Джин Соул

Девять хвостов бессмертного мастера. Том 5

© Д. Соул, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Выдержки из «Лисьего Дао»

Лисы в жизни руководствуются мудростью предков, которую называют Лисьим Дао и к которой приложила лапу каждая уважающая себя лиса.

По сути, это свод общих лисьих правил, часть которых является пословицами и поговорками.

1. Всякая лиса знай свой хвост.

2. После перекуса погрей на солнце пузо.

3. Ешь молча, чтобы влезло больше.

4. Ешь впрок – запасай жирок.

5. Береги нос смолоду – не помрешь с голоду.

6. Хвост лисы – половина красы, а все остальное прилижется.

7. Не умеешь мышковать – не пугай мышей, а мышкуешь – морду об землю не разбей.

8. На чужой хвост зубами не щелкай.

9. Лиса идет, куда нос ведет.

[434] Решается судьба наследников Ху

Ху Сюань крепко прижимала к себе безутешно рыдающего Ху Вэя и гладила его по ушам. Она была старше, но и сама едва сдерживала слезы: глаза предательски блестели. Их мать умерла, и они теперь остались одни на всем лисьем свете.

С матерью они не так уж часто виделись, и у них был отец, и куча дядюшек, и все лисы поместья Ху, но мать они все равно любили больше всех: в редкие встречи она читала им сказки и пела песенки, и ее глаза льдисто сверкали в полумраке спальни, куда отец приводил их ненадолго в отведенные дни. А вот теперь ее не стало.

Ху Сюань младшего брата очень любила и, как могла, утешала, но слезы градом катились по лицу Ху Вэя, а хвост Ху Сюань, который та использовала вместо платка, давно промок.

– Не плачь, А-Вэй, – уговаривала Ху Сюань, – цзецзе с тобой, цзецзе не даст тебя в обиду.

Но это были лишь слова. Ху Вэй даже в таком возрасте не нуждался в лишней опеке. Это был лисенок самостоятельный и задиристый, про него в поместье Ху даже сложили присловье: «Обидеть проще простого, теперь убежать попробуй».

В обидчика младший Ху вцеплялся намертво, зачастую превратившись в лиса. Зубы у него были крепкие, а когти острые, так что шерсть летела клочками, считай, повезло, если убрался с уцелевшим хвостом. Младший Ху воинственно фыркал и отплевывался от набившейся в рот шерсти. Желающих испытать на себе лисий гнев младшего Ху теперь не находилось.

А вот саму Ху Сюань задирали. До лапоприкладства не доходило: все-таки будущая глава Великой семьи Ху, но ее дразнили из-за кудрявой шерсти. Ху Сюань очень переживала, что не такая, как все. Полностью трансформироваться в человека она еще не выучилась, приходилось ходить с лисьими хвостами и ушами.

В лиса она превращаться не любила по той же причине: лисом она выглядела еще нелепее, чем в человеческом обличье. Ни в поместье Ху, ни в Лисограде других кудрявых лис не было.

«Феномен в единственном экземпляре», – ехидничали задиры… до того момента, когда это услышал Ху Вэй: после хорошей трепки ехидничать и зубоскалить им почему-то сразу расхотелось.

На время траура поместье Ху притихло, закутанное в белый креп, бумажные фонари из белой же бумаги стройными рядами свисали с потолков. Лисы-слуги старались ходить на кончиках пальцев: Ху Цзин, глава Великой семьи Ху, отец Ху Сюань и Ху Вэя, был мрачен и велел, чтобы в поместье никто лишний раз и не тявкал.

Горький плач младшего сына раздражал. Ху Цзин хотел было выругать его, но Ху Сюань так на него глянула, что у старого лиса язык онемел. Признаться честно, старшую дочь Ху Цзин побаивался. Ху Сюань была лисенком странноватым, не говоря уже о ее кудрявости.

Через несколько дней траура дядюшки Ху собрались в павильоне собраний, чтобы решить судьбу детей Ху Цзина. Сам он тоже присутствовал.

Ху Сюань подслушала их случайно: она ловила стрекозу, чтобы порадовать Ху Вэя, и подбежала почти под самые окна павильона.

Мать их, как услышала Ху Сюань, была лисьим знахарем. Согласно Лисьему Дао, лисьи знахари-мужчины не могли заводить лисят, но для лисьих знахарей-женщин делалось исключение, при условии, что одного лисенка из помета посвятят в лисьи знахари, чтобы соблюдать лисьезнахарское равновесие.

Обо всем этом Ху Сюань слышала впервые, а поскольку она была лисенком любознательным, то подкралась еще ближе, чтобы ничего не пропустить.

– Таков был уговор, – сказал шестой дядюшка Ху, который по совместительству был еще и лисьим знахарем. – Ты ведь не посмеешь его нарушить, Ху Цзин? Гляжу я на твою морду и вижу, что желанием исполнять предписанное ты не горишь.

– Я знаю правила, – хмуро ответил Ху Цзин, – но не слишком ли мал Ху Вэй, чтобы отдавать его в ученики? Он еще мелкий лисеныш, какой из него ученик лисьего знахаря?

– Сгодится, – возразил шестой дядюшка Ху. – Лисьи знахари уже справлялись о нем.

Ху Сюань широко раскрыла глаза. Ху Вэя собирались забрать из семьи и отдать в ученики какому-то лисьему знахарю, чтобы продолжить традицию, завещанную Лисьим Дао.

О лисьих знахарях Ху Сюань знала мало, но слышала шепотки слуг: лисьи знахари живут как монахи, им запрещается почти все на свете. Ху Вэй был живым и энергичным лисенком, своевольный и страшно упрямый, такая жизнь не по нему!

«Я этого не допущу», – подумала Ху Сюань решительно и полезла в павильон прямо через окно.

Пока она лезла, она подслушала еще и о Тьме, страшном бедствии, поражающем демонов испокон веков. Вероятно, она подслушала бы еще много чего, но не удержалась и, сорвавшись с подоконника, шмякнулась прямо на пол.

– А-Сюань? – воскликнул Ху Цзин, хватая ее за хвост и поднимая с пола. – Что ты здесь делаешь?

На мордах всех дядюшек Ху ясно читался ответ: «Подслушивает».

– Отец, – сказала Ху Сюань невозмутимо и степенно, будто рука отца не держала ее за хвост, что было довольно унизительно для лиса, – я хочу стать лисьим знахарем.

Ху Цзин от неожиданности разжал пальцы. Ху Сюань снова шмякнулась на пол, но довольно ловко вскочила на ноги и одернула одежду.

– Что ты сказала? – грозно спросил Ху Цзин.

– Я хочу стать лисьим знахарем, – твердо повторила Ху Сюань, решившая стоять на своем, даже если ей придется лишиться части хвостов. Что угодно, но Ху Вэй лисьим знахарем не станет!

– Глупости! – резко сказал Ху Цзин. – Ты старшая, ты унаследуешь семью Ху.

– Я не хочу наследовать семью Ху, – возразила Ху Сюань, внутренне готовясь к трепке. – Я хочу стать лисьим знахарем.

– Вот заладила!

Дядюшки Ху принялись шептаться. Положа лапу на сердце, они не думали, что Ху Сюань годится в будущие главы семейства: она была чудаковата, не казалась особенно сильной, да и кудрявая к тому же… Ху Вэй больше походил на наследника: рыжий, нахальный, ершистый.

– Слушай, Лао Ху, – подал голос наконец шестой дядюшка Ху, – а малявка дело говорит. Раз хочет, почему бы…

– Фыр! – еще грознее прежнего рявкнул Ху Цзин. – Глупости! Младшие дети семью не наследуют, таково Лисье Дао.

– Но младший больше подходит, – осторожно возразил шестой дядюшка Ху.

– Ни за что! Нельзя нарушать лисью традицию.

– Давайте голосовать, – предложил шестой дядюшка Ху. – В Лисьем Дао сказано, что спорные вопросы решаются голосованием. Кто за то, чтобы в лисьи знахари отдать Ху Сюань? – И он первым поднял лапу.

Все остальные дядюшки тоже подняли лапы: кто правую, кто левую, а кто и обе сразу. Ху Сюань, подумав, тоже руку подняла, за что схлопотала от отца подзатыльник.

– Я глава семьи Ху! Мой голос стоит всех ваших! – раздраженно сказал Ху Цзин.

– Лисий совет главнее главы семьи, – возразил шестой дядюшка Ху. – Решение принято. Ху Сюань станет лисьим знахарем.

Ху Цзин зарычал, схватил Ху Сюань за шиворот и встряхнул:

– И что ты собираешься делать, когда станешь лисьим знахарем? Это тебе не игрушки!

Ху Сюань, даже раскачиваясь, не растеряла твердости лисьего духа и ответила:

– Я стану лисьим знахарем, изучу все-все лисьи техники и найду лекарство от проклятия Тьмы.

Дядюшки Ху явно были впечатлены ее ответом. Но говоря это, Ху Сюань думала: «Я спасу А-Вэя от столь незавидной участи».

– Вот должный настрой! – сказал шестой дядюшка Ху. – Еще хвосты прятать не умеет, а уже строит грандиозные планы по спасению лисьего мира. Из нее выйдет хороший лисий знахарь.

– Да, да, – принялись подтявкивать остальные дядюшки Ху.

– Что ж… Пусть будет так, – процедил Ху Цзин, скрипя зубами.

Так судьба маленьких лисят была решена: Ху Сюань отдают в ученики лисьему знахарю, Ху Вэя делают наследником семьи Ху.

[435] Серебристый лис

В назначенный день шестой дядюшка Ху взял Ху Сюань за руку и повел ее в Лисоград, в лисьезнахарский квартал, где особняком жили лисьи знахари.

С собой Ху Сюань разрешили взять только узелок с одеждой. Ни игрушки, ни книжки взять не позволили. Ху Сюань была несколько расстроена прощанием с младшим братом: тот намертво в нее вцепился, его с трудом оттащили.

– Я вернусь, А-Вэй, – пообещала Ху Сюань, в последний раз потрепав Ху Вэя по ушам, – выучусь на лисьего знахаря и вернусь.

Она уже успела вынюхать, что лисьим знахарям не обязательно было оставаться в лисьезнахарском квартале, многие жили в родительских норах.

Шестой дядюшка Ху привел ее к каменной стене с воротами и сказал:

– Стой здесь, пока кто-нибудь из знахарей не заберет тебя с собой.

Ху Сюань поглядела на ворота. Лисы ходили туда-сюда, не обращая на них внимания.

– А если меня никто не заберет? – спросила Ху Сюань с беспокойством.

– Кто-нибудь да заберет, – махнул рукой шестой дядюшка Ху. – Ты должна стоять и никуда не уходить, сколько бы дней ни прошло. Это докажет твою решимость стать лисьим знахарем.

Ху Сюань этот ответ не успокоил. Она переживала из-за своей кудрявой шерсти. Кто захочет взять в ученики кудрявого лисенка? Кому такой понравится?

– А если никто не заберет? – проскрипела она с отчаянием в голосе, подергав шестого дядюшку Ху за рукав.

– Никогда еще такого не было, – сказал шестой дядюшка Ху и ушел.

Ху Сюань осталась перед воротами одна. Лисы входили и выходили, поглядывали на нее, кто-то посмеивался и даже показывал пальцем на ее кудрявый хвост, но ни один не подошел к ней.

«Если бы я научилась прятать хвост и уши, тогда бы все было по-другому», – приуныла Ху Сюань. Но она еще не умела этого делать.

День сменился вечером, а вечер ночью: в лисьезнахарском квартале зажглись огни. Ху Сюань так никто и не забрал.

Она уже устала стоять, ей хотелось есть и пить. Она поймала какого-то ночного сверчка и съела, хотя сверчки не были любимым блюдом Ху Сюань, а потом свернулась клубком на своем узелке и заснула.

Проснулась она от утренней сырости. Огни уже погасили, но лисы еще не проснулись. Ху Сюань встала, повозила ладонью по лицу и опять принялась стоять и ждать.

К полудню начался дождь. Зонта у Ху Сюань не было, а хвост был еще недостаточно длинным, чтобы укрываться им, так что пришлось стоять и мокнуть. Она подметила, что кудряшки выпрямляются, когда намокнут. Вот если бы всегда шел дождь, тогда никто бы и не знал, что она кудрявая… Ху Сюань приложила уши, чтобы в них не натекла дождевая вода. Выглядела она, должно быть, жалко.

Наконец дождь прекратился: вернее, Ху Сюань показалось, что дождь прекратился. Она удивленно посмотрела себе под ноги, потом чуть дальше. Над ней дождя не было, а поодаль он все еще шел. Ху Сюань несколько озадачилась: если уж дождь и идет, то он должен идти везде. Она подняла голову, чтобы поглядеть на небо, и увидела над собой зонт.

– Почему ты здесь мокнешь? – спросил кто-то.

Ху Сюань вытянула шею, чтобы выглянуть из-под края зонта на того, кто закрыл ее от дождя. Это был высокий молодой лис с роскошным серебристым хвостом и такого же цвета ушами. То, что отдав зонт лисенку, он мок под дождем сам, его нисколько не смущало: хвост у него был длинный, он накрыл им голову. Волосы у него были светлые, слегка серебрящиеся, в тон шерсти, а глаза – бледно-голубые. Очень редкий окрас для лиса. Белое одеяние говорило, что он из лисьих знахарей.

«Уж этот меня точно не возьмет, – подумала Ху Сюань, мрачнея. – Была бы я таким шикарным лисом, не взяла бы…»

– Мне сказали ждать здесь, – ответила Ху Сюань, – пока меня кто-нибудь не заберет, но я жду уже второй день, а меня никто не забирает.

– Ах, вот как? – сказал серебристый лис. – Значит, ты хочешь податься в лисьи знахари?

– Хочу или нет, а придется, – сказала Ху Сюань, решившая, что ей уже нечего терять. – Но если меня не заберут, то, конечно, я умру здесь с голоду или простудившись. Надеюсь, тогда долг будет засчитан, и моему брату не придется тоже через это пройти. Его бы взяли, он нормальный лис.

– Нормальный? – переспросил серебристый лис. – А ты нет? Поэтому тебя послали сюда, чтобы отдать долг? Что вы задолжали лисьим знахарям?

– А… – Ху Сюань с силой вытянула свой хвост. – Конечно, я ненормальная. Я кудрявая. Никто никогда не видел, чтобы лисы были кудрявыми. Поэтому вряд ли меня заберут. Такое позорище… – Она раздраженно отпихнула хвост обратно за спину. – Но один из детей лисьего знахаря-женщины обязательно должен стать лисьим знахарем, поэтому я буду стоять здесь, даже если меня не заберут.

– Значит, ты не хочешь, чтобы лисьим знахарем сделали твоего брата? – уточнил серебристый лис.

– Конечно, не хочу! – воскликнула Ху Сюань. – У лисьих знахарей самая незавидная роль в лисьем мире.

– Ты так считаешь? – отчего-то развеселился серебристый лис.

– Конечно. Мне даже игрушки взять с собой запретили.

Серебристый лис принялся хохотать, прижав ладонь к своему боку. Ху Сюань почувствовала, что краска заливает лицо.

– Ты слишком мала, чтобы становиться учеником лисьего знахаря, – сказал серебристый лис. – Игрушки? Ты хотя бы читать умеешь?

Ху Сюань слегка взъерошилась:

– Умею. И писать тоже.

– Вот как? И сколько лисьих знаков ты знаешь?

– Две тысячи, – сказала Ху Сюань.

– Сколько? – выгнул бровь серебристый лис и перестал смеяться. – Ты меня не обманываешь?

– Наверное, обманываю, – подумав, сказала Ху Сюань. – Отец говорил: чтобы читать Лисье Дао, нужно знать две тысячи лисьих знаков.

– Ты читала Лисье Дао? – изумился серебристый лис.

– А вы не читали? – спросила Ху Сюань, не слишком понимая, почему тот удивляется. Ведь все лисы должны знать Лисье Дао. А как его узнаешь, не прочитав?

– Не в таком возрасте, – отозвался серебристый лис.

Дождь между тем перестал. Серебристый лис сложил зонт и помотал хвостом в разные стороны, чтобы его высушить. Ху Сюань тряхнула ушами, но все равно выглядела жалко, по ее мнению: с одежды буквально ручьем текло, а хвост стал похожим на палку с нацепленной паклей, про волосы и говорить нечего.

Серебристый лис поглядел на нее, прикусив нижнюю губу острыми зубами, взял ее за руку и велел:

– Идем со мной.

– Отец говорил, – сказала Ху Сюань, не двигаясь с места, – что нельзя ходить с незнакомцами.

– Какой смышленый лисенок, – фыркнул серебристый лис. – А мне отец говорил, что нельзя подбирать с улицы… невесть что.

Ху Сюань хорошенько подумала и сказала:

– Я Ху Сюань, а не «невесть что».

– А я не незнакомец, – снова развеселился серебристый лис, – а Ху Баоцинь.

Ху Сюань опять хорошенько подумала и сказала:

– Приятно познакомиться. Как поживаете?

[436] В подмастерьях

Серебристый лис привел Ху Сюань в большой дом, упирающийся задним фасадом прямо в демонический лес. Как выяснилось позже, выстроен дом был по окружности таким образом, чтобы стены и террасы смыкались вокруг внутреннего двора. Выстроили этот «дом-бублик», вероятно, в стародавние времена: такие дома сейчас в Лисограде не строили, – но он хорошо сохранился.

Их встретили лисы-слуги. Ху Баоцинь велел, чтобы Ху Сюань переодели и высушили ей хвост, и это было в точности исполнено. Одежду ей дали невзрачную, но Ху Сюань щеголихой не была, ей было все равно, во что одеваться. Ее больше расстроило, что высушенная шерсть закудрявилась с новой силой. Лисы-слуги и ухом не повели, вероятно, были вышколенные. Но когда один из них взял лисенка за руку, чтобы отвести ее к хозяину дома, Ху Сюань поняла, что это не лис и вообще не живое существо.

Лисы умели превращать мелкие предметы в то, что им нужно. К примеру, в мире смертных они часто обманывали людей, подсовывая им листья вместо монет. Но чтобы создать фамильяра «в натуральную величину», который не терял бы формы и даже обладал способностью понимать приказы хозяина, нужно было обладать чудовищной демонической силой. Насколько Ху Сюань знала, ни ее отец, ни кто-то из дядюшек Ху делать этого не умели. Выходит, лисьи знахари сильнее остальных лис?

Лис-фамильяр привел Ху Сюань во внутренний двор: там были другие разновозрастные лисята в точно такой же одежде, что и Ху Сюань. Она была самой младшей. Они вытаращились на нее, кто-то затявкал и стал показывать пальцем на ее кудрявый хвост. Ху Сюань хотелось провалиться сквозь землю, но она старалась держаться с достоинством.

«Выпендривается», – решили они и принялись ее задирать.

Это было очень обидно, но Ху Сюань крепко стиснула зубы и смолчала. Ее младший брат, вероятно, уже давно бы вцепился в обидчика и проредил ему шерсть. Зубы и когти у Ху Сюань тоже были острые и крепкие, но она не стала начинать драку: ее могут выдворить, если посчитают зачинщиком. Конечно, унизительно терпеть насмешки и подначки, но даже это лучше, чем одной стоять под дождем за воротами лисьезнахарского квартала.

Раздался резкий звук, похожий на удар хлыста. Это Ху Баоцинь вышел на террасу и ударил сложенным веером по ладони, призывая к вниманию.

– Тому, – ровным голосом сказал серебристый лис, – кто скажет или сделает что-то подобное снова, находясь в этом доме, я собственнолапно отрежу кончики ушей.

Наступило гробовое молчание. Они все побледнели и схватились за головы, точно над ними уже завис острый нож. Уши лисам отрезали за серьезные проступки, и они отрастали вновь со временем. Но если отрезали только кончики, то уши оставались изувеченными до конца жизни, и это считалось величайшим позором среди лис. Поэтому Ху Сюань больше никогда не слышала от них насмешек.

– Всем понятно? – уточнил Ху Баоцинь.

– Да, сяньшэн, – нестройным хором ответили провинившиеся.

– Вы можете называть меня учителем, – фыркнул Ху Баоцинь, продолжая похлопывать веером по ладони, – но моими учениками вам все равно не стать. Вы будете жить здесь и выполнять мои поручения, за малейший промах вас выставят из дома и уже не возьмут обратно. Только один из вас в конечном итоге станет моим учеником, а покуда все вы лишь подмастерья. Откровенно говоря, вы не заслуживаете, чтобы вас даже так называли. Не утруждайтесь представляться, ваши имена я все равно не запомню. Я буду называть вас, как заблагорассудится. И только попробуйте не отозваться на кличку!

«Какой у него гадкий характер», – разочарованно подумала Ху Сюань.

Ей досталась кличка Коротышка. Надо заметить, ей еще повезло. По крайней мере, так считали Вонючка, Катышек, Пузан, Дылда и Лишай, которые принялись возмущаться. Остальные, получившие более приличные прозвища, благоразумно помалкивали и правильно сделали: всех пятерых, раскрывших пасть, тут же выдворили из дома.

«Так отбор уже начался», – сообразила Ху Сюань и заметила себе, что нужно держать ухо востро, а пасть закрытой, чтобы не попасть впросак.

Каждому из подмастерьев отвели по комнате, где было все необходимое для жизни: кровать, стол, шкаф со сменной одеждой, лохань для мытья, «Лисий травник» и книги о лисьих техниках. Воду предполагалось таскать из колодца во внутреннем дворе. Еду готовили на общей кухне и там же ели.

Каждый день нужно было намывать полы во всем доме и подметать двор. Поблажек никому не давали, лис-фамильяр следил, чтобы работу подмастерья распределяли поровну.

Ху Сюань приходилось нелегко: в поместье Ху всю работу выполняли слуги, – но она не жаловалась. Она была слишком маленького роста, чтобы доставать до котла на кухне, поэтому ее заставляли чистить овощи для похлебки, которую варили подмастерья. С ножом она управлялась неплохо.

Приготовленная подмастерьями еда ей не нравилась: то недоварено, то переварено, то подгорело, то пересолено. Подмастерья всегда между собой из-за этого грызлись. Ху Сюань выбирала только овощи, похлебку не ела и иногда ловила сверчков и мышей, если оставалась голодной. Они с Ху Вэем были отличными охотниками: кто знал, что детские забавы выручат в трудную минуту!

Ху Баоцинь каждый день давал подмастерьям задания, и если кто-то не справлялся, то его прогоняли. Задания зачастую были бессмысленные. Ху Сюань не понимала, зачем их выполнять. И она заметила, что ей всегда задают больше, чем остальным.

«Сяньшэн от тебя избавиться поскорее хочет», – съязвил кто-то из подмастерьев. Ху Сюань тоже так думала.

Так, например, когда Ху Баоцинь велел подмастерьям отделить лисий овес от демонического, перед каждым подмастерьем поставили полную чашку, а перед Ху Сюань – целую миску. Зерна были совершенно одинаковые, что у лисьего, что у демонического, разобрать их и не ошибиться можно было только чудом.

Ху Сюань взяла несколько зернышек на ладонь и начала к ним приглядываться. Единственным различием была крохотная бороздка посреди зернышка: у лисьего овса – красноватая, а у демонического – черная. У Ху Сюань глаза покраснели, как у мыши, пока она разбирала зерна – целую миску!

После этого задания из дома выгнали еще нескольких подмастерьев.

В другой раз Ху Баоцинь велел подмастерьям пойти в лес и нарвать сто стеблей лисьей крапивы.

Подмастерья турнули Ху Сюань:

– Эта наша крапива! Иди рви вон ту, мелкую, как раз по тебе!

У них-то крапива была в лисий рост, с толстыми стеблями и широкими листьями. Они начали ее рвать, обожглись и затявкали: от крапивы на руках появлялись волдыри. Некоторые порубили один стебель на несколько частей, чтобы набрать нужное количество, не прилагая особых усилий.

Ху Сюань постояла, поглядела на них, потом пошла к мелкой крапивке, росшей чуть подальше. Из-за того, что ее прогнали, она нисколько не расстроилась: она уже прочла и даже выучила «Лисий травник», поэтому знала, как обращаться с лисьей крапивой и какие растения нужны для лисьезнахарства. А чтобы не обжечь пальцы, она подрывала землю и вытаскивала крапиву за корешки. Правда, крапива покусала ее, когда она связывала сто стеблей в пучок, но Ху Сюань тут же зализала ужаленное место, и оно перестало болеть.

После этого задания из дома вышвырнули едва ли не половину оставшихся лисят. Ху Баоцинь рассердился на тех, кто схалтурил, порубив крапиву, и тех, кто выбрал крапиву-переростка, тоже прогнал: лечебная сила была только у стеблей высотой до лисьего колена, прочие были бесполезны, потому что сила ушла в рост.

В другой раз подмастерьям велели набрать личинок смолоеда, живущих под корой старых деревьев, всем – по пятьдесят штук, а Ху Сюань – сто. В лес их выгнали без всего, только с мешком для сбора личинок, так что кору пришлось отдирать зубами и когтями, а это было дело нелегкое: деревья только внешне выглядели ветхими, шкура к стволам крепко была приделана, да еще и не в каждом дереве жили личинки. Подмастерья разбрелись по лесу, выискивая подходящие деревья.

Ху Сюань кору зря не портила, она подходила к деревьям и прикладывала к стволу ухо, чтобы послушать, не скребется ли там личинка. Личинки смолоеда были прожорливые и постоянно что-то ели. Ху Сюань съела несколько: на вкус они были как молодые ростки бамбука, отличная закуска для вечно голодного лисенка!

Из леса все вернулись затемно, но Ху Баоцинь не разрешил им идти спать, пока они не нанижут личинок на веревочки и не развесят сушиться. Занятие это было кропотливое и хлопотное: иголку нужно было вкалывать только в особенное место – пятнышко под челюстями личинки, иначе личинка становилась непригодной для лисьезнахарства.

После этого прогнали еще нескольких подмастерьев, справившихся с заданием небрежно.

Выкинутые «гирлянды» личинок Ху Сюань тихонько подобрала, унесла к себе и съела.

Подмастерья ошибались, считая задания бессмысленными. Каждое из них было нацелено на определенные качества, которыми должны обладать лисьи знахари: лисий овес – наблюдательность, сосредоточенность; крапива – сообразительность, нестандартность мышления; личинки смолоеда – аккуратность, последовательность и так далее. Лисьим знахарям приходилось часами возиться с ингредиентами, прежде чем получалось достойное лекарство. Без всех этих качеств они долго не протянули бы.

Ху Баоцинь так серьезно отнесся к лисьему отбору, что к концу года в доме осталось всего пять подмастерьев. Ху Сюань была среди них. Она решила: как бы сяньшэн ни старался ее выжить, она не сдастся! Слишком высоки были ставки, чтобы проиграть.

[437] Проверка удачи

Помимо выполнения заданий полагалось еще читать «Лисий травник». У Ху Сюань была феноменальная память, она запоминала прочитанное с одного-двух раз, но в «Лисьем травнике» встречались и незнакомые слова, которые она сама не могла прочесть, а спросить было не у кого: подмастерья соперничали за место ученика. С какой стати помогать друг другу? А Ху Баоцинь, как выяснила Ху Сюань, любые вопросы игнорировал, точно ему в уши шерсть набилась. Ху Сюань, хорошенько поразмыслив, слисила из библиотеки в доме «Большой лисий словарь», где объяснялись все-все существующие лисьи слова, и с его помощью дочитала «Лисий травник».

Книги о разных лисьих техниках Ху Сюань тоже прочла. В основе практически всего на лисьем свете лежала медитация, призванная распределять или усиливать духовные силы. Ху Сюань в свободное время медитировала, чтобы научиться прятать лисьи уши и хвост полностью. Она не осознавала, что уже частично это умеет, раз ходит всего с одним хвостом, а не с девятью сразу.

Между тем подмастерьев осталось всего четыре – вместе с Ху Сюань, – пятого выгнали просто так, потому что он где-то подцепил блох. К чистоте в доме Ху Баоцинь относился очень строго.

В то утро Ху Баоцинь созвал подмастерьев и велел каждому вытащить из мешка по бамбуковой палочке, на них были написаны стороны света. Ху Сюань достался «Юг».

– Это последнее задание лисьего отбора, – сказал Ху Баоцинь, похлопывая веером по ладони, – в нем все будет зависеть от вашей удачи, а не от способностей. Один из вас станет моим учеником.

«От удачи?» – мысленно повторила Ху Сюань.

Удачливой она себя не считала. Если уж не повезло родиться кудрявой, о какой удаче можно говорить?

– Вы пойдете в лес, – стал объяснять задание Ху Баоцинь, – каждый в своем направлении, и принесете по одному растению из раздела «Редкотравье». Чье растение окажется более редким, тот и станет моим учеником. Воля случая. Даже я не знаю, где в демоническом лесу растут редкие травы. Следить друг за другом или отнимать друг у друга находку – запрещено, лисы-слуги проверят. В лес можно углубиться настолько, насколько позволит солнце: как только небо станет красным, вы должны повернуть назад, даже если ничего не нашли, и вернуться в дом до восхода луны. Вперед! – И он веером указал в направлении леса.

Подмастерьям в лес не разрешили взять ничего, кроме заплечных корзин. Что бы они ни нашли, это пришлось бы срывать руками. Каждый пошел в своем направлении, Ху Сюань – на юг.

Она все размышляла над словами Ху Баоциня. В этом задании было много подводных камней, несмотря на кажущуюся простоту. Нужно было принести редкое растение, но не было оговорено, как его принести: срезать соцветие, сорвать стебель или выкопать с корнями.

А еще в разделе «Редкотравье» не было сказано, какое из перечисленных там растений является самым редким, они все были редкие! Получается, Ху Баоцинь сам собирался решать, какое из них подходит. Не лучший расклад для Ху Сюань. Она вздохнула. Вот уж точно: все будет зависеть от удачи, а не от способностей.

Южное направление, как оказалось, было самым невезучим. Ху Сюань уже далеко углубилась в лес и внимательно разглядывала каждое встречающееся растение. Эта часть леса изобиловала лекарственными травами, но редких среди них не было. Она заглядывала даже под камни и под коряги, поскольку среди редких было несколько видов грибов, но находила только червяков и жуков. С досады она съела несколько.

Лес оборвался скалистой пропастью. Ху Сюань едва успела остановиться на ее краю. Провал был слишком широкий, чтобы перепрыгнуть, и глубокий, дна не видно. Ничего похожего на мост поблизости не было.

Ху Сюань помрачнела: она ничего не нашла в лесу и не могла идти дальше, значит, ее удача закончилась на этом. Придется вернуться ни с чем, ее вышвырнут из подмастерьев, и Ху Сюань вынуждена будет опять стоять у ворот лисьезнахарского квартала, пока ее снова кто-то не подберет. Домой она вернуться не может, только это и остается.

Ху Сюань помрачнела еще больше и пошла вдоль края пропасти, изредка спихивая в нее камешки и слушая, как они грохочут по склону и затихают где-то внизу. Кое-где в пропасть спускались дикорастущие лианы, но они были или слишком короткие, или слишком тонкие, чтобы воспользоваться ими и перебраться на ту сторону. Рисковать Ху Сюань не хотелось, к тому же неизвестно, есть ли по ту сторону что-то редкое.

Она решила повернуть назад и в последний раз заглянула в пропасть. На каменном уступе что-то сверкало синим цветом. Ху Сюань встала на четвереньки, пригляделась, принюхалась и определила, что это лисоцвет.

В «Лисьем травнике» его вообще не было, но он напомнил Ху Сюань о доме: в поместье Ху лисоцветы росли сплошь и рядом, и Ху Сюань с младшим братом частенько в них валялись, хоть отец и страшно ругался на них и даже гонялся за ними с палкой.

Ху Сюань подумала, что неплохо было бы достать этот лисоцвет и посадить в горшок: он будет напоминать ей о доме. Она потерла лапы и принялась плести маленькую корзинку для лисоцвета, а потом наполнила ее землей и дерном. Ху Сюань знала, что растения на камнях легко вырвать с корнем, потому что им негде укрепиться – значит, она легко может пересадить лисоцвет в эту корзинку, а потом и в горшок.

Добраться до каменистого уступа было непросто, но Ху Сюань положилась на природную лисью цепкость и сухую лиану, которая была совсем рядом с цветком. Пару раз она чуть не сорвалась в пропасть, и ее лисье сердечко каждый раз леденело от страха, но к лисоцвету Ху Сюань все-таки подобралась и вполне успешно вытащила цветок вместе с корнем из расселины между камнями.

Взобраться обратно оказалось легче, чем спуститься, но все вместе отняло много сил, так что Ху Сюань упала навзничь поодаль от края пропасти и долго пыталась отдышаться.

Небо между тем покраснело. Ху Сюань посмотрела на огненные облака и подумала: «Все равно я не справилась, можно не торопиться».

Она посадила добытый лисоцвет в корзинку, отыскала ручей, чтобы полить цветок, напилась сама.

Небо уже начало темнеть, когда она наконец поставила лисоцвет в заплечную корзину и пустилась в обратный путь. Темнота ее нисколько не смущала: все лисы, кудрявые или нет, отлично видят в темноте.

Ночной демонический лес был полон сюрпризов: многие растения и грибы светились, как светлячки, тем ярче, чем темнее становилось в лесу. Ху Сюань даже могла различить, на что наступает, и ни разу не споткнулась, хотя тропинки в лесу были коварные и неровные из-за древесных корней.

Настроение у нее улучшилось: пусть ее и вышвырнут из поместья, она смогла увидеть такое замечательное явление – ночное свечение леса. Однажды, когда она станет лисьим знахарем и вернется домой, непременно расскажет об этом младшему брату: им в лес было строго-настрого запрещено ходить, и лисы-слуги следили за каждым их шагом.

Ху Сюань шла и размышляла, что делать дальше. Луна уже засеребрилась на небе, она опоздала к назначенному времени. Ху Баоцинь уже выбрал себе ученика из вернувшихся подмастерьев, которые наверняка нашли в лесу что-нибудь редкое. Из вежливости нужно будет поздравить того, кого выбрал сяньшэн. Отец всегда говорил, что порядочные лисы должны быть вежливы. Вещи забрать ей, наверное, разрешат. В ее узелке ничего ценного, но хоть какое-то имущество. Она со вздохом поддернула лямки заплечной корзины и потащилась к дому Ху Баоциня.

В доме уже зажгли светильники, и он издали походил на гигантскую светящуюся гусеницу, свернувшуюся полукругом. Ху Сюань вдруг поняла, что успела полюбить этот нелепый дом. Жаль, что придется уйти.

[438] «Лисоцвет? Кто бы мог подумать!»

Вернувшись в дом, Ху Сюань обнаружила, что подмастерья сидят у террасы, выложив из заплечных корзин добытые растения, и морды у них страшно недовольные.

«Интересно, почему?» – удивилась Ху Сюань.

Они принесли довольно редкие травы и грибы, Ху Сюань даже чуточку позавидовала их удачливости.

Ху Баоцинь сидел, небрежно развалившись, на террасе и обмахивался веером.

– Ты опоздала, Коротышка, – сказал он.

«Они ведь не меня ждали?» – неуверенно подумала Ху Сюань.

Ху Баоцинь показал пальцем на место рядом с подмастерьями. Ху Сюань встала с краешку, крепко стиснув пальцами лямки заплечной корзины.

– Почему ты не выкладываешь добычу? – спросил Ху Баоцинь после паузы.

– Я не справилась с заданием, – сказала Ху Сюань. – Не нашла редких растений на юге.

Другие подмастерья явно обрадовались, услышав это: одним конкурентом меньше!

Ху Баоцинь повел бровями, вытянул шею и принюхался.

– Но ведь что-то ты принесла, – возразил он. – Из твоей корзины пахнет какими-то цветами. Что это?

– Просто цветок, – сказала Ху Сюань, пожав плечами.

– Покажи, – велел Ху Баоцинь. – Интересный у него запах.

Ху Сюань подчинилась. Она поставила корзину на землю и откинула крышку. Ху Баоцинь вытянул шею еще больше, чтобы заглянуть внутрь, и тут же вскочил на ноги, выронив веер.

– Что? – воскликнул он странным голосом. – Это что, лисоцвет?!

«Кажется, я принесла то, что приносить было нельзя», – подумала Ху Сюань и поджала уши.

– Его даже в «Лисьем травнике» нет, – извиняющимся тоном сказала Ху Сюань. – Лисоцветы не лекарственные цветы, а просто…

– Ты знаешь, что это – лисоцвет?! – громогласно вопросил Ху Баоцинь.

– Э… ну да, их же повсюду полно, – растерянно ответила Ху Сюань, – кто их не знает?

Впрочем, судя по мордам подмастерьев, этот цветок они впервые в жизни видели.

Ху Баоцинь, услышав это, отчего-то разволновался:

– Где их полно? Ты нашла в лесу поляну с лисоцветами?

– А… нет, – помотала головой Ху Сюань, – это не в лесу их полно, а в нашем саду.

– В вашем саду? – переспросил Ху Баоцинь. – В чьем это – в вашем?

– В поместье Ху, – сказала Ху Сюань.

– Ты из поместья Ху? – поразился отчего-то Ху Баоцинь, а вместе с ним и все подмастерья.

– Ну да, – растерялась Ху Сюань еще больше.

– И кем ты приходишься главе Великой семьи Ху? – быстро спросил Ху Баоцинь.

– А… я его старшая дочь, – сказала Ху Сюань.

Она не осознавала своего положения в лисьей иерархии, в отличие от других. Те поняли все сразу. Семья Ху была аристократической семьей, не из простолисья. Ху Цзин и дядюшки Ху были элитой среди лис, и немногим в Лисограде посчастливилось с ними разговаривать. Подмастерья задним умом подумали, что если Ху Сюань расскажет отцу, как они ее поначалу задирали и дразнили, то им не только уши отрежут, но и хвосты выдерут!

– Вот как, – протянул Ху Баоцинь, вытаскивая корзинку с лисоцветом из большой корзины. – Да еще и с корнями?!

Ху Сюань не понимала, почему Ху Баоцинь вдруг так разволновался. С чего так трястись над обычным садовым цветком? Хоть это и дикорастущий экземпляр, но никакой ценности не представляет.

– Его ведь даже в «Лисьем травнике» нет, – повторила она.

– Ты знаешь, что такое ты принесла? – спросил Ху Баоцинь, держа корзиночку с лисоцветом на раскрытой ладони.

Ху Сюань хорошенько подумала и сказала:

– Лисоцвет?

– Ты даже не представляешь, что такое ты принесла! – повторил Ху Баоцинь, неотрывно глядя на лисоцвет. – Это же редчайший цветок во всем мире демонов!

– Но ведь его даже в «Лисьем травнике» нет, – упорствовала Ху Сюань, а остальные подмастерья согласно тявкнули.

– «Лисий травник»… – повторил Ху Баоцинь и наконец взглянул на Ху Сюань. – В «Лисьем травнике» девять томов, подмастерья учат лишь первый, чтобы был задел на будущее. Лисоцвет упоминается в девятом томе и всего лишь раз, настолько он редкий. А ты говоришь, что в доме твоего отца их полным-полно? Говоришь, что это просто цветок? Что вы с ним делаете там, в поместье Ху?

Ху Сюань покраснела и не сразу ответила:

– В них хорошо валяться. Шерсть тогда приятно пахнет.

Ху Баоцинь посмотрел на нее так, точно Ху Сюань сказала что-то кощунственное. Ху Сюань смутилась и приложила уши еще сильнее.

– Как твое имя? – спросил Ху Баоцинь.

– Коротышка.

– Не прозвище, которое я тебе дал. Настоящее имя.

– Ху Сюань.

– Ху Сюань, – провозгласил Ху Баоцинь торжественно, – ты принесла самый редкий цветок, значит, именно ты станешь моей ученицей.

– Но ведь я опоздала, – напомнила Ху Сюань, а подмастерья затявкали еще одобрительнее, – я нарушила условие последнего задания.

– Это мне решать, – возразил Ху Баоцинь.

– Но ведь вы не хотели, чтобы я была вашей ученицей, и старались от меня избавиться, – сосредоточенно морща лоб, сказала Ху Сюань.

– Я? – с неподдельным изумлением воскликнул Ху Баоцинь.

– Вы давали мне задания сложнее, чем остальным подмастерьям, – начала перечислять Ху Сюань, – и постоянно ко мне придирались.

– Потому что ты мельче всех и во многом проигрывала другим подмастерьям. Но это не значит, что я старался от тебя избавиться. Я бы тогда вообще не приводил тебя в дом, если бы не решил дать тебе шанс, лисеныш. Но ты слишком маленькая, чтобы мыслить в перспективе.

Он присвистнул, подзывая лисов-фамильяров, и велел им переодеть Ху Сюань в лисьезнахарское одеяние, а других трех подмастерьев выпроводить. Что и было исполнено.

– Лисоцвет, – пробормотал Ху Баоцинь, бережно держа корзиночку с цветком в обеих ладонях, – кто бы мог подумать! Такая редкость! А они в нем – валяются!

[439] Ученица Верховного лисьего знахаря

Лисьезнахарское одеяние Ху Сюань выглядело точно так же, как одеяние Ху Баоциня: белое, скупо расшитое бледно-желтыми нитками по рукавам и воротнику. Правда, оно было великовато, Ху Сюань пришлось закатать рукава, – не то бы она выглядела пугало пугалом, – но подол все равно волочился по полу.

«На вырост его, что ли, подобрали?» – сердито подумала Ху Сюань, а потом догадалась, что ученики лисьих знахарей наверняка были взрослее нее, поэтому и одежда была заготовлена соответствующего размера.

Исправить ситуацию можно было, только отрезав подол на двадцать лисьих пальцев, но лис-фамильяр отнял у нее ножницы и покачал головой: портить ученические одеяния было нельзя.

Лис-фамильяр подтолкнул Ху Сюань вперед, и ей пришлось в таком виде предстать перед Ху Баоцинем.

Тот скептически оглядел лисенка с ног до головы, цокнул языком и протянул:

– Да-а, не рассчитали малость. Придется тебе, лисеныш, поскорее вырасти. А пока подвяжи подол за хвост, чтобы не спотыкаться.

Ху Сюань пришлось так сделать, и теперь она выглядела еще нелепее прежнего, но хотя бы не наступала на край одеяния и не шлепалась ничком. Хоть какое-то утешение.

В прежней комнате ее не оставили, переселили в другую. Новая была больше и светлее, а на полках в шкафу было много книг, в том числе все девять томов «Лисьего травника» и разные трактаты о духовных практиках. Комната тоже была «на вырост». Ху Сюань потихоньку перетащила в нее «Большой лисий словарь» и свои пожитки.

После ее опять позвали к Ху Баоциню. Ху Сюань пришла и долго дожидалась, пока Ху Баоцинь обратит на нее внимание, но серебристый лис сосредоточенно разглядывал какой-то свиток и делал вид, что не замечает ее.

«А все-таки характер у него гадкий», – подумала Ху Сюань.

Наконец Ху Баоцинь свернул свиток и протянул его Ху Сюань со словами:

– Это твои задания на будущий месяц. Когда освобожусь, проверю, как ты справляешься.

– А вы так заняты, сяньшэн? – спросила Ху Сюань, очень стараясь, чтобы лисье ехидство не просквозило в голосе, но, видно, оно просквозило.

Бледно-голубые глаза Ху Баоциня сузились, он испытующе посмотрел на Ху Сюань. Та довольно удачно притворилась, что разглядывает погрызенный угол свитка.

– Разумеется, я занят, – четко сказал Ху Баоцинь. – Как Верховный лисий знахарь может быть не занят?

– Кто? – удивилась Ху Сюань.

Наверное, удивляться так неприкрыто тоже не стоило. Бледно-голубые глаза Ху Баоциня сузились еще сильнее.

– Я, – сказал Ху Баоцинь, – Верховный лисий знахарь. Ты, что ли, не знала этого?

– Откуда? – опять удивилась Ху Сюань.

– А что, в поместье Ху ты моего имени не слышала?

Ху Сюань хорошенько подумала, прежде чем отрицательно покачать головой. Они с Ху Вэем редко вникали в разговоры взрослых лис, те были необыкновенно скучны. Ху Сюань и о лисьих знахарях бы не узнала, если бы случайно не подслушала.

Ху Баоциня такой ответ явно покоробил. Он возмущенно фыркнул, шерсть на его хвосте распушилась – признак раздражения.

– Теперь знаешь, – буркнул он. – У меня забот полные лапы. Некогда мне тут с тобой рассусоливать.

Ху Сюань опять хорошенько подумала и спросила:

– Тогда зачем вообще было брать ученика?

Хвост у серебристого лиса распушился так, что стал похож на метлу. Видно, не стоило и об этом спрашивать, хоть вопрос и напрашивался сам собой.

Ху Баоцинь мастерски проигнорировал его и сказал, вильнув хвостом:

– Помимо заданий из свитка ты должна будешь еще выполнять прежнюю работу: натирать полы, подметать двор и кухарить. Постарайся, чтобы все выполнялось вовремя. Никаких поблажек я тебе давать не буду: никто и не говорил, что лисьим знахарем стать легко.

«Об этом вообще-то речи и не было», – подумала Ху Сюань, на этот раз благоразумно промолчав.

Выйдя от Ху Баоциня, Ху Сюань села, свесив ноги, на край террасы и развернула свиток с заданиями. Сроки в нем указаны не были, предполагалось, что она должна выполнить все задания за месяц, а в каком порядке или с какой скоростью – значения не имело. Задания, в основном, касались сбора и заготовления лекарственных трав и корений.

Ху Сюань поболтала ногами и мысленно составила для себя расписание, не забыв отвести время для изучения «Лисьего травника». В свитке ничего не было сказано о том, что ей нужно учить «Лисий травник» дальше, но Ху Сюань рассудила, что это ей пригодится в любом случае: к тому же, она все еще не умела прятать уши и хвост.

В книгах, которые она прочла, прямого ответа, как это делается, не нашлось, но Ху Сюань сделала определенные выводы: нужно медитировать в любую свободную минутку, чтобы укрепить Лисье пламя внутри. Чем больше духовных сил, тем шире лисьи возможности.

Хоть у Ху Сюань, как и у всех лисьих демонов, было девять хвостов с самого рождения и девять же язычков Лисьего пламени, но управляла она своими лисьими силами еще с трудом. Да, прежде нужно укрепить Лисье пламя и освоить Лисий огонь – основа основ лисьей культивации.

«Наверное, стать учеником Верховного лисьего знахаря почетно», – подумала Ху Сюань.

Вообще-то в Лисограде так не думали. Характер у Ху Баоциня был скверный, и он уже не в первый раз набирал себе подмастерьев, чтобы выбрать из них себе ученика, но до этих пор ни один подмастерье не продержался до конца: их или прогоняли, потому что они не справлялись, или они сами сбегали, не выдержав придирок.

Лисы даже начали поговаривать, что Верховный лисий знахарь специально усложняет всем жизнь, потому что вообще не хочет передавать кому-то свои знания, но вынужден проводить отбор, потому что лисьим знахарям полагается брать учеников. Те, кто не прошел, рассказывали безумные ужасы, и слушатели были склонны верить.

Когда Ху Цзину донесли, что Ху Сюань от ворот увел Ху Баоцинь, он тут же решил забрать дочь и передать ее какому-нибудь другому лисьему знахарю. Как глава Великой семьи, такими полномочиями он обладал. Но лисы-фамильяры его и на порог не пустили, а Ху Баоцинь даже к нему не вышел.

Тогда он оставил у дома лисьего соглядатая и велел забрать Ху Сюань, как только та выйдет на улицу. Ху Цзин полагал, что Ху Баоцинь разгонит всех подмастерьев, как это всегда бывало, еще до конца года.

«Некоторые просто не созданы быть учителями», – сказал Лао Ху, а дядюшки Ху согласно закивали.

Но Ху Сюань из дома так и не вышла: подмастерья выходили не через парадный, а через черный ход, – а на исходе года лис-фамильяр прибил к дверям бамбуковую дощечку рядом с именем Ху Баоциня, написано на которой было: «Ху Сюань, ученица Верховного лисьего знахаря».

[440] (М)ученичество Сюаньшэн

Первое время Ху Сюань нечасто видела своего учителя: тот действительно был занят по самые уши и редко появлялся дома, а когда появлялся, то внимания на ученицу не обращал. Ху Сюань подумала, что это даже неплохо: если к ней не будут придираться, у нее останется больше свободного времени, чтобы изучать «Лисий травник». Ей хватало одного-двух раз прочесть, чтобы запомнить, и к концу первой недели своего ученичества она уже выучила второй том и принялась за третий.

Из этих соображений Ху Сюань решила не попадаться Ху Баоциню на глаза, даже когда тот был дома. Сделать это было просто: учуяв или услышав, что хозяин дома возвращается, Ху Сюань брала корзину и уходила в лес, и никогда не возвращалась засветло, поскольку знала, что Ху Баоцинь непременно уйдет до захода солнца. Она всегда могла оправдаться тем, что собирает травы для заданий из свитка (хотя давно уже все их не только собрала, но и высушила должным образом), а на самом деле медитировала в каком-нибудь подходящем местечке. Под тенистым деревом, к примеру.

Один раз, когда Ху Сюань вернулась из леса, оказалось, что Ху Баоцинь еще не ушел. Он был в кабинете, стоял у стены и сворачивал какой-то свиток, чтобы спрятать его в тайник под картиной.

Заметив краем глаза Ху Сюань, серебристый лис ощетинился и рявкнул:

– Тебе еще рано читать Лисьезнахарское Дао! И не вздумай разорить тайник!

Ни о чем подобном Ху Сюань не думала, а остановилась, лишь чтобы поприветствовать учителя, потому что пройти мимо было невежливо. Так она и сказала. Ху Баоцинь, видимо, не поверил: Ху Сюань потом заметила, что за ней повсюду ходит лис-фамильяр. Как приклеился. Это Ху Сюань не слишком нравилось, но лис-фамильяр хотя бы не ходил за ней в лес, так что привычный порядок дел нарушен не был. Ху Сюань просто сделала вид, что не замечает слежки, и исправно выполняла работу по дому: натирала полы, стирала белье, подметала двор.

Вот этого Ху Сюань не понимала: зачем подметать двор? В поместье Ху дворы не подметали, потому что в осенних листьях можно вываляться, а еще они шуршат под ногами или лапами. Ху Сюань нравилось шуршание листвы. Но в доме Ху Баоциня двор был до омерзения пустой стараниями лис-фамильяров: от листвы, травы и сора они моментально избавлялись.

«Это как-то не по-лисьи», – подумала Ху Сюань.

Ее так и подмывало нарушить правила и хорошенько намусорить, чтобы внести толику хаоса в идеальный порядок. Она взяла и кинула на дорожку веточку, подобранную где-то в лесу.

«Немножко напакостить очень даже по-лисьи», – подумала Ху Сюань удовлетворенно.

Один раз Ху Сюань потихоньку улиснула в лес, чтобы предаться медитативным размышлениям – ей казалось, что она вот-вот постигнет Дао Сокрытия Хвоста, – и так в этом преуспела, что даже не заметил, как Ху Баоцинь, проследивший за нею, взял ее за шиворот и встряхнул.

– Спишь в тенечке, когда у тебя дел полные лапы? – грозно спросил Ху Баоцинь. – Или ты все уже сделала, что я тебе велел?

Вообще-то Ху Сюань сделала, но предпочла о том умолчать, чтобы учитель не прибавил ей еще работы.

Она расправил воротник и ответила степенно:

– Я размышляла, сяньшэн.

– О чем? – насмешливо спросил Ху Баоцинь, заглянув в ее корзину. – Пустая!

– Как выполнить задание, – сказала Ху Сюань и показала пальцем на дерево, под которым сидела. – Вы велели собрать молодые побеги и завязь листьев, и я размышляю, как мне к ним подобраться, ведь они растут только на верхушке дерева.

Ху Баоцинь фыркнул:

– И над чем тут размышлять? Достаточно ударить по дереву, чтобы листья посыпались на землю. А впрочем, духовных силенок у тебя для этого маловато. Отойди.

Но, к его изумлению, Ху Сюань не только от дерева не отошла, но и расставила руки в стороны, не подпуская его к дереву!

– Ты что это делаешь? – изумился Ху Баоцинь.

– Во-первых, – сказала Ху Сюань строгим голосом, – если вы мне поможете, то получится, что задание я провалила, раз не смогла достать листву и ветки самостоятельно. Во-вторых, даже если вы засчитаете мне это задание, я не соглашусь, поскольку пострадает моя лисья гордость. А в-третьих, нельзя бездумно калечить деревья. Если ударить по стволу духовной силой, дерево сломается. Если так делать, никаких деревьев не наберешься!

– Этот лисеныш только что меня отчитал? – потрясенно спросил сам себя Ху Баоцинь. – Сюаньшэн, у тебя, что ли, лишний хвост появился?

Ху Сюань нахмурилась. Ученика полагалось называть сюэшэном, но Ху Баоцинь переврал имя Ху Сюань и называл ее Сюаньшэн. Это ей нисколько не понравилось.

– Ладно, – фыркнул Ху Баоцинь, – посмотрим, как ты решишь эту задачу. Не возвращайся домой, пока не соберешь листья и ветки, ясно?

– Да, сяньшэн, – сказала Ху Сюань и проводила Ху Баоциня спокойным взглядом.

Оставаться одна в лесу она не боялась, поскольку уже знала здесь каждый закоулок и каждую живую тварь. Перспектива провести несколько дней в лесу ее даже порадовала: не нужно выполнять работу по дому. Еда и питье в лесу найдутся, нужно только поискать, к тому же у нее за пазухой было несколько лисьих галет, которые она на всякий лисий случай прихватила с кухни. Лисьи галеты делали из сушеных мышей и муки, на вкус они были не очень, но голод утоляли отлично.

Но задачка оказалась не из легких. Сначала Ху Сюань попробовала взобраться на дерево, но ствол был гладкий, она и на два лисьих роста не взобралась и соскользнула на землю. Цепляться когтями при лазании Ху Сюань не любила: когти могли сломаться, а это очень неприятно, да к тому же кора у этого дерева была твердая, не вцепишься. Вероятно, это задание Ху Баоцинь вписал, чтобы Ху Сюань с ним помучилась.

– Да и фыр с ним! – проворчала Ху Сюань.

Ночь она провела на моховой подстилке и даже относительно неплохо выспалась, не считая того, что шерсть на хвосте промокла от росы.

Проснувшись, она разгрызла галету и стала думать, как еще можно достать листья с верхушки дерева. Способ нашелся, но для этого Ху Сюань требовалась веревка, а ее-то как раз у нее и не было, и вернуться за ней она не могла, раз учитель ей запретил. Ничего не оставалось, кроме как сплести веревку самой.

Ху Сюань никогда еще не плела веревок, но прилежно набрала пеньки, травы, тонких веточек и даже пощипала шерсть с хвоста – для крепости. Несколько неудач спустя веревка была готова. Ху Сюань подергала ее в стороны, проверяя на крепость: она не порвалась.

«Годится», – решила она.

Способ достать что-то, когда лисьи лапы коротки и не дотягиваются, был стар как мир: зацепи веревкой и пригни к себе, если гнется. Они с Ху Вэем так доставали персики с веток в отцовском саду.

Ху Сюань считала, что неплохо умеет закидывать веревку. Правда, она никогда не замахивалась на такую высоту, но все же… Ху Сюань задрала голову и посмотрела вверх, прикидывая, сколько лисьих пальцев высотой ее дерево, потом смотала на локоть веревку, подсчитывая ее длину.

«Ну, – подумала она, – необязательно ведь закидывать на самый-самый верх, достаточно подцепить одну из верхних веток, достаточно крепких и гибких, чтобы гнулись, а не ломались».

Ху Сюань поплевала на лапы и, привязав к концу веревки противовес – крепкую корягу, – забросила ее на дерево. Получилось далеко не с первого раза, и все время приходилось увертываться, чтобы не получить корягой по голове, но Ху Сюань была настырным лисенком, снова и снова закидывала веревку, пока она не обвилась вокруг толстой ветки почти у самой верхушки.

– Ага! – сказала Ху Сюань торжествующе.

Но торжествовать еще было рано: разве лисенку под силу согнуть дерево? Лисье пламя внутри нее уже окрепло, но не настолько же. Тогда она мотнула веревку вокруг толстого дерева и, упираясь в него ногами, стала тянуть, тянуть, тянуть…

Медленно, но дерево все-таки стало клониться к земле. Ху Сюань пыхтела на весь лес и сожалела, что не захватила с собой перчатки.

Когда дерево согнулось достаточно, чтобы до него дотянуться и нарвать листьев и молодых веток, Ху Сюань завязала конец веревки вокруг толстого дерева, подтащила свою корзину и стала собирать завязь листвы и обламывать молодые ветки.

Сколько нужно набрать – она не знала, поэтому решила наполнить корзину доверху. С одной стороны она уже все оборвала и теперь собралась перелезать на другую – когда нужно было обойти! – как вдруг услышала очень подозрительный треск, а потом – вжух! – только свист в ушах, лиса даже не успела бы сказать «фыр!» – как она уже сидела с вытаращенными глазами, намертво вцепившись в ветки, на самой верхушке распрямившегося дерева!

Веревка все-таки порвалась.

[441] Новый взгляд на Ху Баоциня

С верхушки дерева открывался замечательный вид на окрестности, но Ху Сюань была далека от того, чтобы восторгаться новым опытом. Она лихорадочно соображала, как спуститься на землю.

Способов было, разумеется, два: скатиться или свалиться, – но и то, и другое грозило неприятностями на свою лисью попу. Если она свалится, то потом и костей не соберешь – с такой-то высоты! А если попытается слезть, то скатится, потому что на стволе не за что зацепиться, и ее руки превратятся в птичьи лапы: она непременно сдерет с ладоней не только кожу, но и мясо.

Можно попробовать перепрыгнуть на другое дерево, которое выглядит многообещающе: ствол в сучках и ветках, по ним слезть будет проще, – а если промахнешься? Лисы ведь не белки, по деревьям не прыгают.

Если же сидеть на дереве слишком долго, то лапы затекут. В общем, как ни рассуждай, свалиться все равно придется – так или иначе.

Разумеется, можно было заверещать во весь голос и позвать на помощь. Вероятно, лисы-фамильяры бы ее услышали, но это было слишком унизительно. Даже представить страшно, как бы после этого над нею издевался Ху Баоцинь!

«Лис на выдумки горазд», – гласит известное присловье. Лисы были изворотливы и умели выкручиваться даже из безвыходных ситуаций.

Ху Сюань оторвала от подола два приличных куска ткани и обмотала руки – теперь можно было спускаться. И хоть она не свалилась в процессе, но с дерева спустилась не без потерь: она расцарапала лицо о ветки, а про одежду и говорить не стоит.

Корзина, по счастью, не улетела в неведомые дали, а лишь опрокинулась, так что Ху Сюань собрала рассыпавшиеся листья и ветки и подула на руки. Лекарств с собой у нее не было, она просто смыла кровь водой из ручья и зализала ссадины – до дома потерпит. А вот одеяние, конечно, было безнадежно испорчено, и Ху Сюань ожидала взбучки от учителя, когда вернется.

Ху Сюань надеялась, что Ху Баоциня дома не окажется, когда она вернется, но тот был дома и, вероятнее всего, специально поджидал ее возвращения.

Ху Баоцинь сидел на террасе, обмахиваясь веером, и пил чай.

– А ты быстрее, чем я ожидал, – сказал он, заметив Ху Сюань, и та поняла, что ее догадки оказались верны.

Ху Сюань поставила перед террасой корзину, чтобы учитель мог взглянуть на содержимое, и спрятала руки за спину.

Ху Баоцинь окинул ее скептическим взглядом и спросил:

– Тебя что, собаки гнали, или ты с котом поцапалась?

Ху Сюань ничего не ответила, но подумала очень даже многое.

– Покажи лапы, – велел вдруг Ху Баоцинь, и крылья его носа дернулись. – Ну!

Ху Сюань неохотно подчинилась, ожидая, что получит веером по рукам.

Ху Баоцинь показал на угол террасы:

– Сиди здесь.

Сам он поднялся и куда-то ушел. Ху Сюань очень хотелось пойти к себе: она устала, руки болели и требовали, чтобы о них позаботились, – но приказа ослушаться не посмела и присела на самый краешек террасы, как можно дальше от подноса с чайником и чашкой. Ей вовсе не хотелось, чтобы Ху Баоцинь вылил ей чай на голову, если рассердится.

Он, наверное, уже сердится. Сейчас принесет еще один длиннющий список заданий и отправит обратно в лес на необозримое будущее.

Ху Баоцинь вернулся с ворохом бинтов и какой-то гнусно пахнущей мазью в маленьком глиняном горшочке, сел рядом с Ху Сюань и опять велел ей вытянуть руки. Ху Сюань прижала уши, но подчинилась. Ху Баоцинь полил ей ладони из чайника, в котором оказался вовсе не чай, а лисье вино: руки защипало.

– Нельзя столь безответственно к себе относиться, – строго сказал Ху Баоцинь, протерев ладони Ху Сюань собственным рукавом, и почерпнул мазь из горшочка. – Руки лисий знахарь должен беречь, это чувствительный инструмент. Если они огрубеют или появятся шрамы, как ты сможешь точно определять, должным ли образом приготовлены порошки?

Ху Сюань невольно взглянула на руки Ху Баоциня – ухоженные, без единого шрама, с длинными когтями, которыми так удобно отмерять порошки для лекарств.

Ху Баоцинь, продолжая на нее ворчать, смазал ей ссадины мазью и туго забинтовал. А после позвал лиса-фамильяра и велел ему хорошенько отмыть Ху Сюань от грязи и смолы. Лис-фамильяр взял лисенка за шиворот и отнес в купальню, где в точности исполнил приказ хозяина, вооружившись щеткой на длинной ручке и так надраивая Ху Сюань, что из купальни она вышла красной, как ошпаренный рак. Слуга-фамильяр принес ей чистую одежду.

Поскольку Ху Баоцинь ничего не говорил о том, что Ху Сюань после бани должна вернуться на террасу, Ху Сюань ушла к себе, залезла под одеяло и тут же заснула. Некоторое время спустя Ху Баоцинь заглянул в комнату, постоял у кровати Ху Сюань, задумчиво глядя на нее, потом наклонился, подоткнул одеяло и вышел.

Ху Сюань отлично выспалась и даже проспала побудку. Это несколько попортило ей настроение: вот за это Ху Баоцинь, если он еще не ушел, выволочку ей устроит. Правилами дома было установлено, что просыпаться нужно в установленное время.

Ху Сюань поспешно умылась, оделась, все это время – дуя на руки, жжение в которых чувствовалось даже через бинты, и поспешила заняться обычными делами, но двор был уже выметен и полы натерты, лисы-фамильяры как раз собирали метлы и щетки.

Ху Сюань подалась на кухню, но там кашеварил толстый лис-фамильяр в поварском фартуке. Заняться ей оказалось совершенно нечем.

Ху Сюань проверила лисьезнахарскую лабораторию, но принесенные вчера листья и ветки уже были рассортированы и развешаны на веревках сушиться.

– Что ты мыкаешься, как неприкаянная? – раздалось у нее за спиной.

Ху Сюань подскочила на месте от неожиданности, хвост у нее распушился как щетка. Когда лисы пугаются или при внезапном всплеске эмоций, шерсть у них тоже встает дыбом. Она не заметила, как подошел Ху Баоцинь.

«Надо же так подкрадываться!» – сердито подумала Ху Сюань, рукой подталкивая хвост за спину.

– Я собиралась работать, но… – начала Ху Сюань.

– Работать? – непередаваемым тоном переспросил Ху Баоцинь. – С такими руками? Ты уже забыла, что я вчера тебе сказал, Сюаньшэн? Никакой работы, пока руки не подживут. Не хватало мне еще в учениках лиса-калеку! Иди учи «Лисий травник».

Вообще-то Ху Сюань «Лисий травник» уже выучила – все девять томов, и сейчас изучала книги по культивации.

– Но ведь… – начала Ху Сюань.

– Не спорь со мной, – возмутился Ху Баоцинь. – Учитель тебе дал задание, а она еще фыркает!

– Я не фыркала, – возразила Ху Сюань.

– И пререкается.

– Я не пререкалась.

– А что ты тогда прямо сейчас делаешь?

Ху Сюань невольно прижала уши и втянула голову в плечи. Но Ху Баоцинь только потрепал ее по ушам, а не стукнул. Ху Сюань удивилась. Учитель не то что ее не поощрял – даже не хвалил, а тут потрепал по ушам, когда, положа лапу на сердце, следовало за эти самые уши выдрать, чтобы не дерзила старшему.

– В общем, хватит фыркать, Сюаньшэн, – резко сказал Ху Баоцинь, пряча руку за спину, словно сам не ожидал от себя того, что сделал, и теперь постарался скрыть смущение за нарочитой резкостью. – Иди и делай, что я тебе велел.

– Да, сяньшэн, – растерянно отозвалась Ху Сюань и побрела к себе.

Быть может, не такой уж и гадкий характер был у Ху Баоциня?

Ху Баоцинь стоял, не двигаясь, пока Ху Сюань не ушла, потом громко выдохнул и уставился на свою руку. Было такое чувство, словно рука его жила своей жизнью, а он своей.

– Ты что это выдумал? – вопросил Ху Баоцинь и явно не у своей руки. Скорее, у себя самого.

[442] Феномен

Время в поместье Ху и в Лисограде шло по-разному, это Ху Сюань знала точно, а теперь она начала подозревать, что и время в доме Верховного лисьего знахаря идет особым образом. Иногда оно тянулось, как подстывшая живица, а иногда пролетало быстрее, чем она успевала щелкать пальцами. Часы отдыха, к примеру, всегда слишком быстро заканчивались: только закрыла глаза, а уже пора вставать и приниматься за работу.

«Лисьи чары», – подумала Ху Сюань.

Зато время в обществе Ху Баоциня тянулось бесконечно долго. Изредка он все же снисходил до того, чтобы поучить Ху Сюань чему-нибудь, и тогда Ху Сюань маялась. Сложно сказать, почему.

Ху Сюань уже успела понять к этому моменту, что Ху Баоцинь не такой страшный, каким казался. Он был строгим, но справедливым, и если Ху Сюань слушалась и справлялась с заданиями, то опасаться выволочки было ни к чему. Другое дело, если напортачила. Но с Ху Сюань это случалось редко.

Наверное, дело было в ауре серебристого лиса: она была могущественная и подавляла ауру Ху Сюань. Лисы неуютно чувствуют себя с превосходящим их по силе противником, а тренировать боевые лисьи навыки Ху Сюань приходилось именно с Ху Баоцинем. Ху Сюань стала значительно сильнее за это время, но разве сравнишься с матерым лисом? Пыли и шерсти из нее Ху Баоцинь повыбил порядком.

Каждое утро Ху Сюань начинала с умывания, как и полагается всякому воспитанному лису. Из бочки на нее смотрело отражение: сначала взъерошенный кудрявый лисенок, потом кудрявый же лис-подросток, потом девушка со слегка волнистыми волосами – и никаких кудрей!

Ху Сюань была бесконечно горда, что научилась прятать уши и хвост, а вместе с ними и кудрявость волос. Когда у нее это впервые получилось, она едва не расплакалась, а потом еще целый час вертелась перед зеркалом, любуясь собой и то и дело заглядывая себе за спину, чтобы удостовериться, не вылез ли хвост. Прямые, гладкие волосы было легко расчесывать и прибирать.

