу. Пусть Наполеон III и дальше лелеет свои бесплодные мечты о победе над русской армией. Мы же бросим все силы на Балтику. А в Черное море отправим эскадру для прикрытия проливов. И не более.

Новое возвращение в Севастополь вышло ничуть не менее триумфальным, чем после второго Синопа. Батареи и корабли встречали нас салютом, на толком еще не починенных церквях звонили колокола, а на пристани толпилась желающая выразить свой восторг публика!

Город стремительно оживал после нескольких месяцев осады и ежедневных разрушительных обстрелов. По улицам то и дело сновали ломовые телеги со строительными материалами. Вокруг поврежденных домов суетились мастеровые, среди которых неожиданно оказалось немало пленных. Что еще более интересно, местные, среди которых многие потеряли своих родных, относились к ним без враждебности.

Не менее активно шли дела с ремонтом поврежденных кораблей. Если все пойдет так и дальше, к весне вернутся в строй не только наши 120-пушечники, но и захваченные в Балаклаве пароходы. Более того, есть неплохие шансы поднять затонувшие возле наших берегов суда, включая лежащий возле входа в Севастопольскую бухту «Агамемнон» и покоящийся у Евпатории «Декарт». Причем, второй мы возможно даже починим.

Что же касается флагмана адмирала Лайонса, то с него, как я уже говорил, возможно будет поднять только некоторые дельные вещи, механизмы и, скорее всего, артиллерию. Причем трофейных пушек у нас теперь так много, включая и новейшие образцы, что есть возможность кардинально усилить оборону всего полуострова, не говоря уж о прилегающей к крепости территории.

Таким образом, шансы противника на новую успешную высадку и осаду выглядят даже не бледно, а скорее призрачно. Что, впрочем, никак не отменяет необходимости нашей подготовки. Как говорили древние — «кто предупрежден, тот вооружен». А если наученный горьким опытом противник и не рискнет больше высаживать десант, Крымская армия будет готова нанести ответный визит.

Во всяком случае, такие планы в предстоящей кампании 1855 года у нас имеются. Для чего войска спешно обучаются новой тактике и даже получают более современное вооружение. По большей части, пока, конечно, трофейное, но начались и поставки с Тульского завода. Так что есть надежда к весне подготовить в каждом батальоне Крымской армии по одной стрелковой роте. Это уже будет совсем другое дело. Не малочисленные команды застрельщиков, а полноценная первая линия, умеющая метко поражать противника на дистанции от пятисот шагов и дальше.

Причем изменения в лучшую сторону идут не только у нас. В столице месяц назад сам Николай I повелел сформировать Стрелковый полк императорской фамилии из крестьян императорских уделов Новгородской, Архангельской и Вологодской губерний. Что само по себе не может не радовать.

Не обошлось, впрочем, и без капли дегтя. Давать деньги на закупку дорогих «шарпсов» министр финансов действительный тайный советник Брок отказался наотрез. Причем, его я еще понять могу. В последнее время Петр Федорович вертится как уж на сковородке, изыскивая всеми возможными способами деньги на финансирование армии.

А вот военного министра князя Долгорукова понять я категорически отказываюсь. Этот сановный то ли дурак, то ли изменник (неизвестно еще, что хуже) во всеуслышание заявил, что скорострельные казнозарядные ружья не только дороги, но и слишком сложны, а потому простому и массе своей необразованному русскому солдату не подходят! Им бы чего попроще, вроде дубины. И для казны, опять же, облегчение…

Узнав об этом, я решил, что при первой же личной встрече с этим «деятелем» в лицо и при свидетелях заявлю ему о «неполном служебном соответствии!» Аристократы сейчас люди щепетильные, и один из нас после этого просто вынужден будет подать в отставку! Я герой, меня не выгонят…

Хотя, если честно, в последнем я не совсем уверен. Если весть о Втором Синопском сражении в Петербурге приняли с восторгом, то после высадки в Трапезунде и Батуме молчат как рыбы. То ли обдумывают мирные предложения Абдул-Меджида, то ли планируют, как меня ловчее придушить за самовольство…

А пока я оглядываю взором своих сподвижников. Пожалуй, уже имею право так говорить. По правую руку от меня исполнивший, наконец, свою мечту и вставший во главе флота Корнилов. Рядом с ним остальные черноморцы. Истомин, Новосильский, Панфилов, Бутаков…

По левую балтийцы и прежде всего мрачный как сыч Лихачев. Несмотря на обрушившийся на него дождь из наград и высочайших благоволений Иван Федорович немного грустит. Боится, что получит пехотный чин с приставкой — «по адмиралтейству» и навсегда останется в морской пехоте. Ничего, будет и на твоей улице праздник. Помяни мое слово, поднимешься еще на мостик новейшего корабля, может быть, даже броненосца!

— Господа, — начинаю я с шутки, чтобы разрядить обстановку. — Волей Всевышнего или его попущением, тут уж как кому угодно, нам удалось совершить невозможное. Враг разбит, наш флот не только цел, но и увеличил свои возможности. Однако, как говорят у нас в народе — на Бога надейся, а сам не плошай. Так что, полагаю, далее нам придется опираться лишь на свои силы. Война еще не окончена и весьма вероятно, что весной неприятель вновь заявится к берегам Крыма, чтобы еще раз проверить нас на прочность и окончательно убедиться, что наши победы неслучайны и не являются слепой игрой фортуны. И тогда наши коммуникации, а также порты по всему побережью Черного моря неизбежно окажутся под угрозой.

Укрепить все города в той мере, что и Севастополь, мы не сможем, даже если очень постараемся. Банально не хватит ни сил, ни средств. Какие будут соображения?

— Ваше высочество, — подошел ко мне сзади Юшков. — Для вас… срочная телеграмма…

— Давай, — не глядя, протянул я руку.

Ответом мне было молчание.

— Да что случилось-то? — удивленно посмотрел я на адъютанта.

[1] В обращении к королю принято после «ваше величество» добавлять «сэр» или архаичное «сир», к королеве — «мэм».

[2] Леверье — крупный математик и астроном, вычисливший существование еще одной, не известной на то время планеты Солнечной системы — Нептуна.

Глава 8

Государь-император и Самодержец Всероссийский Николай Павлович правил страной уже без малого тридцать лет. Подхватив уже практически покатившуюся по земле корону, он сумел разом покончить с беспорядками и твердо взял в руки власть. В нашей истории его принято считать чуть ли не неудачником, но, если посмотреть непредвзято, первые двадцать пять лет его царствования были чередой непрерывных успехов на всех направлениях.

Покойный канцлер Безбородко как-то в порыве свойственной тому веку безудержной хвастливости заявил, что «без нашего позволения в Европе не смеет выстрелить ни одна пушка!» Хотя на самом деле, если Россия и имела когда-нибудь такой вес, то только во времена Николая. Можно сколько угодно критиковать его за подавление революций, упрекать за спасение Австрии, но попробуйте ответить на вопрос… нам-то какая выгода от победы Кошута, ничуть не скрывавшего, что следующей его целью станет Царство Польское?

То же касается и дел внутри страны. В России впервые за всю ее историю появился свод законов, охватывающий все стороны ее жизни. Экономика росла, население увеличивалось, города перестраивались в камне… Что же до, соглашусь, весьма немалых проблем, то скажите на милость, где их нет? Мы так рьяно тыкаем в такие пороки Николаевской эпохи, как казнокрадство и волокита, как будто в наше время они уже совершенно искоренены, нравы окончательно исправлены, и вокруг нас царит всеобщая честность и благолепие!

В общем, умри Николай I хотя бы на пять лет раньше, он без сомнения остался бы в истории как один из лучших правителей всех времен и народов. Увы, старуха с косой пришла к нему в разгар поражений, и «последний рыцарь Европы» умер, понимая, что дело всей его жизни безнадежно проиграно. Но теперь ведь всех этих поражений нет, так почему?

Текст шифрованной телеграммы гласил: «Отец при смерти. Срочно приезжай, ты мне нужен. Александр».

— Господа, — безуспешно постаравшись сделать это как можно равнодушнее, проговорил я. — К сожалению, вынужден вас покинуть. Вы, впрочем, можете продолжать. О принятых решениях сообщите мне позже. А сейчас прошу меня извинить. Дела-с!

Мыслей в стиле — «ехать или нет» — даже не возникло. Сашка, сколько я успел его изучить, кто угодно, только не паникер. И если написал, что не сможет без меня обойтись, значит, так оно и есть. Конечно, дело прежде всего, но, если хорошенько подумать, мое отсутствие ничем нам не повредит. На этом театре военных действий враг разгромлен и ни при каких обстоятельствах не сможет быстро восстановить свои силы. Так что тут справятся и без меня. А вот я, оказавшись Питере вовремя, смогу принести куда больше пользы.

— Федор, — приказал я Юшкову, как только мы вышли из кабинета. — Немедленно начинай собираться. Но постарайся без лишнего шума. С собой берем только самое необходимое.

— Слушаюсь! — торопливо кивнул капитан-лейтенант. — Когда выезжаем?

— Как только вестовые соберут чемоданы!

— Так быстро? — растерялся адъютант. — Но войска наверняка захотят с вами попрощаться, командование устроить ужин, духовенство отслужить молебен…

— А цирк пригласить никому не надо? Федя, ты видимо на одном месте засиделся и совсем мышей ловить перестал. Немедленно — это значит немедленно! Ну в крайнем случае, завтра утром…

— Так точно, — пролепетал никак не ожидавший такой резкой реакции на ровном месте Юшков и побежал выполнять распоряжения.

А вместе с ним забегала прислуга вместе с охраной.

— Нижайше прошу прощения у вашего императорского высочества, — почтительно осведомился нашедший меня вскоре после окончания совещания Корнилов. — Но что случилось?

— Обстоятельства вынуждают меня вернуться в Петербург, — после недолгой паузы ответил я. — Поскольку дело не терпит отлагательств, никаких церемоний и прощаний не будет. Хотя, знаешь что. Завтра утром выведи эскадру в море. Сделаем вид, что это обычный боевой выход. Заодно и меня проводите.

— Кто будет вас замещать? — все правильно понял адмирал.

— Впредь до особого распоряжения ты! Начальником штаба Крымской армии пусть остается Липранди, но главный в любом случае ты!

— Благодарю за доверие. Однако осмелюсь заметить, что генерал-адъютант Реад старше нас обоих по возрасту и чину, не говоря уж о времени производства…

— Вот уж, прости меня, по хрен! — не удержался я. — И вообще, верховное командование на этом театре пока что остается за мной, а вы оба меня лишь замещаете. О чем будет отдельный приказ по армии и флоту!

— Что-нибудь еще?

— А как же. При первой возможности отправь вслед за мной Аландскую бригаду.

— Вы полагаете, она вам может понадобиться? — широко распахнул глаза обычно невозмутимый Корнилов.

— Нет. Но это тот самый случай, когда лучше перебдеть.

Разумеется, оставить мой отъезд в тайне у нас не получилось. Все же не в вакууме живем. Вокруг нас соседи, в дом постоянно прибывают курьеры. От этой публики ничего не скрыть, но первой обо всем догадалась, как и следовало ожидать, женщина. Точнее барышня.

Был уже поздний вечер, когда мы, наконец, закончили со сборами. Оставалось переночевать, чтобы тронуться в путь, но тут я наткнулся на прекрасную дочку смотрителя моей резиденции. И что характерно, плакала.

— Дуняша, — спросил я, не без труда вспомнив имя девушки. — Скажите, кто вас обидел, и я лично оторву этому негодяю голову!

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — пытаясь вытереть слезы, ответила она. — Это так просто…

— И из-за этого «просто» вы рыдаете в три ручья?

— Но вы же уезжаете в столицу! — шмыгнула носом барышня.

Услышав эти слова, я поначалу насторожился. В сущности, Дуняша была весьма мила и, встреться мы при других обстоятельствах, кто знает, возможно, она бы меня и заинтересовала. Но будучи все время чертовски занят, я вообще не обращал внимания на женщин. Не говоря уж о том, что женат! И тут такое…

— И увозите его! — добавила она, снова разревевшись.

— Слава тебе Господи! — едва не перекрестившись от облегчения, брякнул я.

— Что? — непонимающе посмотрела на меня девица.

— То есть, я хотел спросить, кого «его»?

— Феденьку…

Час от часу не легче. Какого еще Феденьку…

— Э… Юшкова?

— Да!

— Федор Осипович, будь любезен, — позвал я совершенно забегавшегося адъютанта.

— Что случилось? — застыл соляным столбом при виде плачущей в моей компании девицы адъютант.

— Я так понимаю, это и есть причина, по которой ты огорчился, узнав об отъезде? — кивнул я на Дуняшу.

— Э… в некотором роде… — замялся тот.

— Понятно.

— Ваше императорское высочество, — бросилась на колени перед мной барышня. — Не откажите в милости, станьте шафером на нашей свадьбе!

При этом она каким-то непонятным образом оказалась рядом с Федей, и он просто вынужден был встать рядом с ней.

— Только если после войны, — пожал я плечами. — Надеюсь, у вас не горит?

— Нет, — хором ответили оба, причем новоиспеченный жених выглядел несколько обескураженно, а его невеста скромно потупилась и слегка порозовела.

— В таком случае, благословляю! — кивнул я, но тут же спохватился. — Если, разумеется, ваш батюшка не против.

— Нет-нет, нисколько. Федя ему очень нравится.

Можно сказать, что на этой мажорной ноте мое пребывание в Севастополе и закончилось. Если бы позднее, уже на третий день бешеной скачки в заснеженных степях сидевший рядом со мной в кибитке адъютант не признался, что вовсе не имел намеренья жениться. Но мне, если честно, в тот момент было вовсе не до того.

Поскольку море теперь принадлежало нам, не было надобности тащиться на лошадях к Перекопу и далее, через малообжитые места. Подняв флаг на одном из самых быстроходных пароходов Черноморского флота, каким без сомнения на сегодняшний момент являлась «Тамань», мы менее чем за сутки прошли разделявшие Севастополь и Одессу полторы сотни миль, установив при этом своеобразный рекорд.

Градоначальником и военным губернатором в «Южной Пальмире» и будущей «столице юмора» в ту пору был Николай Иванович Крузенштерн — сын знаменитого мореплавателя. Именно под его руководством не обремененному укреплениями торговому порту пришлось противостоять пушкам объединенной англо-французской эскадры.

Встретили меня, как водится, колокольным звоном пополам с пушечным салютом и верноподданнической манифестацией, состоявшей по большей части из местных купцов и членов их семей.

— Николай Иванович, — пристально посмотрел я на сияющего как новенький медный пятак генерала. — Ты лошадей с экипажами приготовил?

— Так точно! — отчаянно закивал головой Крузенштерн, и по его лицу я сразу понял, что врёт и несмотря на полученную телеграмму ничего не сделал, рассчитывая, что я все равно задержусь в его славном городе.

— Константин Николаевич, — пришла к нему на выручку супруга Елизавета Федоровна, бывшая в юности фрейлиной у моей матушки. — А вы совсем не изменились!

— Ну что вы, мадам! — саркастически ухмыльнулся, вспомнив, что последний раз она могла видеть Костю в достаточно нежном возрасте. — Я научился пользоваться салфеткой!

— Вот и прекрасно! — ничуть не смутилась бывшая придворная. — В таком случае прошу к столу! — После чего понизила голос и добавила с извиняющимся видом. — Покушать-то вам с дороги все равно надо. Так почему бы не в компании этих милых господ? А тем временем вам приготовят лошадок. Правда, Коля?!!

В глазах мадам Крузенштерн сверкнул огонь, и я вдруг во всех подробностях припомнил историю их женитьбы. Дело в том, что Николая Ивановича смолоду звали Отто Леонардом и он, как и большинство эстляндских дворян, был лютеранином и должен был жениться на дочери своих соседей. Однако влюбившийся без памяти в единственную дочь героя войны 1812 года генерала Акинфова молодой офицер бросил все и даже перешел в православие, став в честь моего царственного папеньки Николаем.

— Конечно, Лизонька! — мелко закивал головой генерал, и мне сразу стало понятно, кто в их семье главный.

В общем, мы неплохо провели время. Я милостиво улыбался здешним торговым тузам, поголовно, по моим сведениям, замазанных контрабандой, прикидывая про себя, как со временем всех их раскулачу. А после того, как Крузенштерн доложил мне об обследовании погибшего неподалеку фрегата «Тайгер», я и вовсе пришел в прекрасное расположение духа. Если все обстоит так, как об этом рассказал милейший Николай Иванович, есть немалая вероятность, что машина цела и может быть использована нами. Ну как тут не порадоваться?

А вот осматривать местные достопримечательности я не стал, сославшись на спешку, после чего тут же отбыл из города. Следующие несколько дней были так похожи один на другой, что весьма мало отложились в моей памяти. Землю к этому времени, слава Богу, уже подморозило так, что «насладиться» поздней осенней распутицей мне не довелось, но даже на заледеневших дорогах так немилосердно трясло, что я уже подумывал бросить принадлежавшую одесскому губернатору карету и пересесть в седло.

Но чем дальше мы мчались на север, тем больше вокруг становилось снега и, соответственно, холоднее на улице. Впрочем, внутри экипажа, несмотря на обилие грелок, было немногим теплее. Поэтому, как только у нас появилась возможность перебраться в настоящие русские сани, мы так и сделали. Запряженные тройками они мчались сквозь безбрежные просторы под звон бубенцов, вызывая у меня странные чувства. Пройдет каких-то десять-двадцать лет, и всю страну соединят железнодорожные рельсы. Затем, благодаря неумолимому прогрессу, появятся автомобили, и… возможности так прокатиться уже не будет!

Во время таких путешествий особенно хорошо понимаешь, как велика Россия. Скачешь день за днем, а перед глазами все те же пейзажи. Задерживаться в Киеве мы не стали. Хотелось, конечно, переночевать в тепле, сходить в баню, но… ограничились лишь краткой остановкой у телеграфа, где я узнал главное — государь серьезно болен, но пока держится. Ждет меня. Что же, надеюсь оправдать его ожидания…

Пока я ждал ответа рядом с перепуганным телеграфистом и его гудящим белопишущим аппаратом Сименс Гальске, Юшков раздобыл свежих или точнее относительно свежих газет. «Киевские губернские новости», «Московские ведомости» и, кажется, «Русский Инвалид».

— И не лень же тебе было? — усмехнулся я, запахивая меховую полсть.

— Буду читать вам по пути! — доложил переставший наконец переживать по поводу внезапной помолвки адъютант.

— На ходу? Да ты, брат, оптимист!

Говоря по чести, отечественную прессу я не жалую. Уж больно она скучна и одиозна. И это тоже одно из негативных последствий правления императора Николая. «Свобода слова» для него почти ругательство. Как он сам однажды сказал — «русский человек достаточно свободен, потому как может думать все, что ему угодно, лишь бы не болтал об этом вслух». Это, к слову сказать, еще ничего. Бисмарк, золотой век в политике которого скоро наступит, высказался еще жестче: «По закону немец может говорить все, что угодно, но пусть он только попробует сделать это!»

Но это я отвлекся. В общем, газеты сейчас, и не только русские, частенько печатают всякий вздор. Журналистике вообще не хватает актуальности, объективности и хотя бы элементарного знания предмета. Увы, в среде нынешних «акул пера» теперь ценится «бойкость», умение писать хлесткими фразами, вызывающими бурную реакцию у и без того экзальтированной публики. А правда это или нет — дело десятое!

Единственными более или менее нормальными, с моей точки зрения, являются новости Телеграфного Агентства, но мне их читать не надо, я и так в курсе. Судя по ним, народ в нашем богоспасаемом отечестве пока что, слава Богу, спокоен. Во всяком случае, серьезных крестьянских волнений не наблюдается.

Что же касается, скажем так, более образованной части общества, то среди нее просто небывалый всплеск патриотизма. Молодые люди активно записываются в армию, степенные купцы жертвуют на одоление супостата. Дворяне тоже стараются не отставать.

Одной из примет времени стали стрелковые клубы, создаваемые буквально по всей стране. Обыватели вскладчину покупают нарезные ружья и усердно тренируются, устраивая время от времени состязания, вроде тех, что недавно проводились на флоте.

Само слово «стрелок» стало необыкновенно популярным, отчего его пихают куда не попадя. Вот например — Попечитель Ярославского стрелкового клуба мануфактур-советник Родионов объявляет о помолвке своего старшего сына… или вот еще перл — молодой господин, делающий большие успехи в стрельбе, желает свести знакомство с благонравной барышней, имеющей приданое для создания семьи. Я когда в первый раз увидел, не мог поверить своим глазам!

Кроме того, в обществе стали весьма популярны моряки и в особенности морские пехотинцы. Если раньше самым красивым видом военной формы считался гусарский доломан или кавалергардский колет, то сейчас дамы млеют от темно-зеленых мундиров офицеров флота.

Но самой большой звездой в России сейчас являюсь я. Во всех трех купленных Юшковым в Киеве газетах есть обо мне статьи, а в «Инвалиде» еще и портрет, к счастью, не очень похожий на оригинал. Иначе как-нибудь на улице разорвут на сувениры. То, что статьи хвалебные, само по себе неудивительно. В Российской империи о царских сыновьях иначе не отзываются. Беда в том, что отзывы не просто благожелательные, но прямо-таки восторженные. Можно даже сказать — «аллилуйные». Не просто второй сын императора, а чуть ли не новый мессия!

А вот это уже тревожит. Идеология на Руси-матушке проста и не затейлива. Бог на небе и царь на земле. Никого третьего тут не предусмотрено. Поневоле вспомнишь слова Муравьева. Как бы кавказский наместник не оказался прав…

Толпящаяся у трона толпа ничего и никогда никому не прощает. Стоит оступиться, и вчерашнего кумира с удовольствием втопчут в грязь. Но я пока что не проигрывал, и потому падать будет больнее…

Глава 9

Древняя столица встретила нас настоящей рождественской погодой, то есть метелью. Прерывистый ветер то и дело швырял в наши лица целые горсти колючих снежинок, заставляя отворачиваться. Луна спряталась за тучами, а быть может, ее утащил один гоголевский герой. Тусклый свет редких фонарей не мог разогнать мглу. Хотелось сразу ехать на вокзал, где меня по идее должен ожидать личный поезд, но проскользнуть мимо московского генерал-губернатора не получилось.

Граф Закревский слыл, мягко говоря, человеком своеобразным. Герой наполеоновских войн, успевший отличиться при Аустерлице, Прейсиш-Эйлау, Витебском, Смоленском, Бородино и, наконец, под Кульмом и Лейпцигом, побывал также генерал-губернатором Финляндии и министром внутренних дел, везде проявив себя с самой лучшей стороны.

Потом случилась эпидемия холеры, едва не похоронившая столь многообещающую карьеру, и почти 17 лет отставки. Наконец, в 1848 году он вернулся на службу, став генерал-губернатором Москвы, и тут Закревского как будто подменили. Решительно никто из старых знакомых не мог узнать в этом ограниченном и властном самодуре того рачительного и благожелательного начальника, каким он был прежде!

Местные жители графа не любили, подчиненные боялись, аристократы на его счет злословили. Он же везде искал крамолу и особенно не любил либералов, к числу которых небезосновательно относил и Костю. Больше того, его дочь была замужем за сыном канцлера Нессельроде, а значит, мы не просто принадлежали к разным партиям, а скорее были практически непримиримыми врагами.

Собственно, нынешнему мне было на это плевать, но встречаться все-таки не хотелось. Однако он меня сам нашел.

— Здравствуйте, ваше императорское высочество! — радушно поприветствовал меня генерал-губернатор. — Рад видеть вас в Первопрестольной.

— Взаимно, граф, — сухо отвечал я, старясь понять, что ему нужно?

— Торопитесь в Петербург?

— Именно.

— Понимаю-с. Но все же позвольте вас ненадолго задержать.

— Это еще зачем?

— Да, собственно, незачем. Просто пока машинистов раньше утра все одно не сыщут. Вагоны холодные, опять же протопить надо. А вы бы пока отдохнули с дороги…

Договорив последние слова, граф шумно втянул ноздрями воздух и тут же поморщился, как будто унюхал что-то неприятное. Черт, а ведь он прав. Неделя бешеной скачки не прошла для меня даром. Останавливаться было некогда, а потому единственными гигиеническими процедурами всю дорогу были лишь умывания, да и те часто снегом. В Питере же меня могут сразу же вызвать в Зимний, а потому нужно привести себя в порядок. Нет, можно было, конечно, остановиться в гостинице, но…

— Окажите мне честь, ваше императорское высочество, — предложил Закревский, и я решил не отказываться от его гостеприимства.

— Но только до отъезда, и без каких-либо церемоний!

— Понимаю-с!

Что может быть лучше после длительного путешествия, чем горячая ванна, прекрасный ужин и мягкая постель? Генерал-губернатор сдержал слово и не докучал ни мне, ни моим спутникам своим обществом. Его супруга — добрейшая Аграфена Федоровна, впрочем, никому ничего не обещала и охотно пообщалась бы со мной и адъютантами, но я так расслабился, что едва не заснул прямо за столом.

Слывшая лет тридцать тому назад первой красавицей Петербурга и музой его самых талантливых поэтов [1] женщина ничуть не обиделась, переключившись на беднягу Юшкова и быстро выяснив у него все про семейное положение и недавнюю помолвку. Она вообще, по слухам, легко общалась только с мужчинами и обожала их общество. Светские дамы же ее, мягко говоря, недолюбливали…

Впрочем, обо всем этом я узнал только утром, когда с комфортом расположился в своем вагоне. Потом на перроне появились какие-то люди с иконами и, кажется, хотели поговорить, но паровоз тронулся, оставив Москву и москвичей позади… Судя по последней телеграмме отец еще жив, а значит, в этой гонке со смертью я пока выигрываю!

Спокойная ночь в мягкой кровати сделала свое дело. Я бодр и полон сил, впереди еще почти день пути, сна ни в одном глазу, есть время подумать. Чем встретит меня блистательная столица империи? Что скажут отец-император и брат-цесаревич? О чем думают при дворе и на улицах? Много вопросов, на которые пока нет ответов.

Ладно, решать проблемы по мере их поступления или, как говорят аборигены в далекой Африке, есть слона по кусочкам. Не забывая, разумеется, о главном. Вот только что сейчас главное? Для меня и для России. Все же надеюсь, наши с ней цели совпадают.

Пожалуй, на данный момент — это победа в противостоянии с англо-французским альянсом. И как мне кажется, этого мы почти добились. Вражеские армии и флот разгромлены. Остается лишь не потерять плоды, как это случилось в моей реальности после русско-турецкой войны 1877–78 годов.

Тогда по итогам Берлинского конгресса нам достались сущие крохи. Вернули юг Бессарабии (поссорившись заодно с Румынией) и присоединили Карс, Ардаган и Батум. Этот этап истории я знал уже неплохо, он как раз попадал в зону моих прежних интересов. Сейчас мы Балканы, конечно, не освободим, да и черт бы с ними, зато вполне можем прирасти немалой территорией в Закавказье, со значительным, если не преобладающим христианским населением. Надеюсь, все это пойдет на благо России, русскому народу и мне.

Какой от этого прок, спросите вы? Все просто, чем больше будет мой авторитет после войны, тем легче окажется провести Освободительную реформу. Согласитесь, одно дело просто увлекающийся либеральными идеями молодой великий князь, и совсем другое — герой войны, пользующийся безоговорочной поддержкой в армии и на флоте! Кому будет легче ломать через колено зажравшуюся придворную камарилью и нежелающий ничего менять правящий класс? Вот то-то!

Именно поэтому мне никак нельзя терять должность главы Морского ведомства или, не приведи Господь, ссориться с будущим императором. Вместе мы горы свернем, а поодиночке…

Обычный поезд из Москвы в Петербург идет 22 часа. Я, конечно, тороплюсь, но паровозу при любых раскладах нужны вода и топливо. К тому же обслуживающий персонал не двужильный. Так что совсем без остановок не получается. Опять же, на дворе у нас зима, а стало быть, кое-где встречаются снежные заносы и тому подобные неприятности. Тем не менее, спустя сутки мы все-таки добрались до пункта назначения.

На перроне нас встречал оркестр и почетный караул моего подшефного лейб-гвардии Финляндского полка. Выйдя из вагона, я отдал им честь и, к своему величайшему удивлению, наткнулся глазами на брата цесаревича.

— Саша?

— Наконец ты приехал! — выдохнул он, сжимая меня в объятиях.

— Спешил, как мог. Но ради всего святого, скажи мне, что с отцом?

— Papa очень плох, — едва ли не всхлипнул брат. — Лежит сутками в забытьи, а когда ненадолго приходит в себя, сразу спрашивает о тебе. «Прибыл ли Костя?» Держится на одной силе воли. Вчера мне сказал, что не умрет, пока не увидится с тобой.

— Тогда давай не будем терять времени! — кивнул я, и мы разве что не бегом направились к карете.

От вокзала по Невскому напрямик до Зимнего дворца чуть менее трех верст. Для резвой пары отборных, со знанием дела подобранных по масти и экстерьеру лошадей — десять-пятнадцать минут размашистой рыси.

— Что говорят врачи? — спросил я, как только мы остались наедине.

— Ничего обнадеживающего…

— Боже правый, но как это вообще случилось? Когда я уезжал, отец был совершенно здоров.

— Да, но после получения известия о гибели Низзи он сильно сдал. А во время заупокойной службы долго стоял в одной шинели нараспашку. Вероятно, тогда и простудился!

— Это, конечно, печально, но от такого не умирают!

— Это еще не все. Papa, как обычно, отказался принимать лекарства и лишь позволил себе немного больше отдыхать. Две недели он боролся с недугом и наконец ему стало лучше. Но не успели мы возблагодарить Господа…

Голос цесаревича сорвался, и он замолчал. Некоторое время мы не проронили ни слова, но потом он собрался с мыслями и продолжил.

— Понемногу все вошло в свою колею. Государь снова стал бывать на разводах гвардии, принимать доклады министров, а потом неожиданно для всех посетил заседание Государственного совета. Где и объявил о своем непременном решении после войны даровать свободу крепостным крестьянам. Сказал, что это станет лучшим памятником жертвенной смерти царского сына и вечной, благодарной памятью о нем в народе.

— Вот значит, как, — еле слышно пробормотал я. — Не забыл, значит, о своем обещании….

— А спустя пару дней ему внезапно стало хуже. Отец слег и с того часа больше не поднимался.

— Так ты подозреваешь…

— Почти уверен, — решительно кивнул в ответ цесаревич, после чего страдальчески посмотрел мне в лицо и прошептал. — Костя, мне страшно!

«И есть отчего, — подумал я про себя, но вслух сказал совсем другое».

— Не бойся. Я уже здесь. Вместе мы со всем справимся. У тебя есть мысли, кто бы это мог быть?

— Да кто угодно…

— Ладно, разберемся.

— Иногда мне кажется, что Господь ополчился на своих помазанников, — откинулся на спинку жесткого дивана Александр.

Поначалу я не обратил внимания на его слова, но потом в моей голове как будто щелкнуло, и я внимательно посмотрел на брата.

— Кто еще?

— Ах да, ты же ничего не знаешь… утром пришла телеграмма о безвременной кончине султана Абдул-Меджида. Он нам, как и всему христианскому миру, конечно, враг, но все же…

— Твою ж, через три бушприта, мать! — выдал я замысловатую фразу, постепенно постигая, что именно произошло у нас всех на глазах.

— Вот уж не думал, что тебя так тронет его кончина, — с интересом посмотрел на меня брат, кажется, впервые улыбнувшийся после нашей встречи.

— Да плевал я на него и всю Османскую династию, хотя парень он был, действительно, неплохой. Но вот то, что в ответ на предложение мира ему устроили апоплексический удар табакеркой…

— Ты думаешь, его убили?

— Нет, блин. Кебабом подавился!

— Погоди-ка, а о каком предложении мира ты толкуешь?

— О том, Саша, которое было в письме, которое я передал отцу. Мы лично встречались с Абдул-Меджидом, и он сам сказал мне, что желает покончить с этой войной. Стой, ты что, об этом ничего не знаешь?

— Нет. То есть я слышал о твоем таинственном послании, но отец не стал сообщать мне подробности. Так это было письмо султана?

— Которое и стоило ему жизни. А может, и не только ему…

— Объяснись, пожалуйста, — растерянно попросил цесаревич.

— Господи Боже, я думал, уж в нашей-то семье все знают, на что способны жители туманного Альбиона!

— Нет, это решительно невозможно… это не может быть правдой… ведь в противном случае получается, мы — следующие?

На мой взгляд, в данной ситуации было бы правильнее сказать, что следующий — я, то есть Костя, но слова брата неожиданно пришлись мне по сердцу. Ведь они значили, что он не разделял нас даже в своем сознании. Это его «мы» прозвучало как зарок, как клятва на крови!

— Черта с два у них получится, — яростно прошипел я. — Все зубы обломаю, в глотке застряну, но сожрать им нас с тобой не позволю! Ты веришь мне⁈

Цесаревич в ответ лишь несколько раз кивнул головой, после чего протянул мне руку и крепко стиснул мою ладонь. Кажется, он и впрямь изрядно напуган. Остаток дороги мы провели в молчании. До сих пор набившее оскомину выражение — «англичанка гадит» — было для нас не более чем расхожей фразой. Теперь же она наполнилась зловещим смыслом.

Но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. Действия противников внезапно вышли за пределы джентельменской схватки. Однако кто сказал, что в эту игру нельзя играть вдвоем? Берегитесь господа, вы сами подали мне пример!

Вскоре наша карета оказалась перед парадным подъездом Зимнего дворца и остановилась. После чего спрыгнувший с козел лакей опустил ступеньку и открыл нам дверь.

— Костя, умоляю, при посторонних на этот счет ни слова! — прошептал мне брат, перед тем как вылезти вон.

Оказавшись внутри, мы быстро двинулись в сторону отцовского кабинета, не обращая внимания на то и дело кланявшихся нам слуг и придворных. Перед ним в узкой (по дворцовым меркам, конечно) прихожей толпилась масса народа. Дежурные лакеи, камер-юнкеры, два лейб-медика и еще кто-то, чьих лиц я не запомнил.

Войдя внутрь, я сначала увидел до боли знакомую обстановку. Картины на стене, стол, кресла и камин, поверх которого высился бюст нашего дяди — Александра Благословенного. На стоявшей как всегда слева от камина раскладной походной кровати лежало то, что осталось от императора Николая…

Да, поначалу мне показалось, что я опоздал, и вся моя спешка ни к чему не привела, но вскоре выяснилось, что в этом некогда крепком теле еще теплится жизнь.

— Костя! — слабым голосом позвал он меня, не открывая глаз. — Ты здесь?

— Да, отец, — ответил я, опустившись перед ним на колени и взяв умирающего за руку. — Я приехал…

— Ты все-таки успел, — прошептал он и немного приподнял веки, устремив на меня испытующий взгляд. — А где Сашка?

— Я рядом, papa, — тут же отозвался брат.

— Остальные вон! — потребовал отец, и стоявший за нашими спинами лакей тут же испарился, плотно прикрыв за собой двери.

— Мы одни.

— Дети мои, — после недолгого молчания начал свою последнюю речь Николай. — Все свое царствование и самою жизнь я положил на то, чтобы служить России. Но теперь с горечью в сердце не могу не признать, что сдаю тебе, Александр, свой пост далеко не в полном порядке. Слишком много ошибок, тяжесть которых давит мне теперь на грудь…

— Отец…

— Молчи! У меня осталось не так много времени…. Я все время был занят не тем. Все время думал, что впереди целая жизнь и все можно успеть, нужно лишь хорошенько все подготовить… Не успел. Обещай мне, что не станешь откладывать главное.

— Обещаю.

— Хорошо. Все необходимые распоряжения о моих похоронах я уже отдал. Теперь позови Костю, мне нужно сказать ему…

— Я здесь, отец.

— Обещай мне, что будешь опорой в царствовании своего брата!

— Клянусь!

— Держитесь вместе, и тогда вас никто не сможет сломить…

— Да, papa, — отозвался цесаревич.

— Я не хотел этой войны, но она все-таки началась… Теперь глупо об этом говорить, но я был обманут и прежде всего самим собой. Однако не только… перед нами сильный, упорный и бесчестный противник… не верьте им!

С каждым словом Николай все больше слабел, отчего речь его оказалась прерывистой и несвязной. Однако сознание императора оставалось ясным, и он продолжал.

— Не спешите искать мира. Ибо кто первый о нем заговорит, тот и проиграл. Да, мы понесли немалые потери, наша казна почти разорена, но мы не разбиты, и это главное! Не уступайте им ни в чем, добейтесь лучших условий из возможных. А когда наступит мир, выполните мое обещание… Отпустите народ мой…

С трудом договорив, отец в изнеможении откинул голову на подушку и едва слышно попросил позвать священника. Через минуту в кабинет вошел отец Василий (Баженов) и начал читать слова отходной молитвы. Не знаю, дослушал ли он его до конца, но, когда протопресвитер закончил, государь был уже мертв.

— Господи, помилуй, — перекрестился Александр.

— Император умер! — глухо отозвался я и первым принес своему брату присягу.

Выйдя, мы увидели перед собой весь двор, включая наших жен, детей и вдовствующую теперь императрицу, и я вдруг понял, что за все время ни разу не спросил брата ни о ней, ни о ее самочувствии. При виде нового царя все склонились.

Умирая, император Николай был уверен, что войне скоро придет конец. Ему ведь никто не рассказал о внезапной кончине Абдул-Меджида. В этот момент, наверное, я один понимал, что, если наши враги решились на такое, значит, ничего еще кончено. И нас ждут новые испытания…

[1] Поклонниками красоты Аграфены Федоровны в разное время были Баратынский и Пушкин.

Глава 10

В тот вечер я впервые после своего «попадания» в полной мере ощутил, что значит «раздвоение личности». До сих пор мы с ушедшим куда-то глубоко внутрь Костей жили и действовали в унисон. Возможно потому, что оба самозабвенно любили Родину и Флот, отдавая этим двум увлечениям все свои силы. Но сейчас мы, если так можно выразиться, едва не разругались. С одной стороны скорбящий по поводу кончины обожаемого отца сын и верноподданный, а с другой прагматичный, как и все оставленное мною время, попаданец.

Для прежнего Константина междуцарствие было поводом погрузиться в траур и отстраниться ото всего кроме своего любимого морского дела. И уж, конечно, ни в коем случае не лезть на глаза к столь же печальному брату, пытаясь продвинуть на важные посты своих людей и тем самым усилить собственное влияние.

А вот для меня было совершенно очевидно, что, если не подсуетиться сейчас, на этих самых важных местах примостят свои сиятельные зады другие люди. И полбеды, если это будут мои политические противники, но при этом люди дельные (да, так тоже бывает!). В общем, я решил не тянуть кота за хвост и все остальные места, а сразу же приступил к делу.

— Когда состоится заседание Государственного совета? — поинтересовался я сидящего с потерянным видом брата.

— Что? Ах, да. Полагаю, завтра. А что?

— Нам нужно подготовиться.

— Да, конечно. Но неужели этим нужно заниматься именно сейчас?

— А когда⁈ Если помнишь, все еще продолжается война и наш с тобой отец пал одной из ее жертв.

— Говори прямо, что ты хочешь?

— В первую очередь нам нужно определиться с целями, которые мы желаем достичь. Причем как стратегических, так и сиюминутных.

— Ты же сам сказал, что продолжается война. Как в таких условиях можно толковать о долгосрочных планах?

— Отлично! Значит, первым пунктом будет достижение мира. Как думаешь, много ли у него сторонников среди министров, высших чиновников, сенаторов и тому подобной публики, которую для краткости предлагаю именовать политической элитой?

— Экое занятное выражение — «политическая элита». Впрочем, оно довольно точное. Что же касается их настроений, я, право, даже не знаю, что тебе ответить.

— Отсюда следует второй пункт — выяснить их позицию. Для чего предлагаю перед началом заседания устроить небольшое совещание, на которое пригласить… начнем, пожалуй, с военных и дипломатов.

— А ты сам что думаешь по поводу настроений?

— Откуда же мне знать это, Саша? Я ведь давно покинул Петербург и…

— Пять месяцев назад, — перебил меня брат-император, не дав закончить фразу.

— Что?

— Я говорю, не прошло и пяти месяцев после твоего отъезда.

— Да? А мне иногда кажется, что миновали годы…

— Не кокетничай. Я задал тебе вопрос.

— Ну, хорошо, ваше величество, я отвечу. Итак, мое глубочайшее убеждение состоит в том, что эта война ни в коей мере не отвечает интересам России, а посему ее следует закончить как можно скорее. Так же я считаю, что это мнение разделяют все сколько-нибудь разумные люди в нашей стране. Однако пути к достижению этой цели могут быть разные. Скажем, наш дорогой канцлер почти наверняка готов согласиться на любые условия союзников. Ну, кроме, быть может, территориальных потерь и урона чести России, да и то не потому, что считает их неприемлемыми, а оттого, что ты будешь против. А ссориться с вашим императорским…

— Костя, ты сегодня решительно несносен! Оставь это титулование немедля, или я обижусь!

— Ах, Саша-Саша, но ведь ты, как ни крути, и есть императорское величество! А я всего лишь самый верный из твоих подданных. Если тебе нужны мои советы, изволь, я готов. Если нет, то и говорить не о чем…

— Ну конечно нужны!

— Тогда продолжим. Так вот, Нессельроде и, пожалуй, Клейнмихель будут за мир и за уступки. В особенности, если за них выскажется Венский двор. Это один полюс силы. Киселев, Орлов и, наверное, еще некоторое количество персон выскажутся за мир, но с позиции силы. Это еще один центр притяжения нашей столичной бюрократии.

— Стало быть, сторонников войны, по-твоему, нет вовсе?

— Отчего же, всегда найдется некоторое количество оригиналов, готовых выступить за драку, в особенности, если им самим не придется в ней участвовать. Скажем, граф Блудов.

— Хм, — впервые за вечер улыбнулся Александр, видимо, представивший себе воинственное лицо престарелого графа Дмитрия Николаевича. — А к какой партии принадлежишь ты?

— Ни к какой, Саша.

— То есть?

— Иными словами, я за мир, но совершенно не верю, что Лондон и Париж готовы на него согласиться. Поэтому нам следует обратиться к мудрости древних — Sivis pacem, para bellum!

— Хочешь мира, готовься к войне, — задумчиво проговорил Александр. — Что ты имеешь в виду?

— Я полагаю, что наши противники не собираются успокаиваться и предпримут, по меньшей мере, еще одно наступление. Рад был бы ошибиться, но если мы не сможем его отразить, нам придется туго…

— Но ведь до сих пор тебе сопутствовала удача?

— Вот именно, удача. Военная фортуна переменчива, а наши противники умеют извлекать уроки из допущенных ошибок. Если они не наделают новых, обстоятельства могут сложиться не в нашу пользу и тогда… Чтобы этого избежать, нам понадобится полное напряжение всех сил и средств, какие только имеются в империи.

— На какое место ты претендуешь?

— Ты же знаешь, мне довольно и того, что я имею. Но если к нам снова пожалуют вражеские эскадры…

— Хочешь быть главнокомандующим?

— И не только. На время войны мне нужны полномочия наместника. Только так я смогу организовать полноценную активную оборону.

— Хорошо. Это можно устроить. Но где будет это вторжение?

— Вариантов не так много на самом деле. Но, как мне кажется, если союзники и предпримут что-то на Юге, то только как отвлекающий удар. Основные же события развернутся, как и в начале войны, именно здесь, на Балтике. Неприятель появится, как только сойдет лед, а значит готовиться нужно начинать прямо сейчас.

— Ты уверен, что на Черном море ничего не случится?

— Нет, конечно. Но даже если и попробуют собрать там силы для нового десанта, Корнилов справится. Конечно, если ему никто не будет мешать.

— Что ты имеешь в виду?

— Что он справился бы и без меня, если бы не Меншиков. Кстати, я слышал, он сейчас в Петербурге?

— Отчего же ему не быть в столице, если он член Государственного Совета?

— Ах да, все время забываю, что это учреждение на самом деле является богадельней для заслуженных господ, которым ничего нельзя доверить и не за что выгнать. Впрочем, если у тебя нет намерения доверить ему какой-либо важный пост, пусть его!

— Поговорим об этом после. Что же касается твоей просьбы о статусе, то ты ведь и так Наместник в Финляндии? Расширю твои полномочия и на Остзейский край, и дело с концом.

— Но только на время войны! Не желаю утонуть в этом болоте.

— Также, полагаю, ты желаешь сохранить за собой Морское министерство?

— Совершенно справедливо.

— Не вижу препятствий, хотя, говоря по чести, совершенно не представляю, как ты все успеваешь?

— За это можешь быть спокоен. На флот я время всегда найду.

— Хорошо, коли так, — устало потянулся император, после чего внезапно поинтересовался. — Что ты скажешь по поводу министров?

— Саша, моя бы воля, я их всех разогнал, прямо сегодня! И начал бы с Нессельроде, Клейнмихеля и Долгорукова…

— Почему ты так не любишь Карла Ивановича?

— Да причем тут любовь? Он не на своем месте, только и всего.

— Положим, что так. А что ты имеешь против Долгорукова?

— Ну как тебе сказать. Мы начали войну, а армия оказалась к ней полностью не готова. Наши пушки и ружья решительно не хороши, уставы устарели, генералы тоже никуда не годятся. Как ты думаешь, в этом есть вина главы военного ведомства?

— А ты взял бы на себя руководство Военным министерством?

— Прости, Саша, но мне не разорваться. Я не всегда знаю, что тут в моем департаменте творится. Судя по получаемым мною отчетам, господа адмиралы так надеялись на мою встречу с каким-нибудь вражеским ядром, что совершенно потеряли всякое чувство реальности. Так что готовься, скоро до тебя долетит их вой, а потом начнется настоящее паломничество заступничков.

— О. Об этом не беспокойся. На флоте у тебя полный carte blanche. Я распоряжусь не принимать никаких жалоб.

— Отлично.

— Знаешь, Костя, — внимательно посмотрел на меня император. — А ты ведь очень переменился за это время.

— Неужели постарел? — попробовал пошутить я.

— Скорее возмужал, — качнул головой, не принимая моей шутки, брат.

— Я и прежде слышал, что на войне быстро взрослеют. Теперь вот убедился на собственной шкуре.

— Ладно, поздно уже, — прервал наш разговор Александр, устало потерев пальцами виски. — Голова раскалывается. И тебе, и мне надо отдохнуть. Ступай домой, повидайся, наконец, со своими. Завтра нам предстоит трудный день.

Мраморный дворец встретил меня мрачной тишиной. Александра Иосифовна, дети и большая часть прислуги уже спали. Так что меня встретил, если можно так выразиться в данном случае, только задремавший на диване в большой гостиной Головнин. Впрочем, спал он чутко и, услышав мои шаги, тут же вскочил.

— Здрав буди, Александр свет Васильевич, — усмехнулся я, глядя на его немного помятую физиономию. — Прости, со всеми этими заботами не было прежде времени встретиться с тобой и потолковать.

— Что вы, ваше императорское высочество, я понимаю…

— Да не тянись ты так. Чай не чужие люди. Тем более что претензий к тебе никаких нет. Отчеты твои по министерским делам я читал. За работу хвалю, а обо всем прочем поговорим завтра, если, конечно, нет ничего сверхординарного…

— Нет, что вы.

— Вот и отлично. В таком случае, спокойной ночи.

— Покойной ночи, Константин Николаевич.

По появившейся за время боевых действий привычке встал я рано. Можно сказать, с первыми петухами. Быстро приведя себя в порядок, я засел за оставленные секретарем бумаги, при беглом просмотре коих еще раз убедился в необходимости скорейшего посещения министерства.

Придя к такому выводу, я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд, а когда поднял голову, увидел пятилетнего мальчугана в одной рубашке, внимательно наблюдавшего за мной из-за портьеры. Зрелище это было настолько неожиданным, что я поначалу даже не понял, что это, и лишь потом сообразил, что…

— Николка, — поманил я его пальцем. — Иди сюда, разбойник!

Сын тут же бросился ко мне и охотно забрался на колени.

— Ты сбежал от нянек?

— Ага, — обрадованно отозвался тот, после чего тут же поинтересовался. — А что ты мне пливез?

— В каком смысле? — смешался я, не вполне понимая, что он хочет.

— Подалок, — охотно пояснил малыш. — Что-нибудь вкусное и иглать.

— Массу всего. Правда, сейчас это в чемоданах, но, когда их разберут, ты получишь свой сюрприз.

— Правда? — доверчиво посмотрел на меня маленький человечек.

— Конечно, — не моргнув глазом соврал я, прикидывая, что ему можно подарить.

Глядя на него, меня охватили странные эмоции. Костя, очевидно, очень любил своих детей, и эти чувства в полном объеме передались мне. Я же знал трагическую судьбу этого малыша и не понимал, как это могло случиться? [1]

Некоторое время мы с сыном дурачились и болтали. Я делал ему козу, а он звонко смеялся, отбиваясь от меня своими крепкими ручонками. В ходе этого выяснилось, что гувернантка мисс Бетси злая, а няня Аня добрая. Каша, которую ему дают по утрам, ужасно не вкусная, а мама в последнее время грустная и не играет с ним и Оленькой.

За этим занятием нас слуги и застали. При виде своих нянек Николка попытался скрыться, но не преуспел и был отправлен под конвоем умываться.

— Ты еще плидешь?

— Конечно, малыш.

— Как он себя ведет? — спросил я у сорокалетней женщины, которую звали Анной.

— Шалит иногда, Константин Николаевич, а так чистый ангелочек, — улыбнулась она в ответ.

— Александра Иосифовна уже встала?