Ху Баоцинь нового вида ученицы не оценил. Увидев ее, он с кислой миной спросил:

– Ты лис или кто? Где твои уши и хвост?

– Я научилась их прятать, – сообщила Ху Сюань сияя, забыв о том, что сиять в присутствии учителя не стоит: он быстро спустит тебя на землю!

– А, вот, значит, на какую ерунду ты тратишь время, – протянул Ху Баоцинь.

Ху Сюань потрясенно на него уставилась. Ерунду? А впрочем, удивляться нечему: Ху Баоцинь ее не поймет, он-то ведь никогда не был кудрявым или вихрастым, у него волосы – шерстинка к шерстинке. Над ним никогда не смеялись, не показывали на него пальцем и не обзывали обидным «феномéн».

Ху Сюань была так возмущена несправедливостью, что многое из своих мыслей протявкала вслух.

– Фенóмен? – переспросил Ху Баоцинь. – Ты считаешь, что фенóмен – это оскорбление?

– Не фенóмен, а феномéн, – исправила Ху Сюань.

– Будешь ты еще меня лисьему языку учить, – возмутился Ху Баоцинь. – Фенóмен.

– Понятное дело, что фенóмен, – нахохлилась Ху Сюань, – но когда они обзываются, то всегда феномéном.

– Ну, так в другой раз натыкай их мордами в «Лисий словарь», чтобы речь не коверкали, – фыркнул Ху Баоцинь.

Ху Сюань эта мысль показалась интересной, и она какое-то время играла с ней, как лиса с мышью.

– И так, и так обидно, – сказала она после. – Все равно же понятно, что издеваются.

– Специально на такой случай существует секретная лисьезнахарская техника отрезвления ополоумевших лисьих демонов, – с серьезным видом сказал Ху Баоцинь.

– Что-что? – переспросила Ху Сюань.

Ху Баоцинь повторил и продемонстрировал, несильно стукнув ребром ладони Ху Сюань по голове.

– Если приложишь со всей силы, тявкать им тут же расхочется, – уверенно сказал Ху Баоцинь. – Потренируйся на досуге.

Ху Сюань схватилась руками за голову. Может, учитель и не вкладывал силу в этот удар, но у нее отчего-то вылезли уши, а волосы опять превратились в вихры. Она постаралась спрятать все это безобразие, но получилось далеко не сразу.

Ху Баоцинь с сожалением покачал головой: он нисколько не лукавил, когда говорил, что ему нравится кудрявая шерсть Ху Сюань. Но запечатывать ее возможности к трансформации, только чтобы потешить себя, было бы слишком жестоко. Поэтому Ху Баоцинь прищелкнул пальцами, снимая чары, и волосы Ху Сюань вновь стали такими, какими она и хотела, – прямыми и гладкими. Ху Сюань сосредоточенно ощупала голову и с облегчением вздохнула.

– Для лиса у тебя слишком много комплексов. Тебе нужно от них избавляться. Лисьему знахарю они ни к чему.

«Я просто могу спрятать уши и хвост», – подумала Ху Сюань.

А еще она подумала, что стоит уделить больше внимания контролю собственных сил, чтобы уши и хвост не вылезали в самый неподходящий момент. Они так и норовили вылезти, несмотря на ее старательную маскировку, особенно когда она волновалась или пугалась. И во сне она тоже нередко теряла контроль над личиной. В общем, ей еще было над чем работать.

О том, что Ху Сюань уже выучила все девять томов «Лисьего травника», Ху Баоцинь случайно узнал, застав ученицу читающей неположенный том. Отпираться было бессмысленно. Ху Баоцинь устроил ей настоящий экзамен, гоняя Ху Сюань по «Лисьему травнику» вдоль и поперек, и, кажется, остался доволен услышанным.

– Ты талантливее меня в этом возрасте, – заметил Ху Баоцинь, а это, как уже успела понять Ху Сюань, было высшей похвалой в устах учителя.

Ху Баоцинь действительно был непревзойденным лисьим знахарем. Ему не нужно было сверяться по книгам, он знал, кажется, все на свете и мог составить даже сложнейшее зелье за считанные секунды. Он мог управлять десятью потоками лисьей Ци одновременно (а может, и больше) и готовить десять разных снадобий в десяти котлах, не призываяпри этом лис-фамильяров.

Ху Сюань затруднялась сказать, насколько силен ее учитель, но лисья аура подразумевала, что несказанно или даже чудовищно силен. Вероятно, он был даже сильнее Ху Цзина.

Но, как успела заметить Ху Сюань, Ху Баоцинь был и несказанно ленив. Или таковым притворялся. Работу Верховного лисьего знахаря он выполнял неохотно. Лисы буквально приходили к нему на поклон, чтобы зазвать на какие-то лисьи советы, но у Ху Баоциня находилась тысяча и одна отговорка, чтобы никуда не пойти.

Когда Ху Сюань была помладше, Ху Баоцинь просто брал ее за шиворот и совал под нос просителям, назидательно цокая при этом языком, что означало: «У меня ученица, я ее учу, мне некогда отвлекаться».

Ху Сюань это не нравилось, просителям тоже.

«Была бы я Верховным лисьим знахарем, – думала тогда Ху Сюань, – я была бы ответственнее. Очевидно же, лисьи советы важнее уроков, тем более уроков, которые он и не думал проводить…»

Ху Сюань не знала еще, что в лисьем мире все не так просто, как кажется глупым лисятам.

[443] Самоволка Ху Сюань

«Это несправедливо», – подумала Ху Сюань, глядя вслед Ху Баоциню.

Тот никогда не брал ее собой в Лисоград, даже если отправлялся просто на прогулку, а не по лисьезнахарским делам. Ху Сюань, не считая походов в демонический лес, безвылазно сидела дома, а лисы-фамильяры зорко следили, чтобы она не отправилась в самоволку.

Ху Баоцинь всегда отшучивался на ее вопросы или возмущения. Мол, другие лисьи знахари спят и видят, чтобы похитить чужого ученика, поэтому чтобы сидела дома и носа на улицу не казала. Мол, в Лисограде нынче каждый первый блохастый, нахватаешься блох – придется обриться наголо, будешь тогда не лисий знахарь, а лисий монах.

Ху Сюань была далеко не дурой, понимала, что все это отговорки. Не понимала только, зачем Ху Баоциню так с нею поступать.

«Может, стыдится, что у него кудрявая ученица? Но я ведь научилась хорошо маскироваться…»

В общем, это было очень обидно, особенно когда Ху Баоцинь возвращался из Лисограда хорошенько навеселе.

Ху Сюань твердо решила: когда Ху Баоцинь пойдет по своим делам, она тихонько выберется из дома и проследит за ним, а лисам-фамильярам подсунет вместо себя обманку. Она уже хорошо научилась превращать одни вещи в другие. Чучелко себя сделать труда не составляло, нужна была лишь старая одежда и метелка. Ху Сюань проверила: лисы-фамильяры не были способны отличить подделку от настоящего.

Ху Баоциня в тот день позвали на лисье судилище. Ху Сюань не знала, что это такое, но заметила, что Ху Баоцинь разозлился, получив приглашение: он разорвал его в клочья и велел посыльному убираться. Посыльный поджал хвост, но сказал, что ему велели дождаться Великого лисьего знахаря и сопроводить его на вынесение приговора, а оставаться ли на приведение приговора в исполнение – решать самому Великому лисьему знахарю.

– Как будто они сами не знают, что я никогда не остаюсь, – сквозь зубы процедил Ху Баоцинь.

Посыльный только развел лапами, он был лис подневольный и говорил только то, что ему велели передать. Ху Баоцинь поморщился, но пошел с ним. А Ху Сюань, старательно скрывая свое присутствие, прокралась следом.

Поглазеть на Лисоград у нее времени не было: лис-посыльный и Ху Баоцинь шли быстро, и если бы Ху Сюань отстала от них, то сама ни за что не нашла бы, куда они ушли, потому что вокруг были тысячи незнакомых запахов. Ху Сюань решила, что поглазеет на обратном пути, только взглянет, что это за лисье судилище такое.

Она заметила, что Ху Баоциню кланялись едва ли не все встречные лисы, но он не удостаивал их и взглядом. В лисьей иерархии, видимо, Верховный лисий знахарь занимал не последнее место. Лисьей иерархии, к слову, Ху Баоцинь Ху Сюань еще учить не начал, говорил, что займется этим после посвящения Ху Сюань в лисьи знахари.

На Ху Сюань никто внимания не обращал: или она так хорошо выучилась скрывать свое присутствие, или оставляла столь незначительное впечатление. Но сейчас это ей было только на руку. Если бы Ху Баоцинь ее заметил, ей грозила трепка за нарушение правил дома, которые были в этом вопросе однозначны: «Никаких самоволок!»

Лис-посыльный привел Ху Баоциня в непритязательного вида дом, на котором красовалась вывеска: «Лисье судилище». Ху Сюань это место сразу не понравилось, оно оставляло гнетущее впечатление, но она никак не могла понять, почему так. Ведь снаружи дом казался обычным, да и внутри тоже ничем не отличался от других домов, разве только стены, полы и потолки в нем были некрашеные.

«Быть может, это лисье судилище еще не достроенное», – решила Ху Сюань.

Ху Баоцинь вошел в просторную комнату, где ждали другие лисьи знахари. Ху Сюань нашла щелочку в стене и приникла к ней глазом.

Все лисы были одеты в темно-серые одеяния, у некоторых были плащи с капюшонами, закрывающими морды. Запахи были Ху Сюань незнакомы, но не все: она смогла определить, что среди собравшихся затерялось несколько дядюшек Ху.

Ху Баоцинь в своем белом одеянии словно бы осветил комнату, но тем зловещее стали казаться все остальные лисы. Ху Сюань и не думала, что у лис могут быть такие темные морды и такие горящие глаза.

– Да начнется лисье судилище, – с явной неохотой сказал Ху Баоцинь, отвергая предложенный ему стул.

Он так и остался стоять, всем своим видом говоря, что задерживаться здесь не намерен.

В центре комнаты, окруженные лисами в сером, стояли лис с лисицей, в лапах у которых было по лисенку. Лисица горько плакала, у лиса была совершенно белая морда, несмотря на рыжий окрас.

– Знахарь Пу, ты нарушил Лисьезнахарское Дао, прижив лисят с этой недостойной лисицей, – быстро и без выражения, словно наспех сказал Ху Баоцинь, – да свершится Праволисие.

Сказав это, Ху Баоцинь развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Лисы в сером начали неодобрительно перешептываться.

«Очень невежливо так хлопать дверью», – подумала Ху Сюань, размышляя, что делать дальше: пойти за учителем или остаться и поглядеть, что это за Праволисие такое.

Она даже в «Большом лисьем словаре» такого слова не встречала. Вероятно, это было словечко из лисьезнахарского лексикона.

Остаться было чревато последствиями: если Ху Баоцинь сразу вернется домой, то, конечно же, заметит, что вместо Ху Сюань сидит и медитирует чучелко. Ху Баоцинь не лис-фамильяр, его не обманешь. Но любопытство все же пересилило.

Ху Сюань и не подозревала, что последствия могут оказаться еще серьезнее: через несколько минут ее безмятежному лисьему детству, в неведении которого она пребывала до этих пор, суждено было закончиться.

[444] Темная сторона лисьезнахарства

– Да свершится Праволисие! – хором сказали лисы в сером и повторяли это, пока их голоса не слились в гул.

– Я виноват, накажите меня! – завыл рыжий лис с белой мордой. – Только их, их не трогайте!

Толстый лис в плаще с капюшоном вырвал у него из рук лисенка, высоко поднял, держа за шиворот. Ху Сюань недовольно подумала: «Нельзя так с лисятами обращаться».

– Нет! Нет! – провыл рыжий лис с белой мордой, бросаясь на толстого лиса и пытаясь отнять у него лисенка.

Толстый лис отпихнул его задней лапой, перехватив лисенка. Раздался хруст, и в его руке повисло уже мертвое маленькое тельце.

Глаза Ху Сюань застыли. Это было лисоубийство. Толстый лис свернул лисенку шею с таким видом, точно цыпленка на обед разделывал, потом отшвырнул трупик в сторону и наклонился, чтобы отнять второго лисенка у лисицы. Он и этого собирался убить!

В глазах у Ху Сюань потемнело на долю секунды, темнота сменилась красной поволокой. Гнев, захлестнувший ее, был настолько силен, что Ху Сюань потеряла над собой контроль. Ее уже не заботило, что вылезли уши и все девять хвостов, что шерсть встала дыбом, что глаза налились кровью. Она легко могла бы вышибить дверь и ворваться туда. Нескольких взмахов когтей хватило бы, чтобы разделаться с убийцей, и второй лисенок был бы спасен. Именно это она и собиралась сделать, но кто-то схватил ее сзади, зажал ей рот и утащил прочь.

Ху Сюань была вне себя от ярости и не помнила, что отбивалась, кусалась и царапалась всю дорогу, пока кто-то утаскивал ее прочь от этого страшного места. Перед глазами была сплошная кровавая пелена.

Это был приступ лисьего бешенства. Не тот, что бывает у бродячих лис, когда они наедятся больных крыс и кусают всех без разбору. Тот, что случается, когда лисы, захваченные сильными эмоциями, зачастую плохими, теряют себя и совершают чудовищные поступки, даже не осознавая этого.

Когда перед глазами прояснилось, Ху Сюань обнаружила, что лежит навзничь на кровати, потолок и запахи были ей знакомы: дом Верховного лисьего знахаря.

Внутри было так пусто, что стук сердца и движение кишок отдавались гулким эхом. Ху Сюань не сразу вспомнила, как и почему здесь оказалась, в голове было какое-то сено, а не мысли. И очень солоно было во рту. Ху Сюань машинально потерла губы и увидела, что ее пальцы в засохшей крови и что под когтями тоже сукровица.

– Очнулась?

Ху Сюань повернула голову и увидела Ху Баоциня. Тот сидел за столом, лицо и руки его были расцарапаны и даже искусаны, рукава забрызганы кровью. На столе перед ним стояла миска с травяным отваром, в который он макал тряпицу и прилаживал ее к особенно глубоким укусам, чтобы остановить кровь. Ху Сюань одним рывком села. Она все вспомнила!

– Это… это… – прорычала она и вздрогнула, не узнав собственного голоса.

– Ты не должна была об этом узнать до посвящения в лисьи знахари, – хмурясь, сказал Ху Баоцинь.

– Вы… вы хотите сказать… вы знали о том, что произойдет? – проскрипела Ху Сюань, чувствуя, как под шкурой крадется ледяная дрожь. – Вы знали и не остановили это?!

– Остановил что? – спросил Ху Баоцинь, поджав губы. – Ты полагаешь, Праволисие можно остановить?

– Право… лисие? – споткнулась на слове Ху Сюань. – Убийство лисят – это Праволисие?

– Так это называется, – сказал Ху Баоцинь, поднимаясь и подходя к тайнику, чтобы достать из него Лисьезнахарское Дао. – Лисий знахарь, нарушивший Лисьезнахарское Дао, будет наказан. Испокон веков лисы следуют Лисьему Дао, никто не вправе его нарушать.

– За что? – резко спросила Ху Сюань.

– За что? – Ху Баоцинь взял свиток, бросил его Ху Сюань и вернулся за стол. – Ты не должна была его читать до становления лисьим знахарем. Но раз ты это увидела, ты должна его прочесть. Читай. Вопросы будешь задавать потом. Если будешь. Лисьезнахарское Дао все объясняет.

Ху Сюань сузила глаза:

– Объясняет? Или оправдывает?

Ху Баоцинь не то фыркнул, не то вскрикнул: он погрузил кисти рук в травяной отвар, который замутился кровью.

Ху Сюань развернула свиток и стала читать, шумно сопя носом. Шерсть у нее все еще стояла дыбом, но красный туман перед глазами уже рассеялся.

Лисьи знахари должны подчиняться строгой системе правил, и нарушение оных строго каралось.

Лисьим знахарям запрещено покидать мир демонов.

Лисьим знахарям запрещено участвовать в лисьих обрядах.

Лисьим знахарям запрещено вступать в брак, но лиситься запрещено не было. Однако же если лисий знахарь приживал лисят, то их следовало умертвить, поскольку они могли унаследовать лисьезнахарство, а лисьезнахарство должно передаваться лишь от учителя к ученику. Если лисят приносила лисий знахарь-женщина, то одного следовало отдать в лисьи знахари, а остальных не умертвлять, поскольку лисьезнахарство наследуется лишь по мужской линии, а не по женской.

– Что? – воскликнула Ху Сюань, швыряя свиток об пол. – Это бред какой-то! Как может лисьезнахарство наследоваться? Лисьезнахарство – это результат усердного многолетнего учения. Лисенок ничего не может унаследовать от отца или матери, кроме лисьих инстинктов. Это не Праволисие, а лисоубийство! Оправданное предрассудками лисоубийство!

– Ху Сюань.

Ху Сюань вздрогнула. Ху Баоцинь впервые назвал ее по имени.

– Да, сяньшэн? – отозвалась она, чувствуя, что голос отчего-то пропал.

– Никогда не произноси этого вслух, – строго наказал Ху Баоцинь.

– Но… – начала Ху Сюань и осеклась, потому что все поняла.

Ху Баоцинь тоже так думал! Ху Баоцинь тоже считал, что Лисьезнахарское Дао – свод лисьего мракобесия. Именно поэтому он неохотно выполнял свои обязанности Верховного лисьего знахаря, именно поэтому отказывался участвовать в лисьих советах и судилищах.

Ху Сюань разволновалась, шерсть у нее опять взъерошилась.

– Но, сяньшэн, вы же Верховный лисий знахарь! – с жаром заговорила она. – Вы ведь могли бы… могли бы…

– Не мог бы, – отрезал Ху Баоцинь. – Да, я Верховный лисий знахарь, но есть еще Совет знахарей, Совет высших лис и глава Великой семьи Ху. Я ничего не решаю, Сюаньшэн. Я лишь обломаю зубы и когти, а все останется по-прежнему.

– Глава Великой семьи Ху? – тупо переспросила Ху Сюань, глаза ее тут же помертвели осознанием, и она выдавила: – Так… мой отец тоже обо всем этом знает?

– Это ты ничего не знаешь о лисьем мире, Сюаньшэн.

Ху Сюань долго сидела, уставившись в одну точку, потом встрепенулась и уставилась на Ху Баоциня. Серебряный лис был потрепанный, исцарапанный и искусанный.

«Это я сделала», – сообразила Ху Сюань.

– Сяньшэн, – смущенно сказала она, выбираясь из кровати и подходя к столу, – простите… за… Это я сделала?

Ху Баоцинь небрежно отмахнулся:

– Приступ лисьего бешенства хотя бы раз да случается в лисьей жизни. Почему ты еще здесь, Сюаньшэн?

– А… где я должна быть? – осторожно спросила Ху Сюань.

– Разве ты не должна собирать пожитки? – с искренним интересом спросил Ху Баоцинь. – Неужели останешься здесь? После того, что узнала?

Углы губ Ху Сюань опустились.

– Я не могу уйти, – сказала она тихо. – Я должна идти до конца, каким бы чудовищным ни был этот путь.

– Ради твоего брата? – припомнил Ху Баоцинь.

Ху Сюань кивнула.

– Ладно, – преувеличенно бодро сказал Ху Баоцинь, – раз ты остаешься, у тебя есть шанс опробовать свое лисьезнахарство на живом пациенте. Я сам не достану, – признался он, разворачиваясь к Ху Сюань спиной и спуская с плеч одеяние.

Ху Сюань покраснела. Плечам и спине Ху Баоциня тоже досталось от когтей и клыков Ху Сюань.

– Простите, пожалуйста, – смущенно пробормотала Ху Сюань. – Я… не помню, совсем ничего не помню.

– Разумеется, не помнишь, – кивнул Ху Баоцинь. – Когда лисы впадают в бешенство, сознание отключается. Хорошо, что ты достаточно сильна, чтобы прийти в себя. Обычные лисы нередко сходят с ума, такие припадки могут и до Тьмы довести. Нужно себя контролировать… что бы ни случилось. Ты умная, ты должна понимать.

Ху Сюань уныло кивнула:

– Да… Но неужели ничего нельзя сделать?

– Разве только лисьи боги вмешаются, – усмехнулся Ху Баоцинь. – Но что-то не видел я лисьих богов, а ведь я живу на свете уже не одну лисью тысячу лет.

И еще не одной тысяче лисьих лет суждено было пройти, прежде чем у лис появился собственный бог.

[445] Посвящение в младшие лисьи знахари

Они больше не возвращались к тому разговору, но Ху Сюань показалось, что Ху Баоцинь к ней несколько смягчился после того происшествия. Как ни посмотри, а Ху Сюань заслуживала выволочки: и за нарушение правил дома, и за вольнодумства, и особенно за то, что искусала и исцарапала Ху Баоциня, пусть и неосознанно. Но Ху Баоцинь даже под домашний арест ее не посадил.

«Если я у него об этом спрошу, он разозлится», – подумала Ху Сюань и не стала спрашивать.

Лисы исцелялись быстро, скорость регенерации у них была впечатляющая, особенно если зализывать раны – знаменитый «Лисьелизь»! – а не лечить их традиционными способами. Ху Баоцинь почему-то предпочитал последнее, и Ху Сюань приходилось ему помогать. Ху Баоцинь называл это «практикой лисьезнахарства» и заставлял Ху Сюань готовить мази и притирки.

«Учитель слишком во мне уверен, – подумала Ху Сюань. – А если я ошибусь? Он ведь даже за мной не проверяет».

Но она не ошибалась: она знала «Лисий травник» назубок, и смешать лекарство для нее труда не составляло.

Когда царапины на лице Ху Баоциня поджили, он стал выводить Ху Сюань в лисы, вернее, в лисьи лазареты, чтобы она практиковалась там.

Другие лисьи знахари смотрели на них во все глаза.

Во-первых, выглядела эта пара впечатляюще. Ху Баоцинь был редкого серебристого окраса, а Ху Сюань, хоть она в себе этого и не замечала, была изумительно красива, и чем старше становилась, тем явственнее проявлялась эта красота.

Во-вторых, они уже знали, что Ху Сюань – дочь главы Великой семьи Ху (подмастерья постарались!), лиса-аристократ, что среди лисьих знахарей было редкостью.

Ну и, конечно же, сам факт того, что Ху Баоцинь взял-таки себе ученицу – да еще толком ее выучил, тоже сыграл свою роль.

Лисьи демоны болели, как и обычные лисы: кто-то страдал желудком, кто-то запаршивел, кто-то охромел или ослеп, кто-то страдал от паразитов, кто-то готовился ощениться. Больных отправляли в лисьи лазареты.

Ху Баоцинь строго-настрого запретил Ху Сюань трогать больных голыми руками. Для этого у лисьих знахарей были специальные перчатки из лягушачьей кожи. Если спросить саму Ху Сюань, то она лучше бы голыми руками в лисий горшок залезла, чем надела эти перчатки: они были склизкие, жуть как противно! Но приказ есть приказ, Ху Сюань не осмелилась ослушаться.

Ху Баоцинь по ходу дела учил Ху Сюань разным тонкостям лисьезнахарства: как различать пульс больного и здорового лиса, как вытащить паразита из раны, как соскрести паршу, как по цвету мочи определить запущенность болезни, как вытаскивать занозы из лап, как вправлять кости, как завязать грыжу, как правильно запилить сколотый зуб или вырвать гнилой. Он делился с Ху Сюань собственным опытом, многое из того, что он говорил, в лисьезнахарских трактатах не упоминалось.

Ху Баоцинь обладал потрясающим мастерством: немногие лисьи знахари умели разрезать лисье брюхо, потрошить больные кишки и зашивать обратно так, чтобы лис не просто выжил, а еще и пошел на поправку.

Ху Сюань была достойной ученицей своего учителя и уже через пару недель рвала зубы и вправляла вывихнутые хвосты ничуть не хуже, чем Ху Баоцинь. А может, даже лучше.

Посмотреть на Ху Сюань даже пришел старейший лисий знахарь.

– Думаю, пора посвятить ее в младшие лисьи знахари, – сказал Ху Баоцинь.

– Хм, хм, – одобрительно кивнул старейший лисий знахарь. – Она уже прошла взросление?

– Еще нет.

– Но ведь полагается, чтобы лисы прежде проходили взросление.

– Я за нее поручусь. К тому же, – добавил Ху Баоцинь, – ничего не изменится, она по-прежнему останется моей ученицей, нужно еще поднатореть.

«О каком взрослении они говорят? – удивилась Ху Сюань, которая хоть и занималась в этот момент пациентом, но все расслышала, потому что уши навострила загодя. – Я и так взрослая».

В споре победу одержал Ху Баоцинь, и было решено, что через несколько дней, аккурат в лисье луностояние, Ху Сюань посвятят в младшие лисьи знахари.

Ху Баоцинь в оставшиеся дни хорошенько натаскал Ху Сюань, чтобы та не провалила церемонию. Она, как поняла Ху Сюань, напоминала экзамен, всего-то и нужно правильно и без запинки отвечать на вопросы.

Ху Баоцинь строго-настрого запретил ей упоминать, что она уже прочла Лисьезнахарское Дао.

– Если спросят что-то из него, скажи, что не знаешь, – напутствовал он Ху Сюань.

– Я поняла, сяньшэн, – кивнула Ху Сюань.

– И про лисоцвет помалкивай, – спохватился Ху Баоцинь. – Незачем им знать, что ты нашла в демоническом лесу лисоцветы… и тем более, что в доме твоего отца их пруд пруди. Ясно?

Ху Сюань опять кивнула.

Посвящали в лисьи знахари в Главном лазарете Лисограда, в присутствии всех лисьих знахарей и старших лис, среди которых Ху Сюань краем глаза заметила и нескольких дядюшек Ху.

Церемонию посвящения Ху Сюань выдержала, коварных вопросов ей не задавали.

– Тогда, – сказал старейший лисий знахарь, а остальные одобрительно подтявкивали, – назначаем Ху Сюань младшим лисьим знахарем.

Он торжественно вручил Ху Баоциню сложенный замысловатым способом бледно-голубой пояс – отличительный знак младшего лисьезнахарского состава.

Ху Баоцинь подошел к Ху Сюань и велел:

– Расставь руки.

Ху Сюань послушалась. Ху Баоцинь развязал ее пояс, ловко придержал края одеяния, чтобы не распахнулось, и повязал ей на талию лисьезнахарский пояс. Ху Сюань почему-то смутилась. Может, потому что Ху Баоцинь стоял слишком близко. Обычно лисы в лисье пространство друг друга не вторгались, держались на расстоянии вытянутого хвоста.

– Младший лисий знахарь Ху Сюань, – сказал старейший лисий знахарь, на вытянутых руках протягивая ей свиток, – прими Лисьезнахарское Дао.

У каждого лисьего знахаря была копия, как поняла Ху Сюань.

– Я прослежу, чтобы она его изучила, – сказал Ху Баоцинь, забирая свиток прежде, чем Ху Сюань успела протянуть к нему руку. – Сначала пусть доучит «Лисий травник».

Лисьи знахари похихикали.

– Самый молодой лисий знахарь в лисьей истории, – сказал старейший лисий знахарь. – Ты, помнится мне, в ее возрасте еще в подмастерьях ходил?

– В учениках, – сухо исправил Ху Баоцинь.

– А сколько «Лисьих травников» она уже выучила? – спросил кто-то из лисьих знахарей.

– Шесть, – сказал Ху Баоцинь, прежде чем Ху Сюань успела ответить.

Ху Баоцинь явно не хотел отчего-то, чтобы они знали правду. Это показалось Ху Сюань странным. Разве учителям не хочется похвастаться своими учениками? Лисы в большинстве своем были хвастушки, и лисьи знахари не исключение.

«Может, он не хочет, чтобы они думали, что я лучше его?» – предположила Ху Сюань.

Так оно и было, но причиной тому было вовсе не лисье самолюбие Ху Баоциня. Если бы он признал, что Ху Сюань уже превосходит его, то пришлось бы признать, что больше нечему ее учить, а это означало, что Ху Сюань должна будет покинуть дом Верховного лисьего знахаря. Ху Баоцинь интуитивно старался отсрочить этот неизбежный момент. Как знать, почему.

[446] Неведомая хворь?

В мир демонов прокралась весна. Демонический лес наполнился жизнью, растения вошли в силу, – самое время собирать лекарственные травы, а лисам – линять.

Лисьи демоны в дни линьки принимали лисье обличье поочередно и вычесывали друг друга, а у кого были ловкие лапы, делали это сами.

Ху Сюань приходилось полагаться на лис-фамильяров просто потому, что выбора не было: Ху Баоцинь строго следил за чистотой в доме, был у него такой мышиный пунктик, а клочки шерсти, которые сыплются из лис во время линьки, если их не вычесать, несомненно, нарушают установленный порядок.

Чтобы проверить, началась ли линька, достаточно было выпустить хвост и подергать шерсть в разных местах. Обычно в пальцах оставались пучки подшерстка, но в этот год линька у Ху Сюань запаздывала: шерсть сидела, как влитая. Ху Сюань не придала этому особого значения, она была слишком занята сбором лекарственных трав.

Нужно было уточнить у Ху Баоциня пропорции какого-то зелья. Ху Сюань заглянула к нему, тут же вспыхнула и, попятившись, спряталась за дверью. Ху Баоцинь вычесывал хвосты, одеяние его было завязано очень небрежно, на полу и на кровати вокруг него были клочья серебристой шерсти. Ху Баоцинь что-то ворчал себе под нос. Лисы всегда были сварливы во время линьки.

А Ху Сюань стояла за дверью и размышляла с некоторым удивлением, почему же она смутилась и спряталась. В вычесывании шерсти не было ничего неприличного, за эти годы в доме Верховного лисьего знахаря она уже не раз видела, как Ху Баоцинь линял.

Ху Баоцинь принюхался:

– Сюаньшэн? Ты что-то хотела?

Ну конечно же, он ее почуял. Ху Сюань неловко повела плечами и вышла из-за двери.

На Ху Баоциня она старалась не смотреть, когда сказала:

– Сяньшэн, я хотела спросить, сколько пепла совиных перьев нужно для одной порции зелья бодрости.

– Два ногтя, – сказал Ху Баоцинь, продолжая выдирать шерсть из хвоста.

Он отмерял ингредиенты, подцепляя их ногтями, ему не нужны были весы.

Ху Сюань лишь кивнула и поспешила ретироваться.

«Что это с ней?» – удивился Ху Баоцинь, но не придал этому особого значения: у него было еще семь не вычесанных хвостов!

Ху Сюань проверила запасы: совиные перья почти закончились. Она взяла корзину, клеть с мышами – приношение совам – и отправилась в лес.

Демонические совы охотно делились перьями, если умеючи попросить. Ловля мышей была делом хлопотным, а демонические совы были ленивы по природе. Лисьи знахари этим пользовались, потому что все лисы отличные мышеловы.

За клеть мышей Ху Сюань получила целый ворох пуха и перьев и села под дерево сортировать добычу. Пух и перо полагалось использовать отдельно: перья отправлялись в тигель, чтобы получить совиный пепел для лекарств, а пухом набивали подушки.

Удивительно, насколько ее это утомило: Ху Сюань и половины не рассортировала, как начала клевать носом.

– Надо вздремнуть, – пробормотала она, глупо моргая глазами, перед которыми поплыла сонная пелена.

Она улеглась в тенечке, подтянув колени к животу, и моментально заснула. У нее вылез хвост, а следом и уши, настолько глубоким был сон.

Проснулась Ху Сюань через несколько часов, взъерошилась и уставилась перед собой, со сна не понимая, где она. В носу что-то скворчало, она расчихалась и с неудовольствием почувствовала, что еще и хвост ломит.

– То ли я простудилась? – пробормотала Ху Сюань, машинально трогая хвост, и тут же подскочила: – Хвост?! Почему?!

Она завертелась на месте, хватая себя за хвост, а потом и за уши. Как она ни старалась, спрятать их обратно не получилось, словно она вовсе утратила эту способность! Ху Сюань села, уткнувшись лицом в колени и обхватив голову руками. Катастрофа!

– А, вот ты где, – раздался голос Ху Баоциня, – а я тебя уже потерял.

Ху Сюань подняла голову. Ху Баоцинь сел на корточки перед ней, разглядывая ее. В волосах у нее было несколько перьев и еще какой-то сор, словно она побывала в курятнике. Хотя, в совятнике, если уж на то пошло, ведь перья были совиные.

Ху Баоцинь протянул руку, чтобы избавить кудряшки Ху Сюань от мусора. А может, чтобы потрепать по этим самым кудряшкам… Ху Сюань на него огрызнулась, щелкнув зубами.

Если бы Ху Баоцинь вовремя не отдернул руку, вероятно, Ху Сюань бы его укусила. Вышло это непроизвольно. Она сама от себя такого не ожидала и поспешно зажала рот ладонями.

– Проштите, – прошамкала она.

Ху Баоцинь выгнул красивую бровь, не сказать, чтобы удивленно:

– Что такое?

Ху Сюань отдышалась от внезапного припадка лисьей сварливости и сказала унылым голосом:

– Я забыла, как прятать уши и хвост.

– Забыла? – переспросил Ху Баоцинь. – Лисы не забывают, как прятать уши и хвост.

– Я забыла, – мрачно повторила Ху Сюань, – я же ненормальный лис, вот и забыла. Феномéн, – добавила она с ядовитой горечью.

Вот тут уже Ху Баоцинь удивился. Давненько он не слышал от Ху Сюань ничего подобного и полагал, что та давно преодолела свои комплексы.

«Нет… Ведь за все эти годы она так ни разу и не превратилась в лиса».

– Не говори глупостей, – фыркнул Ху Баоцинь, все-таки протягивая руку и выбирая из кудряшек Ху Сюань сор. – Не говори, что ты ненормальный лис. Кудрявые лисы – большая редкость. Серебристые, к слову, тоже. Если следовать твоей логике, так я тоже ненормальный? – И он наклонил голову набок, ожидая ответа.

Ху Сюань помотала головой:

– Вы – особенный.

– Значит, и ты особенная. Какая разница между кудрявой и серебристой шерстью?

Ху Сюань опять помотала головой:

– Почему я не могу их спрятать?

– Вероятно, – протянул Ху Баоцинь, – у тебя лисий ступор.

– Что-что? – переспросила Ху Сюань, о таком она слышала впервые.

– Лисий ступор, – повторил Ху Баоцинь и поскреб у себя за ухом. – Бывает же иногда, к примеру, что забываешь, как пишется какое-то слово, или не можешь вспомнить что-то, хотя прекрасно это знаешь. Лисий ступор.

– В «Лисьем лечебнике» такого диагноза нет.

– Официально он называется «Дырявая лисья голова», – с невозмутимым видом ответил Ху Баоцинь.

– И такого тоже нет, – возмутилась Ху Сюань, уже подозревая, что Ху Баоцинь ее просто дурит.

– Какая разница? – пожал плечами Ху Баоцинь. – Лисы называют это лисьим ступором. С кем не бывало! Вспомнишь.

– Как линять я, видимо, тоже забыла, – мрачно сказала Ху Сюань и дернула себя за шерсть на хвосте. – Это тоже лисий ступор?

– Линька запаздывает? – удивился Ху Баоцинь. – Ну, и такое с лисами иногда случается.

– Да? – с сомнением спросила Ху Сюань. – Я, наверное, чем-то заболела. Какая-то неведомая хворь.

– Неведомая дурь, – моментально парировал Ху Баоцинь и легонько стукнул ее по голове ребром ладони. – Собирай уже совиные перья и пошли домой. Или… я тебя за хвост к дереву подвешу!

Ху Сюань куда как поспешно принялась за работу. С Ху Баоциня бы сталось!

[447] Ху Сюань неможется

Хоть все лисы любят поспать, соней Ху Сюань не была. Она всегда просыпалась рано и легко сбрасывала с себя сонливость, но не тем утром.

Вернувшись из демонического леса, Ху Сюань потратила весь вечер на медитацию, чтобы спрятать хвост и уши, даже ужин пропустила, но безуспешно. Спать она легла страшно недовольная.

Многие лисьи хвори лечились сном, и она надеялась, что лисий ступор – или что это там было! – не исключение.

Спалось ей беспокойно: она уже привыкла, что сзади ничего не мешает, и не знала, как улечься, чтобы не отлежать хвост. Отлежанный хвост – очень неприятная вещь! Сны были странные, наполненные цветными кляксами непонятных образов.

Но даже промаявшись всю ночь, Ху Сюань проснулась в установленное время. Вставать ей отчего-то не хотелось. Она открыла глаза, поморгала ими, чувствуя, как лень цепляется к верхним векам и тянет их обратно, и снова закрыла, пробормотав: «Еще пару минут…»

Так повторялось несколько раз, и с каждым разом Ху Сюань становилось все ленивее вставать. Рот был наполнен сладковатой слюной, где-то за мягким небом пряталась череда зевков, а в руках и ногах была слабость. Ху Сюань раззевалась, щелкая зубами, перевернулась и уткнулась носом в подушку.

– Еще пару… – пробормотала она и заснула на полуслове.

Проснулась в очередной раз Ху Сюань от назойливого луча света. Она зажмурилась, потом приоткрыла один глаз и ужаснулась: как высоко стоит солнце! Но даже несмотря на ужас и неотвратимое наказание, Ху Сюань не смогла заставить себя встать. Телом по-прежнему владела слабость.

Она машинально пощупала голову. Нет, уши никуда не делись, и хвост на месте: за ночь ничего не изменилось. Она обреченно вздохнула и натянула одеяло на глаза: солнечный свет был ей неприятен. Голова казалась тяжелее обычного.

Ху Сюань, собрав симптомы в кучу, начала ставить себе диагнозы, один неутешительнее другого. Обычная демоническая простуда, которую она подхватила в лесу? Но это не объясняло лисий ступор. Лисье бешенство, то, настоящее, страшное и неизлечимое? Но при нем лисы теряют себя, а Ху Сюань прекрасно помнила, кто она такая. Тьма? Но с глазами у нее все в порядке, они все еще льдистые, хоть и подернуты какой-то странной поволокой.

Ху Сюань перекатилась с одного края кровати на другой, выкарабкалась из-под одеяла и, пошатываясь, побрела к бочке, чтобы умыться. Поглядев на свое отражение в воде – пунцовые щеки! – она прибавила еще один диагноз: совиная аллергия?

Вода была теплой, но обжигала лицо и руки, когда Ху Сюань умывалась. Полотенце показалось жестким и больно царапало кожу. Симптомом чего является повышенная чувствительность? Ху Сюань пыталась и не смогла вспомнить. Кажется, ко всему прочему, она еще и начала стремительно глупеть. Не слишком ли рано для лисьего слабоумия?

Она буквально по стеночке добралась до двери, повисла на ней, налегая всем телом, чтобы открыть. Никогда еще она не казалась такой тяжелой.

Нужно было припомнить, чем ей полагалось заниматься сегодня утром. Вымести двор, собрать лекарскую корзину, а потом они с Ху Баоцинем должны были идти в лисьи лазареты – практиковаться, вернее, это Ху Сюань должна была практиковаться, а Ху Баоциню полагалось за ней приглядывать и наставлять ее на лисий путь.

Ху Сюань взяла метлу, волоком потащила ее за собой по двору – неподъемная! Мести она не смогла, уперлась в метлу руками и подбородком и стояла так, пока лис-фамильяр не отнял у нее метлу и не занялся уборкой сам.

Ху Сюань, выписывая ногами странные па, добрела до террасы и села на ее край… хотела сесть, но промахнулась и плюхнулась на землю. Что-то странное творилось с ее зрением и восприятием окружающего пространства.

– Ты что, хлебнула лисьего винишка? – раздался над нею насмешливый голос Ху Баоциня. – Неужели нашла винный погреб?

Ху Сюань подняла голову, чтобы посмотреть. Ху Баоцинь казался страшно высоким, высоченным просто! Серебристая шерсть, в которой отражалось солнце, слепила глаза. Ху Сюань сощурилась и так смотрела.

– Я что-то подхватила, – заплетающимся языком ответила Ху Сюань.

– Подхватила? – переспросил Ху Баоцинь, выггнув бровь. – Что и где?

Ху Сюань уперлась ладонями в колени и попыталась встать. Ху Баоцинь наблюдал за ней какое-то время, а потом взял за шиворот и поставил на ноги.

– В демоническом лесу, – ответила Ху Сюань без особой уверенности, – думаю, это совиная простуда.

– Нет в «Лисьем лечебнике» такого диагноза, – возразил Ху Баоцинь и принюхался.

Нет, лисьим вином от Ху Сюань не пахло, значит, не обманывала.

Крылья носа серебристого лиса дернулись.

А вот запах самой Ху Сюань очень даже чувствовался. Ху Баоцинь почувствовал себя неуютно, повел плечами: в носу стало горячо, словно он вдохнул раскаленного летнего воздуха. Он взял Ху Сюань за плечо и развернул к себе лицом.

– У тебя жар? – воскликнул он, заметив пунцовые щеки и поволоку в глазах.

Ху Сюань с самым серьезным видом пощупала свой лоб. Есть у нее жар или нет, она определить не смогла: она плохо чувствовала свои пальцы. К диагнозам прибавился еще один: лисий паралич? Ху Баоцинь нахмурился и сам проверил лоб Ху Сюань. Руку обожгло.

– У тебя жар! – посерьезнев, сказал Ху Баоцинь. – Сильный жар. Как ты вообще на лапах стоишь?

– Вы держите меня за плечо, сяньшэн, – ответила Ху Сюань, не заметив, что вопрос был риторическим. – Так это все-таки лисья простуда?

– Скорее всего. – Ху Баоцинь взял Ху Сюань еще и за другое плечо и подтолкнул перед собой. – Тебе нужно лечь в постель.

– А лисьи лазареты… – попыталась упереться Ху Сюань.

– Лисий лазарет, я полагаю, будет у нас дома, – пробормотал Ху Баоцинь. – Как ты умудрилась подхватить простуду?

Удивление его было понятно: за все время, пока Ху Сюань жила здесь, она ни разу не болела. У нее было крепкое здоровье, хвори обходили стороной. Ху Баоцинь и сам был таким. Нужно хорошенько постараться, чтобы подхватить лисью простуду!

– И спрятать до сих пор не могу… – пожаловалась Ху Сюань, подразумевая хвост и уши.

– Понятное дело: ты слишком слаба, чтобы их контролировать.

Он заставил Ху Сюань лечь в постель и велел лису-фамильяру принести травяной отвар, которым лечили лисью простуду.

– Завтра будешь как новенькая, – заверил Ху Баоцинь, силой напоив Ху Сюань отваром.

Ху Сюань с отвращением высунула язык: было горько и противно.

Но когда утром Ху Баоцинь пришел проверить Ху Сюань, то обнаружил, что лучше той не стало: жар только усилился, Ху Сюань разметалась в кровати, тяжело дыша, и вся горела. Ху Баоцинь нахмурился и осторожно потрогал запястье Ху Сюань. С лица его тут же слетело выражение озабоченности. Пульс о многом мог сказать, и такой опытный лисий знахарь, как Ху Баоцинь, конечно же, сразу определил причину болезни.

Это была ни болезнь, ни лисья простуда, ни какая другая лисья хворь. Это было то, через что проходят все лисы рано или поздно, – лисье взросление.

[448] Лисий гон

В жизни каждого лиса, независимо от его происхождения или лисьего статуса, наступает момент взросления.

Лисье взросление, как понятно из названия, подразумевает, что лис становится взрослым, и нередко сопровождается недомоганием или сильным жаром, как было в случае Ху Сюань.

У каждого лиса оно проходит по-своему и длится по-разному, но итог взросления всегда один: лисы перестают меняться, расти или стареть и остаются такими, какими они были в момент лисьего взросления, до самой своей смерти.

Они могут менять личины: становиться старше или моложе, притворяться мужчиной или женщиной, если захотят. Но суть останется неизменной.

Ху Баоцинь свой истинный облик тщательно скрывал: он повзрослел очень рано и выглядел лисом-подростком, а не дело Верховному лисьему знахарю так выглядеть, поэтому он выбрал для себя личину молодого, но состоявшегося во всех отношениях лиса и поддерживал эту видимость уже многие тысячи лет.

Ху Сюань вступила в стадию взросления, уже когда физически развилась. Хоть она и уверилась в своей неудачливости, момент лисьего взросления у нее наступил в самый подходящий для лиса момент. Юность была пиком жизни любого лиса.

– Это не простуда, – сказал Ху Баоцинь с облегчением, – это лисье взросление. Сюаньшэн, ты знаешь, что это такое?

Разумеется, Ху Сюань знала, что такое лисье взросление.

«Лис перестает меняться», – так было написано в «Лисьем лечебнике».

– То есть я так и останусь кудрявой? – с трудом выговорила Ху Сюань, дышать и говорить было тяжело. – И не смогу прятать хвост и уши?

Ху Баоцинь фыркнул:

– Кудрявой ты была и останешься. Лисья масть при взрослении не меняется. Когда силы восстановятся, сможешь спрятать хвост и уши. Главное, не сгореть.

Он нахмурился и потрогал лоб Ху Сюань. Слишком горячий даже для процесса взросления.

«Неужели одновременно настали?» – неуверенно подумал Ху Баоцинь.

После лисьего взросления наступало лисозревание, другими словами – лисий гон. Лисы начинали заглядывать другим под хвосты, интересоваться лисьими лежбищами и лисоблудить. Но Ху Баоцинь не мог припомнить, чтобы и то, и другое приходило одновременно хоть к кому-то.

«Нужно проверить, так ли это».

Изменение пульса еще ни о чем не говорило, но он припомнил, как Ху Сюань на него огрызнулась. Лисья сварливость нередко была предвестником лисьего гона. И проверить это можно было лишь одним способом.

Ху Баоцинь протянул руку, потрепал Ху Сюань по волосам и аккуратно почесал ее за ухом.

Вообще-то подобное поведение причислялось к лисоблуду: трогать других лис за уши и уж тем более почесывать за ними могли только лисы, состоящие с ними в близкой или интимной связи. Не родственники по крови или не связанные лисьими узами лисы на то не имели права. Посягательство на уши считалось оскорблением и был чревато последствиями. Недаром и наказания за лисопреступления тоже зачастую касались ушей. Но именно по реакции ушей можно было точно определить, наступило лисозревание или нет, поэтому Ху Баоцинь презрел Лисье Дао.

Ху Сюань и без того полыхала жаром, а когда Ху Баоцинь потрогал ее за уши, то совсем разомлела и часто задышала. Шерсть у нее на хвосте распушилась и пошла волнами. Ху Баоцинь опять нахмурился. Да, это лисий гон, все симптомы налицо. Он невольно скользнул взглядом по телу Ху Сюань. Сложно было отвлечься и не замечать призывного фиалкового благоухания, исходящего от ее кожи.

Сексуальная энергетика лис во время гона сшибала с ног тех, на кого была нацелена. Ху Сюань вряд ли понимала, что и почему с ней происходит, но инстинктивно отреагировала на почесывание ушей.

Ху Баоцинь снова протянул руку и вплел пальцы в кудрявые волосы. Дыхание Ху Сюань опять участилось, по глазам пошла поволока, тело задрожало.

Ху Баоцинь почувствовал, что в горле стало сухо и колюче, как от жажды. Словно это был его первый лисий гон, а не Ху Сюань. Он еще раз попытался – и безуспешно – отвести взгляд от тела Ху Сюань, крылья носа его задергались.

Лисы пьянеют от запаха других лис во время гона, опьянел и Ху Баоцинь. Он взобрался на Ху Сюань, распуская одеяние и оправдываясь тем, что только так можно остановить лисий гон.

Вряд ли Ху Сюань понимала, что происходит, да и рука Ху Баоциня все еще почесывала у нее за ухом, и прежде чем она успела испугаться, все случилось, а когда все случилось, то горящее лисьим гоном тело подчинило остатки рассудка, и тогда уже было не до того, чтобы что-то понимать или пугаться. Голова ее металась по подушке, запрокидывалась. Ху Баоцинь ловил ускользающие от него губы и никак не мог поцеловать их. А поцеловать было нужно… нужно?.. Он ведь так давно хотел это сделать.

– Сюаньшэн… Сюань, – позвал он, крепко вжимая ладонь в щеку Ху Сюань.

Взгляд той на мгновение стал осмысленным, не затуманенным лисьим гоном. На склонившегося над ним Ху Баоциня она взглянула едва ли не с ужасом и дернулась всем телом, выбрасывая вперед локоть, чтобы защититься, но они были одним целым сейчас, крепко сцепленные, не говоря уже о разнице в силе, поэтому ей не удалось ни освободиться, ни спихнуть с себя серебристого лиса.

– Это единственный способ снять жар лисьего гона, – объяснил Ху Баоцинь. – Тебе больно? Потерпи.

Больно Ху Сюань не было. Она вообще ничего не чувствовала, кроме изнуряющего жара и где-то глубоко внутри засевшего страха. И боялась она не Ху Баоциня, а того, что сознание опять помутится и она лишится контроля над собственным телом.

– Почему… так? – выговорила Ху Сюань. – Всегда теперь будет… так?

– Первый гон пройдет, – успокоил ее Ху Баоцинь, – когда мы… закончим. Завтра утром ты снова станешь прежней. Выспишься и пройдет. Сюаньшэн?

Голова Ху Сюань опять запрокинулась. Ху Баоцинь продолжил, искреннее веря, что лисьи забавы – лучшее лекарство от лисовзросления. Так оно и было, всего-то и нужно было унять первую лисью похоть…

Но к утру жар Ху Сюань только усилился.

«Еще не хватило?» – растерялся Ху Баоцинь, поднимая с Ху Сюань одеяло и глядя на ее тело.

Оно казалось еще соблазнительнее, чем накануне. Потеря девственности должна была унять первый гон, но Ху Сюань в полузабытьи буквально фонтанировала лисьими феромонами.

«У кого из нас гон?» – слабо подумал Ху Баоцинь, чувствуя, что не может противиться их дурманящему зову.

У лис была легенда, что раз в лисий тай-суй рождались на свет лисы, способные подчинять себе других лис одним мановением хвоста. Ху Баоцинь всегда полагал, что речь шла о Владыке лис – так лисы звали Владыку демонов – или о мифическом Лисьем боге, но сейчас, где-то на задворках мыслей, подумал, что могла иметься в виду власть лисьих феромонов. Если бы Ху Сюань чего-то потребовала от него сейчас, Ху Баоцинь сделал бы это, не задумываясь.

– Лисодержимость… – пробормотал Ху Баоцинь.

И ни один «Лисий лечебник» не помог бы с нею справиться.

[449] Лисодержимость

Пришлось сделать это еще несколько раз, прежде чем жар лисьего гона начал спадать, но Ху Баоцинь так и не смог избавиться от сухого царапанья в горле и сосущей прохладцы в животе. Он слишком долго этого ждал, так просто не отпустишь.

Когда у него возникли эти мысли и желания? Они противоречили Лисьему Дао. Учитель, возжелавший собственную ученицу… Ни один здравомыслящий лис так не поступил бы.

«Лисодержимость…» – повторял про себя Ху Баоцинь.

Ху Сюань пришла в себя. Отголоски жара в теле еще чувствовались, но мыслила она уже ясно, и с глаз спала пелена. Она лежала в собственной кровати, накрытая до подбородка одеялом. Одежды на ней не было. Глаза ее широко раскрылись, когда она увидела рядом с собой Ху Баоциня, лицо залила краска.

Ху Баоцинь сидел, отрешенно глядя в пространство, на другой половине кровати, в одном лишь небрежно завязанном тонком нижнем одеянии, верхнее было накинуто поверх самой Ху Сюань. Последнее она ошибочно приняла за одеяло.

Поскольку Ху Баоцинь сидел к ней боком, то Ху Сюань заметила, что плечи и спина у него расцарапаны. Осознание пришло не сразу, но никого, кроме них, здесь не было, а значит, и никто другой это сделать не мог, кроме нее самой. Ху Сюань вскочила бы, настолько было сильно потрясение, но телом владела слабость, какой она никогда прежде не испытывала.

Хвост и уши, к слову, все еще были на месте. Ху Сюань несколько отвлеклась и постаралась сосредоточиться, чтобы их спрятать. С хвостом вышло, с ушами – нет. Ху Баоцинь повернул голову, услышав шебуршание со стороны Ху Сюань, и та сразу замерла.

– Очнулась? – спросил Ху Баоцинь, протягивая руку, чтобы потрогать лоб Ху Сюань. Голос у него был хриплый и надтреснутый.

– Сяньшэн… – только и произнесла Ху Сюань.

Она не знала, что сказать.

Почему они вообще оказались в одной кровати и оба были в столь неподобающем виде? Она смутно помнила, что Ху Баоцинь что-то говорил ей, нависая над ней в первый раз, но жар стер память об этом, а вот о том, что они делали весь день напролет, Ху Сюань очень даже помнила.

Ху Баоцинь долго держал ладонь у нее на лбу, потом взял ее руку и проверил пульс на запястье. Ху Сюань была красная как рак. Ху Баоциня, как ей показалось, все это нисколько не смущало. Он был сосредоточен так, словно готовился поставить диагноз пациенту. Чего ему стоило сохранять эту видимость!

– Думается мне, лисий гон отступил, – сказал Ху Баоцинь непринужденно. – Ты помнишь, что я тебе говорил, Сюаньшэн?

Ху Сюань отрицательно покачала головой.

– Жар первого гона можно снять лишь так, – объяснил Ху Баоцинь. – Думаю, стоит продолжать… лечение еще какое-то время.

– Но у меня нет жара, – сказала Ху Сюань, с самым серьезным видом потрогав себя за лоб.

– На всякий лисий случай, – добавил Ху Баоцинь. – Еще какое-то время. Недолго. Несколько лисьих дней.

Ху Сюань не могла не думать, что жизнь ее стала странной с того дня.

Она была уверена, что лисий гон прошел, но стоило Ху Баоциню к ней прикоснуться – и она начинала сильно в этом сомневаться. Уши и хвост то и дело подводили, хоть она и старалась их прятать, и вылезали в самые неподходящие моменты, а что с нею делалось, когда Ху Баоцинь почесывал у нее за лисьим ухом!

Но накатывающий на нее в эти моменты жар уже не был мучительным. Лисий гон прошел, точно прошел, это что-то другое, и это что-то только притворяется лисьим гоном… И лечение давно уже пора было прекращать, но Ху Баоцинь приходил каждый вечер и ложился с ней в одну постель, словно комната Ху Сюань была и его комнатой… или их общей комнатой.

Может, это не у Ху Сюань лисий гон, а у Ху Баоциня теперь? Явных симптомов не было, но вел он себя точно не так, как обычно. Днем, конечно, он гонял Ху Сюань в хвост и в холку, как и полагалось учителю гонять ученика, но вечерами словно превращался в другого лиса. Это раздвоение лисности Ху Сюань смущало и даже тревожило.

Заговорить об этом Ху Сюань решилась только через несколько лисьих месяцев. Отговорка «на всякий случай» уже не прошла бы, Ху Сюань уверилась, что никакого лисьего гона у Ху Баоциня нет: когда тот заснул, Ху Сюань проверила у него пульс и температуру, они были обычные, лисьи, как и у нее самого сейчас, и повышались, только когда они лисились, а значит, нужно прекратить лиситься, и тогда никаких «на всякий случай» не понадобится.

– Сяньшэн, – сказала Ху Сюань, когда Ху Баоцинь в очередной раз собирался распустить пояс, – почему вы это делаете?

Бледно-голубые глаза Ху Баоциня уставились на нее, но Ху Сюань выдержала его взгляд. Она твердо была намерена выяснить, что происходит и почему.

– Почему я делаю – что? – уточнил Ху Баоцинь.

– Ложитесь со мной?

Видимо, столь прямого вопроса Ху Баоцинь не ожидал. Глаза его раскрылись шире, потом по-лисьи сузились. Но он все еще держал руку на поясе.

– Лисий гон прошел, – добавила Ху Сюань, – ведь так?

– Так, – согласился Ху Баоцинь.

А вот теперь уже Ху Сюань не ожидала столь прямого ответа. Она-то думала, что Ху Баоцинь опять начнет отговариваться «всякими лисьими случаями».

– Значит, уже просто нет смысла этим заниматься, – сказала Ху Сюань потрясенно.

– А разве во всем нужно искать смысл? – спросил Ху Баоцинь с таким видом, точно надеялся, что Ху Сюань ответит: «Нет, не нужно».

– Как водится, – ответила Ху Сюань.

Ху Баоцинь слегка улыбнулся, но улыбка эта точно довольной не была. Он развязал пояс и снял с себя верхнее одеяние. Серебристые волосы зашелестели.

– Похоже, мне придется говорить правду, – сказал Ху Баоцинь в сторону, будто обращался к кому-то невидимому. Ху Сюань даже невольно посмотрела в ту сторону, но никого не увидела.

– И не пытайтесь меня облисить, – предупредила Ху Сюань, – я все равно узнаю правду, так или иначе.

– Так или иначе, – повторил Ху Баоцинь задумчиво. – Все происходит в лисьей жизни так или иначе. Ты хочешь знать, почему я с тобой все еще ложусь, хотя для того уже нет причин? Хорошо, я скажу, если ты действительно хочешь, чтобы я тебе ответил. Если я отвечу, назад пути уже не будет. Ты уверена, что хочешь, чтобы я тебе ответил?

Ху Сюань на долю секунды почувствовала неуверенность, но тут же взяла себя в лапы и уверенно сказала:

– Да.

– Ладно, – согласился Ху Баоцинь и, не раздеваясь дальше, навис над нею, вглядываясь в ее лицо.

Ху Сюань опять почувствовала, что краснеет. Лицо Ху Баоциня было слишком близко, она даже чувствовала его дыхание на своей коже.

– Ты мне нравишься. Поэтому.

Ху Сюань широко раскрыла глаза.

– И ты не испытываешь ко мне отвращения, не так ли? Мы могли бы быть вместе. Если я тебе тоже нравлюсь.

Ху Сюань долго не могла ничего ответить. Признание Ху Баоциня выбило ее из колеи. Она ожидала каких угодно ответов и объяснений, но точно не такого!

– Сюаньшэн?

Ху Сюань несколько раз открыла и закрыла рот, прежде чем смогла хоть что-то сказать:

– Но у меня есть условие.

– Условие? – выгнул Ху Баоцинь бровь. – Ты считаешь, что можешь выдвигать условия своему сяньшэну?

– Да, – твердо сказала Ху Сюань.

– Ну, давай послушаем, что за условие…

– Вы… вы не будете заставлять меня превращаться в лиса! – выпалила Ху Сюань и накрыла лисьи уши руками, чтобы их спрятать. – Я… я не хочу превращаться даже частично!

Ху Баоцинь улыбнулся, но улыбка эта была грустной. Ху Сюань почувствовала, что при взгляде на нее внутри что-то заныло.

– Вот как? – вымолвил он. – Значит, я не тот самый лис.

– Что?

– Когда ты встретишь того самого лиса, тебе будет все равно, как ты выглядишь. Ну, ладно, скажем так: я почти тот самый лис.

Ху Сюань не поняла тогда, что Ху Баоцинь имел в виду. Своего того самого лиса она встретит еще многие тысячи лет спустя, и это будет вовсе не тот самый лис. Это будет тот самый дракон.

[450] Лисья ересь

«Никогда не говори об этом вслух», – предупредил Ху Баоцинь свою ученицу после ее самоволки в лисье судилище.

Они и не говорили об этом с того дня, оба делали вид, что ничего не произошло, но Ху Сюань не могла об этом не думать. Правда, во время лисьего гона ей было не до размышлений, но теперь, когда жизнь вошла в лисью колею, а Ху Сюань достаточно успокоилась, чтобы принимать происходящее с нею как должное, мысли вернулись.

Вероятно, Ху Баоцинь не обманывал ее, когда говорил, что изменить Лисье Дао не в его власти. Отвращение, с которым он говорил о Праволисии, было подлинным, не напускным.

Мысль о том, что ее отец играет не последнюю роль при принятии решений, радости Ху Сюань не доставила. Сплошные лисоубийцы вокруг!

Ху Сюань была слишком умна и понимала, что так просто Лисьезнахарское Дао не изменишь. Даже Верховный лисий знахарь не мог, куда ему! Но была в Лисьем Дао лазейка, которой можно было воспользоваться: лисогеройство.

Лисы, совершившие подвиг во имя всего лисьего рода, имели право на одно абсолисное желание. Что бы они ни попросили, должно было исполнить.

И вот тогда Ху Сюань начала думать, что если бы она совершила лисогеройство, то смогла бы изменить Лисье Дао. Это была очень заманчивая идея.

Проблема в том, что в современном лисьем мире негде было геройствовать: войны давно закончились, лисьи кланы объединились, лисам ничего не угрожало. Не считая блох. И Тьмы.

«Если бы мне удалось отыскать лекарство от Тьмы…» – подумала Ху Сюань.

Но о Тьме мало что было известно, даже Ху Баоцинь неопределенно пожимал плечами, когда Ху Сюань заводила об этом речь. К больным, одержимым Тьмой, Ху Баоцинь ее и на лисий чжан не подпускал.

– А если Тьма перекинется на тебя, что тогда? – говорил он и выпроваживал Ху Сюань из лазарета.

Ху Сюань очень немного смогла узнать о Тьме, только о внешних симптомах и о конечных последствиях.

«Ладно, – подумала она недовольно, – вот стану старшим лисьим знахарем, тогда сяньшэн будет мне не указ».

За все то время, что Ху Сюань прожила в доме Ху Баоциня, лисы-посыльные приходили за Верховным лисьим знахарем, чтобы позвать его на лисье судилище, лишь несколько раз. Ху Баоцинь ругался, но идти все равно приходилось. Возвращался он скоро и очень мрачным, из чего Ху Сюань делала выводы, что Праволисие свершилось. В такие дни Ху Баоцинь много не разговаривал, и Ху Сюань к нему лишний раз и не лезла.

К вечеру Ху Баоцинь обычно отходил, и спать они ложились, как повелось, вместе, но ночами ему нередко снились кошмары, и Ху Сюань просыпалась от его крика.

«Совесть загрызла», – обычно говорил Ху Баоцинь, если Ху Сюань спрашивала, что случилось.

Лисья совесть Ху Сюань тоже мучила временами. Став лисьим знахарем, она словно бы молчаливо соглашалась с Лисьезнахарским Дао.

Как-то Ху Сюань, погруженная в невеселые мысли, забрела в дальний угол дома и нос к носу столкнулась с двумя маленькими лисятами, которые гоняли сплетенный из коры мяч. Она удивленно воззрилась на них. В доме, помимо ее самой и учителя, еще кто-то живет? Но она не слышала, чтобы Ху Баоцинь брал других учеников, кроме нее, да эти лисята и были слишком малы для ученичества.

«Это ведь не его дети?» – машинально подумала Ху Сюань.

Нет, эти лисята нисколько не были похожи на серебристого лиса, а Ху Сюань не сомневалась, что дети Ху Баоциня унаследовали бы от него его шикарный окрас.

«Да он и не стал бы нарушать Лисье Табу», – еще подумала Ху Сюань.

– Кто вам разрешал выйти?! – раздалось громогласно за спиной Ху Сюань.

Она обернулась куда как поспешно. По коридору летел Ху Баоцинь, глаза его злобно сверкали, хвост был как щетка. Лисята юркнули в какой-то собачий лаз в стене, и все стихло. Ху Баоцинь остановился, тяжело дыша.

«Выйти», – мысленно повторила Ху Сюань. Выйти, а не войти, значит, лисята действительно жили в доме – тайком.

Ху Баоцинь обрушил на Ху Сюань тяжелый взгляд.

– Сяньшэн, – осторожно сказала Ху Сюань, успевшая сделать определенные выводы, – эти лисята… Вы спасли и спрятали детей какого-то лисьего знахаря?

– Ха? – протянул Ху Баоцинь, и шерсть его вздыбилась. – Я никого не спасал. Я лишь провожу эксперимент, а они мои подопытные кролики.

– Эксперимент? – еще осторожнее уточнила Ху Сюань.

– Хотел выяснить, действительно ли лисята наследуют от отца лисьезнахарство, – мрачно сказал Ху Баоцинь.

– И… – задохнулась от волнения Ху Сюань.

– Похожи они, по-твоему, на лисьих знахарей? – язвительно поинтересовался Ху Баоцинь.

– Значит, – разволновалась Ху Сюань, – не наследуют! Я так и знала! Лисьезнахарское Дао ошибается!

– Ху Сюань, – сказал Ху Баоцинь.

Ху Сюань вздрогнула, посмотрела на него. Глаза у Ху Баоциня были не просто холодные – как ледышки!

Ху Сюань сглотнула:

– Да, сяньшэн?

– Что я тебе говорил? – поинтересовался Ху Баоцинь, впечатывая ребро ладони Ху Сюань в макушку. На этот раз силы он не пожалел.

– Никогда не произносить этого вслух, – пискнула Ху Сюань. Глаза у нее заволокло слезами, это было очень больно.

– Тогда почему ты раскрыла пасть и тявкаешь об этом на весь дом? – напустился на нее Ху Баоцинь. – Это лисья ересь. Знаешь, что с лисами за нее делают?

Ху Сюань не знала, но могла догадаться, он ведь была неглупым лисом. Но это впервые, когда она слышала о лисьей ереси.

– Сяньшэн, – осторожно сказала она, выждав, когда Ху Баоцинь перестанет фырчать, шипеть и скрипеть, как и полагается всякой лисе в гневе, – а что такое лисья ересь?

Ху Баоцинь какое-то время смотрел на нее, ничего не говоря, но с таким видом, что Ху Сюань продолжать этот разговор расхотелось.

«Наверное, об этом нельзя говорить», – подумала Ху Сюань.

– Иди за мной, – суховато велел Ху Баоцинь, – и держи пасть закрытой.

Он привел Ху Сюань в свой кабинет, открыл тайник и вынул оттуда свиток. Это было не Лисьезнахарское Дао, что-то другое. Подержав свиток в руке, словно сомневаясь, стоит ли показывать его, Ху Баоцинь все-таки отдал свиток Ху Сюань со словами:

– Прочти и запомни. Это о лисьей ереси. Этого ты никогда делать не должна, что бы ни случилось.

Ху Сюань напряженно развернула свиток и стала читать. Это был свод правил, чего лисам и лисьим знахарям делать нельзя ни при каких условиях. Все эти проступки считались лисьей ересью.

– Так чем это от лисопреступлений отличается? – не поняла Ху Сюань.

– До конца дочитай сначала, потом вопросы задавать будешь, – оборвал ее Ху Баоцинь. – Совет высших лис решает, что есть ересь, а что – преступление.

Ху Сюань, хмурясь, читала свиток. Нельзя было вступаться за лисопреступников, особенно за лисьих знахарей. Нельзя было сомневаться в Лисьем Дао и тем более его оспаривать. А учителям нельзя было лиситься с учениками и наоборот. Ху Сюань покраснела и поглядела на Ху Баоциня. Тот сейчас очень походил лицом на тибетскую лису.

– Сяньшэн… – неуверенно начала Ху Сюань. – Но как же мне никогда этого не делать, если я все это уже сделала?