— Что вы, — удивился появившийся вслед за ними камердинер. — Их высочество никогда так рано не просыпаются.

— Ладно, — решился я. — Встретимся за обедом, а сейчас завтракать и в министерство.

Под адмиралтейским шпицем меня сегодня явно не ждали, очевидно, считая, что у меня много дел с похоронами Папа и в принципе были правы. Но я здраво рассудил, что для осуществления траурных мероприятий имеется целое министерство двора во главе с графом Адлергбергом и мое участие в этом деле совершенно необязательно. Чего никак нельзя сказать о флоте. И если глав департаментов сейчас на месте нет, значит, отчет мне дадут столоначальники или даже лица рангом поменьше!

Вскоре выяснилось, что если Головнин и погрешил в своих отчетах против истины, то только в сторону уменьшения количества бардака. Если коротко, строительство паровых кораблей в мое отсутствие велось ни шатко, ни валко. Зато усердно ремонтировались парусные линкоры и фрегаты. Во всяком случае, количество списанных на это материалов поражало воображение. Зато заводы, изготовлявшие паровые машины, как и курировавший их работу Путилов оказались в долгах.

— Вот значит как? — с трудом сдерживаясь, процедил я. — Ладно. Государь дал мне карт-бланш. Грех этим не воспользоваться. Уведомите главу кораблестроительного департамента генерала Гринвальда, что я намерен завтра посетить верфи. И если его на месте не окажется, пусть не обижается. Затем займемся артиллерией. Ну а пока мне пора в Государственный совет.

Этот исключительно совещательный орган имел давнюю историю. Учрежден Петром I как Тайный Совет для обсуждения внешнеполитических вопросов. Петр III переименовал его в Императорский совет, но после восшествия на престол Екатерины II его распустили. В ходе реформ Сперанского уже при Александре I в 1810 году он был возрожден, его полномочия расширили. На этот раз задумывался совет как составная часть будущего Парламента, наподобие палаты лордов в Великобритании, но затея не удалась, и все свелось к собранию нескольких десятков уважаемых, отставленных от иных дел вельмож, которым монарх мог всецело доверять при обсуждении государственных законопроектов. Впрочем, зачастую императоры могли прислушиваться в своих решениях не к мнению большинства, а присоединяться к позиции пусть даже одного из советников. Располагался Госсовет на первом этаже Большого Эрмитажа. Пройдя по Советской лестнице (названной так в его честь) в залу, мы с братом лицом к лицу встретились с полусотней сановников, облаченных в роскошные, шитые золотом мундиры, сплошь увешанные регалиями и наградами.

— Мой незабвенный Родитель любил Россию и всю жизнь постоянно думал об одной только её пользе! — прочувствовано начал свою первую речь в Совете в качестве императора Александр. — В постоянных и ежедневных трудах Его со Мною Он говорил Мне: «Хочу взять Себе всё неприятное и всё тяжкое, только бы передать Тебе Россию устроенною, счастливою и спокойною». Провидение судило иначе, и покойный Государь, в последние часы своей жизни, сказал мне: «Сдаю Тебе Мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя Тебе много трудов и забот».

Главой Государственного совета в эту пору числился генерал от кавалерии светлейший князь Александр Иванович Чернышев. Когда-то давно это был блистательный генерал и дипломат, разведчик, неоднократно добывавший секретные документы Наполеона и знаменитый в 1812 году партизан.

Увы, с той поры он успел не только постареть, но и почти оглох, едва не потеряв к тому же и голос. По сути, перед нами была лишь бледная тень былого человека, способного как на великие, так и на низкие дела [2]. Под стать ему были и многие другие члены этого важнейшего в Российской империи государственного органа. Старики, помнившие не только «нашествие двунадесяти язык», но и «времена Очакова и покоренья Крыма». Вышедшие в тираж государственные деятели прежней эпохи, генералы, забывшие, а то и никогда не знавшие запах пороха. И такие, как Меншиков…

Взгляды, то и дело бросаемые на меня советниками, были полны сдержанной неприязни и скрытой враждебности. Да, заниматься большой политикой в России образца 1855 года для меня будет непросто. Предстоит тяжелая борьба. Ну да мне не привыкать. Уступать не намерен. Господа, я принимаю вызов.

[1] В 1874 году Николай Константинович оказался замешан в истории с пропажей трех бриллиантов из оклада фамильной иконы. Есть версия, что молодого и перспективного члена правящего дома подставили, чтобы ослабить позиции его отца.

[2] Александр Иванович Чернышев на следствии по делу декабристов настоял на осуждении своего дальнего родственника Захара Чернышева, рассчитывая завладеть его имением.

Глава 11

Надо отметить, что далеко не все «почтенные старцы» смотрели на меня осуждающе. Все же немалое количество их сделали свои карьеры не в дворцовых передних, а на полях самых настоящих сражений. Это они почти полвека назад встали грудью на защиту Отечества и дошли от Бородинского поля до Парижа. Не щадя ни своих, ни чужих жизней, били шведов и турок, усмиряли поляков и венгров. Для них я, возможно, и мальчишка, но все же наследник их воинской славы. А что до либеральных воззрений, так ведь они и в молодости практически поголовно были якобинцами или масонами…

Между тем, государь почти закончил свою речь. По большому счету смысл ее сводился к простой как лопата формуле. Если мы побеждаем, стало быть, на нашей стороне сам Всевышний, а если с нами Бог, то кто же против? Последние слова были встречены, что называется, громкими и продолжительными аплодисментами, переходящими в бурную овацию.

Что, в общем, вполне понятно. Если мы побеждаем, значит, в государстве все хорошо, молодой император милостив, и почти наверняка скоро последуют награждения. В первую очередь, конечно, старым и заслуженным деятелям, на которых, собственно, и держится государство. Кому орден, кому алмазные знаки к уже имеющимся, кому драгоценную табакерку или портрет с бриллиантами…

Но все же под конец Александр смог всех нас удивить. И в первую очередь, как ни странно, меня.

— Ради сохранения спокойствия и всеобщего благоденствия сочли мы за благо объявить, что в случае нашей кончины или болезни регентом при несовершеннолетнем цесаревиче Николае [1] будет возлюбленный брат наш — великий князь Константин! [2]

Этого от Сашки явно никто не ожидал, а потому в зале на какое-то мгновение воцарилось гробовое молчание. Он же, явно довольный собой, закончил, внимательно оглядывая ряды почтенных старцев, как будто ища среди них оппозицию. Где там! Все, разумеется, выразили всеобщий «одобрямс» и расплылись в верноподданнических улыбках.

— Что ты творишь? — едва слышно прошептал я брату.

— Так надо! — столь же тихо ответил он мне.

Боже, кажется, мой бедный Сашка и впрямь решил, что стал мишенью для наших врагов, даже не подозревая, что именно он их вполне устраивает. И если они и осмелятся на решительные действия, целью их буду я…

Впрочем, если подумать, ничего из ряда вон исходящего не случилось. После смерти отца мы с Александром самые старшие в роду. Низзи погиб, Мишка еще совсем мальчишка, так что без меня, если бы случилось непоправимое, в опекунском совете не обошлись. Другое дело, что там еще должны оказаться две императрицы. Александра Федоровна и Мария Александровна, а также канцлер и кто-нибудь из генералитета. И все решения принимались бы ими. А теперь, шалишь, регент назначен, и в самом скором времени ему предстоит выдержать свой первый бой. На заседании комитета министров, случившемся сразу же после Государственного совета.

— Ваше величество, — скорбным голосом начал Нессельроде, — позвольте еще раз выразить глубочайшие соболезнование по поводу кончины вашего незабвенного родителя и величайшего из императоров…

Говорил он долго, витиевато и при этом невероятно нудно, так что и сам государь, и внимательно слушавшие его министры едва не заснули. Всего их было 13 человек. Военный блок представляли князь Долгоруков и ваш покорный слуга. Правоохранительные органы — министр внутренних Дмитрий Гаврилович Бибиков, шеф корпуса жандармов граф Алексей Федорович Орлов, управляющий делами Третьего отделения Леонтий Васильевич Дубельт и генерал-прокурор граф Виктор Никитич Панин. Иностранными делами заведовал сам канцлер Нессельроде. Расстроенными вконец финансами руководил Петр Федорович Брок. За просвещение отвечал сменивший умершего в прошлом году князя Ширинского-Шихматова Авраам Сергеевич Норов. Министерство государственных имуществ — граф Павел Дмитриевич Киселев. Министерство Двора — граф Адлерберг. Министерство путей сообщения — граф Петр Андреевич Клейнмихель. Еще одним членом комитета министров был главноуправляющий Вторым отделением граф Дмитрий Николаевич Блудов.

— Мы все очень рады высокому назначению его императорского высочества великого князя Константина Николаевича, неоднократно прославившего русское оружие на полях битв, но… не следовало ли оставить до поры это назначение в тайне, чтобы не возбуждать в народе ненужных слухов. Ведь его величество, благодарение Господу, весьма здоров и полон сил?

— Незабвенный дядюшка Александр Павлович в свое время именно так и сделал, — достаточно громко, чтобы все слышали, заметил я. — Что в итоге и привело к печальным событиям 14 декабря 1825 года. Как по мне, одного этого обстоятельства вполне достаточно, чтобы не напускать таинственность там, где она не только не нужна, но даже и откровенно вредна! Впрочем, в любом случае, что сделано, то сделано, и я не вижу ни единого повода обсуждать здесь волю моего государя. Посему предлагаю перейти к более насущным делам.

— Согласен, — усмехнулся в бакенбарды Саша.

— И для начала предлагаю выбрать председательствующего в нашем совете министров с тем, чтобы он вел собрание и следил за порядком.

— И на это нет возражений, — снова поддержал меня император.

— Какие будут кандидатуры?

— Карл Васильевич самый старший и самый опытный, — попытался подать голос Клейнмихель, однако, наткнувшись на откровенно неприязненный взгляд Александра, стушевался и замолчал.

— Председательствуй ты, Константин, — велел царь, и все решили, что его неудовольствие относится к канцлеру, хотя на самом деле он терпеть не мог министра путей сообщения.

— Как будет угодно вашему императорскому величеству, — поклонился я в сторону брата, после чего продолжил. — Господа, наш кабинет собрался в весьма непростое для нашей родины время. Идет война с целой коалицией государств, каждое из которых, кроме, собственно, Турции, может сравниться с Россией по числу подданных и кратно превосходит по возможностям промышленности и экономики.

— Что не помешало им быть битыми! — звонко выкрикнул граф Блудов.

— Чтобы выработать действенную стратегию, нам необходимо понимать политическую ситуацию в Европе в целом, для чего предлагаю заслушать графа Нессельроде. Прошу тебя, Карл Васильевич, не стесняйся.

Никак не ожидавший такой подлянки низенький граф был вынужден подняться со своего кресла, отчего стал еще немного ниже и растеряно откашлялся.

— Как ни прискорбно мне об этом говорить, — заскрипел он, — идущая сейчас война едва не привела к политической изоляции России. И только благожелательное отношение Венского и Берлинского кабинетов позволяет нам доносить свой, увы, весьма ослабленный теперь голос до Европы. Большинство государей настроено по отношению к нам негативно, и лишь некоторые продолжают сохранять нейтралитет…

— Вздор! — выкрикнул Блудов. — Все совсем не так. Доподлинно известно, что победы русского оружия заставили притихнуть наших врагов и приободрили друзей!

— Что ж, ваша позиция понятна, — кивнул я обоим. — К вящему моему сожалению, не могу не признать, что картина, описанная канцлером, кажется мне вполне реальной. Тем больше у нас поводов стремиться к заключению мира, тем паче, что победы, о коих упомянул любезнейший Дмитрий Николаевич, дают нам надежду на благоприятный исход переговоров. А потому мне очень любопытно, почему осталось без ответа письмо покойного Абдул-Меджида с предложением мира?

— К несчастью, — попытался придать себе удрученный вид Нессельроде, — его султанское величество скончался раньше, чем мы успели ему ответить.

— Не больно-то вы торопились. А почему об этом письме никто не знал, включая тогда еще наследника?

— Таково было желание покойного государя, — развел руками канцлер.

— А каковы были условия в этом предложении? — подал голос Орлов.

— Весьма приемлемые, на самом деле. Абдул-Меджид был готов вернуться к условиям Адрианопольского мира, гарантировать безопасность своим христианским подданным, отказаться от поддержки кавказских горцев и на множество иных уступок.

— Если все так, мир стоило заключить немедленно, — хмыкнул глава жандармов.

— Как известно, султан умер, а потому его предложения мало что стоят, — парировал канцлер. — Не говоря уж о том, что великие державы никогда бы не признали подобных условий!

— Если ваше министерство и далее будет так торопиться, то мы и следующего султана успеем похоронить, — не без желчи в голосе заметил Орлов.

— Как я уже говорил, мнение Блистательной Порты не будет иметь главенствующего значения, — перешел в наступление карлик. — Можно было заранее с уверенностью утверждать, что из этой затеи ничего не выйдет. То, что султан так, кхм, своевременно скончается, знать мог разве что Господь, но опыт большой европейской политики подсказывал, что ни Лондон, ни Париж не позволят туркам заключить с нами сепаратный мир. Поэтому входить с ними в сношение было бессмысленно, поскольку продемонстрировало перед союзниками нашу слабость!

— Это еще почему? — воинственно встопорщился Блудов.

— Да потому, что первым о мире просит проигравший! — назидательно ответил ему канцлер и с победным видом вернулся на свое место.

— В таком случае, нам не о чем беспокоиться, — с усмешкой парировал я. — Поскольку наша встреча с покойным Абдул-Меджидом состоялась по его инициативе!

Строго говоря, определенный резон в словах Нессельроде был. Англичане с французами в свое время сделали все, чтобы между нами и османами началась война, и теперь ни за что не позволили бы им соскочить. С другой стороны, у нас имелся хороший шанс вбить клин между ними и воздействовать тем самым на европейское общественное мнение. Но его Карл Васильевич благополучно упустил… или, что более вероятно, намеренно слил в ватерклозет!

В любой иной ситуации стоило бы ему это предъявить, но Александр настоятельно просил меня сдерживаться. Брат не хотел начинать свое царствование с громких отставок, и мне пришлось дать ему слово. Впрочем, присутствующие в большинстве своем люди не глупые и сами все поняли.

— Хотел бы я знать, а на какие условия Париж и Лондон могли бы согласиться? — осторожно спросил помалкивавший до сих пор Бибиков.

— Никакого секрета тут нет, — пожал плечами канцлер и, видя всеобщее недоумение, счел необходимым пояснить. — Еще осенью от них было получено письмо с изложенными в нем прелиминарными [3] условиями: нейтральный статус Черного моря и запрет всем странам иметь там военный флот, отказ от единоличного покровительства православным подданным Турции, свобода судоходства по Дунаю для всех европейских держав, отказ от русского протектората над Молдавией и Валахией.

— Однако! — искренне удивился наглости просвещенных европейцев министр внутренних дел.

— Стоит ли удивляться, — вздохнул Александр, — что отец не счел нужным даже отвечать на столь наглое требование.

— Теперь, после столь громких побед, оно тем более не актуально, — согласился Бибиков.

— В том, что турки были готовы пойти на попятный, — подытожил государь, — нет ничего удивительного! Благодаря трудам великого князя Константина и доблести его подчиненных вторгшиеся в наши пределы неприятельские силы совершенно разгромлены. Более того, наш флот теперь безраздельно властвует на Черном море, а высадившийся в Трапезунде и Батуме десант освободил эти древние византийские земли от власти агарян.

Возражать на это никто не посмел, включая скривившегося как от касторки канцлера.

— Видит Бог, — продолжал Саша, — нет никого, кто стремился бы к миру больше, чем я. Но, если враг не желает мириться, нам ничего не остаётся, кроме как готовиться к отражению нового нашествия. Знать бы еще, где оно последует?

Ответом ему было дружное молчание. Господа министры вовсе не желали высказывать свое мнение и тем самым брать на себя ответственность.

— Полагаю, неприятель может ударить, где угодно, — решился, наконец, ответить князь Долгоруков. — От Белого моря до самой Камчатки, однако же реальный урон может быть нанесен нам лишь на двух театрах — Балтийском и Черноморском.

— Это более чем вероятно, — согласно кивнул ему император, после чего добавил давно приготовленную заготовку. — Полагаю, все согласятся, что, где бы ни пришлось сражаться, лучше кандидатуры на пост командующего, чем Константин Николаевич, у нас нет! Он лучше всех знает технические и оружейные новинки, ему верят солдаты и офицеры, а потому рад уведомить всех присутствующих, что именно он встанет во главе обороны столицы и всех прилегающих территорий от Великого княжества Финляндского до Остзейских губерний.

— А кто же примет Крымскую армию? — насторожился военный министр.

— Она также останется в ведении моего брата.

По залу заседаний едва слышно прошелестел удивленный шепоток. В принципе, мое назначение на Балтику было ожидаемым и понятным, но вот сохранение под началом и Крыма невольно вызывало вопрос — а не треснет ли у его императорского высочества лицо? Как бы заслуженных генералов в России-матушке много, и кушать всем хочется.

Собственно говоря, примерно такого же мнения придерживался и мой августейший брат, собиравшийся отдать эту должность Реаду или Горчакову, но мне удалось его переубедить. Ни тот ни другой, по моему мнению, ее бы не потянули, а назначение более молодых и перспективных из числа отличившихся во время боевых действий могло до смерти обидеть все еще числившихся на службе старых маразматиков.

В конце концов, было принято «Соломоново решение».

— Делать нечего, Костя. Номинальным начальником придется остаться тебе, а реальное руководство в твое отсутствие будет осуществлять начальник штаба. Если не ошибаюсь, сейчас это Павел Петрович Липранди?

— Он.

— Что ж, батюшка его хвалил. Что же до чина, ближе к лету произведу его в полные генералы от инфантерии, да и дело с концом.

Мне оставалось только согласиться. В сложившейся обстановке лучшего решения не имелось. Впрочем, от всех причитающихся мне за исправление этой должности выплат я немедленно отказался в пользу недавно основанной «эмеритальной кассы» морского ведомства.

На ней стоит остановиться подробнее. Все дело в том, что пенсионное обеспечение в Российской империи оставляет желать лучшего, вследствие чего у выходящих в отставку офицеров или чиновников мгновенно проседает уровень жизни. Собственно говоря, именно по этой причине все эти старики и держатся за службу, ибо поместья есть далеко не у всех, а на половинном жалованье и одному не больно-то разгуляться. Что уж тут говорить об имеющих семью и дочерей на выданье.

В результате получается бардак. Выгнать заслуженных маразматиков жалко, те, в свою очередь, не дают ходу молодым, а страдает армия, медленно, но верно превращающаяся в богадельню и памятник самой себе. Единственный выход – увеличить ветеранам пенсионы, вот только где взять на это деньги? Причем выплаты нужны не единовременно, а системно. Вот для этого и завели эти самые «эмеритальные кассы», в которые все участники должны были перечислять 6% своего жалованья.

Автором идеи был умерший в 1842 году польский (и русский) генерал Юзеф Раутенштраух, а непосредственным исполнителем молодой (ему едва исполнилось 34 года) и талантливый финансист — Михаил Христофорович Рейтерн. Устав и положение этого пенсионного фонда пока еще только разрабатываются, но копить средства мы уже начали.

Возвращаясь к совещанию комитета министров, могу сказать одно — возражать никто не осмелился. Таков уж порядок, если государь сказал, стало быть, решение принято, ибо правительство — не место для дискуссий! Пока же моим противникам оставалось надеяться, что однажды я все-таки оступлюсь и получу обидное поражение от союзников. Или, что еще лучше, и вовсе сверну себе шею. Все же война — дело опасное!

— Не дождетесь, — одними губами прошептал я, глядя на их безжизненные, заросшие седыми бакенбардами или усами лица.

Впрочем, далеко не все ко мне относились враждебно. Блудов меня, можно сказать, боготворил. Орлов, Дубельт и Киселев, скорее, поддерживали. Занятые своими проблемами Брок и Норов, пожалуй, нейтральны.

Больше всех от озвученных новостей напрягся Долгоруков. Масштаб полномочий и близость к императору с моей стороны становились прямой угрозой его власти в Военном ведомстве.

— Василий Андреевич, — отвлёк его от тягостных раздумий голос императора, — надеюсь, я могу на тебя рассчитывать?

— Приказывайте, ваше величество!

— Жду от тебя всемерной поддержки нового главнокомандующего, поскольку полагаю, что твой опыт и знания будут ему необходимы!

— Приложу все силы! — поспешил заверить его князь.

Как я уже говорил, больше всего Александр желал сохранить стабильность, а потому уговорил меня не начинать конфронтацию с членами правительства, обещав взамен полную поддержку по всем важным вопросам. И в первую очередь это касалось военного министра.

— Ну что ты хочешь от князя, — уговаривал он меня накануне. — Едва два года минуло, как он стал министром, а тут война, да еще с таким противником. Трудно требовать от него невозможного, он ведь всего лишь человек!

— Прости, Саша, но тут я с тобой категорически не согласен! Думаешь, я забыл, что до получения портфеля он был товарищем у Чернышева? Мало того, когда в памятном 1848 году князя Александра Ивановича сразил апоплексический удар, именно Долгоруков заправляет всем в военном ведомстве. Хочешь оставить его по политическим причинам, чтобы не возбуждать среди заслуженных генералов оппозиции — воля твоя. Но пожалуйста, не ищи ему оправданий там, где их нет и быть не может!

— Так ты не станешь с ним ругаться? — ничуть не смутившись моей отповедью, спросил Александр.

— Покуда он не будет мешать, нет! Но отношения переменять не стану, ибо этот человек не на своем месте.

— Большего и не прошу. Пойми, брат, я нисколько не обманываюсь насчет качеств министров нашего бедного отца. И будь покоен, как только придет время, всех до единого поменяю. Но не теперь.

— Хорошо, Саша. Я сделаю все, как ты хочешь. Но помяни мое слово, с этими людьми мы каши не сварим.

В общем, Долгорукова он отстоял, но вот с Нессельроде я так просто не сдамся. По глубочайшему моему убеждению, пока нашей дипломатией руководит этот человек, ничего хорошего нас не ожидает.

— Господа, — воспользовавшись очередной паузой, вновь заговорил я, — есть еще одна проблема, которую нам необходимо обсудить. — Как всем, полагаю, известно, и Англия и Франция превосходят нас на море даже по отдельности. А уж находясь в союзе, им и вовсе не составляет ни малейшего труда прислать к нашим берегам объединенную эскадру, заведомо превосходящую все наши наличные силы.

— К чему ты клонишь? — вопросительно посмотрел на меня Александр.

— К тому, что на суше ситуация ровно противоположная. Английская армия просто ничтожна, а французская хоть и достаточно велика, но даже вместе с британцами значительно меньше нашей.

— Прости, я все же не понимаю.

— Все просто. Как бы господа союзники ни старались, одними кораблями они нам поражение не нанесут. Им в любом случае понадобится армия.

— Видали мы их хваленую армию! — фыркнул Блудов.

— И этой армии у них пока нет, — продолжил я, не обращая внимания на воинственно настроенного Дмитрия Николаевича. — Но давайте подумаем, где они могут ее взять?

— У Наполеона достаточно сил, — хмыкнул Долгоруков.

— Но большая их часть сосредоточена на Восточной границе Франции, против Австрии и Пруссии. И если наши друзья по «Союзу Черных орлов» проявят хоть немного активности, французы не смогут снять оттуда ни единого батальона.

— Ваше высочество желает, чтобы Вена и Берлин вступили в войну на нашей стороне? — изумился Нессельроде. — Нет, это решительно невозможно!

— Господь с тобой, Карл Васильевич, я вовсе не о том. Какие уж из них вояки. Но хотя бы маневры они устроить могут? Резервистов на пару недель призвать. Ты вечно толкуешь о дружественных чувствах к нам Франца-Иосифа. Неужто откажет в такой малости?

— Не думаю, что венский двор решится на такой демарш, — задумался канцлер. — Разве что мы пообещаем поддержать их притязания на Дунайские княжества?

— С какой это стати? — возмутился Орлов.

— Поддержу Ивана Федоровича, — кивнул Александр. — Это неприемлемо!

— К тому же вряд ли сработает, — усмехнулся я. — Ведь эти княжества уже обещали им французы.

— Ты думаешь, это возможно? — с тревогой посмотрел на меня брат.

— Нет, конечно. Как говорят у нас в народе — обещать не значит жениться! Держу пари, что Наполеон обведет их вокруг пальца.

— По-вашему, граф Буоль [4] младенец? — с откровенной жалостью посмотрел на меня Нессельроде.

— Смотря с кем сравнивать, — не без яда в голосе отозвался я. — Впрочем, сейчас не об этом. Отчего бы нам тоже не пообещать австриякам то, что нам не принадлежит? Скажем, Боснию и Герцеговину.

— Но как это возможно?

— А в чем проблема-то? Турция все равно рано или поздно развалится, и ее балканские владения придется делить. Почему бы не учесть желания дружественного нам двора? Или Вена вовсе не так уж к нам хорошо расположена, как ты об этом постоянно толкуешь?

— Боюсь, вы требуете от наших союзников слишком много!

— Да я вообще ничего не требую. Просто рассматриваю варианты. Однако было бы недурно намекнуть Францу Иосифу, что эта война не навсегда. И если он желает сохранить дружественные отношения, было бы недурно предпринять для этого кое какие усилия. Кстати, берлинского дядюшку это тоже касается!

— Ну это ты, пожалуй, хватил, — остановил меня император.

— Нет, так нет, — легко согласился я. — Но это не единственный источник солдат для союзников. Есть еще второстепенные державы, постоянно нуждающиеся в деньгах, но при этом обладающие достаточно современными армиями. В первую очередь это Сардиния и Испания.

— Деньги всем нужны, — развел руками Орлов. — А у англичан они есть.

— И, если правительства Виктора Эммануила или королевы Изабеллы решат предоставить свои войска враждебной нам коалиции, мы ничего не сможем сделать, — развел руками канцлер.

— Разве? А как насчет признания притязаний дона Карлоса? Или обещания поддержать объединение Италии вокруг Савойской династии?

— Поверить не могу, что это говорит мне сын императора Николая! Да вы хуже любого карбонария…

— Отнюдь. Я всего лишь хочу, чтобы вы занялись своим прямым делом или уступили место тому, кто это может!

— Спокойнее, Костя, — выразительно посмотрел на меня брат.

— Кроме того, — ничуть не смущаясь, продолжил я. — Мною получены известия, что англичане начали вербовку наёмников. Планируется создать несколько легионов. Немецкий, Швейцарский и Итальянский. Если не принять никаких мер, то вскоре они смогут сформировать несколько полноценных дивизий и использовать их для очередного наступления.

— Это точно?

— Это правда, — вынужден был признать канцлер.

— Милостивый государь, — ледяным голосом процедил император. — Вы озаботились подать хотя бы ноту протеста правительствам этих стран?

— Нет. Да и что толку?

— Вынужден согласиться, толку от вас действительно нет! — шумно выдохнул Сашка, для которого переход на «вы» частенько означал крайнюю степень раздражения.

— Сделаем все возможное, — испуганно пообещал Нессельроде.

— Очень на это надеюсь!

— Совсем забыл, ваше величество, — попытался сменить тему Карл Васильевич. — Несколько часов назад пришла срочная телеграмма.

— Откуда? — скептически посмотрел на доставшегося ему от отца министра иностранных дел брат.

— Из Вены, но дело касается Парижа.

— Объяснись.

— Видите ли, едва телеграф известил Европу о смерти императора Николая Павловича, Наполеон III пригласил в Тюильри саксонского посланника в Париже фон Зеебаха. Это, если помните…

— Твой зять!

— Именно, — не без самодовольства подтвердил канцлер. — Так вот, при встрече его величество поведал ему о своем огорчении по поводу столь печальной новости и о своем желании хотя бы окольным путем довести до вашего, государь, сведения о самых искренних его соболезнованиях. При этом Наполеон всячески распространялся о своих не уловленных равнодушным светом сердечных симпатиях к Николаю Павловичу.

— Зачем он это сделал? Что думаете, господа? — мгновенно откликнулся Александр.

— Почву готовит для переговоров, что же еще? — не задумываясь ответил граф Орлов. — Хитер, старый лис…

— Пожалуй, что так. Карл Васильевич, будь любезен, донеси через того же фон Зеебаха до сведения Наполеона, что я очень тронут его поступком и что, со своей стороны, тоже жалею, что отношения между Россией и Францией прерваны и мы не можем сноситься официально. Но со своей стороны полагаю это дело поправимым и заверяю, что мир будет заключен в тот же день, как этого пожелает император Наполеон.

— Любопытно, что он на это ответит? — усмехнулся шеф жандармов, глядя при этом почему-то не на императора, а на меня.

— В ближайшее время ничего, — слегка пожав плечами, напророчил я. — Сейчас французы на мировую не пойдут. Племянник великого Бонапарта хотел устроить реванш за 1812 год и наш последующий визит в Париж, а получил очередной щелчок по носу. Человек он самолюбивый, как, впрочем, и большинство французов. Отступить сейчас он просто не может.

— А когда сможет?

— Когда в очередной раз получит по зубам. Или, когда окончательно убедится в ненадежности своих союзников. Причем, зная англичан, долго ждать этого не придется.

— Пусть знают, — не выдержал долгого молчания Блудов, — что в России их ждёт только смерть!

— Или плен.

— Что?

— Плен. Насколько я знаю, после прошлого нашествия немалое количество плененных нашими войсками французов предпочли остаться у нас. Думается, на сей раз ситуация будет похожей. Только к французам прибавятся еще и англичане.

— Ты думаешь? — удивленно посмотрел на меня Саша.

— А почему нет? На наших черноморских пароходах сейчас если не половина, то треть механиков и кочегаров из числа бывших пленников. Немалое количество мастеровых заняты ремонтом кораблей и пострадавших во время бомбардировок домов. Остальные на земляных работах.

— А я слышал, ты хотел отправить их назад в Турцию?

— Только больных и тяжелораненых. Ну и турок разумеется. Такие колонисты нам без надобности. Своих хватает. Я, кстати, считаю, что было бы недурно выслать после войны крымских татар. Пусть снова станут подданными своего обожаемого султана, если он им так нравится.

— Прилично ли обращаться так с пленными? — сердито посмотрел на меня Нессельроде.

— Помилуй, Карл Васильевич, их там добрых тридцать тысяч! А продуктов и медикаментов не так, чтобы в достатке. Нет уж, пусть в Скудерийском госпитале Стамбула мрут. С остальными же все в полном соответствии со священным писанием — Аще кто не хощет делати, ниже да яст!

— Я вполне согласен с мнением великого князя Константина, — поддержал меня брат. — Дармоедов нам не надобно.

— Кстати, о дармоедах, — вспомнил я. — До меня дошли слухи, что готовится новый рекрутский набор и создание дружин ополчения. Это правда?

— Совершенно верно, — настороженно посмотрел на меня Долгоруков.

— Господа, кто-нибудь может пояснить мне сакральный смысл этого деяния?

— Но как же? — растерялся князь. — Надобно возмещать потери…

— Да неужели! В России, сколько я помню, и так-то почти миллион солдат под ружьем. Зачем же увеличивать их количество, одновременно уменьшая тем самым податное сословие. У нас ведь и без того вместо финансов одна большая дыра. Не так ли, Пётр Федорович? — посмотрел я на министра финансов.

— Увы, ваше императорское высочество, — развел руками Брок.

— Это, не говоря уж о том, что ополченцы вполне искренне полагают, что вступление в дружину тут же освобождает их от крепостной зависимости. Господа, нам нужны бунты?

— Разумеется, нет, но…

— Никаких но. Большинство солдат, которых мы лишились за время войны, потеряны вовсе не в боях. Достаточно немного улучшить питание, заняться медициной и отменить, наконец, эти совершенно изуверские телесные наказания, и мы вполне сможем еще некоторое время обойтись без новых рекрутов. Тем паче, что при нынешних порядках они станут хоть немного похожими на солдат не ранее чем через два-три года. То есть уже после войны!

— Но как же так…

— Еще раз, господа. Категорически заявляю, что наращивать численность армии нецелесообразно. Ее надо перевооружать и переобучать. Время линейных батальонов прошло! Воевать надо не числом, а умением и технологиями. Нам нужны не отряды застрельщиков и не пластунские роты, а полноценные стрелковые полки, бригады и дивизии en massе.

— Но где взять столько винтовок? — вклинился в мою речь военный министр. — Тем более этих, как их, «шарпсов».

— Пока обойдемся тем, что есть. Даже без учета доставшихся нам трофеев, в войсках десятки тысяч штуцеров. Но вместо того, чтобы вооружить ими ударные части, мы размазали их ровным слоем по всем войскам. Единственным исключением можно назвать Стрелковый полк Императорской фамилии, но он лишь подтверждает общее правило.

— Что предлагаешь? — перехватил нить обсуждения Александр.

— Сосредоточить винтовки в стрелковых батальонах. Выучиться новой тактике применения и ни в коем случае не жалеть патронов на учебу.

— Хорошо, Василий Андреевич, будь любезен в кратчайший срок, ну, скажем, в три дня, подготовить свои предложения.

— Будет исполнено, ваше величество. Но… это потребует слишком много времени. Собрать штуцера со всей армии не так просто. Да и не хватит их…

— Отчего же? — возразил я. — Тульский завод работает не покладая рук и скоро станет выпускать не менее ста тысяч ружей в год. Для начала этого хватит, а полным перевооружением армии займемся уже после войны.

— А остальные?

— Ничего не попишешь. Пока останутся с гладкоствольными ружьями. Впрочем, если без промедления внедрить пули конструкции Нейслера…

— Какие пули?

— Василий Андреевич, — пристально посмотрел я на министра. — После капитуляции союзников выяснилось, что главным оружием французской линейной пехоты являются вовсе не штуцера Тувенена, как можно было бы подумать, а гладкоствольные ружья, снабженные, однако, пулями цилиндро-оживальной формы. Я лично распорядился отослать захваченные образцы в министерство и Офицерскую Стрелковую школу. Неужто не получили?

— Не могу знать, — растерялся генерал.

Я в ответ обернулся на брата и печально посмотрел на него, как бы спрашивая, ты уверен, что этого человека надо сохранить на посту министра? Может, ну ее, такую стабильность…

[1] Старший сын Александра II — Николай (1843–1865), умерший в возрасте 22 лет от менингита.

[2] Такое решение было утверждено манифестом Александра II в мае 1855 года.

[3] Прелиминарный договор в международном праве — предварительное соглашение между воюющими сторонами, определяющее основные положения будущего мирного договора.

[4] Граф Карл Фердинанд фон Буоль-Шауэрштейн — министр иностранных дел Австрийской империи.

Глава 12

Александра Иосифовна не зря слыла первой красавицей Петербурга. Стройная, с прекрасной несмотря на три беременности фигурой, с густой копной золотисто-рыжих волос, огромными и глубокими как омут голубыми глазами. Добавьте к этому чистую кожу, правильные черты лица, красиво очерченный рот, и картина станет полной.

Неудивительно, что Костя влюбился в нее с первого взгляда и заявил родителям — или она, или никто! Правда, в ходе семейной жизни быстро выяснилось, что интеллект, мягко говоря, не самое большое достоинство великой княгини, но в те времена это вовсе не считалось недостатком для женщин. Главное, она была мила, очаровательна, страстно любила танцевать и просто дня прожить не могла без музыки.

— Прости, Санни, вчера я вернулся слишком поздно, а сегодня слишком рано уехал, — прошептал я в розовое ушко. — У нас не было времени даже поговорить, не говоря уж о чем-то большем…

— Кажется, ты все наверстал, — смущенно улыбнулась она, натягивая до подбородка одеяло.

— Черта с два! — хмыкнул я. — Мы не виделись почти полгода, и я намерен получить все мне причитающееся.

— Ты все-таки очень изменился!

— Что тут скажешь, война сильно влияет на людей. Начинаешь ценить жизнь и связанные с ней маленькие радости.

— Нет, война тут ни при чем. Ты стал другим после той болезни.

— О чем ты, милая?

— Ты стал иначе говорить, двигаться, забросил виолончель. Если бы не твое всегдашнее увлечение морем, я бы даже подумала, что передо мной совсем другой человек. Но своим кораблям ты не изменил, в отличие от…

— Что за вздор, Сани? Да, я люблю свое дело, но также и тебя, и наших детей. К слову сказать, Николка очень вырос за время моего отсутствия. Скоро станет совсем большим…

— Мне так не показалось.

— Это потому, что ты всегда рядом и видишь его каждый день.

— Надеюсь, теперь то же можно будет сказать и о тебе?

— Я тоже надеюсь. Но, к сожалению, дел накопилось много, так что мне понадобится время, чтобы их разгрести. К счастью, большинство из них совсем рядом.

— Главное, не уезжай больше на свою гадкую войну. Я так переживала за тебя все это время, что чуть не заболела. К счастью, Мари нашла способ меня успокоить. Я так ей благодарна…

— Мари, это? — немного рассеянно переспросил я, натягивая рубашку.

Меня ждали в Новом Адмиралтействе и, чтобы не опоздать, следовало поторопиться.

— Машенька Анненкова — моя фрейлина! — пояснила супруга.

— Ах да, — вспомнил я. — У нее еще четыре сестры и, кажется, все хороши собой?

— Откуда ты знаешь? — в только что мягком и нежном голоске великой княгини мелькнула нотка ревности.

— Ниоткуда. Я, признаться, и твоей фрейлины толком не помню. Просто слышал, что их папаша дурак и мот, а потому оставил дочек бесприданницами.

— Увы, это так. Но Машенька — она совершенно необыкновенная. Знаешь, она очень похожа на Марию-Антуанетту.

— Ту, которой отрубили голову? Клянусь честью, не самый лучший образец для подражания.

— Боже, как ты бываешь несносен! Я говорю тебе о серьезных вещах, а ты все обращаешь в шутку, причем довольно дурного свойства.

— Хорошо, больше не буду. И если тебе уж так нравится эта девушка, пригласи ее как-нибудь на завтрак. Будет любопытно на нее взглянуть в непринужденной обстановке.

— Лучше к ужину. Вечером удобнее устроить сеанс.

— Как угодно, милая, — улыбнулся я. — Прости, мне опять пора. Кстати, ты разве не собираешься подниматься?

— Не раньше, чем ваше высочество покинет эту комнату! — снова натянула сползшее было одеяло жена.

— Можно подумать, там есть что-то, чего я еще не видел, — улыбнулся я, и, послав Александре воздушный поцелуй, вышел вон.

В этот момент мне было так хорошо, что я даже не обратил должного внимания на слово «сеанс». Казалось, что все идет просто замечательно. И дома, и на службе, и вообще…

Увы, скоро мне пришлось убедиться, что все далеко не так радужно. На верфях бывшего Галерного двора царило затишье. Лишь из находящихся поблизости мастерских доносился перестук молотов, а рядом с недостроенными корпусами кораблей никого не было. А между тем, одна из этих недостроенных деревянных конструкций должна была стать первым русским броненосцем целевой постройки.[1]

Если помните, одним из наших трофеев прошлой Балтийской компании стал переоборудованный из парусного линейного корабля винтовой блокшип «Эдинбург». Затонувший на мелководье перед Кронштадтом корабль подняли, подлатали корпус, отремонтировали машины, после чего задумались, каким образом лучше всего его использовать.

Проще всего, конечно, было восстановить его в качестве обычного парусно-винтового линкора, тем паче, что у нас их не так чтобы много, но я решил иначе и приказал перестроить его в импровизированный броненосец. Для чего практически до ватерлинии срезать борт, а вместо него построить массивный бруствер с закругленными оконечностями. В общем, сделать примерно то же самое, что сотворят через десять лет южане, перестраивая фрегат «Мерримак» в «Вирджинию».

Получившийся мастодонт, не без юмора нареченный «Не тронь меня», конечно, лютый паллиатив и кружок «умелые руки», но, как говорится, на бедность сойдет. А поскольку один в море не воин, было решено построить еще один броненосец, но на этот раз с нуля. Сразу скажу, никто из ведущих инженеров и кораблестроителей всерьез этот проект не рассматривал.

И это при том, что броневые брустверы русских канонерок успели недурно себя зарекомендовать, в возможность бронирования корабля целиком мало кто верил. Мне говорили, что обложенный такими плитами корабль получится крайне тяжелым, и станет обладать весьма низкой остойчивостью и мореходностью, а также слабым вооружением и оттого сомнительной боевой ценностью.

Я сначала пытался их образумить, затем увещевать, а потом просто плюнул и, воспользовавшись щедро отпущенной мне властью, приказал строить, не обращая внимания на критиков. Пока я находился рядом, ослушаться, разумеется, никто не осмелился, но стоило покинуть столицу…

— Где Гринвальд?

— Я здесь, ваше высочество, — со страхом глядя на меня, отозвался давно превратившийся в маститого чиновника кораблестроитель в форменной шинели с роскошным бобровым воротником.

— Что. Черт возьми. Здесь происходит? — выговаривая чуть ли не по слогам, спросил я. — Или если быть точнее, не происходит! С каких пор приказы генерал-адмирала стали для тебя, Михаил Николаевич, не обязательными?

— Но ваше императорское высочество…

Нет уж, так дело не пойдет. Конечно, августейший братец упросил меня не трогать министров и прочую высокопоставленную сволочь, но здесь, в морском ведомстве, хозяин — я!

— Эй, любезный, — подозвал я застывшего неподалеку матроса.

— Слушаюсь!

— Отведи-ка господина генерала на гауптвахту, да передай моим именем дежурному офицеру. А я позже пришлю жандармов, чтобы потолковали с ним…

— Жандармов? — растерялся никак не ожидавший подобного исхода генерал.

— А ты что же думал, негодяй. Будешь подрывать обороноспособность страны, а с тебя за измену и спросить будет некому? Шалишь, брат…

— Ваше императорское… Константин Николаевич, — опустился коленями в грязный снег Гринвальд, — помилосердствуйте!

— Все, пошел вон! — отмахнулся я, после чего искоса посмотрел на мнущихся рядом с нами испуганных инженеров и мастеровых.

Знаете, если честно, я никогда не одобрял сталинские методы руководства. Но сейчас в эту минуту не могу не представить себе «шарашку», в которой стоило бы собрать этих упитанных господ и держать там, пока не начнут работать…

— Постройку броненосца немедленно возобновить. Рабочих перевести с парусных кораблей. Доклад мне лично каждые три дня. Первый сегодня… хотя, нет, сегодня ни черта не успеете, так что завтра. В первую очередь хочу знать, готовы ли машины, броня и вооружение. Из штанов выпрыгните, но, чтобы «Первенца» после окончания ледостава на воду спустили!

Вид старательно прячущихся за спины друг друга чиновников и инженеров отнюдь не обнадеживал. Запорют работу, ей-ей запорют…

— Не получится, ваше императорское высочество, — неожиданно подал голос вышедший вперед подполковник корпуса кораблестроителей примерно пятидесяти лет от роду.

— Кто таков? — без особой приязни в голосе поинтересовался я.

— Подполковник Чернявский! — вытянулся тот.

Память Кости тут же подсказала, что передо мной довольно-таки опытный, несмотря на не слишком высокий чин, кораблестроитель. Служа до войны в Николаевском адмиралтействе, он должен был руководить постройкой первого парусно-винтового корабля Черноморского флота «Босфор», переименованного впоследствии императорским указом в «Синоп».

А поскольку дело это оказалось новым и совсем не простым, Чернявского командировали в Англию, откуда ему из-за резко изменившейся политической обстановки пришлось едва ли не бежать. После всех этих приключений бравого подполковника откомандировали на Балтику, для достройки однотипного с 130-пушечным «Синопом» «Цесаревича». В общем, инженер он достаточно компетентный.

— Почему?

— Проект слишком сложный. Но если внести несколько не слишком существенных изменений, работы можно ускорить и пусть не весной, но к началу лета корабль будет готов.

— Каких еще изменений? Впрочем, теперь мне некогда, так что будь любезен подготовить обоснование и представь мне его, скажем, послезавтра. Успеешь?

— Так точно, сделаю!

— Вот и славно. Если будут сложности, обращайся, а коли меня не найдешь, спроси моего флигель-адъютанта капитана второго ранга Лисянского. Я его предупрежу.

— Слушаюсь.

— Если справишься, — повысил я голос, чтобы слышали все присутствующие, — займешь место Гринвальда. А коли нет, так и не взыщи!

Судя по перекосившимся физиономиям, удар угодил прямо в цель. Представляю, сколько будет вою. Как же, какого-то пришлого подполковника да на такое хлебное место. Директор департамента — это вам не фунт изюма… ну да мне на их стоны тьфу и растереть! Испрошу у брата очередной чин, а там, если хорошо себя покажет, и до генерала недалеко. В конце концов, я тут хозяин, а потому — Все для фронта, все для победы!

В это же время в Лондоне худой, как палка, и едкий, как самый ядреный яблочный уксус, сэр Чарльз Вуд, баронет и первый Лорд Адмиралтейства сидел в кабинете премьер-министра и потел.

Он давно не видел сэра Генри в столь дурном расположении духа. Недавняя аудиенция у королевы не прошла даром, и теперь поток отрицательной энергии в полном соответствии с трудами великих физиков добрался и до главы британского военного флота.

— Сэр Чарльз, если мы не найдем средств реабилитироваться в глазах Ее величества и парламента, нас отправят в отставку с позором! — тщательно выговаривая каждый звук, процедил Пальмерстон. — Поэтому предлагаю как можно скорее забыть о наших прежних разногласиях и сосредоточиться исключительно на настоящем. В противном случае, будущего у нас обоих может и не быть.

— Всецело разделяю ваш подход, сэр Генри.

— Этого мало, — яростно сверкнул глазами премьер-министр, — мало соглашаться со мной. Нам нужны результаты! Сколько кораблей мы сможем подготовить для балтийской кампании 1855 года?

— Ведутся огромные работы по перестройке линейных кораблей и оснащению их винтовыми движителями… — начал было Вуд, очевидно думая, будто находится в парламенте, и его оправдания могут быть кому-то интересны.

— Просто ответьте на вопрос, — перебил его собеседник. — Сколько их будет к лету?

— Мы сможем отправить на Балтику 15 паровых линкоров.

— Это звучит хорошо, но Нейпир летом утверждал, что глубины не позволят подходить близко к русским крепостям… Стало быть, нам нужны канонерские и мортирные винтовые лодки, а также те новейшие броненосные батареи, чертежи которых нам любезно передали осенью наши французские друзья.

— Головной корабль проекта «Этна» будет спущена на воду в мае, остальные четыре — в июне.

— Значит, полностью укомплектованы и боеготовы они станут не раньше осени? — задумался Пальмерстон, что-то про себя прикидывая, после чего решительно заявил. — Это недопустимо долго!

— Прошу прощения, сэр, но в силу известных вам причин мы не могли приступить к закладке ранее октября, — пожал плечами Вуд. — Быстрее просто не получится…

— Ничего не желаю слушать! Англии нужны не ваши оправдания, а броненосные батареи у стен Кронштадта и Свеаборга! Причем не осенью, а уже к июлю!

— Но это решительно невозможно…

— Действуйте, сэр Чарльз, заклинаю вас! Пусть рабочие трудятся в две-три смены днями и ночами при свете ламп и фонарей.

— Но в сутках всего 24 часа… — не без иронии заметил Первый Лорд Адмиралтейства. Его уже начинала раздражать эта настойчивость премьера.

— Так добавьте к ним еще столько же или призовите демонов из самых глубин ада, но, чтобы эти непробиваемые монстры в июле уже громили русские форты и корабли!

— Я постараюсь сделать все, что в силах человеческих.

— В средствах я вас не ограничиваю. Дополнительные ассигнования вы получите, тем более что разгром нашей эскадры в Черном море высвободил изрядную сумму из бюджета на их содержание. Далее, сколько канонерок вы сможете выставить?

— Двадцать восемь.

— Всего⁈ — непритворно изумился Пальмерстон. — Русские весной этого года смогли выставить вдвое больше!

— Их проект — жалкая подделка. Наши суда обладают и большей скоростью хода, и лучшей мореходностью.

— И все же их недостаточно!

— Следующую партию в сто канонерок мы заложим на стапелях летом следующего, 1855 года. Они будут готовы к осени.

— Почему не сейчас?

— Сегодня мы решаем задачу переоснащения линейных кораблей, тех самых бронированных батарей, строим канонерки первых серий. Больше наши верфи просто не успеют. Но кроме винтовых мы задействуем еще двадцать парусных бомбардирских судов с новейшими тяжелыми мортирами. Их совокупная мощь будет поистине сокрушительной.

— Думаете?

— Без сомнения.

— Что наши адмиралы говорят о противодействии подводным и шестовым «адским машинам» русских? Они принесли нам очень много хлопот в уходящем году.

— Их надо собирать сетями и тралами. А для защиты вывешивать сетки и выставлять боновые заграждения.

— А митральезы? Наши оружейные заводы освоили их производство?

— Еще нет, но работа в этом направлении идет. Думаю, к лету появятся первые образцы. Но наши адмиралы полны скепсиса. Машинки эти ненадежны и сложны, при весьма сомнительной полезности. Карронада выдаст картечи больше и чаще в залпе…

— Меня не интересует мнение флотских начальников, митральезы должны быть сделаны и поставлены на вооружение!

— Как вам будет угодно, но воевать ими все же придется морякам…

— Ваша задача, сэр Чарльз, убедить их отбросить сомнения. Пусть учатся использовать новинки и убивают этих русских как можно больше! — Пальмерстон помолчал, успокаиваясь, потом добавил уже другим тоном. — Надеюсь, скоро у меня будут для вас и всего Флота Ее Величества хорошие известия. Принц Константин очень старательно оберегает свою главную тайну, но там, где нельзя решить вопрос деньгами, ключом становятся большие деньги.