– Поэтому я и сказал тебе держать пасть закрытой, – раздраженно отозвался Ху Баоцинь.

– А-а-а… – протянула Ху Сюань, сосредоточенно морща лоб.

Выходит, она стала лисьим еретиком еще до того, как стала лисьим знахарем: когда отправилась в самоволку и подглядела лисье судилище. А теперь еще знала тайну Ху Баоциня, не говоря о том, что они лисились уже который год…

– Так все это лисья ересь? – пробормотала Ху Сюань.

Ху Баоцинь щелкнул зубами и поймал ее за рот пальцами:

– Держи. Пасть. Закрытой. Сколько еще раз мне тебе это повторять? У тебя лисье слабоумие развилось?

Ху Сюань, мыча, закивала. Из глаз опять брызнули слезы: слишком крепко Ху Баоцинь сжал пальцы, потом даже синяки проявились.

– Быть лисьим еретиком, – сказал Ху Баоцинь, понизив голос так, что Ху Сюань едва расслышала, – еще не значит быть плохим лисом, но если я еще хоть раз услышу от тебя что-то подобное, я побрею тебе хвосты и отправлю в монахи. Ясно? Ты меня поняла, Сюаньшэн? Почему ты молчишь?

Ху Сюань потерла рот, набычилась и пробормотала:

– Так вы сами велели мне держать пасть закрытой, сяньшэн.

– Ты меня до лисопреступления доведешь! – ругнулся Ху Баоцинь, вспыхнув от гнева.

Ху Сюань поспешила убраться, пока Ху Баоцинь снова не приложил ее ребром ладони по голове.

Ху Баоцинь рухнул в кресло и накрыл глаза рукой:

– Если уж не до лисопреступления, так до лисьей ереси.

Когда он отвел руку от лица, глаза его были спокойны и холодны.

«Тебя я за собой утянуть не могу, – подумал он, и его губы покривились. – Пора с этим заканчивать».

[451] Возвращение домой

Ху Сюань была очень довольна собой. Ей удалось отыскать в демоническом лесу гриб, похожий на куриную гузку. Такой вид грибов был описан в пятом томе «Лисьего травника», встречались они редко, но не потому, что не росли в демонических краях, а потому, что белки, разумеется, демонические, истребляли их, едва они появлялись в грибной сезон. Найти такой гриб считалось необыкновенной удачей.

Ху Сюань сорвала гриб, понюхала его, поглядела на верхушки деревьев. Белки за нею следили, но не посмели напасть и отобрать находку: она шикнула на них, по-лисьи оскалившись, а все белки, демонические и нет, знали, что с лисьими демонами шутки плохи. Лисы вообще-то и белок едят.

Ху Сюань спрятала гриб в котомку и отправилась домой.

В доме царила суета. Ху Сюань уставилась на лис-фамильяров, которые потрошили ее комнату: связывали стопки книг веревками и вытаскивали их во двор, где стояла большая телега, запряженная тягловым лисом. В телеге Ху Сюань заметила и свой собственный узел с одеждой.

«В моей комнате столько книг не было», – невольно подумала она, разглядев, что тележка уже наполовину заполнена связками книг и свитков. Как будто лисы-фамильяры уже успели перетаскать сюда всю библиотеку Ху Баоциня.

– Что происходит? – растерянно спросила Ху Сюань.

– А, ты уже здесь, – сказал Ху Баоцинь, проходя мимо нее к телеге и вытряхивая в нее из рукавов целую кучу коробочек и свертков с лекарственными травами и кореньями. – Ты возвращаешься в поместье Ху.

Руки Ху Сюань разжались, она выронила котомку с грибами. Ху Баоцинь тут же подхватил ее и тоже отправил в телегу.

– Почему? – выдавила Ху Сюань. – Что я сделала не так?

– Почему ты считаешь, что сделала что-то не так? – сощурился на нее Ху Баоцинь.

– Тогда почему вы решили от меня избавиться? – с горечью спросила Ху Сюань.

– Вот же глупости! Тебя повысили до старшего лисьего знахаря. Тебе не по статусу оставаться в учениках. Я уже сообщил твоему отцу, в поместье Ху у тебя будет собственная лаборатория.

– Но я не хочу уходить, – перебила Ху Сюань, и ее лицо залила густая краска.

– А твоего мнения никто не спрашивал, – отрезал Ху Баоцинь. – Так полагается. Ты радоваться должна: стать старшим лисьим знахарем в столь юном возрасте!

– Я… я… – промямлила Ху Сюань, чувствуя, что слова застревают в горле, превращаясь в какое-то скрипение.

– И не скрипи на меня! – возмутился Ху Баоцинь. – Что за лицо! Тебя ведь не в темницу отправляют, а всего лишь домой. Ты всегда можешь прийти в гости, когда… если захочется.

Ху Сюань об этом не подумала. Сейчас следовало приободриться, но ее не оставляла мысль, что что-то не так.

– Тогда почему вы отдаете мне все свои книги и запасы? – спросила она, сузив глаза.

Ху Баоцинь мысленно прищелкнул языком. Слишком умна, достойный ученик своего учителя!

Но он и вида не подал, сказал назидательно:

– Это мой тебе подарок. Книги мне без надобности, я уже все их прочел и выучил, а тебе они пригодятся. А запасы… Почему бы и нет? Ведь большую часть их собрала именно ты. Будет только справедливо, если ты их заберешь. Я же Верховный лисий знахарь, стоит мне только пальцами прищелкнуть, и лисы натащат мне втрое больше припасов. Тебе они на первое время пригодятся. Тебе предстоит устроить в поместье Ху собственное лисьезнахарское логовище. Сделай так, чтобы твой сяньшэн тобой гордился. Или я зря тебя учил все эти лисьи годы?

Его слова были убедительны, ни одной фальшивой ноты.

Но Ху Сюань все равно нахмурилась:

– Но все это может пригодиться вашим будущим ученикам.

– Ха? – воскликнул Ху Баоцинь и захохотал. – Хватит с меня учеников! Я свой лисьезнахарский долг выполнил, теперь они от меня отстанут. Никаких больше учеников! Ни за какие лисоцветы!

Ху Сюань невольно покраснела. Ху Баоцинь явно намекал на то, что взял ее в ученицы, потому что она тогда сумела разыскать лисоцвет – редчайший, оказывается, цветок лисьего мира.

– Сюань, – сказал Ху Баоцинь уже серьезно, кладя руку на ее голову.

Ху Сюань пришлось все силы приложить, чтобы не вылезли лисьи уши.

– Да, сяньшэн? – Ху Сюань старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.

– Сяньшэн тобой гордится, – провозгласил Ху Баоцинь торжественно. – Ты самый молодой старший лисий знахарь в истории. Уверен, ты сможешь пойти дальше… зайти дальше… чем кто бы то ни было. Сяньшэн тобой гордится.

Ху Сюань должна была напыжиться от похвалы, но вместо этого лишь шмыгнула носом. Ей не хотелось уходить, пусть у нее и оставалось разрешение приходить в гости, когда вздумается. Ху Баоцинь фыркнул, схватил ее в охапку и закинул в телегу.

– Трогай! – велел он тягловому лису.

– Сяньшэн! – воскликнула Ху Сюань, барахтаясь в телеге среди книг и бесчисленных коробок.

Ху Баоцинь, растянув губы в лисьей улыбке, помахал ей вслед рукой.

– Прощай, Сюань, – вымолвил он негромко, когда телега выехала и лисы-фамильяры закрыли ворота.

Встретиться снова им уже было не суждено.

Ху Цзин встретил дочь с распростертыми объятьями, с удивлением замечая, как та изменилась за эти лисьи годы: ушла сопливым лисенком, а вернулась взрослым лисом!

– Кто бы мог подумать, – довольно сказал Ху Цзин, похлопывая ее по плечу, – уже старший лисий знахарь! Я тобой горжусь, Сюань.

Для нее Ху Цзин отстроил отдельный павильон, как и полагалось Лисьезнахарским Дао. Ху Сюань несколько отвлеклась от нерадостных мыслей, поскольку лисы-слуги принялись стаскивать с телеги ее пожитки и приносить в ее новое обиталище, беспрестанно при этом спрашивая: «Куда ставить? Куда положить?»

Павильон был просторный так-то, но большая его часть отводилась под ряды стеллажей и шкафов с полками – настоящая лисья кладовая! Ху Сюань это понравилось. Лисы любят заковыристые норы и лабиринты.

Окно было всего одно, и она решила, что устроит себе возле него лежанку.

Лисы-слуги все таскали и таскали книги из телеги.

Ху Цзин крякнул:

– Сколько же их? Целая библиотека.

– Сяньшэн мне подарил, – отозвалась Ху Сюань, рассеянно глядя на пустые еще стеллажи и размышляя, в каком порядке лучше будет расставить лисьезнахарские запасы.

– Ху Баоцинь? – сощурился Ху Цзин. – Я слышал, он был твоим учителем.

Ху Сюань бросила на него быстрый взгляд, тут же снова отвела глаза. Она помнила, что говорил ей Ху Баоцинь: «Держи пасть закрытой».

В голосе Ху Цзина явно звучало неодобрение.

– Скверный лис, – действительно сказал Ху Цзин, – даже на порог меня не пустил!

– Ты приходил, отец? – поразилась Ху Сюань.

Ху Цзин оскорбленно фыркнул:

– Какого ты мнения о своем отце! Единственную старшую дочь бросили хорькам на съедение, а ты думаешь, что я бы не пришел тебя вызволять?

Ху Сюань непонимающе на него уставилась:

– Сяньшэн был ко мне очень добр. Почему ты так о нем говоришь?

– Ху Баоцинь?!

Ху Сюань кивнула. Ху Цзин открыл рот, чтобы что-то возразить, но тут дверь с треском распахнулась, и в павильон влетело рыжее нечто, окруженное клубами пыли.

– Цзецзе! – завопил Ху Вэй.

– А-Вэй! – завопила Ху Сюань, забывая, что лисьим знахарям полагалось вести себя степенно.

Но им обоим уже было не до церемоний и не до отца, они ведь столько лет не виделись!

Ху Вэй выглядел старше и, кажется, стал немного выше. У него теперь был прекрасный рыжий хвост и великолепная лисья стать, но желтые глаза горели по-прежнему диковато и с долей самодовольства.

– Меня сделали наследником семьи Ху! – вопил Ху Вэй, прыгая вокруг Ху Сюань, словно ему все еще было пять лисьих лет. – А ты теперь лисий знахарь! Мы таких дел натворим!

Ху Сюань невольно засмеялась:

– Нисколько не сомневаюсь.

Если бы они только знали тогда, каких…

[452] Лисий вой

Первое время Ху Сюань была занята обустройством на новом месте и не сразу обратила внимание на то, что отношение к ней в поместье Ху изменилось.

Лисы-слуги теперь ей кланялись и больше не входили к ней в павильон. Еду они приносили и оставляли за дверью, а если им что-то понадобилось, то стучали, пока Ху Сюань не выходила за порог павильона, и только тогда раскрывали пасть, чтобы что-то сказать или спросить.

«Я что, в особом положении теперь?» – недовольно подумала Ху Сюань.

Ху Вэй повсюду ходил за ней следом. По старшей сестре он очень соскучился и не мог наговориться. Вот только Ху Сюань о проведенном вне поместья Ху времени не особо распространялась. Ху Вэю было страшно любопытно, чем старшая сестра занималась все эти годы, но Ху Сюань цедила слова и всегда следила, чтобы не сказать лишнего.

– Это была скучная жизнь, – обычно говорила она, – лучше расскажи мне, чем занимался ты.

Ху Вэй жил жизнью наследника Великой семьи. Его тоже заставляли учиться: вдалбливали ему в голову Лисье Дао, учили читать и писать, натаскивали в лисьих техниках и боевых искусствах. Ху Вэй очень хорошо выучился лисьему делу. И он был необыкновенно силен.

– Теперь я буду тебя защищать, цзецзе, – важно объявил он, упирая руки в бока.

Ху Сюань только улыбнулась и потрепала младшего брата по голове. Теперь она и сама могла себя защитить и продемонстрировала это буквально через несколько дней после возвращения домой.

Ху Цзин устроил праздник в ее честь, пригласил родню и высших лис. Пришли и бывшие приятели его детей, в том числе и те, кто прежде нередко задирал Ху Сюань и насмехался над ее кудрявостью. Ху Вэй сразу насторожился, у него был на этих лисьих типов зуб. Но когда они начали ерничать, Ху Вэю не довелось вмешаться.

Услышав их, Ху Сюань степенно подошла к ним, не обращая внимания на их оскал, и преспокойно припечатала того, что первым попал под лапу, секретной техникой отрезвления ополоумевших лисьих демонов по голове. Насмешника по колено вбило в землю, остальным тявкать тут же расхотелось. Ху Сюань окинула их равнодушным взглядом льдистых глаз и презрительно фыркнула.

– Ого! – пришел в восторг Ху Вэй. – Что это было, цзецзе?

Ху Сюань объяснила, что это специальная техника лисьих знахарей. Впоследствии ей не раз пришлось ее применять и на самом Ху Вэе – на правах старшей сестры. Но в тот день показательное «выступление» всех поставило на место и намекнуло прямым текстом, что с Ху Сюань шутки плохи.

Ху Цзин тоже был впечатлен. Внешне Ху Сюань не выглядела сильной, ее лисье присутствие не казалось выдающимся, и Ху Цзин до этого момента был уверен, что вся сила старшей дочери ушла в мозги, как и полагается у лисьих знахарей. Но насмешника из земли тащили вчетвером и никак не могли вытащить, так крепко Ху Сюань его вбила всего лишь ребром ладони.

Ху Вэй так хохотал, что его напополам перегнуло. Ху Сюань улыбалась одним углом рта. Оба они были молодые, красивые, перспективные.

«Это мои дети!» – напыжился Ху Цзин.

Обустроившись, Ху Сюань решила навестить Ху Баоциня, но… Ху Цзин ее из поместья не выпустил.

– Только-только домой вернулась, – проворчал он, – а уже назад поскакала! Где твоя дочерняя почтительность!

Ху Сюань стало немножко стыдно. Совсем чуть-чуть. Но ведь не могла она сказать отцу, что соскучилась по Ху Баоциню, не говоря уж о том, какую природу имело это «соскучилась». С момента их расставания прошел почти месяц.

Ху Сюань и не догадывалась, что в Лисограде прошло уже несколько лет: время в поместье Ху шло иначе, чем в остальном мире.

– Я навещу сяньшэна позже, – сказала Ху Сюань, чтобы не сердить отца.

– То-то же, – довольно покивал Ху Цзин. – Никуда не убежит этот твой сяньшэн.

Ху Сюань медленно кивнула и попросила отца отправить лиса-слугу в дом Ху Баоциня, чтобы передать ему, что Ху Сюань устроилась на новом месте и скоро придет его навестить. Ху Цзин пообещал это сделать, но не сделал.

«Нечего Сюань больше делать в том доме», – подумал старый лис и все лисьи силы приложил, чтобы отвлечь Ху Сюань от мыслей о Ху Баоцине.

Ху Сюань не сразу поняла, что дело нечисто и что ее нарочно держат взаперти в поместье. Ее все время что-то задерживало: то дядюшки Ху поочередно приходили жаловаться на ломоту в костях или несварение, то отец засаживал ее за книги, касающиеся дел поместья Ху, то лисы-слуги наседали с какими-то пустяками. Ху Вэй, разумеется, тоже к этому лапу приложил, но неосознанно: он наскучался по старшей сестре и не хотел с ней расставаться.

– Нет, что-то не так, – пробормотала Ху Сюань, когда обнаружила, что ворота поместья заперты на засов и возле них выставлены лисы-стражи.

Она навострила уши и стала принюхиваться и прислушиваться, чтобы выяснить, что происходит. Лисы-слуги держали пасть закрытой, а Ху Вэй сам ничего не знал.

«Значит, придется подслушивать», – недовольно подумала Ху Сюань.

Она скрыла свое присутствие и подошла к окну павильона собраний. Внутри было несколько дядюшек Ху, старые лисы пили чай и трепали языками. Лисы – болтушки, могут часами тявкать ни о чем, но Ху Сюань терпеливо ждала.

– Неслыханно, – проворчал вдруг шестой дядюшка Ху. – Этот Ху Баоцинь всегда был с дуринкой, но чтобы впасть в лисью ересь. Такого я от него не ожидал.

– Да, – протянул второй дядюшка Ху, – какой позор! И это Верховный лисий знахарь. Запятнал лисью репутацию.

– Нужно быть полоумным, чтобы на Лисьем совете во всеуслышание усомниться в Лисьем Дао, – проскрипел шестой дядюшка Ху.

– Поделом ему, – изрек седьмой дядюшка Ху, постучав когтем по столу. – Лисью ересь нужно пресекать в корне.

Ху Сюань похолодела. Ху Баоцинь прилисно объявил, что Лисье Дао… Велел Ху Сюань держать пасть закрытой, а сам…

– Поделом ему? – прошептала Ху Сюань, повторяя слова седьмого дядюшки Ху. – Что они с ним сделали?

Она резко развернулась, чтобы уйти от павильона, и едва не сбила с ног отца.

Тот нахмурился и схватил дочь за локоть:

– Куда это ты собралась?

Ху Сюань выдернула руку:

– Я должна увидеть сяньшэна. Это правда? То, что говорят дядюшки?

– Приличные лисы не подслушивают, – сказал Ху Цзин и расставил руки. – Возвращайся к себе. Нечего тебе сейчас делать в Лисограде.

– Отойди, отец, – скрипуче попросила Ху Сюань.

– На родного отца лапу поднимешь? – с угрозой в голосе спросил Ху Цзин и тут же отскочил в сторону, поскольку когти Ху Сюань прорезали воздух буквально в шерстинке от головы Ху Цзина, на земле осталась рваная полоса следа духовной силы. – Стой!

Но Ху Сюань воспользовалась его заминкой и сбежала через старый лаз у дальней стены поместья Ху. В детстве они с Ху Вэем часто выбирались через него на улицу. Теперь она с трудом в него протиснулась и помчалась в Лисоград.

В Лисограде царило смятение, лисы тявкали и волновались. Впервые на их памяти кто-то посмел усомниться в Лисьем Дао.

«Лисья ересь», – повторяли на каждом углу, и глаза шептавшихся злобно сверкали.

На Ху Сюань никто не обращал внимания, хоть она не особо церемонилась с лисами, прокладывая себе дорогу к лисьезнахарскому кварталу.

Ворота в дом Ху Баоциня были проломлены, половинки дверей криво висели на петлях и скрипели сквозняком. Полы в доме были испачканы следами грязных лап. Ху Сюань перескочила через порог во двор и тут же остановилась, будто натолкнулся на невидимую стену.

Три трупа, накрытые простынями, один взрослый и два детских, лежали на земле в луже крови у колодца. Ху Сюань не нужно было заглядывать под простыни, чтобы узнать, кому принадлежат тела, и торчавший из-под края простыни кончик серебристого хвоста она тоже не заметила. Ее лисьего обоняния хватило, чтобы это понять.

Перед глазами у нее потемнело, ноги подкосились, и она рухнула на колени возле трупа Ху Баоциня.

Так пусто в голове у Ху Сюань еще никогда не было. Она никак не могла заставить себя взяться за край простыни и приподнять ее, чтобы поглядеть на Ху Баоциня. Простыня была запачкана кровью, его наверняка изуродовали, прежде чем казнить. Готова ли она это увидеть? Нет, она так и не решилась.

Ху Сюань задрала голову и… завыла.

Этот вой безысходности раскатился над Лисоградом, лисы перепугались и попрятались. Лисы никогда не уподоблялись волкам и теперь решили, что в Лисоград явился оборотень из сказок, которым пугали проказливых лисят: «Вот увидишь, он придет, непослушного найдет, непослушного сожрет, оглушительно завоет, когда твой черед придет!»

Ху Сюань не помнила, что случилось дальше. Она не помнила, что Ху Цзин, прибежавший в Лисоград следом за ней вместе с несколькими дядюшками Ху, запихнул ей в рот скомканный платок, чтобы заглушить вой. Она не помнила, что ее взвалили на плечи и быстро оттащили обратно в поместье Ху. Она не помнила, что провалялась в беспамятстве целую лисью неделю.

Она очнулась мертвой в душе, равнодушной ко всему, сквозным взглядом глядя на лисий мир и полагая, что ничего хуже с ней уже случиться не могло.

Могло и случилось.

[453] Взлеты и падения

Поначалу Ху Сюань ни на что не реагировала, просто сидела у окна в своем павильоне, уставившись в одну точку. Ху Цзин даже приглашал к ней лисьих знахарей, но все сошлись на том, что это последствия шока и лечению не подлежит.

«Еще бы, – мрачно подумал Ху Цзин, – узнать, что училась у лисьего еретика!»

Но постепенно Ху Сюань начала оживать – благодаря Ху Вэю. Тот не отходил от старшей сестры ни на шаг, силой заставлял ее есть и пить, пытался всеми возможными способами привлечь ее внимание, колесом только разве не ходил.

Ху Сюань очнулась, когда в голове стукнула мысль: «А-Вэя могут забрать, если я лишусь статуса лисьего знахаря».

Когда Ху Цзин в очередной раз пришел проверить старшую дочь, то увидел, что та сидит за столом, обложившись книгами, а в котелке что-то дымится.

– Что ты делаешь? – осторожно спросил Ху Цзин.

Ху Сюань подняла голову, посмотрела на него холодно и отчужденно:

– Лисьезнахарству нельзя мешать, таково Лисье Дао.

Ху Цзин поднял руки:

– Я не хотел тебе мешать. Я не знал, что ты… ты…

– Я найду лекарство от Тьмы, – сказала Ху Сюань, не дослушав. – Распорядись, чтобы обо всех случаях Тьмы сообщали сразу мне. Пусть в лисьем лазарете отведут для них отдельное крыло. Я буду за ними наблюдать, проводить эксперименты, пока не найду лекарство от Тьмы.

Тон ее был повелительным и не терпящим возражений. Ху Цзин пригладил усы, морщась. Ему не хотелось подпускать дочь к одержимым Тьмой, поскольку никто точно не знал, как Тьма передается от лиса к лису, но ее хотя бы это заинтересовало и вывело из прострации, поэтому Ху Цзин сказал, что все сделает.

«Я найду лекарство от Тьмы, – думала Ху Сюань, – совершу лисогеройство и отменю Лисье Дао… Не все, конечно же, только ту чудовищную часть о Праволисии. Я сделаю то, что не смог сделать сяньшэн, чтобы он мог гордиться мной».

Она была исполнена решимости… А потом Ху Вэй совершил лисоубийство. Это едва не подкосило Ху Сюань. Младший брат упорствовал и отказывался отвечать, почему убил того лиса, даже когда ему пригрозили пытками. На вопросы Ху Сюань Ху Вэй только улыбался странной улыбкой. В итоге Ху Вэю отрезали уши и изгнали в мир смертных. Ху Сюань опять почувствовала, что душа мертвеет: она тысячи и тысячи лет ничего не знала о брате.

Когда Ху Вэй вернулся – самовольно, он уже был одержим Тьмой. Ху Сюань казалось, что она вот-вот сойдет с ума: ее брат, ее младший братишка подхватил Тьму и умирает, а она, теперь уже Верховный лисий знахарь, ничего с этим сделать не может! За все эти лисьи годы Ху Сюань так и не приблизилась к разгадке Тьмы.

А потом в поместье Ху появился он – Лисий бог. Ху Вэй притащил его, израненного, почти умирающего, и перевернул весь лисий мир с лап на хвост. Это был настоящий бог, первый бог, которого Ху Сюань и почти все лисы видели в жизни.

Ху Сюань этот юноша сразу понравился, глаза у него были почти такие же, как и у самой Ху Сюань – льдистые, отсвечивающие золотистыми искрами. И он нисколько не походил на богов, какими их расписывали в сказках. Он был совсем как лисий демон, да им и являлся.

Ху Сюань смогла поставить его на ноги, используя самые тайные лечебные техники. Какая ирония: она даже смогла вылечить бога, но была бессильна помочь младшему брату!

Ху Сюань была ошеломлена, когда Ху Фэйцинь объявил, что избавит Ху Вэя от Тьмы. Не было никакой уверенности, что получится, что Ху Фэйцинь не потеряет свою жизнь при этом, поскольку техника была очень опасной, но Ху Фэйцинь и слушать ничего не хотел. Лисий бог, бывший небожитель, готов был жизнью рискнуть ради всего лишь демона! Это было невероятно.

Но он рискнул и переманил Тьму в собственное тело. Ху Сюань отвела Ху Фэйциня в свой павильон, где никто не помешал бы Лисьему богу медитировать. Тот уселся на подушку в позе лотоса и закрыл глаза, ему еще предстояло запечатать Тьму.

А Ху Сюань вернулась к младшему брату. Ху Вэй крепко и безмятежно спал, эффект от сонной пилюли должен был развеяться еще нескоро. Ху Сюань села возле него, заглянула ему под веко, чтобы убедиться, что они уже не черные, а желтые, проверила пульс. Никаких сомнений, Тьма покинула тело Ху Вэя полностью. Ху Сюань приложила ладонь к груди и едва слышно вздохнула.

«Теперь А-Вэй в безопасности», – подумала она.

Ху Сюань покусала нижнюю губу, проверила пульс Ху Вэя еще раз и пробормотала:

– А ведь другого случая уже не представится…

Сейчас был подходящий момент узнать ответ на вопрос, который мучил Ху Сюань тысячелетиями. Ху Вэй не позволял к себе прикасаться, чтобы никто не смог прочесть его мысли, очень предусмотрительно с его стороны, особенно если хочешь сохранить какой-то секрет. Но теперь он спал и был беззащитен.

«Он и не узнает», – подумала Ху Сюань.

Техникой чтения мыслей она владела в совершенстве, это заняло бы долю секунды. Она убрала волосы с лица младшего брата, придержала собственные рукой и прижалась лбом ко лбу Ху Вэя, но тут же отпрянула, перехватывая рот ладонью. Глаза ее заволокло слезами.

Ху Вэй убил того лиса, чтобы защитить честь Ху Сюань. Услышал, как тот лис говорил скверное, и убил его.

Ху Сюань устремила взгляд в пространство. Они оба защищали друг друга, и каждый не хотел, чтобы другой об этом узнал.

[454] Хвосты просто так не волнуются

Достоинства лис инстинктами не ограничиваются, у них очень хорошо развита интуиция или предчувствия. И в том, и в другом лисы полагаются на хвост. Если хвост «волнуется», иначе говоря, шерсть на хвосте идет волнами, жди неприятностей. Это не всегда бывают именно неприятности, но всегда знаменательные события. Ху Сюань исключением не была и своим хвостом, хоть и не выпускала его никогда, гордилась: хвост редко ее подводил.

В тот день хвост Ху Сюань разволновался особенно сильно, и она никак не могла сосредоточиться на работе.

В поместье Ху царило напряжение: Ху Фэйцинь отправился на Небеса, Ху Вэя пришлось запереть в амбаре, Ху Цзин ходил мрачнее тучи. А вот теперь еще и хвост.

Ху Сюань принялась размышлять, в предвестии чего волнуется хвост. Ей не хотелось думать, что с Ху Фэйцинем что-то случилось. Хоть тот и уверял, что на Небесах с ним ничего не сделают, но Ху Сюань небожителям не доверяла.

Ху Сюань весь день пыталась успокоить хвост, но тот волновался только сильнее. А на другой день в поместье Ху заявился дракон.

Одного взгляда на Лао Луна Ху Сюань хватило, чтобы понять: от таких нужно держаться подальше. Хвост точно волновался из-за него!

Лисье любопытство, пожалуй, могло бы толкнуть на необдуманные поступки: у Лао Луна была необычная аура, и Ху Сюань хотелось бы ее исследовать, – к тому же незваный гость был очень хорош собой, на него было приятно смотреть. Было бы. Если бы не его взгляд.

С того момента, как Лао Лун увидел Ху Сюань, глаз от нее он уже не отводил, а Ху Сюань, как и всякому порядочному лису, не нравилось пристальное внимание.

Лучше всего – держаться отстраненно, самой не подходить и к себе близко не подпускать. Хвосты просто так не волнуются, в конце-то концов!

Но Ху Сюань столкнулась с небольшой проблемой: Лао Лун ее мнения не разделял.

Такого бесцеремонного существа Ху Сюань еще не встречала. Лао Лун не давал ей прохода, пытался заговорить, все время вторгался в ее лисье пространство и – подумать только! – не стеснялся хватать ее за руку.

В личные покои Ху Сюань он тоже входил запросто, как к себе домой, и ловко парировал любые недовольные возражения Ху Сюань по этому поводу.

– Так я не лис, а дракон, – пожал плечами Лао Лун, когда Ху Сюань проскрипела, что в покои лисьего знахаря лисам входить запрещено.

И Ху Сюань даже не нашла, что ответить: Лао Лун не вписывался в лисью иерархию, а отдельного пункта о драконах в Лисьем Дао, разумеется, не было. И Лао Луна, кажется, холодность Ху Сюань нисколько не смущала.

Вообще-то, положа лапу на сердце, Ху Сюань эти постоянные пикировки даже нравились: жизнь лисьего знахаря скучна, не грех ее немного разнообразить. Если бы Лао Лун не переходил черту…

С вторжением в лисье пространство пришлось смириться: Лао Лун намеков не понимал или делал вид, что не понимает, – но это Ху Сюань не особенно беспокоило. Лао Лун был интересным собеседником, несмотря на всю его бесцеремонность.

Когда Лао Лун вдруг схватил ее, повалил на пол и поцеловал, Ху Сюань не особенно удивилась, но преподать урок Лао Луну все-таки решила. Нельзя ведь так на ровном месте накидываться на лиса и не получить за это по ушам! Ху Сюань несколько смутилась: силы она не рассчитала, и Лао Лун проломил головой стену.

Но Лао Лун, кажется, урок усвоил. А Ху Сюань озадачилась, поскольку почувствовала не облегчение, а разочарование. Она неодобрительно покачала головой. Если Лао Лун так быстро сдался, значит, его интерес ничего не стоил.

Но Лао Лун и не думал сдаваться, это было стратегическое отступление.

Ху Сюань поймала себя на мысли, что думает о Лао Луне чаще, чем ей хотелось бы. Лао Лун явно сменил тактику и теперь старался ей угодить и даже услужить: заваривал чай, надо заметить, очень хороший выходил чай, не похож был на лисий; помогал растирать травы и коренья в ступке…

«Но ведь со своим же интересом это делает», – подумала Ху Сюань.

Лао Лун уговорил ее превратиться в лиса. Ху Сюань не хотелось, но это был справедливый расклад: Лао Лун превратился в дракона, чтобы она могла на него посмотреть. Стоило ответить ему тем же. Ху Сюань честно предупредила, что она кудрявая. Она надеялась, что Лао Луну тогда расхочется на нее смотреть. Но Лао Лун только еще больше загорелся.

Ху Сюань вздохнула обреченно и превратилась в лиса. Лао Лун пришел в восторг и даже попытался погладить Ху Сюань по кудрявой шерсти. Ху Сюань на него огрызнулась.

– Мне нравятся кудряшки! – заявил Лао Лун.

Ху Сюань поморщилась. Где-то внутри болезненно шевельнулись глубоко похороненные воспоминания прошлого.

Размышления у окна, как Ху Сюань всегда делала, ни к чему не привели. Ху Сюань мысленно пробежалась по цепи событий – от появления Лао Луна в поместье Ху до настоящего момента. Пожалуй, ухаживания затянулись, а она нисколько не сомневалась, что это именно ухаживания: птица вытанцовывает, чтобы впечатлить потенциального партнера, и Лао Лун вел себя точно так же. Вероятно, теперь он стерегся, памятуя о пробитой головой стене.

«Зря я его так сильно приложила, – почти с раскаянием подумала Ху Сюань. – А если он вообще больше ни на что не решится?»

Ху Сюань прилегла, щурясь на солнечных зайчиков. Пожалуй, стоит взять инициативу в свои лапы. Лао Лун ей нравился, Ху Сюань это понимала, и никакие волнения хвоста зарубить это чувство на корню не могли. Быть может, даже больше, чем просто нравился. Никому другому Ху Сюань не позволила бы себя так с собой вести, а это о чем-то, да говорило.

Ху Сюань фыркнула. Какое, интересно, лицо будет у Лао Луна, если вести с ним себя так? Вот удивится, должно быть…

Вместе с солнечным теплом пришла дрема. Лисы любят погреться на солнышке. Ху Сюань задремала, хоть и некрепко. Духовная сила и лисьи феромоны, которые она во сне не контролировала, расплескались вокруг. Очень уютно было плескаться в них. Ху Сюань вот-вот окончательно заснула бы, но почувствовала, что кто-то заслонил солнечный свет. Она открыла глаза и увидела нависшего над ней Лао Луна.

Тот явно хотел ее поцеловать, но растерялся, что Ху Сюань проснулась, и теперь выглядел несколько виновато, как нашкодивший кот. Потом по его лицу промелькнула решительность. Ху Сюань легко могла догадаться, о чем Лао Лун в тот момент подумал: «Получу, но получу!»

Вероятно, Лао Лун не ожидал, что Ху Сюань ответит на поцелуй и позволит ему зайти так далеко, как того сам Лао Лун пожелает. Интересно было наблюдать, как ошеломление на его лице сменяется дикой радостью. Ху Сюань безоговорочно приняла правила игры, моральный аспект ее почти не смущал. Было интересно, что из этого получится. Она думала, что тело за долгие тысячи лет забыло, как и что, но оно сразу же откликнулось и сладко разгорелось. Это было очень, очень хорошо.

Сердце Ху Сюань потихоньку стало оттаивать. Тысячелетние тревоги улеглись, и она перестала обращать внимание даже на волнующийся хвост, который все еще был уверен, что добром это не кончится.

Кончилось это тем, чем кончилось, и теперь Лао Лун сидел у ее постели и ждал, когда Ху Сюань очнется от беспамятства, в которое погрузилась, съев ягоды пробуждения.

А она все не просыпалась…

[455] «Назови меня по имени»

Ожидание было тягостно. Лао Лун невольно возвращался мыслями к тому, что с ним было.

Разрубленный, он провел в темнице тысячи и тысячи лет. Сначала он клокотал от бессильной ярости, потом им овладело тупое безразличие. Ему стало все равно, увидит ли он когда-нибудь небесный свет. И поскольку он ничего не ждал, то особенно и не мучился.

Но теперь каждая мысленно отсчитанная секунда тяготила его.

Беспамятство Ху Сюань было беспокойно. Лао Лун набрал небесной росы, смочил в ней платок и отирал лицо Ху Сюань от проступавшего пота. Ху Сюань изредка что-то бормотала по-лисьи. Лао Лун прислушался.

– Сяньшэн? – повторил он. – Что еще за Сяньшэн?

К великому его сожалению, пока Ху Сюань не очнулась, Лао Лун не мог определить, вернулась ли память. По пульсу или духовной силе ничего не поймешь: пульс у Ху Сюань был лисий – частый, аура не изменилась, поскольку Круг золотой рыбки воздействовал только на память, то есть на мозг, а не на Лисье пламя. Нужно было дождаться, когда Ху Сюань откроет глаза.

Лао Лун спрашивал себя, что станет делать, если Ху Сюань, очнувшись, снова спросит: «Кто ты?» – ведь волшебные ягоды могли и не сработать. Ху Фэйцинь ведь тоже не был полностью уверен.

«Должно сработать», – сказал он.

И Лао Луна не оставляла мысль, что Ху Фэйцинь как-то изменился: что-то неуловимое появилось в его ауре. А если и Ху Сюань изменится?

«Да какая разница! – оборвал Лао Лун сам себя. – Если к ней вернутся воспоминания, любые изменения не будут иметь никакого значения!»

Ху Сюань вдруг вздрогнула всем телом и села. Глаза ее были закрыты. Сердце Лао Луна пустилось вскачь, он выронил платок себе на колени, но ни дотронуться до Ху Сюань, ни окликнуть ее не решился, только впился в нее напряженным взглядом. Ху Сюань зевнула, клацнув зубами, и открыла глаза.

Сердце Лао Луна оборвалось: глаза у Ху Сюань все еще были синие, но уже не такие ядовито-яркие, как прежде, а приглушенно-синие. Лао Лун сглотнул комок в горле.

Ху Сюань растерянно смотрела на него с полминуты, потом отвела взгляд и с той же растерянностью оглядела все вокруг.

«Ей незнакомо то, на что она смотрит», – с болью подумал Лао Лун и осторожно похлопал Ху Сюань по руке, чтобы та перевела взгляд обратно на него.

– Как меня зовут? – скрипучим голосом спросил Лао Лун, решив не дожидаться первого вопроса.

Глаза Ху Сюань раскрылись чуть шире обычного, бровь поехала вверх, но она ничего не ответила, вот только взгляд, пожалуй, стал еще растеряннее.

– Как меня зовут? – повторил Лао Лун скрипучее прежнего. – Ты знаешь, как меня зовут?

– Почему ты скрипишь? – с искренним удивлением спросила Ху Сюань.

– Назови меня по имени, – проскрипел Лао Лун.

– Не скрипи на меня!

В голосе Ху Сюань прозвучало возмущение. Лисы скрипели, когда были чем-то недовольны, скрипение приравнивалось к ругани.

– Назови меня по имени, – повторил Лао Лун. Скрипа в его голосе не убавилось, но к нему примешалось едва ли не отчаяние.

– Да что на тебя нашло? – цокнула языком Ху Сюань и опустила ребро ладони на голову Лао Луна, не ударила, просто опустила. – Ты ведь знаешь, я не люблю, когда на меня скрипят.

– Что я знаю? – без выражения спросил Лао Лун.

Ху Сюань нахмурилась:

– Ты странно себя ведешь, Лунван… Лунван!..

Услышав это, Лао Лун повалил Ху Сюань на кровать, прижимаясь лицом к ее груди. Ху Сюань взбрыкнула, но Лао Лун пробормотал:

– Я побуду так… позволь…

Силы его разом покинули. Будто разрубили на части и снова собрали в тот же самый момент. Он не смог бы сдвинуться с места, даже если Ху Сюань приложила бы его со всей силы.

Ху Сюань выгнула брови, но спихивать Лао Луна с себя не стала, положила только руки ему на голову. То, что с Лао Луном творится что-то неладное, она почувствовала. Но и с ней самой было что-то не так: у нее кружилась голова, сознание туманилось, очень сложно было собрать мысли в кучу и подумать что-то конкретное, словно перепила лисьего винишка, но она ведь точно не пила лисьего винишка, так почему?

– Мне нехорошо, – сказала Ху Сюань.

Лао Лун тут же отстранился, помог ей сесть. Ху Сюань прижала ладонь к виску, вновь оглядела покои.

– Почему я здесь? – неуверенно спросила Ху Сюань. – Мы ведь вернулись в мир демонов.

– Вернулись, – сказал Лао Лун, стараясь избавиться от скрипа в голосе.

– Но ведь это Верхние Небеса? Твой дворец?

– Да.

Ху Сюань поморщилась, прижала ладонь к виску еще плотнее, глаза ее вдруг округлились.

– Я… – задохнулась она, – я же применила Круг золотой рыбки!

Лао Лун утвердительно кивнул. На лице Ху Сюань проступил неописуемый ужас.

– Тогда почему я все помню?!

– Сюань…

– Я… должна была все забыть! – запаниковала Ху Сюань. – Я не должна вспоминать! Мне нельзя вспоминать! Я не хочу вспоминать!

– Не хочешь вспоминать? – ледяным тоном переспросил Лао Лун, чувствуя, как на него накатывает драконья ярость.

Он пригвоздил Ху Сюань за плечи к кровати и прошипел:

– Ты хоть представляешь, через что я прошел?

– Лунван… – беспокойно сказала Ху Сюань, пытаясь освободиться.

– А она говорит, что не хочет помнить!

– Лунван, если я не забыла, ты понимаешь, что это значит?

– Ничего это не значит, – отрезал Лао Лун. – Они отдали тебя мне. Сказали, что ты умерла для лисьего мира. Значит, это больше не их дело. Ничье дело.

Взгляд Ху Сюань застыл. Лао Лун встревожился, отдернул руки, полагая, что схватил ее слишком сильно и причинил боль.

– Так почему я вспомнила? – болезненно воскликнула Ху Сюань. – Я не должна была вспомнить! Я не могла вспомнить! Что ты сделал?

– Я ничего не смог сделать, – горько возразил Лао Лун. – Я только и мог смотреть, как ты снова и снова забываешь меня… и себя. Хушэнь это сделал.

– Как?

Лао Лун сделал неопределенный жест:

– Он принес волшебные ягоды. Я не знаю, что это за ягоды или откуда он их взял. Я никогда не видел ничего подобного… и оно точно было не из этого мира. Они вернули тебе память.

Ху Сюань накрыла голову руками и сидела так какое-то время. Голова словно была набита одуванчиками.

– Сюань, – сказал Лао Лун, привлекая ее к себе.

– Если они узнают, что я вспомнила, может случиться беда, – задушенным голосом сказала Ху Сюань. – Это нарушение Лисьего Табу. Я…

– Ты больше никогда не вернешься в мир демонов, – отрезал Лао Лун. – Как они узнают? И вообще это уже не их собачье дело.

– Хорячье, – машинально исправила Ху Сюань.

– Что?.. А… Неважно, – мотнул головой Лао Лун. – Ты теперь небесный лис. Иерархически ты подчиняешься Небесному императору. Мне даже утруждаться не придется, Хушэнь за тебя им сам хвосты оборвет. Он был очень недоволен, когда услышал о… об этом аспекте Лисьего Дао. И если он вернул тебе память, кто посмеет ему возразить? Никто во всех трех мирах не осмелится.

– Даже ты? – спросила Ху Сюань.

Лао Лун невольно поежился, припомнив, как его скрутило Небесной волей.

– Даже я, – твердо сказал он. – А ведь я не какой-то там лисий демон, я владыка Верхних Небес. И поскольку я теперь твой супруг…

– А-а-а, – протянула Ху Сюань непередаваемым тоном, – я ведь тебя еще не покусала за это!

– Что? – смутился Лао Лун. – Ты ведь даже спасибо сказала мне за эту свадьбу.

– Сказала, – кивнула Ху Сюань, – но это нисколько не мешает мне тебя покусать за то, что ты меня облисил. Что ты делаешь?

Лао Лун закатал рукав и подставил ей руку, сказав решительно:

– Кусай.

[456] «Тот самый» дракон

«Это так мило», – подумал Лао Лун, разглядывая след укуса на своей руке. Укусила его Ху Сюань совсем не больно, скорее деликатно, и Лао Луну даже понравилось.

– Можешь еще раз укусить, – предложил он, с трудом сдерживаясь, чтобы не разлыбиться.

Ху Сюань поглядела на него и сказала серьезно:

– По укусу за проступок, так полагается.

– Справедливо, – вынужден был признать Лао Лун.

Ху Сюань вновь окинула взглядом покои, словно что-то ища, и слегка нахмурилась.

– Сюань? – осторожно позвал его Лао Лун.

– Лунван, сколько я… Я долго ничего не помнила? – с запинкой спросила Ху Сюань.

– Не слишком, – смутился Лао Лун.

Рассказывать, в каком аду он жил все эти долгие двадцать пять дней, Лао Лун не собирался. У него хватало ума, чтобы не расстраивать Ху Сюань еще и этим. Может, Ху Сюань ему и не поверила, но вслух ничего не сказала. Но другой вопрос Лао Лун сдержать не смог.

Он небрежно спросил:

– А кто такой сяньшэн?

Ху Сюань слишком быстро перевела на него взгляд: ее зрачки на долю секунды сменили форму. Лао Луну это не понравилось, тем более что Ху Сюань еще и нахмурилась:

– Откуда ты узнал о сяньшэне?

Лао Лун кашлянул:

– Ты… ты его звала, когда была в беспамятстве.

И он опять поразился реакции Ху Сюань. Лицо той вспыхнуло.

«Еще и краснеет при его упоминании…» – совсем расстроился Лао Лун.

– Ху Баоцинь, – с усилием сказала Ху Сюань, и краска отлила от ее лица, – так его звали. Он был моим учителем.

«Ой, не только», – машинально подумал Лао Лун, но вслух спросил еще небрежнее прежнего:

– И где он теперь?

– Его казнили за лисью ересь. – Ху Сюань еще сильнее побледнела.

– За что?

– Буквально за то же самое, что я сказала отцу.

Ху Сюань печально пожала плечами. Лао Лун покусал нижнюю губу, размышляя.

– Тогда, – медленно начал он, – этот Ху Баоцинь был хорошим лисом.

– Очень хорошим, – встрепенулась Ху Сюань. – Он взял меня в ученики, хоть я и кудрявая… у-у…

Лао Лун сцапал ее пальцами за рот:

– Опять? Когда ты уже перестанешь стыдиться этого? Я ведь говорил, ты особенная, а не странная. И мне нравятся твои кудряшки. Мне тебя тоже покусать, чтобы ты поняла?

– И как покусы могут помочь понять? – с интересом спросила Ху Сюань, сдвигая пальцы Лао Луна.

– Ну, не знаю, помогут или нет, а неповадно будет.

Ху Сюань фыркнула, и какое-то время они возились, пыхтя, потому что Лао Лун стал делать вид, что хочет укусить Ху Сюань, а Ху Сюань притворялась, что сопротивляется. Эта возня разрядила обстановку, и Лао Лун остался доволен, поскольку своровал несколько поцелуев в процессе, а Ху Сюань нисколько не возражала. Лао Лун всерьез подумывал, чтобы…

Громкое бурчание прервало его мысли. Ху Сюань покраснела и прижала руки к животу.

– Хочешь есть? – вскинулся Лао Лун. – Я принесу.

Он вскочил с кровати и как на крыльях полетел за едой.

Все это время, что Ху Сюань была в забытьи, Лао Лун ничего не ел, поэтому на дворцовой кухне было ежом покати. Его это нисколько не смутило, он пробежался по ближайшим к дворцу домам небесных зверей и конфисковал то, что счел нужным. Он никогда не делал ничего подобного раньше. Его не то что остановить – даже спросить ни о чем не решились. Небесные звери смотрели ему вслед в немом изумлении.

Лао Лун свалил еду на стол, развернулся к кровати и… Его руки бессильно упали, он пошатнулся и на негнущихся ногах подошел к кровати, на которой, свернувшись клубочком и подложив руку под голову, спала Ху Сюань.

– О нет… – прошептал Лао Лун, чувствуя, что к сердцу подбирается холодная волна страха, – нет-нет-нет…

Ему было так страшно, что он не осмелился окликнуть Ху Сюань или растолкать ее. А если она проснется, опять все забыв? Лао Лун ничего не знал об этих ягодах пробуждения.

Послышалось сопение, крылья носа Ху Сюань задергались: она сквозь сон почуяла еду, – голодное урчание громко прозвучало в мертвой тишине покоев. Ху Сюань открыла глаза, живо спрыгнула с кровати, не обращая внимания на статуей застывшего у изголовья Лао Луна, и накинулась на еду.

Лао Лун на негнущихся ногах подошел к столу, сел рядом.

«Надо спросить», – подумал он, но язык словно отнялся.

Он машинально протянул руку, взял со стола засахаренную ягоду и протянул ее Ху Сюань. Та посмотрела на нее, слегка нахмурилась и сказала:

– Ты же знаешь, что я не люблю сладкое.

Глаза Лао Луна широко раскрылись. Он выронил ягоду и схватил Ху Сюань в охапку, та от неожиданности по-лисьи тявкнула, у нее тут же прорезались уши и хвост.

– Ты что! – возмутилась Ху Сюань, прижимая ладонь к груди. – Перепугал меня до лисьей икоты!

– Ничего, это я так, – прохрипел Лао Лун, не разжимая рук. – Ты ешь, ешь.

– Как я могу есть? Ты меня так схватил, что скоро съеденное назад полезет! – проворчала Ху Сюань, работая локтями. – Лунван! Вот точно укушу! По-настоящему! Ничто не должно вставать между голодным лисом и едой!

– Даже драконы? – Настроение у Лао Луна стремительно улучшалось.

– Даже драконы.

– Даже мужья? – коварно спросил Лао Лун.

Ху Сюань так покраснела, что стала похожа на засахаренную ягоду, от которой отказалась. Лао Лун чуток ослабил хватку, чтобы Ху Сюань могла вернуться к еде, но все-таки не отпустил. Перспектива быть покусанным его не пугала.

Ху Сюань помнит. Ху Сюань его помнит. Оказывается, как мало драконам нужно для счастья…

– Странный способ сервировки, – заметила Ху Сюань, выискивая в куче сваленной еды мясо. – И еда вся разная. Ты обчистил чью-то кладовую?.. Нет, что, серьезно? – поразилась она, заметив, как сконфузился Лао Лун.

– Забрал у небесных зверей, – неохотно ответил Лао Лун. – Так, что под руку попалось.

Ху Сюань смотрела на него широко раскрытыми глазами:

– Ты обворовал своих подданных?

– Вообще-то нельзя говорить, что я их обворовал, – возразил Лао Лун. – Кража – это когда тайком. Я же не таился…

– Тогда это грабеж, – серьезно сказала Ху Сюань. – Причем средь бела дня. Лунван, что твои подданные о тебе подумают?

Лао Лун и сам удивился, насколько ему безразлично, что о нем подумают подданные. Он сделал неопределенный жест, с хрустом сгрыз засахаренную ягоду и сказал:

– Ничто не может встать между царем небесных зверей и едой для его супруги!

Ху Сюань опять покраснела, вильнула хвостом… и тут сообразила, что хвост и уши до сих пор при ней: она заговорилась и забыла их спрятать. На лице ее промелькнуло волнение. Нет, не забыла – ей было все равно, снаружи они или спрятаны. И когда это перестало волновать? Волнение стало теперь абсолютно очевидным.

Откуда-то из дальних уголков памяти выплыли слова, которые когда-то сказал ей Ху Баоцинь: «Когда это будет тот самый… тебя перестанут волновать подобные глупости».

– А-а-а, – пробормотала Ху Сюань, – так вот о чем он говорил…

– Что? – переспросил Лао Лун, заглядывая ей в лицо. – Ты что-то сказала? Я не расслышал, прости, ягода попалась слишком… скрипучая.

Сердце у него тут же затрепетало. Ху Сюань ничего не сказала, только улыбнулась, но Лао Лун почувствовал, что одна эта улыбка стоит и тысячи летающих островов, и трона царя небесных зверей, и даже его собственной шкуры.

[457] Небесный дворец

Ху Сюань преодолела искушение облизать пальцы, достала платок и вытерла губы и руки. На столе к этому времени остались лишь несколько косточек и крошек. Все, что не стала есть Ху Сюань, доел Лао Лун. Ху Сюань с серьезным видом вытерла лицо и ему. Лао Лун опять разлыбился.

– Нужно будет поблагодарить небесных зверей, – сказала Ху Сюань. – Нехорошо вышло, что ты их ограбил.

– Я их царь, мне можно, – беспечно ответил Лао Лун, борясь с искушением уткнуться лицом в хвост Ху Сюань.

Кудряшки выглядели очень завлекательно. Ху Сюань, словно почувствовав это, прижала хвост обеими руками к спине и спрятала. Лао Лун едва слышно вздохнул.

– Значит, – уже другим тоном заговорила Ху Сюань, – А-Фэй принес волшебные ягоды. Лунван, нужно сказать ему, что получилось. Он наверняка переживает. И поблагодарить его.

Лао Лун кивнул, припоминая, как Ху Фэйцинь появился на Верхних Небесах. Вероятно, он снял печать с Верхней лестницы. Но почему он вдруг захотел повидаться с Тайлуном? Наверное, у него было какое-то дело, но тот не заговорил об этом в сложившейся ситуации.

«Нужно выяснить, – подумал Лао Лун. – А вдруг это что-то серьезное? Я ведь так толком и не знаю, что происходит в Небесном дворце».

– Сюань, – сказал он вслух, – давай слетаем в Небесный дворец? Поговорим с Хушэнем. Да и на Небеса, я думаю, тебе будет интересно взглянуть.

Глаза Ху Сюань, к этому времени поблекшие, но еще не вернувшие себе прежний льдистый оттенок, слегка вспыхнули любопытством.

– А-Фэй живет в Небесном дворце? – спросила она.

Лао Лун кивнул и деловито потер руки:

– Тогда я подберу тебе одежду и полетим. Я… закрутился и забыл про это. Я быстро. – И он умчался из покоев.

Ху Сюань поглядела на себя и обнаружила, что все это время щеголяла лишь в нижнем одеянии. Она покраснела, перехватила плечи руками крест-накрест. И как можно было этого не заметить?

Вернулся Лао Лун с ворохом одежды.

– Должна ли я спрашивать, где ты взял эту одежду? – выгнув бровь, поинтересовалась Ху Сюань.

– Не стоит, – смутился Лао Лун.

– Ясно, опять отлисил у небесных зверей, – кивнула Ху Сюань.

– Да они даже гордиться будут, что ты ее надела!.. На первое время сойдет и это, – сказал Лао Лун. – Я уже велел небесным паукам сшить тебе гардероб.

Ху Сюань поглядела на одежду, вздохнула и подумала, что придется мириться с местной модой. Все небесные звери носили одежду такого же фасона, что и Лао Лун: никаких просторных одеяний.

По размеру ей подошла одежда бледно-голубого цвета. Ху Сюань понравилось: она привыкла к блеклым цветам. Лао Лун с самым серьезным видом помог ей переодеться и прибрать волосы.

– Только давай договоримся сразу, – сказал Лао Лун, беря ее руки в свои ладони. – Конечно, ты пила кровь дракона, но мы еще не проверяли, насколько хорошо она действует в другой части Небес. Поэтому, если почувствуешь себя плохо, сразу же говоришь мне, и мы возвращаемся на Верхние Небеса.

Ху Сюань согласно кивнула. Не стоит пренебрегать осторожностью, если речь идет об Ауре миров.

Они вышли из дворца Тайлуна, Лао Лун без лишних церемоний взял Ху Сюань на руки:

– Так удобнее перемещаться между Небесами.

Ху Сюань покраснела, но без возражений обвила шею Лао Луна руками.

– Послушная лиса, – ухмыльнулся Лао Лун, за что и был основательно укушен в плечо, чувствовалось даже через одежду.

Лао Лун оттолкнулся ногами и взлетел, по ходу дела объясняя Ху Сюань, как устроены Небеса, мимо которых они спускались к Небесному дворцу.

Верхние Небеса считались высшей точкой Небесного Свода, каскады летающих островов были до самой Верхней лестницы. Ниже располагался Небесный дворец, где жил Небесный император, придворные, старшие боги и небожители высокого ранга. Далее шли Средние Небеса, где жили младшие боги и небожители, и Нижние Небеса, где жили все те, кто не вписывался в вышестоящую иерархию: малозначительные боги, рядовые небожители, различного рода духи.

Небесный дворец жителям Средних и Нижних Небес посещать разрешалось лишь по приглашению или по большим праздникам, но поговаривали, что Небесный император подготовил эдикт, упраздняющий это разрешение. Будто бы посещать Небесный дворец вскорости сможет любой бог, или небожитель, или дух. Небесные жители были воодушевлены и с нетерпением ждали этого, но грянуло известие о заговоре в Небесном дворце.

Ли Цзэ, старший бог войны и начальник личной охраны Хуанди, принял беспрецедентные меры безопасности, и теперь в Небесный дворец даже насекомое не могло проскользнуть: было изловлено на подлете и с позором изгнано туда, откуда явилось. Куда уж там рядовым небожителям! Оставалось дожидаться, когда волнения улягутся и Небесный император вспомнит о том, что собирался издать эдикт.

Лао Лун ничего об этом не знал, но запрет его не касался, поскольку он был царем небесных зверей, а это высший небесный ранг. После Хуанди, разумеется.

Лао Лун специально слетел с Верхних Небес окружным путем, чтобы показать Ху Сюань все нижерасположенные Небеса. Ху Сюань смотрела с любопытством. Нижние Небеса показались ей похожими на Лисоград: те же узкие, запутанные улочки и теснящиеся, как выводок цыплят, дома. Лао Лун между делом объяснил, что Нижние Небеса – самые густонаселенные. На Средних Небесах было чуть просторнее.

Небесный дворец не был дворцом на самом-то деле, так называлась часть Небес, расположенная под царством небесных зверей. Скорее это был огромный дворцовый комплекс, окруженный высокой каменной стеной и состоявший из бесчисленных дворцов, павильонов, пагод и садов. Дворец Небесного императора был в самом центре этого лабиринта, вокруг него вились спирально небесные сады.

Можно было, конечно, слететь сразу к дворцу, распугав небожителей, но Лао Лун все же предпочел опуститься у врат Небесного дворца. Ему хотелось, чтобы Ху Сюань на них посмотрела, а заодно похвастаться. Причин хвастаться было целых две.

Во-первых, нефритовое полотно врат было изготовлено самим Лао Луном в незапамятные времена и поднесено Почтенному в дар, и Лао Лун своей работой гордился. Немногие на Небесах могли похвастаться таким мастерством.

Во-вторых, Лао Луну хотелось похвастаться Ху Сюань. До собственно дворца Хуанди идти и идти, встречных небожителей попадется немало, многие Лао Луна знают, особенно боги, и наверняка спросят о его спутнице, а он им тогда скажет: «Это моя супруга».

Пусть смотрят и завидуют: другого небесного лиса на Небесах нет. Лао Лун, как и все драконы, был чуточку тщеславен и любил покрасоваться, тем более повод был.

Лао Лун спустился неподалеку от врат и поставил Ху Сюань на ноги, не сводя с нее глаз.

– Ну? – спросил он нетерпеливо. – Ничего не чувствуешь?

Ху Сюань прислушалась к себе. Ауру миров она чувствовала, но та не причиняла ей вреда, – значит, драконья кровь действовала. Она покачала головой. Лао Лун вздохнул с облегчением.

– Тогда пойдем, – сказал он, взяв Ху Сюань за руку. – Посмотришь на врата Небесного дворца. Это я их сделал.

Последнее он сказал с нескрываемой гордостью. Они прошли несколько шагов, причем Лао Лун то и дело шел спиной вперед, чтобы не терять ни одной лишней минуты и смотреть, смотреть, смотреть, пока не насмотрится, а он никогда не насмотрится, это уж точно, на Ху Сюань.

Ху Сюань вдруг остановилась как вкопанная. Глаза ее широко раскрылись потрясением.

– Впечатляет? – довольно спросил Лао Лун. – Я знал, что тебе понравится!

Поскольку он стоял спиной к вратам, то не мог видеть того, что заставило Ху Сюань остановиться и застыть в потрясении. Если бы он стоял к вратам лицом, думается, реакция его была бы точно такой же, как у Ху Сюань.

Кто бы не удивился, увидев, как «украшены» врата Небесного дворца!

[458] «Достопримечательности» Небесного дворца

Ху Сюань застыла в немом изумлении. Врата Небесного дворца действительно поражали воображение, но не их красота заставила Ху Сюань замереть.

Над вратами раскачивался на ветру подвешенный за шею труп, причем входивших и выходивших из Небесного дворца небожителей это нисколько не смущало, будто это и не труп болтался на веревке над их головами, а, скажем, «музыка ветра». А по левую сторону от врат, вдоль стены, были воткнуты в землю копья с насаженными на них оторванными человечьими головами. На двух из них сидели вороны и глумливо улыбались.

Ху Сюань легко могла представить такую картину в любом из поместий мира демонов, но чтобы на Небесах…

– Лунван, – несколько опомнившись, спросила она, – а что, на Небесах принято так… украшать вход во дворец?

– Хм? – не понял Лао Лун и повернулся к Небесному дворцу лицом.

Рот его тут же открылся, нижняя челюсть поехала вниз, а глаза начали стремительно округляться. Разумеется, ничего подобного он увидеть не ожидал. Выглядело очень колоритно.

– Разве только какое-то нововведение, – потрясенно сказал Лао Лун. – Прежде такого не было.

Он посмотрел по сторонам, высматривая небожителей, и схватил проходящего мимо сухонького мужчину в потрепанной одежде. Это был Пыль-бог, покровитель нищих и вообще странников.

– Спокойно, – велел Лао Лун, видя, что Пыль-бог изготовился, чтобы завопить и позвать на помощь, – я лишь хочу спросить, что это такое.

– Так вы не местные? – понял Пыль-бог. – Первый раз в Небесном дворце?

– Хм… – просто давно здесь не был. С каких это пор врата Небесного дворца… украшают висельниками?

– Так вы и о заговоре не слышали? – удивился Пыль-бог и несколько насторожился.

– Я отлучался в мир смертных по делам на пару-сотню лет, – быстро сказал Лао Лун и тут же воскликнул: – О заговоре? О каком заговоре?

Пыль-бог, который любил поболтать, тут же выложил все, что знал о происшествии на небесном банкете.

– А этот, – сказал он, указывая на висельника пальцем, – был одним из зачинщиков. Тьфу! А еще Первый министр!.. Ли Цзэ велел его тут повесить другим в назидание.

– Ли Цзэ? – переспросил Лао Лун.

Он уже подзабыл небесную иерархию и теперь силился вспомнить, кем в ней является упомянутый Ли Цзэ, что имеет власть отдавать подобные распоряжения.

– Кто здесь поминает мое имя без надобности? – спросил Ли Цзэ, возникая прямо перед ними.

Пыль-бог подскочил на месте и поспешил сбежать.

Лао Лун невольно заслонил Ху Сюань рукой, потом пригляделся и воскликнул:

– Ли Цзэ! Точно! Теперь вспомнил!

– А еще говорят, что у драконов абсолютная память, – ядовито процедил Ли Цзэ.

– Провалялся бы ты с отрубленной головой с драконий тай-суй, поглядел бы я тогда, что с твоей памятью стало бы.

Ли Цзэ фыркнул и церемонно сложил кулаки:

– Тайлун.

Лао Лун проделал то же самое:

– Генерал Ли.

Ху Сюань несколько растерялась: следовало ли и ей поступить так же? Она дернула Лао Луна за край рукава. Лао Лун тут же выпятил грудь: настало время хвастаться!

Ли Цзэ внимательно, но в рамках приличий посмотрел на Ху Сюань и, поклонившись, сказал:

– А это, я полагаю, шицзе Тяньжэня?

– Кто-кто? – вскинулся Лао Лун.

– Тяньжэнь предупредил, что вы придете, и просил вас встретить. – Ли Цзэ махнул рукой, приглашая их во дворец.

– Так А-Фэй нас почуял, – пробормотала Ху Сюань.

– Подожди. – Лао Лун опять показал пальцем на висельника. – Ли Цзэ, поверить не могу, что это ты распорядился подвесить труп к воротам!

Ли Цзэ поглядел на висельника, потом перевел взгляд на Лао Луна и спокойно подтвердил:

– Я. И смею тебя уверить, его не снимут, пока он не рассыплется в прах. В назидание…

– В назидание? – расхохотался Лао Лун, а Ху Сюань опять подергала его за рукав, потому что заметила, как нахмурился Ли Цзэ. – Серьезно? Это что, жилище сорокопута? Это Небесный дворец, Ли Цзэ, здесь живет Небесный император. А вы тут бошки отрубленные у ворот понатыкали и дохлятину вывесили! Почтенный бы в гробу перевернулся, если бы это увидел.

– Ну, допустим, переворачиваться нечему, поскольку тело было сожжено, как и полагается Небесным Дао, – с легким недовольством в голосе парировал Ли Цзэ. – Но Почтенный одобрил бы. На жизнь его единственного оставшегося внука было совершено покушение! Им еще повезло, что Владыка демонов сразу с ними разделался. У меня бы они легкой смертью не отделались, – добавил Ли Цзэ, и его глаза вспыхнули и на мгновение налились кровью.

– А-Вэй? – поразилась Ху Сюань.

Они с Лао Луном переглянулись.

– Да что тут творилось в Небесном дворце, пока меня не было?!

Ли Цзэ фыркнул:

– На досуге за чаркой вина расскажу. На трезвую голову такое ни рассказывать, ни слушать не стоит, уверяю тебя. Пойдемте, я провожу вас к Тяньжэню.

– Я тебе еще не представил мою супругу, – напыжился Лао Лун и за плечи выставил перед собой Ху Сюань, та страшно смутилась. – Это Тяньху.

Ли Цзэ на секунду вздернул брови, но никак это комментировать не стал, сказал только:

– Приветствую Тяньху в Небесном дворце.

Ху Сюань густо покраснела и взглядом пообещала Лао Луну хорошенько его укусить.

Они прошли через арку врат, причем Ху Сюань старалась не смотреть вверх. А вот Лао Лун, напротив, изучал «украшение» взглядом. Когда они шли по вымощенным белым камнем дорожкам и если кто-то попадался им навстречу и приветствовал их, Лао Лун неизменно говорил:

– Это Тяньху, моя супруга!

Ху Сюань мысленно подсчитывала, на сколько укусов Лао Лун уже напросился, но сбилась на втором десятке. Она встретилась взглядом с Ли Цзэ и покраснела, когда тот сочувственно покачал головой.

– Смотри! – сказал вдруг Лао Лун, когда они проходили мимо кучи камней и сломанных балок. – Здесь раньше была темница, в ней меня держали. Мы с Хушэнем ее разнесли. Вернее, разнес я, когда уносил Хушэня.

Лао Лун говорил с безмерной радостью в голосе. Лицо его, с улыбкой от уха до уха, так и сияло гордостью собственными достижениями.

Ху Сюань же размышляла, стоит ли прибавить еще один укус и за это, но решила, что все же не стоит: Лао Лун ведь спас Ху Фэйциня.

– Странно, что ее не отстроили, – заметил между тем Лао Лун. – Ли Цзэ, или теперь всех сразу на ворота вешают?

Ли Цзэ страдальчески закатил глаза. Если уж Лао Лун к чему-то цеплялся, то это надолго.

Ху Сюань между тем остановилась и принюхалась. Пахло знакомо. Пахло…

– Лисоцветы? – удивленно воскликнула Ху Сюань, вертя головой. – На Небесах растут лисоцветы?

– Лисоцветы? – переспросил Ли Цзэ. – А, я что-то про это слышал. Их вырастил небесный садовник.

– Но ведь это демонические цветы, – изумился Лао Лун, – как они могут здесь расти? Разве Аура миров не должна была их испепелить?

Ли Цзэ приподнял и опустил плечи. В устройстве Небес было слишком много нестыковок. Начнешь разбираться – голову сломаешь, лучше просто принять как должное.

– А откуда у небесного садовника семена лисоцвета? – спросила Ху Сюань.

– А, так он из ваших, из лисьих демонов, – ответил Ли Цзэ. – Этот мелкий лисий дух, который подкопался под все дворцы и зовет Тяньжэня шисюном.

– Сяоху? – поразилась Ху Сюань. – Сяоху – небесный садовник?

– Что творится, что творится! – патетически закатил глаза Лао Лун. – Лисы захватили Небесный дворец!

– Не только, я гляжу, Небесный дворец, – заметил Ли Цзэ, краем глаза глянув на Ху Сюань.

Лао Лун тут же сказал:

– Она небесный лис, это не считается.

Ху Сюань настолько привыкла краснеть, что даже не заметила, как залилась краской в очередной раз. Да, оказывается, нелегко быть супругой царя небесных зверей!

[459] О жизни в Небесном дворце (и немного о лисах)

Ху Сюань поглядывала по сторонам и на встречавшихся им небожителей, не скрывая удивления.

О небожителях в мире демонов слухи ходили разные и всегда скверные, и теперь странно было видеть, что небожители мало чем отличаются от демонов, если смотреть на них в целом, не придираясь по мелочам. Они не могли не чувствовать, что она демон или сродни демонам, но смотрели на нее без неприязни, скорее – с тем же любопытством, что и она на них. Они нисколько не походили на кровожадных тварей, убивающих демонов ради забавы.

И Ху Сюань подумала: «Тут как с рыбой. Если одна протухнет – всю бочку испортит».

Стараниями Ли Цзэ Небесный дворец был избавлен от «тухлой рыбы». Зеркало Чжэньли, полученное от Небесного императора, сослужило ему добрую службу, и он быстро нашел тех, кто мог «испортить всю бочку», и разделался с ними, выслав в отдаленную часть Небес, где за ними всегда будут приглядывать люди из тайной службы.

«При мне больше никаких заговоров!» – сказал Ли Цзэ.

Оставшиеся опасности для Небесного императора не представляли.

Хотя, положа руку на сердце, вряд ли кто-то вообще мог представлять для него опасность: с заговорщиками Ху Фэйцинь справился шутя, а Небесной волей, как уже выяснилось, владел в совершенстве. Но это была святейшая обязанность Ли Цзэ – беречь Небесного императора, что он и делал.

Ли Цзэ провел их во дворец. Ху Сюань понравилось, что здесь много коридоров: в порядочной лисьей норе тоже много ходов-ответвлений. На роскошь она внимания не обращала, но ей нравилась драпировка стен и расписанные картинами ширмы.

Они заглянули в главный тронный зал: там во всю стену был портрет Ху Фэйциня в парадном императорском одеянии.

Надо заметить, Ху Фэйцинь нисколько не хотел, чтобы его портретами увешивали стены во дворце, но это быстро вошло в моду, и теперь эти портреты были повсюду. Небесные художники были нарасхват. А на Нижних и Средних Небесах вошло в обычай устраивать дома алтарь для Лисьего бога-императора: куда ж и тут без портрета!

Сила богов зависела от количества их последователей, и не был бы Ху Фэйцинь уже так силен, что дальше просто некуда, он бы обрел неслыханное могущество на одном только поклонении его персоне. Ху Фэйциню все это страшно не нравилось.

А как бы он был удивлен, узнав, что Лисьему богу поклоняются и в мире смертных!

Потомки людей из деревни Чжао, поклонявшиеся одежде Ху Фэйциня с легкой лапы Ху Вэя, теперь считали себя Лисьим культом. Они строили храмы в честь Лисьего бога, денно и нощно жгли благовония и запрещали местным убивать лис.

Лисий культ шагал по Поднебесной и добрался даже до гор-близнецов. Надо ли говорить, что главный храм они выстроили именно на горе Хулишань, где лисы расплодились уже так, что не протолкнуться и шагу ни сделать, чтобы не наступить кому-нибудь на хвост.

– А-Фэй теперь так важно выглядит, – резюмировала Ху Сюань, глядя на портрет.

Лао Лун быстро глянул на нее. Похоже, Ху Сюань не помнила, что Ху Фэйцинь приходил в дворец Тайлуна: ягоды пробуждения вернули ей память, но забрали воспоминания о Круге золотой рыбки. Лао Лун подумал, что это хорошо.

– Это парадное одеяние, – смущенно ответил Ли Цзэ. – Тяньжэнь редко так одевается. Тиара Мянь вообще теперь есть только на портретах.

– Почему? – удивился Лао Лун.

– Тяньжэнь ее сломал, потому что подвески закрывали глаза.

«И правильно сделал, – подумала Ху Сюань. – Лисам ничего не должно мешать смотреть».

– То есть, – развеселился Лао Лун, – древнейший небесный артефакт утрачен безвозвратно?

– Бусины мы собрали, но Тяньжэнь сказал, что руки оторвет тому, кто попытается ее починить.

– Проняло же его, – фыркнул Лао Лун. – А парадное одеяние он в клочки не изорвал? Я слышал, там двенадцать предметов.

Ли Цзэ натянуто кашлянул и сказал:

– Его мы починили.

Лао Лун так засмеялся, что на него оглянулись все проходящие мимо небожители:

– Молодец, Хушэнь, навел тут шороху!

– Это не Тяньжэнь. Владыка демонов…

– А-Вэй? – покраснела Ху Сюань.

Ли Цзэ, немного подумав, рассказал в общих чертах о происшествии с рукавом. К этому моменту Лао Лун уже задыхался от смеха и даже начал икать. Ху Сюань лишь похлопала его по спине.

– Я гляжу, в Небесном дворце царит приятное оживление, – кашлянул Лао Лун, просмеявшись. – Теперь буду чаще заглядывать в гости.

– Тяньжэнь нередко пренебрегает правилами, которые должен соблюдать, – покачал головой Ли Цзэ. Осуждения в его голосе не было, но…

– Лисы никому ничего не должны, – заметила Ху Сюань, – а уж лис-император и подавно. Таково Лисье Дао.

– Тяньжэнь так и сказал. Но у нас впервые лисы в императорах, поэтому мы не всегда знаем, что с этим делать.

– Смиритесь, – философски провозгласил Лао Лун, которого все это неимоверно забавляло.

Ли Цзэ взглянул на него с неодобрением. Не Лао Луну же каждый день приходилось переписывать Небесное Дао, чтобы подстроиться под Небесного императора, и приводить в чувства Первого советника, который нередко падал в обморок от очередного новшества или пропущенного Небесным императором крепкого словечка. А также охранять Небесного императора от всяких незваных гостей, набивающихся ему в родственники… Все это свалилось на плечи Ли Цзэ..

– А-Фэй просто еще молод, – сказала Ху Сюань, решив, что Ли Цзэ нужно немного утешить, – он остепенится, лисы остепеняются с годами.

– Правда? – искренне удивился Лао Лун.

Ху Сюань сердито на него посмотрела, но продолжила:

– Когда на морде появится первый седой ус, лис остепенится, так считают.

– Да ну! Что хорошего в том, чтобы стать старым и скучным?

– Старый – не обязательно скучный.

– Это уж да, – ухмыльнулся Лао Лун, заставив Ху Сюань в очередной раз покраснеть.

Из всех присутствующих Лао Лун был самым старым: он знал еще прадеда Почтенного. Но возраст степенности ему не прибавил, с этим поспорить было невозможно.

[460] Рутина Небесного императора

«Экскурсия» по дворцу Небесного императора была краткой, но информативной. Ли Цзэ сказал, что во дворце три тронных зала, и они поочередно заглянули в каждый из них.

Ху Фэйцинь сегодня работал в малом тронном зале, двери в него Ли Цзэ открыл в последнюю очередь, изнутри горько повеяло воскуренными травами. Ху Сюань по запаху определила состав благовоний и одобрительно кивнула: и она бы не смешала лучше. Ли Цзэ сказал, что Тяньжэню не нравится запах цветочных духов, которыми обрызгиваются небожители, поэтому он всегда зажигает благовония, когда приходится работать в их обществе.

– И правильно, – покивав, сказала Ху Сюань. – Лисий нюх – очень тонкий инструмент. Его нужно беречь.

Они заглянули в тронный зал. Ху Фэйцинь сидел за придвинутым к трону столом, на лице его была написана обреченность, вот-вот готовая перерасти в отчаяние. Перед столом стояли вереницей небожители. Ли Цзэ шепнул, что Небесный император разбирает дела и жалобы небожителей.

– Давайте встанем в очередь, – сказал Лао Лун, и глаза его озорно вспыхнули.

– Зачем? – не понял Ли Цзэ. – Посетитель ранга Тайлуна в приоритете, ему не нужно стоять в очереди.

– Ну и скучный же ты, – закатил глаза Лао Лун. – Сделаем Хушэню сюрприз. Смотри, он так погрузился в рутину, что ничего вокруг не замечает. Он на просителей даже не смотрит. Что скажешь, Сюань?

Ху Сюань считала, что отвлекать Ху Фэйциня от важной работы не годится, поэтому согласилась постоять вместе с Лао Луном в очереди.

Ли Цзэ, что-то пробормотав себе под нос, встал рядом с ними. Как глава личной охраны Небесного императора, он должен был стоять у трона, но Небесный император велел ему встретить гостей, поэтому Ли Цзэ счел, что должен оставаться с ними, пока приказ не будет выполнен.

По отголоскам голосов, доносившихся от трона, можно было судить о важности разбираемых Небесным императором дел. Поскольку он передал зеркало Истины Ли Цзэ и его службе, то на суд Небесного императора выносились лишь действительно важные государственные дела. По мнению небожителей.

Ху Сюань навострила уши, но так и не поняла, как может считаться важным государственным делом спор о том, кому принадлежит упавшее на землю яблоко, если упало оно на стороне одного соседа с яблони, растущей на стороне другого.

– Мышам, – раздраженно сказал Ху Фэйцинь, – оно принадлежит мышам. Что упало, то пропало. Вы всерьез пришли сюда из-за какого-то паданца? У вас что, мало яблок на яблонях? Вам делать больше нечего, чем отвлекать меня по пустякам?

– У нас в саду нет мышей, – удивились оба небожителя.

– Так заведите, – еще раздраженнее сказал Ху Фэйцинь, – такова моя императорская воля. Следующий!

Небожители отошли от трона с озадаченным видом.

– И где нам взять мышей? – пробормотал один. – Мыши на Небесах нынче на вес золота.

Ху Сюань и Лао Лун удивленно поглядели на Ли Цзэ.

– На Небесах мыши перевелись? – недоверчиво спросил Лао Лун.

– Мышиный бог ведет им строгий учет. После мышеприношения Лисьему богу мышей в Небесном дворце помелело.

– После чего?!

Ли Цзэ без особого энтузиазма рассказал, что новый небесный садовник во славу Небесного императора передушил всех мышей в небесных садах, где те большей частью и обитали, и это объявили мышеприношением Лисьему богу.

– Очень похоже на Сяоху, – заметила Ху Сюань, не сдержав улыбки.

Лао Лун потер руки:

– Правильно сделали, что встали в очередь. Иначе бы не услышали столько интересного. Правда, Сюань?

Ху Сюань энергично закивала. Может, у следующего небожителя действительно важное государственное дело? Ху Сюань было бы интересно послушать, какие бывают важные государственные дела на Небесах. Но следующий небожитель ее ожиданий не оправдал.

У него была тяжба с Пчелиным богом: он считал, что Пчелиный бог специально подсылает к нему в сад пчел, чтобы те воровали цветочный нектар. От этого, как полагал небожитель, цвет осыпался и цветы вяли.

– Он что, слабоумный? – спросил Лао Лун, выгибая бровь. – Даже детям известно, что пчелы цветы опыляют, чтобы те дали семена на будущие всходы.

– Некоторые небожители, – смутился Ли Цзэ, – очень далеки от… реальности. В Небесном Дао не сказано, что все небожители должны знать принципы ботаники.

– Это принцип здравого смысла, – отрезал Лао Лун.

Ху Фэйцинь считал так же. Он одарил небожителя таким взглядом, что тот подскочил на месте и рысью помчался прочь из тронного зала, не забыв, впрочем, захватить с собой свиток с жалобой. Ли Цзэ машинально подумал, что разбираться придется ему.

Следующими были две феи. Они попросили Небесного императора рассудить, кто из них первая красавица в Небесном дворце.

Ху Фэйцинь высоко вскинул брови:

– Что-что?

Феи повторили. Ху Фэйцинь некоторое время смотрел на их в немом изумлении, а они подумали, что он их разглядывает, чтобы оценить их красоту, и стали прихорашиваться.

Ху Фэйцинь взял себя в лапы и сказал:

– Сначала сотрите с лиц всю краску и румяна.

– Зачем? – опешили феи.

– Сейчас я могу только рассудить, кто из вас больше накрашен. И вообще, почему вы к богу красоты не пошли? Разве не он должен разбирать такие дела?

– Мы ходили, – со вздохом сказала одна из фей, – но бог красоты в расстроенных чувствах и никого не принимает.

Ли Цзэ, заметив удивленный взгляд Лао Луна, объяснил, что бог красоты был сокрушен, так как он теперь всего лишь третий по красоте бог, тогда как всегда был первым, но небожители единогласно решили, что первый по красоте – их император, а второй – Владыка демонов.

Лао Лун ухмыльнулся:

– Ну так его ждет понижение в ранге. Теперь он лишь четвертый по красоте на Небесах. – И он многозначительно посмотрел на Ху Сюань.

Ху Сюань покраснела, потому что Ли Цзэ тоже посмотрел на нее и кивнул, соглашаясь с Лао Луном.

Феи, наотрез отказавшиеся смывать краску с лиц, были оттеснены от стола следующим жалобщиком.

– Если это не что-то важное, – сказала Ху Сюань, видя, какие метаморфозы происходят с лицом Ху Фэйциня, – то А-Фэй ему голову откусит.

Но у небожителя оказалось на удивление важное, хоть и не вполне государственное дело: одна из его жен собиралась рожать, и он хотел, чтобы Небесный император помог выбрать ему имя для будущего отпрыска. Было нагадано, что родится мальчик.

Ху Фэйцинь отнесся к делу со всей серьезностью, и они с небожителем довольно долго перебирали имена из «Книги наречения», чтобы отыскать подходящее.

Правда, тогда еще никто не знал, что родится девочка и что у нее наверняка будут вопросы к родителям, когда она вырастет, касаемо ее мужского имени, которое небожитель наотрез отказался потом менять: как же, ведь оно было выбрано самим Небесным императором!

После была еще пара ничего не значащих дел, но Ху Фэйцинь на них даже не взглянул:

– Следующий.

А следующими были Лао Лун с Ху Сюань. Ли Цэ собирался доложить, как и полагается, что гости прибыли и что он их сопроводил должным образом, но Лао Лун сказал вперед него:

– Я хочу, чтобы Хушэнь сказал мне, как теперь его приветствовать: складывая кулаки, вставая на колени или падая ниц? Достаточно ли будет пробить лбом пол, чтобы выразить мою бесконечную благодарность тому, кто спас смысл моей жизни?

Ху Фэйцинь потрясенно поднял глаза, потому что услышать такое от просителя явно не ожидал, и тут увидел, что перед ним ухмыляющийся, но вполне искренне спрашивающий об этом Лао Лун и с некоторой неловкостью улыбающаяся Ху Сюань.

Ли Цзэ просто сделал вид, что его тут нет, но подумал, как хорошо было бы сейчас выпить чашечку свежезаваренного успокаивающего чая. Или даже чайник.

[461] Мышиный призыв

– Сюань-цзе! – воскликнул Ху Фэйцинь, поднимаясь с трона.

То, что Ху Сюань ему улыбалась и что Лао Лун был в приподнятом настроении, наверняка означало, что память к Ху Сюань вернулась.

Ли Цзэ поклонился Ху Фэйциню и стал выпроваживать оставшихся небожителей из тронного зала:

– Все, на сегодня аудиенция закончена, у Тяньжэня важные гости.

Поразмыслив, он встал за дверями тронного зала, чтобы никто не мог войти и помешать. Ли Цзэ помнил, что Лао Лун упоминал о каком-то важном деле, и полагал, что имеется в виду свадьба Неба и Земли.

«А вот это действительно важное государственное дело», – подумал он и не пустил в тронный зал даже Первого советника.

Лао Лун медленно встал сначала на одно колено, потом на оба, сложил перед собой руки, согнул туловище, упираясь сцепленными руками в пол, а лбом – в руки. Это был такой церемонный поклон, что Ху Фэйцинь обомлел. Ху Сюань, поглядев на Лао Луна, хотела повторить этот поклон, но Ху Фэйцинь подхватил ее за локоть и не позволил.

– Что ты делаешь, Лао Лун? – с недовольством в голосе спросил Ху Фэйцинь. – Мы друзья, вы не должны мне кланяться.

– Я говорил серьезно. – Лао Лун не поднял головы. – Царь небесных зверей в неотплатном долгу перед Небесным императором. Пока я не верну долг, я могу лишь выражать ему свое почтение и безмерную благодарность.

– Если встанешь, у тебя появится возможность вернуть мне долг. С твоим затылком я разговаривать не собираюсь, – отрезал Ху Фэйцинь.

– Об этом ты хотел поговорить, когда приходил во дворец Тайлуна? – спросил Лао Лун, поднимая голову, но продолжая стоять на коленях.

Ху Фэйцинь пальцем указал ему на один из стульев у стола. Лао Лун все-таки поднялся, кряхтя, и сел с таким видом, словно хотел сказать: «Ну, раз это приказ Хуанди…»

– Лао Лун, – Ху Фэйцинь пригласил за стол и Ху Сюань, – дело касается небесной «свадьбы».

Он в общих чертах рассказал им, для чего на Небесах было решено провести свадьбу Неба и Земли. Лао Лун о таком обычае слышал, поскольку древнее его на Небесах было не сыскать, и согласился, что союз миров, заключенный таким способом, будет считаться нерушимым.

– Но с этим не все так просто, – продолжал Ху Фэйцинь. – На небесной «свадьбе» должны присутствовать и демоны, но Аура миров на Небеса демонов не пропускает. За редким исключением. Поэтому небесную «свадьбу» нужно провести не на Небесах и, разумеется, не в мире демонов, поскольку там Аура миров уже враждебна к небожителям. Я хотел попросить тебя выделить нам один летающий остров и переместить его между мирами. Скажи, это возможно сделать?

– Вполне, – подумав, ответил Лао Лун. – Летающие острова можно перемещать духовной силой небесных зверей.

– Сколько это займет?

– Дней десять-двенадцать. Я этим займусь прямо сейчас.

Он поднялся, посмотрел на Ху Сюань, явно колеблясь, потом сказал:

– Сюань, вам наверняка есть о чем поговорить. Побудешь здесь, пока я не вернусь?

Ху Сюань кивнула.

– Сюань-цзе, ты в порядке? – спросил Ху Фэйцинь, когда они остались одни. – Воспоминания к тебе вернулись?

Ху Сюань ответила утвердительно. Ху Фэйцинь облегченно вздохнул. Все это время он ждал весточки от Лао Луна и переживал, что могло не сработать. Теперь можно было успокоиться.

– Но, Сюань-цзе, – сказал Ху Фэйцинь, – ты приняла такое серьезное решение… Это ведь разрыв со всем лисьим миром. Ты уверена…

Ху Сюань поглядела в сторону, взгляд ее на мгновение стал отрешенным.

– Понимаешь, я была готова к последствиям: так я думала. Вернусь в мир демонов, послушно приму наказание, буду до конца лисьей жизни сидеть на цепи у горы Хошань. Но когда я осознала, что это будет означать и вечную разлуку с Лунваном, Лисье Дао показалось таким глупым и незначительным. Все эти законы и запреты вдруг перестали иметь надо мной власть. – И она вздохнула, но скорее облегченно, чем с сожалением.

– Ты поселишься на Верхних Небесах? – спросил Ху Фэйцинь. Ответ он и без того знал, но спросить полагалось.

Ху Сюань слегка покраснела и ответила:

– Да.

– Теперь мы будем чаще встречаться, – с искренней радостью в голосе заметил Ху Фэйцинь. – Я покажу тебе Небесный дворец. И если тебе что-то понадобится, что угодно, я это для тебя разыщу.

– Знаешь, мне жаль, что я ничего с собой не забрала из поместья Ху. Вещей у меня было немного… Прежняя одежда, впрочем, здесь не понадобится, а мои книги я знаю наизусть…

– В Небесном дворце огромная библиотека. Скучно тебе не будет.

– Да…

– Что такое, Сюань-цзе? – удивился Ху Фэйцинь.

– Неловко говорить об этом… Понимаешь, у меня в мире демонов осталась мышь, – серьезно сказала Ху Сюань.

– Какая мышь?

– Белая.

Ху Фэйцинь подумал, что эта мышь была важна для Ху Сюань, но возвращаться за ней в мир демонов, конечно же, было нельзя. Он понимал, что лисам из поместья Ху лучше не знать, что к Ху Сюань вернулась память.

– Тогда нужно ее призвать, – сказал Ху Фэйцинь.

– Призвать? – переспросила Ху Сюань удивленно.

Ху Фэйцинь кликнул Ли Цзэ и велел ему позвать Мышиного бога. Тот явился незамедлительно, словно только и ждал обращения. Это был тщедушный корноухий старичок с волосами, напоминающими крысиный хвост, такие они были жидкие. Маленькие глазки бегали по глазницам, словно пытались увидеть все пространство целиком одновременно. Ху Сюань непроизвольно потянула носом: пахло мышами.

– Нужно призвать мышь, – распорядился Ху Фэйцинь.

Мышиный бог тут же оживился и воодушевленно спросил:

– Так Хуанди все-таки решил ввести в ритуалы Небесного дворца и мышеприношение?

– Нет, – отрезал Ху Фэйцинь. – Нам просто нужна одна мышь из мира демонов.

– Белая, – уточнила Ху Сюань.

– Демоническая мышь? – опасливо осведомился Мышиный бог.

Ху Фэйцинь вопросительно посмотрел на Ху Сюань.

– Обычная. У демонических рога растут.

– Тогда я могу ее призвать, – с облегчением сказал Мышиный бог. – Если обычная, то запросто! Да хоть сто белых мышей, если потребуется! – И он с явным намеком посмотрел на Ху Фэйциня.

– Одну, – строго сказал Ху Фэйцинь. – Ту, которая нужна Сюань-цзе. Не вообще какую-то, а ту самую.

Мышиный бог порылся в рукаве, достал талисман и положил его на пол. Ху Сюань вместе с Ху Фэйцинем следили за ним с неподдельным интересом: это был первый мышиный призыв, который они видели в своей жизни. Мышиный бог сложил пальцы правой руки в мудры и забормотал что-то на мышином языке. Талисман засветился, завибрировал и рассыпался, а на его месте появилась маленькая белая мышка, которая ошеломленно озиралась по сторонам.

– Моя мышка! – растрогалась Ху Сюань, хватая ее и прижимая к груди.

Разумеется, свою мышь она бы сразу узнала – по запаху.

Ху Фэйцинь невольно улыбнулся:

– Она тоже будет жить на Верхних Небесах?

– Думаю, Лунван возражать не станет. Если только она не сбежит.

Мышиный бог порылся в рукаве и достал маленькую клеточку, которую можно было цеплять к поясу и носить так. Ху Сюань с радостью приняла подарок и, посадив в нее мышь, прицепила клеточку к поясу. Это было гораздо лучше, чем привязывать мышей к поясу за хвост. На том Мышиный бог и удалился.

– Сюань-цзе, давай я тебе все тут покажу, – предложил Ху Фэйцинь.

Ху Сюань оглянулась по сторонам:

– А где А-Вэй?

– Он вернулся в мир демонов, чтобы распорядиться насчет «свадьбы».

Ху Сюань побледнела:

– О нет! Он ведь тогда узнает, что со мной произошло.

– Уже узнал, я полагаю, – пробормотал Ху Фэйцинь, навострив уши.

Где-то в отдалении он почувствовал стремительно приближающуюся демоническую ауру, которую ни с какой другой бы не спутал. Она точно принадлежала Ху Вэю.

[462] Лисоподвиги Недопеска

Возвращаться в мир демонов Ху Вэю не слишком хотелось: даже обжиться на Небесах толком не успел, а уже возвращайся! Он поглядел на Недопеска. Тот лапами идти поленился, потому что лапы у него были коротенькие и отставали от широкого шага Ху Вэя, вытащил духовную сферу, залез в нее и с важной мордой катился, не прилагая особых усилий: теперь, когда у Сяоху было семь хвостов, ему не нужно было перебирать лапами, чтобы сфера двигалась, он попросту вертел хвостами, задавая себе ускорение, и мог катиться то быстрее, то медленнее, в зависимости от того, сколько хвостов использовал.

– Везет Недопеску, – пробормотал Ху Вэй, – запрыгнул в сферу и лети себе…

Недопесок расслышал и широко раскрыл пасть в лисьей ухмылке. Духовная сфера была единственной в своем роде: на Небесах его часто просили показать, как он в ней летает. Ведь создана она была духовными силами Ху Фэйциня, Небесного императора.

Недопесок наловчился менять размер сферы на свое усмотрение и теперь мог летать в ней в натуральном размере, не сжимаясь, и страшно важничал: он увидел в книжке изображения каких-то древних бонз, вокруг которых были нарисованы круги, и теперь думал, что похож на них, тем более что одежда на нем была явно щеголеватее, чем у бонз. Недопесок не забыл ни шапку, ни нефритовую бирку садовника, когда собирался в мир демонов. Он собирался похвастаться перед лисами-слугами и знал, что выглядит слапсшибательно!

– Да еще и взялся «свадьбу» устраивать, – продолжал Ху Вэй, ткнув в сферу пальцем, от чего она подпрыгнула и откатилась в сторону. – Тебе грамотешки хватит?

– Шисюн меня назначил распорядителем лисьих свадеб, – сказал Недопесок, роясь за пазухой.

– Ты сам себя назначил, – фыркнул Ху Вэй.

Недопесок между тем вытащил из-за пазухи книгу, которую слисил из дворцовой библиотеки: «Устройство свадеб», и показал ее Ху Вэю.

Тот глянул краем глаза и опять фыркнул:

– Я тебе ее читать не буду.

– Я умею читать, – с некоторой обидой в голосе возразил Недопесок. Правда, читал он очень медленно, водя по строкам лапой.

– Может, ты еще и писать выучился? – хмыкнул Ху Вэй.

Сяоху облизнул усы, чтобы придать значимости молчанию. Писал он очень плохо, любая курица бы от зависти померла, увидев его почерк: лисьими лапами много не попишешь! Но сам он мог разобрать, что написал, а этого ему было достаточно.

– Да ладно! Куда катится лисий мир!

Сяоху скрипуче похихикал. Куда катится лисий мир, Недопесок не знал, но знал, что сам он катится в поместье Ху.

Ху Вэю показалось, что лисы-слуги от них шарахнулись. Они даже морды не подняли и не обратили внимания на Недопеска, который был страшно этим покороблен.

– Что, Недопесок, – ухмыльнулся Ху Вэй, – несет от нас небесным духом? Теперь от нас даже порядочные лисы шарахаются.

Недопесок с самым серьезным видом понюхал лапы, потом, поочередно, подмышки и сказал:

– Я чистый. Никаким духом от меня не несет. – И он очень-очень многозначительно поглядел на Ху Вэя. Мол, если от самого несет, так нечего на других сваливать!

Ху Вэй закатил глаза. Разговаривать в таком духе с Недопеском было бесполезно: он все воспринимал буквально.

– Вернулись? – нервно спросил Ху Цзин, когда увидел их. – Ну, что там с Хушэнем?

– Теперь все в порядке, – сказал Ху Вэй, ухмыльнувшись.

– Теперь? – с подозрением переспросил Ху Цзин.

– Распотрошил кое-кого из небесных хорьков, – объяснил Ху Вэй, ухмыляясь еще шире, – так что в Небесном дворце теперь тишь да гладь да лисья благодать!

Ху Цзин нахмурился было, но тут увидел Недопеска, который деловито прятал сферу за пазуху.

– А это еще что такое? – поразился он. Разряженный Недопесок уж точно поражал воображение.

– А это, – сказал Ху Вэй, беря Недопеска за воротник и переставляя его ближе к Ху Цзину, – небесный садовник и распорядитель свадеб… в одной морде.

– Лисьих свадеб, – уточнил Сяоху, расправляя воротник. – Меня шисюн назначил.

– У Хушэня вместо мозгов мышиные катышки? – фыркнул Ху Цзин. – Недопеска? На важные должности?

Ху Вэй фыркнул и, опять взяв Недопеска за шиворот, поставил его к Ху Цзину задом.

– Хвосты сосчитай.

– Семь?! – поразился Ху Цзин.

– Отъелся на небесных хлебах. Вернее, на небесных мышах. Недопесок, сколько ты там переел мышей?

Сяоху покрутил возле морды лапой:

– Я все хвостики сохранил, надо пересчитать, но никак не меньше двух сотен.

– Ты еще и считать выучился? – уже без особого удивления спросил Ху Вэй. – Смотри, отец, это единственный в мире семихвостый образованный недопесок.

Недопесок решил принять это за похвалу и осклабился. Счет он освоил до двух с половиной сотен (правда, ему нередко приходилось загибать пальцы, чтобы не сбиться). Это очень ему помогало подсчитывать количество съеденного, поскольку он еще прилисил себе должность отведывателя блюд, хотя такой при дворе уже имелся. Но Недопесок считал, что он плохо справляется с работой: блюда должны были выглядеть так, что их уже отведали, а Ху Фэйциню их приносили нетронутыми. Непорядок! Поэтому Сяоху неизменно присутствовал при каждой трапезе шисюна и первым совал морду в тарелку – к вящему ужасу Первого советника и прочих царедворцев.

– Я отведыватель блюд, – неизменно говорил Недопесок, когда Первый советник начинал ему выговаривать.

– У нас есть уже небесный отведыватель блюд! – возразил Первый советник.

– А я лисий отведыватель, – со значением повторил Недопесок и по самые надбровные вибриссы залез мордой в супницу.

Первый советник заголосил:

– Хуанди!

Но Ху Фэйцинь на выходки Недопеска смотрел сквозь пальцы и даже, к еще большему ужасу Первого советника, не брезговал есть с ним из одной тарелки.

– В общем, – вздохнул Ху Вэй. – Недопесок организует лисью «свадьбу» для меня и Фэйциня. Небесные хорьки уперлись, не признают демонические узы.

Ху Цзин сощурил глаза:

– Это ты о лисьей метке или о том, что сунул Фэйциня мордой в воду источника?

Ху Вэй очень недовольно фыркнул, мастерски проигнорировал это замечание и сказал:

– Поэтому нужно сделать эту «свадьбу». Свадьба Неба и Земли называется. Специально для небесных хорьков. Демоны тоже приглашены.

– Как? – вполне понятно удивился Ху Цзин. – А Аура миров?

– Фэйцинь сказал, что все устроит. Думаю, будет на нейтральной территории.

– Хм… – Ху Цзин, приглаживая бороду, глянул на Недопеска. – Этот разве справится?

Недопесок состроил недовольную морду и, пошарив за пазухой, вытащил «Устройство свадеб» и продемонстрировал его Ху Цзину.

– Он у нас знаток Свадебного Дао, я гляжу, – ядовито сказал Ху Цзин.

Сяоху напыжился, не обращая внимания на его тон, и важно сказал:

– Требую полного содействия и подчинения у всех обитателей поместья Ху.

– Требуешь?!

– А еще бирку, или ярлык, или цидульку, что я полномочный представитель Великой семьи Ху, – добавил Недопесок, потирая лапы. – Мне еще остальным Великим семьям приглашения разносить, никаких провозлочек быть не должно.

– Прово… что? – растерялся Ху Цзин.

Недопесок с сожалением поглядел на него. Ведь старый уже лис, а такого простого слова не знает.

В защиту Ху Цзина стоит упомянуть, что Недопесок не все слова прочитывал или подслушивал правильно, но любил ими щегольнуть, потому его речь пестрела «обмурдированием», «провозлочками» и прочими подобными перлами лисьей, а вернее, недопесьей, словесности.

[463] Ху Вэй приходит в ярость

Недопесок улиснул, чтобы проверить свой дом и вообще похвастаться встречным лисам нарядом и нефритовой биркой: отец с сыном остались одни.

– Ты, лисий сын, неприятностей Хушэню не доставил? – строго спросил Ху Цзин.

Ху Вэй озирался в поисках чайника, чтобы промочить горло с дороги, и рассеянно отозвался:

– Каких неприятностей?

– Что, в Небесном дворце принято небесных хорьков потрошить?

– А-а-а… – беспечно протянул Ху Вэй, – не один же я их потрошил, а вместе с Фэйцинем и при полном его одобрении. Они его убить хотели, а свалить на меня. Тут любой бы из себя вышел. Но ты не волнуйся, я их достойно выпотрошил: кишки по деревьям не развешивал, шкуру не сдирал, по частям их собирать не пришлось.

Он взял чайник, встряхнул его и прислушался, не булькает ли внутри вода.

– В общем, как я и говорил, будет «свадьба», – продолжал Ху Вэй, озираясь теперь в поисках чашки. – Вся лисья родня должна присутствовать. Где цзецзе, кстати?

Ху Цзин издал какой-то неопределенный скрип.

Ху Вэй поглядел на него, махнул рукой:

– Знаю, можешь не скрипеть. Лисьи знахари то и се, но плевать я на это хотел. Я хочу, чтобы цзецзе была на моей свадьбе.

– Ху Сюань на твоей свадьбе не будет, – сказал Ху Цзин.

– Я знаю, что Лисье Дао, то и се, но я так хочу, а если я чего-то хочу, то так оно и будет.

– Ху Сюань на твоей свадьбе не будет, – повторил Ху Цзин. – Ху Сюань мертва.

Ху Вэй, который уже успел наполнить чашку водой и поднести к губам, вздрогнул всем телом: пальцы его разжались, чашка упала, задев край стола, и разбилась.

– Что?! – потрясенно выдохнул Ху Вэй.

Ху Цзин поморщился:

– Она нарушила Лисьезнахарское Дао…

– Что?! – буквально прорычал Ху Вэй, не дослушав; шерсть на его хвосте встала дыбом, а глаза налились кровью. – Что ты сделал?! Ты убил мою сестру?!

– Я вынес приговор, – сказал Ху Цзин, продолжая морщиться. – Свою судьбу она решила сама.

Аура, окружавшая Ху Вэя, потемнела и уплотнилась. Ху Вэй взмахнул когтями, стол треснул и разлетелся в щепки.

– Ты убил мою сестру?! – рыкнул Ху Вэй и снова взмахнул когтями.

Стену располосовало, камешки рикошетом продырявили ширму, задели щеку самого Ху Вэя, но он не обратил на царапину никакого внимания.

– Почему ты на мне срываешься? – недовольно сказал Ху Цзин. – В этом виноват тот дракон, на нем срывайся. Это из-за него твоя сестра превратилась в лисьего еретика.

– Цзецзе не могла умереть! – рявкнул Ху Вэй и, ничего более не слушая, вылетел из павильона, в щепки разнеся двери.

Лисы-слуги, заметив его, попрятались. Аура, окружавшая Ху Вэя, была просто чудовищная, а разъяренному лису под лапу лучше не попадаться.

Ху Вэй ворвался в павильон, где жила Ху Сюань, но теперь это была безликая, пустая комната, все вещи и книги были вынесены. Ху Вэй потянул носом. Ничего! А ведь Ху Сюань прожила в этом павильоне несколько тысяч лет, как мог ее запах так быстро выветриться?

Ху Вэй гневно зарычал, ураганом вырвался на улицу и завертел головой, пытаясь вынюхать Ху Сюань, но ее запах начисто исчез из поместья Ху, словно его здесь никогда и не было.

Ху Вэй выругался, полоснул когтями по воздуху, волна-резак снесла несколько кустов. Прятавшиеся за ними лисы-слуги, по счастью, успели пригнуться, так что волной им лишь срезало шерсть на затылке, но никто серьезно не пострадал, хоть и перепугались они знатно.

Ху Вэй рыкнул и ринулся обратно к отцовскому павильону. Кто знает, что бы он сделал в слепой ярости, но кто-то сзади дернул его за рукав. Ху Вэй обернулся, занося руку. Тощая девчонка-лиса, прикрывая голову руками, плюхнулась на землю и заверещала от страха.

– А, это ты, – отрывисто сказал Ху Вэй, хватая ее за шиворот и ставая на ноги.

Тощая хоть и тряслась от страха, но, казалось, была полна решимости пойти до конца.

– Я знаю, гэгэ велел мне не показываться ему на глаза, – проскулила она.

Ху Вэй уже и забыл об этом. Все, что происходило с ним во Тьме, он помнил смутно, как помнятся сны после пробуждения: пару раз чихнул – и забылось. Но Тощая исправно выполняла его приказ все это время и никогда не попадалась ему на глаза, пока Ху Вэй был в поместье.

– Дело прошлое, – безралично бросил Ху Вэй.

Тощая понизила голос и продолжила:

– Но я должна была сказать тебе правду, гэгэ. Можешь мне уши откусить за это, но я все равно скажу.

– Какую правду? – насторожился Ху Вэй. – О чем?

– О твоей цзецзе. Они тебя обманывают! – зашелестела тощая девчонка-лиса. – Она не умерла! Я сама видела!

Она тут же испуганно тявкнула, потому что Ху Вэй схватил ее за шиворот, приподнимая над землей, и процедил:

– Рассказывай.

Тощая принялась рассказывать.

Когда лисы почувствовали, что аура лисьего знахаря исчезла из мира демонов, они потянулись к поместью Ху, чтобы выяснить, что случилось. Лисы-слуги бегали по поместью кругами и паниковали. Дядюшкам Ху было не до них: старики набились в павильон собраний, чтобы обсудить происшествие, и были настолько заняты, что даже не удосужились проверить за окном, где и подслушивала любопытная Тощая.

Вообще-то девчонка-лиса не подслушивать туда пришла, а сделать лисью нычку: ей удалось слисить с кухни приличный кусок баранины, а делиться с другими лисами не хотелось, поэтому она решила его спрятать в дыру под фундаментом. Об этом месте знал только Недопесок, поскольку сам эту дыру и вырыл, но сейчас его в мире демонов не было, так что Тощая с чистой совестью воспользовалась этой дырой для собственных нужд.

– Не отвлекайся, – раздраженно велел Ху Вэй, встряхнув девчонку-лису.

– Но это важный момент, – возразила Тощая опасливо, – кусок баранины играет в этой истории не последнюю роль! Это ведь была целая лытка!

Пока Тощая прятала баранину, она успела услышать, что Ху Сюань нарушила Лисье Дао, самовольно покинув мир демонов, и что Ху Цзин собирается выпустить лисий манифест.

А вот когда Тощая пришла к нычке, чтобы забрать баранью лытку и съесть ее, она невольно подслушала то, что происходило на малом лисьем судилище. Ху Сюань тогда вернулась вместе с драконом, и Ху Цзин сказал, что ее будут судить за нарушение Лисьего Дао. Уж такое Тощая ни за что бы не пропустила и, забыв про баранью лытку, принялась старательно подслушивать.

– Твоя цзецзе сказала, что Лисье Дао не право, что нельзя душить лисят лисьих знахарей, – принялась пересказывать Тощая, загибая пальцы, чтобы ничего не пропустить, – что она не хочет быть лисьим знахарем.

– Душить лисят? – переспросил Ху Вэй гробовым голосом.

Но Тощая подробностей не знала: не запомнила, потому что старшие лисы выражались сложными словами и все время цитировали Лисье Дао, которая сама Тощая знала очень плохо, – поэтому она пересказывала подслушанное так, как могла.

– А потом твоя цзецзе что-то сделала и стала как мертвая, – свистящим шепотом сказала Тощая, – но только она была не мертвая, а все-таки как мертвая.

– Как это? – не понял Ху Вэй. – Что цзецзе сделала?

– Фьють! – изобразила Тощая. – И из головы как фонтаном хлынул синий свет. А потом она стала как мертвая. Даже лисий запах пропал. Начисто.

– И что было дальше? – разволновался Ху Вэй. – Где цзецзе теперь?

Тощая подняла палец вверх:

– Старый ящер ее унес с собой, потому что ему сказали, что твоя цзецзе умерла для лисьего мира. Я не знаю, что это значит, – чистосердечно призналась Тощая. – Но они так сказали. А старый ящер сказал, что тогда заберет твою цзецзе, раз твоя цзецзе им теперь не нужна.

Ху Вэй задрал голову вверх:

– Унес на Небо? И цзецзе была жива?

– Жива, жива, она даже что-то сказала, только я не расслышала, – виновато добавила Тощая.

Она вспомнила о бараньей лытке, полезла проверять, на месте ли та, и так ударилась головой, что в ушах зазвенели лисьи колокола, тут уже было не до подслушивания.

Ху Вэй наконец поставил Тощую на ноги и повел глазами по сторонам, размышляя, что делать теперь. Гнев его несколько поутих, когда выяснилось, что Ху Сюань все-таки жива, но ему очень хотелось разнести в щепки пару-тройку павильонов или хотя бы сараев, чтобы выпустить пар, и оттаскать всех дядюшек Ху за хвосты поочередно. Он прекрасно понимал, что без них не обошлось: он помнил, как судили его самого, и все старые лисы тогда присутствовали. Но Ху Вэй все-таки сдержался.

«Сначала, – подумал он, – выясню, что с цзецзе, а уж потом вернусь и расчешу им шерсть вдоль и поперек!»

Ху Вэй похлопал обалдевшую от неожиданного счастья Тощую по голове и, превратившись в поток лисьей Ци, взмыл в небо.

Если с Ху Сюань что-то случилось, то в этом мире одним драконом и десятком высших лис станет меньше.

[464] Недопесок наводит лисий шорох

«Устройство свадеб» Недопесок прочитал от корки до корки, так что его нельзя было обвинить в небрежности.

Ему очень понравилось, как была описана свадебная процессия: молодые идут, а следом за ними – лисы с зажженными фонариками. Воображение у Недопеска было живое, и он легко мог представить не только красоту процессии, но и как перегрызутся небожители и лисьи демоны за право сопровождать Ху Фэйциня.

Поэтому Недопесок решил взять дело в свои лапы и, пользуясь своим правом как распорядителя лисьих свадеб и вообще доверенного лиса шисюна, собственнолапно выбрать для процессии сопровождающих. Собрать, так сказать, самые сливки с обоих миров. При мысли о сливках глаза Недопеска мечтательно сощурились, а язык прошелся по усам.

Еще в «Устройстве свадеб» было написано, что молодых принято посыпать трехцветным рисом и красными бобами – на удачу. Это было как-то не по-лисьи, и Недопесок всерьез размышлял: раз свадьба лисья, то не нужно ли обсыпать молодых мышами или куриными лапками вместо риса и бобов?

Если бы спросили мнения самого Недопеска, то он предпочел бы куриные лапки, но он смутно понимал, что к такой перемене в свадебном ритуале небожители окажутся морально не готовы, поэтому сделал себе пометку в книжечке, которую себе завел для записывания «умных лисьих мыслей», что нужно использовать рис.

Но уж свадебный-то банкет он устроит по всем лисьим правилам! Сяоху наперечет знал все любимые блюда шисюна (и прибавил к ним еще и свои любимые блюда, потому что собирался отведать всего понемногу, прежде чем приступят к трапезе: на яды проверить и все такое – первейшая обязанность лисьего отведывателя, коим Недопесок себя мнил).

Ху Фэйцинь сказал ему, что на «свадьбу» Неба и Земли нужно пригласить демонов всех Великих семей, чтобы никого не обидеть: «свадьба» ведь эта с подшерстком, должна предварить заключение мира между Небесами и миром демонов, – так что Недопесок осознавал возложенную на него ответственность, потому и потребовал у Ху Цзина, чтобы его признали лисопредставителем Великой семьи Ху.

Ху Цзин дал ему деревянную бирку с клеймом Великой семьи Ху. Недопесок оглядел ее, понюхал даже и прицепил к поясу, где уже болталась бирка садовника.

– Нужно набрать лис в свадебную процессию, – сказал Сяоху. – Лисья родня шисюна не в счет, нужно выбрать еще восемнадцать лис-фонарщиков, и восемнадцать лис-разбрасывателей риса, и еще восемнадцать лис-носильщиков, которые понесут паланкин шисюна, если он, конечно, не решит идти сам.

– Почему именно по восемнадцать? – не понял Ху Цзин, дядюшки Ху тоже не поняли, но решили дураками себя не выставлять и только важно кивали на каждое слово Недопеска.

– Общее количество хвостов молодых, – сказал Недопесок таким тоном, словно вещал праволисные истины.

Вообще-то ни в «Устройстве свадеб», ни в Лисьем Дао ни слова не было о том, что количество участников процессии не должно превышать общего количества хвостов молодых, но с легкой недопесьей лапы такой пункт в нем появился.

Ху Цзин в свадебных делах разбирался плохо, а дядюшки Ху почти все были старыми холостяками, так что спорить с Недопеском не стали: все-таки он распорядитель лисьих свадеб, ему лучше знать.

– Ладно, – вздохнул Ху Цзин, – я выберу…

Недопесок поднял палец и медленно им покачал прямо перед мордами Ху Цзина и дядюшек Ху. Они от такой наглости чуть ли рты не раскрыли!

– Я сам выберу, – сказал Недопесок, важничая, – шисюн сказал, чтобы я выбирал.

Разумеется, Ху Фэйцинь ничего подобного не говорил, но Недопесок сказал и сам поверил, что так оно и было.

Понимая, что с Недопеском спорить бесполезно, Ху Цзин сказал:

– С тебя тогда и спрос.

Недопесок тут же взялся за дело. Он разослал лис-слуг в разные концы Лисограда, созывая лисьих оборотней в поместье Ху. Ху Цзин сказал, чтобы и лапы всех этих лис в поместье не было, так что Недопесок расположился за воротами, важный, как лисий бонза или таможенник: вытащил из поместья столик, разложил на нем бамбуковый свиток, куда собирался записывать имена выбранных лис, и велел лису-слуге растирать для него тушь. В своей чиновника и сиреневом одеянии, с семью хвостами, распушенными сзади, как меховой веер, с биркой из настоящего нефрита на поясе, Недопесок выглядел очень представительно, лисы-слуги даже не посмели ему возразить и беспрекословно слушались.

Весть о том, что Лисий бог будет связан узами, тут же разлетелась по Лисограду, и лисы вереницей потянулись к поместью Ху: поучаствовать в «свадьбе» Хушэня каждый почел бы за честь! Но Недопесок подошел к делу основательно и придирчиво разглядывал каждого кандидата, при выборе руководствуясь какими-то собственными критериями: то хвосты пересчитает, то лисьими пальцами высоту холки измерит или расстояние между ушами, то в пасть заглянет и клыки проверит. А чтобы разглядеть высоких лисьих демонов, кто пришел в полулисьем обличье, а разглядывал он их еще придирчивее, чем лис обычных, Недопесок взбирался на лесенку, сколоченную им загодя собственнолапно.

Кое-кто из забракованных лис пытался дать Недопеску взятку – кусок мяса, скажем, или рыбу. Недопесок с самым серьезным видом взятку съел, а потом взял у услужливого лиса-слуги метелку и так отвозил подателя взятки, чтобы другим неповадно было, что остальные сразу поняли: с Недопеском шутки плохи, он теперь не какой-то там недопесок, подобранный Ху Вэем в мире смертных, а самый настоящий лисий демон с семью хвостами, и относиться к нему нужно с должным уважением.

Ху Цзин из любопытства тоже вышел поглядеть, как Недопесок рекрутирует лис, и с удивлением увидел, что Недопесок каким-то невероятным образом выбирает лучших представителей породы: сам Ху Цзин не выбрал бы лучше!

Имена выбранных лис Недопесок записывал в свиток. Ху Цзин глянул и ничего не смог разобрать, но Недопесок уверил его, что со списком полный порядок, и принялся читать Ху Цзину то, что успел нацарапать, и оказалось, что это действительно имена лис и все правильные, потому что лисы на них отзывались, когда он их зачитывал.

«Недопесок не так прост, как кажется», – подумал Ху Цзин, и в этом ему еще лишний раз предстояло убедиться впоследствии.

[465] Очень деятельный распорядитель лисьих свадеб

Выбирая лис для процессии, Недопесок умаялся, поэтому, прежде чем перейти к следующему важному шагу подготовки лисьей свадьбы, он устроил себе перерыв на обед. Он сунул лапу в рукав, пошарил там хорошенько и вытащил завязанные в платок медовые крендельки. Их ему вручила «на дорожку» цветочная фея, и Сяоху теперь с удовольствием их ел, болтая задними лапами – он взобрался на стол и свесил их – к зависти остальных лис.

– И что дальше? – спросил Ху Цзин.

– Дальше, – энергично работая челюстями, сказал Недопесок, – сговорюсь с фонарщиком, фонарей уйма нужна будет. И лисье вино еще выбрать надо. И одеяние для второго шисюна.

Вторым шисюном Недопесок в последнее время величал Ху Вэя, но, разумеется, только за глаза.

– Одеяние? – переспросил Ху Цзин. – Надо порыться в лисьих кладовых. Там может найтись что-нибудь подходящее.

Недопесок едва не подавился от такого святотатства:

– Ношеное! Торжественные одеяния должны быть новехонькие! Их специально ко дню торжества шьют!

– Вот морока, – проворчал Ху Цзин, пальцем затыкая то ухо, которым стоял к Недопеску.

Недопесок спрятал недоеденные крендельки обратно в рукав, повозил лапой по морде, чтобы избавить усы от налипших крошек, сосредоточенно поглядел на лапу и лизнул ее. Теперь можно было снова приниматься за работу, и Недопесок помчался в Лисоград, вертя всеми семью хвостами, чтобы не терять ни минуты.

Фонарную лавку он разыскал первой. Фонарщик оказался добрым малым и уже засадил подмастерьев за свадебные фонари. Его лавка была единственной в Лисограде. Сяоху и фонарщик поболтали немного, сговариваясь о цене. Недопесок не торговался: все равно платить не ему, а Ху Цзину, – и радостно попросил фонарщика отправить счет за фонари и украшения в поместье Ху.

После Недопесок заглянул в винную лавку. Лис-хозяин, уже прослышавший о лисьей свадьбе таких важных персон, успел налить в кувшины образцы свадебного вина и выставить на прилавок. Недопесок сунул морду в каждый кувшин, выбрал одно, показавшееся ему наиболее вкусным, и велел доставить вино в поместье Ху, снабдив кувшин ярлыком: «Свадебное вино». Сяоху знал, что лисы-слуги падки на винишко, не проследишь – выхлебают и хвостом не вильнут!

Потом Недопесок успел побывать в нескольких торговых лавках, разыскивая трехцветный рис, но ему вечно что-то не нравилось.

– Мелковат, – сказал Сяоху, запустив лапу в мешок с рисом.

– Это же рис, – удивленно сказал торговец.

– Это же «свадьба» Лисьего бога! – парировал Недопесок. – Рис не может быть с блоху размером!

– Он не с блоху размером, – обиделся торговец. – Ничего не мелкий, обыкновенный, везде такой, лучше не сыщешь.

– У меня крупнее, – перебил торговлю лис из другой лавки.

Недопесок метнулся туда. Рис был, действительно, крупнее, но…

– Затхловат, – сказал Недопесок, понюхав мешок.

– Какая разница? – возразил торговец. – Его же все равно разбрасывают.

Об этом аспекте лисьей свадьбы Сяоху как-то не подумал. Он поднял лапу, потрясенно глядя на торговца:

– На выброс? И не подбирают?

– Да кто его станет подбирать, – засмеялся торговец.

– Непорядок, – расстроился Недопесок, – нельзя едой разбрасываться.

И он сделал себе в книжечке пометку: нанять еще восемнадцать лис, чтобы шли за процессией и собирали разбросанные рисовые зернышки, а уж он, Недопесок, найдет им применение.

– Затхловат, – повторил Сяоху и пошел в другую лавку, куда его уже довольно долго манил плешивый лис-торговец.

– Мышами погрызен, – вынес Недопесок тут же вердикт, едва заглянув в мешок.

Ему не нужно было видеть попорченные зерна, которые пройдоха-торговец припрятал под отборными, Недопесок чуял мышиные катышки в мешке.

В конце концов, рис был куплен в какой-то маленькой лавчонке и оказался действительно неплох: крупный, хорошо пахнувший и без мышиных катышков. Недопесок не знал, сколько риса нужно для свадьбы, потому скупил все, что нашлось в лавке, и счет отправил опять-таки в поместье Ху.

Самое важное Недопесок оставил напоследок. В суконную лавку он наведался, промочив горло в чайной и доев сладкие крендельки.

Владел лавкой важный толстый лис, который так гордился своей длинной шерстью, что никогда не носил одежды. Он не только торговал тканью, он же был и портным, довольно известным в Лисограде.

Лис-портной вывалил на прилавок отрезы красной ткани, из которых шили свадебные одеяния. К тому времени, как Ху Цзин добрался до суконной лавки, ворча, что выдерет Недопеску все хвосты за непредвиденные расходы (лисы-посыльные начали доставлять в поместье Ху счета), лис-портной и Недопесок уже долго до хрипоты лаяли друг на друга, и шерсть на их загривках дыбилась.

– Что происходит? – недовольно спросил Ху Цзин.

– Ткань для торжественного одеяния такого рода должна быть красная! – одновременно пролаяли оба, и каждый указывал на свой отрез ткани.

Ху Цзин поглядел-поглядел, даже очки надел, но так и не понял, чем оба отреза друг от друга отличаются.

– Они же совершенно одинаковые, – сказал Ху Цзин.

И лис-портной, и Недопесок повернули морды и начали тявкать уже на него:

– Не одинаковые! Какие же они одинаковые, когда разные?

– Да тьфу! – рассердился Ху Цзин.

Недопесок тявкал громче, поэтому победа осталась за ним: на свадебное одеяние пойдет выбранный им отрез ткани.

Недопесок вытер морду платочком и сказал:

– А теперь обсудим вышивку.

Торжественные одеяния полагалось расшивать золотом, и на этом оба они, и Недопесок, и лис-портной, сошлись, но оказалось, что мнения по поводу вышивки у них расходятся.

– Утки-мандаринки или феникс с жар-птицей, – со знанием дела сказал лис-портной, который был еще и вышивальщиком.

– Лисы, – сказал Недопесок.

Они поглядели друг на друга, и обстановка в лавке опять накалилась. Ху Цзин предусмотрительно заткнул уши пальцами.

– Утки!

– Лисы!

– Птицы!

– Лисы!

Видно было, что лис-портной собирается стоять на своем.

Недопесок наморщил морду и выдал залпом, стрекоча, как сорока:

– Лисы-лисы-лисы-лисы-лисы!

– Утки-утки-утки-утки-утки! – прокудахтал лис-портной.

Через минуту оба умаялись и сорвали голос, но сдаваться никто и не думал. Некоторое время они тыкали друг в друга лапами, показывая намалеванные на деревяшках слова: «утки» и «лисы». Потом Недопеску это надоело.

Он швырнул деревяшку об пол и деловито стал закатывать рукава, потом раздумал, снял с себя сиреневое одеяние и шапку, аккуратненько сложил его в сторонке, поплевал на лапы, и через полминуты оба лиса, рыжий и черно-бурый, уже катались по полу, вцепившись друг в друга и ругаясь самыми последними словами. Шерсть летела клочками, шум стоял такой, что к лавке сбежались зеваки.

Толстый лис был старый и сильный, но Недопесок успел поднатореть в драке за свою недолгую лисью жизнь: на Хулишань лисы постоянно друг с другом дрались, – да к тому же у него было семь хвостов, а у лиса-портного только три, так что из этой драки Недопесок вышел победителем и даже без особых потерь. Он как раз начал линять, а подшерсток легко вырывается без вреда для лисьей шубки, какой бы свирепой ни была драка.

Недопесок пригладил шерсть, оделся, нахлобучил на голову шапку чиновника и сказал:

– Лисы!

Торговцы других лавок, куда он еще потом заходил, уже не рисковали с ним спорить: слухи в Лисограде распространялись с блошиной скоростью, а лисы-торговцы были не так хороши в драке, как распорядители свадеб.

«Лисьих», – уточнил бы Недопесок.

[466] Недопесок обходит Великие семьи

После плотного обеда из жареной курицы, отварной тыквы и пригоршни семечек Сяоху погрел пузо на солнышке согласно лисьему правилу: «После перекуса погрей на солнце пузо».

Лисы считали, что это помогает переваривать еду и нагуливать жирок. Недопесок всегда ел как не в себя, но не толстел и оставался сухопарым, объемы ему придавала ухоженная пушистая шерсть. Однако погреть пузо на солнышке – это святолисье дело! Недопесок даже одеяние развязал.

Но во время прогрева пуза Недопесок не бездельничал. Он размышлял, и в последнее время это у него получалось все лучше. Когда Ху Цзин подошел к нему, чтобы турнуть, Недопесок залпом выдал ему свои тревоги, и они были столь обстоятельны, что Ху Цзин даже не сразу нашелся с ответом.

Во-первых, согласно Свадебному Дао, родственники жениха должны принести свадебные дары, а родственники невесты – дать за ней приданое. Но когда мы женим не две жизни, а два мира, то чья сторона должна приносить дары, а чья – приданое?

Во-вторых, живых родственников у Ху Фэйциня не осталось, но поскольку он Лисий бог, то семья Ху и вообще все лисы могут считаться его родней, а если так, то что же это получается, они сами себе должны дары приносить?

Эту дилемму Недопесок самостоятельно разрешить не мог, поэтому вопросительно и с надеждой глядел на Ху Цзина.

– Кхем, – прокашлился Ху Цзин, – пусть вообще никто никому ничего не дарит.

– Так не полагается, – возразил Недопесок.

– Еще как полагается, – в свою очередь возразил Ху Цзин. – Это же свадьба Неба и Земли, а не обычная лисья свадьба, так что формальности можно не соблюдать. А еще лучше – пусть другие Великие семьи подарки дарят. Это их святая обязанность как гостей. И вообще, они еще Владыку демонов не одарили по случаю его… овладычивания.

– О, – просиял Недопесок, которому понравилась и идея, и новое словечко. Он потер лапы и тут же стал собираться в дорогу.

– Обратно на Небеса? – спросил Ху Цзин.

– По Великим семьям, – сказал Сяоху, запихивая лесенку в духовную сферу. – Шисюн велел их пригласить. Заодно и скажу, чтобы не забыли о подарках.

Недопесок залез в сферу сам и покатился, вертя хвостами, за ворота поместья. Ху Цзин подумал, что наконец-то в поместье Ху воцарится тишина и покой… Наивный, ему еще предстояло пережить возвращение Ху Вэя.

А Сяоху покатил прямо в поместье Мо. Начать он решил с клана рогатых демонов, поскольку с Мо Гуном состоял в приятельских отношениях, а Мо Э ему благоволил, так как Недопесок принимал непосредственное участие в спасении наследника Великой семьи Мо.

Когда Недопесок выбирался к ним в гости, он всегда ел от пуза. Но сейчас, конечно же, не время для еды! Время выполнять поручение шисюна. А если подумать – и язык Недопеска при мысли об этом чуть высунулся из пасти и покрутился у носа, – то небольшой перекус лишним не будет. В поместье Мо отличный повар, а как он готовит утиные лапки в кисло-сладком соусе – усы оближешь! Да, небольшой перекус лишним не будет, одно другому не мешает: можно есть и выполнять поручение шисюна одновременно: Недопесок умел говорить и с набитым ртом.

В поместье Мо его встретили, как всегда, радушно и тут же предложили угоститься упомянутыми утиными лапками. Сяоху отказываться не стал, взял миску и, поглощая одну лапку за другой и не забывая обмакивать каждую в соус, сообщил, зачем явился к рогатым демонам.

– Небесная «свадьба»? – переспросил Мо Э, слегка хмурясь.

– Небеснолисья, – уточнил Недопесок. – Поэтому я должен отобрать по восемнадцать демонов каждой Великой семьи.

– Почему по восемнадцать? – разумеется, удивился Мо Э, и Недопесок ему обстоятельно объяснил, что по общему количеству хвостов.

– Включая главу клана и наследника? – уточнил Мо Э. – Или сверх того?

Сяоху хорошенько подумал, даже что-то посчитал на пальцах той лапы, что не была занята утиными лапками, и сказал:

– Включая.

После этого Мо Э созвал рогатых демонов, которых считал достойными представлять клан Мо на небеснолисьей свадьбе, а Недопесок выбрал из них шестнадцать на свое усмотрение. На этот раз во всех шестнадцати случаях пришлось пользоваться лесенкой: демоны Мо были высокие и статные, в три-четыре лисьих роста (это если встать на задние лапы, разумеется). Особенно Недопеска интересовали рога, их замеры он делал особенно тщательно.

– И про подарки не забудьте, – напомнил Сяоху перед уходом. – На свадьбах полагается дарить подарки.

Далее Недопесок отправился в клан Яо, и тут все было наоборот: лестницей пользоваться не пришлось, поскольку в повседневной жизни демоны Яо бегали в зверином обличье: нечто среднее между волком, псом и чуточку шакалом. Сяоху выбирал свадебных представителей исходя из длины и пушистости их хвостов. И напоследок напомнить о подарках он, конечно же, не забыл.

На очереди был клан чародеев У. У Чжунхэ встретил лисьего посланца приветливо. Ему вообще был интересен этот маленький лисий дух: не демон, но и не небожитель и уж точно не обычный лис-оборотень. У Чжунхэ нередко бывал в мире смертных: демоны У выглядели совсем как люди, если скрыть необычную, ромбовидную форму зрачков, – но никогда не встречал там подобных существ. О том, что это техника Блуждающей души в чистом виде, У Чжунхэ не знал. Демоны были плохо осведомлены о небесных техниках.

Недопесок долго разглядывал представленных ему У Чжунхэ чародеев. Он не мог решить, по какому принципу их выбирать. У них ведь не было ни хвостов, ни ушей. Но вот их палки – волшебные чародейские посохи – выглядели многообещающе. Сяоху спросил, для чего они все ходят с палками, и У Чжунхэ, засмеявшись, ответил, что это не палки, а посохи и жезлы, которые являются непременным атрибутом любого чародея, и что они, как и одежда, манифестируют колдовскую силу.

Недопесок поскреб лапой за ухом и решил, что выберет самых расфуфыренных чародеев с самыми необычными палками. Он не знал, что это за слова такие – «манифестируют» и «атрибуты». «Атрибуты» было похоже на «огребут», и Недопесок решил: если кто полезет к чародею, то огребет этой самой палкой, потому и «атрибуты». У Ху Цзина тоже была палка для этих целей.

И про подарки Сяоху, конечно же, тоже напомнил.

Дальше Недопесок побывал в клане Хуань.

Хуань Инфэя он разглядывал долго и с пристрастием. Старый призрак выглядел очень представительно – для призрака: рваная хламида, ржавые кандалы на запястьях и гремучие цепи… Для призрака, но не для придирчивого Недопеска.

Он облизнул усы и сказал:

– Шисюн велел мне пригласить все шесть Великих семей. Но небожители поставили условия, и их нужно выполнять, если вы хотите присутствовать на свадьбе.

Разумеется, небожители никаких условий не выдвигали, но Недопесок так сказал и сам поверил.

– Какие условия? – насторожился Хуань Инфэй.

– Во-первых, надеть лучшее платье. Во-вторых, никаких цепей и кандалов.

– Но ведь призраку полагается греметь цепями, – возмутился Хуань Инфэй.

– Колокольчики, – предложил компромисс Недопесок, – вместо цепей можно прицепить колокольчики. Они звенят празднично, как раз для свадьбы.

Хуань Инфэй поворчал, но велел Недопеску подождать, пока он переоденется в лучшее платье и нацепит колокольчики, чтобы показаться ему. Вышел он в такой рваной хламиде, что Сяоху разинул пасть от удивления.

– Это что за рвань? – пораженно тявкнул Недопесок.

Хуань Инфэю комплимент понравился, он приосанился и сказал:

– Мое лучшее платье.

Недопесок пощелкал зубами, похлопал себя лапой по лбу и быстро сказал:

– Как же я это перепутал! Худшее платье. Обрядиться нужно в худшее платье.

– Это почему? – недовольно спросил Хуань Инфэй.

– Выпендриваются, – сказал Сяоху с притворным вздохом.

Хуань Инфэй, ворча, пошел переодеваться снова и вышел на этот раз в платье с иголочки.

Недопесок скрыл торжество и закивал:

– Хуже некуда, годится.

И про подарки, разумеется, он тоже сказал.

И вот Недопесок направился в клан Гуй – поднимающих мертвых. Он оставил их напоследок, поскольку Гуй Ин была пренеприятной личностью и столь же пренеприятно пахла, да чего там – от нее за лисий чжан мертвечиной разило!

Неверно полагать, что всем лисам нравится запах тухлятины и они не могут устоять, чтобы в ней не вываляться. Конечно, лисы мира смертных этим часто грешили, но Недопесок был не из таких.

Еще в смертном воплощении ему нравилось нюхать цветочки и благовония, а вываляться он предпочитал в росной травке или выжаренном солнцем песочке.

Теперь, когда он был лисьим духом и занимал должность в Небесном дворце, Сяоху натирал подмышки цветами и никогда не забывал мыться и вычесываться. Как говорится, «от лисьего духа не должно быть лисьего духа»!

Недопесок наморщил нос, прогнусавил приглашение на свадьбу Небесного императора и Владыки демонов и сказал, что приглашаются только главы Великих семей и их наследники: восемнадцать трупов на свадьбе – это, как хвостом ни крути, перебор! Вряд ли небожители обрадуются таким гостенькам.

– И чтобы обвязались пучками полыни, – добавил Недопесок, которого в этот день ослисеняли сплошь гениальные идеи.

– Зачем? – прожужжала Гуй Ин.

– Шисюну нравится полынь, – сказал Недопесок важно и подмигнул старой демонице. – Если хочется прилиситься к Лисьему богу, это лучший способ. Лисьим богам нужно угождать.

Гуй Ин просияла и потрепала Недопеска костлявыми пальцами за брыли. Недопесок поспешил улиснуть, напомнив, конечно же, о подарках.

Что ж, поручение Ху Фэйциня было исполнено. Недопесок потер лапы и достал духовную сферу. Теперь можно было вернуться на Небеса и заняться небожителями. Забот полные лапы! Хорошо, что у него их четыре.

[467] Что подарить на небеснолисье торжество?

– Лисами пахнет, – заметил Мо Гун, вернувшись с патрулирования границ.

Теперь, после завершения небесной войны, эти обязанности стали простой формальностью и были упразднены, но многие демоны продолжали это делать по привычке.

– Тот маленький лисий демон приходил, – сказал Мо Э, – пригласил нас на свадьбу Лисьего бога.

– А приглашение где? – спросил Мо Гун, поглядев по сторонам.

Мо Э неопределенно покачал головой. Недопесок приглашений не раздавал и даже не назвал дату свадьбы. Вероятно, решил Мо Э, вскорости стоит ждать Недопеска в гости снова.

– К свадьбе нужно подготовить подарки, – сказал Мо Гун. – У небожителей наверняка тоже так полагается.

– Полагается, – покивал Мо Э и довольно добавил: – Хорошо, что я погодил разбирать свадебные дары. Даже ленты на них менять не придется. Наши дары будут самыми щедрыми, остальные Великие семьи от зависти полопаются!

Подарки были один лучше другого, и Мо Э всегда было жаль, что не перед кем похвастаться такой роскошью. А вот теперь случай представился.

– Нужно только к надписям добавить: «И Владыке демонов», – уточнил Мо Э. – Я ведь на каждом подписал: «Лисьему богу». Как думаешь, Гун-эр, не обязательно же менять «Лисьего бога» на «Небесного императора»? Это ведь лишь еще одна его ипостась.

Мо Гун хорошенько подумал и сказал:

– «Лисьему богу» звучит лучше.

Мо Э тоже так думал. Он одобрительно кивнул и велел Мо Гуну принести кисть для письма и золотую краску. Свадебные дары подписывать полагалось золотом.