— Неужели…

— Тсс, об этом больше ни слова, я и без того наговорил вам лишнего. Не хочу спугнуть удачу, она девица капризная…

[1] Об начале работ над первыми броненосцами читайте в книге «Гроза над Бомарзундом» в 5 и 9 главах.

Глава 13

Застывшая постройка первого русского броненосца со всей очевидностью показала, что проблемы в Морском ведомстве носят системный характер, а следовательно, решать их надо системно. То есть не заниматься руководством в ручном режиме, как я это делал до сих пор, а полностью менять структуру. Не то чтобы я не осознавал этого раньше, просто при покойном родителе, царство ему небесное, никто бы мне этого не позволил. Зато сейчас, получив от августейшего брата карт-бланш…

Первым делом нужно было составить списки, названные впоследствии каким-то чрезмерно образованным шутником «проскрипционными», в которые вошло почти полсотни престарелых адмиралов, генералов по адмиралтейству, крупных чиновников и тому подобных персон, видеть которых в своем министерстве я более не желал.

— Куда же их девать? — изумленно посмотрел на меня Александр, обладавший, как и большинство Романовых, отменной памятью, и потому более или менее знакомый практически со всеми фигурантами.

— Что хочешь. Мне они не нужны.

— Так ведь и выгнать их не за что…

— Появится, если доверить им что-то важное!

— Вот тогда и выгоняй!

— Можешь мне поверить, было бы сейчас мирное время, так бы и сделал, но сейчас война, и на совершение ошибок у нас нет ни времени, ни денег!

— Государственный совет и сенат, как ты говоришь в таких случаях, не из каучука!

— А кому легко?

— Ладно, посмотрю, что можно будет сделать. Не думаю, что нельзя найти этим заслуженным людям никакого применения…

— Верю в тебя, Саша. И преклоняюсь перед твоей государственной мудростью!

— Прекрати балаган. Тем более что льстец из тебя, прямо скажем, отвратительный. Слишком очевидна ирония.

— Прости, не хотел тебя обидеть.

— Я вовсе не обижаюсь, ибо прекрасно осведомлен о мере своих талантов. Кстати, ты слышал, что граф Клейнмихель написал прошение об отставке?

— Слава Богу, нашелся среди всей этой камарильи один разумный человек и ушел сам! Еще бы наш «любимый» канцлер последовал этому примеру — цены бы ему не было!

— О нет. Довольно мне и одного скандала с матушкой.

— Сильно ругалась из-за графа?

— Боюсь, словами это не передать.

— Сочувствую. Впрочем, ты никогда его не жаловал, так что все к лучшему.

— А ты разве нет?

— И я тоже. Но знаешь, тут подумалось, что от Клейнмихеля, каким бы дурным человеком он не был, по крайней мере, осталась железная дорога, которой еще многие годы будут пользоваться люди и государство. А вот большая часть тех, кто в моем списке, могут похвастаться разве что сборником придворных анекдотов.

— Ты сейчас про Меншикова? — ткнул пальцем напротив его фамилии в списке царь.

— И не только.

— Александр Сергеевич, — со значением в голосе заметил Саша, — долго и верно служил нашему отцу.

— Пожалуй ему знак отличия «За беспорочную службу». Если не ошибаюсь, в следующем году будет ровно пятьдесят лет, как он в строю.

— Мы еще вернемся к этому разговору, — мягко улыбнулся император, и я понял, что он не отстанет.

Впрочем, без компромиссов в этом деле все равно не обойтись, зато я смог избавиться от самых одиозных и замшелых ретроградов в своем ведомстве. Благо у меня было, кем их заменить.

Главное условие удачных реформ — это наличие собственной команды, которая и будет проводить их в жизнь. И такая команда, пусть и не сразу, но сформировалась. Моряки, артиллеристы, администраторы, финансисты, ученые… В России всегда хватало талантливых людей, а мне оставалось лишь находить и поддерживать их. Ставить амбициозные задачи, обеспечивать ресурсами и, что ничуть не менее важно, строго спрашивать за результаты!

Одним из таких проектов была уже упомянутая перестройка трофейного «Эдинбурга» в импровизированный броненосец, которому какой-то острослов дал прижившееся впоследствии имя — «Не тронь меня». Общее руководство теперь осуществлял Путилов, непосредственное — молодые офицеры Корпуса Корабельных Инженеров штабс-капитан Аристарх Иващенко и поручик Леопольд Шведе. Вскоре после моего прибытия все трое были приглашены ко мне в Мраморный дворец. На одно из ставших в последнее время обычными собраний.

— Ну не томи, Николай Иванович, как идут дела? — поинтересовался я, пожимая новым гостям руки, от чего не слишком избалованные таким обращением господа инженеры слегка зарделись.

— Все, что зависело от меня и двух моих помощников, исполнено, — с улыбкой отвечал Путилов. — Теперь дело за броней и пушками.

— Господа? — обернулся я к гревшимся у камина артиллеристам: брату Михаилу и присевшим ему на уши Баумгарту с Маиевским.

— За нами дело не станет, — с гордостью ответил за все свое ведомство великий князь. — Двенадцать первых нарезных 60-фунтовок прошли испытания и готовы к установке!

По сути, эти орудия представляли собой чугунные пушки конструкции все того же Баумгарта, внутри которых были сделаны нарезы, а поверх на-горячую надеты три широких стальных кольца. Снаряды продолговатой формы из закаленного чугуна с расширяющейся после выстрела медной юбкой на донце. Если не ошибаюсь, в нашей истории обе эти конструкции были предложены американским изобретателем Ричардом Пэрротом.

— А сколько пушек предусмотрено на нашем броненосце?

— Четырнадцать в бортовой установке, одна погонная и одна ретирадная, — тут же доложил Иващенко.

— Маловато будет! — усмехнулся, глядя на ничуть не смутившегося брата.

— К весне изготовим еще никак не менее двух десятков. Плюс, ожидается доставка такого же количества орудий конструкции Николая Владимировича, — кивнул на молодого коллегу недавно произведенный в генералы Баумгарт.

— Они же гладкоствольные?

— Но гораздо мощнее всех имеющихся у нас орудий того же класса, — парировал тот.

Надо отдать должное его превосходительству, сослуживцев он, пользуясь чином и положением, не зажимал.

— А сколько нужно для «Первенца»?

— Восемнадцать. Но осмелюсь напомнить вашему высочеству, что изначально батареи планировалось вооружать главным образом гладкоствольными орудиями.

— Изначально мы вовсе не ждали, что им придется встретиться с английскими и французскими аналогами. Причем, есть у меня подозрение, что броня европейцев покрепче будет… Как хотите, господа, но нам просто необходим какой-нибудь козырь в рукаве!

— Интересные, Константин Николаевич, у вас аналогии, — усмехнулся Путилов. — Впрочем, — тут же поправился он, — мы ведем борьбу с записными шулерами, так что я не осуждаю. Что же касается возможности противостояния броненосным противникам, предлагаю вернуться к оружию древности — тарану!

Надо сказать, что идея эта была далеко не новой. Еще во время создания эскиза будущего «Не тронь меня» было предложено оснастить импровизированный броненосец массивным чугунным форштевнем, которым он мог бы пускать на дно застигнутых на якоре противников. В принципе, я знал, что подобное украшение в ближайшие пятьдесят лет станет для боевых кораблей обязательным, но все же выступил против.

Во-первых, настораживал весьма внушительный вес. Как по мне, в условиях ограниченного водоизмещения его можно использовать более рационально. Во-вторых, он вполне мог застрять в корпусе неприятеля, как, собственно говоря, это и случилось с реальной «Виргинией». В-третьих, по порядку, но не по значению, было мое послезнание, что единственная удачная атака таким оружием случится не столько благодаря храбрости и находчивости австрийского адмирала Тегетгофа, сколько панике, царившей к тому времени на кораблях итальянцев. Надеяться, что то же самое может случиться с англичанами или французами, было, как по мне, несколько опрометчиво.

В общем, по моему мнению, овчинка не стоила выделки. Однако, припоминая, что французские батареи типа «Девастасьен», как, очевидно, и их английские копии, отличались малой скоростью и весьма посредственной управляемостью, дело могло и выгореть. Их же никто не собирался использовать в маневренном бою. Выйти на дистанцию действенного огня, встать на шпринг и открыть стрельбу. Вот и весь их план на битву. И кто знает, а ведь может и впрямь сработает? Стоит попробовать или не заниматься ерундой?

— А что, если заменить таран шестовыми минами? — неожиданно для многих спросил Лихачев.

— Так себе идея, если честно, — покачал головой я. — Все равно придется подходить к вражескому кораблю вплотную, а это не самый простой маневр, если, конечно, противник не слеп и не слабоумен. Во-вторых, придется хранить на корабле изрядный запас динамита, а это довольно нестабильная взрывчатка.

— Но ведь мы их и так храним на кораблях?

— Да, на пароходах и канонерках, которые потерять, конечно, жалко, но все же не так, как единственный броненосец!

— Полно, Константин Николаевич, мы все отдаем должное вашей предусмотрительности и осторожности, но, кажется, ваше императорское высочество дует на воду. Несчастных случаев с динамитом еще, слава создателю, не случалось и, очевидно, при должной осторожности не случится и впредь.

— Эти бы слова, да Богу в уши, — проворчал я, не зная, как отговорить подчиненных от опрометчивого, на мой взгляд, шага. Можно было, конечно, просто запретить, но это противоречило моей стратегии. Нельзя подавлять инициативу у своей команды!

— А что, если мину не ставить на шест, а метать? — неожиданно предложил все тот же Путилов и, видя наше недоумение, пояснил. — Если будет таран, так отчего же не быть катапультам?

— Ну, Николай Иванович, это ты хватил…

— Погодите-ка, — воскликнул я. — Катапульта — это, конечно, здорово, но только на современном техническом уровне. Что, если сделать небольшую пушку или даже скорее мортиру и запускать мину из нее.

— Помилуйте, Константин Николаевич, вы же сами говорили о нестабильности динамита. Не выдержать ему выстрел даже самого малого порохового заряда!

— Нет-нет, господа, вы не поняли. Пушка будет не пороховая, а пневматическая.

Если честно, это тоже не было моей идеей. Динамитные пушки делали или, если точнее, будут делать американцы в 1880-х годах. Увы, инновация запоздает, и новое оружие так и не сумеет составить конкуренцию успевшим хорошо зарекомендовать себя торпедам. Отчего и останется всего лишь забавным техническим курьезом. Но ведь сейчас-то никаких торпед еще нет!

— Вы серьезно? — немного ошарашенно посмотрели на меня артиллеристы.

— А почему нет? Надо только предусмотреть на новых броненосцах защищенное место для установки компрессоров и баллонов сжатого воздуха. Ну и для самого орудия, разумеется.

— Для этого надобно знать габариты и вес этой самой пневматической пушки, — немного помявшись, заметил Шведе. — А также всех потребных для ее функционирования устройств.

— Верно, — вынужден был согласиться я, уже немного жалея, что дал волю фантазии, ибо выглядеть прожектером в глазах своей команды мне совершенно не улыбалось.

— Если ваше высочество прикажет изыскать средства для финансирования работ, — задумался Путилов, — то, полагаю, к лету можно было бы соорудить работающий образец. Ну или…

— Или идея окажется несостоятельной? — закончил я за него. — Оставь, Николай Иванович, у тебя и без того довольно забот.

— Гхм. Мне кажется, знаю человека, которому вы могли бы поручить данное дело, — откашлявшись, начал не часто появлявшийся на таких собраниях Фишер.

— И кто же он?

— Экстраординарный профессор Гельсингфорского университета надворный советник Барановский.

— А что он преподает? — поскольку фамилия показалась мне знакомой. — Физику или механику?

— Ни то ни другое. Степан Иванович — профессор русской словесности.

— Вот как? — недоверчиво посмотрел я на финна.

— Кроме того, господин Барановский известен как переводчик с восточных и скандинавских языков, а также весьма увлекается механикой. В частности, пневматическими машинами.

— Чудны дела твои Господи! Впрочем, за неимением гербовой пишем на простой. Константин Иванович, устрой мне встречу с этим Барановским. Посмотрю, что за человек.

— Главное, чтобы динамита хватило, — спохватился Путилов.

— Да сколько его там надо будет. Пуда три-четыре на мину?

— Беда в том, Константин Николаевич, что многие мины, в особенности из числа самых первых, успели прийти в негодность и требуют замены.

— Но почему?

— Очевидно, корпуса оказались негерметичными, и взрывчатая начинка стала переувлажненной.

— Ну, этого следовало ожидать. Все же оружие новое и без накладок не обойтись. Что до количества… кстати, а где Петрушевский с Зининым? Отчего не показываются?

— Точно не знаю, но слышал, они очень заняты. По их словам, готовят для вашего высочества какой-то сюрприз, но о деталях, простите великодушно, не осведомлен.

— Ну и ладно. Головнин, будь добр, внеси в мой график посещение мастерских. Как говорится, если гора не идет к Магомету…

Обычно подобные встречи заканчивались совместным обедом или ужином, после которого мы прощались, и я возвращался к семье. Надо сказать, что прежде великая княгиня не упускала случая принять участие в наших собраниях. Главным образом, конечно, чтобы получить свою порцию комплиментов от бывавших у меня молодых и не очень офицеров. Однако теперь умные разговоры Александре Иосифовне наскучили, в связи с чем она предпочитала проводить время в обществе своих фрейлин. Или, если точнее, одной из них — Марии Анненковой.

Пройдя через анфиладу комнат, я оказался в салоне жены, где и застал их о чем-то беседующими. Когда год назад Маша впервые переступила порог Мраморного дворца, она была совсем еще юной и довольно-таки застенчивой барышней. Теперь же передо мной оказалась уверенная в себе девица, даже не подумавшая при моем появлении встать или хотя бы потупить глаза.

— Добрый вечер, — улыбнулся я протянувшей руку для поцелуя жене.

— Наконец-то, — нервно заявила она. — Думала, ваша встреча опять затянется до утра.

— Дела, — улыбнулся примирительно ей в ответ.

— Ты же помнишь Машу?

— Конечно.

— Она согласилась провести для нас сеанс.

— Сеанс чего? — насторожился я, глядя на чрезмерно взволнованную супругу.

— Сейчас ты все сам увидишь. Тебе нужно будет лишь немного нам помочь.

— В чем же?

— Будь добр, задуй свечи, кроме тех, что на камине.

Пожав плечами, я выполнил просьбу, после чего присел рядом с дамами за невысокий круглый столик и не без любопытства взглянул на ставшую необычайно серьезной фрейлину. В какой-то момент мне даже захотелось пошутить, скорчив какую-нибудь забавную рожицу или еще что-то в этом роде, но, взглянув ей в лицо, я решил повременить.

— Для начала сеанса надобно взяться за руки и держать их, не касаясь стола, — торжественно объявила нам Мария, после чего они обе протянули ко мне руки.

Отстраниться в данной ситуации было, по меньшей мере, невежливо, поэтому я подчинился, с интересом наблюдая за развитием событий. Некоторое время мы сидели молча. Мерцающий свет от одной единственной горящей свечи придавал комнате и моим спутницам чрезвычайно таинственный вид. Затем в воздухе произошло какое-то движение, как будто где-то рядом распахнули окно, отчего, признаюсь, мне стало немного не по себе.

— Я чувствую! — неожиданно низким голосом провозгласила Маша, вызвав облегченный вздох у моей жены.

— Духи здесь… — прошептала она.

В этот момент стоящий, между нами, стол немного покачнулся и стал медленно поворачиваться против часовой стрелки. Мария и Александра Иосифовна восприняли это как должное, я же продолжал хранить молчание, начиная понемногу понимать, что здесь творится.

— Зачем вы звали нас? — все тем же неестественным голосом спросила фрейлина, очевидно, взяв на себя связь с потусторонними силами.

— Позволено ли будет задать вам вопрос? — несмело вопросила великая княгиня.

— Кого вы хотите слышать?

— Королеву Франции Марию Антуанетту!

— Спрашивайте, она здесь!

— Дух Марии Антуанетты, — нараспев начала жена, — скажи, скоро ли окончится эта война?

Пару минут наш медиум молчал, по всей видимости, ожидая ответ от души обезглавленной королевы.

— Много дней пройдет, — начала, наконец, Маша, все тем же замогильным голосом, — прежде чем земля и вода насытятся кровью. Многие сгинут в морской пучине, а иные же окажутся в могилах!

Судя по всему, мадемуазель Анненкова могла бы с лёгкостью стать пифией в храме Аполлона в Дельфах, славящихся как раз такими двусмысленными ответами. А вот Александра Иосифовна, кажется, едва не впала в экстаз.

— Костя, хочешь спросить что-нибудь? — лихорадочно блестя глазами, спросила она меня.

— Конечно.

— Спрашивай!

— Скажите, мадам, — постаравшись остаться серьезным, начал я, — правда ли, что, когда вам доложили, что у парижских санкюлотов нет хлеба, ваше величество посоветовали им есть пирожные?

Некоторое время все присутствующие молчали, и я было подумал, что Мария Антуанетта никак не может собраться с мыслями. Как вдруг вскочившая со своего места Анненкова начала завывать.

— Она обиделась! Она ушла! Вы ее оскорбили! С духами так нельзя!

— Машенька, милая, успокойся, все хорошо! — хлопотала вокруг нее жена, время от времени бросая на меня не слишком ласковые взгляды.

Я же тем временем поднялся со своего места и, взяв в руки все еще горящую свечу, начал зажигать остальные. Наконец в салоне стало достаточно светло, после чего фрейлина так же неожиданно пришла в себя.

— Что случилось? — уже обычным для восемнадцатилетней девушки голосом спросила она.

— Слава Богу, — с явным облегчением вздохнула великая княгиня. — Ты вернулась…

— Как все прошло? — наивно хлопая глазками, поинтересовалась она, переводя взгляд то на меня, то на Александру.

— Кажется, вызванная нами особа, — хмыкнул я, невольно восхищаясь актерским мастерством юной мошенницы, — была несколько не в духе и не захотела общаться.

— Мне очень жаль…

— А уж мне-то как, мадемуазель. Впрочем, раз уж у меня не получилось переговорить с Марией Антуанеттой, быть может, получится перекинуться парой слов с твоим батюшкой? Скажем, завтра же утром!

— Помилуйте, ваше императорское высочество, как же я передам ему вашу волю?

— Полагаю, при таких способностях это не будет проблемой. Вызови дух скорохода Палладия [1], да и дело с концом. Если уж он от Константинополя до Ктесифона [2] за три дня добирался, то уж по Петербургу за ночь по-всякому обернется.

— Как ты можешь? — растерянно посмотрела на меня супруга, но я не стал отменять свой приказ. Стоит ли упоминать, что в ту ночь я спал один?

Увы, но мошенники существовали всегда. Пророки, гадалки, теперь вот еще и медиумы, — еще долго будут наживаться на легковерных людях. Середина XIX века стала расцветом спиритизма, причем им увлекались не только скучающие барыни, но и серьезные политики, вроде того же Наполеона III, и даже некоторые ученые. Моя же дорогая Санни, как ни прискорбно это признавать, никогда не блистала особым умом и проницательностью, к тому же оказалась легко внушаемой, отчего была просто обречена стать жертвой какой-нибудь мистификации.

Но, прежде чем осуждать ее и смеяться над прошлым, вспомните своих современников, диктующих незнакомым людям по телефону заветные цифры с обратной стороны сберкарты или раз за разом голосующих за заведомых негодяев.

По всей видимости, Маша все-таки последовала моему совету насчет Палладия. Во всяком случае, наша встреча с ее папашей все-таки состоялась. Сергей Петрович смолоду был богат и принадлежал к хорошему роду. Казалось бы, всего перечисленного с лихвой хватало, чтобы сделать хорошую карьеру в Петербурге, но, увы. Живость характера и любовь к разгульной жизни не оставили дослужившемуся лишь до коллежского секретаря [3] Анненкову ни одного шанса.

Прогуляв к сорока годам не только свое состояние, но и приданое жены, он остался с пятью дочками на руках, которых надо было как-то пристраивать. Одну из них, по протекции тогда еще цесаревны Марии Александровны, на свою беду взяла к себе моя бедная Саша.

— Ваше императорское высочество, — склонился передо мной пожилой господин в недурно пошитом фраке с изрядно потасканным лицом. — Счастлив возможности засвидетельствовать вам…

— Уймись! — поморщился я, быстро утомившись от его многословия. — И слушай, что я тебе скажу. Твоя дочь дурно влияет на мою жену. Потому выбирай, либо ты немедля отправишь ее в деревню или заграницу, или к черту на рога, лишь бы подальше отсюда. Либо вас повезут туда под конвоем. Это понятно?

— Но ваше императорское высочество, — растерялся Анненков-старший, — чем мы с моей бедной девочкой заслужили такую немилость⁈

— Ты что не знаешь, что она творит?

— Накажи меня Бог, если да!

— Я про ее спиритические сеансы.

— Господи, я уж думал, что и впрямь случилось дурное. Помилуйте, но ведь это дело совершенно обычное-с! Да, моя девочка сильный медиум, но какая же в том ее вина? Духи сами выбирают, кого сделать проводниками своей воли…

— Послушай, любезный! — пришлось подпустить в голос немного металла. — У меня нет времени болтать с тобой об разных пустяках! Либо ты сделаешь, как я тебе велю, либо пожалеешь, что вообще родился.

В этот момент дверь в кабинет тихонько приоткрылась, и через образовавшуюся щель внутрь буквально проскользнула Маша.

— Что ты здесь делаешь? — удивился отец девушки.

— Сейчас ведь решается моя судьба? — спокойно и даже деловито осведомилась она. — Мне кажется, я имею право знать, что мне уготовано?

— Да ничего особенного, — хмыкнул я в ответ. — Все, что я хочу, это чтобы ты и твоя семья держалась подальше от моей.

— Кто вы такой, чтобы предъявлять мне такие требования? — буквально окатила меня волной высокомерия совершенно преобразившаяся при этом фрейлина.

— Что⁈ — практически в один голос спросили мы, после чего Анненков-старший осторожно спросил, — доченька, ты здорова?

— Нынешней ночью, — привычным уже замогильным тоном начала она, — оскорбленная вами Мария-Антуанетта открыла мне, что на самом деле я ее единственная наследница и потомок. Во мне живет ее царственный дух.

— Я всегда это подозревал, — всхлипнул прослезившийся папаша.

И в ответ на мой яростный взгляд принялся лепетать что-то запредельно нелепое про внучатую племянницу Людовика XVI, которая была похищена, подменена… Я не стал его прерывать, пусть выговорится, болезный. Стало даже немного любопытно, до какой меры бреда они на пару с дочкой дойдут.

Приняв мое молчание за свой успех, парочка мошенников без тени сомнений принялась излагать и вовсе уж завиральные версии, выдаваемые за чистую монету, в которых дошли до того, что увязали герцога Ангулемского, датскую принцессу Матильду и благородное семейство Анненковых.

Ну, с меня, пожалуй, достаточно.

— Воробьев! — не выдержав творившегося вокруг меня балагана, крикнул я.

— Я здесь, вашество! — привычной скороговоркой рявкнул выскочивший как из-под земли матрос.

— Эти господа уезжают! — кивнув в сторону Анненковых, приказал я, — Проводить!

— Слушаюсь! — вытянулся тот, после чего решительно развернулся к Сергею Петровичу. — Барин, сам пойдешь или пособить?

Мошенникам ничего не оставалось, как ретироваться, но перед тем никак не желающая признать поражение Мария прошипела в мою сторону:

— Александра Иосифовна этого не позволит!

В другое время я бы, вероятно, нашел, что ей ответить, но сейчас мне было не до препирательств с обманувшейся в лучших чувствах авантюристкой. Нужно побывать в динамитных мастерских, встретиться с самыми разными людьми от высших сановников империи до простых мастеровых, решить кучу безотлагательных вопросов в министерстве…

— Слава тебе, Господи! — неожиданно громко выпалил стоявший рядом со мной Кузьмич. — Избавились от проклятущей ведьмы! Ведь до чего ее высочество довела, смотреть больно…

— Сразу бы доложил, я бы ее в первый день отсюда наладил!

— Нам в господские дела влезать не положено, — развел руками старый слуга.

[1] Палладий — реальное историческое лицо. Служил скороходом византийскому императору Феодосию Каллиграфу.

[2] Ктесифон — столица Сасанидского Ирана, примерно в 30 км от современного Багдада.

[3] Коллежский секретарь — гражданский чин Х класса. В описываемое время соответствовал армейскому штабс-капитану.

Глава 14

Рождественские праздники в этот раз прошли в условиях траура по императору Николаю Павловичу. Так что особого веселья в высшем свете и в особенности при дворе не наблюдалось. Высшие сановники империи все как один ходили с приличествующими случаю постными рожами, пытаясь выразить тем самым обуревающую их вселенскую скорбь.

Особенно сильно горевали приближенные нашего незабвенного родителя, прекрасно понимавшие, что их время кончилось, и новое царствование непременно поднимет к сиятельным вершинам новых людей, оставив стариков доживать свои дни в воспоминаниях о давно забытых победах.

Зато ближе к окраинам светлый праздник брал свое. Были и балаганы вместе со снежными городками. И скачки на тройках с рождественскими колядками, а также все прочие увеселения, какие всей душой любит наш народ. Что же касается отношения к почившему императору… странное дело, но при жизни его не то, чтобы не любили, но боялись и при этом, пожалуй, что, уважали.

Когда же он умер, некоторые облегченно вздохнули, другие обрадовались, но большинство все же искренне оплакивало. И лучше всех причину этой запоздалой любви выразил один нищий, постоянно стоявший у Исаакиевского собора, ответивший на провокационный вопрос какого-то картавого студента о причинах его горя — «Боюсь, барин, как бы хуже ни стало!»

Впрочем, у вашего покорного слуги не было времени ни для скорби, ни для радости. В сутках всего двадцать четыре часа, а дел навалилось столько, что иной раз хотелось бросить все и бежать без оглядки на окружавшую меня действительность.

Что хуже всего, большая часть усилий тратилась на то, чтобы преодолеть инерцию этой самой действительности. Что простой народ, что купцы и дворяне живут сейчас крайне неспешно. Люди не привыкли торопиться и даже чай пьют не иначе, как из ведерного самовара. Молятся истово, радуются и печалятся искренне, и также без удержу гуляют. Причем, это сейчас речь про деловой и чопорный Петербург, а уж что творится в патриархальной Москве, не говоря уж о провинции…

Для меня же этот неспешный уклад и всеобщая невозмутимость, как кость в горле. Сформировавшись как личность в куда более динамичную эпоху, я спешу сам и не даю ни минуты покоя окружающим, то и дело подгоняя их, чтобы быстрее шевелились.

К счастью, вокруг меня медленно, но верно формируется ядро из людей нового склада. Офицеров, инженеров и толковых управленцев, вроде того же Путилова. Хотя нет, Николай Иванович такой один, но, глядя на него, невольно подтягиваются и остальные. Проявляют разумную инициативу, душой болеют за дело, а если случаются ошибки, стараются их исправить, а не скрыть, как это делали их предшественники. Таким людям уже можно доверять, не изнуряя мелочной опекой, а самому сосредоточиться на более важных вещах.

В первую очередь, это конечно Морское ведомство. Если раньше я, несмотря на всю свою самостоятельность, был постоянно вынужден оглядываться на отца, окружавших его советников и обладающих большим авторитетом заслуженных адмиралов, то теперь все. Ретрограды и рутинеры, включая практически всех директоров департаментов, дружно отправились в отставку, на их место пришли новые люди, открытые свежим веяниям и готовые трудиться не покладая рук. Ну, во всяком случае, мне так кажется.

Другая не менее важная проблема — мой царственный брат. Новоиспеченный император Александр, которому еще только предстоит стать «Освободителем», еще не слишком уверенно чувствует себя на престоле и потому крайне нуждается в моей поддержке. Хотя выглядит это иной раз довольно своеобразно.

Дело в том, что Сашка хоть и упрям, но при этом практически не умеет настаивать на своем. Из-за чего наткнувшись на противодействие, склонен искать компромисс. Когда же договориться не получается, августейший братец использует меня как пугало. Дескать, не хотите слушаться, назначу в ваше министерство великого князя Константина, бодайтесь тогда с ним! Не Бог весть какая хитрость на самом деле, но пока работает.

Очередной «зов о помощи» настиг меня в Кронштадте, где я вообще-то занимался делом. Нужно было определиться, на какие именно батареи будут поставлены начавшие прибывать новейшие пушки Маиевского, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении для кораблей слишком тяжелыми.

Проведенные испытания показали, что их мощности даже при обычном заряде достаточно, чтобы пробить 4,5-дюймовую железную плиту уже с шестисот шагов. Лучше них в этой дисциплине пока только нарезные «Баумгарты», которые на самом деле, конечно, Пэрроты, но имени суперинтенданта Вестпойнтского литейного завода Роберта Паркера Пэррота в России никто не знает.

Но вызов царя, это вызов царя, поэтому после прочтения телеграммы пришлось все бросить и мчаться на тройке по льду Финского залива в сторону Питера. После чего, не заезжая домой, прямиком отправился к брату.

— Где горит? — поинтересовался я, с любопытством оглядывая увешанные картинами стены, лепнину на потолке и притаившуюся между двумя колоннами кушетку, на которой уютно устроился один из любимцев императора — пес Моксик.

— О чем ты? — сделал вид, будто ничего не понял Саша.

— Да так, о своем, о девичьем…

— Ты, верно, сердишься, что я тебя так сдернул? — перестал притворяться брат. — Прости, пожалуйста, но дело и впрямь срочное.

— Я весь внимание!

— Сегодня утром у меня был Долгоруков, с которым состоялся не слишком приятный разговор. Кажется, ты был прав, у нас крайний недостаток во всех видах военного имущества.

— Какая неожиданность!

— Кроме того, он говорил о твоих Морских полках, о том, что покойный папа не зря приказал упразднить их и передать в состав настоящей пехоты.

— Молодец какой! Навел полный порядок в своем министерстве, теперь хочет помочь другим…

— А ты бываешь зол.

— Да! Потому что у меня много дел и мало времени, а идиоты вроде князя Долгорукова у меня его отнимают!

— Я говорил ему, что Аландская бригада нужна для испытания новейших видов вооружения и выработки новой тактики, но…

— Дай угадаю. Он сказал, что для выработки уставов нужны опытные генералы, которые лучше знают, что хорошо для русского солдата?

— Верно… но откуда

— Я это знаю? Господи Боже, да эти старые пеньки прожужжали мне все уши подобными глупостями. Дай им волю, они так и будут гонять солдат строем на вражеских стрелков, потому как, извольте видеть, пуля дура, а штык молодец!

— Ты, Костя, оказался как всегда прав, — вздохнул Александр. — Чем долее мне приходится работать с князем Василием Андреевичем, тем менее я им доволен.

— Аллилуйя! Но что ты хочешь от меня?

— Видишь ли, немного поразмыслив обо всем этом, я пришел к выводу, что ты единственный из моих министров, к которому у меня нет претензий! Во всем, что касается флота или обороны Балтийского побережья, не говоря уж о недавнем твоем руководстве войсками в Крыму, все устроено если и не в самом лучшем виде, то вполне хорошо. А дурное если и есть, то по мере сил исправляется.

— Мягко стелешь, любезный брат, — ухмыльнулся я, начиная понимать, куда тот клонит.

— Отнюдь! — ничуть не смутившись, продолжал император. — Все мои похвалы многократно тобой заслужены. И потому я вновь хочу предложить тебе принять руководство не только Морским, но и Военным министерствами!

— Саша, скажи мне честно, с кем еще ты поделился этой в высшей степени «гениальной» идеей?

— Долгорукову я ничего не говорил!

— Угу. Но судя по тому, как он бесится, все это секрет полишинеля.

— Так что ты скажешь?

— Помнишь, я рассказывал тебе об обезьяне, которая никак не могла решить к кому ей присоединиться, к умным или к красивым?

— Да, — засмеялся Александр, — но к чему это?

— К тому, что мне не разорваться. Максимум, на что я соглашусь, это принять под свое непосредственное командование расквартированные на побережье дивизии. Да и то лишь в том случае, если снова пожалуют союзники.

— Очень жаль.

— Ничего страшного. Свет на мне клином не сошелся, и талантами Россия не оскудела.

— В таком случае, ты не станешь возражать, если я предложу пост министра генералу Сухозанету?

— Бывшему директору Военной академии [1]? — вытаращил я глаза.

— Нет, что ты. Его младшему брату.

Уточнил брат, подразумевая кандидатом на должность Николая Онуфриевича Сухозанета, который на сегодня числился начальником артиллерии действующей армии. В отличие от Ивана Онуфриевича, ухитрившегося задолбать своей строгостью к подчиненным даже такого сурового поклонника палочной дисциплины, как наш покойный папенька — император Николай, он слыл человеком справедливым, но отнюдь не злым. На этом, впрочем, его достоинства заканчивались.

Во времена Наполеоновских войн он мог считаться прекрасным артиллеристом, но сейчас просто устарел!

— А смысл?

— Что, прости? — удивился, не ожидая такой реакции, император.

— Я понимаю, в чем смысл подобного назначения. Прости, но Сухозанет слишком стар. Этого груза ему не вынести.

— Тогда кого же? Ты не желаешь, Николай Онуфриевич — дряхлый старец…

— Присмотрись к Милютину.

— Но он еще слишком молод!

— Вообще-то ему почти сорок. Мне, если помнишь, нет еще и тридцати.

— Совсем недавно произведен в генералы!

— Опытный офицер, воевавший на Кавказе, — начал перечислять я заслуги будущего министра. — Прекрасный администратор, профессор Военной академии. Автор нескольких трудов по военной истории. По-моему, прекрасная кандидатура.

— Даже не знаю. Заслуженные генералы будут против.

— Прекрасный повод их уволить.

— Ты совершенно несносен!

Говоря по чести, насчет Милютина я был совсем не уверен. С одной стороны, у него и впрямь немало заслуг. С другой, хватало и откровенных провалов. Одна «Несчастная ружейная драма» [2] чего стоит! Или совершенно необъяснимое копирование французской военной доктрины, после того как она показала свою полную несостоятельность во Франко-Прусской войне. Но все же по сравнению с братьями Сухозанет — это вполне себе хороший вариант.

— Хорошо, я подумаю, — без особого энтузиазма в голосе пообещал брат, после чего, наконец, перешел к главному. — Есть еще пара дел, которые уж точно не могут обойтись без твоего участия!

— И какое же?

— Необходимо провести тщательнейшее и совершенно тайное расследование гибели Папа́, о котором никто не должен знать кроме нас двоих!

— Прости, Саша, но как ты себе это представляешь? Я все брошу и буду заниматься расследованием, допрашивать свидетелей, а никто вокруг не догадается?

— Даже не знаю, — озадачено посмотрел на меня брат. — Об этом я как-то не подумал…

— Ладно. Я вполне согласен с тем, что это нужно сделать, а также, что расследование должно быть секретным. Тем не менее, небольшой круг посвященных нам просто необходим.

— Ты думаешь?

— Я твердо знаю, что ни ты, ни я ни черта не понимаем в полицейской работе.

— Да при чем тут полиция!

— При том, что убийство, а мы ведь уверены, что случилось именно убийство?

— Абсолютно!

— Стало быть, есть уголовное преступление и заниматься им должны люди, разбирающиеся в сыске!

— Но разве мы можем кому-нибудь довериться? В деле наверняка замешан кто-то из придворных, а быть может даже и…

— Вав! — подал голос дремавший до сих пор Моксик, явно почувствовав напряжение в голосе хозяина.

— Тише, мальчик! — попытался успокоить его брат.

— Понимаю, о чем ты, — после недолгой паузы кивнул я. — И потому считаю, что расследование нельзя поручать ни дворцовой полиции, ни столичным жандармам. Это должен быть человек со стороны. Возможно, какой-нибудь провинциальный полицейский или армейский офицер, обладающий достаточным опытом и не имеющий связей в Петербурге.

— Такого наши аристократы заживо проглотят, — скептически поморщился император.

— Значит, надо такого, чтобы подавились! К тому же для него это будет очень серьезный шаг в карьере. Шанс, который выпадает лишь раз в жизни, поэтому он будет землю носом рыть, но раскопает все, что нам нужно!

— У тебя есть такой человек?

— Думаю, да. Однако дай мне немного времени, чтобы подготовить план, которого мы будем придерживаться. И да, прежде чем начнем действовать, надо определиться еще с одним.

— С чем?

— Надо решить, что мы будем делать, когда этот человек докопается до истины?

— Как что? — удивился Александр. — Покараем убийц!

— Сами покараем или устроим гласный суд?

— Пожалуй, нет, — задумался император. — Огласка нам совсем не нужна.

— Другой вопрос, а что, если в деле окажутся замешаны слишком высокопоставленные люди?

— Придворные?

— Я не знаю. Но если помнишь, кровь нашего деда не на уличной шантрапе, а на его приближенных, вроде того же графа Палена.

— Клянусь тебе, — твердо пообещал мне брат, — кто бы ни был замешан в этом гнусном деле, он свое получит! И даже если политические обстоятельства не позволят отправить его на эшафот, мы найдем способ отплатить ему!

— С этим решено, — кивнул я. — Что еще?

— Увы, да. После недавнего обсуждения на комитете министров канцлер приходил ко мне с личным докладом. Ты знаешь, насколько я мало сведущ во внешней политике, так уж вышло, Папа́меня к этой отрасли дел государственных почти не привлекал, да говоря по чести и я сам особо не рвался, совершенно не интересуясь этими вопросами. Но теперь, слушая Нессельроде, со всей отчетливостью понял, как ты прав. Карл Васильевич никуда не годен. Стар, слишком увяз в прошлом, все время оглядывается на Вену, словно там ему медом намазано…

Закончив, он вопросительно посмотрел на меня, как будто ожидая поддержки, но так и не дождался. Свое мнение о Нессельроде я высказал достаточно давно и не собирался его менять.

— Между тем нам нужен скорейший мир, — после недолгой паузы продолжил император. — А с таким руководством мы получим лишь очередные унизительные для нас условия.

— Все так, но к чему ты клонишь. Только не говори, что собираешься предложить мне возглавить еще и МИД?

— Ну как ты мог такое подумать… кхм… Канцлера я отправлю в отставку, заменив послом в Вене князем Александром Михайловичем Горчаковым. Но даже ему не готов доверить важнейшее на сегодня дело. И потому прошу тебя курировать дипломатические переговоры с европейскими дворами по всем вопросам, включая неофициальные, что прямо связаны с войной. Нам нужно добиться отказа третьих стран от участия в антирусском союзе и не допустить отправки новых экспедиционных сил к нашим рубежам.

— Один вопрос, почему ты решил, что я с этим справлюсь?

— Потому что у тебя уже есть опыт в подобных делах. Не надо думать, что твой стремительный вояж в Северную Германию остался незамеченным. В общем, все необходимые на этот счет распоряжения я уже подписал. Сегодня к вечеру тебе перешлют все документы и составят справки по делам. А дальше на тебе будут и переговоры о мире, кои все равно начнутся, не сейчас, так через год. Основную работу пусть делают дипломаты, тебе же предстоит руководить, не давая ставленникам бывшего канцлера нам все испортить!

— Фух… умеешь ты удивить!

— Константин, это ведь предсмертная воля Папа́, — проникновенным тоном заявил Александр, взяв при этом за руку и глядя прямо в глаза. — Именно он завещал тебе заниматься переговорами с нашими врагами!

— В ход пошла тяжелая артиллерия? — усмехнулся я, хорошо зная его ухватки.

— Как хочешь, но отказа я не приму!

— И не думал, но позволь сначала пару уточняющих вопросов?

— Спрашивай, охотно отвечу.

— Насколько широкие полномочия ты готов мне доверить?

— Бери, сколько нужно, лишь бы скорее закончить эту бессмысленную войну. Мы ведь только благодаря тебе и справляемся.

— Ну не преувеличивай, Камчатку отбили сами. На Севере тоже как-то управились…

— Не спорь. Там были опять твои моряки.

— Пусть так, но без поддержки народа у нас ничего бы не вышло. Впрочем, мы сейчас не об этом. Скажи, если уж речь зашла о будущем мире, какие условия ты считаешь приемлемыми?

— Все просто. Во-первых, никаких контрибуций. Святые места наши, равно как и преимущественное право покровительства над христианами в Османской империи. Чужой земли не хотим, но и своей…

— Стоп-стоп-стоп! А зачем мы тогда брали Трапезунд и Батум?

— Я полагал, чтобы иметь возможность для маневра во время переговоров.

— И это тоже, но… ты постоянно твердишь мне о священной воле отца. Помнишь, что он говорил на этот счет?

— Что?

— Там, где хоть раз поднялся русский флаг, спускаться он больше не должен! Поэтому, если хочешь торговаться — твоя воля. Согласись отдать французам святые места, пожертвуй покровительством балканских христиан в пользу концерта великих держав, но не отдавай землю, политую кровью наших солдат!

— Костя! — изумлённо посмотрел на меня брат. — Тебя словно подменили…

— В смысле?

— Ты всегда стоял за защиту наших единоверцев!

— И сейчас стою. Но совершенно не понимаю, почему ради эфемерного покровительства балканским христианам надобно вернуть туркам реальный Трапезунд?

— Боюсь, османы на это не пойдут.

— Можно подумать, их кто-то собирается спрашивать, — фыркнул я. — К слову, помнится, Нессельроде говорил, что получил через своего зятя от императора Наполеона некие предварительные условия. Ты случайно не знаешь, в чем они состоят?

— Совсем забыл распорядиться об отправке тебе копии. Впрочем, условий там не много, и я их помню. Во-первых, возвращение к довоенным границам.

— На хрен! — коротко прокомментировал я желание императора французов, после чего, видя изумление Саши, пояснил. — Если бы они захватили часть нашей территории, тогда бы можно было обменяться, а без того и говорить не о чем. Что еще?

— Демилитаризация Черного моря.

— Адрес повторить?

— Покорно благодарю, — улыбнулся брат. — Но нет. Впрочем, тут я с тобой согласен. Предлагать нам сейчас такое — абсурд!

— Еще что-нибудь?

— Свободное судоходство по Дунаю.

— Хотят подольститься к Австрии? Тоже на хрен! Во всяком случае, пока в Вене не готовы нас безоговорочно поддержать!

— Далее то, о чем ты уже говорил. То есть отказаться от покровительства христианам. И я, право же, решительно не понимаю столь резкой перемены твоего мнения на этот счет.

— Видишь ли, Саша. Во-первых, на мой не просвещенный взгляд, покровительство всем этим страдающим под иноземным игом народам не принесло нам ничего хорошего. По большому счету, это лишь формальный повод, позволяющий нам вмешиваться во внутреннюю политику Османской империи, без которого вполне можно обойтись. Как это делают сейчас союзники. А во-вторых, мы, то есть правительство России, почему-то озабочены процветанием всех народов, кроме собственно русского.

— Отчего ты так говоришь?

— А разве это не правда? Ради интереса потребуй в Министерствах Внутренних дел и финансов статистические выкладки. Сколько платят налогов в Российских губерниях, а сколько на окраинах? Под твоим скипетром благоденствуют все. Поляки, финны, чухонцы, грузины и прочие нацмены, но только не русские. Даже евреи, вечно плачущие о своей тяжелой доле, и те имеют больше прав. Ведь на них хотя бы не распространяется крепостное право!

— Постой-постой, это что за словцо? — попытался съехать с неприятной темы брат. — Откуда оно?

— Ты о чем?

— Ну эти «нацмены»…

— Ах вот ты про что, — чертыхнулся я про себя, сообразив, что в пылу дискуссии употребил советский неологизм. — Видишь ли, в нашем Богоспасаемом отечестве есть русские, а есть национальные меньшинства. Сокращенно нацмены.

— То есть инородцы?

— Можно и так сказать. Тем более, что дело не в термине! А в том, что заботиться в первую, а также вторую и в третью очередь нужно именно о своем народе, а не третировать его в угоду заведомым врагам.

— Так уж и врагам?

— Вспомни, как сильно облагодетельствовал наш дядя поляков. Чем они отплатили?

— Но есть же и примеры иного рода. Те же финны…

— Вот что я тебе скажу, братец. Не стоит обольщаться на их счет. Поверь, среди жителей Великого княжества Финляндского довольно людей, презирающих все русское и искренне считающих себя по отношению к нам высшей расой!

— Что? — не поверил Александр. — Ты сейчас точно про финнов, никогда не имевших даже государственности?

— Именно. На самом деле нам, если можно так выразиться, «повезло» с противником. Англичане, как всегда, не сумели сдержать своих грабительских инстинктов и начали грабить чухонцев. Если бы не это, те в лучшем случае ограничились нейтралитетом. Но скорее всего с восторгом присоединились бы к противнику. И это стало бы для нас катастрофой.

— Ты говоришь страшные вещи!

— От этого они не перестают быть правдой. Поэтому, если мы хотим сохранить свою империю, надо коренным образом пересмотреть отношение к национальному вопросу. Отныне все народы в нашей обширной стране должны ясно видеть, что русским быть в России не просто почетно, но и выгодно! Но для этого нужно, чтобы русские в своей стране жили в достатке. Чтобы их дети могли получать образование! Чтобы у них была перспектива в жизни!

— Но как этого достичь?

— Очень просто. Дать людям немного свободы и показать перспективу. И тогда наш народ горы свернет!

— А где взять столько земли?

— Боже правый, Россия — самая большая в мире страна. В Сибири, на Кавказе, в Средней Азии и на Дальнем Востоке достаточно места, чтобы разместить вдвое больше людей, чем у нас есть сейчас! К слову, там можно найти место и для балканских христиан, если уж на то пошло. Пусть приезжают, земли для всех хватит. Но в первую очередь нужно думать все же о своих!

— Ты так страстно обо всем этом говоришь, просто голова кругом. Можешь быть уверен, я вполне согласен с твоими мыслями, но все же это дело будущего, а сейчас все же следует заняться более насущными заботами.

— Войной?

— И этим тоже, — улыбнулся брат. — Но вообще я имел в виду обед. Не желаешь присоединиться?

— Чертовски своевременное предложение! — засмеялся я. — Поверишь ли, с утра маковой росинки во рту не было…

Я и прежде не раз обедал у брата, но поскольку тогда он был еще цесаревичем, все было немного проще. Можно сказать, по-домашнему. Теперь все немного иначе, официальнее. Даже дежурный генерал-адъютант есть.

Сегодня это был граф Александр Владимирович Адлерберг, чья звезда стремительно разгоралась на придворном небосводе. Да, а начиналось все с его бабки — норвежской аристократки Анны Шарлотты Юлианы Багговут, назначенной еще императором Павлом воспитательницей для третьего сына — будущего Николая Первого и ставшей затем статс-дамой, гофмейстериной и главой Смольного института, получившей позднее титул и фамилию графини Барановой.

Она же приложила руку на старости лет и к воспитанию цесаревича Александра Николаевича. Продолжил ее успехи и сын — один из любимцев Николая — ставший министром двора граф Владимир Адлерберг. Теперь вот и третье поколение готово в бой, благо, два Александра и выросли вместе, став ближайшими друзьями. Да-с… вот так…

Место во главе стола занял, разумеется, сам государь. Мне, согласно регламенту, полагалось место слева от него, напротив императрицы, но Александра Федоровна пожелала, чтобы я сел рядом с ней. После чего стало понятно, что важные разговоры еще не окончились.

Так же присутствовали дети: наследник престола и любимец родителей одиннадцатилетний Николай, девятилетний, похожий на насупленного бульдожку Сашка, семилетний Вовка и пятилетний, лишь недавно в первый раз переодетый из детского платьица в матроску Алешка. Великая княжна Маша в связи с очевидным малолетством осталась с няньками.

Сам обед прошел, можно сказать, непринужденно. Дети почти не шалили, разве что надутый увалень Сашка громко фыркнул, увидев скорченную мною рожу. Да еще Лешка то и дело кидал пробравшемуся в столовую Милорду какую-нибудь вкусняшку. Как ни странно, про Милорда мне приходилось слышать еще до моего попадания в прошлое.

Помните пронзительную повесть Гавриила Троепольского «Белый Бим — черное ухо»? Там хозяин Бима, пытаясь подтвердить породу своего пса, вспоминает про собаку императора с белой лапой? Вот это Милорд и есть. Беспородный сеттер с игривым, но при этом добрым характером. С ним постоянно случаются разные забавные казусы, которые, впрочем, всегда сходят ему с рук. Точнее с лап.

Сначала на столе появилась рыбная русская калья. Сваренная из жирной рыбы и щедро приправленная паюсной икрой на ядреном огуречном рассоле, пряно-острая и густая, с ярким кисло-соленым вкусом. Отличное начало застолья. А следом появились любимейшие блюда царя. Нежнейшая осетрина и медвежья печень, запеченная на углях. К слову, это и правда настоящий деликатес. Опять же и время для добычи на косолапых сейчас самое подходящее, а мой царственный братец отличался небывалой страстью к охоте, и даже траур ему в том помехой не стал. На десерт всех угостили сладкой ячневой «барановской» кашей со сливками, популярностью своей обязанной все той же воспитательнице двух царей — графине Барановой.

Когда обед, наконец, закончился, и дети, попросив разрешения, удалились, мы остались втроем. Даже Брат Александр, против обыкновения, не ушел курить любимые папиросы фабрики «Лаферм».

— Константин, — без обиняков начала императрица. — Есть одно деликатное дело, которое бы мне хотелось с тобой обсудить.

— Я весь внимание, ваше величество!

— О нет-нет, не надо никакой официальности, ибо дело это, в сущности, семейное.