Яо Хань после визита Недопеска тоже озаботился свадебными дарами. Забегая вперед, скажем: как и все остальные главы Великих семей.

Клан оборотней не бедствовал, но жизнь их роскошной назвать нельзя было. У них вообще не было понятия о роскоши: логово и еда – вот что в жизни для счастья надо! Яо Хань хоть и жил в большом доме, но по меркам других демонов и уж тем более небожителей жилище его было непритязательное. Он оглядел свой дом, размышляя, что из наполнявших его немногочисленных вещей сгодится в качестве подарка по случаю свадьбы Лисьего бога.

– Сяо Я, – позвал он сына, – как считаешь, не будет оскорблением для Лисьего бога, если надарить ему звериных шкур?

Вот чего-чего, а звериных шкур у каждого демона Яо было превеликое множество! Оборотни любили охотиться: мясо и кости съедали, а шкуры выделывали и сохраняли в качестве трофеев. А поскольку демоны Яо были всеядны, то разнообразие шкур в их коллекциях превосходило самые смелые фантазии. Некоторые сохраняли еще головы, полностью или только черепа, и развешивали их по стенам своих логовищ.

Яо Хань оставлял только шкуры, но несколько черепов в его доме все же имелось: кое-что досталось по наследству от прапрабабушки Яо, очень сварливой старухи, которая головы с одного раза откусывала, настолько мощными были у нее челюсти.

– Я помню, – продолжал Яо Хань, – во время небесной войны на Хушэне был плащ с лисьим воротником.

– Если он таскает шкуры лисы, когда сам лис, – заметил рассудительно Яо Я, – то и шкуры других зверей его не заденут. Шкуры испокон веков считались лучшим подарком для любого демона. И, хоть говорить об этом не хочется, небожители частенько с собой шкуры демонов утаскивали после небесной охоты тысячи молний.

– Хм, про это я и забыл, – поморщился Яо Хань. – Но я слышал, что Хушэнь запретил охотиться на демонов.

Он поразмыслил немного и решил, что свадебными дарами от клана Яо будут все-таки шкуры, самые лучшие, какие только найдутся у оборотней, а от себя лично он прибавит еще и череп великолепного демонического оленя с раскидистыми рогами, его лучший трофей: Яо Хань охотился за ним не одно десятилетие.

У Чжунхэ над дарами долго не думал. Ху Фэйциня и Ху Вэя он знал очень плохо, поскольку видел их всего несколько раз, но впечатление о них составить успел. Выглядел Хушэнь прилично, интеллигентно и наверняка был любознателен, как и все лисы. Ху Вэй был вспыльчив, яростен и нахрапист, как и все лисьи демоны. Угодить таким было непросто, но У Чжунхэ полагал, что отыскал универсальный подарок на любой случай жизни: книги. Он бывал в мире смертных и знал, что книги там ценились на вес золота, не каждый мог себе позволить такое сокровище. Поэтому У Чжунхэ отобрал несколько книг из своей библиотеки и велел сделать для них чехлы из золота и редких каменьев.

Книги он подобрал такие, чтобы непременно пригодились в хозяйстве: для Ху Вэя – по военным стратегиям и боевым техникам, для Ху Фэйциня – о духовных практиках и устройстве миров. Поскольку все книги были составлены предками клана У, то в Небесной библиотеке таких уж точно не было, а значит, эти свадебные дары непременно Хушэня порадуют и запомнятся дольше, чем какие-то банальные штуковины, которые непременно надарят главы других Великих семей.

Хуань Инфэй к выбору свадебных даров приступил еще не скоро: он долго стенал и жаловался сыну на несправедливые условия, которые им придется соблюсти, если они хотят побывать на небеснолисьей свадьбе.

– Одеться в худшее свое платье, – скорбно сказал Хаунь Инфэй, – и никаких кандалов и цепей!

Сын Хуань Инфэя, Хуань Хань, был прогрессивным молодым призрачным демоном. Он предпочитал ходить, а не парить в воздухе, как остальные привидения, и водил дружбу с демонами У, поэтому у него были собственные представления о демонической моде. Вообще-то он прекрасно понимал, почему небожители выдвинули такие условия.

– Тогда оденемся в худшие платья, – сказал Хуань Хань.

Хуань Инфэй кисло оглядел сына:

– Ты и так в обновках ходишь. Подумать только, всего две заплаты, да и те на локтях! И почему у тебя цепь обмотана вокруг руки? Она же не будет греметь, если носить ее так.

Хуань Хань промолчал, смутно понимая, что отцу не стоит знать, что он не только обмотал цепь вокруг руки, но еще и смазал скрипучие звенья маслом, чтобы они не скрежетали, и покрыл их бронзовым напылением и лаком, чтобы скрыть ржавчину.

И о том, что в клане У его считают очень привлекательным молодым призраком и просватали за него не меньше дюжины молодых же и красивых чародеек, а он все их предложения принял и собрал целый гарем, поскольку в обеих Великих семьях многоженство не только не было запрещено, но и приветствовалось, отцу тоже лучше не знать.

– Я еще не решил, что будем дарить на Лисью свадьбу, – сказал между тем Хуань Инфэй. – Как считаешь, Хань-Хань, что лучше: цепи или кандалы? Я склоняюсь к цепям, вещь в хозяйстве нужная. Кандалы, впрочем, тоже лишними не будут. Если захочется кого-то связать или на цепь посадить, ни без того, ни без другого уж точно не обойтись. Я слышал, лисьих демонов частенько на цепь сажают, если ополоумели.

– А не слишком ли вызывающий подарок? – усомнился Хуань Хань. – А если сочтут за какой-нибудь намек? Я слышал, Владыка демонов тоже как-то на цепи сидел. А он на расправу скор. Видел, как сверкают его глаза, когда он сердится?

– Хм, да, – согласился Хуань Инфэй, – злить его лишний раз точно не стоит. Но что ж тогда дарить?

– Я тут подумал, отец, – дипломатично сказал Хуань Хань, – раз небожители потребовали, чтобы мы пришли в худших платьях, так давай и свадебные дары тоже выберем худшие? Если мы сделаем в точности, как они сказали, они останутся нами довольны.

– Худшие дары? – переспросил Хуань Инфэй.

– Да. Я слышал, в Небесном дворце принято украшать залы ширмами и занавесями. Давай выберем худшие отрезы ткани, которые для этого годятся, и подарим? Я видел, у нас в кладовой завалялся просто отвратительный рулон золотой ткани, даже моль зубы обломала – такой крепкий.

– Хм… да… – сказал Хуань Инфэй, – уж точно худший подарок! Ни одной дырки?

– Ни одной, – подтвердил Хуань Хань. – Такой подарок другим не переплюнуть.

Хуань Инфэй призадумался, а потом просиял:

– А перевяжем его цепями!

Все-таки от традиций призраков отказаться ему было нелегко.

В клане Гуй о свадебных дарах много не рассуждали. Гуй Ин была старая и опытная демоница, за свою жизнь она побывала на многих свадьбах, хотя зачастую являлась туда без приглашения.

Была у нее маленькая слабость – прийти на свадьбу и проклясть молодых по всем правилам клана Гуй, когда другие дают благословения: и самой приятно, и другим настроение испортила – не жизнь, а сказка! Но она понимала, что на свадьбе Лисьего бога и Владыки демонов такой номер не пройдет.

Ху Фэйциня она не то чтобы побаивалась, скорее относилась к нему с пиететом, особенно когда узнала, что Лисий бог даже Тьму может обуздать и поставить себе на службу. Никто из демонов такого не умел. А вот Владыку демонов она откровенно боялась: по силе с ним не мог сравниться никто даже из самых древних демонов. Гуй Ин, конечно, якшалась с трупами, поскольку принадлежала к клану поднимающих мертвецов, но становиться одной из них ей нисколько не хотелось. Нет, с Владыкой демонов шутки плохи!

Хотя можно было, конечно, проклясть избирательно, пожелать лисьим демонам процветания, как и полагается, а остальным небожителям показать дулю и сказать: «Чтоб вам пусто было!»

Но, поразмыслив, и от этой затеи Гуй Ин отказалась.

– Лучше всего, – говорила она своим наследникам-близнецам, – подарить то, что надолго запомнится, или то, что никто другой подарить не додумается или не осмелится.

Близнецы переглянулись и в один голос спросили:

– Живой труп?

Гуй Ин пожужжала себе под нос и сказала:

– Нет. Живой труп, пожалуй, не подойдет. Говорят, у Лисьего бога очень тонкое обоняние. Еще расчихается. А вот выжаренный солнцем и выбеленный временем живой скелет сгодится. Если будет скучно, так он своими кривляньями развлечет, а если голод настанет, так будет запас костей на черный день. Лисьи демоны, думается мне, кости жалуют. Живых скелетов у нас пруд пруди, выберем самого шустрого. И чтобы непременно на эрху играть умел: какая же свадьба без музыки?

С такими подарками смело можно было утверждать, что небеснолисья свадьба небожителям запомнится надолго!

[468] «У каждого своя лисья правда»

Ху Вэй возвращался на Небеса стремительно: чем скорее он выяснит, что на самом деле случилось с Ху Сюань, тем лучше.

Мысли пробегали искрами, но картина в голове не складывалась. Он явно что-то упускал. И еще это упоминание о каких-то удушенных лисятах. Ху Вэй хорошо знал только Лисье Дао, а Лисьезнахарское – в общих чертах. Полностью оно было доступно собственно лисьим знахарям и Ху Цзину – как главе Великой семьи.

Разумеется, когда Ху Вэй сменил бы отца на этом поприще, узнал бы и он, но в данный момент, несмотря на повышение в ранге, он все еще оставался лишь наследником Великой семьи Ху. У него были лишь общие представления о запретах для лисьих знахарей: не покидать мира демонов, не участвовать в лисьих ритуалах, посвятить свою жизнь знахарству и так далее.

Когда аура Ху Сюань исчезла из той палитры запахов, что хранило лисье обоняние Ху Вэя, он растерялся и испугался. В поместье Ху не осталось ничего, что носило бы на себе запах старшей сестры, словно его и вовсе не существовало. До этого момента Ху Вэй полагал, что мастер распознавать остаточную ауру существ, он и Ху Фэйциня нередко находил именно по ней, когда они разлучались в мире смертных. Но сейчас он и этого не смог почувствовать. А еще сквернее, что и на Небесах Ху Сюань не пахло, хоть Ху Вэй беспрестанно принюхивался.

Небожители от него шарахались. Вид у него был такой свирепый, что они уверились: Владыка демонов снова явился за чьими-то головами! Ху Вэй их даже не замечал.

На какой-то момент ему показалось, что и запах Ху Фэйциня пропал с Небес, и его так окатило холодом изнутри, что каждая шерстинка встала дыбом. Ху Вэй остановился, с искаженным лицом принялся ожесточенно нюхать воздух, но скоро черты его лица смягчились: запах Ху Фэйциня все еще наполнял воздух, просто к нему примешивалось что-то еще, одновременно знакомое и нет, поэтому Ху Вэй не сразу понял, что он принадлежит Ху Фэйциню.

«Нужно нос прочистить солью», – мрачно подумал Ху Вэй, решивший, что его нюх притупился из-за Ауры миров.

Аура Ху Фэйциня, как известно, несколько изменилась, когда он съел ягоду пробуждения: связь его с Тьмой стала прочнее и органичнее, сила Великого влилась в его собственную, – но Ху Фэйцинь остался Ху Фэйцинем.

Приближение Ху Вэя – стремительное, яростное, в клочья рвущее пространство – Ху Фэйцинь почувствовал сразу, едва тот пересек границу Небес.

– Ху Вэй возвращается, – сказал Ху Фэйцинь.

Ху Сюань беспокойно поглядела на него. Младшего брата она тоже почувствовала, особенно раскатившуюся в пространстве волну лисьего гнева.

– Сюань-цзе, встань за мной пока. Похоже, у Ху Вэя приступ лисьего бешенства. Я такой ярости со времен заговора не помню.

Ху Сюань кивнула и отступила за спину Ху Фэйциня. Пока они точно не знали, что именно вызвало гнев у Ху Вэя. Может, своеволие Ху Сюань, а не то, как с ней поступили из-за этого. Ху Цзин мог перелисить историю в свою пользу. С его лисьей колокольни Ху Сюань была преступницей, лисьим еретиком. А если выщипать из всего этого подшерсток, то получится совсем другая история. – Если что, – ободрил ее Ху Фэйцинь, – я воспользуюсь секретной техникой отрезвления ополоумевших лисьих демонов.

«Его гнев направлен не на тебя, – подал голос Бай Э. – Да я и не позволил бы ему причинить тебе вред».

– Сам знаю, что Ху Вэй мне ничего не сделает, не вмешивайся, – резковато отозвался Ху Фэйцинь.

– Что-что? – пораженно переспросила Ху Сюань.

Ху Фэйцинь смутился:

– Я не тебе, Сюань-цзе. Это я Тьме.

Глаза Ху Сюань широко раскрылись. О союзе Тьмы и Ху Фэйциня она знала только со слов Лао Луна, да еще Вечный судия обмолвился об этом, когда искал Лисьего бога в мире демонов. Но расспрашивать или проводить диагностику времени не было: двери тронного зала распахнулись, в них влетел Ху Вэй. Ли Цзэ и не пытался его остановить, только придержал двери, чтобы те не разлетелись в щепки, отмахнувшись на стену.

Не прошло и секунды, как Ху Вэй уже стоял перед Ху Фэйцинем и, не таясь, обнюхивал его, дергая головой из стороны в сторону.

– Ты что? – невольно напрягся Ху Фэйцинь и ладонью отпихнул Ху Вэя от себя.

Казалось, это обнюхивание Ху Вэя успокоило.

– Фэйцинь, – со странным выражением сказал Ху Вэй, как будто до этого сомневался, что перед ним Ху Фэйцинь, а теперь убедился.

– Да? – осторожно спросил Ху Фэйцинь, немало удивленный, что Ху Вэй не реагирует на Ху Сюань.

– Фэйцинь, – повторил Ху Вэй, и на его лицо опять наползло зверское выражение, – ты знаешь, что они сделали с цзецзе?

Ху Фэйцинь знал и в подробностях, но не знал, что сам Ху Вэй обо всем этом знает, поэтому еще осторожнее уточнил:

– Что?

– Я должен ее найти, – угрюмо сказал Ху Вэй. – Отец сказал, что она умерла. Тощая сказала, что ящер унес ее к тебе. Я ему голову откушу, если с цзецзе что-то случится! Ты должен разыскать ее для меня.

Речь его была отрывиста и сбивчива. Бровь Ху Фэйциня ползла все выше.

– Ху Вэй? – позвал он.

Ху Вэй не расслышал, продолжая бормотать свое. На оклики он не реагировал. Тогда Ху Фэйцинь решил, что пора переходить к решительным действиям: хорошенько припечатал Ху Вэя ребром ладони по голове, а потом взял за плечи и развернул лицом к Ху Сюань. Ху Вэй уставился на Ху Сюань, явно не узнавая ее.

Поскольку Ху Сюань лишилась запаха демона, а одета была по драконьей моде, то Ху Вэй поначалу ее попросту не узнал. С лисами иногда такое случается. Потом на лице его появилось неподдельное изумление.

– Цзецзе?

– А-Вэй, – сказала Ху Сюань, и по голосу уже Ху Вэй ее узнал.

– Цзецзе! – воскликнул Ху Вэй, хватая ее за плечи и принимаясь ее ощупывать и обнюхивать. – Это ты, цзецзе? Что с тобой случилось? Я не чувствую твою лисью ауру. Это ящер с тобой сделал? Если он что-то с тобой сделал…

– А-Вэй, – мягко, но решительно остановила его Ху Сюань, – Лунван ни в чем не виноват.

Ху Вэй сощурился.

Ху Фэйцинь счел нужным вмешаться:

– Ху Вэй, Сюань-цзе теперь небесный лис, поэтому ты не смог распознать ее ауру. Когда принюхаешься…

– У нее вообще нет ауры, – категорично сказал Ху Вэй. – Фэйцинь, ты меня за дурака держишь? А ну рассказывайте, что произошло.

Ху Фэйцинь и Ху Сюань переглянулись.

– Разве отец тебе не сказал? – осторожно спросила Ху Сюань.

– Это его лисья правда, – угрюмо ответил Ху Вэй. – Я ему не верю. Он сказал, что ты лисопреступница. Он сказал, что ты мертва. Как я могу ему верить? Мне нужна твоя лисья правда.

Ху Сюань покусала нижнюю губу, размышляя, что рассказывать, а что скрыть. Ху Фэйцинь о ее сомнениях догадался.

– Сюань-цзе. – Ху Фэйцинь аккуратно взял ее за локоть. – Лучше расскажи как есть, ничего не скрывая. Ху Вэй все равно доищется до правды, но чья это будет правда? Он правильно сказал: у каждого своя лисья правда. А ты, возьми себя в лапы, не то у тебя лисий припадок начнется.

– Какой еще лисий припадок! Не бывает у лис никаких припадков, – сердито отозвался Ху Вэй, уже забыв, что сам это выдумал, чтобы в очередной раз облисить Ху Фэйциня. Но Ху Фэйцинь-то не забыл!

Ху Сюань глубоко вздохнула:

– Ну хорошо. Вот как было.

Ху Вэй приготовился слушать.

К концу рассказа Ху Сюань глаза Ху Вэя вытаращились, как у лягушки, впервые увидевшей мир вне колодца. Ху Сюань ничего не стала утаивать, рассказала и о свадьбе с Лао Луном, и о подшерстке Лисьезнахарского Дао…

– То есть они… они… – прорычал Ху Вэй, глаза его налились кровью, – они… все это время…

– А-Вэй, – обеспокоенно сжала его плечо Ху Сюань.

Ху Вэй выпустил воздух через ноздри и обрушил гневный взгляд на Ху Фэйциня:

– А ты обо всем этом знал?!

– Откуда?! – возмутился Ху Фэйцинь. – Лао Лун мне сказал. Кто из нас прожил тысячи лет в лисьем мире? Разве не ты? И если даже ты за тысячи лет ничего не узнал, как мог узнать я за то недолгое время, что пробыл в поместье Ху?

Ху Вэй неохотно признал, что Ху Фэйцинь прав, но зубами скрежетал еще долго.

– Я с этим разберусь, – сказал он после, и в его голосе просквозило леденящее душу спокойствие, какое всегда наступает перед решительными действиями.

– А-Вэй… – забеспокоилась Ху Сюань.

– Я Владыка демонов! – рявкнул Ху Вэй, опять меняясь в лице. – Если они посмеют хоть тявкнуть против меня, я их в клочки разорву! Я им… головы оторву!

– О да, это ты делать умеешь, – кивнул Ху Фэйцинь. – Но пока ты еще здесь и подходящих голов не нашлось, давайте обсудим кое-что.

– Что?

– Свадьбу Неба и Земли, – кивнул Ху Фэйцинь.

И эта тема действительно стоила обсуждения.

[469] Трое лисов и один лисьекусь

– Свадьбу Неба и Земли? – протянул Ху Вэй. – Что тут обсуждать? Недопесок все устроит. Уверен, он уже, выпялив язык, носится по миру демонов, созывая гостей.

– В способностях Сяоху я нисколько не сомневаюсь, – возразил Ху Фэйцинь и добавил, обращаясь к Ху Сюань: – Сяоху вызвался устроить небеснолисью «свадьбу».

– Маленький проныра, – невольно улыбнулась Ху Сюань.

– Я хочу, чтобы Сюань-цзе тоже присутствовала.

– И я, – кивнул Ху Вэй. – Так и что?

– А то, что никто из лисьих демонов не должен узнать, что к Сюань-цзе вернулась память. Ты сможешь держать язык за зубами?

Ху Вэй нахмурился:

– Я душу из них вытрясу! И ты, цзецзе, сможешь вернуться домой. Они не посмеют…

– А-Вэй, – прервала его Ху Сюань, – я не хочу возвращаться. Я наконец-то стала свободной. Изменится Лисье Дао или нет, я не вернусь.

Ху Вэй тихонько зарычал.

– Круг золотой рыбки должен был навсегда стереть мою память, – продолжала Ху Сюань. – Именно поэтому отец позволил Лунвану забрать меня. Если отец узнает…

– И что он сделает? – угрюмо спросил Ху Вэй. – До Небес он свою палку не докинет.

– Ху Вэй, – строго сказал Ху Фэйцинь, видя, что Ху Вэй упрямится, – никто ведь не запрещает тебе взлисить их за… то, что они совершали, оправдываясь Лисьим Дао. Твой гнев понятен.

– Да что тебе понятно?! Я сам ничего толком не понимаю! Как… как они могли? Лисы… лисы так не поступают! Лисы не убивают друг друга! Грызутся только и выдирают друг другу шерсть. А тут… лисят! Глупышей, у которых еще глаза не прорезались!

Ху Фэйцинь ничего не стал на это возражать. Ху Вэю нужно было выговориться, вернее, проораться, если судить по высоте его голоса.

– Если так, чем тогда лисы отличаются от небожителей? – прорычал Ху Вэй.

Ху Фэйцинь высоко-высоко вскинул брови.

Ху Вэй поспешно добавил:

– Без обид. Но до твоего воцарения тут хорьками кишмя кишело.

– Я знаю, – вздохнул Ху Фэйцинь. – Ну, успокоился?

Ху Вэй поджал губы и некоторое время разглядывал Ху Сюань, кончик его носа при этом дергался. Вынюхать ауру так и не удалось.

Он мрачно сказал:

– От тебя больше не пахнет лисом, цзецзе. Если бы ты подкралась, я бы тебя даже не заметил. Что, у небесных лисов ауры нет? Как такое возможно? У всего на свете есть аура.

Ху Сюань несколько смутилась. Она была первым и единственным небесным лисом, лапа которого ступила на Небеса, поэтому ничего не могла сказать о других.

Ху Фэйцинь тоже не знал, почему вместе с воспоминаниями пропала лисья аура и не вернулась даже после съеденной ягоды пробуждения, но вдруг почувствовал, что его губы движутся сами собой и говорят голосом Бай Э:

– Волшебная ягода, которую он съел, подчистила остатки лисьей ауры, растрепанной Кругом золотой рыбки. При этом обычно вспоминается прошлая жизнь, и аура, которой обладал прежде, заполняет пустоты, но лисьи демоны не перерождаются, поэтому вспомнилось только забытое в этой жизни.

Ху Вэй отскочил в сторону и встал в оборонительную позицию, схватив при этом Ху Сюань за руку и оттащив за собой следом:

– Ты кто? Ты не Фэйцинь!

– Бай Э, – недовольно сказал Ху Фэйцинь уже своим голосом, – что ты делаешь? Я ведь просил… А теперь мне придется объясняться.

Губы его опять сказали чужим голосом:

– Тебе все равно пришлось бы рано или поздно, а я просто ответил на вопрос. Я им представлюсь?

Ху Фэйцинь вздохнул и позволил Бай Э просочиться на поверхность. Бай Э не стал вселяться полностью, только глаза изменили цвет на струящуюся Тьму.

– Мы уже встречались, – сказал он лисам, – но познакомиться случая не представлялось. Я Бай Э, то, что вы, лисьи демоны, называете Тьмой, а все остальные – Великим.

Ху Сюань тихо вскрикнула, прикрыв губы ладонью, но тысячелетняя привычка поборола страх. Она подошла к Ху Фэйциню и с самым серьезным видом взяла его за запястье. Пульс у Ху Фэйциня был ровный и сильный, хотя и не вполне лисий. Духовные силы, хоть и были разной природы, органично переплелись, и Ху Сюань не смогла определить, какая из них доминирует.

– Ты… ты не одержим Тьмой, – медленно сказала Ху Сюань. – Тьма… ты сам?

Ху Вэй зарычал и сделал движение, чтобы схватить Ху Фэйциня за горло, но остановился на полпути и резко спросил:

– И как эту дрянь из него вытащить?

– Эй! – обиделся Бай Э.

– Никак, – покачала головой Ху Сюань. – Никакая лисья техника на такое не способна. Они одно целое.

– Не нужно из меня ничего вытаскивать, – сказал Ху Фэйцинь, вернувший себе тело полностью. – Тьма теперь не представляет опасности для лисьих демонов, и это главное. Бай Э просто хотел сказать вам пару слов, поэтому я позволил ему проявиться.

Ху Вэй нахмурился:

– Так ты Ху Фэйцинь или не Ху Фэйцинь?

Ху Фэйцинь с самым серьезным видом обрушил ему на голову ребро ладони и спросил:

– А кто еще, по-твоему, может приложить тебя техникой отрезвления ополоумевших лисьих демонов? Не считая Сюань-цзе, конечно.

Ху Вэй на ногах устоял, но по мраморному полу пошли трещины, а в стенах тронного зала отозвалось гулом.

– И вообще, – продолжал Ху Фэйцинь, – у нас был важный разговор. О свадьбе.

– А-Цинь, я не уверена, что мне стоит там быть. Если отец заметит, что я… в себе…

– Тебе просто нужно притвориться, что ты не знаешь никого из тех лис-гостей, – возразил Ху Фэйцинь.

– Но тогда я должна буду притворяться, что не знаю и тебя, и А-Вэя.

– А Лао Лун тебе рассказал в общих чертах, кем ты была, – возразил Ху Фэйцинь. – Никто ведь не запрещал ему рассказывать. Вспомнить – это одно, а узнать – совсем другое. Лис кого угодно облисить может, даже другого лиса. Ху Вэй, хватит меня нюхать! – тут же огрызнулся он, потому что Ху Вэй сосредоточенно принялся что-то вынюхивать то на его макушке, то на ногах.

Ху Вэй все еще пытался убедиться, что перед ним стоит настоящий Ху Фэйцинь.

– Хвост выпусти, – велел он сурово.

– Зачем? – подозрительно спросил Ху Фэйцинь.

– Выпусти, говорю!

Ху Фэйцинь пожал плечами и выпустил хвост. Ху Вэй его нюхать не стал, но так за него дернул, что Ху Фэйцинь взвыл благим матом.

– Ты сдурел?!

– Настоящий, – удовлетворенно сказал Ху Вэй. – Ну, раз хвост не оторвался, значит, ты Фэй…

Договорить он не успел, потому что Ху Фэйцинь и Ху Сюань одновременно припечатали его секретной техникой отрезвления ополоумевших лисьих демонов. Тронный зал сотрясло отзвуком духовной волны, сил они не пожалели!

– И кто из нас сдурел? – воскликнул Ху Вэй, упираясь ладонями в пол, чтобы выбраться из дыры, которую он пробил собой, когда его вбило в пол.

– А-Вэй! – гневно сказала Ху Сюань. – Чему тебя учили? Никогда не дергать других лис за хвосты!

– Я должен был проверить, – пожал плечами Ху Вэй. – У подменыша хвост бы отвалился.

Ху Фэйцинь обеими руками прижал к себе хвост и поглаживал его. На глазах у него все еще стояли слезы.

– А не отменить ли мне «свадьбу»? – проскрипел он, сверля в Ху Вэе дырки взглядом.

– А что это изменит? – искренне удивился Ху Вэй.

Ху Фэйцинь поймал себя на мысли, что как никогда близок к тому, чтобы укусить Ху Вэя, хотя обычно он этим не грешил. Глаза его сузились.

– Выпусти хвост, – проскрипел он.

Ху Вэй выгнул бровь, потом пробормотал:

– Ну да, это будет справедливо…

Он выпустил хвост, развернулся к Ху Фэйциню спиной и сказал:

– На, дергай.

– Приличные лисы других за хвосты не дергают, – беспокойно предупредила Ху Сюань, глядя на Ху Фэйциня.

– Я знаю, – кивнул Ху Фэйцинь, – приличные лисы просто кусают.

Клац!

[470] Недопесок на Лисьей горе

Недопесок собирался было вернуться на Небеса, но раздумал.

– Меня не ждут там так рано, – сказал он сам себе. – Поручение шисюна я выполнил быстро. Почему бы не наведаться в мир смертных? Одна лапа здесь, другая там…

Несмотря на то, что в Небесном дворце Сяоху жилось неплохо, о жизни на горе Хулишань он вспоминал часто и даже грустил иногда. Конечно, тогда он был всего лишь недопеском, которого и за лиса-то не считали, но он все равно радовался – хотя бы и тому, что был жив.

Лис-с-горы его приютил, когда он только-только стал демоном, а когда на Хулишань появился Куцехвост, то жизнь Недопеска стала счастливее некуда: у него появилась первая настоящая работа – подглядывать и докладывать Лису-с-горы, что поделывает Куцехвост. А Куцехвост обращался с ним не так, как остальные лисы, и даже давал Недопеску что-нибудь вкусное. Или нет: пилюли, которые Ху Фэйцинь делал, были такие гадкие, что с ними даже жук-вонючка не сравнится! Недопесок из любопытства как-то попробовал съесть такого, так что точно знал, о чем говорил.

А еще Ху Фэйцинь позволил называть себя шисюном и никогда не обижал Недопеска, даже если он того и заслуживал. Недопесок полюбил Ху Фэйциня всем своим лисьим сердцем, а уж когда тот спас Недопеску жизнь, превратив его в лисьего духа… Во всех трех мирах не нашлось бы лиса преданнее, чем Недопесок!

– Нужно проверить, что сталось с Лисьей горой, – решил Сяоху, – и доложить шисюну. Никто другой до этого не додумается. Какой же я умный!

Руководствуясь этими соображениями, Недопесок довольно завилял всеми семью хвостами, похихикал, сунув обе лапы в пасть, как нередко делали лисы, задумав какую-нибудь шкоду, и покатил свою сферу в мир смертных.

Недопесок хоть и выучился считать подаваемые на стол Небесного императора блюда, но разницу во времени между мирами помнил нетвердо. Ху Фэйцинь пытался ему втолковать, как пересчитывать одно время на другое, но Недопесок во время этих уроков стремительно глупел и вываливал набок язык, при этом еще и кося глазами, этакий лис-дурачок, поэтому Ху Фэйцинь оставил попытки натаскать Недопеска в сложном счете. Недопесок запомнил лишь, что в мире обычных лис время несется так, словно его под хвост пчела ужалила, но и этого для него было достаточно: таких образованных недопесков еще лисий свет не видывал!

Когда Недопесок добрался до горы Хулишань, он пасть разинул от удивления. Место это теперь нисколько не напоминало Лисью гору из его воспоминаний.

У горы распластался большой город, людьми в нем кишмя кишело, во все стороны были проложены широкие дороги. На гору вели большие ворота, сверкающие красным, – целая череда расположенных друг за другом ворот, к которым были привязаны разноцветные ленты.

Недопесок решил, что у людей какой-то праздник: они поднимались и спускались по горной лестнице, как муравьи, поток не прекращался ни на минуту.

А на вершине горы Хулишань, которую начисто срезали небесные молнии, теперь возвышался храм, ощетинившийся пагодами и флагштоками, на которых реяли воздушные змеи в виде – Недопесок прищурился, чтобы разглядеть – лисьих хвостов!

– Ай-ай, – сказал Сяоху, прижав лапу к морде, – гора сама на себя не похожа. Надо взглянуть поближе.

Он вильнул хвостом и покатил сферу прямо к Лисьей горе, из любопытства решив пройти под всеми этими воротами, которые казались ему высоченными, и пощупать, из чего сделаны развевающиеся ленты. Он подумал, что неплохо было бы украсить Небесный дворец к свадьбе подобным образом, а значит, нужно было понюхать, потрогать и, может, даже попробовать на зуб.

О том, что не стоило показываться на глаза людям, Недопесок позабыл, а когда спохватился, то было уже поздно. Люди начали показывать на него пальцами, что-то кричать и размахивать руками. По счастью, духовная сфера Недопеска летела высоко, на уровне двух человеческих ростов, до нее людям было не достать.

Недопесок прислушался к тому, что они кричали, и расслышал:

– Лисоявление! Лисоявление!

Такого слова Недопесок еще не слышал, но оно ему понравилось, поэтому он вытащил свою книжечку и записал его, чтобы потом спросить у шисюна, что оно значит. Он опять поглядел на людей, надеясь, что подслушает еще что-нибудь полезное, и вот уж тут-то разинул пасть от удивления и вытаращил глаза так, что стал похож на лягушку: пока он летел под воротами на вершину горы, люди ему… кланялись!

– Мне? – поразился Сяоху.

Люди терли ладонь о ладонь, ритмично кланяясь, некоторые даже на колени бухались. Недопесок в жизни не слышал, чтобы кто-то кланялся недопескам!

Недопесок не знал, что Лисий культ процветал в этих местах и что Лисьему богу поклонялись. Началось все с деревни Чжао, в которой Ху Фэйцинь совершал чудеса, и с тех пор Лисий культ шагал по Поднебесной, подминая под себя другие культы, разбрасывая тут и там лисьи храмы и святилища и рассказывая о чудесах Лисьего бога, которые обросли такими подробностями, что у любого лиса-врунишки от зависти бы шерсть клочками полезла.

И уж точно Недопесок не знал, что храм на горе Хулишань, в который он поднимался, был… его собственный.

[471] Лисий культ

Первыми поклоняться Лисьему богу стали люди деревни Чжао в незапамятные времена. Отец и сын Чжао, ставшие свидетелями лисьего чуда, были первыми его адептами. Они уже оставляли для него приношения, еще когда он жил в их хижине, и исправно делали это и после, до самой своей смерти, как и все жители деревни, как и мать с ребенком, которого Лисий бог спас. Мальчик, которого назвали Чжао Синь – у всех в той деревне была фамилия Чжао, – стал первым лисьим священником, когда вырос.

Люди Чжао поклонялись одежде Ху Фэйциня, на которой была его кровь, и фигуркам лис. Местные гончары наловчились делать идолов так искусно, что лис можно было бы принять за живых, если бы не их крохотные размеры.

Люди Чжао заметили, что демоны чураются этих мест, и решили, что это лисья благодать. Именно тогда они разделили одежду Ху Фэйциня на крохотные лоскуточки и стали запечатывать их в глиняные фигурки лисьих идолов. И именно тогда же люди Чжао, назвавшие себя Лисьим культом, отправились странствовать по стране, неся другим, не столь просвещенным людям Лисий свет.

Храмы и святилища появлялись одно за другим: лисьи адепты не просто рассказывали о чудесах, они их демонстрировали. Люди глазам своим не верили, когда видели, как всего лишь глиняная фигурка лисы прогоняет даже самых свирепых демонов!

Если люди соглашались поклоняться Лисьему богу и выстроить для него храм, то лисьи адепты оставляли глиняного идола и рассказывали, как правильно оставлять приношения Лисьему богу, какие благовония зажигать и так далее. Непременным условием был запрет на убийство вообще любых лис: кто знает, может, Лисий бог скрывается в одной из них?

Изредка случались совпадения: выстроили святилище – и урожай сняли хороший, или дождь пошел после засухи, или выздоровел кто-то, – и люди начинали верить в силу и всемогущество Лисьего бога, а слухи о чудесах плодились и множились.

Пожалуй, это все-таки были именно совпадения. Ху Фэйцинь и не подозревал, что так популярен в мире смертных, и за храмами, понятное дело, не следил. Но его одежда, вернее, его кровь, пропитавшая одежду, действительно несла на себе след небесной благодати, какую источают все небожители, и это благотворно влияло на ауру простых смертных, а чистая аура – залог здоровья и долголетия, поэтому неудивительно, что люди вблизи лисьих святилищ жили дольше и редко болели.

Когда количество лисьих храмов перевалило за две сотни, небесные чиновники все-таки обратили на Лисий культ внимание: мелкие боги и духи мира смертных начали писать жалобы, что их притесняют, что люди теперь помешаны на лисах, а про них забыли. Чем больше у бога было последователей, тем могущественнее он становился.

Ху Фэйцинь к тому времени уже был Небесным императором. Небесные чиновники, удостоверившись, что поклоняется Лисий культ не какому-то мифическому лисьему богу, а именно Ху Фэйциню, отрядили в каждый храм по духу-соглядатаю, которые бы следили за происходящим и в установленное время подкидывали людям небольшие чудеса и благодати, чтобы вера в Лисьего бога крепла. Небесный император априори должен быть важнее и могущественнее всех остальных богов! Так что мелким и незначительным богам пришлось потесниться.

И вот однажды Лисий культ добрался и до гор-близнецов. Лисью гору так и называли Лисьей, а гора Таошань превратилась в Мертвую гору: на ней ничего не росло, ничто не жило, а люди до сих пор рассказывали легенды о проклятии даосов, погубивших полубога, и о небесной каре, постигшей их впоследствии.

Мертвая гора лисьих адептов не интересовала, а вот о Хулишань они расспрашивали и скоро выяснили, что эта гора называется так неспроста, а потому, что на ней живут полчища лис. Лисий священник тут же изъявил желание пойти и поглядеть на эту гору, несколько местных согласились его отвести.

Лисья гора была заброшена, каменная лестница обветшала и покрылась мхом, оставшиеся ворота покосились, и краска на них давно облупилась и почернела.

Когда лисьи адепты и горожане поднялись на гору, то воочию смогли убедиться, что гора – лисья: лисы были повсюду, рыжие, желтые, крапчатые, даже белые. Завидев людей, они брызнули в разные стороны, но не разбежались и не попрятались: это была их территория, чувствовали они себя здесь вольготно.

– Здесь был храм? – спросил лисий священник, разглядывая груды камней и обломки каменных колонн. – Каким богам здесь поклонялись?

Горожане ничего на это сказать не могли. Лисий морок, наведенный на них Ху Вэем, все еще действовал.

– А мы и не знали, что здесь когда-то был храм, – сказал кто-то.

Лисий священник решил, что место подходящее, чтобы продемонстрировать людям лисье чудо: в заброшенных храмах часто живут призраки и другая нечисть, которую можно изгнать. Он вытащил глиняную фигурку Лисьего бога и высоко поднял над головой.

Чудо действительно случилось, только не то, которое ожидал лисий священник. Лисы, увидев идола, а вернее, почуяв Ху Фэйциня, распластались по земле, шурша хвостами, некоторые, оставшись стоять, пригнули головы и уткнули морды в землю.

– Лисопоклонение! – воскликнули лисьи адепты. – Смотрите! Лисы поклоняются своему богу!

На людей это произвело большое впечатление, и они решили выстроить здесь храм, где бы лисы поклонялись Лисьему богу.

Лисы, жившие на Хулишань, были не вполне обычными лисами, но в лисьих демонов еще не культивировали. К вмешательству людей они отнеслись равнодушно. Кто-то покинул гору, переселившись в лес, но большинство лис осталось на горе, и когда храм был выстроен: лисьи адепты лис подкармливали, а какая порядочная лиса откажется полакомиться дармовщинкой?

Когда разбирали камни, случайно натолкнулись на трупик чернобурки. Поначалу особого внимания на него никто не обратил, разве только на необычную масть: Недопесок был не из этих мест, здесь чернобурок не водилось. Люди отложили трупик в сторону, чтобы потом похоронить.

Но у лисьего священника был глаз наметан, и он сразу определил, что это необычные останки. Судя по всему, лежали они здесь очень давно, вероятно, со времени разрушения храма, но шерсть у чернобурки была целая, плоть не тронута червями, и мертвечиной не пахло.

Лисий священник некоторое время наблюдал за трупиком, но тление его так и не тронуло, а вороны, которых в окрестностях водилось много, не пытались его расклевать, как поступали с другими трупами.

Лисьи адепты посовещались и решили, что это мог быть трупик лисьего бога – одного из лисьих богов: тот, которому они поклонялись, был рыжей масти, – и решили посвятить ему только что отстроенный храм.

Они завернули трупик чернобурки в шелковый саван и положили в нефритовую шкатулку на самом видном месте в храме, чтобы приходящие в храм помолиться люди узрели еще одно чудо – нетленные лисьи мощи.

Люди заметили, что жить после возведения храма стало спокойнее: из города и окрестностей убрались зловредные духи. Лисьи адепты разъяснили им, что это лисья благодать, и люди охотно приходили в храм и оставляли приношения для Лисьего бога.

Приношения, к слову, подъедали лисы, но лисьи адепты никогда их не прогоняли. Люди даже приходили посмотреть, как лисы забирают приношения.

Лисы отъелись и расплодились, и перестали докучать людям, за курятники теперь можно было не опасаться. Самые старые лисы даже не боялись брать еду прямо из рук и довольно неплохо понимали человечью речь. Но пока ни одна лиса еще не научилась скакать на задних лапах.

Гора Хулишань стала главным оплотом Лисьего культа. К тому времени, когда на горе появился Недопесок, успело смениться пятьдесят с лишним поколений священников, а уж сколько лисьих – так и вовсе не счесть.

[472] Недопесок лиспоряжается на горе Хулишань

Недопеску, конечно, польстило, что люди ему кланяются, но больше удивило. Небожители-подлизы тоже нередко ему кланялись: он был на короткой лапе с Небесным императором, и они хотели его задобрить, чтобы он замолвил за них словечко. Но то небожители, они знают, что у Недопеска Небесный император в шисюнах. А эти люди его впервые видят, но почему-то тоже кланяются.

Недопесок поскреб лапой за ухом и решил, что все дело в его шапке чиновника, а может, они разглядели и нефритовую бирку. Он знал, что такие вещи в мире смертных высоко ценятся.

Когда он взлетел на гору, его уже встречали лисьи адепты и лисий священник. Недопесок вытаращился на них и даже рот открыл от удивления. На лисьих адептах были лисьи маски, закрывающие лица, а лисий священник носил высокую шапку, сшитую так, что ее края напоминали лисьи уши.

И все они ему тоже поклонились, нараспев сказав:

– Нам явился Лисий бог!

Недопесок вылез из духовной сферы, встал на задние лапы – вызвав у людей неподдельное изумление – и сказал:

– Я не Лисий бог. Я небесный чиновник.

То, что он умел говорить, людей вообще поразило до глубины души: говорящий лис, стоящий на задних лапах, разодетый с иголочки, да еще и с зажатой в лапе нефритовой биркой! Вот уж это точно было чудо так чудо!

Недопесок между тем принюхался и безошибочно отыскал в храме глиняную фигурку лисьего бога.

– Пахнет шисюном, – сказал он, беря идол лапой и обнюхивая его.

– Лисий бог твой шисюн? – поразились люди.

Сяоху поставил глиняного лиса туда, где взял, и задрал морду, глядя на подошедшего к нему лисьего священника. В руках того был поднос с едой, пахло очень даже завлекательно. Недопесок церемониться не стал, охотно отведал того и этого и облизнулся.

– Тогда кто же ты, если Лисий бог – твой шисюн? – спросил лисий священник.

Недопесок это знал нетвердо, но он слышал, что говорят другие, поэтому выпятил грудь и гордо сказал:

– Я единственный и неповторимый лисий дух. Шисюн меня создал.

Тут он опять принюхался, и шерсть у него вздыбилась. Другой запах тоже был знакомый, но он никак не мог его вспомнить. Недопесок покрутил мордой, выискивая источник запаха, и подошел к нефритовой шкатулке, где лежали лисьи мощи. То, что это он сам, вернее, его прежнее тело, Недопесок понял не сразу. Сначала он удивился, потому что никогда не видел других чернобурок, потом принюхался еще раз.

– Да это же я, – поразился Недопесок, хлопнув себя лапой по морде.

Лисьи адепты зашептались: так они не ошиблись, настоящие лисьи мощи!

Глядеть на себя прежнего Недопеску не нравилось, поэтому он скоро отошел и стал выглядывать и вынюхивать, не найдется ли в храме еще чего-нибудь интересного, о чем потом можно будет доложить шисюну.

– О дух! – провозгласил лисий священник. – Ты принес нам слово Лисьего бога? Что Лисий бог велел нам поведать?

– Какое шисюну дело до того, что вы едите? – удивился Недопесок. «Поведать» он ошибочно понял как «пообедать».

Лисьи адепты вытаращились на него, а он на них.

Лисий священник сообразил, что произошла ошибка, и уточнил:

– Поведать – это то же самое, что передать. Что Лисий бог велел нам передать?

Недопесок взъерошился: не могут нормальным лисьим языком говорить, что ли? Вводят в заблуждение порядочных лис…

– Ничего шисюн вам не передавал, – сказал Сяоху. – Он вообще про вас ни ухом, ни хвостом не знает. Как будто шисюну есть дело до каких-то людишек! Шисюн – Небесный император. У него на Небесах забот полные лапы.

Это людей несказанно расстроило.

– О лисий дух, – взмолился лисий священник, – когда ты вернешься на Небеса, расскажи Лисьему богу, что в мире смертных есть Лисий культ.

– Лисий кто? – переспросил Недопесок.

– Культ, – повторил лисий священник. – То есть ему поклоняются люди.

– А-а-а… – протянул Недопесок и решил это словечко записать.

Если он будет пересказывать шисюну то, что видел на Лисьей горе, лучше ничего не пропустить и не перепутать.

Вид пишущего в книжечке лиса поверг людей не то что в изумление – в настоящий шок. В мире смертных не все люди знали грамоту, а тут – образованный лис!

– О лисий дух, – разволновался лисий священник, – напиши нам какое-нибудь наставление, чтобы мы вывесили его в храме!

Недопесок покосился на него. То, что в храмах и вообще во дворцах вывешивают надписи, он знал и видел, правда, никогда не мог их прочесть. Для подобных вещей обычно использовали скоропись и старались написать как можно непонятнее. Вообще Недопесок считал, что это удобно: раз никто не может прочесть, что там написано, можно сказать, что там вообще что угодно написано!

Перспектива создать свою собственную не-пойми-что-написано надпись казалась очень заманчивой. Недопесок подвернул рукава, поплевал на лапы и сказал снисходительно:

– Ладно уж, так и быть.

Лисьи адепты развернули на полу храма большое полотнище и принесли ведерко с краской. От кисти Недопесок отказался и сунул в краску лапу. Выводил лигатуры он самозабвенно, но выпачканные в краске задние лапы – Недопесок нечаянно наступил в только что написанное – оставляли еще и лисьи следы.

Когда надпись была готова, Недопесок горделиво выпятил грудь и поглядел на лисьих адептов. Те явно силились прочесть, но это даже самому Недопеску было не под силу! Он и так-то писал неразборчиво, а уж лапами…

– О лисий дух, – сдался наконец лисий священник, – поведай нам, что здесь написано?

– Чтобы я краску жрал? – возмутился Недопесок.

«Поведай» он принял за «отведай», потому что благополучно позабыл недавние объяснения. Лисьему священнику пришлось объяснять еще раз.

Когда Недопесок все понял и сунул испачканные лапы в услужливо подставленную лисьим адептом бадью с водой, он объяснил:

– Это лиспоряжение.

– Лис… что? – не понял лисий священник.

– Лис-по-ря-же-ние, – важно повторил Недопесок. – Здесь написано, чтобы вы поклонялись шисюну и не улисывали от обязанностей лисоприношения.

– У… что? – опять не понял лисий священник.

Недопесок просиял и следующую четверть часа посвятил лисьему ликбезу, в результате чего словарный запас лисьих адептов значительно пополнился такими важными словами, как: лиситься, улисывать, слисить, прилисить, облисить, вылисить, лиспорядиться, лисьелизь и лисьекусь и, конечно же, обмурдирование. При этом Недопесок продолжал отмывать лапы от краски. Когда он закончил, лисий адепт подал ему полотенце.

– О лисий дух, – сказал опять лисий священник, – не останешься в храме, чтобы нести Лисий свет?

Недопесок в это время размышлял, что же это за «олисидух» такой и почему эти люди его так называют. Это слово он тоже записал в свою книжечку.

Но про Лисий свет он сказал однозначно:

– Ничего я нести сюда не буду. Тут и так светло.

После этого Недопесок выглядел и вынюхал в храме все, что его заинтересовало, вышел наружу и потолковал немного с лисами. Те сказали, что в храме им живется очень даже хорошо: еды от пуза!

Недопесок им сказал, чтобы они учились ходить на задних лапах, тогда они скорее смогут стать демонами и отрастить хвосты. Надо сказать, семь его хвостов лис-храмовников очень впечатлили. Трогать хвосты Недопесок не позволял, а вот смотреть – пожалуйста. Лисы расселись полукругом и уставились на его пушистый веер.

– Смотрите, – торжественно сказал лисий священник, – лисий дух проповедует лисам.

Впечатленные люди начали перешептываться.

А Недопесок краем мысли подумал, что люди какие-то дураки, честное лисье! Ничего про обед он лисам не говорил. «Проповедует» он принял за «пообедает».

На приглашение остаться в храме Недопесок ответил решительным отказом.

– Мне некогда, – сказал он, натирая лапой нефритовую бирку, – я выполняю важное поручение шисюна. Мне еще нужно разыскать Речной храм.

Лисьи адепты о Речном храме слышали, но Лисий культ покуда до тех мест не добрался.

– В том храме живет могущественный полубог, – сказал лисий священник.

Недопесок кивнул:

– Дядя моего шисюна.

Лисий священник несказанно удивился и всеми правдами и неправдами всучил Недопеску глиняную фигурку лисьего бога, чтобы тот поставил ее в Речном храме. Ясно-понятно же, что дядя Лисьего бога должен поклоняться Лисьему богу!

– О лисий дух, ты будешь посланником и понесешь Лисий свет людям тех мест! – напутствовал Недопеска лисий священник.

Недопесок сердито засопел. Никаким лиссионером он становиться не собирался.

[473] Вездесущая лисья лапа

День порадовал солнцем и теплом. Чангэ, небрежно прикрыв глаза тыльной стороной ладони, раздумывал, чтобы встать и сходить к водопаду.

Люди из соседней деревни прислали за помощью: в медной шахте, по их словам, поселился демон, и его нужно было изгнать. Он выл и рычал, скреб когтями по камням, и люди наотрез отказывались спускаться в шахту.

Чангэ подумал, что это вполне мог быть какой-нибудь дикий зверь, скажем, волк: упал или забрался в шахту и теперь не может выбраться. Шу Э ему о том же говорила: она послала теней и демонической ауры в окрестностях не обнаружила.

Но сходить, конечно же, придется: успокоить людей и вызволить бедолагу из ловушки.

Шу Э… Чангэ протянул руку, пошарил по циновке рядом с собой.

– Шу Э? – позвал он, отводя ладонь от глаз и окидывая взглядом хижину.

Шу Э, видимо, уже хлопотала во дворе. Чангэ слышал какие-то отголоски: Шу Э разговаривает с кем-то? Чангэ рывком сел, подтянул к себе одежду.

Как Шу Э следила за Чангэ, так и Чангэ следил за Шу Э: не хотелось, чтобы в их жизнь вмешивалась третья сторона. Люди не скрывали интереса к духу-помощнику, и этот интерес не всегда был любопытством. Шу Э ведь была так хороша собой, у людей наверняка возникали определенные мысли на ее счет. Чангэ не нравилось, что люди на нее заглядываются.

Вообще-то Шу Э тоже не нравилось, что люди заглядываются на Чангэ, но она не ограничивалась предупреждающими взглядами, как Чангэ, и распугивала тех, кто переходил, по ее мнению, все границы. У нее был своеобразный критерий для этого: любой, кто смотрит на Чангэ дольше пяти секунд, не отводя глаз! Людям, даже тем, у кого в голове не было подобных мыслей, приходилось несладко. Чангэ пытался унять Шу Э, но та и слушать ничего не хотела.

Чангэ поспешил выйти из хижины, быстро огляделся. Во дворе никого не было, кроме Шу Э. Она стояла у стола, на котором разложила вялиться рыбу, с озадаченным видом захватив подбородок пальцами.

– Шу Э, что ты делаешь? – позвал Чангэ, подходя к ней и трогая ее за плечо.

Шу Э рассеянно поглядела на него:

– Видишь ли, Чангэ, я никак не могу сосчитать рыбу. Каждый раз, когда я ее пересчитываю, становится на одну меньше. Я никогда не сбивалась при счете, но сейчас почему-то не могу сосчитать, сколько рыб вялится. Наверное, – с виноватой улыбкой добавила она, – я переутомилась.

– Я сосчитаю, – предложил Чангэ и быстро пробежался пальцем по разложенным рыбам. – Тридцать шесть.

– Вот, – со значением сказала Шу Э, – а было тридцать семь.

Чангэ поглядел на нее, потом на рыбу и опять пересчитал. Глаза его широко раскрылись. Пока они переглядывались, на одну рыбу стало меньше!

– Ну и ну, – растерялся Чангэ. – Их что, уже тридцать пять?! Только что же было тридцать шесть… Нет-нет, подожди, я пересчитаю еще раз. Сколько всего рыб было изначально?

– Сорок две, – сказала Шу Э. – Не пересчитывай. Уверена, их опять стало меньше.

– Тридцать четыре, – пораженно сказал Чангэ. – Исчезающие рыбы? Чудесные явления?

Он опять поглядел на стол и тут заметил, что из-под стола высунулась черная лапа, пошарила по краю стола, подцепила когтями одну из рыб и утянула под стол. Лапа совершенно точно была лисья.

Чангэ тронул Шу Э за плечо и, приложив палец к губам, показал на угол стола. Через некоторое время черная лапа снова высунулась и, пошарив, утянула крайнюю рыбину под стол. Не чудесные явления, а похититель рыб!

Шу Э взяла одну рыбу, тихонько подошла к углу стола, из-под которого высовывалась таинственная черная лапа, и подвигала рыбой из стороны в сторону. Лапа высунулась, подцепила рыбу когтями и попыталась затащить ее под стол, но когти соскользнули.

Шу Э подвинула рыбу ближе и, чтобы облегчить таинственному похитителю задачу, почти наполовину сунула рыбу под стол головой вперед, и услышала характерное клацанье: кто-то вцепился в рыбу зубами. Шу Э моментально дернула рыбу вверх, выуживая таинственного похитителя из-под стола.

Вцепившись зубами в рыбу и дрыгая лапами в разные стороны, как лягушка, в воздухе повис Недопесок. Ситуация, в которую он попал, была патовая: если отпустит рыбу – шлепнется на землю и отшибет лисьепопу, а если не отпустит, то вывихнет себе челюсть или слюнями захлебнется.

– Это что такое? – удивился Чангэ.

– Ряженый лис, – сказала Шу Э.

Пока Недопесок болтался на рыбном «крючке», шапка свалилась у него с головы и откатилась к ногам Чангэ. Тот шапку поднял, отряхнул и, рассмотрев, уверился, что сшита она небесными шляпниками. В мире смертных такой ткани точно не найти. Недопесок косил глазами в сторону Чангэ. Его любимая шапка!

Наконец он решился, щелкнул челюстями, откусывая рыбью голову, и плюхнулся на землю, но во время падения использовал хвосты для маневрирования, так что шмякнулся не как попало, а на задние лапы, расставив при этом передние лапы, как заправский уличный акробат после выполнения смертельно опасного номера. Чангэ и Шу Э невольно восхитились его ловкости и даже захлопали.

Недопесок одернул одежду, опять покосился на Чангэ и протянул лапу. Чангэ понял, что чернобурка требует вернуть шапку.

Получив драгоценную шапку обратно, Недопесок нахлобучил ее себе на голову, покосился на стол и сказал:

– Простите, не удержался.

Челюсти его при этом энергично двигались, пережевывая рыбью голову.

Доев, Недопесок вытер усы лапой, внимательно поглядел сначала на Шу Э, потом на Чангэ и спросил деловито:

– Это ты мой дядюшка?

– Дядюшка? – пораженно переспросили Чангэ и Шу Э.

Недопесок рассуждал так: если у шисюна есть дядя, то этот дядя приходится дядей и Недопеску, раз шисюн – его шисюн. Свои рассуждения он охотно повторил вслух.

– Кажется, я где-то тебя видел, – пробормотал Чангэ, глядя на Недопеска.

Его сбивала с толку чиновничья шапка Недопеска и вообще одежда, но если представить чернобурку без всего этого…

– А, я видел тебя в деревне Чжао много времени назад.

– Тогда шисюн тебя хорошенько приложил, – радостно подтвердил Недопесок, виляя хвостами. Ему нравилось, что кто-то его помнил.

– Так это Фэйцинь твой шисюн? – удивленно спросил Чангэ.

Недопесок кивнул, а пока Чангэ и Шу Э удивленно переглядывались, вездесущая лисья лапа слисила со стола еще одну рыбу.

[474] Недопесок лиспоряжается в Речном храме

Пока новоявленный родственничек расправлялся с очередной рыбой, Чангэ и Шу Э перекинулись парой слов. Чангэ не рассказывал Шу Э о своей первой встрече с Ху Фэйцинем, вернее, упомянул как-то, но в детали не вдавался. Теперь Чангэ пришлось расщедриться на подробности. Недопесок расслышал, о чем они говорят, и радостно осклабился: Чангэ упомянул его, когда рассказывал, как разбудили Ху Фэйциня.

– Это я его разбудил, – гордо сказал Недопесок и по такому случаю слисил еще одну рыбу.

– И как в него только лезет? – поразилась Шу Э. – У него что, не желудок, а бездонный цянькунь?

– Пузо само себя не наест, – строго провозгласил Недопесок, услышав это. – Небесный чиновник должен быть пузаном.

– С чего ты взял? – удивился Чангэ. – И что тебе до небесных чиновников?

– На картинках они все толстые-претолстые, – пояснил Недопесок и похлопал себя по животу. – А я никак жирка нагулять не могу. Костетуция у меня такая.

– Что? – переспросила Шу Э.

– Костетуция. Так шисюн сказал. Ну, я хотя бы пушистый. Не так уж и много найдется пушистых небесных чиновников!

– А ты небесный чиновник? – выгнула бровь Шу Э.

Неверие в ее голосе Недопеску не понравилось. Он схватил нефритовую бирку лапой и стал подпрыгивать возле Шу Э, тыча биркой ей в ногу. Шу Э пришлось нагнуться и посмотреть, иначе, она поняла, чернобурка не успокоится и всю ее истыкает, а это было не слишком-то приятно, тем более что Недопесок явно изготовился ее еще и лягнуть.

– Я небесный садовник! А еще лисий отведыватель, а еще распорядитель лисьих свадеб…

– А не слишком ли много рангов для одного недопеска? – фыркнула Шу Э.

– У меня может быть семь рангов, – обиделся Недопесок.

– Почему семь? – не понял Чангэ.

– По количеству хвостов.

Вообще-то такого правила не было, он сам его придумал и сам в него поверил, поэтому очень старательно изыскивал для себя еще четыре подходящих ранга, но пока безуспешно.

– И зачем же такая важная персона явилась к нам? – спросила Шу Э, помахав перед мордой Недопеска обкусанной рыбой.

Недопесок следил глазами, как рыба раскачивается, но искушение вцепиться в нее преодолел. А по правде говоря, он уже так объелся, что на упомянутом пузе можно было орехи колоть.

– Напомнить о свадьбе шисюна.

– У Фэйциня, значит, получилось то, что он хотел сделать? – пробормотал Чангэ.

Но Недопесок ничего не знал ни о ягодах пробуждения, ни о том, что Ху Сюань стала жителем Верхних Небес.

Он потер пузо и повертел головой, выискивая колодец или хотя бы какое-нибудь корыто с водой, чтобы напиться. Ничего не найдя, он юркнул в хижину и принялся рыскать там. В хижине была бочка с водой, но Недопесок сразу заприметил чайник и, схватив его, опрокинул над широко раскрытой пастью. Это была не вода и даже не чай, а невкусный травяной отвар, который Шу Э заварила специально на случай, если Речной бог опять наведается в гости, но Недопесок был неприхотлив и выхлебал весь чайник.

– А он уже в чужом доме распоряжается! – сказала Шу Э недовольно, отнимая у него чайник. – Целая же бочка воды, зачем ты в чайник полез?

– Не распоряжаюсь, а лиспоряжаюсь, – поправил Сяоху, старательно облизывая усы.

– Лиспорядитель!

Недопесок тут же вытащил книжечку и записал. Слово ему понравилось. Лиспорядитель свадеб звучало гораздо лучше какого-то там распорядителя!

– И вообще, – фыркнула Шу Э, – это храм, так что не суй лапы куда не просят.

Недопесок повилял хвостом, вдруг хлопнул себя по лбу лапой и вытащил из-за пазухи глиняную фигурку лиса, которую ему всучил лисий священник.

Высоко подняв ее в крепко зажатой лапе, Недопесок сказал:

– Где тут алтарь? Надо на него поставить.

– Это что? – удивилась Шу Э.

Остаточную лисью Ци на фигурке она чувствовала, та точно принадлежала Ху Фэйциню, но, пожалуй, тех времен, когда Шу Э встречалась с ним в Великой Пустоте.

Недопесок ответил не сразу, припоминая сложное слово:

– Лисий ку-культ. Они шисюну поклоняются.

– Но ведь это храм Речного бога, – сказал Чангэ.

Глаза Шу Э вспыхнули озорством.

– Алтарь вон там.

– Шу Э, – укоризненно покачал головой Чангэ.

Недопесок деловито протопал к алтарю и водрузил на него глиняного лиса, сдвинув в сторону деревянные фигурки, посвященные речным богам.

То, что его потеснили в его собственном храме, Речной бог почувствовал сразу и незамедлительно явился.

– Что случилось? – воскликнул он, затравленно оглядываясь по сторонам, и тут увидел глиняного идола-лиса. – А это еще что такое? Почему на моем алтаре стоит какая-то дрянь?

Он хотел было сбросить фигурку лиса с алтаря, но ему не удалось даже подойти: Недопесок ощетинился, хвосты у него стали похожи на метлы, так распушились от гнева! Выругать при нем шисюна было ошибкой, Юньхэ сразу превратился для Недопеска во врага номер один.

Недопесок хищно щелкнул зубами и проскрипел по-лисьи:

– Непочтение к шисюну карается смертью!

– Плевать я хотел на твоего шисюна! – рассердился Юньхэ. – Это мой алтарь! На моем алтаре могут стоять только мои идолы! Да кто вообще такой твой шисюн?

– Небесный император, – с нескрываемым удовольствием сказала Шу Э. – Небесным императором теперь Лисий бог стал, ты не знал? Иерархически он может потеснить тебя даже с твоего собственного алтаря. Но тебя же не спихнули, вон, стоят твои идолы. Что ты раскричался? Мы же в храме.

Речной бог вытаращился сначала на него, потом на Недопеска.

– Что-что? – переспросил он, не веря своим ушам.

Шу Э не отказала себе в удовольствии повторить свои слова еще раз.

Юньхэ рассердился еще больше:

– Тогда выстройте для него отдельный алтарь или вообще храм! Это испокон веков был мой храм! Мой! Почему я должен тесниться с краю, будь он хоть трижды императором! Ты, коротышка! – обрушился он на Недопеска. – Как тебя там? Немедленно убери эту дрянь с моего алтаря!

Хвосты Недопеска завились, как щупальца чудовищного осьминога. На оскорбления в свой адрес он никогда не реагировал, но этот тип, именующий себя Речным богом, вот уже во второй раз оскорбил шисюна, назвав его идол «дрянью». Сяоху был очень близок к тому, чтобы стать первым на свете недопеском, покусавшим бога, но вместо этого хорошенько его отлаял – так, что у всех в ушах зазвенело от лисьего лая. Недопесок, как известно, был голосистый.

– Юньхэ, – сказал Чангэ с некоторой тревогой, – нельзя говорить такое о Небесном императоре. Тебя могут разжаловать в обычные духи за такие слова.

– Голову оторвут или на воротах повесят за шею, – со знанием дела подсказал Недопесок.

Он специально выходил из Небесного дворца несколько раз, чтобы полюбоваться, и даже показывал им при этом лисьи дули. Злорадным лисом он не был, но ведь они собирались убить шисюна.

– Что-что? – переспросил Чангэ.

Недопесок тут же забыл о Речном боге и стал пересказывать Чангэ, как высшие лисы расправились с заговорщиками.

Конечно, Ху Фэйцинь запретил ему приходить на банкет, но кто бы остановил Недопеска, когда он под каждый дворец подрылся давным-давно и даже не по одному разу?

Расправу над заговорщиками он видел собственными глазами, поэтому очень натуралистично изобразил, как вывалился язык у главного заговорщика, и неважно, что на самом деле не вываливался: Недопесок решил, что так будет красочнее.

Рассказ его на всех произвел впечатление, хоть Шу Э и знала о заговоре от теней. Юньхэ взялся обеими руками за шею, будто хотел убедиться, что голова все еще у него на плечах, и потащился, шаркая ногами, к дверям.

– Ты куда? – окликнул его Чангэ.

– Пойду, – кисло сказал Речной бог, – устрою наводнение.

Шу Э презрительно фыркнула ему вслед. Да ведь люди уже давным-давно оставляют приношения не ему, а Чангэ, и ничего с ним не сделалось, такой же зануда, как и прежде, зачем же сейчас так убиваться из-за места на алтаре?

[475] Шисюны и шицзе Недопеска

– Не такой уж и сильный был кусь, – заметил Ху Фэйцинь с некоторым смущением.

– И вполне заслуженный, – добавила Ху Сюань.

Но Ху Вэй только оскорбленно фыркал. Ему перевязали хвост тряпицей.

– Ой, а что это? – удивился Недопесок.

Быстро-быстро перебирая лапами, он семенил через тронный зал к Ху Фэйциню и остальным. Духовную сферу он держал под мышкой, так носят шлемы воины, вернувшиеся с поля брани.

– Ему хвост дверью прищемило? – с сочувствием спросил Недопесок.

Ху Вэй так на него глянул, что Сяоху тут же юркнул за спину Ху Фэйциня и выглядывал уже оттуда, крепко держась за подол его одеяния. Ху Вэй с прежним оскорбленным видом принялся разглядывать свой перевязанный хвост.

– Хватит представляться. Возвращайся в мир демонов. По правилам мы вообще не должны видеться до «свадьбы». И не забудь то, о чем мы договорились.

– Я никогда ничего не забываю, – огрызнулся Ху Вэй.

Только вот Ху Фэйцинь прекрасно знал, что Ху Вэй становится на редкость забывчивым, когда ему это выгодно.

– У меня будут дел полные лапы, – зловеще прибавил Ху Вэй, – некогда языком трепать.

– Ху Вэй… – с беспокойством в голосе начал Ху Фэйцинь.

Но Ху Вэй небрежно махнул рукой и удалился. Именно удалился, но выглядел он не величественно, как надеялся, а даже забавно – с бантиком-то на хвосте.

– Ты вернулся, Сяоху?

– Я выполнил поручение, шисюн, – доложил Недопесок, деловито стягивая шапку и подставляя голову, чтобы его погладили, что Ху Фэйцинь и сделал. – Со стороны демонов все готово. Теперь займусь небожителями.

Недопесок потер лапы, отчасти в предвкушении, отчасти от удовольствия, что шисюн его потрепал по ушам, и тут заметил Ху Сюань. Он с подозрением прищурился, понюхал воздух и удивленно сказал:

– Ой, третья шицзе! И как это я тебя не заметил?

На морде чернобурки прочно обосновалось недоумение. Вообще-то Недопесок полагал, что у него отменный нюх, да так оно и было, но Ху Сюань, что неудивительно, он не почуял.

– Третья шицзе? – переспросил Ху Фэйцинь. – Сяоху, почему ты назвал Сюань-цзе третьей шицзе?

– Потому что она моя третья шицзе, – сказал Недопесок таким тоном, словно вещал правописные истины.

– Но ведь она старше меня и Ху Вэя, – возразил Ху Фэйцинь, – не должна ли она быть первой шицзе?

– Думаю, дело не в старшинстве, – заметила Ху Сюань, заулыбавшись.

Недопесок повилял хвостом, потому что Ху Сюань тоже потрепала его по ушам, и спохватился:

– Ой, третья шицзе, а как же ты – и на Небесах?

– Сюань-цзе теперь живет на Верхних Небесах. Она небесный лис.

«Третья шицзе – третий небесный лис», – подумал Недопесок.

Первым был, конечно же, Ху Фэйцинь, себя Сяоху считал вторым. Он считал, что небесные лисы – те, что живут на Небесах, так что Ху Вэя в их число не включил.

Припрятав духовную сферу и нахлобучив шапку обратно на голову, Недопесок обстоятельно доложил, как выполнил поручение шисюна. Разумеется, о драке с лисом-портным он умолчал, хотя ему жуть как хотелось похвастаться победой. Он смутно понимал, что небесные чиновники, к коим он себя причислял, так себя не ведут.

Зато он взахлеб рассказывал, что теперь творится на Лисьей горе:

– Лисий ку-культ поклоняется шисюну! Они все носят лисьи маски и ушастые шапки и лис на убой кормят.

– Лисий ку… что? – переспросила Ху Сюань.

– Ку-культ, – повторил Недопесок. – Смешное слово, правда?

Ху Фэйцинь понимал, что Недопесок неверно запомнил, но поправлять его не стал. То, что у него есть собственный культ, его немало удивило. Если бы он еще знал о масштабах!

– Разберусь с небожителями, – продолжал Недопесок, подразумевая подготовку к свадьбе с небесной стороны, – и полезу на Верхние Небеса. Небесных зверей-то тоже пригласить надо. Шисюн, шицзе, – сказал он, обращаясь к обоим высшим лисам, – я пошел!

И он вприпрыжку поскакал к дверям тронного зала.

– Генерал Ли, – позвал Ху Фэйцинь, слегка нахмурившись.

Ли Цзэ тут же появился рядом с ним:

– Тяньжэнь?

– Пригляди за Сяоху, когда он отправится на Верхние Небеса, – попросил Ху Фэйцинь. – Он задира, а небесные звери вспыльчивые. Как бы чего не вышло!

– Слушаюсь, Тяньжэнь, – поклонился Ли Цзэ и, скрывая присутствие, поспешил следом за Недопеском.

– На Верхние Небеса и я могла бы его проводить, – с некоторым смущением сказала Ху Сюань. – При мне вряд ли что-нибудь случилось бы.

– Я ведь еще не показал тебе Небесный дворец, – возразил Ху Фэйцинь. – Ты ведь теперь часто будешь здесь бывать, правда?

В голосе его звучала неподдельная радость. Ху Сюань с улыбкой кивнула.

Ху Фэйцинь показал ей Небесную библиотеку, зная, что это место заинтересует Ху Сюань больше всего. Так и вышло: глаза Ху Сюань сразу разгорелись, когда она увидела бесчисленные ряды стеллажей и шкафов, заполненных книгами и свитками.

Потом они отправились в небесные сады, они Ху Сюань тоже заинтересовали, но интерес этот был явно прикладной или, скорее, лисьезнахарский: здесь росло множество незнакомых лисьим демонам растений, а любознательность Ху Сюань никуда не делась, пусть она и считала, что перестала быть лисьим знахарем.

Ху Фэйцинь представил ей Хуа Баомэй и других цветочных фей и сказал, что Ху Сюань может расспросить их о небесных цветах. Цветочным феям Ху Сюань понравилась, и они наперебой начали рассказывать ей, что и где растет в небесных садах. Увести Ху Сюань оказалось непросто: цветочные феи не отпускали ее, пока она не пообещала, что придет снова.

Далее Ху Фэйцинь привел Ху Сюань в небесный лазарет и познакомил с небесными лекарями. Ху Сюань уже позабыла, что она более не лисий знахарь, и ринулась исследовать небесную лабораторию и запасы лекарственных трав. Инструменты и приборы ее тоже заинтересовали, многие из них Ху Сюань видела впервые, и ей, конечно же, захотелось их рассмотреть и потрогать.

– Сюань-цзе, – позвал Ху Фэйцинь, наблюдая за ее деятельной инспекцией, – ты можешь приходить сюда когда угодно и оставаться здесь сколько угодно.

Ху Сюань спохватилась, вспыхнула и спрятала руки за спину.

– Но ведь я… – начала она.

– Сюань-цзе, я знаю о причинах, по которым ты пошла в лисьи знахари. Но ведь дело не только в этом. Тебе же нравится быть лисьим знахарем.

Ху Сюань прикусила губу. Так оно и было. Если не брать во внимание темную сторону лисьезнахарства, она считала, что нет занятия лучше, чем возиться с травами и корешками, изобретая что-то новое.

– Но ведь я…

– Теперь ты житель Верхних Небес, – снова прервал ее Ху Фэйцинь с таким видом, с каким издавал эдикты. – Что мешает тебе стать небеснолисьим лекарем? Небесные лекари – не лисьи знахари. И никто не просит тебя выдавать лисьи секреты. Просто делай то, что тебе нравится, и живи в свое удовольствие. Разве ты этого не заслужила?

Ему не хотелось, чтобы огонь в глазах Ху Сюань погас из-за каких-то предрассудков и суеверий.

– Тогда я буду сюда приходить. Изредка.

– Изредка? – переспросил Ху Фэйцинь.

Ху Сюань слегка покраснела:

– Нужно еще поговорить с Лунваном. Вряд ли ему понравится, что я пропадаю в Небесном дворце.

Ху Фэйцинь понимающе кивнул.

[476] Недопесок лиспоряжается на Небесах

Выполняя приказ Ху Фэйциня, Ли Цзэ пошел следом за Сяоху. Присутствие он свое скрыл, чтобы лишний раз не смущать чернобурку: он подметил, что Недопесок всегда на него косится, когда разговаривает с Ху Фэйцинем.

На самом деле, проявлением неприязни это не было. Недопесок просто не определился еще, как относиться к Ли Цзэ. Он завел себе много приятелей среди небожителей и даже богов, потому что такой проныра везде пролезет и будет при месте, но Ли Цзэ казался ему чем-то недосягаемым: настоящим богом!

Во-первых, он был высокий и статный, а во-вторых и главное, он носил доспехи, а к «обмурдированию» Недопесок всегда питал слабость: вспомнить хотя бы, как он по случаю небесной войны вооружился дубиной и нахлобучил на голову котелок. Но здесь-то были настоящие доспехи! Недопесок бы от таких не отказался и временами размышлял, как бы прилисить себе ранг военачальника. Он считал, что вполне этого заслуживал (кто расправился с ядовитыми змеями, когда они наползли в спальню шисюна?), да и свободных хвостов у него еще хватало.

Вообще-то доспехи он уже прилисил: подкопался под Небесный арсенал и разыскал для себя снаряжение подходящего размера, – и частенько вертелся перед большим блестящим зеркалом в отведенных ему покоях (у Недопеска была своя комнатка в Небесном дворце, но ночевал он в ней редко, предпочитая ночью прятаться под кроватью Ху Фэйциня по старой памяти или в норе, собственнолапно вырытой и обустроенной им по всем лисьим правилам в саду Цветения) и любовался собой. Но Ли Цзэ, разумеется, ничего этого не знал.

К удивлению Ли Цзэ, Недопесок не сразу занялся делами, как грозился. Он забежал в небесные сады, чтобы сказать Хуа Баомэй, что вернулся, и вручил ей припрятанный – слисенный! – подарочек – шелковую ленточку для волос, как и полагалось галантному кавалеру. Потом вздремнул четверть часа, выбрав для сна самое солнечное место в саду. Лисы любят погреть бока, «вытопить жирок», как гласит лисья поговорка. А потом с заспанными глазами поскакал наконец на кухню.

Главный повар был хорошим приятелем Недопеска. Во дворце, где привередливые и избалованные небожители то и дело воротили нос от еды и требовали деликатесов, лисы вели себя по-другому, что несказанно радовало поваров: они ничем не брезговали. Недопесок всегда с готовностью пробовал новые блюда, решая, годятся ли они для Ху Фэйциня, и аппетит у него был – позавидуешь! Он по десять раз на день мог забегать на кухню и «проверять».

В этот раз главный повар, прослышав о свадьбе, приготовил множество разных блюд, чтобы Недопесок посмотрел, попробовал и решил, какие подавать на свадьбе. Недопесок, вертя хвостами от удовольствия, сунул морду в каждое блюдо и одобрил все, от первого до последнего.

«Свадебный пир должен быть роскошным!» – сказал он, и главный повар с ним согласился.

Заморив так червячка, Недопесок принялся носиться по Небесам, не забыв прихватить с собой лесенку. Ему еще предстояло набрать небожителей в процессию, и он отнесся к делу со всей ответственностью. Ли Цзэ поразился, насколько деятельной была чернобурка, а еще больше поразился тому, что и он бы не выбрал лучше.

При выходе из Небесного дворца и возвращаясь обратно, Недопесок неизменно показывал лисьи дули трупам заговорщиков.

Покончив с этим, Недопесок отправился к небесному портному, который уже ждал его: он испокон веков шил одеяния для небесных императоров и очень этим гордился. Недопесок полагал, что легко не будет, но они, к его удивлению, сначала поладили, потому что быстро сошлись на том, какого цвета должно быть свадебное одеяние Ху Фэйциня и выбрали один и тот же отрез ткани.

Насчет золотых нитей и алых шелковых, из которых полагалось соткать головную вуаль для Небесного императора, они тоже не спорили: Сяоху сказал, а небесный портной согласился, что хорошо было бы выткать цветы на вуали и что он принесет лисоцветы, потому что Лисьему богу полагается, чтобы на его головной вуали были лисоцветы. Небесный портной, оказывается, видел эти цветы в небесных садах и согласился, что они очень красивые и подчеркнут изящество черт лица Небесного императора.

Но потом пришел черед узора ткани свадебного одеяния.

Небесный портной, перешивший на своем веку немалые тысячи платьев, сказал, что вышивать полагается фениксов.

– Лис, – сказал Недопесок.

– Фениксов, – настаивал небесный портной.

Недопесок облизнул морду, размышляя, приличествует ли лиспорядителю свадеб затевать драку с небожителем. В мире демонов он ни секунды не раздумывал и устроил выволочку лису-портному, чтобы отстоять собственный выбор. Но этот все-таки небожитель, к тому же у него нет шерсти, которую можно выдрать, а кусаться Недопесок не любил: кусать нужно вкусняшки на кухне, а не небожителей за ногу. Или за нос.

Ничего другого не оставалось, как… нет, не сдаться, разумеется, а применить тайную лисью технику спора: в ответ на все реплики небесного портного Недопесок принялся тявкать и затявкал его так, что тот зажал уши руками и закричал:

– Хоть лисы, хоть крысы, только пасть захлопни!

Недопесок тут же замолчал и с довольным видом провел лапой по усам, вытирая слюни, которые в пылу тявканья могли запачкать морду. Доволен он был тем, что не пришлось прибегать к крайнему, но излюбленному средству: если кто-то перечил Недопеску, он начинал закатывать или выпучивать глаза и грозиться, что нажалуется шисюну.

Удостоверившись, что ничего не забыл, Недопесок поскакал к Небесной лестнице. Ли Цзэ подумал, что стоит проявить себя и предложить чернобурке помощь: с такими короткими лапами взбираться по лестнице Недопеску будет трудно, а Тяньжэнь велел за чернобуркой приглядывать.

Но остановился у лестницы Сяоху вовсе не потому, что понял невозможность лисам по ней подняться, а потому, что лестница его впечатлила. Он поставил передние лапы на самую нижнюю ступень, пробуя ее на прочность, потом помахал лапой между ступенями, пытаясь определить, не спрятаны ли между ними невидимые тросы, которые держат ступени.

Ничего не обнаружив, Недопесок впечатлился еще больше и прошептал:

– Блох мне в холку, вот это лесенка!

Отдав должное Небесной лестнице, Недопесок вытащил духовную сферу, запрыгнул в нее и покатил вверх. Ли Цзэ пришлось подниматься по лестнице едва ли не бегом: сфера летела быстро.

«Откуда у него такой могущественный артефакт?» – подумал Ли Цзэ.

Такие прежде использовались для богоявлений – в них боги и небожители спускались в мир смертных, чтобы что-нибудь возгласить – но были сломаны при прежнем Небесном императоре, который считал, что жалкие смертные недостойны сошествия богов. Богам приходилось исхитряться и на свой страх и риск спускать людям, их почитавшим, шепотки на паутинках. Сделать это можно было лишь осенью, когда воздух наполнялся летающей паутиной.

Недопесок взлетел высоко, выбрал самый оживленный летающий остров и спустился. Небесные звери радушия не проявили, только покосились на незваного гостя.

Недопеска это не смутило, он расставил задние лапы, передние упер в бока и громко пролаял:

– Всем выстроиться в шеренгу! Подходить по одному! Я начинаю отбор представителей на свадьбу Неба и Земли!

Небесные звери не любили, когда ими командовали, тем более, если этот командир был от горшка три вершка. В редких случаях в них просыпалось коллективное сознание, и сейчас это самое сознание подсказывало, что неплохо было бы навалять этому самопровозглашенному командиру.

Ли Цзэ поспешно проявил себя на долю секунды, и этого хватило: небесные звери его почуяли и попятились. Недопесок распушил от гордости все хвосты, поскольку наивно полагал, что это он произвел на небесных зверей такое ошеломительное впечатление.

– Слышали, что вам сказали? – прикрикнул на небесных зверей Циньлун.

Он почувствовал ауру Ли Цзэ и явился незамедлительно. Недопесок его, конечно, удивил, но Циньлун полагал, что Ли Цзэ кого попало сопровождать не будет. Наверное, решил он, этот лис – подручный Небесного императора.

Недопесок потер лапы, достал свою лесенку и принялся за работу.

– Ли Цзэ. – Циньлун подошел к все еще незаметному глазу генералу. – Сколько лет, сколько зим.

– Бессчетно, – сказал Ли Цзэ, проявляя себя.

Они не виделись с тех пор, как Небесная лестница была запечатана, а прежде воевали вместе и даже приятельствовали.

– Что это за мелюзга? – спросил Циньлун, указывая на Недопеска. – Храбрец или умом не вышел – явиться на Верхние Небеса и командовать небесными зверями?

– Эта «мелюзга», – едва сдерживая улыбку, ответил Ли Цзэ, – доверенное лицо Тяньжэня.

– Скорее уж морда, – заметил Циньлун. – Откуда он вообще взялся? На Небесах ведь нет лис. Почти, – оговорился он тут же, заметив взгляд Ли Цзэ.

– Насколько я знаю, изначально он был лисом мира смертных, но за неоценимые заслуги стал приближен к Тяньжэню.

Как же далеко были его слова от истины! Недопесок был не приближен, а прилисен, вернее, сам прилисился, никого не спрашивая.

– Это за какие такие неоценимые заслуги? – удивился Циньлун.

Ли Цзэ, уже успевший разузнать, неспешно поведал ему о главном подвиге Недопеска на небесном поприще – спасении Небесного императора. Расправа над ядовитыми змеями Циньлуна несказанно впечатлила.

Драконы змей недолюбливали: их нередко с этими самыми змеями путали или сравнивали, что было для драконов величайшим оскорблением. Небесные змеи – те другое дело, а вот ядовитые…

О других – сомнительных – подвигах Недопеска Ли Цзэ умолчал. Подкопы и норы, которые Недопесок рыл везде и всюду, были настоящим бедствием для Небесного дворца, но никто не смел ничего на это возразить, потому что делалось это с молчаливого одобрения Небесного императора. Нужно было постоянно смотреть себе под ноги, чтобы не угодить сапогом в нору, а подкопы под стены дворцов и павильонов грозили сквозняками.

Затыкать или зарывать норы было бесполезно: Недопесок вел им строгий учет и каждую содержал в идеальном лисьем порядке, так что на месте уничтоженной норы появлялось две новых!

[477] Лисья ярость

Пока Ху Вэй спускался с Небес в мир демонов, первая вспышка гнева прошла. У него было время подумать.

Снова и снова прокручивал он в голове то, что сказала ему старшая сестра. Ху Сюань явно испытывала облегчение, что не придется возвращаться в мир демонов к обязанностям лисьего знахаря. Она тысячи лет хранила темные секреты лисьего мира, а теперь наконец-то освободилась от тяжкой ноши.

А еще она с некоторым смущением прибавила, что они с Лао Луном теперь пара, и ее явно радовало, что теперь не придется скрывать свои чувства. Несмотря на некоторую бледность и потерянную ауру, Ху Сюань была счастлива. Конечно, Ху Вэй недолюбливал Лао Луна по ряду причин, но он также и знал, что кого попало старшая сестра к себе не подпустила бы: он хорошо разбирался в лисах.

– Как Лисий бог, – сказал Ху Фэйцинь, – я должен с этим разобраться.

Ху Вэй внимательно посмотрел на него и сказал:

– Не надо. Я сам.

– Почему? Думаешь, моего лисьего авторитета недостаточно?

«Вряд ли ты сможешь отрывать лисам головы, если они заупрямятся», – мысленно ответил Ху Вэй, а вслух сказал:

– Думаю, это должен сделать я. Они меня тысячи лет за нос водили. Я имею на это право. Заодно и опробую свои новые силы.

Ху Сюань тогда очень пристально на него посмотрела. Характер Ху Вэя она знала лучше, чем Ху Фэйцинь, поэтому могла догадаться, о чем умолчал младший брат.

– А-Вэй… – начала она, но Ху Вэй поспешил улиснуть.

Нет, за Ху Сюань можно не волноваться.

Ху Вэй мысленно щетинился, когда думал об отце и дядюшках Ху, и вообще о лисьих знахарях, с которыми ему придется разбираться. Но он твердо решил для себя, что сегодня положит конец этой дикой традиции, пусть для этого кому-то и придется переломать лапы или свернуть шеи. И делать это нужно было одновременно, чтобы навести достаточно лисьего страху.

«Один не справлюсь», – подумал Ху Вэй и завернул прежде в Лисоград, где жили его старые приятели.

В далекой юности, когда он совершал ночные вылазки из поместья Ху, он свел знакомство с компанией пройдох и не сомневался, что вся компания в прежнем составе куролесит где-то в закоулках Лисограда. Так и оказалось.

– Ху Вэй! – воскликнул Одноглазый, главарь всей ватаги.

Прозвали его так, потому что он частенько дрался и один его глаз, правый или левый, всегда был заплывший фингалом. Одноглазый смотрел вприщур даже в те редкие моменты, когда с его глазами было все в порядке: привычка!

– Нужна ваша помощь, – прямо сказал Ху Вэй.

Лисью волю он пока не применял, полагая, что старые приятели и так согласятся.

– Что надо? – деловито потирая лапы, осведомился Одноглазый.

– Устроить набег на лисьезнахарский квартал.

Одноглазый и остальные рты разинули (а кто и пасти) от изумления. Лисьезнахарский квартал считался запретным, никто и помыслить не мог, чтобы войти туда без приглашения, а уж устроить набег…

– Это чревато… – протянул Одноглазый, но огонька в глазах спрятать не смог.

Если бы они в самом деле устроили набег на квартал лисьих знахарей, то прославились бы, но о наказании тоже забывать не стоило, и, уж конечно, оно было бы суровым.

Ху Вэй с самым серьезным видом объяснил им, почему нисколько не чревато, и они просияли. Как Владыка демонов, Ху Вэй мог делать что угодно и приказывать что угодно, пусть даже и устроить немыслимый набег, а они обязаны были подчиниться, потому что такова демоническая иерархия, с них взятки гладки. Одноглазый потер лапы, собрал всю ватагу и ринулся в бой.

Перед воротами лисьезнахарского квартала была широкая площадь. Ху Вэй подумал, что это место годится для его замыслов, и велел Одноглазому выгнать всех лисьих знахарей и их подмастерьев на эту площадь, пусть даже придется кого-то за хвост укусить при этом.

Пройдохи во главе с Одноглазым такой шорох навели, что визг и тявканье разнеслись по всему Лисограду и любопытные лисожители стали стягиваться к площади, чтобы посмотреть.

Ху Вэй стоял с суровым видом, скрестив руки на груди, и ждал, когда на площадь выгонят последнего лисьего знахаря. Лисы его сразу признали: наследник Великой семьи Ху, Владыка демонов, – поэтому просто скучились и лишних вопросов не задавали. Он зевак и не заметил, все его внимание было направлено на лисьих знахарей.

Уж они-то тявкали и голосили от столь возмутительного обращения с их драгоценными персонами. Одноглазый воспринял слова Ху Вэя буквально и с нескрываемым удовольствием дергал и кусал особенно нерасторопных за хвосты.

Ху Цзину, конечно же, доложили, что Ху Вэй разоряет лисьезнахарский квартал, и он вместе с дядюшками Ху примчался на выручку лисьим знахарям.

– Ах ты, лисий сын! – выругался он, замахиваясь на Ху Вэя палкой. – Ты что творишь?

Ху Вэй поймал палку когтями и так сжал, что во все стороны полетели щепки.

– Моя палка! – взвизгнул Ху Цзин и вознамерился дать сыну оплеуху, но споткнулся о его взгляд и даже попятился.

В желтых глазах Ху Вэя был зеленоватый отсвет лисьей ярости.

– Стой и держи пасть закрытой, – велел Ху Вэй. – Если кто-то из вас вмешается, я переломаю ему лапы.

– Ты! – задохнулся от гнева Ху Цзин. – На родного отца лапу поднимешь?

– Ты сейчас не мой отец, а я не твой сын. Я здесь как Владыка демонов, а ты всего лишь глава Великой семьи. Что, все? – окликнул он Одноглазого и тот ответил утвердительно.

Ху Вэй, скривившись, посмотрел на толпу скрипящих, лающих и подвывающих лис и спросил:

– Ну и кто из вас теперь Верховный лисий знахарь?

Самый старый лисий знахарь поднял лапу и начал было возмущаться, но Ху Вэй грубо оборвал его:

– Вели им пойти и принести Лисьезнахарское Дао. Я знаю, что у каждого из вас имеется копия. Живо! – добавил он, и его глаза вспыхнули Лисьей волей, ослушаться которой никто не смел.

– Ты что задумал, лисий ты сын? – проскрипел Ху Цзин.

Ху Вэй не ответил. Он стоял и смотрел, как высится гора книг и свитков, в каждом из которых были написаны оправдания лисоубийству.

– Где главное Дао? – спросил Ху Вэй. – То, с которого делали копии?

Самый старый лисий знахарь вытащил из-за пазухи книгу и неохотно отдал ее Ху Вэю.

– Тебе не полагается ее читать! – сердито сказал Ху Цзин.

– Да неужели? – отозвался Ху Вэй и начал листать книгу, не особенно вчитываясь.

Само Дао его нисколько не интересовало, он искал разделы о Табу и Праволисии. Лицо его потемнело, когда он наконец нашел тот раздел, который искал. Ху Вэй фыркнул сквозь зубы и дернул листы из книги. Лисьи знахари взвыли от такого святотатства. Вырванные листы Ху Вэй швырнул в кучу свитков и книг, а подранную книгу – обратно самому старому лисьему знахарю.

– Теперь это ваше Лисьезнахарское Дао, – сказал Ху Вэй и прищелкнул пальцами.

Куча книг и свитков вспыхнула лисьим огнем и за долю секунды обратилась в пепел. Лисьи знахари опять взвыли.

– И если я узнаю, что кто-то живет по старому Дао, – добавил Ху Вэй, обводя всех их медленным и до ужаса спокойным взглядом, – то в следующий раз на этой площади я сожгу не книги.

Пространство вокруг заледенело ужасом. Они поняли, что он говорит серьезно. Нельзя было не понять, когда из его глаз струилась ядовитая зелень лисьей ярости. Он убил бы их тут же, если бы они попытались возразить. Они съежились, эти жалкие вершители лисьих судеб, и застыли в приниженном поклоне, выражающем покорность.

[478] Свадебный остров

Облетая острова, Лао Лун присматривался к тем, что пустовали и были достаточно большими, чтобы вместить в себя свадьбу двух миров. Наконец он остановил свой выбор на плоском острове, очертаниями напоминавшем звериное ухо. Лао Лун прикинул, ногами измерил остров вдоль и поперек и решил, что годится. Тогда он созвал мастеровых небесных зверей и велел им выстроить свадебный шатер и подготовить все, что полагается для свадьбы: столы и кресла для гостей, постаменты для светильников, шесты со свадебными лентами и ширмы…

А ему еще предстояло перегнать летающий остров в нейтральную зону между двумя мирами.

В далекой юности Лао Лун забавлялся тем, что шпынял острова туда-сюда, но это всегда было в пределах Верхних Небес, и сейчас он гадал, действует ли волшебная сила летучести там, куда он собирается передвинуть остров, а если нет, то каким образом заставить утративший летучесть остров парить в воздухе.

– Ну, – пробормотал Лао Лун, – проверить это можно только одним способом.

Он превратился в дракона, уперся головой и передними лапами в летающий остров и погнал его с Верхних Небес. Остров летел неохотно, или это он сам подрастерял силу за тысячи лет заточения в темнице, но в конце концов Лао Луну удалось вытолкнуть остров за пределы Верхних Небес.

Летающий остров не рухнул вниз, как Лао Лун опасался, но и лететь дальше не пожелал, пришлось опять толкать его головой и лапами, как заупрямившуюся лошадь.

Дальше стоило подумать, как соединить летающий остров с обоими мирами. Лао Лун представлял это себе так: две лестницы с разных сторон, по одной от каждого мира, и по этим самым лестницам поднимаются на остров гости обоих миров и собственно свадебная процессия.

Он объяснил мастеровым небесным зверям, что от них требуется, и они сделали две лестницы, наподобие Небесной, только ступени были не такие высокие, чтобы по ним легко могли подняться даже самые неуклюжие существа или существа небольшого роста – как лисы, например.

Духовная сила Лао Луна прочно удерживала обе лестницы, подниматься и спускаться было легко и безопасно, а еще он нагнал к ним облака: вдруг кто оступится? Результатом он остался доволен и прошелся по лестницам от мира к миру, чтобы убедиться, что каждая ступень расположена должным образом.

Когда он возвращался по Небесной лестнице на свадебный остров, то услышал, что кто-то за его спиной пыхтит и отдувается. Лао Лун развернулся и увидел, что по лестнице рысью бежит чернобурка, причем бежит на задних лапах, а передними размахивает, как мельница лопастями, и не всегда бежит по ступеням – иногда прыгает на облака, явно удовольствия ради, и кувыркается там.

Лао Лун пощелкал пальцами, припоминая:

– А, ты тот меховой коврик, о который я чуть ногу не сломал!

Недопесок перепрыгнул с лестницы на остров, отряхнулся и довольно осклабился. То, что Лао Лун запомнил устроенную им засаду, ему несказанно польстило.

– Сяоху, – тявкнул Недопесок, – меня зовут Сяоху. Шисюн меня послал… блюдить, – споткнулся он на коварном слове, – за подготовкой к свадьбе. Я лиспорядитель свадеб, – добавил он с гордостью.

– Ясно, – сказал Лао Лун и совершенно серьезно стал рассказывать Недопеску, где и что будет стоять на свадебном острове.

– А столы для еды? – беспокойно уточнил Недопесок. – Столов для еды хватит? Будет подано двести тридцать семь блюд. Или двести тридцать восемь, я мог обсчитаться. А если кому-то места не хватит?

– Хватит, – успокоил его Лао Лун, – остров большой, на нем все поместятся.

Недопесок издал вздох облегчения и помахал лапой поочередно в сторону каждой из лестниц:

– Сколько шагов в каждой?

Этого Лао Лун не знал, и ступени он тоже не сосчитал.

– Разве это важно? – удивился он.

Недопесок даже фыркнул от возмущения:

– Еще бы! Ведь ленты должно хватить! А если закончится на полпути, что тогда?

– Какой ленты? – не понял Лао Лун.

Недопесок просиял и блеснул красноречием. От мира демонов Ху Вэй поднимается по лестнице и держит за край красную ленту, от мира небожителей Ху Фэйцинь спускается по лестнице и держит за край другую ленту, ленты разматываются с катушек, а когда они встречаются на свадебном острове, то связывают концы ленты узлом, что знаменует не только лисий союз, но и союз между двумя мирами.

– А разве есть такая традиция? – удивился Лао Лун.

Недопесок облизнул усы. Он сам ее придумал.

– Поэтому, – важно сказал Недопесок, – нужно измерить обе лестницы. Чем я сейчас и займусь.

Лао Луну интересно было поглядеть, как чернобурка решит такую сложную задачу, поэтому отправился следом за ним.

Недопесок кувырком скатился по лестнице до мира демонов: он свернулся в клубок и как мячик ускакал по ступеням, потявкивая от удовольствия: это была настоящая лисья забава – «покатушки-с-горы» (в данном случае – с лестницы). Лао Лун с тревогой поспешил за ним: а ну как шею себе свернет? Но Недопесок благополучно скатился до самой нижней ступени, развернулся и попрыгал на месте, хваля себя за ловкость дружеским похлопыванием правой лапы по левой. Лао Лун с облегчением выдохнул.

– И как ты измеришь высоту лестницы? Шагами? – спросил Лао Лун, глядя на коротенькие лапки чернобурки.

– Это устаревший метод, – важно ответил Недопесок, сунув лапу за пазуху и шаря там.

– Да что ты говоришь? – развеселился Лао Лун.

Недопесок охотно разъяснил Лао Луну, чем лисьи шаги отличаются от лисьих вершков, а лисьи вершки от лисьих пальцев, а все вместе взятое от лисьих хвостов. Лао Лун подумал невольно, что лисья система измерения необыкновенно сложна, если сравнивать с небесной.

– А ты умная чернобурка, – сказал он с толикой уважения в голосе.

Недопесок раскрыл пасть в широкой ухмылке и показал ему клубок ниток, который он предусмотрительно таскал при себе: вдруг доведется рыть внезапную нору?

Один конец нитки Недопесок привязал к нижней ступеньке, а клубок зажал в лапах и рысью помчался по лестнице на свадебный остров. Лао Лун едва за ним поспевал. На острове Недопесок остановился у холма, где начали возводить свадебный шатер, отмотал еще немного нити «про запас» и отгрыз на нужном месте от клубка. Потом он рысью же помчался обратно, не забывая сматывать при этом нить. Получившийся моток он сунул в правый рукав.

Дальше Недопесок проделал все то же самое, но уже с лестницей небожителей. Смотанные нитки отправились в левый рукав.

– Умно, – похвалил его Лао Лун. – Поди, сам придумал?

Недопесок напыжился от гордости и кивнул. Этим изобретением он очень гордился и даже не подозревал, что все это уже давно было изобретено. Лао Лун его разочаровывать не стал.

Недопесок еще покрутился по острову, везде сунув свой любопытный нос, потом задрал морду и посмотрел вверх.

– А навесы?

– Какие навесы? – не понял Лао Лун.

– Для гостей. На случай дождя, – объяснил Недопесок.

– Между мирами дождей не бывает, – сказал Лао Лун и с удивлением увидел, что Недопесок страшно расстроился. – Ты что?

– Непорядок, – сказал Недопесок, раздувая щеки, – на лисьей свадьбе всегда должен идти дождь! Даже присловье есть: «дождит с той поры, как лисы женят миры».

– Впервые слышу.

Еще бы он не впервые слышал, когда Недопесок сам это только что выдумал!

– Ну ничего, я дождь устрою!

– Ты еще и вызыватель дождя? – удивился Лао Лун.

Недопеску этот ранг понравился, но пришлось сказать со вздохом:

– Нет, дождь вызывать я не умею. Но я пригоню парочку богов дождя, чтобы устроили лисий дождь на свадьбу.

– Пригонишь? – уточнил Лао Лун.

Недопесок кивнул. У него же в шисюнах сам Небесный император. Кто его не послушается?

[479] «Царственный дядя»

Разбирая овощи на обед, Шу Э вполглаза глядела на Чангэ. Тот сидел на своем обычном месте и медитировал, но делал это с озадаченным видом: брови его при этом двигались и губы иногда подрагивали, словно он вел сам с собой мысленный диалог, чего при медитации, разумеется, делать не полагалось. Шу Э предположила, что это может быть связано с приглашением на свадьбу Неба и Земли.

Собственно, приглашение лежало на столе – вызолоченный красный конверт с отпечатком лисьей лапы вместо сургучной печати. Появилось оно невероятным образом, хорошо еще, в тот момент в Речном храме никого, кроме Шу Э и Чангэ, не было: прямо из воздуха высунулась лисья лапа, крепко сжимающая приглашение, помаячила туда-сюда, словно примериваясь, положила приглашение точно на стол и исчезла. Даже Шу Э, немало повидавшая в жизни, широко раскрыла глаза на это… лапоявление.

В скобках стоит упомянуть, что лапа, как и отпечаток оной на конверте, принадлежала Недопеску. Он собственнолапно подписал и запечатал все приглашения и собрался было уже их разносить, но Ху Фэйцинь предложил ему воспользоваться для этого порталами.

Недопесок пришел в восторг, когда Ху Фэйцинь позволил ему воспользоваться зеркалом Цюаньцю. Это была такая честь, что другие лисы от зависти себе бы хвосты пооткусывали, если бы об этом узнали.

Ху Фэйцинь объяснил Недопеску, как работают небесные зеркала: чтобы открыть портал куда-то, нужно хорошо себе представлять это самое «куда-то». К удивлению, у Недопеска с этим проблем не возникло, и он смог открыть портал с первой же попытки: у него было хорошее воображение, да и места, где он побывал, лиспоряжаясь, он запомнил, потому что все это было страшно интересно, а только такое Недопесок и запоминал.

Шу Э присела на корточки перед Чангэ, разглядывая его лицо. Ей не нужно было читать тени в сердце Чангэ, чтобы понять его тревоги и заботы.

– Шу Э? – удивленно сказал Чангэ, открыв глаза.

– С твоим уровнем культивации путешествие на Небеса не должно стать проблемой.

– Я тоже так считаю.

– Но что-то тебя беспокоит, – утвердительно сказала Шу Э.

Чангэ вздохнул, сел иначе, уперся ладонью в колено. На лицо его вновь вернулось озадаченное выражение.

– Я думал о подарке. С пустыми руками на свадьбу приходить не полагается, тем более на свадьбу родного племянника.

Шу Э согласно кивнула.

– Но я всего лишь даос. Что я могу подарить Небесному императору?

– Ну, не знаю. – Шу Э сделала вид, что задумалась. – Можно подарить ему оставшиеся ягоды пробуждения. Такого подарка во всех трех мирах не сыщешь.

– Шу Э, – укоризненно сказал Чангэ.

Шу Э засмеялась и сказала, что пошутила. Ягоды пробуждения она укрыла в тенях так надежно, что ей самой было до них не добраться теперь.

– Думаю, он будет рад любому подарку, даже незначительному, ты же его родной дядя. То, что ты нашелся, для него уже подарок.

– Уронить себя в грязь лицом не хочется, – возразил Чангэ.

– Ай, полагается ли даосу так говорить? – с притворным удивлением воскликнула Шу Э.

Чангэ покраснел и сказал:

– Даосу много чего не полагается.

Шу Э, словно бы в доказательство этих слов, ненадолго прижалась губами к его губам.

– Люди, люди лучше разбираются в свадьбах. Можно спросить у них.

К сожалению, люди ничего путного Шу Э не сказали, когда она взялась их расспрашивать. Деревенские жили бедно, на свадьбу дарили то, без чего новой семье не прожить: утварь, скотину, зерно. Один крестьянин, правда, клялся и божился, что еж на свадьбу – лучший подарок.

– Почему еж? – ошеломленно спросила Шу Э.

Крестьянин сказал, что еж – скотина полезная: если его запереть в доме, то он и всех мышей переловит, и досаждающих домочадцам насекомых переест, и злых духов отпугнет.

– А злых духов-то почему? – поразилась Шу Э, хотя дальше уж было некуда.

Крестьянин сказал, что еж пыхтит и топает, а злые духи пугаются и убегают прочь.

«И откуда такая уверенность?» – подумала Шу Э.

Она-то знала, что злых духов поблизости нет и не будет: местных тени давно распугали или переели, а чужие не смогут подойти близко к деревне из-за ауры Чангэ и вообще Речного храма.

– Что? – спросил Чангэ, когда Шу Э вернулась.

– Есть у меня кое-какая идея, – сказала Шу Э задумчиво. – Ручная тень.

– Ручная тень? – удивленно переспросил Чангэ.

– Да. Понятное дело, Небесный император обладает Всеведением, но кто лучше тени разузнает то, что скрывается во тьме? – пояснила Шу Э. – Ему долго править Небесами, всякое может случиться.

Чангэ согласился, что идея хороша, но не будет ли это считаться подарком от самой Шу Э как Повелителя теней? Шу Э так на него глянула, что спорить Чангэ расхотелось.

– Нам и без этого есть что обсудить.

– Что? – удивился Чангэ.

– Твою одежду. У тебя нет ничего подходящего, – сказала Шу Э, ныряя в сундук с одеждой.

– Я даос, – несколько смущенно отозвался Чангэ.

– Ты царственный дядя. И это твое первое возвращение в Небесный дворец за многие тысячи лет. Ты ведь не собирался пойти в каких-то обносках?

Чангэ смутился еще сильнее.

Шу Э вздохнула и сказала:

– Я велю теням сшить тебе подходящее одеяние.

– Они и такое могут? – удивился Чангэ.

Шу Э, не откладывая, засадила теней за работу. Со стороны это выглядело странно и даже пугающе: темные, клубящиеся и расползающиеся по полу бесформенные тени. И то, что у них выходило, тоже было бесформенным и темным. Чангэ невольно поежился: неужели Шу Э заставит его обрядиться в… это? Но Шу Э, казалось, видела не то, что видел сам Чангэ, и минута от минуты становилась только довольнее.

– Шу Э, – беспокойно сказал Чангэ, – может, лучше попросить деревенского портного сшить мне одеяние? Если дать ему хорошую ткань…

– Ха! – презрительно отозвалась Шу Э, похлопав в ладоши, чтобы тени работали усерднее. – Да что простой смертный понимает в одеяниях для царственных дядей? Тени почти закончили, сейчас примеришь и увидишь, как хорошо вышло!

Чангэ невольно содрогнулся.

– А еще лучше, – предложила Шу Э, – закрой глаза. Я помогу тебе одеться. Пусть это будет сюрпризом.

Чангэ тоже считал, что глаза ему лучше закрыть.

– Можно смотреть.

Чангэ осторожно приоткрыл глаза и взглянул сначала не в созданное из теней зеркало, а на собственный рукав, ожидая чего угодно. Но рука его была накрыта тремя слоями тонкой ткани цвета яшмы и поблескивающей золотой вышивкой. Чангэ посмотрел на свое отражение.

Такого одеяния он не носил и в Небесном дворце. Вид у него действительно был царственный, несмотря на то что он был простоволосый. Шу Э заметила между делом, что шпильки и головное украшение тени доделают еще до заката.

Чангэ поглядел-поглядел в зеркало и вздохнул. Он уже отвык от себя такого, человек в зеркале казался ему чужим. Но Шу Э была бесконечно довольна результатом.

– Шу Э, но ведь тебе тоже нужно приодеться. Не лучше было бы сначала…

Шу Э улыбнулась, явно сдерживая желание покрасоваться, и махнула перед собой рукавом, преображаясь в то же мгновение. У нее было много личин в закромах теней. При желании она могла бы не только одежду, но и облик сменить. Одеяние ее было похоже на одеяние Чангэ, но цвет ткани отличался, а на обшлагах рукавов клубились лентами тени.

– Все-таки я Повелитель теней, – сказала Шу Э, похлопывая по теням, чтобы они убавили плотность.

Чангэ ничего на это не сказал и на себя в зеркало более не смотрел. Он стоял и любовался Шу Э.

[480] «Лисам не годится пред свадьбой суетиться»

Лисы, которым посчастливилось стать участниками свадебной процессии, готовились основательно: вычесали хвосты и начесали шерсть так, что стали похожи на шарообразные рыжие тучки. Те, кому не посчастливилось, страшно завидовали и щелкали зубами так яростно, словно их одолели блохи.

Недопесок старательно наводил лисью суету везде, где появлялся, и даже умудрился подрыться под шатер, который установили для Ху Фэйциня и Ху Вэя.

В шатре они должны были сидеть на высоких золотых тронах – Недопесок, разумеется, посидел на каждом, чтобы проверить, удобно ли на них сидится – и принимать поздравления от гостей. Шатер был украшен разноцветными лентами.

Ху Вэй ждал урочного дня в поместье Ху, но после лисьего террора ни полусловом не обмолвился ни с отцом, ни с кем из дядюшек Ху. Он все еще был зол. Для помощи себе он звал Тощую. Та обалдела от неожиданного счастья, особенно когда Ху Вэй сказал, что она поможет ему переодеться и причесаться. Когда Тощая пролепетала, что не понимает, почему он приблизил ее, когда в поместье столько важных чистокровных лис, Ху Фэй лишь сказал с желчью:

– Во всем лисьем мире, кроме Фэйциня, я могу доверять только Недопеску и тебе. Вы пришли со мной с Лисьей горы.

Тощая подошла к делу со всей ответственностью, и причесан Ху Вэй был на славу. Лис-портной расстарался: красное одеяние было роскошное, девятислойное – по числу хвостов.

Ху Вэй поглядел на рукава, на низ одеяния и удивился:

– Впервые вижу, чтобы одежду расшивали лисами. Это что, новая лисья мода?

Лисы на вышивке, видимо, исполняли лисий танец, и Ху Вэй невольно подумал, что к одеянию как-то лапу приложил Недопесок.

Портняжки, пыхтя, притащили алую шелковую ленту, смотанную в клубок, для удобства продев сквозь него палку – чтобы легче разматывалось.

– А это зачем? – удивился Ху Вэй, когда ему торжественно вручили – всучили! – конец ленты, и фыркнул, когда ему объяснили: – Еще бы сказали к хвосту привязать!

Какая жалость, что Недопеска здесь не было! Услышь он такую дельную идею, тут же прилисил бы ее и воплотил в жизнь.

Чтобы скоротать время, Ху Вэй вытащил зеркальце – то самое, что подобрал на горе Таошань, – и стал его чистить. Он помнил, Ху Фэйцинь говорил, что это подарок матери. Вероятно, Ху Фэйциню хотелось бы его вернуть, и Ху Вэй решил, что подарит зеркальце Ху Фэйциню.

Вернуть зеркальцу первозданный вид было сложно: оно пролежало в воде и грязи многие сотни лет, – но Ху Вэй всегда доводил начатое до конца. Когда обычные средства – мел и шерсть – не помогли, он решил выжарить зеркальце лисьим огнем. После этого оно заблестело, как новенькое. Ху Вэй довольно ухмыльнулся и припрятал зеркальце в рукав.

Ху Фэйциню помогать вызвалась Ху Сюань. Они долго разглядывали церемониальные одеяния, которые заслуживали пристального внимания хотя бы и тем, что лисы на вышивке не только плясали, но и кувыркались через голову.

– По-моему, – не слишком уверенно сказала Ху Сюань, – на таких одеяниях полагается вышивать птиц. И кому в голову пришло вышивать лис?

– Мне, – сказал Недопесок, выныривая из-под кровати, и оба высших лиса вздрогнули.

Недопесок поставил передние лапы на край кровати, где были разложены одеяния, полюбовался ими и скрипуче, по-лисьи хихикнул. Он очень дельно объяснил, когда его спросили, почему лисы, а не птицы.

– Действительно, – согласилась Ху Сюань, – поскольку это лисья «свадьба», то должны быть лисы. Как хорошо, Сяоху, что ты об этом подумал.

Недопесок энергично завилял хвостом и принялся осматриваться.

Личные покои императора уже убрали, повсюду был алый шелк и золото. С потолка свисали красные ленты, завязанные узлами в виде цветов. Ширмы у дверей были расставлены согласно триграммам Небесного Дао и отдаленно напоминали лабиринт. Недопесок тут же пробежался между ними: лисы любят запутанные тропки.

– Для чего так? – удивилась Ху Сюань.

– Нужно пройти между ними, чтобы следом не увязались злые духи и не испортили карму, – объяснил Ху Фэйцинь и пренебрежительно фыркнул: – Суеверия!

Он неодобрительно покачал головой и рассказал Ху Сюань, что пришлось отобрать у музыкантов трещотки и медные тарелки: какофония для лисьего слуха невыносима, но именно так полагается на праздниках, чтобы отогнать демонов.

– Демонов! – сказал Ху Фэйцинь. – Представляешь, Сюань-цзе? Отогнать демонов, когда это церемония демонов!

Ху Сюань засмеялась.

Недопесок, послушав, тоже пожаловался: бог дождя отказался устраивать дождь во время шествия. Как Недопесок на него ни скрипел, как ни тявкал – все впустую. Бог дождя сказал, что дождь на свадьбе – дурное предзнаменование.

Недопесок сокрушенно обхватил голову лапами:

– А я ведь так хотел дождичка! Хотя бы малюсенького!

– Зачем? – удивилась Ху Сюань.

– В мире смертных есть поверье, – сказал Ху Фэйцинь, с улыбкой утешая Недопеска – погладил его по голове, – когда лисы устраивают свадьбу, непременно идет дождь в солнечный день. Дословно не помню, что-то вроде: «если в солнечный день дождь идет, лисий жених невесту в нору ведет».

– Вообще-то, – задумчиво сказала Ху Сюань, – дождь и вправду не к месту. Что хорошего в том, чтобы хвост промок? – И она неодобрительно покачала головой, вдруг припомнив, как стояла под проливным дождем, дожидаясь, что кто-нибудь из лисьих знахарей обратит на нее внимание и заберет с собой.

– Можешь взять лейку и побрызгать водой на дорогу, – разрешил Ху Фэйцинь Недопеску.

Недопесок сначала сказал, что это не то, а потом его глаза вдруг разгорелись.

– Устроитель дождя, – сказал он, леденея от восторга. Он только что придумал себе еще один ранг!

– Только не переусердствуй! Не хватало еще поскользнуться и растянуться у всех на глазах!

Ху Сюань поглядела на Ху Фэйциня и спросила:

– Волнуешься?

– Хм… пожалуй, – подумав, ответил Ху Фэйцинь. – Немного боязно, что напортачу. В торжествах такого масштаба мне еще участвовать не приходилось. А все внимание будет направлено на меня, я же Небесный император. Не хотелось бы стать посмешищем. А если я себе на край одеяния наступлю и полечу кувырком по лестнице?

– Лисоворот, – с уважением протянул Недопесок, и глаза его опять разгорелись.

– Тогда, боюсь, все лисы возьмутся тебе подражать, – заметила Ху Сюань. – Один уж точно.

Ху Фэйцинь посмотрел на морду Сяоху, сияющую и растянутую в лисьей ухмылке так, что в рот поместилась бы прилично отъевшаяся курица, и повторил:

– Один уж точно.

[481] «На тысячу веков!»

Обе процессии должны были выдвинуться одновременно, но та, что со стороны демонов, несколько замешкалась: два лиса передрались из-за фонаря. Вообще-то все фонари были одинаковые, но обоим лисам примстилось, что тот, за который они устроили драку, лучше остальных. Недопесок, сновавший в духовной сфере туда-сюда между процессиями, быстро навел порядок – укусил одного лиса за лапу, а другого – за хвост, – и процессия тронулась.

Небесная процессия двигалась медленнее: Ху Фэйцинь, лицо которого закрывала алая кружевная вуаль, ступал очень осторожно, чтобы не споткнуться, да к тому же приходилось подстраивать шаг, чтобы лисы, которые несли край его парадного плаща-шлейфа, не устроили ненароком лисоворот, заспешив, чтобы плащ не натягивался.

Ху Вэю идти было легче: он шел с непокрытой головой, только повязал нижнюю половину лица полупрозрачным платком. Вообще-то делать это было необязательно, просто Ху Вэй не хотел, чтобы на него лишний раз пялились.

Трехцветный рис перед процессией разбрасывали разбрасыватели риса, а нанятые Недопеском собиратели риса его собирали, ступая позади процессии. У них были большие плетеные корзины за спинами, и Недопесок велел, чтобы рис собрали до последнего зернышка. Разумеется, кроме тех рисинок, что угодили между ступенями и падали, как оказалось, в мир смертных. Дождь из риса приятно порадовал местных, и о событии этом впоследствии даже было упомянуто в «Книге чудес Срединных равнин».

Музыканты, у которых отняли трещотки и тарелки, сердито дудели в дудки и отыгрывались тем, что стучали в барабаны громче положенного. Грохот тоже был не слишком приятен для лисьего уха, но все же не так, как звон или треск к тому же, его заглушали поздравления, которые беспрестанно выкрикивали участники процессии: каждый старался перекричать друг друга и сделать так, чтобы его заметили и услышали.

Обе процессии сошлись на свадебном острове, и Ху Вэй с Ху Фэйцинем пошли уже рядом. Каждый еще волочил за собой красную ленту, которую позже полагалось связать.

На твердой земле разбрасыватели риса почувствовали себя увереннее и принялись бегать кругами перед идущими, горстями забрасывая их горстями риса. Ху Фэйцинь невольно припомнил праздники на Таошань, где каждый раз рисковал получить в лицо вырванным с корнями цветком, и порадовался, что в этот раз на голову его наброшена вуаль. Ху Вэю повезло меньше, и он скрипел сквозь зубы, когда особенно ретивые разбрасыватели риса метили ему прямо в лицо.

А потом еще и Недопесок на них водичкой из лейки побрызгал, устраивая «лисий дождь». Ху Вэй взглядом пообещал оторвать ему хвост.

Обе процессии остановились у свадебного шатра. И Ху Вэй, и Ху Фэйцинь до этого сунули нос в Свадебное Дао, чтобы знать, что к чему, ведь традиции небожителей и демонов значительно отличались, не говоря уже о том, что их с легкой лапы Недопеска пополнили еще дюжиной нововведений.

Недопесок, как лиспорядитель, вылез из духовной сферы и носился вокруг них с задранными хвостами, выкрикивая название каждого последующего ритуала: и покланяться на все четыре стороны нужно, и благовония воскурить, и винишка хлебнуть для бодрости духа. И он же собственнолапно помог Ху Вэю и Ху Фэйциню связать концы лент мудреным узлом, не забыв выкрикнуть при этом:

– Союз двух миров! Крепче сплетенных хвостов! На тысячу веков! Тысячью узлов! – Хотя узлов, конечно же, была вовсе не тысяча, но красного словца, а больше – рифмы ради, Недопесок прилгнул.

Присутствующие демоны одобрительно загудели. Небожители не торопились выражать одобрение, но, заметив взгляд Ли Цзэ, который ничего хорошего не предвещал и каждого промолчавшего взявший на заметку, тоже принялись выкрикивать что-то одобрительное. Никому не хотелось, чтобы его вышвырнули из Небесного дворца и уж тем более, чтобы повесили на воротах!

После Ху Вэй и Ху Фэйцинь выпили вино: первую чарку – сцепившись локтями, вторую – лицом к гостям, а в третий раз выплеснули вино в воздух, чтобы и миры с ними «выпили».

Лиспорядитель свадеб при этом выкрикивал что-то по-лисьи, но музыка и гомон гостей заглушили его слова. Недопесок нисколько не расстроился и продолжал кричать собственного удовольствия ради: «Пей до днов, не жалея хвостов!»

Дальше была скучнейшая – по мнению Ху Вэя – часть церемонии: сидеть на тронах, выслушивать поздравления и принимать подарки. Ху Фэйцинь тоже считал, что это скучно, напоминало его небесную рутину, но несколько примирился с этим, потому что кое-какое разнообразие в эту рутину внесли именно подарки. Некоторые были настолько чудовищны, что об этом еще с полста небесных лет говорили!

Ху Фэйцинь еще краем глаза приглядывал за семьей Ху, благо что из-под вуали это можно было делать незаметно. Ху Цзин все косился на Ху Сюань, которая вместе с Лао Луном была на стороне небесных гостей. Ху Сюань искусно притворялась, что других лис видит впервые в жизни, а Лао Лун притворялся, что рассказывает ей, кто есть кто в лисьей процессии. Вряд ли Ху Цзин что-то заподозрил, тем более что глаза Ху Сюань еще не вернули себе прежний цвет.

Присутствие на свадьбе Чангэ произвело настоящий фурор среди небожителей. Он, как посаженый отец, хорошо справлялся со своей ролью, даже произнес небольшую речь, выдержанную в духе даосизма.

Небожители полагали его давно умершим, а теперь переглядывались и спрашивали друг у друга взглядами: «А уж не будет ли принц Чанцзинь – по праву старшего – претендовать на небесный трон?»

Но Чангэ в конце своей речи упомянул, что он обитает в облике даоса в мире смертных.

После гости принялись есть и пить, чествуя союз двух миров. Напряжение, поначалу царящее между сторонами, несколько сгладилось. Лапу к тому приложил и Недопесок. Он разыскал Мо Гуна и стал с ним болтать, они всегда были дружны. Глядя на это, и другие небожители стали заговаривать с демонами.

Думается, демонам больше хотелось бы поговорить с Ху Фэйцинем, но перед шатром стоял Ли Цзэ и стоял с таким видом, что к шатру осмеливался подходить один только Недопесок, причем не только подошел, но и зашел в шатер, и даже наполовину залез к Ху Фэйциню на колени, чтобы получить свою порцию похвалы за лисоустройство праздника.

– Я тебе потом хвосты прорежу, – пообещал Ху Вэй. – Ты зачем нас водой облил?

Недопесок, нимало не испугавшись, заявил, что без дождя на лисьем празднике никак, а поскольку на Небесах дождей нет, то он, как устроитель дождя…

– Кто? – восхитился Ху Вэй. – Фэйцинь, он опять себе какой-то ранг прилисил!

Ху Фэйцинь тихонько засмеялся.

Ху Вэй между тем огляделся с некоторой обеспокоенностью во взгляде:

– А что, угощение только для гостей? Когда нас кормить будут? Нас вообще кормить будут?

– А ты что, голодный? – удивился Ху Фэйцинь. Сам он плотно подкрепился еще утром.

– Понадеялся на щедрый праздничный стол, – кисло отозвался Ху Вэй.

– Не волнуйся, нам скоро тоже поднесут, – утешил его Ху Фэйцинь.

Ху Вэй только фыркнул: не понравилось ему это «поднесут».

Согласно Небесному Дао, им должны были поднести медовый пряник, который полагалось разломить надвое. Подносить его по традиции должны были сестры или братья обеих сторон, так что выпала эта честь Ху Сюань и Шэнь-цзы.

Пряник, конечно, был большой, но даже весь он голодному лису на один укус, а Ху Вэю досталась лишь половина. Ху Фэйцинь бы отдал ему и свою, но так не полагалось, поэтому он сунул половину пряника под вуаль и тихонько грыз, слушая, как Ху Вэй костерит небожителей за жадность. Недопеску тоже перепало: он собрал все крошки с подноса и с коленей Ху Фэйциня и съел.

На танцовщиц они не смотрели. Ху Вэю наскучило плющить лисью попу о золотой трон. Он решил, что неплохо было бы пробежаться между гостями и мимоходом слисить что-нибудь со стола и съесть. Никто бы и не заметил. Кто вообще решил, что его нужно голодом морить? Как он вообще после такого должен гулять на «свадьбе»? Ху Фэйцинь, который слышал, что он бормочет, покраснел до корней волос, потому что Ли Цзэ наверняка тоже все это расслышал. А Ху Вэю было все равно, что к настоящей свадьбе эта церемония никакого отношения не имела: если его что-то возмутило, то возмущался он с упоением и не унимался, пока его не уймут. Скажем, секретной лисьей техникой отрезвления. Но вставать с трона во время церемонии было нельзя, так Ху Фэйцинь ему и сказал.

– А если приспичит кое-куда? – возмутился Ху Вэй. – В штаны, что ли, наделать?

– А тебе что, приспичило? – убийственным тоном спросил Ху Фэйцинь.

– Нет, но обидно из чувства солидарности за всех небесных женихов.

Ли Цзэ стоически пытался сохранить на лице суровое выражение. Разумеется, он слышал всю их перебранку от слова до слова.

Гости между тем подпили, и демоны принялись заплетающимися языками требовать, чтобы владыки брачующихся миров поцеловались. В мире демонов был такой обычай, и ничего зазорного в том демоны не видели. Но у небожителей целоваться прилюдно считалось крайне неприличным, практически бесстыдством. Так они и сказали. Демоны сказали, что они думают по этому поводу, и весьма цветисто, надо заметить. У небожителей тоже был приличный словарный запас, что они и продемонстрировали. Кое-кто из гостей с обеих сторон пытались их утихомирить, указывая на очевидную ошибку: женят не владык же, а, собственно, миры. Но под пьяную руку досталось и им.

– Какая же свадьба и без драки? – ухмыльнулся Ху Вэй, довольный, что церемониальную нудь приятно разбавила свара, грозившая действительно превратиться в самую настоящую драку, – все развлечение!

Но никакой драки не вышло. Недопесок подскочил и так их затявкал, что едва голос не сорвал, а у тех и этих в ушах еще долго звенело.

– Что, драки не будет? – разочарованно спросил Ху Вэй.

– Нет.

– А целоваться?

– Еще чего удумал! – отрезал Ху Фэйцинь.

– Пф… – протянул Ху Вэй. – Скукотища, а не свадьба.

– Конечно, – ядовито сказал Ху Фэйцинь, – и никто тебя не хватает за хвост и не тычет мордой в воду.

– За хвост я тебя не хватал и мордой в воду не тыкал, – миролюбиво возразил Ху Вэй. – Так, лапой спихнул. И долго ты мне еще это будешь припоминать?

– Пока не забуду.

Недопесок между тем успел затявкать еще парочку гостей, что-то не поделивших.

Слово взял наставник Угвэй и принялся чествовать Ху Фэйциня.

– А меня? – возмутился Ху Вэй, когда Черепаший бог не сказал о нем ни слова.

– Он тебя не знает, – возразил Ху Фэйцинь. – Тебя должен кто-то из демонов чествовать.

– От них дождешься…

Дядюшки Ху и, собственно, Ху Цзин как воды в рот набрали, а другие демоны, как полагал Ху Вэй, его мало знали. Кто бы мог подумать, что Владыку демонов вызовется чествовать… Первый советник!

Конечно, Первый советник видел Ху Вэя всего несколько раз и ничего не знал ни о его достоинствах, ни о его недостатках, но ему и не нужно было это знать. Первый советник никогда не забывал о политике и с нескрываемым удовольствием поведал гостям, как лихо Ху Вэй расправился с заговорщиками, покусившимися на жизнь Небесного императора.

– Хоть на что-то этот старикашка сгодился, – проворчал Ху Вэй самодовольно. Ему польстили слова Первого советника: на комплименты тот не скупился.

Потом снова были танцовщицы, и музыканты, и тосты. А Ху Вэй сказал, что если его не накормят, то дело кончится тем, что он сожрет кого-нибудь из гостей.

– Ты же людей не ешь, – беспокойно напомнил Ху Фэйцинь.

– Во-первых, небожители не люди. Во-вторых, тут не только люди, я гляжу, шляются, зверья разного тоже полно. А в-третьих, по такому случаю можно сделать исключение и кого-нибудь сожрать. Очень по-лисьи.

И опять выручил Недопесок, который, подслушав это, сунул Ху Вэю в руку сушеную мышь. Ху Вэй поглядел, фыркнул, но съел, даже не подозревая, что эта мышь была частью заначки Недопеска еще времен мышеприношения. Он не всех мышей съел сразу, насушил впрок, как сделал бы всякий порядочный и запасливый лис.

Наконец было объявлено, что молодоженов пора проводить в свадебные покои. Вообще-то полагалось отвести их по лестнице в Небесный дворец, но Ху Фэйцинь просто-напросто открыл портал, сказав, что хватит с него лестниц. Гости остались праздновать дальше.

– Ну наконец-то! – сказал Ху Вэй, срывая с лица платок, когда они оказались в личных покоях Небесного императора.

Подумав, он стянул вуаль и с головы Ху Фэйциня.

– Еды, я гляжу, нет, – добавил он, окинув личные покои деловитым взглядом.

– Я распоряжусь, чтобы принесли, – сказал Ху Фэйцинь, направляясь к дверям.

Но Ху Вэй схватил его в охапку и закинул на плечо.

– Ты! – возмутился Ху Фэйцинь.

– Лисьи хвосты, – парировал Ху Вэй. – Пора размяться. Я сиднем просидел всю церемонию, у меня мышцы затекли. Что выбираешь – лисьи догонялки или лисоваляние?

Похоже, он уже успел позабыть, что голоден. Когда дело доходило до дуракаваляния, равных Ху Вэю не было. Ху Фэйцинь вздохнул и сдался:

– Ладно, размяться – так размяться. Можно даже навалять друг другу в тренировочном бою. Правда, развернуться тут негде… Так что, пожалуй, лисоваляние.

Ху Вэй примерился и швырнул Ху Фэйциня в сторону кровати.

[482] Лисьи прятки

Ху Фэйцинь, ворча, пытался выбраться из подушек, в которые завалился. Лисоваляться полагалось в лисьей форме. Весь смысл в том, чтобы переворошить кровать лапами вверх дном, помышковать, прыгая сверху вниз, и все в том же духе. Валяться на кровати в своем обычном облике бессмысленно и даже скучно: лежишь и в потолок пялишься, а если неловко повернешься – так еще и ногу сведет. А вот с лисами такого не случается. Они пронырливые и юркие. Поэтому он высказал Ху Вэю все, что думал, с прямо-таки лисьей откровенностью.

Ху Вэй нисколько не обиделся, но заметил, что Ху Фэйцинь мог бы и сам додуматься превратиться в лиса, пока летел. Да кто бы стал лисоваляться в обычном облике? Какое ж это лисоваляние тогда?

– Дуракаваляние! – прошипел Ху Фэйцинь, даже не подозревая, что его слова окажутся пророческими.

– И вообще меня эти одеяния душат, как только ты их носишь, – пожаловался Ху Вэй, гарцуя по комнате и извиваясь всем телом в тщетной попытке снять хотя бы верхнее одеяние, особенно узкое и тесное, у него даже дыхание сперло, но спустя полминуты он воскликнул: – Да как это снимается?!

Ху Фэйцинь не сдержался и захохотал, буквально катаясь по кровати. В похожей ситуации Ху Вэй уже оказывался, когда впервые пришел в Небесный дворец, и вот опять. Это отчего-то так насмешило Ху Фэйциня, что он все хохотал и хохотал и никак не мог остановиться.

– Эй, у тебя так лисий припадок случится, – недовольно сказал Ху Вэй.

– Врешь ты все! – с торжеством сказал Ху Фэйцинь. – Не бывает у лис никаких припадков.

Ху Вэй поджал губы. Непреодолимое препятствие в виде девятислойной одежды – по количеству хвостов – его рассердило. Он примолк было, но глаза его вдруг разгорелись какой-то идеей, и он вскочил с кровати. Ху Фэйцинь сразу же насторожился столь разительной перемене в его настроении: обычно, когда Ху Вэй так внезапно воодушевлялся, ничего хорошего это не предвещало и ничем хорошим обычно не заканчивалось.

– Превращайся в лиса! – скомандовал Ху Вэй.

– Зачем? – насторожился Ху Фэйцинь.

– Увидишь, – загадочно сказал Ху Вэй, и глаза его разгорелись еще сильнее.

Ху Фэйцинь решил все-таки выждать и поглядеть, что Ху Вэй будет делать, а уж потом решать, превращаться или нет. Ху Вэй стал лисом, выбрался из свалившегося на пол одеяния и победоносно постукал по нему передней лапой.

– Вот, – торжествующе сказал он, – и даже утруждаться не пришлось.

Этот новый способ выбираться из парадного одеяния был хорош, но годился только для раздевания, а не для одевания: обратно забраться в одежду он бы не смог, каким бы изворотливым лисом не был.

Видя, что Ху Фэйцинь медлит, Ху Вэй запрыгнул на кровать и стал спихивать его на пол мощными ударами плеча, хвост его энергично вилял при этом.

– Ладно, ладно, – сдался Ху Фэйцинь и превратился в лиса.

Его одеяние свалилось и улеглось рядом со сброшенным одеянием Ху Вэя.

Ху Вэй потоптался по кровати, явно о чем-то думая, а может, и замышляя. Лисья ухмылка на его морде становилась все шире и шире. Ху Фэйциню это нисколько не понравилось. Ху Вэй спрыгнул на пол, сунул голову под кровать, потом вообще скрылся под ней, даже кончика хвоста не торчало!

– Лезь под кровать! – велел он глухо.

– Зачем? – удивился Ху Фэйцинь.

Морда Ху Вэя ненадолго показалась из-под кровати.

– Разыграем слуг. Они скоро придут забирать покрывало для гадания.

В Небесном Дао было упомянуто гадание по покрывалу новобрачных.

Считалось, что если союз будет процветающим, то на покрывале, которым те накрываются во время первого совместного сна, останутся следы ножек божков удачи. Кто такие «божки удачи» – Небесное Дао умалчивало. Бог удачи отнекивался, он к этому непричастен, да и не полез бы ночью в чужую спальню. Но факт оставался фактом: когда покрывало разглядывали, то находили отпечатки крохотных ступней, складывающихся в иероглиф «удача» или «неудача». Ли Цзэ видел пару таких покрывал, но не мог сказать с уверенностью, следы это «божков» или, скажем, мышей.

Они с Первым советником долго спорили, стоит ли забирать покрывало из покоев Небесного императора и будут ли на нем следы божков, если речь идет о союзе не двух живых душ, а двух целых миров. Первый советник сказал, что забрать в любом случае стоит, а уж со следами они как-нибудь разберутся: если знака «удачи» на покрывале не окажется, его всегда можно пририсовать самим. Ли Цзэ неодобрительно покачал головой, но Первый советник беспечно отмахнулся: пустяки, мировое соглашение между мирами важнее столь несущественного проступка, как фальсификация божественного отпечатка.

– И что дальше? – не понял Ху Фэйцинь.

Ху Вэй заливисто засмеялся, смех его перемежался с лисьим тявканьем:

– Представь себе, они зайдут, а нас-то и нет! Только чудесным образом снятая одежда!

– Какое ребячество! – закатил глаза Ху Фэйцинь. – Детство в холке заиграло?

– Лезь под кровать, – повторил Ху Вэй, – или я тебя за хвост сюда втащу!

Ху Фэйциню пришлось лезь под кровать. Места там было много, но Ху Вэй тут же перестроился так, чтобы привалиться к нему боком. Хвост его энергично вилял.

– А теперь – молчок, – страшным шепотом сказал Ху Вэй, расслышав вдалеке шаги слуг.

Ху Фэйцинь и сам прекрасно понимал, что нужно помалкивать: если слуги найдут их под кроватью, будет очень неловко.

Вошли две феи, которые обычно помогали Ху Фэйциню переодеваться. Одна из них держала прижатым к груди свернутое замысловато новое покрывало. Из-под кровати было видно лишь их подолы, но Ху Фэйцинь узнал их по запаху.

Непродолжительное молчание, длившееся пару мгновений, – видимо, феи увидели и одежду, и пустую кровать, – сменил пронзительный визг, как визжат все женщины, если видят что-то страшное или противное. Они выронили новое покрывало и помчались наперегонки, зовя на помощь.