— Хорошо, Мари. Скажи, что тебя беспокоит?

— Речь идет об одной молодой особе, с которой ты, как мне сказали, обошелся не слишком учтиво.

— Правда⁈

— Перестань притворяться, речь идет о Машеньке Анненковой, которую ты так безжалостно изгнал из своего дома!

— Вот именно, из своего. Видишь ли, я считаю, что мадемуазель Анненкова весьма дурно влияет на мою супругу.

— И в чем это выражается?

— Прости, я не хотел бы обсуждать здоровье Александры Иосифовны у нее за спиной. Скажу лишь, что лейб-медик Иван Васильевич Енохин рекомендовал ей принимать опийное молочко, что на мой взгляд свидетельствует о серьезном нервном расстройстве. Пойти на столь серьезные меры я, разумеется, не готов, но поспешил избавиться от всех раздражающих факторов. В том числе и от Анненковой.

— Но ты не думаешь, что это могло еще более расстроить милую Санни?

— Увлечение спиритизмом расстраивает ее куда больше!

— Прости, мой дорогой, но я решительно тебя не понимаю. Это всего лишь безобидная забава, которой увлекаются многие люди нашего круга.

— Видишь ли, Мари. Карты тоже, в сущности, безобидная игра, но иногда случается так, что азартные люди просаживают за вечер все свое состояние, лишая свои семьи не только куска хлеба, но и всякого будущего. Так и тут, Анненкова не просто слишком увлеклась своими фантазиями, на что мне, в сущности, плевать, но и убедила в их реальности мою жену. Как хотите, но этого я точно не потерплю!

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что она объявила себя принцессой бурбонского дома Марией Антуанеттой?

— В каком смысле? — вытаращил глаза помалкивавший до сих пор брат. — Она же из Габсбургов!

— Очевидно, в Патриотическом институте не слишком хорошо преподают генеалогию.

— Может, бедная девочка была вместилищем духа казненной королевы, и это так на нее повлияло…

— Мари, эта «бедная», как ты выразилась, девочка либо сумасшедшая, либо такая же мошенница, как и ее папаша. Он, кстати, уже обращался ко мне за субсидией, чтобы, цитирую — «компенсировать урон репутации»!

— И ты отказал?

— Естественно! Если мы будем тратить деньги на всяких проходимцев, это плохо кончится и для нас, и для России. В общем, вы, как хотите, а я терпеть представителей этой семейки более не намерен!

— В твоих словах есть резон. Может, выслать их за границу?

— Это уж как знаешь, хотя бедламов у нас на Руси, слава Богу, хватает.

[1] Императорская военная академия — с 1855 года Николаевская академия Генерального штаба.

[2] Несчастная ружейная драма — так называлась эпопея с перевооружением РИА после Крымской войны, когда за каких-то двенадцать лет на вооружение были приняты одна за другой шесть разных винтовок под разные патроны. Сначала дульнозарядная обр.1856 г, затем Тьери-Нормана, Карле, Крнка, Баранова и Бердана.

Глава 15

Чем дальше я углублялся в дела, тем больше убеждался, что августейшие предки оставили нам с братом просто гигантское количество нерешенных проблем. И прежде всего, конечно, наш добрый дядюшка — Александр Благословенный. Будучи не злым, в сущности, человеком, он искренне стремился облагодетельствовать своих подданных.

Крестьяне в Остзейских губерниях вскоре после победного окончания Отечественной войны получили освобождение от крепостной зависимости. Поляки, несмотря на горячее участие в «нашествии двунадесяти язык», — конституцию. Финны — государственность, которой никогда до того не имели. На долю русских достались военные поселения.

Впрочем, с последними мы еще разберемся. Несмотря на то, что Сашка любит фрунт и плацпарады немногим меньше нашего покойного папеньки, при всем при этом отнюдь не стремится переодеть всю страну в военную форму и заставлять заниматься хозяйством под барабанную дробь, поскольку отдает себе отчет в убыточности подобной системы. Так что после окончания войны бывшие «пахотные солдаты» первыми получат свободу.

А вот с Великим княжеством Финляндским все не так просто. Причем храбрость, проявленная ее жителями в отражении англо-французских десантов, ситуацию только усложнила. Теперь финны небезосновательно ждут от Российского правительства дополнительных льгот. Более того, новый император готов их дать и, кажется, только я один понимаю, что делать это ни в коем случае нельзя! И отказать, тем более грубо, а по-другому наши чиновники не умеют, тоже нельзя. Иначе вчерашние соратники могут переменить сторону, а война еще не окончена.

И это не говоря уж о том, что я продолжаю числиться финским наместником, в связи с чем благоденствие финского народа входит в мои прямые обязанности, коих, говоря откровенно, у меня и так через край. Как бы не захлебнуться…. В общем, ситуация сложилась так, что мне пришлось срочно отправиться в свои, если можно так выразиться, владения!

Сковавшая льдами гладь Финского залива зима, к сожалению, не позволяла добраться до Гельсингфорса на одном из любимых мною пароходофрегатов, предоставив взамен санный путь по тому же маршруту. Ехали мы, стоит признать, весело. На тройках с бубенцами, под песни и переливы, выдаваемые пока еще редкой на российских просторах гармошкой. Не хватало разве что цыган с ученым медведем на цепи.

Я, признаться, хотел взять с собой жену и даже приказал приготовить для нее и служанок большую дорожную карету — дормез — со спальными местами и печкой внутри, но раздосадованная изгнанием любимой фрейлины Александра Иосифовна наотрез отказалась, сказавшись больной.

Впрочем, может оно и к лучшему. Караван у нас и без того вышел, мягко говоря, довольно изрядный. Судите сами, помимо меня, Юшков, Лихачев, Головнин и Фишер. Плюс недавно прибывший в столицу Шестаков, с которым мне нужно было непременно пообщаться. У каждого как минимум один вестовой или слуга и, конечно, кучер.

Еще моя личная охрана, состоявшая не из полусотни атаманцев или горского полуэскадрона, как это сейчас принято, а «георгиевская команда» — взвод наиболее отличившихся «аландцев» под командованием героя недавних сражений — лейтенанта Тимирязева. Эти красавцы, мало того, что сами вооружены до зубов, ухитрились прихватить с собой установленную на сани и замаскированную пологом митральезу. Зачем не знаю, но ругаться не стал. Мало ли, пригодится в дороге…

После выезда из Кронштадта нас встретили финны: генералы фон Вендт, Рамзай и, конечно же, вернейший из верных — генерал фон Котен, чей лейб-гвардии финский батальон блестяще показал себя прошлым летом на Аландах.

Последний, помимо всего прочего, был комендантом Бомарзундской крепости и военным губернатором моего маленького, но гордого княжества — еще одной проблемы, доставшейся мне от покойного родителя. Нет, я понимаю, что Россия в нынешнее время государство практически феодальное, но зачем устраивать удельное владение на этих Богом забытых островах, осталось за гранью моего понимания.

Погода стояла сказочно-прекрасная. Солнце, почти полное безветрие, за бортом не ниже минус пяти по Цельсию. Даже на легкий морозец не тянет. Лед прочный, за ноябрь и декабрь набрал крепость, скользит под полозьями славно, почти без усилия и скрипа, так что ни колдобин, ни качки, ни даже шума, разве что колокольчики под дугой рассыпаются малиновым звоном негромко, да чистопородные орловские рысаки из моих конюшен всхрапывают время от времени.

Коренник идет размашистой, уверенной рысью, пристяжные летят галопом, по-лебединому изогнув шеи. Красота! Скорость не меньше тридцати верст в час, это ж почти как на машине. Лихо летим. Встав с утра и плотно позавтракав, за день мы всякий раз успевали отмахать порядочно, так что к вечеру нас, разрумянившихся от свежего воздуха и соскучившихся по теплу и движению, ждали в прибрежных городах.

Маршрут построен так, чтобы охватить самые населенные и потому важные для нас части великого княжества Финляндского. Сначала Выборг, за ним Фидрихсгам, Ловиза, столичный Гельсингфорс с крепостью Свеаборг, Экнес, наконец, Або, откуда наш путь поворачивал прямиком к Бомарзунду.

И всюду готовили застолья и танцы. Веселье и шампанское лились рекой. А что, имеют право герои войны немного себя побаловать? Но это я шучу, конечно. Дело прежде всего. В пути слушал доклады подсаживающихся по очереди спутников, обсуждал планы на кампанию 1855 года, даже записывали черновики приказов. У местного начальства спрашивал в подробностях, чего и как делается для подготовки к новому этапу войны, проводил смотры войск гарнизонов, оценивал состояние обороны и складов с припасами. Выносил свой суровый вердикт, раздавал особо ценные указания, пару раз пришлось и вовсе снять с должностей и заменить на более шустрых. Не без того… И дальше в путь.

А по дороге, чтобы не терять время и не скучать, вдумчиво и без суеты общался с подчинёнными. Особенно интересный разговор у нас вышел с Шестаковым. Человек он, надо сказать, непростой. Поскольку офицерам флота частенько приходится бывать при дворе или заграницей, многие из них со временем становятся настоящими «дипломатами». Другие же, напротив, остаются прямыми и грубыми, как бушприт. Иван Алексеевич, определенно, принадлежал к последним.

Свободолюбивый, критически настроенный по отношению к окружавшей его действительности и резкий в суждениях офицер, казалось, из-за вечных ссор с начальством был просто обречен похоронить свою карьеру. Но я-то знал, что передо мной будущий управляющий морским министерством, автор «Двадцатилетней кораблестроительной программы океанского броненосного флота 1883–1902 годов» и пресловутого «Положения о Морском цензе». То есть, как ни крути, один из виновников поражения в Русско-Японской войне.

С другой стороны, здесь и сейчас бравый рейдер проявил себя с самой лучшей стороны и, как минимум, заслуживал щедрой награды. А как максимум, стать одним из моих соратников в нелегком деле обновления флота.

— Ну, рассказывай, герой, — с легкой усмешкой начал я, когда нам, наконец, выпало время поговорить.

— С чего прикажете начать? — остался серьезным Шестаков.

— Полагаю, с самого начала.

И он принялся не без литературной изящности излагать. Слава Богу, не с печенегов начал, но… первым делом, кратко, четко и, я бы даже сказал, безжалостно, описал порядки при заказе судов заграницей. По его словам выходило, что, если бы не постоянные проволочки, заказанные в Англии корветы типа «Витязь» вполне могли быть построены задолго до начала войны и служили бы теперь в нашем флоте, а не в британском.

— Хорошо хоть деньги мы сумели отозвать, и суда не попали готовыми в руки неприятеля.

Далее прошелся по эпопее с покупкой корабля в Америке и с «помощью», точнее отсутствием таковой от дипломатов.

— За «Шарпсы» отдельное спасибо, — не преминул похвалить я, но Иван Алексеевич лишь нервно дернул плечом и продолжил свое повествование рассказом о защите Колы.

С его слов выходило, что город спасен только чудом, ибо начальство оказалось озабочено чем угодно, кроме войны. Что, к слову сказать, было не совсем справедливо.

— А что делать, коли добрая половина адмиралов у нас если и бывали в плаванье, то еще в мичманских чинах, и если чем и командовали, то лишь самыми незначительными судами! — рубил правду-матку Шестаков. — Не лучше и штаб-офицеры. Кораблей сторонятся как черт ладана, предпочитая службу на берегу. Иные хоть и числятся командирами, но на вверенных им кораблях появляются не чаще раза в год, а то и вовсе не бывают. Глядя на них, распускаются и обер-офицеры, а это уж вовсе бардак! Про то, как матросов учат, и говорить срамно. Виданное ли дело, маршировать умеют не хуже, чем в гвардии, ружейные фигуры выделывать могут, корабельной же службы, а иной раз даже и названий снастей не ведают!

— А ты не преувеличиваешь? — подначил я его.

— Только если преуменьшаю! — громыхнул в ответ капитан второго ранга.

— Критиковать вы все мастера. Конкретные предложения есть?

— Перво-наперво, — ничуть не смутился офицер, — в матросы брать людей из приморских губерний. Архангельской, Астраханской, Олонецкой и прочих, включая приволжские уезды Саратовской и иных провинций. Что касается господ-офицеров, то крепко-накрепко затвердить — кто в море не ходил, тому следующий чин не давать, пусть хоть мхом в мичманах покроются! Кроме того, обучать, начиная с Морского корпуса штурманскому и артиллерийскому делу. Не дело главнейших для военного флота специалистов в черном теле держать.

— Согласен, — кивнул я, услышав созвучные мне мысли. — Но это вопрос будущего. Скажи лучше, что в предстоящую навигацию делать будешь?

— Чего тут думать? Как лед вскроется, надо в океан выходить.

— Не боишься, что союзники перехватят?

— Те, кому боязно — пусть на берегу служат! — отрезал Шестаков. — К тому же Белое море не Балтийское и не Черное, его больно-то не закупоришь! Да и артиллерию «Аляски» за счет трофеев изрядно усилили, так что, если господа англичане пожелают переведаться, так и мы не против!

— Зачем такие большие пушки против купцов?

— Я, ваше императорское высочество, — как бы ни в первый раз за весь разговор назвал меня полным титулом офицер, — купчишек, конечно, не пропускаю. Однако ими не ограничиваюсь. Про то, как пушки для обороны Колы добыл, слышали?

— Конечно, — ухмыльнулся я. — И даже про то, что у англичан в Плимуте потом взрыв случился тоже. Не хмурься, не в укор сказано. Теперь война, а на войне все средства хороши… погоди-ка, ты, верно, что-то еще придумал?

— Есть одна мысль, Константин Николаевич.

— Излагай!

— Извольте видеть, что среди навербованных в Америке матросов и даже офицеров немалое число ирландцев. Более того, весьма многие из числа принадлежащих к этому племени пленников пожелали перейти к нам на службу. Полагаю, грех этим не воспользоваться.

— Продолжай.

— Мой шкипер — Патрик О’Доннелл принадлежит к числу так называемых американских фениев и имеет среди них определенные связи…

— Предлагаешь навербовать там бойцов и устроить на Изумрудном острове небольшую заварушку?

— Именно! — кивнул Шестаков.

— Собственно говоря, почему бы и нет? — задумался я. — Британцы не стесняются снабжать черкесов оружием, так отчего бы не отплатить им той же монетой? Правда, на Певческом мосту подобной идее не обрадуются…

— А зачем им знать? — жестко усмехнулся капитан второго ранга.

— Тоже верно. Как думаешь действовать?

— В Северо-Американских штатах достаточно людей, не испытывающих теплых чувств по отношению к бывшей метрополии. Навербуем желающих, суда для перевозки захватим у самих же англичан.

— А оружие?

— Найдется. Среди фениев в Америке есть немало состоятельных людей, которые могут оплатить даже «шарпсы». Мы тоже можем кое-что подкинуть… Несколько лет назад после голода, когда треть Ирландии вымерла, они ничего толком не смогли показать. Но если на Зеленый остров явятся отлично вооруженный и дисциплинированный отряд стрелков во главе с решительным командиром…

— Да, когда война на пороге, появляется тридцать стрелков, а за ними миллионы, миллионы и каждый готов! — процитировал я неведомого здесь и сейчас Ф. Скляра и заслужил искренне уважительный взгляд Шестакова. Определенно, эти строфы он приписал моему экспромту… Ну да пусть ему…

— Полагаешь, в таком случае им удастся устроить восстание?

— Скорее всего, нет, но этого и не нужно. Главное, чтобы у англичан забот прибавилось!

Признаюсь сразу, неприкрытый цинизм Шестакова пришелся мне по сердцу. Не принято сейчас так себя вести. Все привыкли оглядываться на Европу, мыслить категориями — Ах, что они про нас подумают!

— От меня что нужно?

— Да, собственно, ничего кроме разрешения. Ну и денег на первое время. И хорошо бы еще роту ваших морпехов…

— Дяденька, дайте водицы испить, а то так кушать хочется, что и переночевать негде, — хмыкнул я.

Как минимум в одном бравый капитан второго ранга был прав. Чем больше проблем у англичан, тем меньше их у нас. А Ирландия их давняя болевая точка. С другой стороны, мой августейший братец никогда такого не одобрит. Посему знать ему об этой маленькой операции совсем не надо. Получится — хорошо, нет, скажем, что не больно и хотелось!

— Ладно, Иван Алексеевич, действуй. Но не забывай о секретности. Держу пари, что англичане очень хорошо знают обо всем, что творится у этих самых американских фениев.

— Слушаюсь! — довольно отозвался Шестаков, после чего я его отпустил.

Другим человеком, с кем мне приходилось часто беседовать, был Константин Иванович Фишер, который в мое отсутствие по факту и руководил всеми делами в моем наместничестве. В общем и целом, дела в подведомственном мне великом княжестве обстояли недурно. И даже формальное отделение Аландских островов не вызвало никаких протестов.

Что же касается местных шведов, то они и вовсе восприняли эти перемены в своей жизни более чем положительно, отчего-то решив, что теперь будут надежно защищены от попыток фенноманов [1] лишить их родного языка и самобытной культуры. Так уж случилось, что именно здесь озвученный Юханом Снельманом лозунг – «Мы уже не шведы, русскими стать не можем, так будем же финнами», пришелся особенно не ко двору.

— Забавно, — ничем не выдав своих мыслей на этот счет, заметил я. — А что с чрезвычайными налогами на оборону?

Как ни странно, и тут все было благополучно. Испуганный откровенно грабительскими действиями англичан сейм без возражений дал деньги и на строительство канонерок, и на содержание войск, и на укрепление проливов вокруг Луампарнского залива. Вот бы еще сделать эти выплаты постоянными…

— Константин Иванович, дорогой ты мой человек! — не поскупился я на похвалу. — Ума не приложу, как тебе это удалось?

— Должен заметить, ваше императорское высочество, — со сдержанной улыбкой ответил Фишер, — что поначалу финны не слишком обрадовались всем эти тратам. Однако затем в обществе появилась мысль, что вам, как победителю в войне, могут быть дарованы не только острова, но и вся Финляндия.

— Серьезно? — выпучил я глаза. — И что же ты им ответил?

— В том-то и дело, что ничего. Просто многозначительно промолчал!

— Бог мой, какое коварство. То есть ты не сказал ни да, ни нет, но наши бедные чухонцы сами все додумали и решили, что… эдак меня в Петропавловскую крепость запрут.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — дипломатично отозвался опытный чиновник. — Но все же простите меня за эту вольность. Поверьте, я ничем их не ангажировал и никаких надежд не внушал.

— И что же ожидают мои будущие «подданные»?

— Во-первых, указа о созыве сейма и его постоянной работе. Во-вторых, введения своих денег.

— Пардон, а лицо у них не треснет?

— Не торопитесь отказывать, Константин Николаевич, — хитренько улыбнулся Фишер. — Что, если условиями для появления национального сейма станут постоянные налоги в российскую казну и служба финнов в армии?

— Это минимум, без которого я не стану это обсуждать. Что еще?

— Обязательное изучение русского языка в школах.

— Хорошо, но недостаточно. В конце концов, финский ведь относится к другой языковой семье. Ему родственны эстонский, венгерский и многие иные из числа финно-угорских. А шведский, на котором сейчас преподают — германский.

— Поэтому мы и хотим, чтобы образование на родном языке стало обязательным. И уж, конечно, отдаем себе отчет в том, что знание русского в первую очередь пойдет на пользу самим финнам.

— Так в чем же тогда уступка?

— Чего вы хотите?

— Выборгский уезд вернется в состав петербургской губернии, плюс единое таможенное пространство.

— Тогда зачем нам отдельные деньги? — растерялся сенатор.

— Вот именно, Константин Иванович. Вот именно.

[1] Фенномания — финское национальное движение, зародившееся в начале 19 века и приобретшее большой размах к 1840 годам.

Глава 16

Бомарзунд за прошедшие полгода сильно переменился. Ставший после моего отъезда комендантом фон Котен не терял времени даром и весь остаток лета старательно исправлял выявленные во время боев недостатки. Конечно, у него не было времени и возможностей возвести новые равелины и форты, но имеющиеся артиллерийские башни были снабжены новыми орудиями из числа трофеев, а их основания укреплены деревянными срубами, в середину которых набили битый камень, а поверх насыпали толстый до двух сажень слой земли.

Еще одним сюрпризом для противника должны были стать несколько хорошо замаскированных временных батарей для ведения так называемого кинжального огня в проливах. Три из них были полностью готовы, еще на двух оставалось лишь установить пушки, остальные предполагалось закончить к весне. Вместе с минными заграждениями и ряжами они должны были стать практически непреодолимой преградой для противника.

— Успеем, ваше высочество! — решительно заявил фон Котен, правильно истолковав мой взгляд.

— А что, если в эту компанию неприятель не решится атаковать Аланды? — попытался испортить нам настроение Головнин.

— Ты к чему это? — с недоумением посмотрел я на него.

— Да так, размышляю-с, — хмыкнул статс-секретарь. — Средства в оборону вложены немалые, а между тем, скажем прямо, крепость сия не из самых важных.

— Экий ты, Александр Васильевич, стратег стал, — усмехнулся я.

— А я, напротив, практически уверен, что нападения союзников не избежать, — поспешил вмешаться фон Котен. — Во-первых, для того чтобы посчитаться за прошлое унижение. Шутка ли, почитай три десятка кораблей потерять. Во-вторых, враги, не сумев нанести урон нам в других местах, непременно захотят уязвить Константина Николаевича.

— Намекаете, что теперь это владение его императорского высочества? — поморщился Головнин.

— Что значит намекаю? Прямо говорю!

— Это многое осложняет политически, но я продолжаю утверждать, что было бы выгоднее оставить некоторые слабозащищенные пункты, чтобы сосредоточиться на обороне действительно важных и не давать тем самым противнику одерживать легкие победы!

— Тебя послушать, так и Севастополь нужно было оставить, — улыбнулся я, поскольку был прекрасно осведомлен о ведущихся за моей спиной разговорах.

И хотя одержанная над союзниками победа выбила почву у них из-под ног, шепотки не унимались. Что если бы не случилось бури? Принесла бы героическая оборона Севастополя славу отечеству? И стоили бы этой славы понесенные жертвы?

— Твоя беда, Александр свет Васильевич, — без улыбки посмотрел я на своего сподвижника, — что ты думаешь, будто мы снова запремся в базах и будем держать глухую оборону, укрывшись за линией мин. Однако же дело в том, что я вовсе не собираюсь отдавать противнику инициативу. И будь покоен, если наши английские и французские друзья снова решатся сосредоточить свои силы против Бомарзунда, мы сумеем доставить им немало неприятностей!

Возражать, конечно, никто не решился, и работы, несмотря на холод и замерзшую землю, продолжились. Один из ряжей установили, можно сказать, у меня на глазах. Сначала пробили во льду большую квадратную полынью. Затем опустили туда уже собранный сруб из толстых лиственничных бревен, а когда он встал на место, заполнили его внутренность нарочно привезенным каменным боем. Управились, надо сказать, довольно быстро, если, конечно, не считать нескольких недель подготовительных работ.

Я, глядя на слаженные действия, остался доволен и велел наградить всех участников, включая арестантов. Да, арестантские роты никуда не делись, а место заслуживших прощение солдат заняли другие. Евреев, к слову сказать, больше на Бомарзунд не посылали, о чем мне с большой помпой доложил кто-то из начальствующих над строительными работами офицеров. По всей видимости, слышал, что у Кости репутация антисемита.

Мне же, если честно, на еврейский вопрос плевать. Ибо как еще скажет Дэн Сяопин — «Не важно, какого цвета кошка, главное, чтобы она ловила мышей». Награждал я вне зависимости от вероисповедания и национальности и к изменникам относился точно так же.

Новости из Стокгольма достигли нас, когда мы уже собирались уезжать. Вездесущий телеграф принес в Або весть, что в столицу Швеции прибыла целая свора английских и французских дипломатов. И хотя о цели официально не сообщалось, нетрудно было угадать, что будут уговаривать короля Оскара Бернадота вступить в войну.

— Господа, — неожиданно для всех спросил я. — А не навестить ли мне своего дорого родственничка?

— Не знал, что вы в родстве, — удивленно посмотрел на меня не особо искушенный в генеалогии фон Котен.

— Ну, ты, брат, даешь. Шведская королева Жозефина — родная сестра моего любимого покойного дяди Макса Лейхтенбергского!

— Может, не надо? — попытался возразить сразу же поскучневший Головнин.

— Не хочешь, оставайся здесь, а я очень соскучился!

Сказать, что наше появление в столице Швеции вызвало фурор — не сказать ничего! Нет, то, что русским вполне по силам пройти по льду Ботнического залива, в Стокгольме помнили отлично. Со времен последнего такого визита не прошло еще и полувека. Но вот то, что такой фортель выкинет великий князь, не ожидал никто.

И больше всех удивлен был посланник и полномочный министр в Объединенных Королевствах Швеции и Норвегии тайный советник Дашков.

— Ваше императорское высочество, — пролепетал он, узнав меня, — но ведь это же скандал!

— Да ладно тебе, Яков Андреевич, — с усмешкой парировал я. — Неужели любящему племяннику нельзя посетить свою обожаемую тетушку?

— Да вы хоть знакомы?

— Ну, вот и познакомимся.

На самом деле, мы, конечно, встречались и с королем, и с королевой. Еще в 1844 году, когда Костя находился в учебном плавании, его бриг «Улисс» посетил Стокгольм, где юный великий князь и встретился с королевской четой. Впрочем, Дашков, бывший в ту пору консулом в Придунайских княжествах, мог об этом и не знать.

— Я должен связаться с Нессельроде…

— Очень не советую, любезнейший Яков Андреевич. Если, конечно, не хотите поменять умеренный климат Скандинавии на что-нибудь более экзотичное! Скажем, Парагвай…

— А у нас есть с ним дипломатические отношения? [1]

— Если потребуется, будут!

— Понял вас, Константин Николаевич.

— Вот и славно. А теперь будь добр, сообщи о моем прибытии его величествам и договорись о встрече. Я тут неофициально, так что желательно обойтись без пышных церемоний.

— А вооруженных матросов зачем столько?

— Ну ты даешь! Места тут все-таки глухие, а вдруг волки!

Судя по быстрой реакции из Стадсхольма [2], мое прибытие не осталось незамеченным. Что, впрочем, совершенно неудивительно. Все же не каждый день в столицу северного королевства прибывает такое количество запряженных тройками саней, полных веселых русских моряков.

Впрочем, надо отдать Оскару и Жозефине должное. Несмотря на неофициальность мероприятия, вели они себя поистине с королевским достоинством. И не скажешь, что один дед шведского монарха был гасконским адвокатом, а второй марсельским коммерсантом.

— Вы так возмужали со времени нашей последней встречи, — мягко улыбнулась Жозефина.

— А вы все так же ослепительно прекрасны!

— Адмирал из вас лучше, чем льстец, — тут же парировала она, хотя мой комплимент определенно пришелся ей по вкусу.

Накануне раута смирившийся с моим появлением Дашков немного посвятил меня в здешние расклады. Суть дипломатической игры на севере Европы сводилась к простой дефиниции. Несмотря на этническую, религиозную и языковую близость объединенные унией королевства — Швеция и Норвегия — с самого начала пребывали в перманентном раздрае.

Норвежцы более всего на свете желали получить независимость, а шведы, как раз, напротив, хотели бы окончательно поглотить своих западных родственников, в чем их целиком и полностью поддерживал их король. Более того, несмотря на свое чисто французское происхождение Оскар Бернадот вдруг стал горячим сторонником «велико-скандинавской доктрины».

Правда, когда в 1848 году Пруссия попыталась отжать у Дании Шлезвиг-Гольштейн, он и не подумал вступать в войну на стороне «скандинавских братьев», ограничившись присылкой четырех сотен добровольцев и, как будут говорить несколько позднее, «гуманитарной помощью».

Увы, такое сейчас время, когда политические карлики просто грезят о величии. Поляки о «Жечи Посполитой от можа до можа», греки о «великой Элладе», включающей помимо Пелопоннеса Южные Балканы с Константинополем и Смирну, а еще есть венгры, румыны… получится только у пруссаков, сначала объединивших Германию вокруг своей, не такой уж большой страны, а потом дважды залив всю Европу кровью.

Теперь же, после начала Восточной войны, Оскар никак не мог решить, умный он или красивый. То есть, с одной стороны, ему очень хотелось присоединить к своим владениям как минимум Аландские острова, а как максимум всю Финляндию. А с другой, довольно трезво оценивал свои силы, в связи с чем совершенно не желал воевать. Стоит ли удивляться, что подобная двойственность не нашла понимания ни в Лондоне, ни в Париже?

Впрочем, союзники не теряли надежды, рассчитывая на настойчивость, опыт и авторитет генерального консула Великобритании в Норвежском королевстве Джона Райса Кроу. Этот бизнесмен и дипломат сумел взять процесс переговоров в свои руки, предоставив премьер-министру Пальмерстону свой доклад и детальные предложения, которые правительство полностью поддержало.

Еще одним аспектом был известный парадокс великодержавной политики Николая I. Как ни странно, этот ненавистник конституций все годы своего правления последовательно выступал гарантом дарованного скандинавам в 1814 году Карлом-Юханом IV Основного закона.

И всякий раз, когда Бернадоты пытались совершить «госпереворот сверху» или как-то покуситься на права норвежцев, русский царь неизменно вставал на сторону народа. «Если государь даровал народу конституцию, его обязанностью является ее соблюдать!» — без обиняков заявил своему августейшему коллеге Николай Павлович, разом отбив охоту к перемене статус-кво. Однако не стоит думать, что покойный император делал это из альтруизма. Поскольку усиление Швеции ни в коей мере не отвечало интересам нашего отечества.

Нельзя не отметить, что данная политика принесла свои плоды. Сразу же после начала войны норвежский стортинг выступил за нейтралитет, категорически отметая все попытки своего короля втянуть Объединенные королевства в союз с Англией и Францией. В результате этой борьбы случился правительственный кризис, из-за которого вынужден был уйти в отставку норвежский наместник Северин Лёвеншельд.

Не ускользнули от внимания Дашкова и без того сложные отношения в монаршей чете, еще более обострившиеся после недавней смерти от брюшного тифа их сына Густава. С одной стороны, Оскар I практически не скрывал своей связи с актрисой Эмилией Хёквист, с которой прижил двоих сыновей. С другой, Жозефина оставалась едва ли не главной его советницей по многим вопросом, в том числе и внешнеполитическим.

И поскольку она была не только моей теткой, но и двоюродной сестрой Наполеона III, настойчиво тащила Швецию в объятья Франции. При том, что Оскар, как уже упоминалось, и сам был совсем не прочь присоединиться к коалиции, но не ранее, чем удастся получить гарантии территориальной целостности своих королевств. И угрожала этой самой целостности, как вы сами понимаете, конечно же, Россия.

К слову сказать, кое-какие основания для подобных опасений имелись, правда, виноваты в этом были, как ни странно, финны. Все дело было в кочующих по тундре лопарях или, как их еще называют, саамах. Хитровыдуманные финские политики желали одновременно пресечь миграции норвежских саамов и тут же жаловались на то, что в Норвегии притесняют финских. В частности, не дают рыбачить в Варангер-фиорде.

Российское правительство, скорее по привычке, поддержало их позицию, вызвав как бы ни первый со времени 1812 года серьезный кризис между нашими странами. После чего взаимные претензии только усиливались, пока в 1851 году император Николай с подачи Нессельроде не выдвинул ультиматум, чтобы в Норвежских водах могли хозяйничать не только лопари, но и поморы, что, в общем, было явным перебором.

— А дипломат еще хуже, чем придворный, — согласился я с королевой, — потому не буду ходить вокруг да около. Меня очень беспокоит сложившееся на Балтике положение.

— Нас тоже, — не стала прикидываться дурой королева. — Но, если великие державы решат снова отправить сюда свои эскадры, что мы можем?

— Для начала, было бы очень хорошо не слушать прибывших к вам поджигателей войны.

— Мы твердо придерживаемся политики нейтралитета.

— Да неужели! А разве это не английские корабли стоят у вас в доках?

— Но это не противоречит…

— Конечно-конечно. Просто потом они выйдут в море и начнут нападать на финские берега, жечь, убивать, грабить, насиловать…

— Некоторые вещи не стоит говорить при дамах, — стряхнув с себя апатию, заговорил король Оскар.

— Некоторые вещи лучше не позволять делать в любой ситуации. Как всем нам хорошо известно, Север Балтики много лет живет в мире. Тем печальнее осознавать, что злая воля чуждых для нашего региона держав желает его нарушить.

— По крайней мере, они не покушались на нашу территорию! — язвительно заметил король.

— Видит Бог, — усмехнулся я, — мне вполне понятны резоны вашего величества. Опереться на мощь Англии и Франции для решения своих проблем, да вдобавок получить от них же гарантии территориальной целостности. Чертовски соблазнительное, но при этом неправильное решение!

— Отчего же? — скривила губы в тонкой усмешке Жозефина.

— Оттого, что зимой в наших краях довольно холодно! — ответил я, подарив королевской чете самую обаятельную из своих улыбок. — В связи с этим море покрывается льдом, и могучие линкоры становятся совершенно бессильны!

— Что вы хотите этим сказать? — дернулся Оскар.

— Только то, что у меня под ружьем двести тысяч отборных войск, включая гвардейский корпус, казаков и прославившуюся в этой войне Аландскую бригаду Морской пехоты. Если желаете, можете посчитать еще почти пару десятков тысяч злых и охочих до чужого добра финских ополченцев.

Ответом мне были ошарашенные взгляды королевской четы.

— Именно поэтому, –продолжал я разливаться соловьем, — мне пришлось лично приехать к вам, чтобы призвать решить все возникающие между нами недоразумения мирно. На правах близкого соседа, ведь от моего княжества до Стокгольма буквально рукой подать, предлагаю нам сесть за стол переговоров и уладить все вопросы. И еще. Позволю себе напомнить, что и мой дядя — император Александр, и мой отец всегда выступали защитниками суверенитета Норвегии и Конституции.

Судя по реакции, собеседники отлично поняли мои недвусмысленные намеки. И отнюдь не обрадовались тому, что гипотетическая доселе «опасность с востока» внезапно оказалась более чем реальной.

Не стоит ссориться с русским медведем, имея под рукой всего три пехотных и два кавалерийских кадровых полка. Остальные их силы — территориально-милиционная «индельта» — здешний вариант поселенных войск. Когда-то эта система давала шведским королям отличное войско, но времена славы «каролинеров» давно прошли.

— Хотите воевать? Нет ничего проще! Мои войска отмобилизованы, имеют опыт боев, а аландцы стали настоящими ветеранами. Не пройдет и недели, как мы покончим с вашей армией и займем не только столицу, но и Готланд, а также контролирующий Зундские проливы полуостров Сконе.

— Против вас поднимется весь народ!

— В Норвегии тоже?

— Проклятье! — окончательно вышел из себя обычно флегматичный Оскар. — Я прикажу вас арестовать!

— Да ради Бога, если, конечно, хотите стать последним представителем своей семьи на шведском троне! — парировал я, после чего положил руку на карман, как будто собирался что-то из него вытащить, и добавил. — Не говоря уж о том, что это не так просто сделать…

— Ставите нам ультиматум? — пристально посмотрела на меня королева, переводя разговор в более «цивилизованное» русло.

— Как раз напротив. Лично я предпочитаю рассматривать свое предложение как гарантию долгого мира и сотрудничества на десятки лет вперед.

— Что конкретно вы хотите?

— Во-первых, мы заключим с вами соглашение о полном запрете нахождения в наших водах военных кораблей держав, враждебных одной из стран-подписантов конвенции. Ни находиться в территориальных водах, ни получать допуск в порты, ни тем более снабжаться углем, водой или проводить ремонты. Во-вторых, согласуем режим совместного использования северных территорий. В-третьих, юридически исключим гарантии безопасности третьих стран, подписав бессрочный мирный договор, согласно которому между Россией, Аландским княжеством, Шведским и Норвежским королевствами отныне и до века будет установлен мир и оборонительный союз, обязующий все стороны решать все вопросы путем переговоров и признающий нерушимость границ. К этому договору, который я бы назвал «О нейтралитете Балтийского моря», я бы предложил присоединиться и Дании, и Пруссии, и всем заинтересованным странам Германского союза.

— Это очень большая сделка…

— Зато и профит для всех будет весьма значительным. Скажу больше, если вы только пожелаете, мы можем заключить оборонительный альянс, обязующий поддержать войсками в случае нападения третьей стороны. Поверьте мне, ваше величество, мир — это большая роскошь в наш безумный век. Сегодня промышленность, наука и торговля способны принести во много раз больше пользы, чем любые территориальные приобретения. Надо смотреть вперед, а не бесконечно оглядываться назад.

— Хорошо, мы обдумаем ваше предложение.

— Прекрасно. Но прошу вас не затягивать с решением. Российской империи необходима ясность в отношениях со Швецией. Или мы добрые соседи, или нет. Мы ничего не просим и тем более не требуем. Но давайте скажем прямо. Враг собирается сокрушить наши крепости и флот. Вот только добиться действенного результата союзники не смогут. Не получилось у них в прошлом году, не выйдет и в этот раз. Даю слово князя Аландского. Верите мне?

Оскар долго тянул паузу, так что это стало уже почти неприличным. Жозефина даже бросила на него встревоженный взгляд, опасаясь, что король не сдержится и бросит мне прямой вызов, объявив войну, сжигая мосты. Но затем Бернадот, приложив заметное волевое усилие, взял себя в руки и качнул согласно головой.

— Я верю вам, Константин.

— В таком случае, я готов от лица Российской империи протянуть вам, ваше величество, руку дружбы и добрососедства. Выстроим вместе здесь, на севере, новую архитектуру безопасности и сотрудничества. И будет всем счастье. Если Петербург будет уверен в надежности Стокгольма, то более надежного гаранта вашей независимости и территориальной целостности не найдется никогда. Мы умеем ценить доверие. И еще. Я понимаю, что нынешние обстоятельства диктуют свои правила. Потому сейчас предлагаю лишь отказаться вам от иных соглашений, направленных против России, и воспретить заходу военных судов и сухопутных сил на шведскую территорию. А после окончания войны, в ходе больших мирных переговоров обязуюсь поднять вопрос демилитаризации Балтики и безусловного признания нейтралитета Шведско-Норвежского королевства со стороны всех европейских держав.

— Что ж, это звучит приемлемо. Я отдам распоряжение начать подготовку текста договора.

— Рад, что мы поняли друг друга и пришли к согласию.

Можно сказать, что я выкрутил своими угрозами Оскару первому руки. А можно посмотреть на эту ситуацию иначе. Ведь в сложившейся обстановке я действительно был готов обрушиться на Швецию всей силой, так же как сделал это в Трапезунде и Батуме.

Но что делать с этим чемоданом без ручки в дальнейшем? Нет, хватит нам и финнов. Положительно, стремительный разгром шведской армии стал бы отличным финалом Крымской авантюры союзников, но этим мы бы лишь укрепили восприятие России как агрессора и «угрозы с востока». Сейчас же мы будем пусть и жесткими переговорщиками, зато настоящими миротворцами. А это хорошая база для дальнейших действий. Что ж, теперь самое время вернуться в столицу и доложить брату Саше итоги моего дипломатического экспромта.

[1] Дипломатические отношения России с Парагваем впервые установлены в 1909 году.

[2] Стадсхольм — остров в черте Стокгольма, на котором находится официальная резиденция шведских монархов, построенная на месте сгоревшего средневекового замка «Трех корон»

Глава 17

Вот уже почти сорок лет во главе Российского внешнеполитического ведомства стоял один из авторов «Священного союза» Карл Васильевич Нессельроде. Будучи, мягко говоря, невысокого роста, он постоянно терялся на фоне довольно-таки рослых царей, которым ему пришлось служить.

Причем настолько, что некоторые историки его практически не замечали, считая всего лишь послушным проводником монаршей воли, не имевшим собственного мнения. А если и вспоминали, то лишь для того, чтобы вслед за Тарле дружно обругать. И было за что… Но, как бы то ни было, нос по ветру любезнейший Карл Васильевич держать умел и место своего у руля русской дипломатии уступать никому не собрался.

Видимо поэтому первым, кто меня поздравил с «выдающимся дипломатическим успехом» после возвращения из Стокгольма, был наш канцлер.

— Что? — не поверил я своим ушам.

— Одним ударом разрубил Гордиев узел «русско-шведских отношений» к вящей славе отечества! — охотно процитировал рожденный министром меморандум император Александр.

— Да ладно!

— Впрочем, не обольщайся, — хитренько усмехнулся в бакенбарды брат. — Дальше идут соображения обо всех возможных неприятностях, которые могут воспоследовать после твоей эскапады. Кстати, как ты решился?

— Сам удивляюсь, — пожал я плечами.

— Нет, правда. Это ведь не первый твой успешный опыт в дипломатии?

— Я действовал как частное лицо!

— Перестань. Такие люди, как мы с тобой, не могут быть частными лицами по определению. Но, как говорится, победителей не судят.

— И на том спасибо, благодетель!

— Более того, — продолжил император, не обращая внимания на мою шпильку, — есть мнение продолжить столь удачное начинание. Но уже официально.

— В каком смысле?

— Почему бы тебе не совершить вояж в Европу?

— Куда⁈

— В первую очередь в Германию. Ты, оказывается, очень популярен в тех краях. Твои портреты постоянно печатают в газетах, в военных учебных заведениях изучают данные тобой сражения…

— Прости, а что, дипломаты у нас закончились?

— Дипломатов много, а Черный Принц только один.

— Интересные у тебя планы.

— Говоря по чести, это придумал Карл Васильевич. Но, согласись, идея не дурна?

— Что⁈ — удивился я, не поверив своим ушам.

— Представь себе, — тонко улыбнулся брат.

— Получается, наш карлик так сильно хочет сохранить свой пост, что готов переобуться в прыжке?

— Ха-ха-ха, — зашелся от смеха император, очевидно, представив себе канцлера в шутовском колпаке на арене цирка. — Костя, ты, как всегда, не подражаем!

— Это все, конечно, прекрасно, — не поддержал я его веселья, — но, скажи на милость, для чего тебе этот балаган? Ты ведь собирался отправить Нессельроде в отставку, заменив его на Горчакова? Так, может, пора отозвать князя из Вены и поставить расчищать «авгиевы конюшни» нашего МИДа?

— А кто тебе сказал, что это уже не сделано? Александр Михайлович на пути в Петербург. И как только он прибудет, я официально объявлю о его назначении.

— Я так понимаю, Карл Васильевич еще не в курсе? — пристально посмотрел я на наслаждающегося сложившейся ситуацией брата.

— Нет. Я приказал вызвать его через министерство двора. Ведь Горчаков, помимо всего прочего, камергер!

— Какое поистине византийское коварство!

— Рад, что тебе понравилось. Но скажи, ты ведь не очень доволен кандидатурой Александра Михайловича. Какие у тебя к нему претензии?

— Бог с тобой, Саша! Какие у меня могут быть претензии… кроме одной. Горчаков, при всех своих замечательных качествах, стар. Если представить, что случилось чудо, и отец назначил его министром хотя бы лет десять назад… о, это, вне всякого сомнения, были бы самые блистательные годы нашей внешней политики!

— Ничего страшного, — легкомысленно отмахнулся от моих слов брат. — Все равно все решения по важным дипломатическим вопросам будем принимать совместно.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ну, конечно! Костя, ты, верно, и сам не заметил, как умудрился стремительно вознестись на небосклон европейской политики. Но можешь быть уверен, более яркой звезды там сейчас нет!

— Это изрядное преувеличение.

— Вовсе нет! У тебя есть авторитет, к твоему мнению прислушиваются, скажу более, наши враги тебя боятся! И последние события это только подтверждают…

Чего у Александра не отнять, это умения быть убедительным. С детских лет никто лучше него не мог подольститься к взрослым. Взять за руку, заглядывать в глаза, говорить вкрадчивым голосом — «Если Вы меня любите, сделайте так, как я прошу…» Прошлый Костя никогда не мог устоять.

— И как ты видишь наше взаимодействие с новым канцлером? — скептически посмотрел я на брата.

— Об этом можешь не беспокоиться. Любезнейший Александр Михайлович займется непосредственным руководством министерства и каждодневной рутиной, которой там, будь уверен, хватает. Но все главные вопросы мы будем решать сообща, и твой голос останется решающим. За вычетом, разумеется, моего. Но и в этом случае твердо обещаюсь не отказывать тебе без самых веских и ясных оснований.

— Остается только один вопрос — устроит ли это Горчакова? Насколько я знаю, он редкий честолюбец!

— Поверь, Александр Михайлович человек разумный и не откажется от возможности опереться на тебя. Тем паче, что стоящие перед ним задачи весьма сложны.

— Хорошо, коли так, — внимательно посмотрел я на брата, сообразив, что в данном случае он говорит не столько о Горчакове, сколько о себе.

Именно он в начале своего царствования, оставшись один на один с государственной бюрократией и придворной камарильей, как никто нуждается в моей поддержке, прекрасно зная о безусловной лояльности победоносного генерал-адмирала государю и отечеству.

— Возможно, и даже вероятно, — продолжал Александр, — со временем такое положение дел станет стеснять Горчакова, но это если и случится, то очень и очень нескоро.

«А до той поры твоя власть окрепнет, и ты сможешь обойтись не только без него, но и без меня!» — подумал я, глядя в глаза брату. Хотя, почему бы и нет. Буду заниматься флотом, лишь изредка появляясь на заседаниях Государственного совета и прочих протокольных мероприятиях.

— Ты, как глава Морского ведомства, мой брат и официальный местоблюститель престола в любом случае останешься и позднее ключевой фигурой в нашей внешней и внутренней политике. Флот обязан трудиться в теснейшей связке с дипломатами, а зачастую и подменять их собой, как уже было не раз. Даже сейчас твой посланник — вице-адмирал Путятин ведет переговоры с японцами.

— Это верно. Дипломатия, покреплённая силой крупнокалиберных орудий и военными кораблями, становится куда более доходчивой и действенной. Стало быть, ты хочешь, чтобы я выступал как официальное лицо нашей политики, из-за спины которого торчат пушки и штыки Аландской бригады.

— Совершенно справедливо!

— Будь по-твоему! — кивнул я. — Чтобы ты не решил, всегда можешь на меня рассчитывать.

— Меньшего я от тебя и не ждал, — расплылся в улыбке император, после чего продолжил. — В таком случае, остается дождаться прибытия Горчакова в столицу, чтобы обсудить все необходимые вопросы, после чего можешь отправляться в свой гранд-вояж. Кстати, можешь захватить бедную Санни. Что-то она неважно выглядит в последнее время.

Эти слова августейшего братца вполне можно было расценить как ложку дегтя, едва не испортившей мне весь триумф. Увы, но мой расчет на то, что за время разлуки нервная система Александры Иосифовны хоть немного успокоится, совершенно не оправдался. То есть внешне все выглядело более или менее пристойно, но стоило взглянуть в потемневшие от переживаний глаза моей красавицы жены и сразу становилось понятно, в душе ее бушует адское пламя.

— Надеюсь, дома все благополучно? — поинтересовался я, пытаясь взять ее за руку.

— Конечно, — немного громче, чем дозволяли приличия, отвечала она. — Что с нами может случиться⁈

— Дети здоровы?

— Слава Богу, да, — ответила она, после чего, резко крутнувшись на каблуках, развернулась и покинула зал.

— Какого черта? — озадаченно посмотрел я ей вслед. — Кузьмич, что все это значит?

— Простите, Константин Николаевич, — робко проговорил верный камердинер, — только пока вашего высочества не было, эта оглашенная опять приходила!

— Анненкова?

— Она!

— Проклятье! По дворцу кто попало шляется, а охране и горя мало.

— Так ведь с Александрой Иосифовной ссориться дураков нет. Кушать будете?

— Даже не знаю… пожалуй.

— Так я распоряжусь?

— Изволь, братец.

Жена к обеду спускаться не стала, сказавшись больной. Впрочем, есть в одиночестве мне не пришлось, поскольку помимо бессменного Юшкова прибыли Головнин с Фишером. Что само по себе было довольно странно. Они между собой не то, чтобы не ладили, но поскольку служебные интересы пересекались нечасто, держались достаточно отчужденно.

За столом мы если и говорили, то о всяких пустяках вроде погоды или балета. Впрочем, в отличие от настоящего Кости, этот вид искусства я не жаловал, а потому остался равнодушным. И лишь после десерта, когда Федор с моего разрешения отошел в курительную комнату, гости решились перейти к делу.

— Константин Николаевич, — начал Фишер. — Если позволите, я хотел бы обсудить с вами один весьма деликатный вопрос.

— Соблазнил юную девицу и не желаешь жениться? — зачем-то пошутил я.

— Что⁈ — вспыхнул никак не ожидавший подобного сенатор и вот уже почти двадцать лет как бессменный начальник канцелярии генерал-губернатора Великого княжества Финляндского. — Конечно же, нет!

— То есть жениться ты не против? — с трудом удерживаясь от смеха, уточнил я.

— Э… — едва смог из себя выдавить закоренелый холостяк.

— Вы все шутите, — скорбно заметил помалкивавший до сих пор Головнин, — а между тем вопрос более чем серьезный.

— Ну ладно, Константин Иванович, не обижайся. Говори, что у тебя приключилось, а мы подумаем, чем можем помочь.

— Ваше императорское высочество! — начал немного успокоившийся Фишер. — Вам прекрасно известно, что я никогда не стал бы утруждать вас просьбами о себе. Но есть один человек, с которым обошлись не слишком справедливо. И я молю вас о милосердии.

— И кто же этот бедолага? — почуяв неладное, поинтересовался я.

— Князь Меншиков.

— Что⁈

— Александр Сергеевич так много сделал для нашей маленькой родины, что я просто не могу хотя бы не попытаться помочь ему. Ибо с моей стороны это было бы самой черной неблагодарностью…

— Какого, простите за мой французский, райфорта [1] здесь творится?

— Константин Николаевич, — поспешил вмешаться Головнин, — позвольте напомнить вам ваши же слова. — Всякий может быть полезен, будучи употреблен на своем месте.

— Это не я, а Кузьма Прутков.

— Может быть, но сказано-то верно! [2]

— И какое же место вы приготовили для «несчастного» князя?

Вместо того, чтобы прямо ответить на мой вопрос, Головнин с Фишером вдруг бросились живописать действительные и мнимые заслуги Меншикова. Если их послушать, это был не просто государственный муж, но сборище всех возможных добродетелей, не использовать которого было бы просто преступлением.

В принципе, их можно было понять. В нашем варианте истории не было проигранного Альминского сражения, позорного затопления Черноморской эскадры и кровавой осады Севастополя. Более того, в глазах многих обывателей и чиновников именно Меншиков, много лет властвовавший в Морском ведомстве, был создателем победоносного флота. Ну не юный же великий князь, в конце концов, смог за какой-то год создать эскадры, бросившие вызов не только «Владычице морей», но и прекрасной Франции, разлукой с курортами и злачными местами которой так тяготилась добрая половина высшего света Петербурга⁈

— И зачем мне это нужно?

— Константин Николаевич, — вкрадчиво заметил статс-секретарь. — Светлейший при всех его недостатках хорошо знает о своих промахах. И если вы проявите милосердие, сумеет быть благодарным.

— К флоту я его не подпущу!

— И не надо. Есть масса других постов, на которых он может себя проявить.

Вот черт! Терпеть не могу, когда меня так «тихой сапой» обходят, вынуждая делать то, что я не хочу! С другой стороны, если подумать, Меншиков ведь хамелеон. Будучи записным либералом при Александре Благословенном [3], он вдруг превратился в ярого поборника существующих порядков при его брате Николае. Сможет ли снова стать сторонником реформ? Да запросто!

— Конкретнее?

— Ходят слухи, что государю нужен новый генерал-губернатор в Москве.

— Вот как… и чем же ему Закревский не угодил?

— Помилуйте, да при чем тут Арсений Андреевич? Хоть он и не ладит с московским дворянством, да и вообще крепостник, дело вовсе не в нем.

— Нессельроде? — сообразил я.

— Именно-с! Как вам вероятно известно, они с канцлером сваты. Беда лишь в том, что Лидия Арсеньевна — дама свободных нравов и одаривает своим вниманием всех, кроме мужа.

— Господа, увольте меня от выслушивания сплетен. Я правильно понимаю, что моральный облик загулявшей графини Нессельроде будет формальной причиной отставки не только её отца, но и свекра?

— Совершенно справедливо.

— Хм, — задумался я. Мне Сашка ничего об этой комбинации не сказал. Но, принимая во внимание его склонность к «византийщине», это и не удивительно. В принципе, Москва до сих пор была довольно далека от моих интересов, но не пора ли это исправить?

— Хорошо. Насколько я помню, князь — член Государственного совета?

— Так точно-с.

— Сообщите ему, что завтра я буду на его заседании.

— Вы готовы поддержать его кандидатуру?

— Сначала поговорим.

Сначала я хотел встретиться с Меншиковым после заседания, но так уж случилось, что мы оба приехали заранее и буквально столкнулись перед Зимним дворцом. Увидев друг друга, мы оба замешкались, на что тут же обратили внимание слуги.

— Пойдем, потолкуем! — решился наконец я и пошагал внутрь, слыша, как за мной едва ли не в припрыжку поспешает князь.

Самой подходящей для беседы комнатой оказался скромный по меркам Большого Эрмитажа Помпеянский кабинет, отделанный в неогреческом стиле, где в данный момент никого не было. Как и зал госсовета, он располагался на первом этаже дворца, так что идти далеко не пришлось. Некоторое время мы молчали. Видимо, обычно говорливый Александр Сергеевич никак не мог собраться с мыслями, а я и вовсе не собирался ему помогать.

В конце концов, между нами был заключен уговор, который пока что оставался в силе. И первый шаг сделал именно Меншиков, попытавшись связаться со мной через Головнина и Фишера.

— Константин Николаевич, ваше императорское высочество, — начал он, сообразив, что молчание затянулось. — Обстоятельства сложились таким образом, что…

В этот момент голос лукавого царедворца дрогнул и, не знай я его как облупленного, можно было подумать, что этот прожжённый интриган и законченный циник в самом деле разволновался.

— Кликнуть слуг, чтобы сельтерской принесли? — предложил я, с интересом наблюдая за его лицедейством.

— Нет, ничего не надо, благодарю-с.

— Тогда перейдем сразу к делу, — велел я, сокращая совершенно не нужную в нашей ситуации преамбулу.

— Как вам будет угодно. Дело, собственно, состоит в том, что я, несмотря на свои преклонные лета, все еще чувствую в себе силы служить на благо отечества!

— Полно прибедняться, Александр Сергеевич, ты нас еще всех переживешь. Что же до твоего спича… послушай, мы оба прекрасно знаем о твоём истинном отношении к подобного рода речам и взглядам. Поэтому уволь меня от выслушивания всякого вздора и говори прямо. Что тебе нужно, и что ты готов дать взамен?

Меншиков помолчал, потом без прежней сдержанности прямо и даже чуть надменно посмотрел на меня. А ведь любезнейшему Папа он бы так не посмел в глаза заглянуть… Хочет показать себя, или я таки задел его насквозь пропитанную презрением к человечеству душу за живое?

— Вы, Константин Николаевич, человек молодой. Да, в сражениях на суше и на море показали себя блестяще, не чета прочим… но вот в придворной политике опытности не имеете вовсе. А хуже того, своих людей не имеете покамест. Нет, я допускаю, что вскоре молодые либералы, выпорхнув из-под вашего крыла, могут взлететь на высокие посты, но когда это будет.

— А ты что же предлагаешь себя в мои сторонники?

— Вашему батюшке я служил верой и правдой. Послужу и вам.

— Чего ж тогда напрямую к императору не пойдешь на поклон?

— Мы с Александром Николаевичем разные люди. У него своих конфидентов хватает…

— А у меня, стало быть, скамейка запасных пустая?

Меншиков на миг потерялся, пытаясь ухватить смысл фразы, но ума ему было не занимать, и он быстро уловил аналогию.

— Если вы поможете мне занять место Московского генерал-губернатора, я обещаю во всяком начинании поддерживать вас и всячески отстаивать ваши позиции.

— Не слишком равный размен. Да и какой из тебя выйдет губернатор… еще вопрос.

— Финляндия при мне процветала. Денег в резервах было больше миллиона рублей.

— Это верно. Только за чей счет? Ну да не про то разговор. Допустим, я соглашусь и постараюсь убедить брата назначить тебя на это место. Постой, — прервал попытавшегося в ответ излить на меня потоки благодарностей князя, — сказал же, допустим. Но одной твоей поддержки мало.

— Что же еще? — недоуменно приподнял бровь светлейший.

— Я хочу, чтобы ты послужил на ниве просвещения. В первую очередь технического. Ибо с ним у нас особенно нехорошо…

— Простите великодушно, — выпучил на меня глаза князь. — Но я не вполне….

— Все просто, Александр Сергеевич. Я хочу, чтобы в ближайшие год-два после того, как ты встанешь во главе Москвы, ты открыл в ней техническое училище, в которое будут приниматься дети податных сословий. Причем обучение неимущих должно быть бесплатным.

— Не вижу никаких сложностей, — ухмыльнулся князь.

— Есть одно — ни копейки из казны!

— Вы желаете, чтобы я содержал их за свой счет?

— Зачем же. Хотя ты человек, мягко говоря, небедный, можешь и пожертвовать малую толику. Но не только. Москва — город богатый. Найди способ привлечь к финансированию местных аристократов и купцов. Пусть послужат «на благо отечества».

— Зачем вам это?

— Хм. Полагаю, о служении России с тобой говорить не стоит. Поэтому скажу так, у меня большие планы, для воплощения которых нужны прежде всего люди. Грамотные, умелые и технически подкованные. Но казна у нас, сам знаешь, не бездонная, да и учат так, что… в общем, есть у меня мысль, что если из этого прожекта выйдет что-то дельное, то можно будет распространить сей опыт на всю империю.

— Что ж, дело богоугодное, — задумался Меншиков, и, видимо, придя к какому-то выводу, перешел к конкретике. — Сколько мест должно быть в училище?

— Как минимум полтысячи.

— Каким специальностям надобно обучать?

— В первую голову обработке металлов. Кузнечное, слесарное, токарное дело и так далее…

— Для такого количества учеников потребуется большое здание. Быть может, лучше открыть несколько малых, каждое из которых будет заниматься только одним из направлений?

— Хороший вопрос, Александр Сергеевич. Изучи его как следует. Сам не сможешь, найди толковых людей. Я тебе свое условие озвучил.

— Срок исполнения?

— Спешки не надо, но и мешкать не стоит. К 1857 году училище должно открыться.

— Сделаю, — твердо отозвался Меншиков.

— Вот и договорились, — кивнул я, бросив мимолетный взгляд на большие напольные часы с маятником. — Пора уже, не ровен час, без нас начнут.

Заседание Государственного Совета должно было стать, что называется, судьбоносным. Прекрасно понимая, что старик Чернышев уже ни на что не годен, Император Александр сначала хотел заменить его вашим покорным слугой, но, когда я наотрез отказался, его выбор пал на шефа Отдельного корпуса жандармов — графа Алексея Федоровича Орлова.

Потомок одного из приближенных «матушки Екатерины» был отличным кавалерийским генералом, недурным дипломатом и совершенно никудышным жандармом. Во всяком случае, мою просьбу убрать куда-нибудь подальше от меня семейку Анненковых он не выполнил.

Но это еще полбеды. Главное заключалось в том, что Орлова, при всех его положительных качествах, было весьма трудно назвать сторонником реформ. Назначать такого человека главой единственного законосовещательного органа империи на мой взгляд было немного опрометчиво, но… толковых управленцев и так не хватало, не говоря уж о имеющих либеральные взгляды. Короче, за неимением гербовой будем писать на простой…

— Господа, — начал я свою речь перед убеленными сединами государственными мужами. — Как ни прискорбно это признавать, но кампанию 1854 года мы выиграли не благодаря, а вопреки!

В любом другом государственном учреждении эти слова вызвали бы по меньшей мере удивление, но сейчас добрая половина зала в связи с преклонным возрастом меня просто не слышала, а другая не знала, как реагировать. Возмущаться словами великого князя? К этому их жизнь не готовила!

— Да и если уж на то пошло, — продолжил я, — до победы весьма далеко! Вне всякого сомнения, нас ожидает новое вражеское нашествие, причем на море, где неприятельские силы неизмеримо сильнее нас. Скажу более, случись нам воевать только с одной Францией или же Британией, они сумели бы с легкостью обеспечить себе преимущество. А уж после объединения их сил это превосходство становится подавляющим!

Судя по прошелестевшим по рядам шепоткам, мне все-таки удалось расшевелить это сонное болото.

— Как же мы одерживали верх до сих пор, спросите вы. Лишь Божьим соизволением, отвечу я! Но милость Господня не беспредельна. Как говорят у нас в народе — на Бога надейся, а сам не плошай! И если мы не выйдем из спячки… — с этими словами я обернулся к сидевшему с безмятежным видом светлейшему князю Чернышеву и внимательно посмотрел на него. — Ей богу, шел бы ты домой, Александр Иванович?

Вот теперь собравшихся проняло. Даже самые апатичные и невменяемые вдруг смогли сообразить, что на их глазах происходит что-то страшное.

— Если мы хотим выстоять, нам нужно приложить все силы для исправления крайне опасной для нас диспропорции в промышленном, научном, образовательном и коммерческом отношениях…

Я говорил долго и страстно. О предстоящих боях с безжалостными и коварными врагами, о мужестве наших военных и моряков, о долготерпении народа и необходимости перемен. Увы, запомнили только одно — великий князь Константин походя отправил в отставку одного из виднейших вельмож своего отца. И испугались…. Черт с вами, бойтесь!

[1] Raifort — хрен огородный (фр.)

[2] «Плоды раздумья» написаны в 1859 году.

[3] И даже подавал императору в 1821 году «Проект освобождения помещичьих крестьян».

Глава 18

На фоне блестящих гвардейцев недавно произведенный в штабс-капитаны [1] Михаил Беклемишев выглядел, прямо скажем, невзрачно. Мундир хоть и новый, но пошит, что называется, без столичного шика. Пожалованный по моему представлению орден святого Владимира без недавно учрежденных мечей. Сапоги и те явно стачаны полковым сапожником. Плюс совершенно рязанская физиономия, безошибочно выдающая провинциала. В общем, как раз то, что мне нужно.

Стоящий рядом Трубников в этом смысле куда более презентабелен. Сюртук и панталоны из шотландского сукна, с виду небрежно повязанный галстук с бриллиантовой заколкой и тщательно завитый хохолок выдавали в нем человека, бывавшего в петербургских салонах.

— Вы хорошо потрудились, господа, — без обиняков перешел я к делу. — Вражеская сеть в Крыму раскрыта, и хотя главному британскому шпиону… как его?

— Подполковник Мэррин!

— Да-да. Хотя этому самому мерину удалось ускакать, в целом операция проведена более чем успешно. Я вами доволен.

— Ваша благосклонность лучшая награда…

— Кстати, о наградах, — пришлось остановить излияния журналиста. — Государь, к сожалению, на сей раз не проявил свойственной ему щедрости. Но из этого не следует, что заслуги сочтены не заслуживающими поощрения.

С этими словами я открыл шкатулку, из которой вынул пару золотых карманных часов работы Ревельского мастера Павла Карловича Буре. Как удалось выяснить, марка эта пока практически не известна, но я-то знаю, что со временем она станет очень престижной [2]. Так сказать, подарок с дальним прицелом.

— Не знаю даже, как вас благодарить, — ахнул глава РТА, отщелкнув крышку и увидев на ее дне миниатюру с моим изображением и надпись по кругу — «за известные его имп. высочеству услуги».

— Лучше всего верной службой.

— На это вы всегда можете рассчитывать, — нарушил молчание растроганный жандарм.

— Вот и славно. Теперь к делу. В ближайшее время я отбываю с официальным визитом за границу. Планирую посетить большинство европейских столиц, за исключением, разумеется, находящихся с нами в состоянии войны. Трубников отправится со мной.

— С восторгом-с!

— Возьмешь с собой пару человек побойчее. Желательно, чтобы не только говорили, но могли писать как по-немецки, так и по-французски. Надеюсь, это не проблема?

— Найдем. Кстати, нижайше прошу прощения за то, что перебиваю, но как знал, что пригодится…

— Что еще?

— Дело в том, что еще до отъезда в Петербург мы с Мишелем услышали о жестокой судьбе одного черкесского пленника.

— Это очень печально, но у них там рабы в каждом ауле.

— Это верно, но не все они являются иностранными подданными.

— А вот это уже интересно. Кто таков?

— Некто Жак Дюбуа.

— Француз.

— Бельгийский путешественник.

— Никогда не слышал.

— Немудрено, ибо в плен он попал почти двадцать лет назад. И совсем недавно сумел бежать…

— Я так понимаю, это еще не конец истории?

— Увы. Власти решили, что он беглый солдат и потому…

— Только не говори, что выписали ему шпицрутенов?

— До этого, слава Богу, дело не дошло, но следствие велось долго.

— Они там на кавказской линии совсем с ума посходили? Или же всерьез думают, что среди наших рекрутов много людей, говорящих по-французски⁈

— В том-то и дело, что не имея практики за двадцать лет плена он почти позабыл родной язык. Во всяком случае, стал говорить с таким ужасным акцентом, что его почти не понимали.

— Понятно. Но в любом случае, какой нам от него прок?

— Ну не скажите, Константин Николаевич. Будучи поданной под правильным соусом история господина Дюбуа может стать настоящей бомбой. Англичане ведь позиционируют себя как защитники свободы черкесов и неоднократно вели с ними торговлю? А наш беглец неоднократно выступал в качестве переводчика и потому многое знает об этих операциях.

— Иными словами, он может уличить Британию в покровительстве работорговле?

— Именно!

— Отлично. Займись этим. Только проверь все досконально. Найди его родственников и знакомых. Выясни, не имел ли прежде репутацию лжеца и все прочее. Но без излишней огласки. Бельгийский посол в курсе?

— Нет. Графу де Брийе пока не сообщали.

— Пожалуй, сейчас самое время уведомить и его. Он, к слову, и поможет. Все равно быстро паспорт этому Дюбуа никто не выправит. Бельгия для России если и не союзник, то вполне благожелательный нейтрал, так что эта история в любом случае нам на руку сыграет, а если у бывшего кавказского пленника еще и прошлое не замарано, то вырисовывается любопытная комбинация. Враждебную коалицию мы этим, конечно, не развалим, но у общественного мнения подгорит.

— С позволения вашего высочества, я мог бы заняться этим, — снова подал голос Беклемишев.

— Нет, брат. У меня для тебя совершенно иная задача, — покачал головой я, после чего бросил выразительный взгляд на Трубникова.

— С вашего позволения, — с убитым видом поклонился тот и направился к выходу.

Некоторое время мы молчали. Молодой жандарм невозмутимо ожидал приказ, я же просто тянул паузу, пытаясь четче сформулировать свою мысль.

— Три недели назад почил в бозе мой отец — император Николай Павлович. Тебе предстоит выяснить все обстоятельства его безвременной кончины. Опросишь всех слуг, придворных, лейб-медиков, после чего составишь докладную записку.

— Вы имеете основания полагать, что смерть государя императора не была естественной?

— Почти уверен.

— Каковы будут мои полномочия?

— Что, прости?

— Ваше императорское высочество, при моем невеликом чине и незавидном положении в обществе…

— Все верно. На тебя будут давить, и я хочу знать, кто эти люди? Что же до полномочий, — с этими словами я взял один из лежащих конвертов, — вот мое письмо генералу Дубельту. Кстати, ты с ним знаком?

— Виделись пару раз, после моего поступления в корпус, но не уверен, что он меня помнит. Кстати, а Леонтий Васильевич в курсе?

— Нет. И не должен. Письмо составлено в самых общих выражениях, что поручил тебе важное дело и настоятельно требую всяческой поддержки.

— Он может догадаться…

— Он обязательно догадается!

— Вы хотите знать, чью сторону он примет?

— Именно. И вообще, я хочу знать обо всех, кто так или иначе будут тебе угрожать или наоборот попытаются задобрить.

— Могу я обратиться к нему за поддержкой во время вашего отсутствия?

— Можешь. Но лучше к Липранди. Вот тебе второе письмо к Ивану Петровичу. Тоже в самых общих словах, но с ним я уже говорил, так что он в курсе.

— Понадобятся помощники…

— Конечно. Во-первых, я велел Лихачеву дать тебе парочку матросов посмышленее. Они же будут тебя охранять.

— Я могу сам о себе позаботиться, — спокойно заметил Беклемишев.

— Конечно. Но мне так будет спокойнее, и вообще не перебивай, я еще не закончил.

— Прошу прощения, ваше императорское высочество.

— Так-то лучше. Вот тебе третье письмо, к обер-полицмейстеру Галахову. В нем я прошу выделить тебе в помощь толкового чиновника из сыскной полиции. Что смотришь?

— Разумно ли посвящать в это дело полицейских? — пожал плечами жандарм.

— Нет, конечно. Он для другого. Я хочу, чтобы ты помимо всего прочего занялся семейством Анненковых и прежде всего коллежским секретарем Сергеем Петровичем Анненковым и его дочерью Марией.

— Фрейлины Александры Иосифовны?

— Я вижу, ты навел справки?

— Служба такая, ваше императорское высочество.

— Ну и молодец. Стало быть, знаешь, чем они мне досадили. В общем, найди способ убрать их подальше от меня и моей семьи. Это, к слову сказать, и будет твоим прикрытием. Пусть все думают, что они моя цель!

— Слушаюсь.

— Да, пока не забыл. Вот тебе вексель на оперативные расходы. До моего возвращения должно хватить, потом дам еще. Жизнь в Петербурге недешевая, поэтому остановишься у меня на третьем этаже в Служебном флигеле. Я слуг предупредил, они проводят. Обычно в этих комнатах останавливаются флигель-адъютанты и офицеры для особых поручений, но теперь почти никого нет. Там же будешь и столоваться. Все понял?

— Так точно! И благодарю за заботу!

— Пока особо не за что. И помни главное, дело, тебе порученное, весьма опасно. Запросто можно голову сложить, как говорят в народе — не за понюх табаку. Но коли справишься, за свою дальнейшую карьеру можешь быть спокоен!

Прежде чем отправиться в очередной вояж по европейским столицам, мне следовало все-таки дождаться нового министра и будущего канцлера империи Горчакова. Тот вроде бы должен поторапливаться, но беда в том, что сделать это по нынешним дорогам не так уж и просто. То есть из Вены до Варшавы можно добраться по железной дороге относительно быстро. А вот дальше…

Петербургско-Варшавская дорога пока дошла лишь до Гатчины, так что единственным доступным видом транспорта остается дилижанс или почтовые лошади. Впрочем, для генерала, а «тайный советник» — это 3-й класс, подменные лошади ни разу не проблема. Единственно, хотелось поговорить с будущим главой российской дипломатии первым, прежде чем он успеет добраться до столицы и узнает все новости.

Именно поэтому пришлось наплевать на свой статус и встретить его лично, причем не в Питере, а в Гатчине.

— Вы позволите? — впервые за много времени изменил въевшейся в самое нутро привычке тыкать окружающим.

— Ваше императорское высочество? — вытаращился никак не ожидавший встретить меня в поезде князь.

— Добро пожаловать на родину, любезнейший Александр Михайлович, — продолжил я, усаживаясь напротив Горчакова на обтянутый потертым бархатом диван.

— Я, с вашего позволения, уже несколько дней наслаждаюсь «дымом отечества». Но вы, верно, устроили эту встречу не для того, чтобы поинтересоваться, утомил ли меня путь?

— Нет, конечно. Мне нужно обсудить с будущим главой русской дипломатии несколько важных вопросов.

— Не слишком ли вы торопитесь?

— Нисколько. Сам видел уже подписанный рескрипт о вашем назначении. Так что позвольте поздравить вас с высоким постом. А также пожелать сил, которые, несомненно, понадобятся.

— Благодарю-с, — явно приободрился Александр Михайлович. — В таком случае, я весь внимание!

— Сразу хочу сказать, любезнейший князь, что мой интерес к дипломатии временный и сугубо вынужденный. С рождения мое предназначение — флот, и это тот самый редкий случай, когда деспотизм родителя не то, что не вызывает протеста, но видится скорее благодеянием.

— Тем не менее, успехи на этом новом для вашего императорского высочества поприще весьма впечатляют!

— Александр Михайлович, умоляю, давайте хотя бы в такой неофициальной обстановке обойдемся без чинов и титулов!

— Как вам будет угодно-с… Константин Николаевич.

— Вот и ладушки! Раз так, давайте продолжим. Все дело в том, что иногда обстоятельства складываются таким образом, что нужно было действовать без промедления и мне пришлось взять ответственность на себя.

— Против своей воли?

— Абсолютно! Ведь я совершенно несведущ в международных делах…

Услышав это, Горчаков хитренько улыбнулся. Дескать, мели Емеля — твоя неделя! Судя по всему, он если и не знал наверняка, то догадывался, что Александр хочет сделать меня куратором, и его это категорически не устраивало. Но будучи человеком опытным, князь понимал, что нельзя достичь всего сразу, и был готов играть по правилам. По крайней мере, пока.

— И чем же я могу помочь?

— Видите ли, государю угодно, чтобы я немедля отправился в Европу, чтобы попытаться привлечь общественное мнение на сторону России и, если повезет, инициировать начало предварительных переговоров с союзниками.

— Прошу прощения, а кто автор сей прелюбопытнейшей комбинации?

— В том-то и дело, что Нессельроде!

— Вот как? И зачем же это ему…

— А черт его знает. Наверное, хочет, чтобы я эпически облажался.

— Хм. После вашего давешнего визита в Стокгольм я бы на его месте на такое не рассчитывал!

— Ваши бы слова, да Богу в уши. Легко надавить на маленькую страну, имея за своей спиной двести тысяч отборного войска. Тут же совсем иной коленкор. Австрия и Пруссия весьма сильны. Слава Богу, что они не ладят…

— А говорите, что не сведущи в политике.

— Это всем и без меня хорошо известно. Другое дело, решатся ли они на открытое противостояние?

— Нет, — помотал головой дипломат. — Во всяком случае, не сейчас.

— Отчего так?

— Если позволите, начну с Вены, откуда я только что прибыл. Несмотря на то, что усиление позиций России на Балканах крайне раздражает правительство Франца Иосифа, против нас они не пойдут. Слишком уж наглядный урок вы дали англичанам и французам!

— Боятся?

— Конечно. Ведь несмотря на нелегкое положение в Крыму под рукой у князя Варшавского оставались значительные силы, вполне способные нанести поражение австрийским корпусам в Галиции и Придунайских княжествах. Кроме того, для ведения войны надобны прежде всего деньги, а финансы Австрии в крайне расстроенном состоянии. Все рассуждения о прямом военном противостоянии с нами — мнимы. Командование австрийской армии, и я это знаю доподлинно, резко против прямого конфликта с нами. Финансы Австрии войны не переживут. О чем депутация Национального банка прямо заявила министру финансов Бруку, отказавшись помогать правительству в случае разрыва с Россией. Нет, на прямое, как вы изволили выразиться, «противостояние» они не пойдут!

— Соглашусь. А что насчет Пруссии?

— Точно нет. Во-первых, как вам и без меня хорошо известно, у Пруссии практически нет постоянного войска. Только Ландвер, которому с нашей армией не тягаться. Ваш прусский дядюшка, конечно, побаивается Наполеона, но прекрасно понимает, что казаки будут под Берлином раньше, чем французские Вольтижеры успеют перейти Рейн. Это не говоря уж о том, что Прусская казна сейчас наживается на транзитной торговле между Россией и остальной Европой. Случись война, и этот полноводный ручей тут же иссякнет!

— Но можно ли в таком случае рассчитывать на поддержку Берлина?

— Да, но не слишком весомую. Несмотря на дружественные и даже родственные отношения между правящими домами наших стран, Пруссии объективно выгодно ослабление России. Петербург привык быть арбитром в Германских делах, а это с некоторых пор стало их раздражать.

— Что ж, приятно осознавать, что наши взгляды в данном случае совпадают. А что скажете по поводу остальных европейских держав?

— Интересный вопрос. Швецию после вашего недавнего визита из числа возможных противников, пожалуй, можно вычеркнуть. Дания в любом случае никогда не присоединится к нашим врагам. Ибо мы ее единственная надежда в противостоянии с Пруссией. Испании сейчас тоже не до того, хоть отношения у нас и испорчены. Что же касается Бельгии и Голландии… нет. Им это не нужно, и они вовсе не так сильно зависят от Англии и Франции, как это кажется господину Пальмерстону и императору Наполеону III.

— Остается Сардиния?

— Боюсь, что вы правы, — с уважением посмотрел на меня Горчаков.

— Французы сделали предложение, от которого они не могут отказаться?

— Все так. Кавур стремится к объединению Италии и прекрасно понимает, что без помощи Парижа не обойтись!

— Значит, Сардинцы присоединятся к союзникам…

— Увы.

— Надеюсь, в Вене знают, что им пообещали?

— Так ведь им самим тоже пообещали не только Валахию с Молдавией, но и все устье Дуная.

— Вот же сволочной народ…

— Грубо, но точно, — усмехнулся князь.

— И зачем мы только помогли им в 1848 году? — вздохнул я, внимательно наблюдая за реакцией Горчакова.

— Таково было решение государя, — скорчил постную физиономию дипломат.

— Это да, но было ли оно правильным?

— В той ситуации несомненно, — немного назидательным тоном начал Александр Михайлович. — Появление на карте Европы молодого и агрессивного государства ни в коей мере не отвечает интересам нашего отечества. Вы ведь слышали, что Кошут не собирался ограничивать свои аппетиты исключительно мадьярскими территориями?

— Конечно. Я ведь там был.

— А то, что он планировал вторгнуться в нашу часть Польши?

— Говоря по чести, нет. Хотя поляков в его армии было предостаточно.

— Я вам больше скажу. Если бы теперь существовала независимая Венгрия, она бы давно присоединилась к нашим врагам!

— Даже если бы мы не сделали им ничего плохого?

— А что дурного мы сделали Сардинии? — издал Горчаков по-старчески дребезжащий смешок. — Нет, сударь мой, в политике нет никакой благодарности, а лишь одна голая целесообразность.

— Именно поэтому Австрия готова нас предать?

— Готова⁈ Да в Вене сделали это еще в 1853 году, когда отказались от весьма щедрых предложений вашего батюшки!

— Разве? Мне казалось, австрийцев возмутило, что мы никак не учитывали их интересы при возможном разделе Османской империи…

— Как бы не так! — сверкнул глазами из-под очков дипломат. — Покойный государь рассматривал множество вариантов, полагая наилучшим из всех возможных присоединение к России лишь Молдавии, Валахии и небольшой части Северной Болгарии. Остальную часть Болгарии и Сербию его величество видел независимыми. Побережье Адриатического и Эгейского морей он считал верным отдать Австрии. Египет, Кипр и Родос — Англии. Крит — Франции. Острова Архипелага — Греции. Константинополь должен был стать вольным городом, на Босфоре предполагалось держать русский гарнизон, на Дарданеллах — австрийский. По сути, Францу-Иосифу предлагались весьма обширные и богатые территории, с перспективой стать одним из главных игроков на Балканах. Причем, не сделав для этого ни одного выстрела, не затратив ни единой полушки! [3]

— Однако! Если все так, то совершенно непонятно, почему англичане отказались от участия в этой комбинации? Или просто решили все забрать себе…

— Очевидно, испугались чрезмерного усиления России. Именно потому их цель — уничтожение нашего Черноморского флота. Без него Проливы нам не взять.

— Мечтать невредно, — усмехнулся я.

— Боюсь, что и французы хотят того же, из-за чего будут настаивать на нейтрализации Черного моря.

— Для того, чтобы выдвигать такие требования, сначала надобно победить. Впрочем, до мирной конференции еще далеко. Если вы не против, давайте вернемся к нашим немецким баранам. Каково ваше мнение о возможности совместной позиции Австрии и Пруссии? Они ведь, помнится, заключили наступательный и оборонительный союз весной прошлого года.

— Это, по сути, ничтожный документ, — отмахнулся Горчаков, — Берлин вынудили его подписать, но пруссаки добавили важнейшую оговорку, что соглашение будет вступать в силу только в случае угрозы общегерманским интересам. Другие же страны Германского союза предпочли держаться нейтралитета. Разве что мы вторгнемся в пределы Австрии, но это представляется совершенно невозможным и ненужным. В иных случаях Пруссия не то, что войны, даже мобилизации не начнет.

— Пожалуй, что так…

— Константин Николаевич, — осторожно начал новоиспеченный глава русской дипломатии, очевидно решив, что можно быть достаточно откровенным. — Я тут, некоторым образом, набросал нечто вроде циркуляра…

— На случай, если вас все же назначат министром? — хитро усмехнулся я.

Ответом мне была лишь извиняющаяся улыбка. Мол, сами все понимаете…

— Не угодно ли ознакомиться? Исключительно для того, чтобы между нами была полная ясность в подходах, раз уж государь направил вас со столь важной миссией к европейским дворам.

— С удовольствием, — отозвался я, взяв в руки исписанный каллиграфическим почерком листок с новыми принципами внешней политики России.

После короткой преамбулы, провозглашавшей грядущее царство доброжелательности и доверия между странами и народами, излагались весьма любопытные мысли. Во-первых, полный разрыв с традициями «Священного союза», во-вторых, обязательство проводить политику, цитирую — «в собственных интересах, но не в ущерб чужим» и тому подобные тезисы.

— Любопытно, — немного подумав, заметил я, — если вы, конечно, не собираетесь обнародовать этот документ немедленно. Ибо если это случится, поддержки Австрии и Пруссии нам точно не видать!

— А что по поводу этих мыслей скажет государь? — с индифферентным видом поинтересовался князь.

— Мой брат — разумный человек, а предложенные вами меры правильны и своевременны. Просто не забывайте о его добрых чувствах к германским родственникам.

— Конечно.

— Кстати, а где сейчас ваш друг Бисмарк?

— Служит посланником Пруссии при Франкфуртском национальном собрании. А что?

— Что вы можете сказать о нем?

— Весьма способный молодой человек, но при этом грубый и неуживчивый. Что весьма прискорбно сказывается на его карьере.

— Как вы думаете, он сможет быть мне полезен?

— Трудно сказать. Для него всегда на первом месте будет родная Пруссия. На втором Германия, объединения которой он страстно желает. Но если ваша цель не противоречит служению этим двум идолам, вы вполне можете на него рассчитывать. К слову, если угодно, я могу написать ему письмо.

— Было бы славно.

— Нет ничего проще, — с готовностью отозвался Александр Михайлович, раскладывая на столике писчие принадлежности. — К слову, вы не знаете, кого прочат на мое место?

— Если не ошибаюсь, Карл Васильевич давно хотел заменить вас на барона Будберга.

— Посланника в Пруссии, Мекленбурге и Ганновере?

— Кажется, да. Впрочем, министр теперь вы, вам и решать. Можете хоть разом от всех креатур Нессельроде избавиться. Лично я от этого известия даже не охну.

— Ну, это вы зря. Андрей Фёдорович весьма дельный дипломат и много сделал, чтобы Пруссия сохранила нейтралитет. Я ведь служил с ним прежде и могу отрекомендовать только с самой лучшей стороны.

— Да ради Бога! Сказал же, что в министерстве теперь вы хозяин!

[1] В очередной раз напоминаю, что кавалерийские звания в ОКЖ введены в царствование Александра III.

[2] На самом деле фирму «Павел Буре» основал сын Павла Карловича — Павел Павлович Буре в 1874 году.

[3] Почти дословная цитата из письма Николая 1 князю Меншикову перед отправкой его на переговоры в Константинополь.

Глава 19

Царство Польское — совершенно особое образование в теле Российской империи. Сорок лет назад, покончив с Наполеоновской Францией, тогдашний наш царь Александр Благословенный возжелал облагодетельствовать поляков, присоединив их на правах несуверенного государства, объединенного с Россией де-юре лишь наличием общего монарха. Фактическим правителем являлся великий князь Константин, страдавший полонофильством даже больше своего старшего брата.

Как известно, ничего хорошего из этой затеи не вышло. Гонористая польская шляхта, не сумев оценить ни весьма либеральной конституции, ни экономического подъема, подняла восстание, подавлять которое пришлось уже третьему сыну несчастного императора Павла. Раздавив инсургентов, дражайший папенька поступил в своей обычной манере. То есть, ни два, ни полтора. С одной стороны, с бутафорской польской государственностью было покончено, с другой, экономические преференции никуда не делись.

В результате чего польские обыватели в среднем жили гораздо лучше русских, но при этом продолжали считать себя обиженными. Больше привилегий имели только финны, но они, по крайней мере пока, проявляли лояльность. Мораль же тут, на мой непросвещенный взгляд, очень простая: не надо никого пытаться делать счастливым насильно. Ибо потеряв силы, время и деньги благодарности все равно не дождетесь…

Справедливости ради имелось немало поляков, в том числе и из числа аристократов, честно служивших России в многочисленных войнах, но все же скорее они были исключением нежели правилом.

Костя прежде не раз бывал в Польше и по-своему любил эту страну и народ, желая ей всяческого процветания под сенью российской короны и искренне недоумевая, отчего поляки не разделяют этих чувств. Насколько я помню, он, как и его дядя — Константин был какое-то время наместником в этом краю, но кончилось все выстрелом какого-то патриотичного портного. Собственно с этого и начался закат звезды генерал-адмирала, окончившийся полной отставкой после прихода к власти Александра III. Но лично мне Польша интересна лишь как территория, на которой есть более или менее развитая промышленность, плюс предполье для будущих войн с Германией и Австрией.

Несмотря на то, что я честно попытался сохранить инкогнито, местные жители по пути следования скоро узнали о моем появлении, следствием чего стали стихийно возникавшие время от времени верноподданнические манифестации. Не стоит удивляться, среди поляков есть немалое количество так называемых «лоялистов», примирившихся с российским владычеством, плюс еще больше прикидывающихся таковыми, чтобы получать все положенные им преференции.

Кроме того, у Кости репутация либерала, благодаря близости которого к власти, можно ожидать новых льгот, а также наград и выгодных контрактов. В принципе, ничего не имею против, ибо такова человеческая натура, но… господа-поляки, мне некогда!

Впрочем, несколько званых обедов и даже балов, даваемых наиболее влиятельными здешними магнатами, пришлось все-таки посетить. Главным образом, чтобы не провоцировать раньше времени недовольства. Понятно, что большинство этих нарядно одетых панов с воинственно закрученными вверх усами при первой возможности присоединятся к любому возмущению, а прекрасные паненки будут их всячески к этому побуждать…

Кстати, о дамах. Если что и есть хорошего в польской шляхте, так это их женщины! Красивы, горды, не то, чтобы умны, это вообще не про поляков, скорее хитры и меркантильны, но при всем при этом невероятно патриотичны. Причем последнее — не глупое фанфаронство их отцов и мужей, поднимающееся с каждым выпитым бокалом и стихающее на трезвую голову. К сожалению, многим из них не дают покоя сомнительные лавры Марии Валевской [1], отчего их плотоядные взгляды меня пугали.

Впрочем, дольше необходимого я и мои спутники нигде не задерживались, пока, наконец, не прибыли в Варшаву, где вот уж более двух десятков лет практически безраздельно властвовал Светлейший князь Варшавский генерал-фельдмаршал граф Паскевич-Эриванский. Ни один сановник ни до, ни после него не пользовался такой безоговорочной поддержкой и уважением правящего императора, каковое было у Ивана Федоровича при моем отце.

Несмотря на не самое лучшее самочувствие, фельдмаршал встретил меня лично. Не на въезде в столицу, конечно, но перед входом в Радзивилловский дворец.

— Ваше императорское высочество, — покачнулся при попытке поклониться тот, и мне волей-неволей пришлось придержать старика.

Да, Паскевичу скоро исполнится 73 — более чем почтенный возраст для этого времени. Во время Венгерского похода, когда Костя видел его последний раз, это был еще энергичный и довольно крепкий, хоть и пожилой мужчина, теперь же передо мной оказалась его бледная тень. Развалина. Реликт уже почти ушедшей эпохи.

— Осторожнее, Иван Федорович, давай помогу, — продолжил я его поддерживать, взглядом отогнав кинувшихся к нам адъютантов.

Планируя встречу, я думал обсудить с фельдмаршалом военные планы и международную обстановку, но… вдруг со всей отчетливостью понял, чем он отличается от других великих полководцев России. Сколько бы ни чудил Суворов, и не лебезил перед царскими фаворитами Кутузов [2], вокруг них выросла целая плеяда молодых и талантливых генералов, называвших себя их учениками.

Паскевич же, несмотря на свою безусловную храбрость и военный талант, оставался один, упорно окружая себя посредственностями и безжалостно затирая всех, в ком видел хоть искру воинского таланта. Стоит ли удивляться, что под конец жизненного пути рядом с ним не осталось никого, кто мог бы подхватить валящееся из слабеющих рук знамя?

Нет, мы, конечно, поговорили. Он воздал должное разгрому союзников в Крыму и высадке в Батуме и Трапезунде. Я вспомнил службу под его началом во время похода в Венгрию. Обсудили судьбу бежавших к османам противников, многие из которых приняли мусульманство и воевали теперь на стороне турок. Некоторые, к слову сказать, угодили в плен и теперь ждали решения своей участи.

— Я слышал, ваше высочество хотели выдать их Вене? — старчески шлепая губами, поинтересовался Паскевич.

— Была такая мысль, Иван Федорович. В особенности вероотступников.

— Надеюсь, вы от нее отказались?

— Отчего же. Вопрос лишь в том, что Франц Иосиф готов предложить нам взамен?

— Но это же…

— Бесчестно? Нет, сударь мой, чистый прагматизм. Император Австрии не слишком умен, но подл, жесток и невероятно мстителен. Отчего бы не воспользоваться его слабостью?

Потом были еще встречи с депутатами от местных дворян и купечества, торжественный обед с участием сливок варшавского общества и бал. А утром я уехал. Разбираться в хитросплетениях местной политики у меня, признаться, не было ни времени, ни желания. Уж слишком все запущено. Непоследовательная политика царского правительства шляхту, с одной стороны, озлобила, с другой, убедила, что никаких серьезных санкций за бунты не последует. То есть, отдельным панам, конечно, не повезет, но в целом на их власть до сих пор никто не покушался.

Дальнейшее наше путешествие могло бы происходить с большим комфортом, но его, увы, на железных дорогах середины девятнадцатого века не наблюдалось. Большинство нынешних вагонов напоминают советские электрички. С жесткими лавками и без каких-либо перегородок. Говорят, в Англии уже есть вагоны с купе, но без сквозного прохода внутри.

Выход, как ни странно, подсказал пронырливый Трубников, разыскавший на станции штабной вагон, в котором в памятном 1849 году путешествовал генерал Федор Панютин. [3] По крайней мере, в нем имелось достаточно свободного пространства, чтобы устроить спальные места [4] для меня и моих спутников и поставить ширмы. Еще один вагон предназначался для перевозки слуг и охраны. Последнюю уже традиционно набрали из отличившихся в боях морских пехотинцев. Всего дюжина во главе с бессменным Воробьевым. Немного, но воевать мне в этой поездке не придется. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Кажется, все устроилось как нельзя лучше? — вопросительно посмотрел на меня забегавшийся Юшков.

— Третий сорт не брак, — загадочно усмехнулся я, сделав для себя очередную пометку в памяти — заняться подвижным составом.

Оставшись, наконец, в относительном одиночестве, я смотрел в окно и размышлял о предстоящей поездке, в очередной раз проговаривая стоящие передо мной задачи.

Первая и, боюсь, что самая главная из них — продемонстрировать старушке-Европе Черного принца — ужасного аки чёрт и загадочного, как граф Монтекристо. Что тут поделаешь, страшилки сейчас в моде, чему свидетельство необычайная популярность сочинений Мери Шелли, Анны Редклиф, Чарльза Мэтьюрина, страшных сказок Эрнста Гофмана и, конечно же, незабвенного Николая Васильевича Гоголя!

Лично я отношусь к возможности напугать западную публику довольно скептически, но в Петербурге многие (и прежде всего император Александр) почему-то уверены, что при виде меня все европейские правители тут же разом излечатся от русофобии и перестанут строить козни нашему богоспасаемому отечеству. Ведь в противном случае к ним тут же пожалует сам генерал-адмирал с целой сворой лютых головорезов и устроит такую кровавую баню…

Хотя, кто его знает. Со Швецией же получилось? Поговаривают, что в Пруссии тоже напряглись. Насчет Австрии не уверен, но вот в мелких государствах Германского союза и той же Сардинии почему бы не попробовать? Пусть, как говорится, взвесят все «pro et contra».

Вторая задача заключается в том, чтобы помешать британцам формировать наемные легионы в Германии, Швейцарии, Италии. Разузнать, где они еще могут пытаться купить войска. Бельгия с Данией и Голландией с гарантией отпадают. Первая довольно пророссийски настроена, вторая и вовсе с руки у нас едят, а третья давно и демонстративно нейтральна, держит войска в колониях. Остаются испанцы и португальцы. Но у последних перманентные перевороты и кризисы. Есть надежда, что отправлять на ненужную войну столь необходимые им самим войска они все-таки не станут.

Хотя в Мадриде, давно обиженном на Николая 1 за отказ признать законность прав королевы Изабеллы, могут и рискнуть. В особенности, если англичане как следует раскошелятся. Не зря же они отправляли целый «Военный комитет на Востоке» во главе с генералом Прим наблюдателями в Турцию. Но летом 1854 в Испании случилась очередная революция и смена власти, испанцы спешно собрались и уехали из Константинополя восвояси. В общем, есть шанс, что и тут островитянам ничего не обломится, если мы не будем сидеть и ворон считать…

Еще одна задача — насколько возможно настроить третьи страны против союзников и возбудить взаимное недоверие между Парижем и Лондоном. И тут тоже есть зацепки и мысли, как этого добиться. Бой покажет… Понятно, что летняя кампания 1855 будет морской и самой жесткой. Враг сделает все, чтобы качественно подготовиться. В реальной истории такого противостояния не случилось, а вот мы получим по полной программе. С другой стороны, нам тоже найдется, чем их удивить.

Ну и четвертая задача. Не лишне будет разведать обстановку, собрать сведения, познакомиться с разными персонами, включая и того же Бисмарка, Кавура, Круппа и многих иных. И вести со всеми ними затем содержательную переписку. Почему бы нет?

А ведь можно и с Ротшильдами встретиться. И предложить взамен на отмену черты оседлости и свободу выезда из страны (для тех же иудеев) исключительные условия долгосрочных кредитов (так и слышу вкрадчивый шепот: «только сейчас и только для вас, ваше высочество»). Нам нужно срочно проводить промышленную революцию, точнее, ее второй этап. Все же августейший папенька успел не так уж и мало. Реальное промышленное перевооружение идет уже с тридцатых годов. К слову, не лишне будет и патенты на динамит выправить. Да и сами мины.

Как все это успеть за пару-тройку месяцев? Сейчас уже середина января, а к концу марта я уже обязан быть дома. Как штык. Иначе можно все полимеры потерять, заигравшись в реалполитик… Ну, если вспомнить Ильича, то это программа-максимум, так сказать, большевистская. А что получится — посмотрим. В любом случае рвать жилы и загоняться не стану. Лучше, как говорится, меньше да лучше. Качественнее…

Занятый размышлениями и записями я не обратил особого внимания, как наш неспешный поезд потихоньку подобрался к Ченстохову, где пополнили запасы воды и угля, потом также тихо пересекли границу. Сначала русские, а затем австрийские жандармы проверили у путешественников паспорта. Будучи предупреждены заранее, в мой вагон не сунулись ни те, ни другие, после чего паровоз дал длинный гудок и неторопливо попыхтел в сторону Кракова.

Несмотря на пересечение нескольких границ [5] пейзажи за окном не слишком изменились. Все те же заснеженные поля, аккуратные фольварки и ухоженные дороги. Дело шло к ночи, когда после короткой остановки на одной из станций в вагон вернулся покрасневший от холода, но вместе с тем чрезвычайно довольный Трубников.

— Вы позволите, Константин Николаевич? — осторожно поинтересовался он из-за ширмы.

— Входи, тезка, раз пришел.

Осторожно протиснувшись в мой закуток, директор РТА выложил на стол тоненькую папку с какими-то документами.

— Что это? — потянувшись, спросил я.

— Досье на интересующих вас лиц.

— Каких именно?

— Ну помните, вы называли ряд фамилий, местоположение которых надо было выяснить?

В самом деле, еще до отправки в «круиз» я выудил из «закромов» своей памяти несколько ключевых для истории черной металлургии имен и выписал их на лист в своем дневнике: Крупп, Обухов, кто-то из братьев Сименс, Тиссен, Бессемер, Мартен и еще несколько фамилий, высказав пожелание узнать о них побольше, чтобы иметь возможность переманить к себе, ну или еще как воспользоваться предзнанием к вящей выгоде отечества.

И если про Обухова и Круппа все и так знали, то остальные пока были, что называется, не на слуху. Как оказалось, Трубников этот разговор не забыл и постарался собрать обо всех фигурантах как можно больше информации, воспользовавшись уже довольно-таки немалой сетью зарубежных корреспондентов Русского Телеграфного Агентства. А узнав о предстоящем вояже, доставить полученные материалы к поезду…

— Удивил, брат. Ну рассказывай, чем порадуешь?

— К величайшему моему сожалению, сведения пока что неполные. К тому же их еще предстоит свести воедино и систематизировать, но первые результаты уже есть. К примеру, мистер Бессемер.

— Мистер?

— Увы. Довольно известный в Британии изобретатель. Правда, способы производства стали до сей поры не входили в число его интересов. Что, впрочем, не означает, что он не займется этим в будущем.

— Вот значит как. Любопытно. Ты уверен, что других металлургов инженеров-изобретателей с такой фамилией нет?

— По крайней мере, отыскать их не удалось.

— Как думаешь, есть возможность переманить его к себе?

— Ваше высочество позволит мне говорить откровенно?

— Что за дурацкий вопрос!

— В таком случае… Константин Николаевич, а зачем ему это? Нет, ну, правда, у Англии в данный момент самая развитая промышленность в мире. Множество заводов, фабрик и мастерских, для работы которых требуется все больше и больше металла. Где еще сможет столь же успешно реализоваться человек с подобными способностями? Разве что в Америке, да и то не скоро. Что мы можем ему предложить, чтобы перебить эту ставку? Да ничего! Вот приедет он в Россию и окажется с голым задом на голой земле! Это уж я не упоминаю о том, что сейчас между нашими странами война…

— Ну, война, положим, не вечна, — хмуро возразил я, в глубине души признавая справедливость слов Трубникова. — Но с ним и впрямь, пожалуй, повременим. Кто там еще у нас?

— Пьер-Эмиль Мартен. Тридцати лет от роду. С ним оказалось проще всего. После окончания горной школы трудился на металлургическом заводе своего отца в городе Фуршамбо, в прошлом году возглавил завод в Сирёй (это местечко близ города Ангулем). Но насколько удалось узнать, никаких открытий он пока не совершил. Плюс все то, что я говорил в отношении господина Бессемера.