– Вылезаем! – скомандовал Ху Вэй.

– И не стыдно тебе?

– За что? – искренне удивился Ху Вэй.

Ху Фэйцинь закатил глаза:

– За розыгрыш этот! Перепугали же их, сейчас сюда весь дворец сбежится. И как тебе удалось меня на это подбить!

На самом деле Ху Фэйцинь знал, как. У него не было детства как такового. Он не играл. Он тренировался. Он учился. Побыть ребенком у него возможности попросту не было.

А лисы – как большие дети: если им шлея под хвост попадет, начинают дурачиться и играть, пока с лап не валятся от усталости. Ху Фэйцинь не знал, как поступать в таких случаях. Впадать в детство – недостойно, кататься по кровати или по полу от смеха – недостойно, Небесный император и вообще взрослый человек не должен так поступать, а лиса в нем так и подмывает все это делать!

А вот Ху Вэя это нисколько не заботило: если ему хотелось смеяться – он смеялся, если хотелось кататься по полу – почему бы и нет? Но при этом он каким-то невероятным способом не терял достоинства и не выглядел глупо, даже если кувыркался через голову с вывалившимся набок языком.

Настоящие лисы сначала делают, а потом думают, пусть это и грозит впоследствии неприятностями на их лисью попу. Ху Вэй был настоящий, прямо-таки образцовый лис.

– Ладно, пошутили и хватит… – начал было Ху Фэйцинь.

– Что? – воскликнул Ху Вэй. – Еще чего! Я только начал! Самое интересное-то впереди!

[483] Дуракаваляние продолжается

– А теперь давай притворимся спящими.

– Зачем? – с подозрением спросил Ху Фэйцинь.

– Как же! – принялся объяснять Ху Вэй, и глаза его горели озорством ярче прежнего. – Они же навели лисий шорох по дворцу, Небесный император пропал и все такое, сейчас сюда сбегутся небожители, паника и священный ужас во плоти. А мы тут преспокойно лежим себе и спим. Разве не весело?

– Не очень, – недовольно сказал Ху Фэйцинь.

– Да ладно тебе! – воскликнул Ху Вэй и, ухватив Ху Фэйциня за шиворот зубами, мотнул головой, чтобы швырнуть его обратно на кровать, а сам развалился на полу, утянув, впрочем, край пресловутого «гадательного покрывала» на себя.

– Ху Вэй, мать твою за лапу! – выругался Ху Фэйцинь, который в этот раз пребольно ударился плечом о деревянный подголовник, затесавшийся среди вороха подушек.

– Лежи и не шелохнись! – велел Ху Вэй. – Только дышать не забывай, а то еще решат, что мы дохлые лисы.

Ждать пришлось недолго.

Феи, перепуганные до смерти, неслись по дворцу и голосили, что Небесный император пропал.

– Вы что, сдурели? – напустился на них Ли Цзэ, которого феи чуть не сбили с ног. – Почему вы носитесь по дворцу и орете, как всполошенные курицы?

Феи наперебой начали ему жаловаться:

– Небесный император пропал!

Ли Цзэ нахмурился и велел:

– Идите за мной.

За его спиной феи почувствовали себя увереннее и перестали голосить, но все еще твердили, что очень перепугались, не найдя Небесного императора в спальне и увидев эту неведомым способом сброшенную одежду: все было завязано и застегнуто, будто человек из одежды испарился, сделать такое даже богам не под силу.

Ли Цзэ неохотно подумал, что это так: снять одежду, не развязав завязки и не расстегнув застежки, просто невозможно, тем более девятислойные одеяния. Но разве возможно вот так исчезнуть? Он напряг память, но ничего подобного в истории припомнить не мог.

Ли Цзэ вошел в личные покои Небесного императора и…

– И? – сурово спросил он у фей. Оба лисьих демона чинно лежали кто где и притворялись крепко спящими, даже нарочито похрапывали.

Феи растерялись:

– Но ведь… А одежда-то!

Ли Цзэ опустил взгляд и посмотрел на сброшенную одежду, потом снова на лисов. Следы лисьих лап навели его на мысль, как можно было провернуть этот фокус с одеждой.

– Гадательное покрывало, – велел Ли Цзэ феям еще суровее прежнего.

Феи спохватились, сдернули с кровати покрывало, после чего все трое покинули спальню. Шаги их скоро затихли в отдалении.

– Ха-ха-ха! – залился смехом Ху Вэй, подскакивая и щелкая зубами в припадке дичайшего лисьего веселья.

Ху Фэйцинь его веселья не разделял.

– Неловко вышло, – пробормотал он. – Генерал Ли наверняка все понял.

– И что? – отозвался Ху Вэй. – Если у него есть чувство юмора, шутку он оценит.

Ху Фэйцинь невольно призадумался. А как, действительно, у Ли Цзэ с юмором? Ли Цзэ он вообще знал очень плохо. Старший бог войны редко улыбался, шуток от него никто никогда не слышал, а если кто-то подкатывал к нему с какими-то глупостями, смотрел на него так, как люди обычно смотрят на недоумка, решившего похвастаться тем, что его умом природа обделила.

– Вряд ли, – убитым голосом сказал Ху Фэйцинь. – Он такой серьезный человек… Как неловко вышло!

Ху Вэй между тем провозгласил, что настало время лисьей культивации. Не спать же в лисью ночь, пусть она и не вполне лисья в известном смысле? И лисовальнуться на такой широкой кровати тоже святое дело, кровати небожителей прямо-таки созданы, чтобы на них лисоваляться. А что лапы грязные и шерсть линяет, так это сущие пустяки, дело-то житейское! Но Ху Фэйцинь ответил категоричным отказом: он за день так намаялся, что у него уже глаза слипались, поэтому превратился в человека и закутался в одеяло, только макушка торчала. Ху Вэй поворчал, но спорить не стал. Он свернулся клубком, уткнувшись мордой в хвост, возле Ху Фэйциня и, кажется, тоже начал подремывать. Он устал не меньше, но бесился исключительно из духа противоречия.

Некоторое время Ху Фэйцинь блаженствовал в дреме. Когда устаешь… так… сон только слаще.

Но Ху Вэй вдруг подскочил и превратился в человека с громким:

– Чуть не забыл!

Ху Фэйцинь вздрогнул всем телом и открыл глаза.

– Да что ты не уймешься никак? – проворчал он и хорошенько лягнул Ху Вэя.

Ху Вэй нимало не смутился, вытянул руку, точно пытался до чего-то дотянуться, по личным покоям раскатилась вспышка лисьей Ци, и что-то небольшое вылетело из одежды Ху Вэя и влетело ему прямо в ладонь.

– На! – сказал Ху Вэй и шмякнул это что-то на живот Ху Фэйциню.

Ху Фэйцинь всполошился, хватаясь за живот руками – холодно! – и тут увидел, что это небольшое отполированное зеркальце, которое казалось ему смутно знакомым.

– Зеркало? – с недоумением спросил Ху Фэйцинь, беря его и разглядывая. Где же он его видел?

– Подумал, ты будешь рад получить его обратно, – сказал Ху Вэй, наблюдая за его реакцией.

– Обратно? – переспросил Ху Фэйцинь, и тут его осенило: – Это же мое зеркало! С него все началось!

– Что началось? – на всякий случай уточнил Ху Вэй.

Он-то знал, что все началось, когда он вытащил Ху Фэйциня за куцый хвост из норы.

– Я уронил его в пруд, а когда хотел вытащить – меня утопил древесный дух, – сказал Ху Фэйцинь и нахмурился. – А потом я переродился лисом.

– Большая удача, – отозвался Ху Вэй лениво.

Ху Фэйцинь сердито на него воззрился. Жизнь слишком сложна, чтобы судить о ней простыми понятиями. Большая удача или неудача – это с какой стороны посмотреть и смотря кто смотрит. Но зеркальце он действительно был рад получить обратно, ведь это был подарок его матери. Ху Фэйцинь сжал зеркальце в ладонях и прижался к нему щекой.

Ху Вэй приоткрыл один глаз, но ничего не сказал. Несмотря на всю свою нахальность и бесцеремонность, он знал, когда нужно промолчать.

Ху Фэйцинь долго баюкал зеркальце в ладонях, потом спрятал его под подушку и улегся, размышляя, как поблагодарить Ху Вэя за то, что вернул зеркало. Скажи он ему спасибо, так Ху Вэй потребует награду за «благое дело». Энергия у него кипучая и неуемная, ему только волю дай! Но и не сказать спасибо нельзя, только невоспитанные лисы так поступают.

Хорошенько пораскинув мозгами, Ху Фэйцинь просунул руку в ладонь Ху Вэя и пожал ее. Вроде и благодарность, но в то же время ни к чему не обязывающая. Глаза Ху Вэя на мгновение широко раскрылись, но тут же сузились по-лисьи. Он сжал пальцы Ху Фэйциня в ответ и дернул его на себя, чтобы обхватить руками и продрыхнуть всю ночь, обнимая его вместо подушки.

[484] Гадательное покрывало

Забрав покрывало, феи и Ли Цзэ унесли его в малый тронный зал, где их уже поджидал Первый советник.

– Что это за история с исчезновением Хуанди? – нетерпеливо спросил он.

– Просто недоразумение, – сказал Ли Цзэ, строго глядя на фей. Те потупились.

Первый советник велел им положить покрывало на стол и уйти. Им с Ли Цзэ еще предстояло обсудить важное государственное дело – это самое покрывало.

– Ну что, генерал Ли, есть на нем следы божков? – осведомился Первый советник.

– И когда бы я успел его рассмотреть? – проворчал Ли Цзэ. – И все же я думаю, не стоило этого делать. Они же не жених с невестой. Оба владыки – лисы. Этот союз знаменует собой объединение миров. Как можно гадать о столь важном событии по обычному покрывалу? Зачем этим «божкам» вообще приходить по такому случаю и пачкать покрывало удачей или неудачей? Ты полагаешь, Небесный император или Владыка демонов хоть когда-то полагались на удачу или верили в знаки? Они собственными руками, то есть лапами, я хотел сказать, выковали этот мир.

– Говоришь со знанием дела, – заметил Первый советник.

Ли Цзэ вспыхнул:

– Это здравый смысл!

У Первого советника создалось впечатление, что дело не только в этом, но репутация у Ли Цзэ была безупречная, не подкопаешься.

– Но ведь что-то же на нем должно остаться, – сказал Первый советник, разворачиваясь к столу, на котором лежало покрывало. – Давай посмотрим сначала, а уж потом решим, как подать это общественности.

Ли Цзэ взялся за один конец покрывала, Первый советник – за другой, и они растянули покрывало на столе. Отпечатков ножек «божков» они не нашли, как ни искали. Зато покрывало было испещрено следами лисьих лап и усеяно лисьей шерстью, кое-где шерсть пристала клочками.

– Это что? – спросил Первый советник, двумя пальцами отцепляя клочок шерсти с покрывала.

– Линька, – сказал Ли Цзэ.

– Хуанди линяет? – ужаснулся Первый советник.

– Может, и не Хуанди, – возразил Ли Цзэ со значением. От шерсти исходила демоническая аура.

– Нужно счистить шерсть, это же безобразие! – сказал Первый советник. – В таком виде покрывало выставлять нельзя!

Он, ворча, стал собирать с покрывала шерсть и делать из нее катышек.

Ли Цзэ стоял, задумчиво поглаживая пальцами подбородок и разглядывая отпечатки лисьих лап на покрывале.

– Лисье покрывало, – вдруг сказал он.

– Что-что? – переспросил Первый советник.

– Не гадательное покрывало, а Лисье покрывало, – повторил Ли Цзэ. – Тогда ничего не придется объяснять или выискивать, на нем уже есть все, что нужно. Это уникальное событие – союз двух миров, такого не случалось прежде и не случится впоследствии. Что мешает нам вывесить его как есть и сказать, что это Лисье покрывало? Они ведь оба лисы, что еще могло остаться на покрывале, кроме шерсти и отпечатков лап? Какие «божки», когда Небесный император – сам бог? И кто кроме него, не считая Владыки демонов, более достоин оставить на покрывале отпечатки пусть и не ног, но лап? Небожителям это понравится.

– Лисье покрывало? – повторил Первый советник, разглядывая катышек на своей ладони, и лицо его просияло. – Ли Цзэ, ты гений!

Ли Цзэ к комплименту отнесся скептически. Он прекрасно знал, что небожители – те еще сплетники и непременно стали бы судачить о гадательном покрывале Небесного императора, что могло привести к инакомыслию. А Лисье покрывало – оно и есть Лисье покрывало. Следы лисьих лап есть? Есть. Шерсть лисья есть? Есть. Значит, формальности соблюдены, можно вывешивать. Так он Первому советнику и сказал.

Первый советник выслушал и с серьезным видом принялся цеплять шерстяные катышки обратно на покрывало. Ли Цзэ возвел глаза к потолку.

– Еще нужно составить соответствующий дворцовый эдикт, – продолжал Ли Цзэ, – внести упоминание о Лисьем покрывале в приличествующие Дао.

Так они и сделали.

Лисье покрывало со всеми полагающимися церемониями было вывешено на всеобщее обозрение.

Ли Цзэ и не думал, что это Небеса с ног на голову поставит: небожителям так понравились отпечатки лисьих лап на покрывале, что они стали требовать у портных, чтобы подолы их одеяний расписывали лисьими следами! Это прочно вошло в небесную моду, и едва ли не каждый второй небожитель щеголял в «лисьелапчатом» наряде.

[485] Послеторжественное утро. Что бы это ни значило

Ху Фэйцинь проснулся таким разбитым, словно, выражаясь лисьим языком, по нему всю ночь хорьки бегали. Обычно Ли Цзэ или феи будили его в установленное время стуком в дверь, но в этот раз он явно проспал дольше обычного и его никто не разбудил. Вероятно, в послеторжественные утра разрешалось спать сколько влезет даже небесным императорам.

Ху Фэйцинь заворчал: Ху Вэй еще спал, причем спал, закинув на него не только руку и ногу, но даже и хвост. Что он, подушка, что ли, чтобы так бесцеремонно отдавить ему бок? Ху Фэйцинь спихнул Ху Вэя с себя: тот даже не проснулся и, что-то заворчав по-лисьи, перекатился на другой бок и захрапел.

Осторожно, чтобы не разбудить Ху Вэя, Ху Фэйцинь выбрался из кровати и, переступив через одеяния, все еще лежавшие на полу (значит, никто еще не входил в спальню ни ночью, ни утром), прошел в дальний угол, чтобы умыться – там стояла большая умывальная чаша.

– Доброе утро, – сказал вдруг Бай Э.

Ху Фэйцинь вздрогнул. Обычно доброго утра Бай Э ему не желал, доброй ночи тоже, он лишь изредка вставлял что-нибудь по какому-нибудь подходящему – из лап вон выходящему обычно – случаю: предлагал помощь в Небесном поединке, подсказал, как помочь Ху Сюань, или предостерег от бездумного обращения с порталами. Его замечания были исключительно полезны. Но сейчас это было: «Доброе утро». Что Бай Э хотел этим сказать? Что утро отчего-то не такое уж и доброе? Что-то произошло, пока он спал?

– Что-то случилось? – встревожился Ху Фэйцинь.

– Нет, просто захотел пожелать тебе доброго утра, – возразил Бай Э. – Мне почему-то показалось, что в такие утра непременно нужно, чтобы кто-то желал тебе доброго утра, чтобы день задался.

– А… – неопределенно отозвался Ху Фэйцинь и погрузил обе ладони в умывальную чашу, чтобы набрать воды и омыть лицо.

Ху Фэйцинь решительно набрал воды в ладони и умылся, потом вдруг опять замер и простонал в отчаянии:

– Первое утро!!!

– Что? – не понял Бай Э. – Так желают доброго утра в Небесном дворце?

– Да нет же! – простонал Ху Фэйцинь и накрыл глаза ладонью.

Была в Небесном дворце одна свадебная, вернее, послесвадебная традиция, которая приводила благопристойного Ху Фэйциня – каким он себя считал, чтобы это ни значило, – в ужас, но, вероятно, даже то, что он Небесный император, а свадьба эта и не брачный союз в обычном понимании слова, а свадьба Неба и Земли, не помогло бы ему улиснуть. Заключалась она в следующем.

Когда кто-то из молодых покидал спальню после свадебной ночи, обычно послесвадебным утром и зачастую это был супруг, его подстерегали родственники или друзья и начинали допытываться:

– Как спал? Как спалось?

Если супруг отвечал: «Хорошо спал», – то они, отпуская неприличные шуточки, вручали ему корень драконьей травы, считающейся средством для мужской силы («раз хорошо спал, значит, плохо встал»), или выточенный из камня, обычно драгоценного, мужской орган («супруге подарочек, раз муженек не подарочек»). Это было очень унизительно.

Если же супруг отвечал, что ему спалось плохо или что он не спал совсем, то они, отпуская неприличные шуточки, вручали ему… корень драконьей травы, считающийся средством для мужской силы («чтобы крепче стоял и спать вообще не давал»), или выточенный из камня, обычно драгоценного, мужской орган («на завтрашнюю смену – тебе подмена»). Это было очень бесстыдно.

В общем, что бы ни ответил бедный супруг, он был осмеян и «одарен» – исключительно будущего благополучного супружества ради. Что бы это ни значило.

Поэтому Ху Фэйцинь застонал, точно у него зубы разболелись. Как будто на Небесах мало шутников, которые не преминут эту традицию исполнить в лучшем виде даже сейчас! Конечно, это ведь так забавно! Он понял, что отсидеться в личных покоях не получится, ведь тогда из спальни первым бы вышел Ху Вэй – в поисках еды, а если бы кто-нибудь подшутил над ним так… Парой-тройкой небожителей на Небесах стало бы меньше, уж точно!

– Шутники, – фыркнул Бай Э, который эти мысли прочел. – Неужели эта традиция прописана в Небесном Дао?

– Это Негласное Дао, – ответил Ху Фэйцинь со вздохом.

– И что в нем еще есть? – спросил Бай Э, отчасти – от любопытства, отчасти – чтобы отвлечь Ху Фэйциня от безрадостных мыслей.

В Негласное Дао умудрились впихнуть столько всего, что уму непостижимо! И ни один из постулатов не имел внятного объяснения, почему должно быть так, а не иначе. Отделывались расплывчатым: «Так полагается». Что бы это ни значило.

Например: складывая кулаки для поклона, нужно, чтобы пальцы правой руки покрывали пальцы левой, а не наоборот. Или: надевается сначала левый сапог, а потом уже правый. Или еще: заметив первый седой волос, нужно его выдрать с корнем, желательно прихватив вместе с ним соседний, и сжечь над свечой из красного воска: тогда седина еще нескоро покроет голову. Или: сваренное вкрутую яйцо полагается не разбивать, а катать по столу, пока не треснет скорлупа, и уж потом чистить. Лисы тоже так делали.

Но как не откладывай, сколько не тяни время разговорами, а выйти из спальни придется. Ху Фэйцинь оделся, выбрав для утра одеяние лазурного цвета.

– А может, пополнить Негласное Дао? – предложил Бай Э с озорством в голосе. – Например: если кто станет говорить глупости, хватай его за нос или за уши и дергай, пока глупость не высыплется из ушей или носа? Отличная контрмера, как считаешь?

Ху Фэйциню идея понравилась, но все-таки пришлось от нее отказаться: он же Небесный император, а небесным императорам не пристало хватать подданных за уши и, тем паче, носы.

– Как тяжко живется сильным мира сего, – вздохнул Бай Э и умолк.

Из спальни Ху Фэйцинь вышел с лицом тибетской лисы. Что бы это ни значило. У дверей личных покоев никого не было. Может, небесные императоры не становились поводом для скабрезных шуточек? Или небожители осознали значимость союза Неба и Земли и не рискнули шутить над этим? Ху Фэйцинь расслабился и совершенно зря: шутники-«послесвадебники» поймали его у среднего тронного зала, куда он отправился, чтобы распорядиться насчет завтрака.

– Как спалось, Хуанди? – спросили самым невинным тоном небожители.

Ху Фэйцинь окинул их быстрым взглядом. Они все держали что-то за спиной. Драконий корень он почуял, а в том, что имеется и второй непременный атрибут розыгрыша, он и не сомневался. Что ни ответь, презентуют тебе и то, и это, и, может, что еще.

«Значит, – подумал Ху Фэйцинь, – отвечать надо так, чтобы они не сразу нашлись, что сказать, и улиснуть, пока не опомнились».

– Как Хуанди спалось? – снова спросили небожители, полагая, что он со сна – а он выглядел заспанным – их не расслышал.

Ху Фэйцинь прочистил горло и важно ответил:

– Лисно.

Небожители разинули рты, потому что такого слова не слышали и не представляли, что оно значит. Ху Фэйцинь, так-то, и сам не знал: он его только что выдумал.

Когда небожители опомнились, Небесного императора уже и след простыл! А Негласное Дао пополнилось еще одним пунктом: «Не пытайся облисить Лисьего бога, он тебя сам облисит и вылисит». Что бы это ни значило.

[486] Да кто вообще такое дарит?!

Ху Фэйцинь вошел в средний тронный зал куда поспешнее, чем полагалось небесным этикетом, но, когда дверь за ним закрылась, он напустил на себя небрежный утренний вид и довольно уверенно протопал к трону. Ли Цзэ и Первый советник его приветствовали. Ху Фэйцинь скользнул взглядом по залу, здесь были только они трое. Первый советник на его вопрос ответил, что небожители до сих пор празднуют.

– А вы что же? – не удержался Ху Фэйцинь.

– Хорошенькое было бы дело, если бы глава личной охраны Небесного императора валялся пьяным, – фыркнул Первый советник.

– Что, неужели до такой степени… допраздновались? – поразился Ху Фэйцинь.

Ли Цзэ кивнул, но заверил его, что положенные три чарки во славу Небесного императора он сделал. А Первый советник, как оказалось, не пил вовсе.

– А… – сказал Ху Фэйцинь. Взгляд его по-прежнему блуждал по среднему тронному залу.

В самом центре зала высилась гора даров, ждущая, чтобы Ху Фэйцинь ее разобрал. Оценив масштабы предстоящих работ, Ху Фэйцинь распорядился, чтобы подали завтрак. Это было исполнено буквально через несколько минут.

Когда Ху Фэйцинь садился к столу, из-под него вылез сонный-пресонный Недопесок и, как ответственный лисий отведыватель, сунул морду в каждое блюдо – к ужасу Первого советника. А Ху Фэйцинь, к еще большему ужасу Первого советника, уложил Недопеска досыпать на собственный трон. Сяоху тут же свернулся клубком и принялся сопеть и фырчать на лисий лад.

– Хуанди, не полагается… все это! – завопил Первый советник.

Ху Фэйцинь только отмахнулся и продолжил завтракать.

– А что, здесь все подарки? – спросил он, кивнув на гору.

– Нет, не все, – ответил Ли Цзэ. – Некоторые были столь… хм… неподобающи, что я велел отослать их в Министерство утилизации.

– А у нас и такое есть? – искренне удивился Ху Фэйцинь.

– Нужно же куда-то девать негодные вещи? Это в своем роде… хм… музей?.. склад?.. всего того, что уже пришло в негодность или не нашло своего назначения, но рука выбросить не поднимается: а вдруг еще пригодится?

Ху Фэйцинь одобрительно кивнул. Как уже было упомянуто, все лисы руководствуются принципом: «Я не знаю, зачем это мне, но оно мне надо!»

Ли Цзэ кашлянул и умолк. Дары гостей, перед тем как их перенесли сюда, разбирал он, руководствуясь не столько небесным этикетом, сколько здравым смыслом. Все потенциально опасное или оскорбительное было отложено в сторону. Ли Цзэ слабо себе представлял, что могло заставить кого-то подарить… перевязанного ленточкой скелета, который дико скалился и приплясывал, то и дело теряя конечности и приставляя их обратно.

А в одной из шкатулок обнаружилась тень. Ли Цзэ сразу понял, чей этот подарок, но тень так злобно на него посмотрела, что он не решился ее тронуть, и тень полезла обратно в шкатулку и даже закрыла за собой крышку. Отложить этот подарок Ли Цзэ тоже не решился: вероятно, если бы это сделал, подарок сам приполз бы обратно и вручил себя тому, кому предназначался.

Позавтракав, Ху Фэйцинь стал разбирать дары, велев Ли Цзэ сначала подавать ему подарки от ближайшей родни. Тень с Ху Фэйцинем вела себя как ручная, Ли Цзэ даже подивился такой перемене.

– Подарок от вашего царственного дяди и Повелителя теней, – сказал Ли Цзэ. – Тяньжэнь, вы уверены, что она не опасна?

– Они бы не стали дарить что-то опасное, – беззаботно отозвался Ху Фэйцинь. – Генерал Ли, вам не нравятся тени?

– Это я им не нравлюсь, – пробормотал Ли Цзэ.

Юн Гуань и Шэнь-цзы выбрали для подарка изящную вазу с цветами, и Ху Фэйцинь нисколько не сомневался, что они никогда не завянут: такие росли в Великом Ничто, он помнил.

Лао Лун и Ху Сюань подарили кувшин небесной росы. Ху Фэйцинь потрогал пальцем обтягивающую кувшин тонкую сетку, напоминавшую кружево. Вероятнее всего, сплела ее Ху Сюань. Ху Фэйцинь уже видел такие: ими были обтянуты почти все горшочки и сосуды в лисьезнахарских покоях поместья Ху. Для плетения использовались не шелковые нити, а лисье руно – особым образом обработанная куделька из лисьего подшерстка, превращенная различными манипуляциями в тончайшую нить. Очень немногие лисы такое умели.

Ху Цзин и дядюшки Ху, словно сговорившись, надарили лисьего вина и связки сушеных мышей. Кто о чем, а старые лисы о заначке! Подумав, Ху Фэйцинь решил, что лисье вино оставит для Ху Вэя, а сушеных мышей отдаст Недопеску.

– Хуанди, – спросил Первый советник с любопытством, – вы уже обменялись подарками с Владыкой демонов?

– Хм… – неопределенно отозвался Ху Фэйцинь.

Ху Вэй вернул ему зеркальце, которое Ху Фэйцинь потерял в мире смертных. Можно ли это считать подарком? Сам Ху Фэйцинь вообще не удосужился, но краем мысли подумал, что стоило бы подарить Ху Вэю гребень – по случаю грядущей линьки.

– У лис, должно быть, такого обычая нет, – сказал Ли Цзэ Первому советнику. – Не ставь Тяньжэня в неловкое положение.

Ху Фэйцинь между тем разглядывал отрез ткани, перевязанный старой ржавой цепью, которая буквально на глазах рассыпалась, но ткань была хороша. Первый советник прищелкнул языком в знак одобрения: в тканях он разбирался и мог сказать, что выткали ее искусные мастера. Сощурив один глаз и глядя то на ткань, то на Ху Фэйциня, Первый советник испросил разрешения пустить этот отрез ткани на новое парадное одеяние для Небесного императора.

– Да починили же рукав оторванный… – смущенно пробормотал Ху Фэйцинь, но разрешение дал.

– А ваш подарок, генерал Ли? – спросил Ху Фэйцинь.

Он полагал, что Ли Цзэ, как бог войны, непременно подарит что-то из оружия или амуниции, и был немало удивлен, когда Ли Цзэ презентовал ему картину, изображавшую какой-то пейзаж, и с некоторым стеснением в голосе сказал, что нарисовал ее сам.

– Где это? – спросил Ху Фэйцинь, разглядывая картину. На небесный пейзаж это было нисколько не похоже.

Ли Цзэ тронул кончик носа и ответил:

– Мои родные края в мире смертных. Я изредка рисую их, чтобы они не изгладились из памяти.

– Вы никогда не возвращались туда? Разве после вознесения богам не позволяется спускать в мир смертных?

– Моего царства больше нет. Оно существовало многие и многие тысячи лет назад.

– В мире смертных время идет быстро, – кивнул Первый советник. – Со времени вознесения Ли Цзэ сменились бесчисленные царства.

Ху Фэйцинь смутился. В голосе Ли Цзэ не было горечи, но некая доля сожаления в нем все-таки прозвучала.

А Ху Фэйцинь подумал, что ничего не знает о Ли Цзэ, только то, что слышал о нем в мире смертных, – истории о силаче Ли Цзэ, с одного удара ломавшем камни кулаком и пинком сдвигающем горы.

[487] Тайный план Ху Вэя

– Хуанди, – обратился к нему Первый советник, – а Владыка демонов еще спит?

– Примчится, как еду почует.

– Но ведь личные покои в другой части дворца?

– Не стоит недооценивать лисий нюх, – заметил Ху Фэйцинь, рассеянно глядя, как слуги уносят разобранные подарки, а Ли Цзэ им командует что куда.

Первый советник между тем сказал, что церемония имела успех. Небожители смогли воочию увидеть демонов и убедиться, что это обычные существа, только из другого мира, а вовсе не страхолюдные чудовища, какими их расписывали при прошлом императоре. Некоторые даже завязали приятные знакомства.

Теперь смело можно надеяться, что грядущее подписание мирного соглашения будет одобрено обеими сторонами. Первый советник уточнил у Ху Фэйциня, когда это самое подписание мирного соглашения будет осуществлено. Ху Фэйцинь сказал, что делами стоит заняться, когда обе стороны напразднуются: серьезные дела стоит обсуждать на трезвую голову. Ли Цзэ одобрительно кивнул.

Тогда Первый советник спросил, где будет проходить подписание мирного соглашения, поскольку возникали очевидные сложности: делегации обеих сторон не могут встретиться ни на Небесах, ни в мире демонов. Ху Фэйцинь собирался было сказать, что для этого мероприятия можно воспользоваться летающими островами, но тут в средний тронный зал ввалился Ху Вэй и с порога объявил:

– В мире смертных!

Все, конечно, посмотрели на него. Ху Вэй явился не один, он притащил с собой за шиворот парочку небожителей-«послесвадебников», зеленых от ужаса, что их сцапал Владыка демонов.

– Фэйцинь, ты должен это послушать, – с хохотком сказал Ху Вэй, из чего Ху Фэйцинь понял, что у него тоже спросили, как ему спалось. Интересно, что Ху Вэй ответил?

– Я уже слышал, – поспешно сказал Ху Фэйцинь.

– А… – с некоторым разочарованием протянул Ху Вэй. – Это традиция такая или что?

Первый советник, покашляв, объяснил, что так повелось испокон веков и ничего предосудительного в том нет, так что не соблаговолит ли Владыка демонов отпустить уже несчастных. Ху Вэй небрежно фыркнул и разжал руки, небожители средний тронный зал покидали буквально на карачках, потому что ноги у них подгибались от страха.

Ху Вэй между тем уже воцарился за столом, и, глядя на скорость, с которой он поглощал еду, Ху Фэйцинь распорядился, чтобы принесли добавки. Когда лисы линяют, аппетит у них прямо-таки зверский!

– Почему в мире смертных? – выждав, спросил Первый советник.

– Потому что перемирие и его касается, – сказал Ху Вэй. – В мире и люди, и демоны живут, и еще всякие. Представители мира смертных тоже должны участвовать. Сколько они от небесных хорьков натерпелись! Полагаю, будет только справедливо пригласить и их.

Ху Фэйцинь поморщился, вспомнив о небесной охоте тысячи молний.

– Какая интересная точка зрения! – восхитился Первый советник. – Никогда не думал об этом в таком свете!

Ху Вэй только хмыкнул.

Ли Цзэ тоже воодушевился:

– Это отличная идея! Торжественное сошествие Небесного императора в мир смертных – давняя традиция, достойная того, чтобы ее возобновить!

Ху Фэйцинь тихонько застонал, понимая, что в этот раз ему не отвертеться. А значит, будут и фанфары, и почетный караул, и небесные явления, и кто знает что еще!

Ху Вэй поглядел на его страдальческое лицо, придвинулся к нему и зашептал на ухо так тихо, что сам Ху Фэйцинь едва мог расслышать, куда уж там небожителям:

– Не переживай. Всего-то и нужно замести следы.

– Ты о чем? – таким же шепотом спросил Ху Фэйцинь.

– Я говорю, – продолжал шептать Ху Вэй, – для проведения подписания мирного соглашения в мире смертных нужно подыскать подходящее место, так? Вот мы и улиснем в мир смертных. Тебе не надоело киснуть во дворце? Отличная возможность плюнуть на все через лапу и провести время в свое удовольствие. Пока они нас хватятся! Главное, следы не забыть замести.

Глаза Ху Фэйциня разгорелись. Киснуть во дворце, как выразился Ху Вэй, ему действительно надоело. Приходилось все время следить за собой, соблюдать этикет, заниматься делами. Тут и лисом-то побыть некогда! Даже вываляться в траве нельзя, потому что это уронит Небесного императора в глазах подданных. Неудивительно, что Ху Фэйцинь так воодушевился, услышав предложение Ху Вэя махнуть на все хвостом и податься в самоволку.

– Как они дружны, – сказал Первый советник.

– Хм… – отозвался Ли Цзэ.

Вид у обоих лисов был подозрительный. Явно они что-то замышляли! Ли Цзэ подумал, что стоит держать ухо востро, чтобы снова не попасть впросак, как это было с гадательным покрывалом. Он нисколько не сомневался, что зачинщиком розыгрыша был Владыка демонов.

– Но торопиться с этим не будем, – уже громко сказал Ху Вэй. – Сколько, говоришь, небесные свадьбы празднуют?

Ху Фэйцинь приподнял и опустил плечи.

– Небесный тай-суй, – сказал Первый советник.

– Небесный тай-суй – это сколько? – самым бесцеремонным образом перебил его Ху Вэй.

– Сто двадцать лет, – объяснил Ли Цзэ. – В Небесном Дао упомянуто, что свадьбу Небесного императора полагается праздновать небесный тай-суй. Или дольше. На усмотрение самих небожителей и в зависимости от популярности Небесного императора.

– А Фэйцинь популярен на Небесах? – осведомился Ху Вэй.

– А как же! – в голос воскликнули Ли Цзэ и Первый советник.

– Ну, тогда небожители попросту сопьются.

– Праздновать не всегда означает надираться в хлам, – возразил Первый советник сердито. – Празднование – это чествования, пожелания, отмена налогов и наказаний и все такое прочее.

– Небожителей еще и налогом облагают? – искренне удивился Ху Вэй.

Первый советник хотел было начать рассказывать о системе налогообложения на Небесах, но Ху Вэй скучающе клацнул зубами и сказал:

– В общем, дела подождут. А покуда объявить лисий тай-суй.

– Это еще что такое? – спросил Первый советник, а вместе с ним и Ли Цзэ, и… Ху Фэйцинь.

Ху Вэй сначала расправился с очередной жареной перепелкой и только потом ответил:

– Лисий тай-суй – время лисьего безделья. Никаких дел. Никаких эдиктов. Никаких аудиенций и прочей нуди. Можно только лиситься. Если не лень. А если лень, то лениться. Так-то.

Первый советник спросил с озадаченным видом:

– А что такое «лиситься»? Мне уже не в первый раз довелось услышать это слово.

Ли Цзэ тоже не раз уже слышал какие-то лисьи словечки и безошибочно переводил их на небесное наречие, ума у него на это хватало, и на то, чтобы не задавать лишних вопросов, тоже.

Прежде чем Ху Вэй успел радостно осклабиться этому вопросу, Ли Цзэ строго поглядел на Первого советника и сам ответил:

– Отдыхать от государственных дел и приятно проводить время в обществе друг друга и близких друзей. Владыка демонов ведь уже объяснил это. Это лисий тай-суй и есть.

Ху Фэйцинь с благодарностью взглянул на Ли Цзэ, тот слегка улыбнулся и наклонил голову.

Ху Вэй только фыркнул, не придавая особого значения их вмешательству. Было еще одно дельце, которое он собирался провернуть на Небесах, и теперь решил, что время самое что ни на есть подходящее.

[488] Кто сильнее?

Ху Вэй неторопливо сгрыз последнее крылышко, поковырял кончиком когтя в зубах (хотя для этих целей имелись тонкие бамбуковые щепки) и обстоятельно проверил, не пропустил ли чего-нибудь, но все блюда, как и кувшин с вином, уже были пусты.

Тогда Ху Вэй встал и потянулся с небрежным:

– Самое время и лапы размять.

Ху Фэйцинь кивнул, полагая, что Ху Вэй имеет в виду прогулку. Но Ху Вэй вышел из-за стола и подошел к Ли Цзэ, без стеснения и даже с интересом его разглядывая. По лицу Ли Цзэ мелькнула некоторая растерянность.

– Ху Вэй? – окликнул его Ху Фэйцинь, вдруг почувствовав, что шерсть на хвосте разволновалась – очень нехороший знак!

– Насколько он силен, мне интересно, – сказал Ху Вэй и ткнул в сторону Ли Цзэ указательным пальцем. Стоял бы он чуть ближе, коготь ткнулся бы ему прямо в торс.

Ху Фэйцинь припомнил давние разговоры и встревожился:

– Ху Вэй!

– Раз это бог войны, то наверняка должен быть силен, – продолжал Ху Вэй. – Я хочу его вызвать.

Ли Цзэ тоже взглянул на Ху Вэя оценивающим взглядом. Они были приблизительно одного роста и сложения, но аура Ху Вэя была нечеткой, не как у небожителей, и Ли Цзэ не мог с уверенностью сказать, насколько Ху Вэй силен. Он знал, что сил у него хватило, чтобы справиться с младшим богом войны Шанцзян-Цзинем, когда Ху Вэй впервые объявился в Небесном дворце, но это нельзя было считать доказательством силы: Ху Вэй не сражался, а лишь расталкивал тех, кто преграждал ему путь.

Ху Вэй, находясь в Небесном дворце, лисью ауру приглушал: Аура миров демоническую недолюбливала и начинала на нее давить тем сильнее, чем ярче проявлялась аура демона, а Ху Вэю не хотелось утруждаться противостоянием.

– Еще чего! – категорично сказал Ху Фэйцинь. – Знаю я тебя: если распустишь лапы, так разнесешь дворец по камешку!

– Кто бы говорил, – фыркнул Ху Вэй, и Ху Фэйцинь покраснел, поскольку Ху Вэй явно намекал на разрушенный павильон в поместье Ху, а может, еще и на Небесную темницу, хотя справедливости ради стоит заметить, что разнес темницу не Ху Фэйцинь, а Лао Лун, когда уносил Ху Фэйциня с Небес.

– Так можно и во двор выйти, – добавил Ху Вэй.

– Ху Вэй! Ху Вэй! – сказал Ху Фэйцинь, отчаянно стараясь применить сначала Лисью волю, а потом и Небесную, но, конечно же, ничего не вышло.

Ху Вэй только опять фыркнул, потому что это почувствовал.

«Давай вместе попробуем?» – предложил Бай Э, который следил за всем этим с превеликим интересом. Ху Фэйциню это показалось хорошей идеей: неужели найдется наконец-то управа на этого невозможного лиса?!

– Ху Вэй! – сказал Ху Фэйцинь, прибавив к голосу и Волю Великого.

Ли Цзэ слегка вздрогнул, ощутив ее мощь, хоть она и не была на него направлена, и быстро посмотрел на Ху Вэя. Тот и глазом не моргнул, только нахально вскинул голову и фыркнул еще пренебрежительнее. Воля Великого на него не действовала? Вряд ли он смог бы притвориться так искусно.

– Почему? – ошеломленно выдохнул Ху Фэйцинь.

Бай Э был удивлен не меньше. Разве Воля Великого не должна подчинять себе всех живых существ?

«А этот лис точно не дохлый?» – счел нужным поинтересоваться Бай Э у Ху Фэйциня.

– Конечно же, нет! – сердито отозвался Ху Фэйцинь.

– А что это ты сам с собой разговариваешь? – удивился Ху Вэй, потому что произнес это Ху Фэйцинь вслух.

«Владыка демонов сильнее Воли Великого?» – подумал Ли Цзэ, и его глаза невольно вспыхнули. Давно ему не встречался достойный противник! И он подумал, что стоит попросить у Небесного императора разрешить поединок между ним и Ху Вэем.

«Странно, – сказал Бай Э. – Великому подчиняется все сущее. Мы проверяли».

«Проверяли», – ответил Ху Фэйцинь.

Ни Черепаший бог, ни даже Вечный судия не смогли противостоять Воле Великого. А ведь наставник Угвэй считался старейшим и сильнейшим богом на Небесах. Юн Гуань же вообще был владыкой Посмертия и Великого Ничто, сущностью, равной по силе которой не было никого, кроме Владыки миров. Но они против Бай Э и пальцем пошевелить не смогли, когда он остановил их. А Ху Вэй стоит и ухмыляется как ни в чем не бывало.

«А-а-а… Неужели поэтому?..»

«Ты что-то понял?» – вскинулся Ху Фэйцинь.

Бай Э подумалось, что Воля Великого не действует на Ху Вэя, потому что он какое-то время был Сосудом для Тьмы. Вероятно, память об этом осталась в Ци Ху Вэя, поэтому она и не реагирует на прямое воздействие Воли Великого. Это было единственное логичное объяснение, которое пришло Бай Э в голову, о чем он и поведал Ху Фэйциню.

«Или потому, что этот лис попросту не признает законы Сущего, – пробормотал Ху Фэйцинь. – Он сам себе закон и владыка, поэтому на него не действует ничья Воля».

«Может, и так», – согласился Бай Э.

Это предположение тоже походило на правду: если уж Ху Вэй, чистопородный демон, смог перехитрить Ауру миров, которая для демонов губительна, то справиться с чужой Волей для него и вовсе пара пустяков!

– Ты ведь что-то провернуть попытался? – сощурился на Ху Фэйциня Ху Вэй. – Что это было?

Ху Фэйцинь кашлянул и задушенным голосом сказал:

– Нет-нет, ничего такого.

И вот тут Ли Цзэ несказанно удивил Ху Фэйциня, потому что сложил кулаки и сказал:

– Тяньжэнь, прошу позволения сразиться с Владыкой демонов.

– Генерал Ли? – поразился Ху Вэй.

Он всегда полагал Ли Цзэ степенным и рассудительным, но сейчас в глазах бога войны поблескивало, как у последнего задиры, и Ху Фэйциню это тоже не понравилось.

Ли Цзэ несколько смущенно кашлянул и объяснил:

– За многие тысячи лет мне не встречалось достойных противников. Нет смысла начинать поединки, которые заканчиваются, не успев начаться. Мне хотелось бы узнать, насколько силен Владыка демонов.

– Поединки заканчиваются, не успев начаться? – переспросил Ху Фэйцинь. – Почему?

– Я слишком силен, чтобы противник продержался дольше десяти секунд, – не скрывая разочарования, объяснил Ли Цзэ.

– Даже наставник Угвэй? – понятное дело, удивился Ху Фэйцинь.

Ли Цзэ недовольно поморщился:

– С ним я не сражаюсь. Он жульничает. Поединок должен быть честным, а эта старая черепаха… Гм! – неодобрительно закончил он.

– Я всегда сражаюсь честно, – похвалился Ху Вэй, и на этот раз уже Ху Фэйцинь всем видом выразил несогласие.

Ху Вэй нахмурился:

– Зачем жульничать, если хочешь проверить свою силу? Я не какой-нибудь небесный хорек!

– А позвольте уточнить, – вмешался вдруг Первый советник, – что это за небесные хорьки такие, о которых неоднократно уже было упомянуто?

– Небожители, вроде его папаши. Хитрить – это одно, это по-лисьи, а жульничать – фыр!

Ху Фэйцинь мог бы поспорить. Ху Вэй еще как жульничал!

– Значит, даешь добро на поединок? – потер руки Ху Вэй.

– Когда это я такое говорил?

– Раз не возмутился, значит, согласился, – ответил лисьим присловьем Ху Вэй и ехидно улыбнулся.

[489] Поединок Ху Вэя и Ли Цзэ

– Да делайте что хотите! – устало сказал Ху Фэйцинь, поняв, что Ху Вэй не отступится. – Но при условии…

– Так, – сказал Ху Вэй, поднимая палец, – какие могут быть условия, если ты сказал…

– При условии, – продолжил Ху Фэйцинь, – что никакого смертоубийства и членовредительства. Я тебе, Ху Вэй, говорю.

– А почему только мне? – возмутился Ху Вэй. – Почему не этому? – И он опять ткнул пальцем в Ли Цзэ.

– Потому что я тебя знаю. А генерал Ли не позволил бы себе лишнего.

Ху Вэй нахмурился. Ему нисколько не понравилось, что Ху Фэйцинь ставил Ли Цзэ выше него. Но Ху Фэйцинь прибавил еще, что никакого поединка не будет, если Ху Вэй не даст слово.

– Слово лиса крепче кипариса! – не разобравшись, со сна тявкнул Недопесок.

Ху Вэй поглядел на него и засмеялся:

– Фэйцинь, только не говори, что Недопесок себе и трон прилисил? На Небесах теперь недопесий император?

Недопесок, свернувшись клубком, спал на троне, а теперь поднял голову и протявкал известную лисью пословицу, но глаза у него были сонные. Вчера он весь день лиспоряжался и так умаялся, что спал на ходу, поэтому Ху Фэйцинь уложил его досыпать на собственный трон.

Ху Фэйцинь, не ответив, показал на дверь:

– Если собираетесь сражаться, делайте это где-нибудь еще.

– Да, места здесь для маневров маловато, – согласился Ху Вэй.

– Лучше всего для этого подойдет внутренний двор, – сказал Первый советник. – Хуанди, вы ведь не собираетесь наблюдать за поединком?

– Почему нет? – удивился Ху Фэйцинь.

– Потому что всякие поединки – угроза безопасности Небесного императора.

– Ты же не думаешь, что мы в него будем метить? – пренебрежительно фыркнул Ху Вэй. – Да если даже ему и прилетит, он же лис, он увернется.

Первый советник схватился за грудь:

– Хуанди!

– Не только увернусь, – ледяным тоном сказал Ху Фэйцинь, – но кто-то еще и по ушам схлопочет, если будет в меня специально метить.

Внутренний двор был просторный. Ху Вэй одобрительно кивнул, пошарил за пазухой, вытащил ленту и завязал волосы. Черты лица его сразу заострились. Обычно волосы он носил очень небрежно, даже когда затягивал их в хвост.

После он подобрал рукава, обнажая руки до локтя, и сказал:

– Что ж, можно и начать.

Ли Цзэ стоял чуть поодаль, сжимая в руке зачехленный меч.

Он поглядел на Ху Вэя и осторожно сказал:

– Владыка демонов забыл принести оружие.

– Мое оружие всегда при мне, – возразил Ху Вэй, продемонстрировав ему когти.

– Но ведь… Я никогда не направляю меч на безоружного, – запнулся Ли Цзэ.

– Не стоит недооценивать чистопородных лисьих демонов, – предупредил Ху Вэй. – Хотя это, конечно, похвально, что у тебя есть моральные принципы.

Ли Цзэ посмотрел на Ху Фэйциня:

– Тяньжэнь?

Тот пожал плечами:

– Ху Вэй это затеял, пусть он и устанавливает правила.

Ли Цзэ задумался. Размышлял он недолго и наконец поднял взгляд на своего соперника:

– Тогда я не стану вынимать меч из ножен.

– А-а-а? – протянул Ху Вэй. – А мне тогда что, перчатки на когти натянуть?

– Когти демона не сравнятся с мечом бога войны.

Ху Вэй сузил глаза и легко скользнул вперед, замахиваясь. Ли Цзэ выставил перед собой меч, чтобы заблокировать удар, но Ху Вэй и не метил в Ли Цзэ: когти его прошлись по ножнам, располосовав их так, что меч обнажился. А ведь ножны меча Ли Цзэ были сделаны из шкуры небесного броненосца, считавшегося прочнейшим материалом на Небесах. Когда когти задели лезвие меча, раздался скрежет, и на землю посыпались искры. Ху Вэй небрежно махнул рукой, демонстрируя, что все пять на месте и ничего с ними не сделалось.

– Не стоит недооценивать чистопородных лисьих демонов, – повторил он.

Ху Фэйцинь наблюдал за поединком с легкой тревогой. Пока ни один из них не воспользовался духовной силой, всецело полагаясь на силу физическую. Ху Вэй, кажется, не особенно и старался и был очень небрежен как в нападении, так и в защите. Он даже хвост не выпустил. Ли Цзэ, вероятно, тоже воспринимал этот поединок как забаву… и совершенно зря. Когда Ли Цзэ в очередной раз взмахнул мечом, Ху Вэй не стал ни отклоняться, ни отбивать удар. Он поймал лезвие когтями и удержал, не давая Ли Цзэ отвести меч. На виске Ли Цзэ на долю секунды взбухла вена, аура бога войны колыхнулась раздражением.

– Не люблю, когда меня не воспринимают всерьез, – фыркнул Ху Вэй, и вокруг его когтей заплясало лисье пламя.

По мечу прокатилась дрожь, лезвие треснуло под когтями и осыпалось на землю. Ли Цзэ быстро отступил, глядя на рукоять меча.

– Мои извинения, – сказал Ху Вэй таким тоном, что стало ясно: нисколько ему не жаль. Более того, он уже начал разминать кулаки. – Раз уж оружия не осталось, почему бы не опуститься до грубой силы?

– Это же поединок, а не драка! – воскликнул Ху Фэйцинь.

– Один фыр, – возразил Ху Вэй.

До настоящей драки, правда, дело не дошло: Ху Вэй и Ли Цзэ сцепились руками и закружили по двору. С Лао Луном Ху Вэй силой мерялся так же, но тогда Ху Сюань их остановила. Ху Фэйцинь с легким сомнением посмотрел на свою ладонь. Приложить Ху Вэя он мог в любой момент, но поступить так с Ли Цзэ он не решался. Все-таки старший бог войны.

Ху Вэй и Ли Цзэ наконец перестали кружиться, уперлись ногами в землю, Ци из них буквально фонтанировала, а земля под ногами проламывалась. Насколько мог видеть Ху Фэйцинь, никто не выигрывал, но и не проигрывал. Эти двое были одинаково сильны? Новой вспышкой Ци у Ху Фэйциня растрепало волосы, аура обоих стала еще плотнее, но ничего не изменилось.

– Ничья! – сказал Ху Фэйцинь с облегчением. – Ху Вэй! Генерал Ли! Хватит.

Ли Цзэ тотчас же разжал пальцы и отступил:

– Как пожелает Тяньжэнь.

– Какой послушный, – разочарованно фыркнул Ху Вэй. – Фэйцинь, вечно ты на самом интересном…

– Тебя не устраивает ничья? – поинтересовался Ху Фэйцинь.

– А ты за поединком вообще следил? – вопросом на вопрос ответил Ху Вэй, и было в его вопросе что-то такое, что заставило Ху Фэйциня насторожиться.

– А что не так с поединком? – осторожно спросил Ху Фэйцинь.

Ли Цзэ ничего не спросил, но явно тоже ждал ответа.

Ху Вэй закатил глаза и с фальшивой улыбкой попросил:

– Фэйцинь, погляди на мой хвост.

– Но у тебя ведь… – начал Ху Фэйцинь, и тут до него дошло: – О-о-о…

– Хвост? – не понял Ли Цзэ.

Ху Фэйцинь прикусил губу и спросил:

– Генерал Ли, вы ведь не в полную силу сражались?

Ли Цзэ неловко кашлянул и ответил:

– Разумеется. Если бог войны начнет сражаться в полную силу, от Небесного дворца камня на камне не останется. Я запечатал половину своих сил.

– Половину… – повторил Ху Фэйцинь и поглядел на Ху Вэя: – Ху Вэй?

Тот был занят тем, что расправлял рукава, и ответил не сразу, но когда ответил, то глаза его озорно сверкнули:

– Если бы я сражался в полную силу, парочкой богов на Небесах стало бы меньше, ха-ха. А оно мне надо?

– Ху Вэй.

Глядя на хмурость лица Ху Фэйциня, Ху Вэй поспешил поправится и поднял руки:

– Да ладно, ладно, уже и пошутить нельзя…

– Сколько сил ты использовал?

Ху Вэй мгновенным движением языка облизнул губы и показал Ху Фэйциню три пальца:

– Примерно столько. Минус хвост.

– Двадцать пять процентов? – уточнил Ху Фэйцинь.

Ли Цзэ резко дернул головой, глаза его раскрылись чуть шире.

– Примерно столько, – повторил Ху Вэй. – Минус хвост. С хвостом было бы тридцать… хм… пять или шесть.

– На горе даосов ты использовал пятнадцать… с хвостом, – с запинкой уточнил Ху Фэйцинь.

– Ну, там и лап марать не стоило. Просто вышел из себя, когда… все это услышал. На них хватило бы и полпальца.

«Если бы мы сражались в полную силу, я мог бы проиграть», – подумал Ли Цзэ, слушая этот разговор.

Ни раздражения, ни досады эта мысль не вызвала, скорее удовлетворение от того, что нашелся наконец достойный соперник. На протяжении многих тысяч лет Ли Цзэ был непревзойденным: ни один из младших богов, бросавших ему вызов, не смог его победить. А это, если бы спросили самого Ли Цзэ, смертельно скучно – быть непревзойденным.

Ху Вэй, заметив его взгляд, слегка ему улыбнулся, как будто догадался, о чем Ли Цзэ подумал, но улыбка тут же превратилась в ухмылку.

– А вот интересно, – задумался Ху Вэй, – кто сильнее, старший бог войны или Небесный император?

Ху Фэйцинь молча показал ему ребро ладони. Однако Ху Вэй лишь сильнее осклабился. А вот Ли Цзэ поглядел на него с возмущением – о том, чтобы вызывать Небесного императора и речи быть не могло! Однако генерал Ли невольно поймал себя на мысли, что ему хотелось бы – исключительно в дружественном поединке! – сойтись с Ху Фэйцинем.

Впрочем, Ли Цзэ никогда бы этого не сделал, как минимум по двум причинам. Во-первых, не пристало никому вызывать Небесного императора на поединок, если не собираешься оспорить право оного на трон. Во-вторых, у Небесного императора есть Великий, а отголоски его силы Ли Цзэ уже успел ощутить.

Но эти размышления навели Ли Цзэ на одну интересную мысль: если бы в поединке сошлись Небесный император и Владыка демонов, кто бы оказался сильнее?

Ответа на этот вопрос не знал никто, быть может, даже сами Ху Вэй с Ху Фэйцинем: уж они-то бы точно никогда не стали сражаться друг с другом в полную силу.

[490] Улисывание с Небес

– После сытного обеда, – сказал Ху Вэй, многозначительно глядя на Ху Фэйциня, – по завету лисодеда лисам нужно отдохнуть.

– Так и надо было это после обеда говорить, – пробормотал Ху Фэйцинь, но мысленно проговорил правильный вариант присловья: «Лисам нужно отдохнуть перед тем, как улиснуть».

– Ведь без сна… и после драки… лисы злые как собаки, – сказал Ху Вэй еще многозначительнее и вкрутил два пальца Ху Фэйциню в бок. Туго, мол, соображаешь.

– Да ты просто кладезь лисьей мудрости, – проворчал Ху Фэйцинь, отпихивая его руку. – Может, пойдем уже отдыхать, или ты все Лисье Дао пересказывать вздумал?

Ху Вэй демонстративно зевнул. Лисы, конечно, были любители вздремнуть и после завтрака, и после обеда, и после ужина, и вообще когда заблагорассудится, но Ху Вэй уже выспался и размялся, поэтому пришлось притвориться.

Зевнул он со знанием дела и заразительно, у Ху Фэйциня даже рот слюной наполнился, но он сдержал зевоту и сказал:

– Ты ведь не собираешься спать прямо здесь? Вернемся во дворец.

Ли Цзэ сопроводил их до личных покоев. Как только Ху Вэй перешагнул порог и дверь за ним закрылась, он тут же перестал притворяться, запрыгнул на кровать и уселся, подогнув под себя ногу.

– План такой… – начал он с воодушевлением.

– Замести следы и улиснуть, – рассеянно отозвался Ху Фэйцинь, оглядывая личные покои и размышляя, что следует припрятать в рукаве на всякий лисий случай: сменную одежду, гребешок, зеркальце и кошель на случай непредвиденных расходов.

– Самое главное – незаметно выбраться из дворца, – сказал Ху Вэй, следя за ним глазами, но не поворачивая головы. – Лучше всего воспользоваться для этого подкопом Недопеска.

– А я так и знал, что он пригодится! – объявил абсолютно неожиданно сам Недопесок, высовывая голову из-под кровати.

Ху Вэй молниеносно наклонился, взял Недопеска за шиворот и поднял в воздух.

– Лисий проныра уже тут! Ты смотри, чтобы молчок!

– Я могила, – заговорщическим шепотом пообещал Недопесок и энергично вильнул хвостом.

– У тебя, конечно, нет подробного плана твоих небесных ходов… – начал и недоговорил Ху Вэй, потому что Недопесок сунул лапу за пазуху и вытащил оттуда свернутый на много-много раз пергамент.

Ху Вэй отпустил Недопеска, развернул пергамент на кровати и удивленно присвистнул. Ху Фэйцинь тоже подошел посмотреть.

Это был обстоятельный план Небесного дворца, поверх которого Недопесок намалевал, судя по всему, прямо лапой, все свои ходы, подкопы и лазы. Чертеж Небесного дворца Недопесок, вероятно, где-то слисил и приспособил под свои нужды: судя по жирным пятнам на обороте, чернобурка заворачивала в него жареную курицу.

Сяоху повилял хвостом и похлопал лапой по пергаменту, напыжившись от гордости:

– Тут все мои подкопы.

– Масштабы впечатляют, – поразился Ху Вэй, разглядывая чертеж. – Удивляюсь, как еще Небесный дворец не провалился под землю. Тут же куда ни плюнь – подкоп!

Недопесок выпятил грудь еще горделивее, приняв это за похвалу:

– А я помогу заметать следы!

И он со значением распушил все свои семь хвостов. Лисы нередко заметали следы в буквальном смысле – хвостом.

– Я имел в виду другое, – отозвался Ху Вэй, водя пальцем по чертежу и покусывая нижнюю губу, – сокрытие…

– Улик?! – воодушевленно тявкнул Недопесок, и хвосты его заработали, как мельница.

– Ауры, – сказал Ху Вэй и щелкнул Недопеска по носу.

Ху Фэйцинь наклонился над чертежом, придерживая волосы рукой, чтобы не падали на лицо.

– А если подумать, отправиться можно и погодя, – пробормотал Ху Вэй, почувствовав, как сухо и колюче стало в горле. Он сверкнул глазами на Недопеска, тот моментально ретировался через подкоп.

– Сяоху? – удивился Ху Фэйцинь.

– Должно быть, вспомнил что-то важное, – небрежно сказал Ху Вэй и покатался по кровати, хрустя плечами и взбрыкивая ногами, как будто пинал невидимый мяч. – А я тоже вспомнил кое-что. Давненько мы уже вместе не медитировали, а?

Ху Фэйцинь на его маневры никакого внимания не обратил, все еще занятый чертежом. Ху Вэй сокрушенно хлопнул себя по лицу ладонью:

– Тебя пока за хвост не схватишь, ты ничего не видишь и не слышишь…

– Что-о? – сейчас же вскинулся Ху Фэйцинь и невольно завел руки за спину, чтобы проверить, не вылез ли хвост. Ему нисколько не нравилось, когда его дергали за хвост. А Ху Вэй частенько этим грешил, стоило Ху Фэйциню на что-нибудь отвлечься.

– А я о чем? Ведь ни слова же не слышал, – сам себе сказал Ху Вэй и многозначительно пофыркал.

– Нечего тут фыркать, – с прежним возмущением сказал Ху Фэйцинь. – Сам все это затеял, а теперь лисий зад на кровати плющит!

– Вообще-то я на боку лежу, – заметил Ху Вэй, – так что не лисий зад, а лисий бок. И вообще я не об этом.

– А о чем?

– Перед дальнею дорогой, – сказал Ху Вэй, хитро сощурившись, – нужно набраться сил. Мы в другой мир улисывать собираемся, это тебе не хорек чихнул, переход может оказаться сложным. Самое время для лисьей медитации. «По лисьему пути без медитации не пройти». И все в том же духе. Лисье Дао.

Ху Фэйцинь возмутился еще больше:

– Нет такого в Лисьем Дао! Ты сам это только что выдумал!

– Теперь будет, поскольку я Верховный лис…

– Кто?

Ху Вэй не слишком довольно поиграл бровями:

– Как Владыка демонов, а значит, и Верховный лис, я могу менять Лисье Дао и дополнять его жизненно важными…

– Жизненно важными?!

Глаза Ху Вэя стали такими узкими, что превратились в две желтые щелочки.

– Верховный лис! – продолжал фыркать Ху Фэйцинь. – На правах Лисьего бога я могу отменить все твои… никчемные дополнения.

– На правах Владыки демонов плевал я с лисьей кучки на решения Лисьего бога, – парировал Ху Вэй.

– Ах ты!!!

Они устроили лисью возню, полетела шерсть клочками, настолько яростным был спор. Ху Вэй считал, что чуток помедитировать на лисий хвост перед дальней дорогой не повредит, а Ху Фэйцинь считал, что если уж улисывать, то безотлагательно. Когда закончились аргументы, в дело пошли зубы и когти. Ху Фэйцинь оказался ловчее и был покусан всего пару раз. Ху Вэй считал, что кусаться, царапаться или выдирать клочки шерсти во время спора или обсуждения весьма по-лисьи, так что остался этим доволен и ухмыльнулся лисьей лыбой от уха до уха. К тому же у него началась линька и шерсть выдиралась совершенно безболезненно.

– Улиснуть же собирались! – проворчал Ху Фэйцинь. – Зачем тратить время на такие глупости?!

– А это лисья стратегия, – сказал Ху Вэй. – Если генерал Ли подслушивал, то решил, что мы дрыхнем без задних лап… после такого-то… лисобуйства. Что там Небесным Дао полагается за драку с Небесным императором?

– Генерал Ли не стал бы подслушивать!

– Если он стоял за дверями, пришлось бы, – возразил Ху Вэй. – В этом дворце стены что, из бумаги сделаны? Я отсюда слышал, как ты в тронном зале куропатку наворачивал!

Ху Вэй явно преувеличивал. Ху Фэйцинь прекрасно знал, что Ху Вэй не мог слышать, как он ел куропатку, потому что, во-первых, это была не куропатка, а курица, а во-вторых, насколько хорош бы ни был лисий слух, через несколько десятков нефритовых стен ему не пробиться. А вот если стоять у двери…

– В общем, – заключил Ху Вэй, – все это нам только на руку! Сейчас хвост в лапы и…

– Ты серьезно думаешь, что я смогу встать и лезть в подкоп, когда мы так набесились? – рассердился Ху Фэйцинь.

– А там я могу взять тебя за хвост и тащить, – продолжил Ху Вэй, – опыт уже есть, ага? – И он пофыркал, припоминая, как нес Куцехвоста на Лисью гору. – Ай-ай-ой… – тут же взвизгнул он, потому что локоть Ху Фэйциня намекнул ему, что «кто старое помянет, у того ребром меньше станет». Тоже, между прочим, из Лисьего Дао присловье.

[491] Двумя лисами в мире смертных больше

Скрыть ауру ничего не стоит, если обладаешь достаточными духовными силами. И Ху Фэйцинь, и Ху Вэй легко могли это сделать, даже не прикладывая усилий: они были не просто сильны, они были чудовищно сильны. Правда, у Ху Фэйциня получилось не с первого раза.

– Это как с ушами и хвостом, – пояснил Ху Вэй, начисто стирая собственное присутствие.

Он стоял за спиной Ху Фэйциня, и тот резко развернулся, потому что на какой-то момент ему показалось, что Ху Вэй из личных покоев исчез. Но Ху Вэй, конечно, не исчез, а стоял и ухмылялся, довольный произведенным эффектом. Сам он неоднократно это проделывал, особенно в мире смертных, когда нужно было что-то слисить.

После нескольких попыток получилось и у Ху Фэйциня. Тогда он с достоинством кивнул сам себе и сделал вид, что стряхнул ниточку с рукава.

Ху Вэй между тем схлынул и превратился в лиса. Ху Фэйцинь, проверив, не забыл ли чего-нибудь, тоже стал лисом. И они оба полезли под кровать, где красовался отличнейший подкоп Недопеска.

– Ты хоть запомнил, в какую сторону лезть? – спросил Ху Фэйцинь, поскольку Ху Вэй лез первым и задавал направление и скорость.

– Лисья память непогрешима, – гордо отозвался Ху Вэй.

У Ху Фэйциня были сомнения по этому поводу. Лисья память у Ху Вэя, исходя из опыта, была существом ручным и забывала или помнила что-то исключительно на усмотрение хозяина.

– Надеюсь только, – пропыхтел Ху Вэй, протискиваясь в боковое ответвление главной норы, – мы не застрянем где-нибудь по дороге. Недопесок ведь под себя норы роет?

Ху Фэйцинь бывал лишь в нескольких частях подземного лабиринта, проложенного Сяоху под Небесным дворцом, поэтому не мог точно сказать, все ли норы Недопесок роет «под себя». Те, в каких побывал Ху Фэйцинь, были относительно просторны.

По счастью, норы Недопесок рыл «с запасом», памятуя о том, что может обожраться и застрять, как уже бывало с ним: все слишком узкие лазы он предусмотрительно расширил на пять лисьих пальцев, а кое-где и на все десять. Нельзя же безответственно относиться к набитому пузу и плющить его в узкой норе!

Ху Вэй и Ху Фэйцинь выбрались где-то на задворках. Ху Вэй стал человеком, но встряхнулся по-лисьи, широко расставляя ноги. Ху Фэйцинь, превратившись, огляделся, и взгляд его при этом был рассеянным. Потом его глаза раскрылись чуть шире, и он хлопнул себя ладонью по лбу с потрясенным видом.

– Ты что? – покосился на него Ху Вэй. – Что-то забыл?

– Я забыл, – удрученно сказал Ху Фэйцинь, продолжая хлопать себя по лбу, – что мог бы открыть портал в мир смертных прямо в личных покоях, не пришлось бы тогда лазать по тоннелям.

– А, небесные зеркала? – протянул Ху Вэй с таким видом, точно только что о них вспомнил. Вот тебе и непогрешимая лисья память!

– Ну… да… – смутился Ху Фэйцинь, поскольку говорил не о небесных зеркалах, а о силе Великого.

Но о Великом Ху Вэй практически ничего не знал, а Ху Фэйцинь не был уверен, что вообще стоит об этом рассказывать. Слишком много нюансов и подводных камней во всей этой истории с Тьмой.

Ху Фэйцинь сосредоточился и открыл портал в мир смертных. Крылья носа Ху Вэя дернулись, но он ничего не сказал, только подошел к порталу и нарочито громко принюхался.

– Пахнет смертными, – объявил он после.

– Конечно, это же портал в мир смертных, – несколько сердито отозвался Ху Фэйцинь.

– А куда именно в мир смертных? – спросил Ху Вэй.

Ху Фэйцинь смутился:

– Я… я просто загадал, чтобы он открылся в подходящее для наших целей место.

Ху Вэй выгнул бровь. Придраться в этом ответе можно было много к чему, но он предпочел лишь уточнить:

– А какие наши цели?