— Ладно, проехали. Кто еще?

— Братья небезызвестного Вернера Сименса — Карл Вильгельм и Фридрих. Металлургией занимаются с середины сороковых, а сравнительно недавно они взяли кредит на разработку, минуточку, я лучше процитирую, — он открыл свои записи и принялся читать, — регенератор, который использует тепло дымовых газов сталеплавильных печей для подогрева воздуха и газообразного топлива.

— Про них что скажешь?

— Поскольку один из их младших братьев — Карл Генрих довольно-таки успешно ведет дела в России, привлечь их к работе, думаю, получится.

— Господи, сколько же их всего?

— Точно не знаю, но никак не менее полудюжины! [6]

— И на том спасибо. Еще кто нашелся?

— Тиссены, ваше высочество. Тут тоже никаких тайн. Фридрих Тиссен — крупный банкир и владелец завода по производству стальной проволоки. Его сыновьям — Августу и Йозефу сейчас 13 и 10 лет соответственно.

— Что ж, с этим понятно… — откинулся я на спинку чудовищно неудобного дивана.

— Ваше высочество, позвольте вопрос?

— Говори.

— Почему именно они? Откуда вам вообще известны эти имена?

— В многих знаниях много печали, — не без труда сдержав зевок, ответил ему я. — Иногда лучше просто принимать то, что я говорю, как данность.

— Это как со строительством канонерок или как с бурей на Черном море?

— Вроде того, — хмыкнул я в ответ, после чего весьма выразительно посмотрел на собеседника, отбивая охоту задавать вопросы.

— Как будет угодно вашему императорскому высочеству, — вздохнул тот, всем своим журналистским нутром ощущая, что находится совсем рядом с какой-то невероятной тайной, по сравнению с которой меркнут любые измышления новомодных мистиков.

[1] Мария Валевская — любовница Наполеона Бонапарта и мать французского дипломата Александра Колонна-Валевского.

[2] В частности, перед Платоном Зубовым, которому будущий победитель Наполеона каждое утро приносил только что сваренный кофе в постель.

[3] В 1849 году дивизия, которой командовал Панютин, была переброшена по железной дороге в Венгрию. Это был первый опыт перевозки большой массы войск этим видом транспорта.

[4] Спальные вагоны на железных дорогах в России появились в 1860-х годах.

[5] Из-за неразвитости железнодорожных путей до 1856 года движение по Варшаво-Венской дороге заходило на территорию Пруссии.

[6] Всего у Кристиана Сименса из Гослара было 14 детей, 10 из которых достигли совершеннолетия. Шестеро из них стали известными изобретателями и предпринимателями.

Глава 20

Свидание с Веной началось, как и следовало ожидать, с торжественной встречи. Несмотря на то, что визит был неофициальным, игнорировать приезд младшего брата российского императора австрийские власти не стали, решив этот вопрос не без изящества. Стоило мне ступить на перрон, как стоявший немного поодаль оркестр вместо исполняемого до сих пор легкомысленного вальса грянул «Боже, Царя храни», а навстречу мне вышел молодой человек в мундире австрийского адмирала.

— Вы — мой кумир! — взволнованно заявил он, протягивая руку, которую я крепко пожал. — Позвольте приветствовать вас в столице Австрии!

— Кто это, черт возьми? — еле слышно спросил я у своих спутников, но те в ответ лишь смущенно пожали плечами.

— Брат императора Франца Иосифа — эрцгерцог Максимилиан, — пришел к нам на помощь еще один встречавший — невысокий, худощавый господин с гладко выскобленным подбородком, окруженном феноменально огромными баками, и лентой ордена Святой Анны в петлице модного сюртука.

— А вы, я так понимаю, новый посол Будберг?

— К услугам вашего императорского высочества!

В какой-то мере мы с 22-летним австрийским принцем были похожи. Год назад он был назначен главнокомандующим Австрийским Императорским и Королевским флотом, а также имел репутацию записного либерала. В общем, кто бы ни организовал эту встречу, он имел основания полагать, что мы поладим и, как показали дальнейшие события, не ошибся.

— Ваша слава летит впереди вас! — продолжал разглагольствовать эрцгерцог. — Никто не может соперничать с вами ни в морях, ни на суше…

— Полно, друг мой, — вынужден был остановить я его славословия. — Вы меня смущаете.

При ближайшем знакомстве брат императора оказался славным малым, не слишком похожим на чопорных и прижимистых Габсбургов. Кроме того, он всерьез интересовался морским делом, так что мы быстро нашли общие темы для разговоров. Австрийский флот сейчас находился в упадке. После войны с Пьемонтом пришлось спешно избавляться от оказавшихся ненадежными итальянских моряков и заменять их немцами, хорватами, венграми и даже датчанами.

И я был единственным, кто точно знал, что у них получится. Пройдет каких-то десять лет, и австрийцы под командованием Тегетгофа покажут, что они кое-чего стоят на море. Но это дело будущего, а пока мы с юным принцем обсуждали технические новинки. Паровые машины, пушки, броню и, конечно же, мины.

— Хотите построить полдюжины деревянных линкоров? — усмехнулся я, узнав о его планах. — Воля ваша, но это деньги на ветер. Стройте броненосцы, за ними будущее!

— Вы думаете?

— Вот увидите.

— Боюсь, такие траты император не одобрит.

— Увы, корабли стоят денег. Вы не поверите, любезный друг, но балтийские канонерки для отражения нападения англичан и французов мне пришлось строить на собственные средства. Но будьте уверены, оно того стоило.

За всеми этими разговорами я едва выгадал немного времени, чтобы переговорить с Будбергом.

— Прости, Андрей Федорович, за некоторую бесцеремонность, но время поджимает. Дней десять назад я уже имел подробную беседу с новым канцлером (весть об официальной смене главы МИДа настигла нас еще в Варшаве), так что в целом ситуация понятна. Но если есть какие-то нюансы в местных раскладах, о которых мне следует знать, будь любезен…

— Помилуйте, ваше императорское высочество, я ведь и сам только недавно вступил в должность. Одно могу сказать точно, Венский двор желает устроить конференцию по мирному урегулированию. Предполагается, что противоборствующие стороны при посредничестве австрийских дипломатов смогут обменяться мнениями и выработать взаимоприемлемое решение…

— И какое же решение представляется им приемлемым? — заинтересовался я.

— Сейчас трудно сказать точно, ибо интересы заинтересованных сторон во многих вопросах решительно не совпадают, но в одном они сходятся совершенно точно.

— И в чем же?

— Ограничение нашего флота и полная демилитаризация Проливов. Сиречь запрещение прохода военными кораблями всех держав, за исключением Османской империи.

— А харя, пардон за мой французский, у них не треснет?

— Трудно сказать, Константин Николаевич, — скупо улыбнулся дипломат. — Но желания наших врагов именно таковы.

— Неужели и все наши победы никак не повлияли на их аппетиты?

— Боюсь, только укрепили в необходимости подобного требования. К тому же союзники все еще надеются на успех…

— Упрямство — достоинство ослов. Что ж, в таком случае ожидать от этих переговоров пользы не приходится. Все решится на поле боя. Каково настроение императора и венского кабинета?

— На них оказывают сильное давление, стремясь вынудить к подписанию антирусского соглашения, которое сделает Австрию участником союза. Граф Буоль склоняется к его принятию.

— Здравый смысл окончательно покинул Вену? Хоть кто-то из сановников против?

— Военные. И, как я слышал, сам старик Меттерних выступает против немедленной ратификации обязывающих Австрию документов.

— Он все еще влиятелен при дворе?

— К нему прислушиваются, но к управлению не допускают.

— Что ж, на этот раз австрияки сами себя перехитрили. Организуй мне срочную встречу с графом Буолем. Если он, конечно, сам того желает. Времени нет, я уже послезавтра намерен отправиться в Италию. Так что если не выйдет, то и черт с ними. Пусть дальше варятся в своем маразме.

— Но это же… — изумился Будберг. — Оскорбительно!

— Ты доведи до сведения, — еле заметно улыбнулся я. — А там посмотрим на их реакцию.

Вскоре выяснилось, что я не ошибся. Буквально на следующее утро Андрей Федорович приехал в крайне респектабельный отель «Белая Роза» (один из самых роскошных и старинных в Вене), где я остановился, и сообщил, что министр-президент [1] согласен меня принять.

— В котором часу?

— В пять вечера.

— Нет, в пять я не могу. Занят.

— Час от часу не легче! — всплеснул руками никак не ожидавший такого ответа дипломат. — И чем же вы заняты?

— Встречаюсь с императором Францем-Иосифом, — улыбнулся я. — Он пригласил меня на обед.

— Но как?

— Макс подсуетился, — усмехнулся я. — В смысле эрцгерцог Максимилиан.

— Да понял я, — вытер внезапно вспотевший лоб Будберг. — Боже, что стало с прежней Веной? После вашего прибытия я совсем не узнаю этот город!

К счастью, встреча с императором тоже считалась не совсем официальной, в связи с чем мне удалось избегнуть большей части придворных церемоний, которые я не слишком любил и в России, что уж тут говорить про австрийские. За обеденным столом в одном из покоев древнего Хофбурга помимо меня присутствовали еще четыре персоны. Устроивший нашу встречу Максимилиан, его старший брат император Франц-Иосиф с супругой и, очевидно, напросившийся в последний момент Буоль.

Сам обед прошел более или менее нормально. Венская кухня сама по себе неплоха, и готовить придворные повара умели. Разве что немного раздражал надутый как индюк министр-президент, но я его подчеркнуто игнорировал, сосредоточившись на беседе с Францем-Иосифом и его юной семнадцатилетней женой Елизаветой Баварской — той самой знаменитой впоследствии императрицей Сиси.

Несмотря на большой срок беременности она вела себя довольно непринужденно, и я с удовольствием пообщался с первой красавицей Вены. Живая и непосредственная, она явно тяготилась окружавшей ее действительностью и была рада общению. Но все когда-нибудь кончается, и после десерта она была вынуждена нас покинуть, после чего мы все дружно перешли в курительную комнату, где и состоялся наш разговор.

— Надеюсь, вам понравилась Вена? — на правах хозяина любезно осведомился император.

— Она прекрасна, ваше величество. Как и ваша супруга. Не могу не отметить, что вам очень повезло с ней.

— Благодарю.

— Отчего же, в таком случае, ваше высочество торопится нас покинуть? — не удержался от шпильки Буоль.

— Дела, — равнодушно пожав плечами, отозвался я.

— В Пьемонте?

— Да. Есть сведения, что Виктор-Эммануил собирается примкнуть к враждебному нам союзу. А поскольку наши бывшие союзники не видят в этом угрозы, приходится действовать самостоятельно.

— Бывшие союзники? — открыл рот никак не ожидавший такой откровенности Буоль.

— Угрозы? — удивился император. — Объяснитесь, князь…

— С удовольствием, ваше величество. Если, конечно, вы позволите быть с вами откровенным.

— Иного я от вас и не жду.

— Все просто. Как вам всем вероятно известно, императору Наполеону практически удалось склонить Сардинию к участию в войне против нас. Солдаты из итальянцев, конечно, весьма так себе, но…

— Вы их опасаетесь! — злорадно вставил министр-президент.

— Конечно. Я ведь не болван!

Судя по выражению лица Буоля, он понял, кого именно я имею в виду, но вынужден был промолчать.

— Итак, каковы бы ни были итальянцы, союзники их вооружат и обучат методам современных сражений… а потом эта война кончится, а в руках Виктора-Эммануила окажется армия. И лично у меня нет ни малейшего сомнения в том, на кого ее направит наш Савойский друг.

— Вы думаете? — дернулся Франц-Иосиф и растерянно посмотрел на главу своего правительства.

— Я знаю!

— А почему, говоря о союзниках, вы употребили слово «бывшие»? — мрачно поинтересовался Буоль.

— А как вас еще назвать? Нет, правда, господа. Мой отец просто осыпал Австрию своими благодеяниями. Буквально подарил вам вольный город Краков в 1846 году, сверх всякой меры, истинно по-рыцарски помог с Венгрией двумя годами позже… вы знаете, в последнем деле я и сам принимал участие.

— Мы, разумеется, помним и ценим это…

— Разве? Ваше величество, одно ваше слово, один маленький намек мог остановить алчность Наполеона, не позволив ему снять войска со своих восточных границ год назад. Что он пообещал вам, Придунайские княжества?

— Это неслыханно! — попытался прервать меня возмущенный Буоль.

— Да-да, как сейчас точно так же обещает итальянцам Ломбардию, а заодно и Венецию! Вашу Венецию, Франц!

— Итальянцы никогда не смогут победить нас!

— А если их поддержит Франция?

— Это невозможно, император не может быть столь вероломен…

— Мой отец также думал и про вас! — горько усмехнулся я. — Но это еще не все, ибо, с другой стороны, по вам немедленно ударит Пруссия. После чего вас будут грызть со всех сторон, пока не обглодают до самых костей! И не будет никого, кто мог бы протянуть вам руку помощи.

— А вы не боитесь, — желчно заметил министр-президент, — что Россия первая испытает на себе войну против всей Европы?

— Мы уже воюем с Европой, причем делаем это не в первый раз. И пока не похоже, чтобы англичане с французами выигрывали. Если же вы думаете, что ваша армия может переломить ход войны, будьте готовы снова услышать железную поступь дивизий Паскевича. Просто теперь они не будут вашими союзниками!

Некоторое время все молчали. Ошарашенные хозяева не знали, как отреагировать на мои слова, я же делал вид, что рассматриваю инкрустацию на маленьком столике из драгоценного палисандра.

— Что вы хотите, Константин? — первым нарушил молчание император.

— От вас? Ничего. Просто помните, что мой брат не считает себя более связанным традициями Священного союза и будет руководствоваться в своей внешней политике исключительно выгодами своего отечества.

— Понимаю. И все же… Разумные люди всегда могут договориться… — Франц-Иосиф был явно обескуражен жесткостью моих слов, но постарался сдержаться и вернуть разговор в практическое русло.

— Вернуть расположение России будет крайне сложно. Русские добры и отходчивы, но совершенно не умеют прощать предательства и ударов в спину. Война пока не закончена. Если вы пожелаете, то можете принять меры к возвращению наших отношений пусть и не к союзным, то хотя бы благожелательно нейтральным.

— Чего вы ждете от нас?

— Отзовите резервистов из армии и откажитесь от любых враждебных действий в наш адрес.

— Что мы получим взамен?

— Вы уже торгуетесь, ваше величество? Думаю, это преждевременно. Могу лишь уверить вас, что если Австрия откажется от угроз в сторону России, то война закончится уже в этом году. А вот что будет после? Именно это должно волновать вас более всего. Предположу, что ваша империя окажется в полнейшей изоляции. Ибо кто же будет вашим союзником? Франция? Британия? Или Пруссия? Нет, дорогой мой Франц, на самом деле вы могли прежде рассчитывать только на одного верного союзника, и вы его блестяще потеряли. Когда же для вас настанет час испытаний, вот тогда и отзовутся те поступки, которыми вы можете зарекомендовать себя сегодня. Выбор за вами.

После столь «содержательной дискуссии» мне ничего не оставалось делать, как откланяться, оставив Франца-Иосифа вместе с его министром-президентом обсуждать сложившуюся ситуацию. Разговор с самого начала пошел далеко не так, как хотелось, что, впрочем, совсем не удивительно. Все же я не дипломат. С другой стороны…

Молодой австрийский император, если уж быть совершенно откровенным, был в моих глазах полным ничтожеством. И дело даже не в том, что он при первой же возможности предал человека, которому был обязан всем. В политике случается и не такое.

Беда в том, что он не смог поставить себя даже в своей собственной семье. Женившись на одной из самых прелестных женщин Европы, Франц-Иосиф даже не попытался защитить любимую женщину от деспотизма матери — Софии Баварской, буквально изводившей свою невестку Сиси, которая ко всему прочему приходилась ей родной племянницей. [2]

Об этом мне в порыве откровенности рассказал едущий теперь со мной в одной карете эрцгерцог Максимилиан, открыто недолюбливавший порядки, царившие в его семье и государстве. Причем настолько, что демонстративно не стал со мной расставаться после случившегося скандала.

— Вы не представляете, Константин, — жаловался он. — Как тяжело мне терпеть присущий австрийской короне деспотизм и жестокость. Я был еще совсем мальчишкой, когда шли казни участников восстания 1848 года, и навсегда запомнил этот ужас. С тех пор не устаю задавать себе один вопрос, нельзя ли обойтись без подобных крайностей?

— К сожалению, нет, — невозмутимо отозвался я. — Такова уж человеческая природа, что без жестокости никак. Но ты, несомненно, прав в том, что ее нужно свести к необходимому минимуму, ибо чрезмерные наказания приводят лишь к озлоблению людей.

— Но где эта грань?

— Как знать, брат… кстати, ничего, что я на «ты»?

— Нет-нет, это честь для меня!

— Тогда зови меня Костей. Мы с тобой моряки, и пока между нашими странами мир, нам делить нечего.

— Ты думаешь, между нашими странами может начаться война?

— Может. Но не скоро. К тому же, на морях мы не граничим, так что в бою в любом случае не встретимся. Кстати, твое любезное приглашение совместно посетить Венецианскую базу австрийского флота еще в силе?

— Хочешь выведать наши секреты? — сделал страшное лицо Макс, после чего мы дружно расхохотались. — Конечно, друг мой. Приезжай, я лично тебе все покажу.

Так неторопливо беседуя, мы добрались до отеля, перед которым меня встретил явно не находивший себе место Будберг.

— Наконец-то, — облегченно вздохнул он при виде нас. — Как все прошло?

— Ужасно, Андрей Федорович, — ухмыльнулся я.

— Но почему⁈ — упавшим голосом спросил дипломат, и тут его слова заглушил вопль.

— Пся крев! Ото оно…

В Вене издавна жили люди самых разных народностей. Немцы, мадьяры, чехи, сербы с хорватами и, конечно же, евреи. Встречались также поляки, главным образом из королевства Галиция и Лодомерия, но через одного попадались и выходцы из Царства Польского, бежавшие после подавления восстания 1832 года. Последних, правда, было не так много, поскольку в 1848 году все они как один встали под знамена Кошута. Стоит ли удивляться, что австрийские власти не оценили подобной креативности и хорошенько проредили польскую диаспору?

Но время шло, и постепенно число поляков снова стало увеличиваться. Одни приехали уже после подавления революции, другие вышли из тюрем, третьи вернулись в надежде, что имеющие множество иных забот жандармы давно про них забыли. Вечерами они собирались в знакомых кабачках, где можно было поесть, выпить и предаться сладостным мечтам о возрождении «Великой Речи Посполитой от можа до можа».

Одним из таких заведений был трактир дядюшки Пауля, которого на самом деле звали Петрик Домович, и он жил в Вене так давно, что сам не помнил, когда переехал. Но про то, что он поляк, все же старался не забывать, тем более что большинство посетителей были его земляками.

Один из них — Матеуш Жецкий — высокий и худой мужчина неопределенного возраста, воевавший по слухам под знаменами Бема, мрачно потягивал из своей кружки пиво, недовольно поглядывая на расходившихся соседей. Конечно, для такого бравого мужчины одна кружка — это просто смех, однако на вторую денег все равно не было, а брать в долг он не любил. Но проклятое пиво, как он ни тянул, все равно кончилось, и тут рядом с ним присел какой-то прилично одетый господин.

— Кварту пива мне и моему другу, — велел он Магде — шустрой девице, не то племяннице, не то еще какой-то родственнице дядюшки Пауля, с пышными формами и крепким задом, по которому любили хлопнуть завсегдатаи заведения.

— А мы друзья? — неприязненно взглянул на соседа пан Матеуш, размышляя про себя, стоит ли кварта доброго пива разговора непонятно с кем.

— Не узнал? — криво усмехнулся тот, разом вогнав Жецкого в прострацию.

— Пан генерал⁈

— Собственной персоной.

— Но как же так? Ведь за вашу голову назначена награда…

— Так-то за голову польского бунтовщика. А я, изволишь ли видеть, добропорядочный британский коммерсант Джозеф Высоцки [3] и знать не знаю, кого там разыскивают австрийские власти.

— Но где вы были все это время?

— Много где. В Париже, Лондоне, других местах. После начала войны поехал в Константинополь, в надежде собрать польский легион для войны с московитами, но…

— Ясновельможные паны не торопятся идти на службу к туркам?

— Они ни к кому не хотят идти! — сплюнул пан Юзеф. — Ни к султану, ни к Наполеону, ни к королеве Виктории. А хотят лишь сидеть по корчмам и пьянствовать, но ни в коем случае не воевать за освобождение отчизны.

— Тем более сейчас, когда русские надрали зады союзникам?

— Да, черт возьми!

— Пан генерал, раз уж мы встретились, может, хоть вы мне растолкуете, как случилось, что московиты стали так хорошо воевать? Нет, они, конечно, и раньше по отдельности били и турок, и швабов, и французов, да и нас тоже, чего греха таить. Но вот чтобы сразу всех, да еще и англичан на море, такого я что-то не припомню.

— Твоя правда, Матеуш, такого прежде не случалось. И всему виной тут проклятый Черный принц!

— Великий князь Константин?

— Именно!

— Не везет нам на царевичей с таким именем. Прежний хоть и был изрядной сволочью, но все же Польшу любил.

— Пани Грудзинскую он любил, а не Польшу! Но речь не о том. Ты слышал, что он сейчас в Вене?

— Что-то читал в газетах.

— А знаешь ли, зачем он сюда приехал?

— Откуда мне знать, я что, дипломат?

— Хочет передать Австрии пленных поляков и венгров.

— Как это?

— Очень просто. Хоть я ругался на наших, что не желают воевать, все же было немало таких, кто не побоялся взять в руки саблю и присоединиться к правому делу. Да только так случилось, что не иначе как сам враг рода человеческого наслал на Черное море бурю, которая потопила добрую половину флота союзников, а вторую пожег великий князь, чтоб его холера взяла! Ну а после этого войскам в Крыму волей-неволей пришлось сдаться на милость победителя.

— Слышал об этом несчастье. А также, что многие из наших братьев забыли истинную веру и приняли на чужбине ислам. За что их Бог и покарал!

— Если бы речь шла только о ренегатах вроде ставшего Садык-пашой негодяя Чайковского, я бы и палец о палец не ударил. Но в том-то и дело, что опасность угрожает достойным панам.

— Хорошо, — согласился Жецкий, обнаружив, что и вторая кружка опустела. — Говори, что ты задумал?

— Не здесь, — покачал головой Высоцкий. — Есть надежное место и верные люди?

— Пойдем, пан генерал.

План, родившийся в не совсем трезвых головах ясновельможных шляхтичей, не отличался оригинальностью. Столица Австрии, как ни крути, славилась своей красотой, и потому невозможно было представить, чтобы царевич отказался от прогулки по ее восхитительным улицам. Ну а там дело за малым. В конце концов, всего два года назад ученик портного Ласло Либени едва не зарезал императора Франца-Иосифа…

Так что четверых храбрецов, изъявивших желание поквитаться с подлым московитом, должно было хватить. Единственной проблемой оставалось время. Будучи людьми опытными, заговорщики прекрасно понимали, что внимания полиции им не избежать, так что действовать нужно было как можно быстрее.

Найти отель, в котором остановился великий князь, не представляло никакой сложности. Так же легко заговорщики узнали об отсутствии своей жертвы. А вот когда он вернется, оставалось загадкой. Пришлось ждать, а зимы в Австрии хоть и помягче, чем в Польше или России, но все же довольно холодные.

В общем, через какое-то время злоумышленникам пришлось разделиться. Сначала в ближайшую кофейню отошли погреться два молодых участника предстоящей операции — братья Франтишек и Януш Пшегуцкие, затем пришла очередь Высоцкого с Жецким.

К несчастью для себя и своего замысла, довольно-таки юные еще поляки не отличались ни дисциплиной, ни выдержкой. И когда перед ними внезапно оказался русский царевич, фотографический портрет которого им предусмотрительно показали старшие товарищи, они тут же выдали себя громкими криками.

— Вы кто, блин, такие? — спросил я уставившихся на меня парней, одетых хоть и вполне прилично, но немного не по сезону.

— Умри, москаль! — заорал самый невыдержанный из них, после чего выхватил устрашающего вида кинжал и бросился ко мне.

Второй тем временем сунул руку за пазуху и принялся вытаскивать пистолет. Ситуация сложилась, прямо скажем, серьезная. Единственным оружием при мне была парадная шпага на поясе и «дерринджер» в… кармане мундира. Но я-то был в шинели! От мгновенно вспыхнувшей на собственное ротозейство досады захотелось стукнуть себя по лбу, но приобретённый за прошедший год опыт заставил немедленно действовать, а не предаваться ненужному самокопанию.

Первым моим побуждением было выхватить клинок, но он, похоже, немного примерз на морозе и категорически не желал покидать ножны. В этот момент до меня добрался «кинжальщик» и попытался пырнуть лезвием. К счастью, бойцом он оказался неважным, и первый удар лишь прорезал толстое сукно шинели.

Спас меня, как ни странно, Максимилиан. Эфес его шпаги, в отличие от моей, торчал из специального клапана в пальто, и вероятно потому та не замерзла. Быстро обнажив свое оружие, эрцгерцог, недолго думая, сделал фехтовальный выпад и проткнул злоумышленника, не ожидавшего удара в спину, насквозь.

— Вот холера… — прошептал тот, прежде чем свалиться на промерзшую мостовую.

— Матка боска, Франтишек! — ахнул второй террорист и, явно забыв, кто является его истинной целью, навел свой пистолет на австрийского принца. — Курва!

Тем временем я успел в полной мере воспользоваться паузой и, расстегнув пуговицы, вытащил-таки свою «карманную артиллерию». Увидев, что негодяй целится в Макса, я толкнул принца в сторону, одновременно начав стрелять. Первая же пуля угодила поляку в плечо, помешав тому прицельно выстрелить. Вторая попала прямо в лоб, разом поставив точку в земной жизни незадачливого шляхтича.

— Ваше высочество, надо уходить, — подал голос очнувшийся наконец Будберг, помогая подняться Максимилиану.

— Кажется, Костя, ты спас мне жизнь! — прохрипел тот, вставая.

— А ты мне, — отозвался я, настороженно озирая окрестности.

Вполне вероятно, что злоумышленников было больше, и они могли попытаться исправить ошибки своих юных товарищей. Однако время шло, но на нас никто не нападал. Напротив, со всех сторон набежали люди, среди которых оказалась пара офицеров. Практически одновременно с ними появилась полиция, а потом примчался взъерошенный Воробьев со своими архаровцами.

— Живы, ваше высочество?

— Что мне сделается, — нервно ухмыльнулся я, начиная понимать, что смерть в очередной раз прошла совсем рядом.

— Да вы ранены! — разглядел телохранитель порез на шинели. — Эх, говорил я вам, нельзя одному да в чужом городе!

[1] Министр-президент — глава правительства Австрийской империи с 1848 по 1867 годы и земель австрийской короны в составе Австро-Венгрии с 1867 по 1918.

[2] Франц-Иосиф и Елизавета приходились друг другу двоюродными братом и сестрой.

[3] Юзеф Высоцкий во время Крымской войны находился в Константинополе с целью формирования польского легиона для сражений на стороне турок. По ряду причин этот план не был осуществлен, но он оставался в Турции до января 1855 года.

Глава 21

Покушение на родных братьев сразу двух императоров произвело эффект разорвавшейся бомбы. Уже через полчаса «Белая роза» была окружена двойным кордоном из полицейских и военных. Затем потянулись официальные лица: от начальника столичной полиции до министров включительно. К счастью, общение с ними взял на себя Будберг, избавив меня от необходимости выслушивать многословные извинения.

Впрочем, одного посетителя я все же принял лично, поскольку это оказался генерал-адъютант Франца-Иосифа — Карл Людвиг Грюнне. Бравый и довольно-таки влиятельный вояка передал мне сожаления своего монарха, прямо заявив, что случившийся инцидент ляжет позорным пятном на Австрию и потому готов сделать все, чтобы загладить вину.

— Попытайтесь хотя бы не присоединиться к нашим врагам! — холодно отозвался я.

— Видит Бог, ваше императорское высочество, — прижал руку к груди Грюнне, бывший среди всего прочего кавалером ордена Святого Александра Невского, — среди наших военных не так много идиотов, желающих сунуть голову в пасть русскому медведю! Напротив, мы хорошо помним, кто именно пришел на помощь семь лет назад и безмерно благодарны за это русским. Но проклятые политики, — с гадливостью произнес он последнее слово, — упрямо ведут бедную Австрию к катастрофе, которая непременно случится, если они не образумятся.

В общем и целом, общение вышло довольно-таки продуктивным. Я узнал о настроениях среди австрийского генералитета, с удовлетворением отметив, что мой собеседник, как и большинство его коллег, является ярым противником всяческих нововведений в армии. В связи с чем наследнице Священной Римской империи не удастся избежать публичной порки в течение ближайших десяти лет.

— Что говорят полицейские? — спросил я у посла, когда Грюнне ушел.

— Они говорят, что покушение организовали поляки.

— Это и без них понятно, — фыркнул я. — Есть что-нибудь новое?

— Боюсь, что нет. Разве что один мой хороший знакомый сообщил на условиях конфиденциальности, что злоумышленников было больше и теперь их ищут.

— Тоже мне «бином Ньютона»!

— У одного из них был британский паспорт!

— А вот это уже интересно. Наши английские друзья совсем берега потеряли?

— Трудно сказать. Возможно, паспорт поддельный. Кроме того, негодяй мог действовать на свой страх и риск. Во всяком случае, правительство ее величества почти наверняка объявит о своей непричастности!

— А что, еще не объявили?

— Нет, ведь информация еще не просочилась в печать.

— Кстати, о прессе. Много ли вокруг нас сейчас газетчиков?

— Чрезвычайно много, Константин Николаевич. Говоря по чести, так и кишат вокруг. Полиция их не пускает, но некоторым особо ушлым удалось пробраться даже к вам на этаж.

— Правда? Ни одного не видел…

— Это потому, что Воробьев спустил их с лестницы, — ухмыльнулся присутствовавший при разговоре Трубников. — Если вы не против, я мог бы устроить для иностранных коллег нечто вроде приема и ответить на некоторые вопросы.

— Журналисты только австрийские?

— Ну что вы. Есть и германцы с итальянцами, бельгийцы с датчанами и даже французы с англичанами. Последних, правда, полицейские сразу отгоняют. Так сказать, во избежание. Зато немцы так и лезут во все щели…

— Хм… знаешь, а мне нравится твое предложение. Только назовем это не приемом, а пресс-конференцией. Пригласим представителей всех стран и крупных изданий. Пусть подготовят вопросы, а я…

— Простите, ваше высочество, — насторожился Будберг, — неужели вы хотите лично общаться с этой братией?

— Почему бы и нет? Мы это уже делали в Петербурге, и результаты оказались более чем удовлетворительными.

— Но это же…

— Не принято? И пусть. Так я покажу, что не боюсь террористов, а заодно пройдусь по нашим противникам. Пусть потом оправдываются!

— Но ведь у нас нет доказательств, что нападавшие действовали по приказу враждебных нам правительств! По крайней мере, пока…

— Наших противников подобные мелочи никогда не останавливали. Почему бы не ответить им той же монетой?

Получив разрешение, Трубников тут же со всех ног бросился его выполнять, и уже на следующий день в одном из залов нашего отеля собрались представители всех ведущих европейских изданий, включая британские и французские. Поначалу последних не хотели пускать, но мне пришлось настоять.

На всякий случай при входе всех господ журналистов наскоро обыскивали, реквизировав все, что можно было использовать как оружие. Тех же, кто посчитал подобную процедуру унизительной, тут же и без затей вытолкали за дверь, не обращая внимания на возмущенные вопли. Впрочем, большинство членов пишущей братии отнеслись к подобным мерам предосторожности с полным пониманием и не возражали.

Перед тем как начать, перед коллегами выступил директор РТА и объяснил правила поведения.

— Господа, для начала хочу поблагодарить всех вас за то, что пришли. Его императорское высочество уполномочил меня заявить, что с большим уважением относится к прессе и надеется в этом вопросе на взаимность. Поэтому прошу вопросы задавать по очереди, не крича и не перебивая друг друга. Это понятно?

Ответом был немного удивленный, но в целом утвердительный гул журналистов.

— Далее. Прошу обратить внимание на сидящих за вашими спинами людей. Это — стенографисты, которые слово в слово запишут все, что будет сказано. И упаси вас Бог, господа, переврать или извратить хоть слово. Константин Николаевич терпеть не может лжецов, а потому последствия могут быть более чем серьезными.

— Ваш патрон пошлет к нам громил с дубинками? — перебил его выкриком толстенький, но при этом длинноволосый господин по имени Франсуа Монти, пописывающий заметки в «Журнал де Пари», и горделиво обернулся к коллегам, как бы красуясь перед ними.

— Ну что вы, месье. Мы же не французы, — еле заметно улыбнулся Трубников. — Просто прошу запомнить, когда подобные пресс-конференции станут регулярными, а это произойдет в самом ближайшем будущем, представители лживых газет туда допускаться не будут. И будьте уверены, в ваших редакциях узнают, кому они обязаны подобной «честью».

— Вы правда планируете устраивать подобные встречи регулярно? — выразил всеобщее удивление Карл Гейнц из «Франкфуртского журнала».

— А почему нет? — вышел я к собравшимся, разом переключив внимание на себя. — Мне скрывать нечего!

— Господин принц, ваше высочество, — загомонили, разом забыв, о чем их просил Трубников, журналисты, — что вы думаете о покушавшихся на вас людях?

— Ничего хорошего, — как можно более искренне отозвался я, после чего добавил, как будто извиняясь. — Не люблю ударов в спину!

— А если поляки мстили вам за порабощение своей родины? — выкрикнул Монти.

— Видите ли, месье, я плохо отношусь к террористам вне зависимости от их политических убеждений. Но еще больше я презираю тех, кто стоит за ними, оставаясь при этом чистенькими. Тех, кто вкладывает оружие в руки полезных идиотов! Кто не стесняется никакой лжи, чтобы оправдать грабежи и насилие.

— И кто же стоит за покушением на вас? — встрепенулись почуявшие наживу немцы.

— Со времен древних римлян, наследниками высокой цивилизации которых мы все являемся, известно, что для поимки злоумышленника прежде всего нужно ответить на один вопрос — кому выгодно? Как вам всем хорошо известно, Россия сейчас ведет неравную борьбу с двумя сильнейшими на Европейском континенте державами. И делает это весьма успешно! Наши враги уже потеряли в своих безумных авантюрах значительную часть своих вооруженных сил и лихорадочно ищут союзников. Вне всякого сомнения, обширная, богатая и довольно-таки мощная в военном отношении, имеющая с нами общие границы Австрийская империя представляет собой в этом смысле наибольший интерес. К несчастью для затеявших войну политиканов, Габсбурги и Романовы издавна находятся в дружбе, разрушить которую не так уж просто. Но они стараются.

— Вы хотите сказать, что к покушению на вас причастна Франция? — завопил Монти.

— Это вы сказали, месье, — холодно ответил ему я. — Хотя, если подумать, вашим соотечественникам даже в таких грязных делах все же свойственно некоторое изящество. А тут, судя по довольно-таки топорной работе, отметились люди, обитающие с другой стороны пролива.

— Вы считаете, что это англичане? — обрадованно выдохнули писаки.

— По крайней мере, у одного из причастных был британский паспорт!

Восстановить порядок после этого оказалось не так уж просто, но тем не менее Трубникову это удалось. После чего он ткнул пальцем в сторону давно ожидающего своей очереди журналиста, оказавшегося корреспондентом «Таймс».

— Позволено ли мне будет спросить у вашего высочества, — невозмутимо поинтересовался тот, — что вы думаете по поводу развернутых вашими подчиненными пиратских действий?

— Как вас зовут?

— О, простите, я не назвался. Генри Роудс к вашим услугам, милорд!

— Что ж, мистер Роудс, вы назвали действия наших рейдеров пиратскими… Полагаю, с вашей оценкой можно согласиться. В конце концов, кому как не англичанам, вся империя которых построена на пиратстве, разбираться в этом вопросе. Тем не менее, хочу отметить, что за всю войну мы не совершили ничего, что выходило бы за рамки обычаев войны и того, что не совершали наши противники.

— Скажите еще, что моя страна устроила покушение на вас!

— Вот что я вам скажу, мистер Роудс, не стоит спрашивать у внука императора Павла, на что способны британцы. Ибо ответ вам точно не понравится!

После такого отлупа Роудс заткнулся и какое-то время, что называется, не возникал. Остальные же вели себя как почуявшие кровь бродячие псы. Задавали казавшиеся им каверзными вопросы и только что не выли, получив резкие, как удар хлыста, ответы.

— Вы переживаете о судьбе «несчастной Польши»? А я вам скажу, что эта бедная страна никогда не жила так хорошо, как во времена правления моего отца и дяди. Они дали этой бедной стране то, чего у нее никогда не было: закон и порядок! Русская власть железной рукой пресекла хищничество класса паразитов — польской шляхты и вседозволенность магнатов, отняв у них возможность безнаказанно грабить свой народ и устраивать бесконечные войны со всеми соседями. Восстание 1830 года, о котором вы мне напомнили, было не революцией польского народа, как пытается представить лживая европейская пресса, а бунтом узкой привилегированной прослойки, вдруг узнавшей, что помимо прав у них есть еще и обязанности. Что за преступлениями неотвратимо следуют наказания. Что нельзя убивать и грабить крестьян, купцов и тех же евреев. Вот против чего они восстали, а вовсе не против русского владычества!

— Но ведь у вас тоже процветает рабство?

— Увы. В моем отечестве множество недостатков. Но в какой стране, позвольте спросить, их нет? Скажу более, мы хорошо знаем о них и готовы меняться. Открою вам тайну, мой брат — император Александр — приготовил обширную программу реформ, какой Россия не видела со времен царствования нашего славного предка Петра Великого. Он, как никто, желает принести нашему народу давно заслуженную им свободу и процветание.

— А как насчет других народов? — снова подал голос успевший оправиться Монти. — Черкесам вы тоже принесете свободу?

— Разумеется, ведь на Кавказе процветает рабство! К слову, раз уж зашла речь, должен сказать, что в Европе мало кто себе представляет реальную картину жизни черкесов. Наши английские и французские «друзья» вот уже не одно десятилетие надрывают глотки, выступая за свободу торговли с Черкесией. Но при этом стыдливо умалчивают о главной и единственной статье экспорта этой горной страны.

— О чем вы?

— Скажите, господа, кто-нибудь из вас когда-нибудь видел изделия черкесских мастеров? Или, быть может, его жена щеголяет в платье, сшитом из тамошних тканей? Или же по утрам вы едите булочки, испеченные из черкеской муки? Что, нет? А все потому, что единственным товаром, который черкесы поставляют на внешний рынок, являются рабы! Те самые, которых они захватывают в непрекращающихся набегах на мирные селения своих соседей. Да-да, господа, свобода мореплавания и торговли, за которую так ратуют подданные королевы Виктории, на Черном море означает лишь свободу работорговли!

— Не может быть!

— Это еще не самое отвратительное, господа. Черкесы торгуют не только пленниками, но и собственными соотечественниками. Более того, с давних пор у них есть ужасный обычай торговать собственными девушками. Только представьте себе, отцы выращивают своих дочерей, чтобы затем выгодно продать их в турецкие гаремы! Да-да, прекрасные черкешенки, слава о красоте которых летит по всему свету, продаются как скот собственными же отцами и братьями. Но и это еще не все. На прогнившем Востоке ценятся не только девочки, но и смазливые мальчики, судьба которых стать игрушками в руках похотливых извращенцев или же евнухами в гаремах. Задайте себе вопрос, господа, откуда они берутся?

— Этого не может быть! — не выдержал Роудс.

— У меня есть свидетель! — ожег я его взглядом. — Господа, позвольте представить вам мсье Жака Дюбуа, бельгийского путешественника, имевшего несчастье попасть к черкесам в плен и проведшего почти двадцать лет в рабстве, в течение которых он неоднократно служил своим хозяевам переводчиком при торговле с английскими контрабандистами! Не так давно он был освобожден нашими храбрыми солдатами и теперь может, наконец, поведать вам правду!

Немного пришедший в себя за время, прошедшее после освобождения, и переставший бояться каждого шороха бельгиец предстал перед журналистами и поведал свою горькую историю. К концу его рассказа даже вышколенные местными властями австрийцы не скрывали своих чувств, враждебно поглядывая на англичан, бывших, по его словам, чуть ли не главными клиентами горных бандитов.

Не стану скрывать, с месье Дюбуа была проведена предварительная работа, во время которой четко оговорено, на чем следует акцентировать внимание, а о чем до поры лучше умолчать, и выплачена известная сумма, благодаря которой он мог бы начать новую жизнь. Кроме того, практически одновременно о его судьбе сообщено во все европейские газеты, с которыми держало связь РТА.

Но это был еще не конец. После того, как пресс-конференция завершилась, журналистам предложили сделать групповой снимок вместе со мной и освобожденным бельгийцем. Отказавшихся, как вы сами понимаете, не было. Ну а закончилось все за накрытым в соседнем зале столом, где жадную до дармовщинки и успевшую проголодаться пишущую братию досыта накормили в стиле «бояр-аля-русс» с икрой, пирогами и, разумеется, водкой.

— Вы теперь кумир всей европейской прессы, — покачал головой, наблюдая за своими коллегами, Трубников.

— Боже, что я сообщу в Петербург? — в унисон ему простонал Будберг.

— Что я покинул Вену и направляюсь в Сардинию!

— Может, все-таки передумаете? Я слышал, вступление Пьемонта в войну — дело решенное. Осталось лишь ратифицировать подписанный Кавуром договор…

— Тем более следует поторопиться.

— Может, лучше в Швейцарию? — осторожно предложил Трубников, — тут появились кое-какие сведения и, если они подтвердятся, набор наёмников в швейцарский легион можно будет сорвать.

— О чем это ты?

— Если коротко, то есть сведения о том, что Британское правительство обратилось непосредственно к президенту Швейцарского союза Йонасу Фурреру с просьбой «поделиться» войсками.

— Этого следовало ожидать… и что же ответил Фуррер?

— Господин президент, как и абсолютное большинство его сограждан, бескорыстно любит деньги, а потому немедленно согласился, поручив саму работу по найму своему протеже — полковнику Йохану Зульцбергеру.

— И что, большие деньги?

— А вот тут, Константин Николаевич, начинается самое интересное. Эти двое жадных прохиндеев потребовали от Лондона по 200 фунтов стерлингов за каждого солдата.

— Однако! Но англичане люди не бедные и, скорее всего, скупиться не станут, тем более что солдаты из швейцарцев весьма недурные… Вот черт, где ж мы их всех хоронить-то будем⁈

— Но и это еще не все, — загадочно улыбнулся директор РТА и, видя мое нетерпение, продолжил, — потому что на руки новоявленные ландскнехты получают всего пять!

— И сколько же всего предполагается завербовать?

— Как я слышал, речь идет минимум о тридцати тысячах штыков.

— У этих вербовщиков губа не дура! — присвистнул я. — Только знаешь что. Нас в самом скором времени начнут обвинять во всех смертных грехах и, в особенности, в пропаганде. Так что будет лучше, если эта информация просочится сначала в нейтральную печать, а уж потом мы ее подхватим. Сможешь?

— Обижаете, ваше императорское высочество!

Глава 22

Стоит ли говорить, что мое выступление перед газетчиками повергло весь Венский двор в ужас. Мало того, что оно было публичным, что для человека моего происхождения, мягко выражаясь, не комильфо. Так ведь я еще не постеснялся вывалить на французскую и британскую короны целые кучи дерьма, на которые как мухи слетелись любители скандалов со всей Европы. И что всего хуже, после недавнего происшествия они не могли высказать свое недовольство. По Вене ходили упорные слухи, что, узнав о покушении, Паскевич объявил мобилизацию, и со дня на день начнется вторжение.

Разумеется, ничего подобного не происходило, но насмерть перепуганные Франц-Иосиф с Буолем предпочли сделать вид, что ничего особенного не случилось, а когда я объявил о намерении покинуть столицу Австрии, и вовсе облегченно вздохнули. Правда, на всякий случай предприняли кое-какие меры по моей охране.

Поскольку Костя со времен памятного 1848 года состоял шефом 18-го Богемского Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича пехотного полка, то все мои дальнейшие передвижения по территории Дунайской империи проходили под конвоем, состоящим из солдат-богемцев. Вроде как и мне потрафили, и от лишних контактов прикрыли. Замечу лишь, что офицеры полка, бывшие по большей части чехами, отнеслись к своим обязанностям со всей возможной серьезностью и рьяно взялись за дело.

Впрочем, это уже не имело значения. Добравшись до Любляны по «чугунке» (движение поездов по этому маршруту открылось только в прошлом году), мы не без сожалений пересели в экипажи и через горы докатили до Триеста, где нас ждал колесный пароход «Мария-Терезия», на котором тут же подняли флаг сопровождавшего меня эрцгерцога Максимилиана. Ну и мой заодно, все же я старше по званию.

Дорогой мы часто беседовали. Я рассказывал ему о сражениях Восточной войны, Макс делился со мной своими проблемами, внимательно прислушиваясь к полученным советам.

— На верфи в Поле мы строим сейчас винтовые корабли: один линейный и по два фрегата и корвета, но пока они еще не спущены на воду…

— Вот и не торопитесь.

— Но почему?

— Я же вроде рассказывал тебе о французской новинке — плавучих броненосных батареях типа «Девастасьон»… Как думаешь, что сможешь противопоставить ее броне, если придется столкнуться в море?

— Боюсь, что нам останется разве что укрыться в портах…

— Вот именно. Но поскольку скорого визита вражеских армад в Адриатическое море не ожидается, у вас есть время, чтобы как следует подготовиться. Промышленность у вас есть. Пользуйся этим…

— А как ты собираешься противостоять закованным в броню левиафанам?

— Скоро ты все узнаешь.

— Это ведь мины, правда? Ну, скажи…

— Нет. Иначе сюрприз не получится. И не обижайся.

— Даже не думал. Я ведь все понимаю.

Молодой обер-комендант [1] австрийского флота слушал внимательно мои рассказы об управлении Морским министерством. Идея отделить управление морскими делами от сухопутной армии с ее откровенно устаревшими подходами показалась Максу выгодной. Он даже в шутку позавидовал моему положению. Впрочем, этот совсем еще молодой яростно-бородатый адмирал больше улыбался и буквально фонтанировал энергией. Открытый новым идеям и влюбленный в море, он разве что был до крайности ограничен в средствах на флот. Австрия оставалась в долгах, как в шелках, и денег на дорогие игрушки у правительства в Вене просто не находилось. Знакомая ситуация, что уж там…

Венеция не произвела на меня особого впечатления. Впрочем, зима не лучшее время для прогулок по ее каналам и площадям. Сыро, холодно, промозгло. В Большом канале утром по краям была заметна наледь, а по его середине плавали крупные мутноватые льдины. Да и задерживаться у меня времени не было. В городе дожей стало ясно, что слухи о подписании Пьемонтом договора об антирусском союзе Сардинии с Францией и Британией вот-вот станут реальностью.

Граф Кавур сумел-таки убедить короля Виктора Эммануила II присоединиться к нашим противникам, упирая на помощь, которую они могут оказать в борьбе с главным противником объединения Италии — Австрией. К счастью, монархия у них конституционная, и без ратификации договора в обеих палатах парламента эта бумага все еще не действительна. А господа-депутаты в большинстве своем не очень понимали, зачем их согражданам отправляться воевать в далекую и холодную страну.

Так что шанс остановить это безумие был. Как бы скептически я ни относился к боевым качествам итальянцев, двадцать пять тысяч отборных пьемонтских линейных пехотинцев и берсальеров — сила весьма немалая. И делать такой подарок Пальмерстону и Наполеону III лично я не готов! В связи с чем знакомство с австрийскими флотом и военно-морскими базами пришлось сократить до минимума.

Визит в Италию начался с Падуи, в окрестности которой меня по приказу Макса доставил все тот же пароход. Сам эрцгерцог предпочел остаться на своей территории, чтобы лишний раз не дразнить итальянцев. Все же Габсбургов там не любят.

На пристани меня встретил наш посланник при Сардинском дворе с типично русской фамилией — фон Штакельберг. К сожалению, для нашего дипломатического ведомства это скорее норма, нежели исключение. Так сказать, тяжкое наследие бывшего канцлера Нессельроде, пихавшего немцев на все важные посты в своем министерстве.

Впрочем, к почтеннейшему Эрнесту Густавовичу все это относилось в наименьшей степени. Бравый офицер, служивший в свое время на Кавказе, из-за нездоровья был вынужден перейти сначала на штабную работу, а потом и вовсе стать атташе или, как сейчас говорят, «военным агентом» при посольстве в Австрии. Продолжая числиться по артиллерии и достигнув генеральских чинов, Штакельберг показал себя прекрасным дипломатом, в связи с чем и был повышен до ранга посланника при дворе Виктора-Эммануила.

— Сказал бы, что рад приветствовать ваше императорское высочество на итальянской земле, — без обиняков заявил он мне при встрече, — но боюсь погрешить против истины. Ситуация сложилась более чем серьезная. Со дня на день ожидается ратификация договора с Англией и Францией, после чего мне и моим сотрудникам не останется ничего, как получить паспорта и покинуть королевство.

— Сколько у нас времени?

— Дня три, не более.

— Успеем добраться до столицы?

— За это не беспокойтесь. Несмотря на свойственное здешним жителям разгильдяйство, недавно оконченная железная дорога действует без нареканий. Уже завтра утром мы будем в Турине.

— Чудно! Сможешь устроить мне встречу с графом Кавуром?

— Не вижу затруднений. К тому же, после того, как в газетах появилось сообщение о вашем непременном желании посетить Сардинию, он тут же пригласил меня на обед и принялся выспрашивать о целях вашего визита. К слову сказать, эта встреча чрезвычайно обеспокоила союзников. В частности, барон Талейран в самых решительных выражениях потребовал объяснений.

— Талейран? — немного удивился я. — Полагаю, родственник тому самому…

— Весьма дальний. И, что еще приятнее, даже вполовину не такой умный.

— И что же на это ответил Кавур?

— Точно не знаю, но говорят, что француз вышел из его кабинета с крайне обескураженным видом. Все же официально тонкая грань между войной и миром еще не преодолена. Пусть соглашение уже подписано, но его еще необходимо провести через парламент. Не говоря уж о военной конвенции, подготовка которой займет, по меньшей мере, неделю. Впрочем, не могу себе и представить, чтобы власти Пьемонта отказали вам во въезде или чинили иные трудности. К тому же вы и ваша свита имеете дипломатические паспорта.

— Это будет первая война, в которой переговоры о мире начнутся еще до ее, то есть войны, формального объявления, — хмыкнул я в ответ. — Нам же, граф, остается лишь помыслить немыслимое и превозмочь невозможное. Всего лишь… Впрочем, расскажите мне лучше, как тут обстоят дела?

— Если помните, мое назначение состоялось совсем недавно, и всей полноты информации у меня по понятной причине нет, но в любом случае в обществе много недоумения относительно этого решения графа Кавура. Говорят, что ни спорных, ни территориальных вопросов между нами нет. Патриоты упрекают Кавура в преступной трате и распылении военного потенциала армии, который так необходим для предстоящей анти-австрийской борьбы за объединение Италии.

— А что думают сами военные?

— Генерал Альфонсо Ла Мармора лучится энтузиазмом, уже приступил к активной подготовке войск. Отбирает лучшие из батальонов берсальеров, пехотных рот эскадронов и батарей. Сам король, не желая лишить ни один из полков чести воевать с Россией, распорядился послать против нас сводные батальоны, представляющие все полки. Есть уже и кандидатура командующего — младший брат короля принц Фердинанд Савойский, герцог Генуи. Но, как я слышал перед отъездом, ему внезапно стало плохо. [2]

— Какая жалость. Французский и британский принцы у нас есть, а вот савойского, видимо, не будет. Впрочем, пусть его. Каким предполагается размер экспедиционного корпуса?

— Думаю от 15 до 25 тысяч. Это четверть всех вооруженных сил королевства.

— А они не опасаются, что австрийцы воспользуются моментом и ударят?

— Думаю, они запросили такого рода гарантии у Парижа. К тому же, насколько мне известно, финансовое положение Вены крайне непрочно, а потому сомнительно, чтобы она решилась на военную авантюру.

— Вот значит, как… выступить против нас у них денег хватает, а против Сардинии нет? Как иногда причудливо ложатся карты…

— Видимо, не сошлись в цене с англичанами.

Впрочем, все беспокойства оказались напрасными. Никто нам не помешал, и мы очень быстро, я бы даже сказал, с ветерком пронеслись через север Италии и спустя пару дней уже выходили на перрон в Турине. Нас здесь ждали, и тем же вечером я встретился с графом Кавуром.

Сразу скажу, один из главных творцов будущей Объединенной Италии мне понравился. Крепкий, несмотря на некоторую склонность к полноте мужчина в немного мятом или просто не слишком удачно сидящем на нем фраке с зеленой лентой ордена святого Лазаря на жилете и розеткой «Почетного Легиона» в петлице. Открытое улыбчивое лицо в обрамлении рыжеватых баков, высокий лоб и очки в тонкой оправе. Говорили мы, разумеется, по-французски.

— Добрый день, ваше императорское высочество, — сдержано поприветствовал он меня, — для меня честь встретиться с вами, хотя, буду откровенен, мне не вполне понятны цели этого визита.

— Мне тоже лестно знакомство с вами, любезный граф. Что же касается цели, то она совершенно очевидна. Мне хотелось бы, чтобы Россия и Объединенная Италия, рождение которой мы, вне всякого сомнения, вскоре увидим, были дружественными государствами.

— В таком случае наши желания совпадают, но… к величайшему моему сожалению, в политике не бывает прямых путей. К несчастью, судьба моей родины слишком зависит от позиции великих держав. И по воле судьбы, ваши враги Англия и Франция нам друзья, и напротив, наш самый главный враг — Австрия — союзник вам. Боюсь, что при таких раскладах дружбы между нашими народами не получится!

— Судьба тут ни при чем, друг мой. Сардиния маленькая и слабая страна, вынужденная искать покровительства. Это я понимаю. Но мне неясно другое, с чего вы взяли, что Наполеон III вам друг? Да, племянник великого корсиканца умеет произвести благоприятное впечатление и говорить трескучими фразами, но, по сути, находящаяся под его управлением Франция такой же разбойник с большой дороги, как и Австрия. Вена не желает лишиться по доброй воле Ломбардии и Венеции. Париж может помочь вам, не спорю. Вопрос лишь в том, что он потребует взамен? Ваш король готов лишиться Савойи и Ниццы?

— Возможно, это не самая лучшая сделка, — помрачнел сардинский премьер. — Но что готовы предложить нам вы?

— Ничего, — откинувшись на спинку неудобного, украшенного резным узором кресла, ответил я. — Кроме одного, если вы пошлете своих солдат на войну с нами, они там все и останутся.

— Вы приехали сюда нам угрожать⁈

— Помилуйте, граф, это вы собираетесь воевать с нами. А я всего лишь предупреждаю, чем это все закончится.

— И что же нам делать?

— Как минимум, не вмешиваться в дело, которое вас не касается. Если, конечно, не хотите приобрести в нашем лице противника своим начинаниям. Что же касается Австрии… поверьте, у нее гораздо больше врагов, нежели вы думаете.

— О чем вы?

— Ни о чем, а о ком. В данном случае, о Пруссии. Дело в том, что Вена стоит на пути объединения в единое государство не только итальянцев, но и немцев. И есть только один центр, вокруг которого может выкристаллизоваться будущее Германское государство — Берлин. И очень скоро они столкнутся в бескомпромиссной схватке, победителя которой не трудно предугадать.

— Вы полагаете, Пруссия одолеет? — скептически посмотрел на меня Кавур.

— Вне всякого сомнения! И в тот момент, когда из трухлявой австрийской монархии полетят пух и перья, вот тогда вы сможете объединить в едином государстве под скипетром Виктора-Эммануила все свои исторические провинции. От Венеции на севере до «Королевства обеих Сицилий» на юге и, разумеется, Папскую область!

— А что, если Россия вновь придет на помощь своему старому союзнику?

— Знаете, мне почему-то кажется, что двуличная политика Франца-Иосифа в самом скором времени оставит его страну без союзников. Тем более, что наши цели окончательно разошлись. Петербург желает освобождения стонущих под османским игом балканских народов, а Вена хотела бы заменить турецкое владычество своим. Но это, как вы сами понимаете, уже не устраивает нас. Так что наши войска больше не придут. Я имею в виду, как союзники. А вот как противники вполне могут. Но… если Гогенцоллерны и впрямь нам друзья, то вот насчет Савойского дома я не уверен.

— Вы ставите меня в безвыходное положение.

— Вовсе нет. Я предлагаю лишь немного подождать.

— Но как?

— Очень просто. Для начала вы можете потребовать от союзников больше. Намного больше. А главное, добивайтесь от них гарантий на признание за вами Ломбардии. Они на это не пойдут, уверяю вас. Причина проста. Они все еще надеются втянуть Австрию в войну с нами. Затяните переговоры, а тем временем позвольте мне выступить перед вашим парламентом. С приветственным словом от лица нового российского императора. Я же постараюсь убедить Палату депутатов и Сенат в том, что воевать с Россией совершенно не в интересах Сардинии. Ратификация соглашения с союзниками провалится на голосовании. И вам останется лишь развести руками перед Парижем и Лондоном. Мол, ничего не могу поделать, vox populi — vox dei. Демократия…

— Это ударит по моим позициям…

— А вы выступите в роли миротворца. И скажете, что спасаете тысячи жизней своих героических воинов, которым в ином случае грозила бы неминуемая и страшная смерть в наших суровых краях. От меткой пули аландских стрелков, штыка гвардейских гренадеров или снарядов нашей артиллерии. А того хуже, от холеры, цинги, мук плена в далекой Сибири, морозов, голода и прочих бед, присущих военному времени. Со своей стороны могу заверить, что в случае прибытия пьемонтских войск обращу на них личное и самое пристальное внимание и обещаю, что приложу все силы, чтобы ни один солдат не вернулся в солнечную Италию иначе как в гробу. Подумайте, какой эффект, — я особо выделил это слово, — подобный плачевный итог этой жестокой авантюры возымеет на ваше положение и карьеру?

— Вы нарисовали ужасную будущность, ваше высочество… Неужели все так и будет?

— Не сомневайтесь. Я не имею привычки давать несбыточные обещания. Как сказал, так и сделаю. Но повторюсь, если вы откажетесь от сделки с Наполеоном и Пальмерстоном, не пройдет и пяти лет, как Италия будет свободной и единой. И никто не потребует у вас отдать взамен свои земли.

Кавур некоторое время молча сидел, обдумывая мои предложения, и затем медленно произнес.

— Пожалуй, речь перед парламентом это лишнее, а вот если вы пригласите на прием ряд наших политиков и выскажете им свою позицию, этого будет довольно. Я же, со своей стороны, проведу аккуратную работу и приведу все к взаимовыгодному для нас итогу.

— Вот это верно. Помните чеканную фразу Макиавелли: «Не можешь победить толпу — возглавь её»?

И мы, вполне поняв друг друга, улыбнулись и пожали руки.

[1] обер-комендант — должность главнокомандующего военно-морским флотом Австрии. Эрцгерцог Фердинанд Максимилиан стал самым молодым на этой должности (получил ее в 22 года — в 1854 году)

[2] герцог скоропостижно скончается 10 февраля 1855 года (ему исполнится лишь 32 года) и командование поручат военному министру Ла Мармора.

Глава 23

В Италии пришлось немного задержаться. И причиной тому стали не политические задачи, а высокое искусство. А если конкретнее, классическая музыка. То есть сам-то я к ней практически равнодушен, но вот Костя… побывать в Ломбардии и не посетить «Ла Скала» оказалось выше сил человеческих.

Так что пока Кавур медлил с окончательным ответом, мы отправились в пока еще принадлежащий Австрии Милан, чтобы насладиться оперой и при удаче познакомиться с Джузеппе Верди. И то и другое оказалось несложно.

Узнав о моем внезапном визите, служивший наместником «Венециано-Ломбардского королевства» знаменитый полководец Иосиф Радецкий настоял, чтобы я остановился у него, предоставив заодно свою ложу в «Ла-Скала». После чего «пригласил» гениального композитора свою резиденцию — «Замок Сфорца». Надеюсь, гениального композитора не притащили под конвоем…

В прошлой жизни мне неоднократно приходилось слышать, что славяне в Австрийской империи находились на положении людей второго сорта и только и думали, как бы восстать против немецкого владычества. Не знаю, как на счет остальных, но к чехам это точно не относится. Большинство богемских дворян верой и правдой служили Габсбургам, регулярно достигая высот на этом поприще.

Тот же Радецкий «прославился» не только как полководец и военный администратор, но и как отъявленный реакционер, жестоко подавлявший выступления итальянских патриотов. Хотя, конечно, не мне его судить…

Стоит ли удивляться, что сорокалетний маэстро смотрел на меня с недоверием и даже некоторым испугом? Впрочем, через некоторое время композитор оттаял, и мы смогли побеседовать. Я, точнее Костя, выразил свое восхищение «Травиатой», «Трубадуром» и шедшим сегодня «Риголетто». Верди рассказал, что заказанная ему Парижским «Гранд-Опера» «Сицилийская вечеря» давно закончена, и скоро состоится ее премьера.

— В Париже?

— Си, синьор принчипе, — бросив на меня немного лукавый взгляд, отозвался композитор.

— Уверен, ее и, разумеется, вас ждет грандиозный успех!

— Благодарю.

— Синьор Верди, вы должны обещать мне, что приедете в Петербург. После войны, конечно же. Вы не поверите, как много в России поклонников вашего таланта!

— Даже не знаю, ваше высочество…

— Больше того, — продолжил я, — вы могли бы написать о произошедших совсем недавно великих событиях. Взять хотя бы обстоятельства Балаклавского шторма и героической обороны Севастополя…

— Синьор принчипе желает стать героем оперы?

— Господь с вами, маэстро! Для такого произведения куда лучше подойдет какой-нибудь молодой офицер, влюбленный в прекрасную барышню.

— Хм, это может быть интересно, — явно заинтересовался Верди.

Такие сюжеты пока редкость, но как раз он в своей «Травиате», написанной по мотивам «Дамы с камелиями» Дюма-сына, уже успел отметиться на поле современного либретто. К тому же щедрость русских общеизвестна, и, если дело выгорит, эффект может превзойти самые смелые ожидания [1].

По итогу можно уверенно сказать, общение вышло более чем продуктивным, и я решил еще на несколько дней задержаться в Милане. Бесконечная гонка, в которую я впрягся сугубо добровольно с ноября 1853, то есть вот уже почти полтора года назад, требовала некоторой разрядки. А тут еще и обстоятельства располагали до крайности.

Надо сказать, что все это время моя скромная особа вызывала просто невообразимый ажиотаж. Каждый день приходили десятки приглашений на званые ужины, балы, маскарады от представителей местного бомонда; надушенных посланий и просто записок от экзальтированных женщин из всех слоев общества, от аристократок до жен местных коммерсантов и их служанок включительно.

Ну и, конечно же, бесконечные прожекты от непризнанных технических и финансовых гениев. Одни предлагали жутко секретные и невообразимо эффективные виды вооружений. Другие страстно мечтали привлечь меня к участию в финансовых махинациях, благодаря которым я стану невероятно богат и смогу с легкостью купить своих нынешних противников.

К несчастью для первых, я и без них был прекрасно осведомлен о наиболее перспективных видах вооружений и технических новинках. Что же касается вторых, мысль нанять Наполеона III и королеву Викторию в качестве прислуги меня совершенно не занимала.

К счастью, для разбора корреспонденции и встречи с прожектерами у меня имелись специально обученные люди, сумевшие оградить своего любимого руководителя от нахлынувших со всех сторон просителей. Сами видите, соблазнов хватало, жизнь била через край.

Как ни крути, история пошла по куда более благоприятному для России руслу. Севастополь мы отстояли, армии вторжения разгромили, эскадры союзников сожгли и даже сумели в Закавказье перенести боевые действия на вражескую территорию. В таких условиях можно и расслабиться, но…

Нет, поначалу новости были более чем благоприятные. На очередном утреннем совещании Трубников влетел с некоторым опозданием. Я не без раздражения собирался дать ему втыка, но, заметив торжествующий блеск в глазах репортера, решил повременить с отповедями.

— Ну, рассказывай, Константин свет Васильевич, что такого хорошего приключилось, что ты задержался?

— Не велите казнить, ваше императорское высочество, я немедленно оправдаюсь! И вы, господа, тоже простите, ибо известия и впрямь отличные!

— Хорошо, если так.

— Можете поверить мне на слово! Я, извольте видеть, прямиком с телеграфа. И пока читал сообщение, не мог поверить своим глазам!

— Да говорите уже, — не выдержал первым Юшков, никак не могущий привыкнуть к тому, что за границей самые важные новости приходят не по военной линии, а по статской. То есть через дипломатов, журналистов и еще Бог знает кого.

— Минуточку терпения, господа. Помните, я докладывал, что есть намеки, что британцы стремятся убедить правительство Испании направить против нас войска?

— Уже интересно! Неужели нашел способ…

— И искать не потребовалось! — с победным видом отозвался директор РТА и, видя наше недоумение, решил все-таки объяснить. — Сами знаете, особых связей на Пиренейском полуострове у нас нет. А при дворе ее католического величества королевы Изабеллы так и вовсе. Казалось бы, тупик, катастрофа, ан нет!

— Ближе к делу!

— Да я же непосредственно о деле! Представьте себе, этим утром из Мадрида пришло сообщение о грандиозном скандале в Эскориале. Дело в том, что сведения о готовящейся сделке проникли в местную испанскую прессу. Депутаты Кортесов начали задавать вопросы, а когда правительство отказалось на них отвечать, начался самый настоящий бедлам!

— Но почему? — изумился Юшков.

— Потому что за международной обстановкой надо следить! — назидательно заметил ему Трубников. — Все дело в том, что со времен провозглашения «Прагматической санкции» [2], то есть уже добрые два десятка лет, в Испании неспокойно. А сейчас атмосфера накалилась до той степени, что ее впору именовать революционной.

Там сейчас вовсю идет всеобщая забастовка против правительства, попытки разоружить национальную милицию вызвали бурю протестов. И тут выяснилось, что глава министерства иностранных дел Испании Хуан де Забалья де ла Фуэнте сообщил англичанам, что готов предоставить 20 000 солдат с условием, что англичане сами позаботятся об их перевозке, обмундировании и снаряжении. Стоимость контракта составляла 1,5 млн фунтов стерлингов. В ответ Лондон запросил уже 30 000 солдат и готов был заплатить за «пользование» армией 3 млн фунтов стерлингов.

— То есть ты хочешь сказать, что сделка будет сорвана?

— Я хоть и не монах Авель, и уж тем паче не Нострадамус, но ставлю целковый против сотенного билета, что так и будет. В столь нервной обстановке Мадрид не рискнет послать войска на Балтику или в Крым. Переговоры о «продаже» армии наверняка будут прекращены.

— Что ж. Бог шельму метит… А что в Швейцарии, все по плану?

— Так точно, ваше высочество. Скандал разразился преизряднейший. Мы подбросили идею принятия закона о запрете наемничества в альпийской республике, дорожащей своим нейтралитетом. К слову, допускаю, что вести из Женевы и Берна могли спровоцировать раскрытие тайны переговоров и в Испании…

— Славно. Теперь бы еще дожать сардинцев и можно с чистой совестью ехать в Германию.

— Константин Николаевич, от графа Кавура пришло письмо, в котором он просит о срочной встрече, — снова подал голос Юшков.

— Что же ты молчал?

— Не успел доложить, принесли только что.

— Очень хорошо. Где и когда?

— Сегодня вечером в Павии, у границы с Пьемонтом.

— Передай, что я согласен.

— Простите, ваше императорское высочество, но я против.

— Что⁈

— Не против встречи, как таковой, — поспешил поправиться обескураженный адъютант. — Просто уж больно глухое место предложено для рандеву. Невольно задумаешься, не засада ли?

— Ты думаешь?

— Черт его знает, Константин Николаевич, а только обжегшись на молоке, дуют на воду! Поляков в Европе везде хватает, и Пьемонт тут нисколько не исключение. Да и среди самих итальянцев анархистов паче всякой меры! Гарибальдийцы опять же…

— Что ж, с одной стороны, резонно. С другой, никто не заставляет меня отправляться на встречу в одиночку. Скажи Воробьеву, пусть собирается.

Несмотря на опасения Федора и принятые меры безопасности, а может и благодаря им, встреча с сардинским премьером прошла без происшествий. Устроили ее в пустовавшем из-за зимы постоялом дворе. Мои люди прибыли туда первыми и все внимательно осмотрели. Обрадованный необычайным наплывом посетителей хозяин из кожи лез вон, чтобы нам угодить.

Вскоре появился и Кавур. Одетый в теплый дорожный сюртук на вате он больше походил на обычного коммерсанта или средней руки чиновника и с изумлением таращился на тельняшки моих телохранителей. Погода по итальянским меркам была довольно холодная, поэтому синьор Камилло не стал отказываться от предложенного ему глинтвейна и, обхватив глиняную кружку обеими ладонями, отхлебывал его мелкими глотками.

— Я очень благодарен вашему высочеству, что вы откликнулись на мою просьбу о встрече.

— Не стоит, граф. У нас ведь остались незаконченные дела?

— Да-да, конечно. Знаете, после нашей предыдущей беседы я никак не мог уснуть, всю ночь думал над вашими словами. Замечу, вы обладаете поистине магнетическими способностями и умеете быть чрезвычайно убедительным, ваше высочество.

— И, тем не менее, вы мне откажете, — хмыкнул я, сразу же сообразив, куда тот клонит.

— К несчастью, мой добрый принц, обстоятельства сильнее меня! — почти жалобно отозвался Кавур. — Всесторонне рассмотрев вопрос, я вынужден все же отклонить ваше предложение. Поймите меня правильно. Все, что вы сказали, я готов поддержать всей душой, но мы слабы, а Франция — великая держава и это наш ближайший сосед. Если я откажусь от сделки, меня не поймут. И последствия могут быть самыми сокрушительными.

— Понимаю вас. Я вам уже все сказал прежде и повторяться не стану. Выбор за вами, граф. Могу лишь заметить, что я и не призывал вас отказаться от союза с нашими врагами. Помилуйте, зачем это? Подписали соглашение и прекрасно. Воюйте с нами сколько вам угодно… на бумаге…

— Но вы недвусмысленно обозначили, что…

— Верно. Если вы будете торопиться и пошлете войска, они не вернутся. Мое слово твердо. А без лучших полков ваши шансы противостоять Австрии становятся фикцией… Но есть решение. Вы затянете подписание военной конвенции, постараетесь выторговать лучшие условия, добьетесь больших ограничений на использование ваших солдат, потребуете в разы больше денег и не потом, а прямо сейчас. Понимаете? В какой-то момент британцы могут попросту счесть сделку слишком невыгодной. А вы добьетесь своей неуступчивой и твердой позицией на переговорах большего уважения с их стороны. Ну и в итоге, никуда не спеша, соберете тысяч десять далеко не отборных войск и отправите на смерть. Можете дать секретную директиву командующему, чтобы он не слишком геройствовал и при случае отступал или сдавался, если его окружат… А там, как Господь распорядится…

— Это я, пожалуй, могу устроить, — после долгого молчания и раздумий ответил Кавур. — После ваших побед я и сам не горю желанием рисковать нашими солдатами. Но нам до крайности нужна поддержка Франции…

— Вы хотите усидеть на двух стульях, граф. Это сложная политическая эквилибристика. Поверьте, очень скоро все эти ухищрения окажутся излишними. Но не буду настаивать на большем, мне и этого достаточно. Скоро я уезжаю. Следующая наша встреча всего скорее произойдет во время больших мирных переговоров этой осенью.

— Вы так уверены в своей победе?

— Война слишком дорого всем обходится. Союзники уже потеряли десятки тысяч солдат и новых им взять неоткуда. По крайней мере, англичанам. Французам в этом смысле проще, но мне почему-то кажется, что Наполеону III уже надоело таскать каштаны из огня для островитян. Так что еще одна кампания — это максимум, о котором они могут договориться.

— Вы считаете, что она также будет неудачной? Для союзников, конечно…

— Судите сами, дорогой граф. Повторить высадку в Крыму наши противники вряд ли решатся. Прежняя неудача со всей ясностью показала риски подобного предприятия, не говоря уж о том, что на этот раз мы подготовились гораздо лучше. Про Кавказ и говорить нечего. В эти дикие места они не сунутся! Австрия и Пруссия на союз с ним не пойдут и войска через свою территорию не пропустят. Остается Балтика, где их ждёт двести тысяч отборных солдат, а на море мины и многочисленные канонерки, уже имеющие более чем успешный опыт борьбы с Роял Неви и французами. Добавьте к этому короткое лето и неотвратимо следующую за ним суровую зиму и задайте себе вопрос, есть ли хоть один шанс на успех у наших противников?

— Трудно не согласиться с вашими аргументами…

— А теперь посмотрите на моих матросов. Вы прибыли, кутаясь в теплое пальто, а они встретили вас в одних блузах. Для нашего народа суровая погода привычна. Они могут обходиться без крыши над головой и без тепла, довольствуясь при этом самой грубой и скудной пищей. Враги хотят разорить наши города? Мы сами разорим их и будем продолжать сражаться, как это было сорок два года назад!

— Скифы, — потрясенно пробормотал итальянец.

— Да, скифы. Азиаты. Варвары. И горе тем, кто посмеет сунуться в наше логово! Так что, любезный граф, прежде чем принять окончательное решение, рекомендую еще раз тщательно взвесить все риски и все же не втягивать свою страну в авантюру на востоке.

— Мы уже с вами все обсудили. И пришли к соглашению, — твердо ответил сардинский министр.

— Что ж, тогда не смею вас больше задерживать, граф. Хотя…

— Что?

— Отчего вы выбрали для нашей встречи такое место?

— Видите ли… до меня дошли слухи, что прибывшие недавно в Турин поляки ищут встречи с нашими местными… как бы это сказать поделикатнее…

— Бандитами-карбонариями? [3]

— Некоторые зовут их анархистами, другие патриотами, но ваше определение, пожалуй, наиболее точное. Внезапный отъезд вашего высочества в Милан несколько спутал им карты, но я все же не рекомендую вам возвращаться. Еще раз прошу меня извинить.

— Я вас понял, мой друг. Arrivederci

[1] «Сила судьбы» — опера Джузеппе Верди написана по заказу Большого Каменного театра Санкт-Петербурга, где впервые поставлена 10 ноября 1862 (единственная опера Верди, написанная специально для российского театра). В скором времени опера была также поставлена в Риме, Мадриде, Нью-Йорке, Вене, Буэнос-Айресе и Лондоне.

[2] Прагматическая санкция 1830. — закон о престолонаследии, принятый королем Фердинандом VII Бурбоном, объявивший наследницей Испанской короны Изабеллу в обход прав младшего брата Фердинанда — дона Карлоса и приведший к Гражданской войне. Россия этот закон не признала.

[3] Карбонарии (итал. carbonari «угольщики») — сеть тайных революционных обществ, действовавших на Итальянском полуострове в первой половине 19 века.

Глава 24

По мнению некоторых историков, пиратство появилось практически одновременно с мореплаванием. И отправлявшиеся в дальние плавания торговцы не брезговали при случае ограбить прибрежное селение или утопить корабль конкурентов. С тех пор мало что изменилось, хотя формально профессии разделены. К тому же некоторых пиратов стали брать на государственную службу, в результате чего получилось каперство.

Занимались этим почтенным промыслом абсолютно во всех странах, не исключая и нашего богоспасаемого отечества. Иван Васильевич Грозный привлек на службу датчанина Карстена Роде, Петр Великий посылал свои шнявы «каперить» шведские суда, а при матушке Екатерине Великой и ее августейшем внуке Александре Благословенном патенты давали грекам.

Стоит ли удивляться, что как только в блокаде образовалась брешь, я сразу же отослал в море только что построенные корветы: «Витязь» под командованием Павла Селиванова, «Варяг» князя Дмитрия Шаховского, «Олег» Гавришева 2-го, «Аскольд» князя Вадбольского, «Громобой» капитана второго ранга Шиллинга и флагманский «Баян» П. Истомина.

Первый же выход в закрытую до сей поры часть Балтики принес нам немало трофеев, причем настолько весомых, что Шиллингу пришлось отказаться от прорыва и конвоировать захваченные суда в наши порты. Говоря по чести, узнав об этом, я едва не снял его с должности, но… покойный теперь уже император осыпал молодого офицера милостями, пожаловав ему, помимо золотого оружия и ордена святого Владимира, драгоценную табакерку. Из-за чего наказывать обласканного паче всякой меры героя стало неудобно.

Впрочем, может, оно и к лучшему, ибо «Громобой» после этого еще неоднократно выходил в море и возвращался с добычей, пусть и не такой обильной, как в первый раз. В любом случае, свое предназначение корвет выполнил.

Что же касается его товарищей, их «одиссея» вышла куда более продуктивной и занимательной. Обойдя британские острова с Севера, они вырвались в Атлантику, после чего тут же разделились. «Аскольду» предстояло крейсировать на пути из Англии в Ост-Индию; «Олегу» в районе Азорских островов; «Варягу» на пути из Англии в Южную Америку; «Витязю» на пути от мыса Доброй Надежды до острова Святой Елены.

Флагманскому же «Баяну» пришлось действовать не только на изначально назначенной ему линии Ливерпуль-Нассау, но и забегать в Центральную Атлантику, где должен был охотиться на торговые суда противника оставшийся на Балтике «Громобой».

В 1853 году карьере Павла — младшего брата героя Севастопольской обороны и обоих Синопских сражений адмирала Владимира Истомина — едва не пришел крах. Полученный им перед самым походом в Средиземное море корвет «Наварин» оказался, как тогда говорили, «неблагонадежен» до такой степени, что его пришлось продать на дрова. При том, что по документам тот числился прошедшим полную тимберовку — то есть капитально отремонтированным.

Обвинили во всем, разумеется, молодого офицера и, если бы не мое заступничество и начавшаяся вскоре война, дело могло кончиться отставкой. Однако со временем ему удалось восстановить свою репутацию и не просто получить новый корвет, но и стать, пусть и временно, во главе целого отряда.

Полученный опыт пошел ему на пользу, и потому, готовясь к новому походу, новоявленный флагман нажил себе кучу врагов среди снабженцев и строителей, но корабли из отряда рейдеров получили все самое лучшее из возможного.

Оставшись в одиночестве, Истомин развил бурную деятельность, и уже в первый же месяц его добычей стала добрая дюжина британских и пара французских парусников. Известия о том, что на оживленных морских путях появились русские рейдеры, вызвали мгновенную реакцию сначала на лондонской бирже, а затем и в парламенте. Оппозиция рвала и метала, газеты, описывая «успехи» королевского флота, не стеснялись в выражениях, а регулярно читавшая их королева Виктория пришла в такое негодование, что едва не отправила в отставку Первого Морского лорда сэра Чарльза Вуда.

В общем, получившие увесистый пинок под зад адмиралы тут же засуетились и отправили на поиски русских каперов все, что было у них под руками. К несчастью (хотя тут, для кого как), было у них не так много. Самые лучшие и современные корабли были задействованы на Черном море или остались в холодных водах Балтийского. (То, что на многих из них уже были подняты Андреевские флаги, британцы предпочитали не замечать). И так уж случилось, что среди первых двенадцати фрегатов, получивших приказ перехватить наши корветы, паросиловые установки имели только три.

Впрочем, не будем забывать, что нынешние паровые машины были не слишком надежны и уж точно не экономичны, а английские моряки опытны и хорошо знали свое дело. Так что первая встреча состоялась довольно скоро…

Надо сказать, что Истомину тогда невероятно повезло, причем дважды. Во-первых, еще накануне рядом с ним шел трофейный британский парусник «Лира», полный пленных матросов с захваченных ранее вражеских судов. Но ближе к вечеру он остановил для досмотра еще один транспорт под голландским флагом и, когда военной контрабанды не обнаружилось, недолго думая, передал туда всех англичан и французов. После чего ставший теперь ненужным приз отправился на дно, а русский корвет продолжил свое плавание в гордом одиночестве.

Во-вторых, по странному стечению обстоятельств котлы «Баяна» оказались под парами, а винт опущен. Поэтому, когда недавно появившийся на горизонте парусник был опознан как военный корабль ее величества, наш крейсер просто дал ход и пошел против ветра, заставив своих противников вдыхать горький дым из единственной трубы.

Напрасно бесившиеся от чувства собственного бессилия англичане посылали ему вслед проклятия и кричали самые грязные ругательства. Русский корвет ушел, а подданные королевы Виктории получили урок, заключавшийся в том, что для того, чтобы безраздельно властвовать на морях, недостаточно быть самыми сильными и передовыми вообще. Нужно быть ими здесь и сейчас!

Первая встреча с противником хоть и окончилась довольно удачно, со всей ясностью показала Истомину, что в здешних водах становится жарко, а следовательно, пора и честь знать. Поэтому «Баян» поспешил перебраться несколько южнее, в район, изначально предназначенный для оставшегося на Балтике «Громобоя».

Развернувшаяся в тропиках охота началась более чем успешно. Первым призом стал парусник «Эстел» с грузом колониальных товаров. А уже на следующий день капризная девка Фортуна и вовсе улыбнулась «Баяну» во все тридцать два зуба. Им удалось захватить новейший, 1853 года постройки, клипер с немного смешным именем «Мимоза». Зато груз, который он вез, превзошел самые смелые ожидания. Тысячи штук китайского шелка и сотни тонн отборного чая на полтора миллиона долларов или почти 313 тысяч фунтов стерлингов!

Сами понимаете, перегрузить на борт маленького корвета такое количество особо ценных колониальных товаров было просто нереально. Сжигать или топить его вместе с красавцем-клипером тоже выглядело сущим расточительством. Оставалось лишь на свой страх и риск идти в ближайший из американских портов, чтобы продать груз и трофей на аукционе, что Истомин тут же и сделал.

Власти Нового Орлеана встретили русских моряков с небывалым радушием. В честь русских храбрецов устраивались приемы, офицеров принимали в лучших домах, а завсегдатаи портовых кабаков почитали за честь угостить матросов с «Баяна» выпивкой. С реализацией товаров проблем тоже не возникло. Местные негоцианты охотно приняли участие в аукционе, на котором приобрели шелк и чай… примерно за половину их реальной стоимости. С клипером было несколько сложнее, поскольку злопамятные англичане могли запросто наложить на свой бывший корабль арест, но, тем не менее, покупатель нашелся и на него. В любом случае, на руках Истомина оказалось почти полтора миллиона рублей золотом. Огромная сумма денег, но…

К сожалению, без малого двадцать тысяч миль, пройденные по бурным водам Атлантики, не прошли для русского корвета даром. Несмотря на все свои прекрасные качества, корпус, такелаж и даже машины «Баяна» нуждались в ремонте. Как ни прискорбно об этом говорить, но уровень российской судостроительной промышленности оставлял желать лучшего.

Впрочем, при наличии средств ничего не разрешимого в этих проблемах не было. Американские инженеры и мастеровые в чаянии щедрого вознаграждения с охотой принялись за дело, и буквально через месяц русский корабль стал, что называется, лучше прежнего. Вот только англичане тоже не теряли времени даром. И вскоре перед Новым Орлеаном оказалась прибывшая со своей базы на Багамах целая эскадра коммандера-ин-чиф (главнокомандующего) Американской и Вест-Индской станцией Роял Неви адмирала Вильяма Хоупа Джонстона.

Наряд выделенных на поимку русских корсаров сил впечатлял. Парусный 50-пушечный линейный корабль 4-го ранга «Индефатигэбл» (Неутомимый), 6-пушечный фрегат 2-го класса «Кентавр», железный колесный шлюп «Оберон» и, что самое отвратительное, новейший винтовой корвет «Перл», вооружение и скорость которого значительно превосходили таковые у «Баяна».

Оставив главные силы на внешнем рейде, англичане послали шлюп под командой лейтенанта Джона Осмонда Фриланда, чтобы передать властям Нового Орлеана протест против столь длительной стоянки в их порту корабля воюющей державы, а командиру «Баяна» вызов на бой, с обещанием атаковать его в порту, если он струсит.

— Просите, мистер Истомин, — без обиняков заявил ему командир американского парусного фрегата «Саванна» капитан Эндрю Фицхью, оказавшийся старшим морским начальником в этих водах. — Но претензии англичан вполне основательны. Вы и впрямь злоупотребили нашим гостеприимством, за что теперь, несомненно, придется расплачиваться. Разумеется, никто не позволит «лайми» атаковать вас в порту, принадлежащем Северо-Американским штатам. Но и оставаться здесь вы тоже больше не можете. Если, конечно, не решитесь разоружить свой корабль. В таком случае вам и вашим людям ничего не угрожает. Вы будете интернированы, но уверен, что связанные с этим статусом ограничения не будут слишком обременительными. В особенности при наличии денег.

Последние слова американец произнес с усмешкой, как будто был уверен в ответе, который получит от русского офицера.

— Полагаю, — добавил он после короткой паузы, — при сложившемся соотношении сил это наиболее целесообразный выход. Никто не поставит вам в упрек отказ от боя в столь невыгодных условиях…

— Благодарю за участие, сэр! — отчеканил, глядя ему в глаза, Истомин. — Но честь не позволяет мне воспользоваться вашим великодушным предложением. Спешу уведомить правительство Соединенных Штатов в вашем лице, что в ближайшие сутки я покину ваши территориальные воды!

— Что ж, — в глазах старого морского волка промелькнуло нечто похожее на почтение. — Уважаю ваш выбор, сэр!

После этого он резким движением приложил руку к козырьку фуражки, отдавая своему коллеге честь, и поспешил откланяться.

— Кстати, — остановился он перед трапом. — Согласно правилам нейтралитета британский шлюп может покинуть порт не ранее чем через сутки после вашего выхода. И можете быть уверены, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы заставить англичан выполнить это обязательное условие! Не уверен, что это вам поможет, но… в любом случае, теперь у адмирала Джонстона на один вымпел меньше!

Проводив американца, Истомин с мрачным видом оперся о фальшборт. Решение выйти на бой с превосходящими силами противника выглядело, конечно, красиво, но… судя по всему, этот корабль он тоже потеряет. И вполне вероятно, вместе с головой. Судя по сообщениям в газетах, англичане грозили отправить русских моряков с рейдеров прямиком на виселицу. Остается лишь попытаться продать свою жизнь подороже…

— Ваше высокоскабродие, — скороговоркой обратился к нему вахтенный матрос. — Тама вас ишо какой-то мериканец видеть желает!

— Кого там еще черт принес, Панченко?

— Не могу знать!

Очередной посетитель выглядел как средней руки коммерсант. Знавший лучшие времена сюртук и отсутствие часов явно показывали, что дела у их обладателя идут не слишком хорошо. А обветренное лицо и привычные ко всякой работе руки неопровержимо выдавали в нем моряка.

— Что вам угодно, мистер? — без особой приязни поинтересовался командир «Баяна», решив, что перед ним очередной выжига, собирающийся выкупить у него по сходной цене корвет, пока не набежали конкуренты.

— Мое имя Рафаэль Семс! — представился тот.

— Павел Истомин, к вашим услугам.

— Я слышал, у вас неприятности, сэр?

— Кто вы такой?

— Сейчас у меня юридическая практика в Мобайле, штат Алабама. Но вообще я лейтенант американского флота.

— Странное сочетание.

— Только не для нашей страны, — усмехнулся Семс.

— И все-таки, что привело вас в Новый Орлеан?

— Дела, которые вам не интересны и уже закончены. Но главное в том, что я могу помочь вам.

— И чем же?

— Вы ведь не собираетесь интернироваться?

— Нет!

— Отлично. Англичане — хорошие моряки, но совершенно не знают здешних вод. По крайней мере так, как их знаю я. Возьмите меня лоцманом, и я проведу вас мимо них, так что их вахта даже не заметит!

— Заманчивое предложение, мистер… но я не очень понимаю, зачем вам это?

— Ну, во-первых, я слышал, у вас есть деньги, а я как раз не прочь немного заработать.

— А во-вторых?

— Вы себе не представляете, как мне осточертела бумажная работа и необходимость выступать в суде, защищая всяких мошенников от вполне заслуженного ими наказания. Я хочу вернуться в море, почувствовать, как качается под ногами палуба, ощутить ветер на своем лице… вы меня понимаете?

— Пожалуй, да. Вы воевали?

— Так точно, сэр. Участвовал в войне с Мексикой и в Семинольской компании!

Наверное, при других обстоятельствах Истомин никогда не согласился бы на это предложение. Но, как ни крути, ситуация была безвыходной, и он решил рискнуть.

— Хорошо. Вы получите ваши деньги! Но у меня будет одно условие.

— Хоть два, сэр! — легкомысленно отозвался южанин, еще не подозревая, во что он ввязался.

Получивший авансом половину от оговоренной и весьма значительной суммы полновесными золотыми монетами с условием полного расчета только в случае удачного завершения их опасного предприятия, Семс с энтузиазмом принялся за дело. Стоило солнцу зайти за горизонт, как «Баян» осторожно двинулся к выходу из бухты, стараясь держаться в тени берега.

— Если мы напоремся на мель — лишимся винта! — мрачно заметил ему Истомин.

— И потому англичане нас тут не ждут, — невозмутимо парировал стоящий у штурвала американец. — Кстати, а чем это занимаются ваши люди?

Пока они готовились к выходу, русские матросы вытащили на палубу длинный, более 20 футов шест, на конце которого была прикреплена просмоленная бочка, от которой тянулись залитые гуттаперчей медные провода, и закрепили получившуюся конструкцию на носовой оконечности своего корабля.

— Сюрприз для наших британских друзей, — криво усмехнулся Истомин, отчего ветерану войны с Мексикой вдруг стало не по себе.

— Дайте угадаю, это шестовая мина?

— Точно!

— Вы должны были меня предупредить!

— Чтобы вы рассказали на берегу о нашей маленькой тайне?

— Нет, черт возьми! Но я бы запросил за мои услуги больше. Гораздо больше!

— Не волнуйтесь так, мистер Семс. Я вовсе не горю желанием рисковать своим кораблем, подрывая вражеские. Ибо, как говорят офицеры Роял Нэви, «у королевы много». А у меня только один «Баян». Но если нам все же преградят путь, я не стану раздумывать!

— Ни слова больше, сэр! Я понял ваш план и нахожу его превосходным!

Минуты тянулись так, как будто их обмакнули в патоку. Корвет медленно пробирался в полнейшей тьме, в которую до боли в глазах вглядывались застывшие у заряженных орудий матросы. Иногда казалось, что они вообще стоят на месте, и лишь все больше удалявшиеся от них огни никогда не спящего города показывали, что корабль движется.

— Капитан! — еле слышно прошептал Семс, показывая на чернеющую неподалеку громаду британского корабля. — Кажется, у англичан тоже есть местный лоцман, и они стали слишком близко от того места, где мы могли проскользнуть. Еще минута, и они нас заметят…

— Тогда уступите мне место. Вы не знаете, как действует мина.

— Зато знаю, как ходить по этим водам! — огрызнулся американец. — Ваш шест длиной в двадцать футов? Я пройду в десяти от их борта, но будет только одна попытка!

— Большего нам и не нужно! — кивнул Истомин и направился к подрывной машине, состоящей из гальванической батареи и внушительного вида рубильника.

Прошло всего несколько минут, показавшихся русским морякам вечностью, и перед ними возникла громадина вражеского корабля. «Индефатигэбл, — успел подумать с досадой русский офицер, предпочётший в данной ситуации пустить на дно новейший паровой корвет, а не устаревший парусник, но выбора у него не было». На вражеском линкоре уже поднялась тревога, раздавались свистки боцманматов, затрубил горн и начали открываться порты.

— Готово! — заорал матрос первой статьи Гуляев, бывший единственным минером на «Баяне», после чего Истомин замкнул цепь.

Громыхнуло так, что у всех находившихся на верхней палубе русского корвета заложило уши. Мощный заряд взрывчатки с легкостью проломил толстый деревянный борт неприятельского корабля, и в получившуюся пробоину тут же хлынул поток воды. Еще через минуту тот сначала накренился, потом лег на борт, после чего камнем пошел на дно, увлекая за собой командующего, его штаб и большую часть команды.

Один удар разом обезглавил не только стоящую на рейде Нового Орлеана эскадру, но и всю Вест-Индскую станцию Роял Неви, обеспечив русским рейдерам свободу действий и еще, по меньшей мере, месяц спокойной работы. А устроивший все это «Баян» тем временем растворился в окружавшей его ночи.

— Прикажите вашему механику поднять пар, — внезапно охрипшим голосом попросил Семс.

— Но тогда из трубы полетят искры…

— И черт с ними, сэр! Ставлю всю оставшуюся оплату против доллара, что ни один англичанин не рискнет преследовать нас в этой проклятой темноте…

— Пожалуй, я воздержусь! — ухмыльнулся в ответ командир русского корвета и принялся отдавать распоряжения.

Как вскоре выяснилось, американец оказался прав. Ошеломленные гибелью своего флагмана англичане даже не попытались преследовать оказавшегося настолько опасным противника и всю ночь оставались на своих местах, до рези в глазах вглядываясь в окружающую тьму и паля почем зря по привидевшимся в ней врагам.

— Даже не знаю, как вас благодарить, — крепко сжав руку лоцмана, с искренним уважением обратился к нему Истомин, когда все было кончено. — Без вас мы бы точно не справились!

— О, полученная сумма меня вполне устраивает, — засмеялся американец. — Хотя, если захотите добавить, я против не буду!

— Боюсь, когда в нашем Морском министерстве узнают, сколько я вам заплатил, с меня сдерут три шкуры разом. Но если угодно, я буду ходатайствовать перед великим князем Константином о награждении вас орденом.

— Тоже неплохо, — сверкнул улыбкой «дикси».

— А хотите остаться у нас волонтером?

— Пожалуй, теперь я откажусь, — покачал головой Семс. — Говоря откровенно, после сегодняшней ночи адвокатская практика не кажется мне таким уж скучным занятием.

— Как говорят у нас в России — вольному воля, а спасённому рай!

На следующий день американца пересадили на шхуну, идущую в Мобайл, где его ожидала скучная практика, а «Баян» двинулся дальше. Во время похода русский корвет захватил более тридцати британских и французских парусных судов, нанеся противнику ущерб, эквивалентный, по меньшей мере, семи миллионам долларов.

Надо сказать, что, говоря о скаредности чиновников, Истомин нисколько не преувеличивал, поскольку выданную Рафаэлю Семсу плату ему пришлось компенсировать из своих призовых. Впрочем, его это нисколько не огорчило, ибо вознаграждение удачливых рейдеров превзошло самые смелые ожидания. Ведь даже простые матросы могли после окончания плавания и выхода в отставку купить себе каменный дом.

Ну и, конечно же, все участникам экспедиции вручили щедрые награды. Практически все нижние чины удостоились знака отличия военного ордена. Обер-офицеры стали кавалерами святой Анны и Владимира с мечами, а сам Истомин получил внеочередной чин и золотое оружие. Не забыли и лейтенанта военно-морского флота САСШ Р. Семса, ставшего первым американским кавалером Аландского креста, что немедленно вызвало гневную ноту британского МИДА уже в адрес Соединенных Штатов, которую госдеп оставил без ответа, и не потому, что не посчитал нужным вести переписку, а попросту не зная, что же сказать главе форин-офис.

Глава 25

Покидать Италию было немного грустно. Прекрасная древняя страна с великой историей и культурой, разодранная более сильными соседями на части, с одной стороны, вызывала сочувствие. С другой же, я знал, что вскоре она объединится и дальние потомки древних римлян вдруг решат, что они тоже великая держава и попытаются создать свою колониальную империю. А кончится все это приходом Мусcолини… Впрочем, черт с ней, политикой. Ведь еще была, есть и пребудет вовеки итальянская культура: поэзия, музыка, театр, архитектура… кино, наконец!

Но все это дело будущего, а сейчас мне пора уезжать. И тут никак нельзя не попрощаться со здешними жителями. Начиная от главы австрийской администрации Радецкого и местной аристократией, с одной стороны, и маэстро Джузеппе Верди, с другой. Последнему я подарил золотую табакерку с моим портретом, а тот обещал посвятить «принчипе руссо» целую оперу.

Прощание с богемой плавно перешло в визит к графине Лабиа. Самого графа — представителя одной из аристократических семей Венеции, правда, дома не оказалось, зато его молодая супруга… Еще три года назад, тогда еще сеньорита Сесилия Варга блистала на сцене Ла Скала, причем настолько, что большой ценитель оперы граф Джакомо влюбился в нее без памяти, после чего выкупил контракт и женился на прелестнице. К несчастью, для престарелого графа он недооценил темперамент своей пылкой супруги, из-за чего его седеющая голова стала регулярно украшаться ветвистыми рогами. И так уж случилось, что одна из этих ветвей может с полным правом называться русской.

Не осуждайте меня слишком строго. Сам я, если помните, холостяк. У Кости с женой последнее время тоже не ладится. К тому же он, как мне приходилось слышать, всегда будет питать слабость к артистическим женщинам. А тут такая фемина…Вспыхнувший как метеор на темном небе роман был страстен, но краток. Я, если так можно выразиться, немного глубже познакомился с Италией, а синьора Лабиа с Россией.

А еще через час я махал провожающим меня людям из окна вагона, мурлыкая под нос что-то вроде:

— Была без радости любовь, разлука будет без печали…

Что ж, поездка еще не окончена, но первые итоги уже можно подвести. Австрийскую часть вояжа с некоторой натяжкой можно назвать успешной. Лучше к нам относиться не стали, но присоединиться к союзникам после покушения на меня и Макса будет для Франца-Иосифа, что называется, не комильфо.

Про итальянский этап такого не скажешь. Сардиния слишком зависит от Франции, чтобы проводить сколько-нибудь самостоятельную политику. И Кавур, и я это прекрасно понимаем. Так что Пьемонт в войну против России все-таки впишется. С другой стороны, если итальянцы хотя бы на месяц-другой задержат отправку своих солдат и сократят численность экспедиционных сил — уже хорошо.

Теперь посмотрим, как встретит меня Германия. Тоже пока разделенная и мечтающая объединиться. С великой культурой и наукой. Которая дважды зальет всю Европу кровью…

Тьфу, блин, что-то я расчувствовался!

Проскочив западные окраины австрийских владений, поезд пересек границу и оказался в королевстве Бавария. Сейчас это не просто отдельное государство, а третье по величине в Германском союзе. Причем правящий король Максимилиан II из династии Виттельсбахов несмотря на весь свой показной либерализм является ярым противником объединения Германии в единое государство. Оно и понятно, если немцы объединятся, все эти мелкие короли, князья и герцоги могут разом лишиться своих престолов. И что тогда делать?

Принимали вашего покорного слугу с помпой. Оркестр и почетный караул на перроне, плюс толпы восторженных обывателей с цветами и черно-желто-белыми флагами. Но первым меня встретил чрезвычайный посланник при Баварском королевском дворе тайный советник Дмитрий Петрович Северин.

— Рад приветствовать ваше императорское высочество в германских Афинах! — торжественно начал он.

— Благодарю, хотя не очень понимаю, отчего такой ажиотаж?

— Ну как же-с! Ваш покойный батюшка неоднократно выступал гарантом сохранения статус-кво в Германии. И нынешний король это весьма ценит. Что же до простонародья… вы себе просто не представляете, насколько популярны сейчас среди немцев! Не поверите, но все пивные увешаны вашими портретами с подписями — величайший германец современности!

— Что⁈

— Представьте себе, для них вы немец. Причем самый что ни на есть чистокровный!

— О, господи… какая ирония… — для меня, да и для прежнего Кости, вполне оправданно являвшегося лидером русской, сиречь, антинемецкой партии при дворе, такой афронт…

С другой стороны, определенные основания считать так у здешних обывателей имелись. Как ни крути, но и мама и обе бабушки с прабабушками у Константина были немецкими принцессами. Единственным более или менее русским можно было назвать прадеда — несчастного императора Петра Федоровича, до и то всего лишь по матери — Анне Петровне — дочери Петра Великого и Марты Скавронской. Поэтому нет ничего удивительного, что немцы принимают меня за своего.

— И это еще в относительно аполитичной Баварии, — подлил масла в огонь Северин. — В Северной Германии и, в особенности, в Пруссии ваша популярность превышает все разумные пределы. Там ваша августейшая персона буквально не сходит с газетных передовиц, а картинки, изображающие победы над союзниками, расходятся как пиво на Октоберфест! [1]

Тут лицо его немного омрачилось, и он добавил.

— В прошлом году из-за эпидемии холеры праздник отменили, надеюсь, в этом никакие беды не потревожат Баварию…

— Даже не знаю, чему печалиться больше, — усмехнулся я. — Горестям местных бюргеров или своей нежданной популярности…

— Издержки славы, ваше императорское высочество. К слову, король Максимилиан собирается наградить вас орденом святого Георгия. Баварским, естественно.

— Четвертым будет.

— Что?

— Ну, помимо российского ордена с таким названием у меня есть Пармский и Ганноверский. Пожалованы в связи с двадцатилетием, вместе с баварским орденом святого Губерта.

— Конечно, как я мог забыть, — хлопнул себя по лбу посланник. — Он у вас с собой?

— Полагаю, да. А что?

— Наденьте на церемонию награждения. Его величеству будет приятно.

— А нельзя обойтись без церемоний?

— Увы!

Вскоре я имел возможность убедиться, что, говоря о моей популярности, Северин нисколько не преувеличивал. Где бы я ни появлялся, в любое время дня и ночи меня тотчас окружали толпы экзальтированных поклонников, переполненных жаждой лично лицезреть мою скромную персону. Все как у классика, кричали барышни ура и в воздух чепчики бросали!

Впрочем, если не считать этого, визит в Мюнхен можно было назвать приятным. Прошлый король Людвиг едва не разорил свое государство строительством великолепных дворцов, музеев, картинных галерей и тому подобных публичных зданий в новогреческом и итальянском стилях, отчего собственно его столицу и стали сравнивать с древними Афинами. Теперь свергнутый революцией монарх живет как частное лицо в Ницце, а его наследие приносит прибыль бывшим противникам.

Если честно, аудиенцию у короля я почти не запомнил. Да ничего нового в сущности и не произошло. Еще одна встреча с коронованной особой, еще один иностранный орден и еще одна ни к чему не обязывающая беседа. Потом был осмотр коллекции картин, выступление перед молодыми офицерами баварской армии и еще несколько мероприятий, после которых мы смогли двинуться дальше.

К сожалению, Северин оказался прав, и практически на всех станциях по пути на север мое высочество встречали манифестациями. Бургомистры, чиновники, железнодорожные служащие и военные, а также просто праздные обыватели толпились вдоль путей, чтобы выразить свой восторг и обожание. Всюду флаги, корзины с оранжерейными цветами, ленты и даже транспаранты.

Обычно церемонии проходят, пока паровозный тендер заполняют дровами, а танк водой. Я машу рукой, иногда жму руки, а пару раз даже благословил специально принесенных для этого младенцев. Но все это продолжалось, пока мы не прибыли в Хоф — небольшой, примерно десять тысяч населения старинный городок на границе с Саксонией.

Поначалу все шло как обычно. Встречали нас, как водится, с большой помпой.

— Ваше императорское высочество, от лица всех горожан рад приветствовать столь великого героя на нашей земле! — торжественно начал прибывший лично на перрон бургомистр, отсвечивая во все стороны висящей на его широкой груди тяжелой золотой медалью на синей ленте, какими награждали мэров некрупных городов в 20-х годах 19 века.

— Благодарю, — решив проявить толику учтивости, отозвался я. — С кем имею честь?

— Позвольте рекомендоваться. Фрайгерр [2] Мориц Энрст фон Вальденфелс.

— Рад знакомству, барон.

Не успел я слегка пожать протянутую мне руку, как оглушительно грянул духовой оркестр. Причем, больше всех постарались даже не трубачи, а музыканты, бившие в литавры и барабаны. По всей видимости, они решили выразить столь незамысловатым способом свое почтение герою Германской нации. Правда, для абсолютного музыкального слуха Кости это оказалось немножечко чересчур.

Заметив тень неудовольствия на моем лице, бургомистр махнул рукой, приказывая оркестру замолчать, после чего началась вторая часть. Ко мне тут же подлетела целая стайка юных фройляйн с букетами, причем большая часть цветов оказалась искусственными. Что, впрочем, и понятно. Вряд ли в их маленьком городке много оранжерей. За ними последовали молодые мамаши с толстощекими младенцами на руках, которых я, недолго думая, перекрестил. И наконец, еще одна пышная барышня, чем-то неуловимо похожая на бургомистра, с альбомом в руках.

— Прошу ваше высочество написать что-нибудь на память для жителей нашего города! — прощебетала она, мило смущаясь.

А вот это что-то новенькое. Обычай коллекционировать автографы знаменитостей уже есть, но вот так на улицах их еще не собирают. Причина тому проста. Авторучек пока еще не существует, [3] а таскать при себе бюро с писчими принадлежностями не совсем удобно. Но в данном случае перо с чернильницей были заранее приготовлены каким-то мелким клерком.

— А что это? — поинтересовался я.

— Этот альбом предназначен для автографов великих людей, посетивших наш славный город, — еще больше запунцовела девица.

— И многие удостоились?

— Вы будете у меня первым! — выпалила она, только после этого сообразив, что сморозила что-то не то.

— Это большая честь, — невозмутимо отозвался я, тщательно выводя на плотной бумаге какую-то чушь о прекрасном городе и гостеприимных жителях.

Каким-то чудом мне удалось не поставить кляксу, после чего пара строк и размашистая подпись «Константин» были засыпаны мелким песком. Как знать, может лет через сто, это краткое послание станет настоящим раритетом и предметом вожделения коллекционеров. Наравне с подписью какой-нибудь рок-звезды или ученого.

— Что-нибудь еще, милое дитя?

— А можно мне что-то на память? — попросила барышня, видимо решив про себя, что хуже уже не будет.

— Ваше высочество, — поспешил вмешаться бургомистр, оказавшийся, как и следовало ожидать, отцом ушлой девицы, — не откажите отобедать с нами.

— Почему бы и нет? — кивнул я, прикидывая про себя, что можно подарить девушке.

Золотое украшение жалко. Так никаких денег не напасешься. А что-нибудь простенькое — не поймут-с!

Пока я так размышлял, мы подошли к небольшому павильону, где оказалось сразу несколько накрытых столов, очевидно, предназначенных для меня и местного бомонда. Вообще, для немцев все это изрядное нарушение этикета. Особам такого ранга не положено есть в компании простолюдинов. Хотя, возможно, здешние обыватели наслышаны о моем демократизме. Или же…

Протиснувшийся сквозь толпу худой и длинный как жердь господин с нафабренными кавалерийскими усами насторожил меня с первого взгляда. Бывает такое, взглянешь на человека и понимаешь, что он не здешний. К тому же лицо его показалось мне отчего-то знакомым, хотя я никак не мог припомнить откуда.

Одет во вполне приличное, хотя и несколько вышедшее из моды мешковатое пальто и бобровую шапку. К изможденному лицу будто приклеена улыбка, которая бывает при встрече с нелюбимыми, но при этом богатыми родственниками, видеть которых не очень хочется, но и послать никак нельзя.

Оказавшись совсем близко, он, не переставая при этом улыбаться, сунул руку за пазуху и извлек наружу пистолет, оказавшийся при ближайшем рассмотрении четырехствольным пепербоксом.

— Смерть тиранам! Вольность Польше! — заорал он во весь голос, наводя на меня свое оружие.

— Бобр курва, — машинально пробормотал я, очевидно, имея в виду мех на голове злоумышленника, и, не дожидаясь выстрела, дернулся в сторону.

Судя по всему, это меня и спасло. Грянувшие одним за другим выстрелы прошли мимо, и лишь один из них оцарапал шинельный рукав. Позади пронзительно взвизгнула какая-то женщина, но пока было неясно, попал в нее террорист или просто напугал.

Между тем дым развеялся, и поляк понял, что промахнулся. Найдя меня глазами, он снова вскинул свою «перечницу», желая закончить начатое, но тут между нами встал бургомистр. Вышедший из оцепенения благообразный старикан буром попер на негодяя, кроя его при этом последними словами.

Не ожидавший подобного поляк на секунду замешкался.

— Прочь! Лайдак! Убью! — зашипел он, не желая тратить последнюю пулю на разошедшегося фрайхера.

Но тот и не думал униматься, продолжая ругать злоумышленника на чем свет стоит. Я же, пока они так препирались, успел вооружиться верным дерринджером и выстрелить первым. А поскольку фигуру моего противника почти целиком закрывал собой барон, я, недолго думая, выстрелил террористу в ногу.

Никак не ожидавший подобной подлости худой бандит завалился на бок, едва не выронив при этом оружие. Но все-таки сумел его удержать и, уже находясь на земле, попытался спустить курок. Но прежде, чем это случилось, совсем рядом громыхнули два куда более мощных выстрела.

Я словно в замедленной съемке увидел, как тяжелая пуля, угодив точно в висок убийцы, оставляет широкую, стремительно наполняющуюся кровью дыру, а с другой стороны, из затылка летят розоватые куски черепа, серые мозги и брызжет алая кровь.

— Готов! — выпалил успевший в последний момент мне на подмогу телохранитель.

— Воробьев, ты что ли?

— А то кто же! — довольно осклабился унтер.

Прибежавшие на шум выстрелов матросы мгновенно оцепили площадку, не стесняясь расталкивать объятых паникой обывателей в разные стороны. Ощетинившись револьверами, они взяли меня в подобие «коробочки», прикрыв от возможного нападения.

— Все живы?

— Кажись, девку зацепило! — хмуро буркнул Воробьев.

Похолодев, я обернулся и увидел лежащую на стылой земле барышню, в руках которой все еще был тот самый альбом с моим автографом.

— Эльза! — непонимающе посмотрел на дочь бургомистр. — О мой Бог!

— Девчонку в вагон! — коротко скомандовал я, — и пусть кто-нибудь приведет доктора.

Двое моряков тут же бросились исполнять приказ и, подхватив раненую девицу под мышки, довольно бесцеремонно потащили ее к моей резиденции на колесах. Остальные тем временем нас прикрывали. Оказавшись внутри, я решил было, что опасность уже миновала и можно попытаться оказать помощь пострадавшей баронессе, как вдруг раздался звон разбитого стекла и внутрь салона залетел чугунный шар с обильно дымившимся фитилем.

— Да чтоб вас всех! — успел промолвить я, прежде чем все тот же Воробьев сбил меня с ног и навалился сверху.

Пока я с ужасом ожидал неминуемого взрыва, матеря про себя всех террористов разом и оказавшегося довольно тяжелым телохранителя, в частности, к адской машинке подскочил Рогов и, недолго думая, выкинул ее в разбитое окно. Так что взрыв произошел на перроне.

Тем не менее, мало никому не показалось. Несколько довольно крупных осколков основательно покорежили стены вагона, а ударная волна оглушила нас всех, включая не успевшего пригнуться героя.

Выбравшись из-под оглушенного Воробьева, я попытался осмотреться. Вроде все живы, включая моего бессменного вестового и раненую девушку. Ивана, правда, немного контузило, но он у меня и без того придурковатый.

— Ты как? — спросил я.

— Так точно! — невпопад заорал тот, бестолково улыбаясь. — Вижу, бомба, ну я ее и того! А чего она…

— Взрывом его ударило, Константин Николаевич, — прохрипел успевший немного прийти в себя Воробьев. — Я такое не раз видел. Даст Бог, обойдется.

— А кто бросал?

— Да черт его знает, — с досадой отозвался унтер. — Мы же все внутри были…

Впрочем, как вскоре выяснилось, уйти бомбисту все же не удалось. Отличился местный полицейский — шуцман. Увидев бегущим подозрительного человека, Иоганн Тодт, так его звали, бросился наперерез и задержал оглушенного собственным взрывом негодяя.

Однако об этом мы узнали позже, когда закончили перевязку бедняжки Эльзы. К счастью, рана оказалась не слишком опасной, поскольку пуля потеряла большую часть своей энергии в надетой на ней плотной шубке. Так что вскоре мы передали ее на руки испуганному отцу и прибывшему вместе с ним доктору.

— У вас храбрая дочь, барон. С ней все будет хорошо. Уж что-что, а раны мы перевязывать умеем. Была, знаете ли, богатая практика в последнее время.

— Благослови вас Господь, ваше высочество! Надеюсь, вы не сердитесь на меня и на жителей нашего славного городка из-за этих негодяев?

— Нет, конечно. Больше того, я прекрасно помню, что вы встали на его пути и спасли мне жизнь. Будьте уверены, мой царственный брат не оставит вас без награды!

— Это большая честь, мой принц. А насчет бандита не беспокойтесь. Его наверняка повесят!

— Он что, жив⁈

Бросивший бомбу поляк, несмотря на помятый вид и стремительно наливавшийся синевой бланш под глазом, выглядел достаточно представительно. Чувствовался человек, привыкший отдавать приказы. По обе стороны от него стояли рослые полицейские.

— Кто таков? — поинтересовался я у командовавшего ими офицера.

— Не могу знать, ваше высочество!

— Не желаешь назвать свое имя? — повернулся я к арестованному.

Тот несколько мгновений молчал, но потом не без вызова ответил.

— Генерал Юзеф Высоцкий.

— Генерал⁈ — изумились полицейские.

— Не тушуйтесь так, господа. В Польше каждый нищий шляхтич считает себя генералом. Впрочем, этот, кажется, получил свой чин в армии Кошута. Не так ли?

— Все так, ваше высочество, — криво усмехнулся Высоцкий, будто прожевав и выплюнув мой титул.

— А твой сообщник?

— Поручик венгерской пехоты Матеуш Жецкий. Да, мы с ним оба офицеры, а потому я требую, чтобы с нами обращались с уважением!

— Ну-ну… К слову, а нападение на нас с эрцгерцогом Максимилианом в Вене случайно не ваших рук дело?

— Нашей целью были вы. Того, что рядом окажется Габсбург, никто не ожидал.

— Что ж, поздравляю. Если у Франца-Иосифа и было желание присоединиться к нашим врагам, то теперь он не сможет сделать этого, не потеряв лицо. Можешь гордиться! Что касается твоего сообщника, то о нем можешь больше не беспокоиться…

— О матка боска, неужели Матеуш погиб?

— Гибнут солдаты в бою. А террористы, бандиты и ренегаты вроде тебя дохнут, как собаки!

— Куражишься, московит? — скрипнул зубами пленник. — Ничего, настанет день, и до тебя дотянется рука справедливого возмездия.

— Может и так, но тебя к тому времени все равно повесят.

— Не будь так уверен. Здесь Европа, а не ваша варварская Россия. Присяжные знают, что мы, поляки, боремся за свою свободу!

— А еще они немцы и, так уж случилось, я среди них очень популярен. К тому же рядом Австрия, в которой не слишком любят поляков, воевавших за Венгрию, а еще меньше тех, кто стреляет в эрцгерцогов.

— Я подданный королевы Виктории!

— Вот она обрадуется, когда узнает, какой ты криворукий придурок! Слушай меня, пан Юзеф. Как ни странно, единственный твой шанс выжить — это попасть в Россию. Ты воевал на стороне турок и участвовал в покушении на меня. Это вполне достаточный повод, чтобы потребовать твоей выдачи. И знаешь что, Бавария охотно пойдет навстречу этому справедливому требованию.

— Думаешь, русская веревка нравится мне больше немецкой?

— Твоя жалкая жизнь мне без надобности. Но если ты будешь полезен… то почему бы и нет? Я могу попросить брата тебя помиловать, уверен, он мне не откажет. Возможно, даже получится обойтись без каторги. Но для этого мне нужна информация. А теперь решай сам, что тебе больше по сердцу, петля здесь или хоть и незавидная, но все-таки жизнь у нас в Сибири?

Некоторое время Высоцкий молчал, очевидно обдумывая сложившуюся ситуацию. После чего махнул рукой на идеалы борьбы и свои «высокие моральные принципы», начав петь аки соловей, отвечая на мои вопросы. Как вскоре выяснилось, я не ошибся. Свой чин пан Юзеф получил от Кошута, командуя отдельным «Польским легионом» во время Венгерской войны за независимость.

После поражения он вместе со своими подчиненными ушел в Валахию, где их интернировали турки. Следующие три года провел практически в плену и только в 1851 сумел перебраться в Лондон, где и был благополучно завербован. А когда началась очередная русско-турецкая война, этот принципиальный враг России рванул обратно в Турцию, стремясь воссоздать свой польский легион и сражаться на стороне османов. Но что-то не срослось. То ли дураков среди ляхов оказалось мало (что сомнительно), то ли в деньгах не сошлись. Но в итоге пан Юзеф снова поехал в Европу. И первой остановкой на его пути стала Вена. Где мы и пересеклись. А дальше закрутилось-завертелось.

— Вся эта затея — твоих рук дело, или кто подсказал?

— Моя.

— А деньги тебе, нищеброду, кто дал? Паспорт кто выписал?

Генерал смешался и отвел глаза.

— Понятно! Англичане знали о твоих планах?

— Д-да, — немного неуверенно ответил Высоцкий.

— Ну что ты мнешься, как институтка перед первым разом? Раз уж начал, не останавливайся!

— После нападения в Вене я получил от своего куратора секретную депешу и приказ повторно постараться устранить Черного Принца. Действовать мы должны были от лица польских повстанцев.

— Совсем другое дело. Давай дальше…

Дальнейший допрос не занял у нас много времени. Переставший запираться злодей так и сыпал именами, которые тут же записывал пришедший в полицию вместе со мной Трубников. Будь на моем месте кто-нибудь другой, полицейские вряд ли позволили проводить дознание, но возражать великому князю никто их них не посмел. Так что вскоре у нас оказался самый настоящий компромат, собственноручно подписанный начавшим каяться Высоцким.

Что ж, для полноценного обвинения его показаний конечно недостаточно, но кто говорит о суде? А вот собрать очередную пресс-конференцию и выложить на стол карты — отчего бы и нет, благо, мне есть, что сказать и помимо новой истории с нападением.

[1] Первый Октоберфест состоялся в 1810 году в честь свадьбы кронпринца Людвига Баварского.

[2] Фрайхер — свободный господин, он же барон. В частности, знаменитый Мюнгхаузен был именно фрайхером.

[3] Авторучка была изобретена в 1884 году американцем Льюисом Уотерманом.

Глава 26

Покушение на члена правящей семьи само по себе событие неординарное, но, когда их случается за короткий промежуток времени сразу два, это уже за гранью! Очевидно поэтому первая же пришедшая из России телеграмма за подписью его величества недвусмысленно требовала моего немедленного возвращения домой. Но бросать начатое дело на полпути было неправильно и как-то несерьезно, потому, взвесив все и обдумав, я решил продолжить свой вояж, отписав брату, что приму все необходимые меры для сохранения своей безопасности.

Что же касается возможной опасности… Поскольку в обоих случаях действовали одни и те же люди, логично предположить, что другой команды наготове у англичан сейчас просто нет. И, пока они ее соберут, у меня есть фора, которой грех не воспользоваться. Тем более, что дел осталось не так уж много. Посетить Берлин, затем Бремен, встретиться с парочкой интересных людей, после чего можно и заворачивать оглобли. Тем более и январь вот уже подошел к концу, на дворе первые числа февраля 1855 года. Новый этап войны все ближе.

Ну а пока страсти не утихли, самое время вылить на наших противников очередной ушат грязи! Столица древней Бранденбургской марки подходит для этого как нельзя лучше. Поскольку и своих, и иностранных журналистов там с большим избытком, и все как один жаждут сенсаций.

Очередная пресс-конференция удалась на славу. Французы и англичане на сей раз сидели тихо и не отсвечивали, зато нейтральные немцы, бельгийцы и прочие шведы оторвались на славу. Я же в свою очередь не поскупился на подробности, красочно описав все перипетии покушения, после чего продемонстрировал всем желающим пробитую вражеской пулей шинель, фотографический снимок раненой, но уже выздоравливающей Эльзы фон Вальденфелс, а также дал прочитать выдержки из показаний Юзефа Высоцкого, подписанные им собственноручно.

В общем и целом, можно сказать, что на чугунную бомбу с парой фунтов пороха я ответил информационной с целым ведром дегтя.

Союзники попытались ответить, но по-разному. Наполеон III публично осудил терроризм, а в тайне пригрозил пригревшимся в Париже полякам, что в случае повторения подобного афронта выгонит их всех к чертовой матери из прекрасной Франции!

Пальмерстон же, очевидно решив, что лучшая защита — это нападение, выступил в палате общин с программной речью, которую тут же перепечатали все ведущие британские газеты. Если отбросить словесную шелуху, суть ее свелась к следующему. Русские рейдеры — варвары и угроза не только мореплаванию, но и всему «цивилизованному человечеству».

Одной перепечаткой дело, разумеется, не ограничилось. Следом за ней косяком пошли статьи с жалостливыми картинками, на которых бородатые русские моряки убивали безоружных моряков и коммерсантов, подвергали неслыханному насилию пассажиров, взрывали практически мирные корабли и так далее в том же духе.

Главными исчадиями ада ожидаемо объявили особенно насоливших просвещенным мореплавателям Павла Истомина и Ивана Шестакова. Впрочем, не забыли и остальных. Заканчивались статьи одинаково — требованием навести на морях порядок. А всех русских рейдеров повесить, причем непременно за шею, как форменных пиратов…

Получилось, прямо скажем, так себе. Во-первых, оппозиция задалась вполне резонным вопросом, как вообще получилось, что безраздельно владеющий морями вот уже добрые полсотни лет (если считать со времен Трафальгара) Королевский флот не может справиться с полудюжиной жалких корветов? Во-вторых, война войной, а покушение на брата русского императора — это немножечко чересчур!

Больше того, если бы оно оказалось успешным, добропорядочные англичане с этим как-нибудь смирились. Но простить две неудачи подряд достопочтенные сэры были явно не готовы.

Впрочем, кое-какой эффект от этих статей все же был. Щедро проплаченные Трубниковым «независимые журналисты» быстро провели свое расследование, в ходе которого было неопровержимо доказано, что все случаи некорректного отношения к пленным являются вымыслом. Что же касается возможной казни членов экипажей рейдеров, лицам, принимающим решения, следовало бы помнить, что в русском плену находится достаточно пленных, чтобы ответить на каждого повешенного десятком.

Между тем, общее количество потерянных в результате наших рейдов судов перевалило за трехзначные величины, а непосредственные убытки за все время войны превысили пять миллионов фунтов стерлингов. Косвенные же потери, вызванные главным образом ростом цен на страховки и паникой на бирже, достигли суммы поистине астрономической! Ну и главное. Британский и французский фрахт начал сокрушительно даже не падать, а натурально обваливаться. Ему на замену начали приходить суда других стран, и эта тенденция могла стать необратимой.

Британская оппозиция со страниц своих газет, не стесняясь в выражениях, клеймила правительство королевы Виктории, обвиняя в запредельном росте цен, затруднениях в торговле и военных неудачах, призывая к мирным переговорам и настаивая, что вступать в войну с Россией из-за Османской империи было глупостью. А продолжение этого конфликта не принесет Соединённому Королевству ничего, кроме новых бед и страданий.

Критиковали и развернувшуюся во всю ширь программу массового строительства флота. План «Великого вооружения» небезосновательно называли слишком дорогим, а построенные по нему корабли не подходящими Роял Нэви. В самом деле, зачем англичанам так много мелкосидящих канонерок? К тому же вскоре выяснилось, что запасы выдержанного строевого леса в Британии оказались вовсе не беспредельны.

Принятая английскими кораблестроителями технология сушки не так уж сложна, но требует времени, которого у них не было. Узнав об этом, первый лорд Адмиралтейства сэр Чарльз Вуд, не мудрствуя лукаво, приказал использовать еще сырую древесину.

И вот тут начался скандал. С тем, что построенные из недосушенного леса канонерки и корветы долго не прослужат, еще можно было смириться. В конце концов, на одну-две кампании их хватит, после чего война так или иначе все равно закончится. Но изъятие из непрерывного процесса большого количества древесины угрожало задержкой строительства линейных кораблей и фрегатов после войны, а это уже было опасным.

Кроме того, охвативший Британию милитаристский раж не на шутку испугал политиков Северо-Американских штатов и Франции. И если на Америку с ее традиционным изоляционизмом особого внимания никто не обратил, то напряжение, возникшее с ближайшим союзником, никого не радовало.

Выдвинутые британцами в адрес наших рейдеров обвинения в жестокости заставили моих берлинских родственников насторожиться, в связи с чем уже на следующий день состоялась приватная встреча сразу с тремя дядюшками. Престарелым королем Фридрихом-Вильгельмом IV, его младшим братом и будущим первым императором объединенной Германии Вильгельмом, а также принцем Адальбертом, приходившимся первым двум кузеном.

— Здравствуй, мой мальчик! — радостно распахнул объятия Адальберт, судя по всему, единственный, кто действительно был рад меня видеть. — Вести о твоих успехах согревали мое старое сердце!

— Благодарю за теплые слова, дорогой дядюшка. Но хочу заметить, что без твоей помощи они не были бы столь впечатляющими!

— Скромность украшает молодых людей, — каким-то тусклым голосом проговорил король, после чего надолго замолчал, как будто потерял нить разговора.

— Дорогой племянник, — перебил его дядюшка Вилли, явно демонстрируя, кто в их семье принимает решения. — Скажи, что ты думаешь о недавней речи лорда Пальмерстона в парламенте и последовавших за ней публикациях в прессе?

— Ничего!

— Ничего?

— А что я должен сказать? Что проклятые островитяне грязно играют, а когда их ловят на горячем, принимают вид оскорбленной невинности и обвиняют других в своих грехах? Это всем и без меня хорошо известно. Все богатство Англии построено на пиратстве, грабежах и ростовщичестве!

— В твоих словах немало истины, мой мальчик, — вынужден был согласиться будущий император. — Но все же обвинения в организации покушения несколько… Все знают, что поляки неуправляемы!

— А еще все знают, что британцы обожают совать нос не в свои дела, и из каждой революции торчат их уши!

— И все же они очень сильны, — продолжал гнуть свою линию Вильгельм. — А Пруссия маленькая страна, и мы просто вынуждены…

— Вы хотите вступить в войну на стороне союзников?

— Боже правый, откуда такие мысли⁈

— Ну не знаю. Английские вербовщики рыщут по всей Германии в поисках наемников, а наши родственники усиленно делают вид, что это их не касается.

— А вот тут, Константин, ты не прав. Мы намерены в ближайшее время запретить подданным нашего королевства вступать в какие-либо иностранные военные формирования. Что же касается других государств Германского союза, то, как ты знаешь, мы не имеем над ними власти. Тем не менее, Пруссия довела до всех заинтересованных сторон свою позицию, что, несомненно, поубавит неуместный энтузиазм их правительств.

Не решившись перебить дядю, я ограничился легким поклоном, показывающим, что всецело одобряю эту позицию.

— Впрочем, такие же запретительные меры мы намерены принять и по отношению к твоей стране. Надеюсь, ты понимаешь, что нейтралитет не может быть односторонним?

— Боюсь, не совсем. Кажется, мы не занимались вербовкой?

— Разве? — ухмыльнулся в свои знаменитые усы будущий кайзер. — А как же Бромми и его парни?

— Насколько я помню, все они граждане Вольного города Бремена, где… как вы сказали? Ах, да, у вас нет никакой власти!

— Стоит ли говорить о Бромми? — поспешил вмешаться Адальберт. — Все равно он уже вышел из игры.

— Я что-то пропустил?

— Так и есть, — скривился адмирал. — Он имел неосторожность попасться англичанам, и они вынудили его искать спасения в гавани Бремерхафена. Узнав об этом, британский консул потребовал его интернирования. А поскольку у старика Карла не было другого выхода, пришлось согласиться. Думаю, сейчас он уже сдал свои пушки в арсенал.

— Хм, не знал этого…

— Не сердись на Бромми. В сложившейся ситуации адмирал сделал все, что смог. Если верить газетам, им захвачено по меньшей мере три десятка английских судов и еще какое-то количество французов. Сколько бы ты ни потратил денег на выкуп и вооружение «Ганзы», они неоднократно себя окупили.

— Да и сам он недурно заработал. Ладно, в конце концов, как говорят у нас в России, сколько веревочке не виться, а конец будет… тем не менее, я не намерен прекращать рейдерство. Пока не кончится война, мы будем продолжать охоту в океанах!

— О, тут мы не имеем ничего против! — кивнул Вильгельм. — Просто помни, что твои корабли не смогут пользоваться гостеприимством в наших портах долее, чем это позволяют правила нейтралитета.

— Да ради Бога, — ухмыльнулся я, решив не указывать на тот факт, что у Пруссии не так много портов, чтобы это имело хоть какое-то значение.

— Я рад, что ты так все воспринимаешь, — принял мои слова за чистую монету дядя. — Наши семьи и страны дружат уже много лет, а твой благородный отец был не меньшим пруссаком, чем любой из нас…

— И, тем не менее, вы склоняетесь к союзу с Австрией.

— К оборонительному союзу, — поправил меня помалкивавший долгое время король. — И не более того…

— А если австрийцы решат присоединиться к британцам и французам?

— Но это решительно невозможно!

— Отчего же? Император Франц-Иосиф хоть и молод, но уже успел показать себя неблагодарной свиньей. Он уже готов предать своих друзей, вопрос лишь в том, сколько ему за это предложат… неужели вы и вправду готовы таскать для него каштаны из огня?

Услышав последний вопрос, прусские дядюшки напряженно переглянулись. Судя по всему, такие мысли уже приходили им в голову. Но пока они еще не пришли к общему мнению.

— Воля ваша, дорогие родственники, но мне почему-то кажется, что, если вы поддержите Вену, австрияки непременно втянут вас в какую-нибудь идиотскую авантюру. И наоборот, если вы останетесь нейтральными, Франц-Иосиф будет сидеть тихо, как мышь под веником.

— Хорошо сказано, мой мальчик! — захохотал Адальберт.

— Мы еще подумаем над этим вопросом, — недовольно зыркнул на него Вилли. — И дадим тебе ответ в самое ближайшее время.

— Большего я и не прошу.

После этого аудиенция окончилась. Король с Вильгельмом остались в кабинете, а дядюшка Адальберт вызвался меня проводить.

— Тебя ждут нелегкие времена, — счел необходимым предупредить он. — Англичане разозлились. Все их богатство строится на владении морем, а ты ухитрился поставить его под сомнение. Не знаю, как это вообще возможно, но ты и твои ребята творите самые настоящие чудеса. Куда бы британцы ни сунулись, вы везде умудряетесь прищемить им хвост. И ведь дело не только в тебе. На Камчатке тебя не было, но Завойко с легкостью отразил вражеский десант. Про Белое море и говорить нечего, Шестакофф, — на немецкий манер произнес он фамилию героя Колы, — устроил союзникам такой погром, что всем чертям в аду жарко стало. А теперь вот еще и Истомин… подорвать вражеский линкор — это дорого стоит!

— Самое любопытное, — признался я, — что им было запрещено брать с собой новейшие мины. Но меня не послушались, и теперь я не знаю, что с ним делать. Наградить за геройство или наказать за непослушание?

— Одно другого не исключает, — ухмыльнулся адмирал, после чего продолжил другим тоном. — Что ты намерен делать дальше?

— Собираюсь нанести визит в Бремен. Награжу Бромми и его людей, благо, у меня теперь есть свой орден.

— Учти, что он, скорее всего, дал подписку не участвовать в войне и больше в море не выйдет.

— И не нужно.

— Ну-ну, — недоверчиво посмотрел на меня родственник. — Поступай как знаешь, но помни: англичане люди решительные. А ни мне, ни моим кузенам вовсе не хочется, чтобы они сожгли Бремерхафен!

— Не поверите, но я тоже против! Если англичане сожгут этот славный городок, тамошние обыватели с большой долей вероятности во всем обвинят меня. Чего мне совершенно не надо…

Говоря с дядей, я нисколько не лукавил. То, что эпопея Бромми закончена, было для меня очевидно. Да и Бог с ним! Когда начиналась эта война, наши возможности действовать на морских коммуникациях союзников были невелики. Так что услуги старого пирата пришлись как нельзя кстати. Но теперь у меня есть целая эскадра рейдеров, так что без немцев можно и обойтись. Главное, чтобы оставшиеся без работы моряки не нанялись в Немецкий легион британцев.

За время моего отсутствия Бремерхафен ничуть не изменился. Разве что на бортах и такелаже стоящей в порту «Ганзы» появились кое-какие отметины от ядер и картечи. Адальберт не ошибся, купленный когда-то мной корабль разоружился и теперь до самого конца войны должен будет оставаться здесь. Если, конечно, я его не продам какому-нибудь мирному владельцу. А чтобы это проконтролировать, недалеко от него стоял на якоре британский фрегат.

Получившие расчет члены команды поступили по-разному. Одни поспешили вернуться к семьям, другие принялись пропивать «праведно» заработанное в местных кабаках. Сам адмирал, как выяснилось немного позже, перебрался в прикупленный на доходы домик, где, очевидно, намеревался прожить отпущенные ему Провидением годы с женой и сыном.

На корабле оставалось лишь несколько человек команды, во главе с Францем Киндерлингом, находящимся в отпуске фенрихом прусского флота, да еще полицейский у трапа.

— Кто старший на борту? — поинтересовался у шуцмана вышедший из кареты Трубников.

— Капитан Киндерлинг! — лениво отозвался тот. — А у вас есть до него дело?

— У меня есть, — выглянул я из экипажа.

— Черный принц? — округлились глаза узнавшего меня стража порядка. — Сию секунду, ваше императорское высочество! — после чего опрометью бросился по трапу на корабль.

Через минуту к нам выскочил спешно застегивающий пуговицы на мундире фенрих и отдал положенный в таких случаях рапорт. Мол так и так, на вверенном ему корабле без происшествий, личный состав где-то шляется, а вода за бортом мокрая!

— Почему вы не предупредили нас о своем приезде? — поинтересовался он после окончания официальной части. — Я бы устроил вам настоящую встречу, с почетным караулом и…

— Или они устроили, — усмехнулся я, указывая на английский фрегат.

— Увы, такое тоже возможно, — помрачнел тот.

— Я смотрю, ты сделал недурную карьеру?

— Благодаря вам, — не понял сарказма немец. — Вы присвоили мне чин лейтенанта Российского флота, а его королевское высочество принц Адальберт обещал подтвердить его во флоте Пруссии. После войны, когда отпуск закончится.

— Понятно. А где наш адмирал?

— В своем доме неподалеку от порта. Хотите, я вас провожу?

Если Карл Рудольф Бромми и удивился при виде меня, внешне это никак не проявилось. Мало изменившись за прошедший год, он был все также крепок и суров. Разве что добавилось немного уверенности, все же быть командующим каперской эскадрой куда лучше, чем всеми позабытым моряком без пенсии и надежды на будущее. Судя по дому и обстановке, доходы от реализации захваченных призов позволяли старому морскому волку смотреть в будущее без опаски.

— Рад видеть ваше императорское высочество в добром здравии, — поприветствовал меня он.

— Взаимно, старина.

— Я слышал, на вас было покушение?

— И не одно.

— В таком случае, вам нужно быть осторожным. Поляков у нас, конечно, немного, зато англичане так и кишат.

— Буду иметь в виду. Ну а пока позволь приступить к делу, по которому я приехал.

При этих словах одетый в партикулярное платье Юшков распахнул бывший при нем саквояж и вытащил на свет целую кипу документов.

— Это тебе, — взяв в руки один из них, протянул я его Бромми. — Это патент на чин контр-адмирала Российского флота. Помимо всего прочего, теперь ты имеешь право на титул «ваше превосходительство» и адмиральскую пенсию. Предупреждаю сразу, она не так велика, как об этом принято думать. Но с голоду не умрешь.

— В очередной раз убеждаюсь, что слова вашего высочества не расходятся с делом, — поклонился тот. — Что же касается «прочего», благодаря службе на вас я сумел сделать кое-какие сбережения. Так что смерть от голода мне и моей семье не грозит.

— Это не все, — протянул я Бромми коробочку, в которой лежал орден Аландского креста. — Поздравляю!

— Благодарю, — расчувствовался адмирал, пока я надевал на его шею орденскую ленту с наградой.

— А это твоему помощнику, — очередная коробочка и патент достались Киндерлингу. — Крест второго класса и патент на чин капитан-лейтенанта. К слову, о дальнейшей службе можешь не беспокоиться. Я имел разговор с принцем Адальбертом, и его высочество обещал мне, что с удовольствием примет тебя обратно. В конце концов, у Пруссии не так много моряков, имеющих боевой опыт.

— Спасибо! — едва не задохнулся от радости молодой человек. — Отныне и навеки я ваш должник!

— Полно, господа. Хотя по русскому обычаю награды полагается хорошенько обмыть, до адмиральского часа еще далеко, а потому давайте обсудим сложившееся положение.

— Увы, — вздохнул Бромми, — мне нечем обрадовать ваше императорское высочество. — Как, вероятно, уже известно, «Ганза» разоружена и пробудет в этом состоянии до конца войны. Все, что можно с ней сделать, это продать за сходную цену, но боюсь, много за нее не выручить. Машины за время рейдерства порядком поизносились. Котлы нуждаются в чистке, а возможно, и в чеканке. То же касается и корпуса, но, чтобы хотя бы примерно определиться с количеством работ, нужна постановка в док.

— Остальные корабли?

— «Ниобе» попалась англичанам еще месяц назад, и парням, чтобы не оказаться на виселице, пришлось записаться в Немецкий легион. «Нимфе» мы спрятали в одной прибрежной бухте, но это маленькая парусная шхуна. Толку от нее немного.

— Я правильно понимаю, что речь о том самом «Британо-Немецком легионе», который англичане формируют на Гельголанде?

— Все верно. На острове заседает особая комиссия по найму, вербовщики работают во многих землях, разве что пруссаки на днях запретили наем в своих владениях.

— Ладно, об этом позже. Сейчас я хотел бы знать, какова «государева доля» в полученных за прошлый год трофеях?

Тут надо пояснить, что все обладатели каперского патента должны были выплачивать треть стоимости своих трофеев русской казне. Но поскольку сделать это за границей оказалось не так просто, Бромми аккуратно перечислял положенную сумму на отдельный счет в банке. По идее распоряжаться этими средствами мог либо я, либо сам государь-император, но пока доступ к ним имел только наш адмирал.

— Один миллион двести тысяч триста сорок рейхсталеров, — вздохнул престарелый корсар, как будто отрывал эти средства от сердца.

— Недурно! — с трудом удержался я, чтобы не присвистнуть. — Ей богу, иногда кажется, что выбрал не ту профессию. Получается, ты тоже стал миллионером?

— Моя доля несколько меньше, — с похоронным видом ответил Бромми, после чего с явным сожалением добавил, — были кое-какие расходы…

— Ладно, чужие деньги считать неприлично, — отмахнулся я. — Лучше давай поговорим о деле. Расскажи, что ты знаешь про устроенную в Гельголанде комиссию по сбору немецких наемников?

— Не так много, ваше высочество. Желающие поступить на британскую службу обращаются в вербовочные пункты, открытые во всех крупных городах, включая, конечно же, и наш Бремен. Не могу сказать, что их много, но англичане не слишком привередливы и берут всех подряд. После заключения контракта их переправляют на остров, являющийся, как вам вероятно известно, территорией Великобритании.

— На английских судах?

— Нет. Англичане подстраховались и наняли местный пароход под названием «Оттер». Так что новобранцы находятся под защитой нейтрального флага. Рейсы каждые две недели.

— Что-нибудь еще известно?

— Почти ничего. Твердо могу сказать лишь, что вербовка не задалась. Всего на военную службу записалось около 1000 человек, может, немного больше. При том, что требовалось 15000.

— И почему же твои соотечественники не проявляют энтузиазм?

— Все дело в том, что порядки в английской армии хорошо известны. Жители континента склонны беречь свои спины, а потому страх порки частенько перевешивает соблазн щедрых наград и хороших окладов. В общем, если вашему высочеству угодно знать мое мнение, могу со всей ответственностью заявить, что вся эта затея с наемниками заранее обречена на провал. Стоит их командирам один раз наказать солдата, случится бунт. И тогда им придётся либо менять свои уставы, либо распускать легион.

— Еще вопрос. У англичан большой гарнизон на острове?

— Насколько мне известно, нет. Там нет ничего ценного, если не считать нескольких рыбацких деревень, да парочки курортных местечек, в которых любят отдыхать представители богемы. Максимум, что там может быть, это дюжина полицейских, охрана лагеря, да какое-то количество инструкторов с офицерами.

— Среди твоих молодцов найдется несколько отчаянных парней, готовых на все за щедрую плату?

— Конечно, — с интересом уставился на меня Бромми.

— Тогда пусть они запишутся в легион и отправятся на остров. Там им нужно будет связаться с теми, кому не повезло попасть в плен, затем спровоцировать бунт и бежать.

— Это, конечно, возможно. Но зачем?

— Во-первых, надо выручить наших ребят. Мы русские своих не бросаем. Во-вторых, испортить планы англичанам само по себе хорошо.

— И все же план слишком рискованный… — с сомнением покачал головой Бромми.

— Тогда так. Действовать они будут не одни. Отправишь вторую группу. У них будет другая задача. В легион записываться не будут, а вроде как приедут по делам. Начальником над ними поставишь кого толкового из числа своих офицеров, а с ним еще пять-шесть надежных и ловких матросов-абордажников. Будут силовым прикрытием, если что пойдет не так… Раз у британцев на острове нет своей военной базы и войск, то при случае группы решительных и хорошо вооруженных людей будет достаточно, чтобы выдернуть наших агентов из любой передряги. Да, нужны добровольцы. И я им очень щедро заплачу, если добьются результата.

— Ваше императорское высочество, — подал голос внимательно слушавший нас Киндерлинг. — Позвольте мне заняться этим делом!

— Ну вот, один доброволец у нас уже есть.

— Парень, ты понимаешь, что это может быть очень опасно? — с жалостью посмотрел на своего подчиненного Бромми. — Тебя многие знают в лицо, к тому же ты прусский офицер и, если попадешься, тут же отправишься на виселицу. И будь уверен, твой король даже пальцем не пошевелит, чтобы избавить от петли.

— Давайте не будем устраивать панихиду раньше времени! — прервал я старого адмирала. — Все получится, если мы, конечно, не наделаем ошибок. Полагаю, завтра или самое позднее послезавтра, мое инкогнито будет раскрыто, и все внимание английских шпионов переключится на меня. Поэтому не будем терять времени даром!

— Разрешите идти? — подскочил нетерпеливо жадный до дела фенрих.

— Свободен, Франц. А тебя, герр Бромми, я попрошу задержаться. Есть еще одна задачка. И она, пожалуй, будет посложнее.

Эпилог

Как вскоре выяснилось, я не ошибся. Уже утром следующего дня все местные газеты сообщили, что их славный городок посетил сам Черный принц, вызвав тем самым небывалый ажиотаж. Перед гостиницей, в которой я остановился, появилась толпа репортеров, шпиков и просто любопытствующих обывателей, а также полицейский пост. После чего туда лично прибыли бургомистр Бремена Иоганн Нольтениус и сенатор Фердинад Донанд, сообщившие, что ратуша собирается дать прием в мою честь, и попросили оказать честь своим присутствием.

Праздник по русским меркам получился весьма так себе. Все-таки немцы — народ прижимистый, но главное было не в этом. Ближе к вечеру, когда гости уже немного набрались, ко мне подошел Донанд с каким-то господином средних лет, в прекрасно сшитом сюртуке.

— Герр Мустье, — представил он его.

— Герр или месье? — усмехнулся я, окинув нового знакомого внимательным взглядом.

— От вашего императорского высочества ничего не скроешь, — изобразил любезную улыбку тот, после чего сам назвал свое полное имя. — Маркиз Леонель де Мустье к вашим услугам, принц!

— Чрезвычайный и полномочный министр императора Наполеона при дворе прусского короля? — вспомнил я. — Далеко же вас занесло от посольства!

— Увы, за вашим высочеством не так просто угнаться. Я хотел встретиться еще в Берлине. Но представьте мое недоумение, когда сообщили, что вас давно нет в занимаемом номере, а продолжающие его охранять матросы и полицейские не более, чем маскарад.

— Я думал, за мной следят только английские шпионы.

— Я не шпион, — бесстрастно отозвался дипломат. — Что же касается случившихся не так давно покушений, то готов ручаться своей честью, что мой государь и отечество никоим образом непричастны к этому гнусному злодеянию!

— И как же вы меня нашли?

— Это было несложно. Чтобы Черный принц побывал в Германии и не встретился со своими корсарами… решительно невозможно!

— Умно. Но я все же не понимаю, чем вызван ваш интерес к моей скромной особе?

— Исключительно делами службы, принц. У меня есть для вас послание от графа де Морни.

С этими словами он подал мне конверт из плотной белой бумаги, лишенный каких-либо печатей и гербов.

— Могу ли я надеяться на ответ? — с присущей французам легкой изысканностью как бы между прочим задал уточняющий вопрос, но, судя по всему, ответ его крайне интересовал. Что ж, немного потянем интригу.

— Все зависит от того, что мне написал ваш министр, — сохраняя совершенно невозмутимое выражение лица, спокойно ответил я.

— Если угодно, я подожду.

Мне оставалось лишь некий неопределённый жест рукой, мол, дело ваше и меня никак не касается. Если угодно, стойте и ждите, а нет, так идите куда хотите…

Шарль Огюст Жозеф Луи граф де Морни был поистине уникальным человеком. Единоутробный брат Наполеона III, чуть ли не гордившийся своим незаконным происхождением. «В моём роду были бастарды от матери к сыну на протяжении трёх поколений, – говорил он. — Я правнук великого короля, внук епископа, сын королевы и брат императора». Если я ничего не путаю, после войны он станет послом в Петербурге и большим русофилом, из-за чего даже женится на русской аристократке.

В письме этот достойнейший господин уверял меня, что Париж не имеет никакого касательства к обстоятельствам нападения на мою скромную персону и что более того, они решительно осуждают и негодуют вместе со всем цивилизованным миром. Верить его словам? Персонаж действительно интересный. Человек, ухитрявшийся быть одновременно сторонником Орлеанского дома и одним из ближайших сподвижников и даже наследников императора, министр иностранных дел, а заодно президент Законодательного корпуса Франции. Один из ключевых участников переворота, приведшего Наполеона III к власти. В откровенном обмане и бесчестье замечен не был… Да и момент для начала прямых контактов на самом высоком уровне действительно подходящий… и все же риск очевидный… да, есть о чем подумать.

В финале короткого послания граф предлагал негласно встретиться на нейтральной территории. К примеру, в Бельгии или в любом другом месте, которое я сочту удобным.

Должен признаться, что неожиданным этот ход для меня не стал. У французов сложная ситуация. Им самое время начать переговоры и потихоньку выруливать из ямы, в которую они себя загнали. Благо, момент вполне подходящий. Несмотря на обидное поражение в Крыму, спешно внедряемые технические новинки вроде тех же броненосных батарей позволяют вести переговоры если не с позиции силы, то хотя бы на равных. Мы, дескать, всей душой за мир, но всякий, кто посмеет в этом усомниться, получит по сопатке! В общем, самое время мириться, благо у французов такой союзник, что с ним и врагов никаких не надо…

— Передайте графу, что я готов встретиться с ним в ближайшие дни, скажем, в Ахене [1]

— Прекрасный выбор, — одобрительно кивнул француз.

Ответ его шефа не заставил себя ждать. Морни был готов встретиться где угодно и без всяких предварительных условий, что не могло не внушать, говоря дипломатическим языком, определённый, пусть и весьма сдержанный, оптимизм.

По большому счету, это означало начало нового этапа в затянувшейся трагедии — переход от прямого противостояния к фазе сепаратных переговоров. Что ж, посмотрим, что предложат нам французские «партнеры»…

[1] Ахен находится на пересечении границ Германии, Бельгии и Нидерландов. Во описываемой время принадлежит Пруссии.

следующая книга серии https://author.today/reader/451069/4203786

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Константин. Аландский крест

Content

Константин. Аландский крест

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Nota bene