– Тебя непогрешимая лисья память подводит? – не удержался от ехидства Ху Фэйцинь. – Уже забыл о заключении мирного соглашения?

– Как бы я забыл, если сам это предложил? – фыркнул Ху Вэй. – Я тебя проверял.

– Да, конечно, – непередаваемым тоном согласился Ху Фэйцинь.

И оба, конечно, не забыли, что при этом собирались улиснуть с Небес, чтобы развеять скуку лисьими похождениями в мире людей.

– А людей в это вмешивать обязательно? – спросил Ху Фэйцинь, подумав.

– Это будет даже полезно для развития их цивилизации, – тут же ответил Ху Вэй. – Запишут такое важное событие в свои летописи, людишки вечно что-то записывают и потом кичатся этим. На таких переговорах третья сторона обязательно должна быть: засвидетельствуют, что демоны и небожители заключили мир, чтобы ни те, ни те отвертеться не могли… Хм? – снова принюхался Ху Вэй к порталу. – Куда же он открылся? Запах кажется знакомым, я бывал в этих местах однажды. Но это точно не горы-близнецы, – добавил он, увидев, что Ху Фэйцинь раскрыл рот, чтобы наверняка предположить именно это.

– Где бы это ни было, – рассудительно сказал Ху Фэйцинь, – это самое подходящее для наших целей место.

– Ты уверен?

– Я никогда не ошибаюсь.

– Правда? – искренне удивился Ху Вэй.

Ху Фэйцинь сверкнул на него глазами.

– Да ладно тебе к каждому слову придираться! Давай уже улиснем отсюда, пока нас не хватились. Если ты, конечно, не хочешь спуститься в мир смертных с фанфарами, небесным сиянием и…

– Нет! Только не это!

– Тогда хвост в лапы и вперед, – скомандовал Ху Вэй.

Через полминуты двумя лисами в мире смертных стало больше.

[492] Явные недоразумения и чудесные явления

– Радушным этот прием не назовешь, – протянул Ху Вэй, выгибая бровь и медленно отводя руку в сторону, чтобы заслонить Ху Фэйциня рукавом от возможной опасности, в чем, впрочем, было мало смысла, поскольку их обоих взяли в кольцо вооруженные копьями стражники, которыми командовал седоусый толстяк в чиновничьей шапке.

Портал доставил их прямехонько в мир смертных. Была осень. Ху Фэйцинь так решил, увидев редеющие кроны деревьев и разбросанные по земле разноцветные листья. Некоторые были сграблены в кучи.

– Прямо так и тянет вываляться в них, – заметил Ху Вэй.

Но сделать этого они не успели. Послышался топот ног, бряцанье оружия, и вот уже оба лиса стояли в кольце стражников, а от них до наконечников копий было хвостом подать. В глазах Ху Вэя вспыхнуло желтым огнем, темноватый дымок заструился из угла рта, а когти заострились, удлиняясь буквально на глазах. Ху Фэйцинь несильно сжал его локоть, словно бы прося не выходить из себя раньше времени.

– Это демоны! – подзуживал стражников толстяк. – Убейте их, пока они не разорили дворец!

– А, – сказал Ху Вэй Ху Фэйциню, – так мы, наверное, в саду императорского дворца.

– Похоже на то, – согласился Ху Фэйцинь.

Стражники медленно стягивали кольцо, но никто не решался напасть первым, уж очень острыми им казались когти Ху Вэя.

Ху Фэйцинь подумал невольно, что явись они по всем небесным правилам, с громом и молниями, сопровождаемые глашатаями и небесными явлениями, как предлагал Ли Цзэ, их бы приняли иначе. А теперь их приняли за демонов. Впрочем, они и были демонами, так-то… и обоим было достаточно лишь пальцем шевельнуть, чтобы проложить себе дорогу, но Ху Фэйцинь полагал, что дело стоит решить мирно, поэтому и предупреждающе сжал локоть Ху Вэя.

Тот скорчил презрительную гримасу:

– Смертные, вы не вправе направлять оружие на Небесного императора.

Стражники, кажется, растерялись его словам, но толстяк в шапке чиновника продолжал подзуживать их:

– Демоны хотят обмануть нас! Они принимают нас за невежественных глупцов! Как будто доподлинно не известно, что Небесный император носит Тиару Небес, а голова его, как и борода, белее снега!

– Надо было в парадном одеянии являться, – пробормотал Ху Фэйцинь.

Впрочем, даже если бы и явился, Тиару Небес все равно взять было неоткуда, раз уж он ее сломал и запретил чинить.

– И бороду отрастить? – прыснул Ху Вэй. – Да еще и седую? Какие извращенные представления у людишек о тебе, Фэйцинь.

Подзуживаемые толстяком в чиновничьей шапке стражники подступили еще ближе, наконечники копий были уже буквально в десяти лисьих пальцах.

– Я бы не стал, – ласково предупредил Ху Вэй. – Если кто-то его хотя бы пальцем тронет, мне придется убить всех присутствующих за непочтение к Небесному императору.

– И когда это ты стал блюстителем Небесного Дао? – удивился Ху Фэйцинь.

Но и ему тоже нисколько не нравилось, что в него тычут копьями, поэтому он, изогнув руку в локте, небрежно шевельнул пальцем. Копья стражников тут же стали непомерно тяжелыми и грохнулись в землю, пробивая в ней дыры.

– Это морок! – завопил толстяк в чиновничьей шапке. – Демоны проявили свою черную натуру!

Стражники побросали копья, ставшие бесполезными, и выхватили мечи. Ху Вэй закатил глаза.

– Столько лет прошло, а люди не меняются. Сначала делают гадости, а потом ползают на брюхе, вымаливая прощение. Фэйцинь, я ведь им сказал, что с ними сделаю, если они будут к тебе непочтительны.

– Сказал, – согласился Ху Фэйцинь, – но меня и пальцем пока никто не тронул. Люди боятся того, чего не понимают. Я был человеком, я знаю.

– Скверной называют, – ядовито напомнил Ху Вэй, и Ху Фэйцинь покраснел, потому что пресловутая Скверна у него раньше с языка не сходила, настолько были сильны предрассудки и суеверия.

– Стойте! Стойте, глупцы! Стойте! – с такими криками, а пожалуй, что и с воплями, к ним бежал со всех ног долговязый старик в высокой остроконечной шапке.

Ху Фэйцинь подумал, что этот старик может быть придворным гадателем или кем-нибудь в этом роде, и не ошибся, как выяснилось.

– Не вмешивайся, Левый министр, – раздраженно сказал толстяк, – мы изловили демонов.

– Да не демоны это! – восклицал названный Левым министром и довольно бодро для своих лет прыгал вокруг стражников, заставляя их опустить оружие. – Божественное гадание предрекло, что в полуденный час явятся в мир смертных небожители, окруженные благоуханной аурой, и принесут благословение династии Вэнь!

– Ты ослеп под старость? – язвительно поинтересовался толстяк в чиновничьей шапке. – Если это благоуханная аура, тогда я танцовщица из Весеннего дома!

На танцовщицу из Весеннего дома толстяк был нисколько не похож, как и аура лисов на благоуханную. Ху Вэй с трудом себя сдерживал, но воздух вокруг него уже был тяжелым и разреженным, как перед грозой.

– Это гнев Небесный, – нисколько не смутившись, парировал Левый министр. – Ты прогневал небожителей.

Ху Фэйцинь подумал, что неплохо было бы немножко посодействовать этому Левому министру, поэтому незаметно шевельнул пальцем, и в землю поблизости ударила небесная молния. Все аж подпрыгнули на месте, даже Ху Вэй.

– Предупреждать надо, – проворчал он, поняв, что это дело лап Ху Фэйциня.

Толстяка в чиновничьей шапке это не убедило, и оба старика заспорили, не стесняясь в выражениях. Как понял Ху Фэйцинь, толстяк был Правым министром, а Левый министр – еще и придворным гадателем и астрологом, причем у обоих было равное положение и влияние при дворце. Друг друга они, по всей видимости, терпеть не могли.

– Сам ты ослеп, Правый министр! – отчаянно жестикулируя, кричал Левый министр. – Если ты у себя под носом не видишь чудесных явлений, сопутствующих явлению небожителей, то тебе нужно носить очки размером с мельничные колеса!

– Под носом у меня только усы! – кричал в ответ Правый министр (усами он, судя по всему, гордился). – Какие еще чудесные явления, сопутствующие явлению небожителей, и где ты усмотрел?

– Под ноги смотри, под ноги! – вопил Левый министр. – Ах да, тебе же пузо смотреть мешает. Поди, уже и забыл, как собственный стручок выглядит!

Толстяк побагровел от злости, тем более что кое-кто из стражников не удержался от смешка, и тоже завопил:

– Все я прекрасно вижу! Никаких чудесных явлений там нет, тебе всякое мерещится, потому что ты денно и нощно благовония жжешь, вот и нанюхался до того, что сам на себя морок навел!

– А это, по-твоему, что, если не чудесные явления? – ткнул Левый министр пальцем в землю.

Ху Вэй и Ху Фэйцинь тоже взглянули себе под ноги.

Небесный император невольно смутился. Из-под его ног пробивалась весенняя зеленая травка, разбегалась юркими змейками в разные стороны и выстреливала первоцветами на пути к деревьям, которые, несмотря на разноцветные осенние одежды, радостно, со всей силой выбрасывали гроздьями соцветия, даже те деревья, что никогда прежде не цвели и вообще цвести не должны были, не говоря уже о том, что все соцветия были персиковыми, невзирая на породу дерева!

[493] Подходящий титул для Ху Вэя

Правый министр, кажется, не был убежден даже теперь, тогда как на стражников «чудо» произвело большое впечатление. Но Левый министр уже взял дело в свои руки и, складывая кулаки, спросил:

– С чем же явились нам, простым смертным, небожители?

– Ты же гадатель, – ехидно хохотнул Правый министр. – Сам должен знать.

– Небесный император почтил вас своим присутствием, – провозгласил Ху Вэй, ткнув Ху Фэйциня пальцем в бок для вящей важности.

– Но ведь Небесный император должен спускаться с Небес, окруженный сияющим светом и знамениями? – спросил толстяк кисло.

– Это неофициальный визит, – кашлянул Ху Фэйцинь.

– Нам нужно потолковать с местным царьком, – добавил Ху Вэй.

Правый министр смерил его оценивающим взглядом:

– Если тот Небесный император, то этот кто?

– Владыка демонов.

– Демон! Говорил же я! – взвизгнул толстяк, махая руками.

Стражники опять подхватили оружие и наставили его на Ху Вэя и Ху Фэйциня.

Ху Вэю все это уже успело прискучить. Он поднял руку и махнул ею сверху вниз, точно сбивал к земле пролетавшую мимо муху. Волна духовной энергии раскатилась вокруг, стражников разметало в разные стороны.

– Небесный император и Владыка демонов явились вам, жалким смертным, – сказал Ху Вэй назидательным тоном. – Две сущности, о силе которых вы и помыслить не можете. Если бы я захотел, то превратил бы это место в пепелище одним щелчком пальца. Вы полагаете, сможете справиться со мной этими… зубочистками?

Он подхватил одно копье и легко разломал его, даже не воспользовавшись лисьей Ци, потом проделал то же с мечом. Обломки Ху Вэй демонстративно кусочек за кусочком ссыпал на землю перед собой.

«Демонстрация силы – обычно лучший способ заставить кого-то воспринимать тебя всерьез», – прокомментировал Бай Э.

Левый министр встал на колени и заставил стражников сделать то же самое. Ладони его терлись друг о друга так энергично, что если бы между ними была зажата палочка, то она непременно загорелась бы. Толстяк и не подумал кланяться.

– Значит, это царство называется Вэнь? – спросил Ху Фэйцинь, удерживая Ху Вэя за рукав. – По имени правящей династии?

– Небесного императора полагается называть Хуанди, – сказал Ху Вэй предупреждающе, заметив, что Левый министр открыл рот, чтобы что-то сказать Небесному императору. – Владыку демонов… хм?

Вообще-то до этого момента Ху Вэй не задумывался, как полагается другим называть Владыку демонов, коим он стал. Его так и называли – Владыкой демонов, но ведь полагался же ему какой-нибудь титул? Предыдущий владыка у демонов был так давно, что История утратила все подробности. Ху Вэй приставил палец ко лбу, размышляя.

– Тайху? – подсказал Ху Фэйцинь.

– Нет, выйдет путаница, – возразил Ху Вэй, – ты ведь тоже Тайху.

– Никто не называет меня Тайху.

– А вдруг? Лишняя морока потом доказывать, кто из нас кто.

– Счетное слово прибавить? – предложил Ху Фэйцинь. – Как у дядюшек Ху?

– Тьфу! Ни слова о дядюшках Ху! Слышать ничего о них не желаю!

Его все еще не отпустило, при каждом упоминании лисьей родни Ху Вэй ерошился. Ху Фэйцинь прекрасно его понимал: родня у него тоже была не сахар (разумеется, не считая Шэнь-цзы и царственного дядю).

– А просто «Владыка» тебя не устраивает? – нетерпеливо спросил Ху Фэйцинь.

– Нет, – категорично сказал Ху Вэй, – владык и без того развелось, как хорьков нерезаных. Еще больше путаницы, чем с Тайху.

С этим, пожалуй, Ху Фэйцинь мог согласиться. Был ведь и владыка Великого Ничто, и Владыка миров, которого называли еще и Владыкой трех сфер, и владыка Небес, коим был он сам.

Перебрав с десяток вариантов, Ху Вэй фыркнул:

– Хуанху. Что скажешь?

Ху Фэйцинь от комментариев воздержался, зная характер Ху Вэя. «Царственного лиса» Ху Вэй наверняка приплел не просто так, а в пику Хуанди, которым называли Ху Фэйциня. К тому же, звучало действительно неплохо, если Ху Фэйцинь что-то понимал в титулах.

Ху Вэй поглядел на людей и сказал:

– А Владыку демонов полагается называть Хуанху.

Стражники и оба министра таращились на них в немом изумлении. Впервые на их памяти кто-то придумывал титулы сам себе. Это они еще Недопеска не видели!

– Хуанди и Хуанху, – несколько раз повторил Ху Вэй и осклабился. – Чествования теперь станут благозвучнее.

Ху Фэйцинь опять толкнул Ху Вэя локтем и, изобразив улыбку, сказал, обращаясь к людям:

– Смертные…

Ему не понравилось, как это прозвучало, но другого обращения он подыскать не смог, поэтому повторил:

– Смертные, не так давно закончилась небесная война, решено было заключить мир между небожителями и демонами. Мир смертных примет обе стороны и засвидетельствует, что договор был заключен. Договор касается и существ, населяющих мир смертных: людей, демонов и духов. Правителю этого царства или его потомкам – в зависимости как скоро будут устроены переговоры трех миров, учитывая разницу во времени в оных, – выпадет великая честь вписать свое имя в Историю трех миров. Небесный император и Владыка демонов, как правители своих миров, прибыли в мир смертных, чтобы обсудить это с правителем здешнего царства, который был избран Высочайшим Провидением как представитель мира смертных при заключении мирного договора между тремя мирами.

Услышав это, министры явно забеспокоились.

– Наш император… с характером, – сказал Правый министр.

Ху Вэй готов был поклясться, что произнести толстяк хотел совсем другое слово, скажем – «с придурью», но в последний момент передумал.

– Придется убеждать его встретиться с… гостями. Это может занять… время.

– А мы никуда и не торопимся, – сказал Ху Вэй. – Уж чего-чего, а времени-то у нас уйма!

[494] Традиционное столичное печенье

– Во дворец, значит, они нас решили не пускать, – заметил Ху Вэй.

Левый министр провел их в расположенную в саду беседку, тогда как Правый министр отправился докладывать императору о небесных гостях.

Ху Фэйцинь подумал, что ждать в саду, на свежем воздухе, лучше, чем в душном дворце, тем более что сад в его присутствии ожил. Ему это казалось немного странным: он ведь скрывал свою духовную силу, но, видимо, она как-то просачивалась и вызывала «чудесные явления».

Они с Ху Вэем уселись за стол, где было ежом покати.

– В приличных дворцах, – сказал Ху Вэй назидательным тоном, – гостей чаем поят.

Левый министр тут же принялся клясть себя за нерасторопность и распорядился накрыть на стол.

Ху Вэй развалился, сделал вид, что разглядывает сад, а на самом деле высматривал, где спрятались стражники.

– Сдается мне, что они нам не поверили. Может, хвосты им показать?

– Людей понять можно, – возразил Ху Фэйцинь. – Не каждый день то, о чем они в сказках слышали, заявляется во дворец… и просит чаю.

Ху Вэй не то хрюкнул, не то фыркнул и принюхался. Что-то его в этом месте смущало. Ху Фэйцинь отрешенно смотрел вдаль, на едва виднеющиеся очертания гор, и его не оставляло чувство, что пейзаж этот ему откуда-то знаком. Но при жизни он никогда не бывал в столице.

– А… – хмыкнул себе под нос Ху Фэйцинь, и глаза его на мгновение прояснились.

– Что ты акаешь?

Ху Фэйцинь вспомнил, где видел эти горы – на картине, которую подарил ему Ли Цзэ. Значит, это были его родные места. И если он верно помнил, то Ху Вэй наведывался во дворец времен династии Ли, чтобы прилисить себе одежду и другие полезные вещи.

Ху Фэйцинь поглядел на Ху Вэя. Тот вытянул ноги в сторону и расслабленно почесывал за ухом, явно о чем-то размышляя. Может, тоже пытался что-то вспомнить?

Ху Вэю вспоминать не нужно было, он прекрасно помнил, что и где лисил, пока жил в мире смертных. Ауру этого места он узнал буквально сразу же, как они спустились с Небес. Вслух Ху Вэй об этом говорить не стал, полагая, что теперь, тысячи и тысячи лет спустя, уже не имеет значения, чем он промышлял, будучи Лисом-с-горы. Но его не оставляла мысль, что с аурой здесь что-то не так: понять бы еще, что!

Слуги принесли чай и закуски.

– Зачем же было понимать так буквально? – пробормотал Ху Вэй, заглянув в чайник с разочарованным видом.

Ху Фэйциню чай мира смертных нравился, он был ароматный и крепкий. На него даже накатила некоторая ностальгия по жизни на Таошань, и когда он притворялся У Мином, то они с Ху Вэем тоже нередко пили чай. Странно, что теперь это вызывало ностальгические чувства.

Но Ху Вэй явно рассчитывал, что гостям подадут винишко, поэтому-то так разочаровался, заглянув в чайник, да и к чаю подали какие-то глупости вроде печенья и сладостей. Он покосился на Ху Фэйциня, тот с любопытством разглядывал еду.

– Эй! – Ху Вэй шлепнул Ху Фэйциня по руке, когда тот потянулся за облюбованным печеньем. – Не ешь ничего, пока другие не попробуют. Небесный император ты или кто?

– Вы же не думаете, что мы собираемся вас отравить? – ужаснулся Левый министр.

«Как будто нас вообще можно отравить», – подумал Ху Фэйцинь.

– Обычное дело для смертных кого-то травить, – возразил Ху Вэй. – Сколько у вас уже династий поменялось, а? На моей памяти шестерых царьков отравили.

– Времена были смутные, – оправдался Левый министр.

Разумеется, историю предыдущих царств он знал, и действительно нередко кого-то травили, чтобы захватить трон. Династия Вэнь пришла к власти триста лет назад. Какие способы для того она использовала – История умалчивает, но вряд ли кто-то удивился бы, узнав, что не обошлось без яда или наемных убийц.

Но Левый министр и помыслить не мог, чтобы кто-то посмел отравить небожителей! Он решительно взял горсть печенья с тарелки и сунул в рот, чтобы доказать, что еда не отравлена. Ху Вэй фыркнул и протянул ему чайник: печенье в таком количестве заталкивать в рот уж точно не стоило, Левый министр тут же подавился.

Вообще-то надобности отведывать блюда не было: и Ху Вэй, и Ху Фэйцинь могли чувствовать, отравлена еда или нет. Для этого даже не требовались духовные силы, лисий нюх еще никого никогда не подводил.

Левый министр запил вставший в горле кусок чаем и, откашлявшись, сказал:

– Подсыпать яд в еду небожителей было бы неслыханной дерзостью. Никто не посмел бы.

Ху Вэй выглядел сильно разочарованным. С грустью на лице он откусил немного печенья:

– А жаль, было бы весело.

– Ху Вэй! – недовольно одернул его Ху Фэйцинь. – Вечно ты…

Ху Вэй фыркнул и помакал печенье в чай. Оно не размякло даже так.

– Вы когда его стряпали? – осведомился Ху Вэй и постучал печеньем по краю стола. – О него зубы сломать можно. Или вы его раскопали в каких-нибудь тысячелетних руинах?

– Это традиционное столичное печенье, – явно обиделся Левый министр. – Его с незапамятных времен подают к столу высочайших персон.

– Почему бы тогда не подавать к столу просто камни? Фэйцинь, не вздумай его раскусывать. У тебя и так клык обломан.

Ху Фэйциню не нравилось, когда об этом напоминали. О своем позоре он предпочел бы забыть и не вспоминать никогда.

– Но как-то же оно естся? – резонно заметил Ху Фэйцинь, вертя в пальцах печенье. – Если бы его нельзя было съесть, его бы не готовили.

– Как знать. Традиционное столичное печенье? Им при желании и убить можно. Из пращи запусти – голову не хуже камня проломит!

– Ху Вэй, – еще недовольнее сказал Ху Фэйцинь, – ты нарушаешь законы гостеприимства.

– Это печенье нарушает, а не я.

Левый министр откашлялся и сказал:

– Дабы развлечь небожителей, мы пригласили лучших танцовщиц.

Ху Вэй лениво повел глазами, увидел вдалеке силуэты идущих к беседке женщин, но крылья носа его при этом дернулись. Он быстро взглянул на Ху Фэйциня. Тот вертел в пальцах печенье, явно примериваясь к нему. Не заметил или притворился, что не замечает? У самого Ху Вэя уже свербело в носу: приближался демон.

[495] Седьмая владычица ада

Когда Седьмая была не в духе, адские сущности предпочитали обходить ее стороной. Гу Ши была свирепее и злее других владык ада, но те нередко относились к ней с пренебрежением только потому, что она женщина. Гу Ши это несказанно раздражало, но те девять всегда объединялись против нее, чтобы задавить и не дать право голоса. Вот и сейчас было также.

Гу Ши затворилась в своем дворце и часами мрачно разглядывала окровавленные пальцы. Это было ее наказание за нарушение законов трех сфер. Она пыталась отомстить Шу, а Юн Гуань отомстил ей за то, что она накормила ягодами пробуждения его любимицу. Вечный судия подал жалобу Владыке миров, и тот распорядился, чтобы Седьмую наказали.

Десятый с нескрываемым удовольствием вырвал ей ногти, потому что затаил на Гу Ши злобу: это он должен был править Седьмым пределом ада, но Гу Ши не только захватила власть, но по ее милости еще произошла и путаница с именами.

Владыки ада были невосприимчивы к боли. Можно было вырывать у них ногти или отрывать им конечности, они ничего не чувствовали. Но для Гу Ши, как для женщины, лишиться ногтей таким варварским способом было сродни пыткам.

Во-первых, ее изуродовали. У нее всегда были красивые руки, а теперь кончики пальцев превратились в кровоточащие огарки. Ногти отрастут снова, но когда это еще будет! Разумеется, Гу Ши может скрыть уродство, наведя на себя морок, но истинное положение дел от этого не изменится.

А во-вторых, это не просто вопрос изуродованной красоты: в ногтях была сила Гу Ши, и теперь она временно лишилась едва ли не половины своих способностей. Это не мешало ей выполнять обязанности Седьмой, но ставило ниже остальных девяти владык ада, которые и без того ее ни во что не ставили, потому что она женщина. Еще бы ей не быть не в духе!

Приспешницы делали Гу Ши травяные компрессы, но это был не какой-то случайно сорванный ноготь, это было наказание Владыки сфер, поэтому пальцы кровоточили и не заживали. Гу Ши смотрела на них, и в ее глазах полыхала огнями ада жажда мести.

На самом деле, на Шу Э она уже не злилась, но ей было жаль лишиться такой ловкой помощницы. Другие дуйши ни на что не годились, Шу Э была особенной.

Откровенно говоря, даже то, что она сменила Седьмой предел на Посмертие, не слишком ее задело: кадровые перестановки неизбежны даже в аду. Но ее немало покоробило, когда Шу Э променяла ее на простого смертного, да к тому же мужчину. Отвергнуть ее, Гу Ши, непревзойденную красавицу, и предпочесть ей какого-то смертного мужчину, оказавшегося еще и даосом. Это она Шу Э не простила, а Юн Гуань не простил ей Шу Э.

– Я еще припомню тебе это, Юн Гуань! – прошипела Гу Ши, сжимая окровавленные пальцы в кулак.

По правде говоря, она и этого не могла: Великое Ничто аду не подчинялось, и хоть Юн Гуань и был несколько ниже рангом, чем десять владык, но власти над ним ад не имел, только Владыка сфер мог ему приказывать.

Оставалось лишь искать утешение в мысли, что Вечного судию тоже недавно наказали за проступок – лишили его сил, отрезав ему волосы, за то, что он вмешался в Круг жизни и смерти. Но волосы – не ногти, они отрастают быстрее, да и короткие волосы лишь выглядят вульгарно и позорно, кровь-то из них не хлещет.

– Владычица, – сказала одна из приспешниц, – к вам посланец Гу Ляна.

Гу Ши скривила красивый рот. Только посланцев Гу Ляна ей сейчас не хватало! Второй владыка ада наверняка послал кого-то над ней насмехаться, это было очень в его духе: тем более наступал черед ей править адом, а теперь, оправдываясь тем, что она наказана, Гу Лян отказался передавать ей Тиару Бездны и, стало быть, власть. Это было очень унизительно.

Гу Лян прислал какого-то демона, невзрачного и не оставляющего присутствия.

– Второй владыка просит Седьмую явиться к нему во дворец, – покорно провозгласил демон.

– «Просит явиться», – ядовито повторила Гу Ши.

Чем вежливее это было сказано, тем оскорбительнее оно для нее звучало.

– Что ему от меня нужно?

Демон этого не знал, а может, притворился, что не знает, вежливо же откланялся и испарился, прежде чем в него угодила запущенная Седьмой подставка для ног.

– Вы что-нибудь об этом знаете? – спросила Гу Ши у приспешниц.

– Он и других вызвал, – сказала одна из приспешниц.

– Что-то он засуетился… – пробормотала Седьмая. – Не только во мне дело?

Но узнать это можно было лишь одним способом. Гу Ши досадливо встряхнула руками, капли крови посыпались бисерным дождем вокруг. Чтобы навести морок, ей потребовалось не более минуты: кровь перестала брызгать, обрубки пальцев скрылись под длинными накрашенными ногтями. Приспешницы накинули ей на плечи плащ, отороченный перьями черных цапель, и Гу Ши отправилась во дворец Гу Ляна.

[496] Ниточка, ведущая к Великому

Остальные уже собрались, когда Гу Ши пришла. Окинув их быстрым взглядом, Седьмая пришла к выводу, что все они, кроме нее самой, уже знают причину, по которой им велено было явиться к Гу Ляну. Не иначе как задумали общую пакость против нее.

Все они были взвинчены, особенно Гу У. Вероятно, именно он был зачинщиком. Гу Ши выгнула бровь. Ничем насолить ему она не могла, почему же и он против нее ополчился?

Но Седьмая ошибалась, дело было вовсе не в ней.

– Гу Ши, – ласково сказал Гу Лян, и Седьмая сразу насторожилась: мед в голосе владык ада не предвещал ничего хорошего, уж она-то знала. – Ты еще не слышала новости? Мы нашли Великого!

Глаза Гу Ши широко раскрылись.

– Великого? – переспросила она, не веря своим ушам. – Великий нашелся? Где он?

– Хм… – кашлянул Гу У, – в том-то и дело, где…

– Расскажи ей все, что узнал, – велел Гу Лян, и Гу У рассказал.

В Пятый предел особым распоряжением Владыки сфер отправили душу грешника-небожителя. Гу У распоряжался такими – теми, кто утратил право на перерождение и обречен был на вечные муки в аду за грехи.

Надо заметить, не так уж и много было у Гу У «постояльцев»: чтобы попасть в Пятый предел ада, нужно было совершить немыслимые по своей чудовищности поступки.

Грешник-небожитель, которого прислали Гу У, был повинен в неоднократном нарушении Великого равновесия и прочих мерзостях, от которых даже у Гу У скулы свело, на что уж он был привычен к подобному. Список преступлений грешника-небожителя был таким длинным, что пришлось зачитывать его несколько адских часов. Удивительно даже: всего одна жалкая душонка, а столько бед натворила!

Этот грешник-небожитель был прежде Небесным императором и вел себя вызывающе, пока Гу У не объяснил ему, как в аду дела обстоят. Как быстро несколько сломанных костей меняют умы и настроения!

Гу У был так занят вразумлением неразумной душонки, что не сразу заметил прицепившуюся к ней остаточную ауру Великого. Это была крохотная ниточка, тоньше волоска и короче песчинки, но совершенно точно принадлежала Великому. Гу У и сейчас держал ее на ладони с таким пиететом, точно это была не ниточка, а отрубленный палец.

– И? – спросила Гу Ши. – Ты выяснил, где эта душонка подцепила ауру Великого?

Гу У сделал постное лицо:

– Нет. Он несет околесицу, а я не мастер в допросах. В моем пределе души не допрашивают, а пытают.

– Ясно, – сказала Седьмая и покривила губы в насмешливой улыбке. – И вы решили, что без меня не обойдетесь.

– Никто из нас не допрашивает души так умело, как Седьмая, – выдохнул Гу Лян. – К тому же ты женщина.

– А это здесь причем?

– Обольстишь его, он тебе все и расскажет.

– А почему бы тебе самому не вырядиться в женские тряпки, – прошипела Гу Ши, – и не задрать перед ним подол?

Лицо Гу Ляна вытянулось.

– Седьмая! – Тон его переменился, стал полным льда. – Ты обязана подчиняться моим приказам. Ты совершила проступок и была наказана. Неподчинение приказам тоже является проступком и подлежит наказанию.

– Точно, точно, – поддакнули остальные восемь владык.

Гу Ши пренебрежительно фыркнула и высоко вскинула голову:

– Хороши вояки! Ополчились против одной женщины, а сами даже с жалкой душонкой справиться не могут!

От этих слов перекосило уже всех восьмерых.

– Седьмая! – с угрозой в голосе рявкнул Гу Лян, – Ты мне перечишь?!

Гу Ши только вновь покривила губы в ухмылке. Она прекрасно знала, что Гу Лян ничего не может ей сделать без позволения на то Владыки сфер: придется сначала написать жалобу, что Седьмая нарушила субординацию, но если начнут разбираться и выяснят, что дело заключалось в неспособности остальных восьми толком допросить душу грешника, то отвечать придется уже не Гу Ши. Она-то со своими прямыми обязанностями отлично справляется.

– Что ты, что ты, – насмешливо проворковала Гу Ши. – У тебя же Тиара Бездны. Как я могу ослушаться? Мое почтение к тебе не меньше, чем мои ногти. Ой, что это я? У меня ведь больше нет ногтей, – тут же спохватилась она с глумливой улыбкой.

Гу Лян заскрежетал зубами.

– Но даже это не мешает мне выполнять порученные мне Владыкой сфер обязанности, – сладко добавила Седьмая. – Седьмой предел далеко превосходит остальные по количеству пойманных душ и замученных грешников.

– Тогда тебе не составит труда допросить еще и этого, – проскрипел Гу Лян, даваясь слюной от злобы.

– Разумеется, не составит, – согласилась Гу Ши, – но стоило бы вежливо попросить об этом, а не грозить мне. Женщины, знаешь ли, не любят, когда им угрожают, – ядовито заметила она.

Гу Лян какое-то время продолжал скрежетать зубами и представлять себе, как придушит Седьмую при первой же возможности, потом взял себя в руки и сказал:

– Тогда иди и допроси его. На кого возложат вину, если Великий пропадет?

Гу Ши с презрением посмотрела на него. Этим доводом ее уж точно было не заставить: Гу Ши прекрасно знала, что о Великом надо помалкивать и не выносить сор из ада. Великий ада – ключевая фигура в нарушении пресловутого Великого равновесия. Разумеется, Гу Лян никогда и словом о нем не обмолвится с Владыкой сфер. Седьмая не настолько тупа, чтобы этого не знать.

«Да за кого они меня принимают?» – подумала Гу Ши.

Но Великого нужно разыскать, в этом она была с остальными восемью солидарна, поэтому Седьмая сказала:

– Значит, душа бывшего императора где-то подцепила ауру Великого и не желает признаваться.

– По его виду, – сказал Гу У, – он просто не понял вопроса.

– То есть он видел Великого, но не знает, что это был Великий? – выгнула бровь Гу Ши.

– Проблема не в этом, а в том, что это душа небожителя, – угрюмо сказал десятый. – Неужели не понятно, что это значит?

Гу Ши презрительно фыркнула:

– Что небожители как-то заполучили Великого.

Она неспешно развернулась и велела Гу У отвести ее к грешнику-небожителю. Но мозг ее в этот момент работал напряженно и быстро.

Если бы небожители на самом деле овладели Великим, разве их император не знал бы об этом? Отсюда следует, что либо он притворяется, что ничего не знает, чтобы обдурить владык ада, либо на самом деле ничего толком не знает, а это значит, что Великого заполучили не все небожители, а кто-то один, причем этот кто-то Великим делиться не пожелал и скрыл это от остальных. Второй вариант был предпочтительнее: тогда придется иметь дело не со всеми Небесами, а лишь с одним небожителем.

Но все это остается и останется домыслами, пока она, Седьмая, не допросит душу бывшего императора.

«Быть может, мне представится шанс поквитаться со всеми девятью, если правильно разыграть эту карту», – подумала Гу Ши.

Какого-то конкретного плана у нее не было, но она совершенно точно знала: такой шанс упускать нельзя!

[497] Допрос грешника-небожителя

В Пятом пределе, в пыточной на цепях висело то, что некогда прежде было Небесным императором. Теперь посмертная одежда его была разорвана, а волосы всклочены, от былого величия осталась лишь тень: в Посмертии нет рангов, всего лишь еще одна душа, отправленная в ад. Но глаза его поблескивали так же хищно, как и при жизни, и мозг не растратил ясности.

Действительно, когда Гу У начал его допрашивать, бывший император не понимал, чего от него хотят, но теперь, когда его оставили в покое – Гу У умчался из пыточной, держа в ладонях что-то невидимое, – у него было время поразмыслить над тем, о чем у него спрашивали, и он понял, что речь шла о Тайцзы.

Да, верно, во время Небесного поединка Тайцзы призвал какую-то тварь. Она вселилась прямо в тело наследного принца и управляла им. Бывший император не знал, что это или каким способом призвано, но оно представляло интерес для этих адских демонов, значит, нужно этим воспользоваться.

Бывший император не собирался висеть на цепях целую вечность и корчиться в муках. Он подумал, что может выторговать для себя что-нибудь в обмен на информацию о Тайцзы, не говоря уже о том, что это был отличный способ ему отомстить: он натравит на него демонов ада!

Гу У вернулся с Гу Ши. Бывший император презрительно фыркнул про себя: всем тут заправляет баба? Уж с женщинами-то он управляться умел и нисколько не сомневался, что сможет выторговать у нее для себя поблажку или даже помилование. Ведь даже сейчас он был хорош собой.

– Об этой душонке ты говорил? – скучающим тоном спросила Гу Ши, разглядывая бывшего императора.

Впечатления на нее он не произвел, но ей показался интересным цвет его глаз. Таких в ее коллекции еще не было.

– Лянцинь Гуанси, – объявил Гу У, сверившись по списку Пятого предела. – Бывший небесный император, отправлен сюда личным распоряжением Владыки миров.

– Хм… а не слишком ли большая честь для какой-то жалкой душонки?

– Список преступлений впечатляющий, – пожал плечами Гу У, – но даже они не вычернили его в душу Бездны.

– Сравнивать его с Великим оскорбительно! Этот никогда хрустальной душой не был.

– Как скажешь, – поднял руки Гу У.

Он никогда не спорил с Гу Ши, если им доводилось работать вместе, и предпочитал держаться в стороне от интриг остальных восьми.

– Ладно, – вздохнула Гу Ши, указывая на бывшего императора пальцем, – ты, говори! Это правда, что ты видел Великого?

Бывшего императора покоробило такое обращение, но он стерпел. Ради достижения своих целей он готов был на что угодно, даже пресмыкаться перед женщиной.

– Это тот, что с темной аурой? – уточнил он, чтобы проверить их реакцию.

Гу Ши осталась равнодушной, но он заметил, как разволновался Гу У, и понял, что угадал верно.

– Так ты его видел! – воскликнул Гу У. – Что ж ты мне голову морочил?

Бывший император ответом его не удостоил. Он смотрел на Гу Ши. Та стояла, сцепив руки впереди и поглаживая палец о палец.

– Так ты его видел, – повторила Гу Ши равнодушно. – Где он теперь?

Бывший император быстро сказал:

– Если мне пообещают избавление от пыток, я расскажу.

Лицо Гу Ши не изменилось, когда она кивнула, но под маской равнодушия скрывалась дьявольская ухмылка. Вздумал с ней торговаться? В аду не торгуются, никто не в силах изменить предписанного лично Владыкой миров. Если бы он ей приглянулся, она нашла бы способ, но в нем нет ничего хорошего, разве только глаза. Но их она получит и безо всяких условий!

Бывший император счел ее кивок за согласие и мысленно осклабился.

«Вот потому власть и нельзя доверять женщинам! – подумал он. – Я получу от нее все, что ни пожелаю!»

– Это Тайцзы, – злобно выплюнул он.

– Тайцзы? – переспросила Гу Ши. – Так называют наследных принцев?

– Да, это мой четвертый сын.

– Несчастливое число, – заметил Гу У.

– Значит, говоришь, что Великий у Тайцзы? – уточнила Гу Ши.

– Тайцзы стал Небесным императором! – От ярости бывший император скрежетал зубами. – С его помощью!

– Зачем Великому помогать небожителю? – растерялся Гу У.

Гу Ши повела бровью:

– Действительно.

– Этот Великий, как вы его называете, так для вас важен?

– Ты еще спрашиваешь! – воскликнул Гу У, но Гу Ши на него шикнула, и тот покорно умолк.

Бывший император мысленно осклабился еще шире.

– Ну? Ты ничего толкового так и не сказал. Я начинаю сомневаться, что ты вообще хоть что-то знаешь. А когда я в чем-то начинаю сомневаться, это скверно заканчивается.

– Темная аура, чудовищная сила, – сказал бывший император, обнажив зубы в ухмылке, – способная сломать даже небесное оружие.

– Это точно он! – воскликнул Гу У, и Гу Ши опять его одернула.

«Несдержанный, – раздраженно подумала она, – прежде чем он сможет кого-то допросить, из него вытянут все, что захотят!»

– Тайцзы, – напомнила Гу Ши. – Мы и сами прекрасно знаем о мощи Великого. Расскажи о Тайцзы.

– Тайцзы… Он запечатал вашего Великого в себе и заставляет его сражаться вместо себя. Я не знаю, где он его разыскал, но я знаю, как вызволить Великого из тела Тайцзы.

– Снять печать? – спросила Гу Ши, темнея лицом.

Мысль о плененном Великом привела ее в ярость. Он владыка адской сферы, а не чья-то ручная зверушка!

– Эту печать не снять, – сказал бывший император злобно, – ее можно только разрушить.

– Разрушить?

– Убить Тайцзы, тогда Великий освободится.

Гу Ши прикрыла глаза и взглянула на него сквозь ресницы. Доверия эта душонка не вызывала, она буквально сочилась злобой.

«Но Великого он точно видел», – подумала Гу Ши.

– Тайцзы ведь твой сын? – уточнила она, открыв глаза. – Ты понимаешь, что твои слова обрекают его на смерть?

– Для меня не будет большей радости, если он умрет!

– Ладно… – Гу Ши лишь махнула рукой и повернулась к Гу У: – Забавляйся, а мне еще нужно доложить об этом Гу Ляну.

Она развернулась и пошла прочь из пыточной.

– Эй! – заорал бывший император ей вслед. – А как же уговор? Ты же обещала!

Гу Ши развернулась, исчезла на мгновение и тут же появилась прямо перед ним, глаза ее горели, а губы так ухмылялись, что даже Гу У содрогнулся.

– Уговор? – сладко проворковала Гу Ши. – Не припомню, чтобы я говорила, что согласна на твои условия. Если ты что-то себе надумал…

Бывший император осыпал ее бранью, слюна брызгала из его рта. Гу Ши брезгливо прикрылась рукавом, потом резко выбросила руку вперед, и вот уже на ее ладони лежали два окровавленных глаза, вырванных из глазниц бывшего императора.

– Гу Ши, в наказание ведь не входило вырывание глаз, – напомнил ей Гу У.

– И что с того? Глаза у него отрастут снова через несколько адских минут. Так всегда бывает, ты же знаешь. В моей коллекции таких еще нет, очень редкий цвет радужки, видишь?

Гу У желания разглядывать вырванные глаза или восторгаться их цветом не изъявил, поэтому Гу Ши припрятала их в рукав и пошла прочь. Следом ей летели проклятия бывшего императора.

Гу Ши улыбалась. В аду проклятия считались комплиментами.

[498] Кому возвращать Великого?

Не успела Гу Ши толком насладиться обновлением своей чудовищной коллекции, как ее снова позвали к Гу Ляну. Седьмая положила шкатулку с глазами бывшего императора к остальным, коих числом было восемь сотен и еще полтора десятка, постучала пальцами по крышке шкатулки.

Что опять нужно Гу Ляну? Пятый уже доложил остальным, что удалось выведать во время допроса, в этом она не сомневалась. Нажаловался, что она вырвала у грешника глаза? Как будто Гу Ляну есть до этого дело! Всем прекрасно было известно, что она собирает глаза с редким цветом радужки или необычной формой зрачков. Да и дела в аду были устроены так, что сломанные кости, оторванные конечности и прочие увечья, наносимые демонами грешникам, восстанавливались через некоторое, не слишком долгое время: на то это и вечные адские муки.

Остальные владыки ада уже собрались или вовсе не расходились. Монотонный гул их голосов смолк, когда вошла Гу Ши. Вероятно, говорили о ней. Седьмая подошла, небрежно уперлась ладонью в бедро и повела глазами, пытаясь по лицам владык понять, что они на этот раз задумали. Судя по выражению лица Гу Ляна, ничего хорошего.

– Великий в плену у небожителей, – сказал Гу Лян. – Вероятно, его сцапали во время той заварушки у стен дворца Шивана. Он ведь тогда же и пропал.

Другие владыки закивали, Гу Ши скептически выгнула бровь. Об этом все и так прекрасно знали, ни в какое другое время Великий пропасть не мог, потому что обычно дворец Шивана хорошо охранялся и кто-то из владык всегда был при Бай Э. Но Гу Ши сомневалась, что Великий тогда же попал в руки небожителей: ведь многие тысячи лет прошли с тех пор, почему же небожители ни разу не воспользовались силой Великого за все это время? Вслух она говорить об этом не стала.

– Нужно вернуть Великого, пока небожители не объявили Всемирную войну, – продолжал Гу Лян. – Гу Ши, ты это сделаешь.

Он не спрашивал. Он приказывал.

Гу Ши нахмурилась:

– Сделаю что?

– Вернешь Великого.

– А? – потрясенно, но вместе с тем зловеще протянула Гу Ши. – Я не ослышалась? Ты хочешь, чтобы я в одиночку выступила против Небес? Ты так хочешь от меня избавиться?

– В обычное время это, конечно же, невозможно, – кивнул Гу Лян, не уточняя, что именно он имел в виду: в одиночку выступить против Небес или избавиться от Гу Ши. – Но сейчас момент подходящий. Соглядатаи донесли, что Небесный император спустился в мир смертных, охраны при нем нет. Его сопровождает всего один небожитель. Личный слуга, должно быть.

– Почему я? Есть владыки и сильнее меня.

– Гу Ши, – с притворной заботой в голосе сказал Гу Лян, – тебя ведь наказали. А это отличный способ восстановить репутацию – стать той, кто вернет Великого. Тебе всего-то и нужно убить его, прежде чем он успеет призвать Великого. Ты обольстительница, у тебя получится.

Гу Ши покривила губы. Эта затея не то что дурно пахла, подванивала даже. Ясно было, что Гу Лян загребает жар чужими руками: покидать ад всем десятерым запрещено, если Владыка миров об этом узнает, то Гу Ши снова накажут, а Гу Ляну ничего не сделают, он вроде тут и ни при чем. Впрочем, Гу Ши не сомневалась, что сможет скрыть свое присутствие, вернее, отсутствие, и не попасться, она была достаточно сильна для этого даже теперь.

Беспокоиться следовало о другом: справится ли она с Небесным императором, о силе которого она ничего не знает, но который в состоянии призывать Великого и распоряжаться им на свое усмотрение. Но каким бы сильным ни был Небесный император, он лишь небожитель, против истинного демона ада ему не выстоять: сила любого из десятерых лишь немного уступает мощи Владыки миров, иерархия требует, чтобы уступала.

«Но он может призывать Великого», – подумала Гу Ши и поморщилась.

– И как же мне к нему незаметно подобраться? Чтобы обольстить, нужно рядом положить, – усмехнулась Гу Ши.

– Как раз сейчас к нему отправили танцовщиц, чтобы его развлечь. Смешаешься с ними.

Гу Ши покусала нижнюю губу, размышляя. На зубах остался пурпурный след помады.

«Если я убью Небесного императора и освобожу Великого, – подумалось ей, – есть шанс, что удастся заручиться его поддержкой. Он будет мне благодарен и приблизит меня к себе. Тогда я смогу поквитаться с Гу Ляном и остальными. Быть может, удастся даже стать бессменной владычицей Тиары Бездны или наложницей Великого. Да, это правда, тогда он не обратил на меня внимания, но он был юн и неопытен, а с тех пор много воды утекло. Если мне удастся его обольстить, я смогу возвыситься над остальными. Гу Лян, Гу Лян, ты, сам того не зная, оказываешь мне услугу…»

– Хорошо, – вслух сказала Гу Ши, старательно выдерживая недовольный тон, – я отправлюсь в мир смертных, убью Небесного императора и освобожу Великого, раз у остальных кишка тонка. Гу Лян, – добавила она, протягивая ему руку ладонью вверх, – дай мне Когти Бездны. Мои ногти в плачевном состоянии, я не могу ими пользоваться в полную силу.

Гу Лян неохотно снял перчатки и протянул ей. Когти Бездны были еще одним атрибутом власти, расставаться с ними ему не хотелось, но он признавал правоту Гу Ши: с вырванными ногтями много не повоюешь. Гу Ши надела перчатки, сжала и разжала пальцы, железные когти клацнули. Перчатки усиливали силу их надевающего.

– Покажи мне этих танцовщиц, – сказала Гу Ши.

Гу Лян махнул рукой, темная Ци сгустилась в зеркало Тьмы – носящий Тиару Бездны мог создавать порталы или «глазки» в другие миры, причем открывать их в нужный ему момент времени. В этом плане его силы были схожи со способностями Вечного судии, и, разумеется, пользоваться этими силами тоже было строжайше запрещено.

Гу Ши поглядела на вереницу танцовщиц, взмахнула перед собой рукавом и преобразилась. Теперь на ней была точно такая же одежда, как и на других смертных девушках.

«Ничего так», – подумала Гу Ши, разглядывая себя.

Удивляло только, что танцовщицы носили вуали, закрывающие лица.

«Ну надо же, – подумала Гу Ши презрительно, – лица они, значит, показывать стесняются, а то, что на них одежды немногим больше, чем на мне, их не смущает!»

– А теперь покажи Небесного императора, – велела Гу Ши.

Небесный император показался ей слишком юным для такой должности. На «личного слугу» Гу Ши даже не взглянула, подумала только, что это странно – позволять слуге сидеть в своем присутствии, раз уж ты Небесный император.

Но то, что Небесный император молод и наверняка неопытен, ей только на руку. Даже жаль его убивать, такие как раз в ее вкусе – юные и полные сил.

Но, быть может, когда она его убьет, он попадет в ад, и уж тогда она его заполучит себе в Седьмой предел, даже если придется все остальные вверх дном перевернуть. Да, он наверняка после смерти попадет в ад: Гу Ши прекрасно знала, что императорские троны выстроены на человеческих костях и политы кровью.

Мысль заполучить их обоих была очень заманчива. Гу Ши непроизвольно облизнула губы.

– Мы на тебя рассчитываем, – сказал Гу Лян напутственно, открывая портал в мир смертных.

Гу Ши смерила его презрительным взглядом.

– Ну еще бы, – процедила она и прыгнула в портал.

Когда она вернется, все будет принадлежать ей: и Тиара Бездны, и дворец Шивана, и вся адская сфера, – Гу Ши нисколько в этом не сомневалась.

[499] Покушение на Небесного императора

– Не нравятся танцовщицы? – поинтересовался Ху Вэй, заметив, что Ху Фэйцинь на них и головы не поднял, хотя они кружились в танце буквально в двух шагах от беседки.

Ху Фэйцинь полагал, что это бесстыдно – их откровенные наряды, на которые пошло столько ткани, что непонятно, как они вообще держатся и не спадают с танцовщиц. В «весенних домах» он, разумеется, никогда не бывал, а небесные танцовщицы одевались прилично, все-таки феи. Ху Вэй успел сунуть нос везде и всюду, пока был Лисом-с-горы, так что полуголым танцовщицам нисколько не удивился.

– Люди хотят тебя задобрить, – объявил Ху Вэй, хохотнув, но глаза его не смеялись.

Он совершенно точно чуял среди танцовщиц демона, но такой запах был ему незнаком. Ничего хорошего не предвещающий запах. А Ху Фэйцинь наловчился притворяться… или на самом деле ничего не заметил?

– Ты взгляни хотя бы, – пихнул его локтем Ху Вэй. – Они же стараются.

Ху Вэй полагал, что если Ху Фэйцинь взглянет на них внимательнее, то сразу все поймет. Сам он уже знал, кто из танцовщиц не человек. Ху Фэйцинь скользнул взглядом поверх танцовщиц и снова принялся вертеть в пальцах печенье, на его лицо набежала и схлынула краска. Ху Вэй вздохнул.

Вспышка духовной силы, как от взмаха веера, раскатилась вокруг, танцовщицы, все, кроме одной, от которой и исходил этот всплеск, повалились на землю. Ци была не просто темной, в ней словно сосредоточилась вся тьма этого мира. Трава и деревья, которых она коснулась, почернели.

Страшный удар пришелся поперек стола. Ху Фэйцинь вскочил на ноги и отпрыгнул в сторону. Ху Вэй и ухом не повел, но предусмотрительно поднял со стола свою чашку и блюдо с печеньем и, когда волна покатилась дальше, превращая сад в угольное пепелище, поставил их обратно на уцелевшую часть стола. Ху Фэйцинь бросил на него гневный взгляд.

Ху Вэй пожал плечами:

– Она же демон. Ты что, не заметил? Я сразу ее почуял.

– Вокруг меня столько демонов, – съязвил Ху Фэйцинь, – что я уже принюхался и не замечаю.

– Недопесок бы тебе посоветовал высморкаться хорошенько, – серьезно посоветовал Ху Вэй и кивнул в сторону танцовщицы: – Она явно жаждет твоего внимания.

– То есть, – уточнил Ху Фэйцинь, – помогать ты мне не собираешься?

– Я еще чай не допил, – осклабился Ху Вэй.

Ху Фэйцинь раздраженно дернул плечом и развернулся к танцовщице. Фальшивая личина спала с Гу Ши, обнажая ее устрашающую красоту демоницы. Ху Фэйцинь нахмурился. В том, что она демонической породы, он не сомневался, но аура ее была ему незнакома. В ней чувствовалась мощь сродни стихийному бедствию – скажем, огню из недр земли. «Первозданное зло» – эта фраза так и просилась на язык.

– Ты Небесный император? – спросила Гу Ши и сама себе ответила: – Да, ты его сын, никакой ошибки быть не может, глаза такие же…

Ху Фэйцинь слегка вздрогнул. Эта демоница знавала его отца? Это открытие нисколько его не порадовало.

– Ты знаешь меня? – проговорил он. – Но я не знаю тебя. Чем я мог вызвать твою ярость?

Гу Ши злобно засмеялась и, скрючив пальцы, закогтила воздух. Невидимый, но хорошо ощутимый резак духовной энергии покатился в сторону Ху Фэйциня, но разлетелся вдребезги об окружавшую его тело ауру бога. Ху Фэйцинь прикрыл лицо рукавом. Защиту он не выставлял, поэтому очень хорошо прочувствовал мощь этой атаки.

«Она еще не в полную силу ударила», – понял он.

Рукав задымился, Ху Фэйцинь провел по нему пальцами, смахивая тлеющие искры враждебной Ци.

– Несказанно невежливо, – сказал Ху Фэйцинь, и его глаза заледенели, – нападать вот так…

Гу Ши напала снова, прежде чем он успел договорить. Ху Фэйцинь отскочил в сторону, сделал несколько быстрых шагов от беседки. Конечно, Ху Вэй повел себя как настоящий хорек, отказавшись помогать, но Ху Фэйциню не хотелось, чтобы его зацепило рикошетом.

От следующего удара Ху Фэйцинь отклоняться не стал, просто отбил его ладонью, отлетевшая волна начисто срезала несколько деревьев. Ху Фэйцинь встряхнул пальцами, недовольно поглядел на их почерневшие кончики. Эта враждебная Ци вычернила их. Не испачкала – вычернила. Вспыхнул лисий огонь, а когда схлынул, то вместе с ним схлынула и чернота. Ху Фэйцинь еще раз встряхнул пальцами и нахмурился. Что за странные способности у этой демоницы?

– Что и следовало ожидать от Небесного императора, – процедила Гу Ши сквозь зубы.

Ее Ци несла в себе проклятие Бездны и способна была в долю секунды пожрать любую, даже самую чистую душу. Но к Ху Фэйциню проклятие не прицепилось: поскольку он уже однажды был проклят, его Ци стала невосприимчива к проклятиям после перерождения и лисьей культивации. Лисы на проклятия чихать хотели в буквальном смысле: когда лис кто-то проклинал, они морщили нос и залихватски чихали, только и всего. Ху Фэйцинь хоть и не чихнул, но нос поморщил.

Сражаться Ху Фэйциню не хотелось. Рассчитать силы сложно, могут пострадать смертные, к тому же его учили, что на женщин руку поднимать нельзя, а перед ним все-таки женщина, пусть и демоница. Но если он продолжит уклоняться, то она разнесет дворец, и опять-таки пострадают смертные. Природа уже пострадала.

Ху Фэйцинь притопнул ногой, по земле прокатилась волна духовной силы, возрождая траву и деревья, испепеленные проклятием. А в следующий момент он уже снова прикрыл лицо рукавом, потому что Гу Ши использовала веерную атаку, которая свела на нет его предыдущую: трава снова пожухла, деревья обуглились. На виске Ху Фэйциня вздулась вена.

Ху Вэй, как сова, поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, чтобы уследить за тем, как эти двое жонглируют атаками: демоница – разрушающей, Ху Фэйцинь – возрождающей, – и раздумывал, не присоединиться ли к общему «веселью». Демоница – он это чуял – еще сражалась не в полную силу, как и Ху Фэйцинь, но каждая последующая атака была сильнее предыдущей. Опасности, впрочем, Ху Вэй пока не чувствовал: шерсть на его хвосте не волновалась.

«А Фэйциню полезно размяться», – подумал Ху Вэй.

– Нападать на других без видимых на то причин и даже не представившись, – раздраженно сказал Ху Фэйцинь, в очередной раз взмахивая рукавом, – несказанно невежливо.

Следующая вспышка со стороны Гу Ши была такой мощной, что Ху Фэйцинь невольно переступил ногами и едва не потерял равновесие. Воздух вокруг буквально взвыл, в клочья порванный резаком Ци, как будто даже стало темнее, земля покрылась рваными ранами и застонала. Гу Ши ударила едва ли не в полную силу.

– Я не называю своего имени тем, кого собираюсь убить, – сказала Гу Ши, и ее пурпурные губы растянулись в дьявольской улыбке.

Зря она это сказала.

[500] Кто осмелится возразить Великому?

Ху Вэй, к неудовольствию своему, все проморгал. В буквальном смысле: его веки сомкнулись на долю секунды, чтобы сморгнуть, а когда разомкнулись – это уже был не Ху Фэйцинь. Вернее, не вполне Ху Фэйцинь.

Доля секунды – ничтожна, если говорить о времени, но за эту долю секунды случилось все и сразу. Воздух вдруг завибрировал, сгустился, и откуда-то, непонятно откуда, будто со всех сторон одновременно и ни с одной из них, обрушилась страшная сила – темная, неведомая, яростная. Ауру Ху Фэйциня разорвало в клочья, и теперь она походила на раздувающийся, клокочущий пламень темного огня, напоминавший не то демонические хвосты, не то изодранные крылья. Над нею вились светлые, извивающиеся как змеи, ленты волос. Лицо, пожалуй, все еще принадлежало Ху Фэйциню, но левый глаз его стал зеленым, правый – синим, а веки и губы потемнели, словно по ним провели углем.

Сам Ху Фэйцинь даже моргнуть не успел, как уже был где-то глубоко внутри себя самого, у Лисьего пламени. Это произошло так быстро и так неожиданно… Ни вернуться обратно, ни дозваться до Бай Э у него не вышло. Даже Лисье пламя его не слушалось: оно приняло немыслимую форму – лунного серпа, изогнутого так, что Ху Фэйцинь оказался в круге огня. Вреда оно ему не причиняло, но и не выпускало. Бай Э определенно хотел, чтобы он оставался здесь.

Ху Фэйцинь не сразу сообразил, почему Бай Э не отзывается. Сначала он подумал, что Бай Э его игнорирует, но потом понял, что тот его попросту не слышит, настолько сильным был захлестнувший его гнев. Триггером, разумеется, стала фраза: «…собираюсь убить».

Губы Ху Фэйциня раскрылись. Голос, как подумал Ху Вэй, все еще был его, но тембр изменился. Сам Ху Вэй уже слышал его однажды – когда Ху Фэйцинь пробовал на нем Волю Великого. Преображение за преображением… Ху Вэй не тревожился – хвост спокоен, – но его все больше охватывало любопытство. Разумеется, лисы могли превращаться в кого угодно, любой лис-оборотень это умел, но в кого же превратился Ху Фэйцинь? Или… кто превратил Ху Фэйциня в себя?

– Гу Ши, – позвал ее Бай Э губами Ху Фэйциня.

Седьмая вздрогнула, покрываясь холодным потом. Голос не нес в себе Волю Великого, наоборот, он начисто был лишен выражения – будто лезвием провели об оселок. Воздух кристаллизировался и стал осыпаться крохотными льдинками, дыхание превращалось в белый дымок.

– Гу Ши, мне показалось, или ты посмела поднять на меня руку?

Колени Гу Ши подломились, она упала ничком, уткнув лицо в землю и вытянув перед собой руки – так низшие демоны ада приветствовали Великого. Десять владык так поступать не обязаны, но сейчас Гу Ши и помыслить не могла, чтобы поступить как-то иначе. Всепоглощающий ужас охватил ее.

Это был не тот Бай Э, которым они вертели тысячи и тысячи лет. Этому Бай Э никто не посмел бы возразить. Собственные мысли о том, чтобы сделаться его наложницей, когда она освободит его, показались ей чудовищными: она даже посмотреть в его сторону не посмеет, куда там соблазнять!

Ледяная угроза в его голосе за секунду показала ей все муки ада, которые только может наслать проклятие Бездны. Из своевольной владычицы ада Гу Ши мигом превратилась в жалкую рабыню. А ведь Бай Э еще не использовал Волю Великого…

– Великий… – пролепетала Гу Ши, – я бы не посмела…

– Посмотри на меня.

По загривку Гу Ши прокатилась ледяная волна, волоски на коже встали дыбом.

– Я… я не смею, – пробормотала Гу Ши, еще крепче вжимаясь лбом в землю, – не смею смотреть на Великого.

– Зато смеешь мне перечить? – с усмешкой уточнил Бай Э. – Смеешь пытаться меня убить? Гу Ши, ты настолько дерзка или глупа?

– Я бы не посмела! – воскликнула Гу Ши, поднимая голову.

Взгляд ее застыл, когда она встретилась глазами с его взглядом. Бай Э даже не моргал, зрачки его походили на разломленные вдоль зернышки риса, в них плавилась Тьма. Это была не угроза. Бай Э не нужно было опускаться до угроз. Гу Ши поняла: когда он сморгнет, ей наступит конец. Сомкнувшиеся на долю секунды веки просто сотрут ее из этого мира, словно она никогда и не существовала.

– Вот как? – сказал Бай Э, кривя губы. – И это не ты пытаешься уничтожить мой Сосуд и меня вместе с ним?

– Нет! – яростно крикнула Гу Ши, ее железные когти прочертили на земле глубокие полосы. – Меня обманули! Если бы я знала, что Великий… Мне сказали, что Великий в плену, что нужно убить того, кто его пленил, и так освободить!

Страх, наполнявший ее существо, сменился яростью. Гу Ши сообразила, что ее не просто обманули – ее подставили. Грешная душонка солгала ей, а остальные владыки, вероятно, сговорились против нее. Великий назвал Небесного императора своим Сосудом, а это значит, что он добровольно остается в теле этого мальчишки с льдистыми глазами, и не просто остается, но и защищает его, потому что смерть одного означает смерть и другого. Что бы она ни говорила теперь, это будет звучать как жалкие оправдания.

Ху Вэй, слушая их, нахмурился. Кто-то подговорил эту демоницу убить Ху Фэйциня, причем момент был выбран куда как подходящий.

«Опять заговор?» – подумал он, но тут же отогнал эту мысль.

Если он все правильно понял, то эта демоница явилась прямиком из ада.

– Мне думалось, что ты умнее, Гу Ши, – сказал Бай Э, и в его голосе прозвучало разочарование. – Неужели годы не пожалели тебя и ты поглупела? Ты полагаешь, кто-то может быть настолько силен? Настолько, чтобы я не смог разрушить печать, если бы она была наложена? Настолько, чтобы подчинить меня и распоряжаться мной? Меня, Великого?

Гу Ши опять ткнулась лбом в землю, чувствуя себя полной дурой. За честолюбивыми планами она упустила очевидное. В самом деле, кто бы посмел возразить Великому?

– Гу Ши, – сказал Бай Э с ноткой раздражения в голосе, – я ведь велел тебе смотреть, когда я с тобой разговариваю.

Гу Ши неохотно подняла голову. Лицо ее было покрыто пятнами досадливого стыда.

– Посмотри хорошенько, – предложил Бай Э, чуть разводя руки в стороны. – Это мой Сосуд. Драгоценный Сосуд. Единственный Сосуд, в котором я хочу пребывать до конца времен. Как ты полагаешь, что я сделаю, если кто-то попытается отнять у меня такую драгоценность, а, Гу Ши? Как считаешь, пощажу ли я этого кого-то? Способен ли Великий проявлять снисхождение? Великий, которого вы сами и создали?

– Великий ада, – пролепетала Гу Ши, – никого не щадит, никому не сочувствует, ни к кому не проявляет снисхождения.

– Так ты помнишь догматы Бездны, – протянул Бай Э с насмешкой.

Ху Вэй, который все это внимательно слушал, чувствовал, что ему нисколько не нравится, как этот Бай Э или кто он там отзывается о Ху Фэйцине. Может, демоница и не расслышала, но Ху Вэй-то прекрасно различил, как дрогнул голос Бай Э, когда он говорил о своем драгоценном Сосуде.

– Запомни хорошенько, Гу Ши, – сказал Бай Э, и его голос опять лезвием прошелся по точильному камню. – Я не Великий ада. Я не великий Небес. Я не Великий любого из миров и не Великий любой из сфер. Я даже не Великий Небесного императора. Я Великий Ху Фэйциня, такое имя у моего Сосуда, и я говорю тебе: если кто-то хотя бы пальцем коснется его, я обрушу на того Гнев Бездны. Ты меня услышала, Гу Ши?

– Да, Великий, – выдавила Гу Ши.

– Тогда ты в состоянии услышать и это, – продолжил Бай Э. – С этого момента ты будешь делать то, что скажет тебе мой Сосуд. Если он велит тебе говорить, ты будешь говорить. Если он велит тебе ползать на брюхе, вымаливая прощение, ты будешь делать и это. Ты меня услышала, Гу Ши, или мне стоит воспользоваться Волей Великого?

– Я услышала тебя, Великий, – спешно подтвердила Гу Ши, содрогнувшись при мысли о том, что ее ждет, если на нее обрушится упомянутая Воля.

– Помни же, – сказал Бай Э и сморгнул, и в ту же секунду вместо него уже стоял перед Седьмой Ху Фэйцинь, несколько ошеломленный стремительным перемещением.

Ху Вэй досадливо прищелкнул языком: он опять не уследил, как это произошло.

[501] Напрасное обольщение

Ху Фэйцинь, чувствуя легкое головокружение, вернулся и сел за стол. Ху Вэй с самым серьезным видом подвинул ему чашку чая.

– Ты слышал, что этот… тут говорил? – поинтересовался Ху Вэй, искоса поглядывая на Гу Ши, словно ожидая подвоха, но она не двигалась.

– Слышал, – сказал Ху Фэйцинь, – но сейчас не время…

– Кто-то снова пытается тебя убить, – прервал его Ху Вэй, решив, что про «драгоценный Сосуд» спросит как-нибудь на лисьем досуге.

– Хм… – отозвался Ху Фэйцинь неопределенно и поглядел на Гу Ши.

Она будто лишилась возможности двигаться и просто сидела на земле, сведя колени вместе и уронив голову.

– Допроси ее, – предложил Ху Вэй.

При этих словах плечи Гу Ши слегка вздрогнули. Слово «допрос» в аду понимали однозначно.

Периферийным зрением она взглянула на Ху Вэя. И с этим ее тоже обманули: этот вовсе не небожитель, а неизвестно что, и беседует с Небесным императором на равных, мало того, даже указывает, что ему делать.

– Гу Ши? – спросил Ху Фэйцинь, глядя на Седьмую. – Тебя так называют?

Гу Ши поглядела на него в ответ. Ху Фэйцинь жестом пригласил ее за стол. Ослушаться она, памятуя о словах Великого, не посмела.

– Может, ты с ней еще и чай будешь распивать? – фыркнул Ху Вэй.

Ху Фэйцинь неодобрительно зыркнул на него, но обратился к Гу Ши:

– Вытяни руки.

Вид ее изуродованных рук не давал ему покоя: когда Бай Э обрушил на мир свой гнев, железные перчатки слетели с рук Гу Ши и лишенные ногтей, окровавленные пальцы стали видны. Гу Ши подумала, что он сломает ей пальцы или вовсе отрубит их. Пытки в аду нередко начинались именно с этого. Но глаза ее потрясенно распахнулись, когда Ху Фэйцинь, порывшись в рукавах, достал бинты и стал осторожно заматывать ей кисти рук. Ху Вэй опять фыркнул.

– Как можно было так поступить с женщиной? – осуждающе спросил Ху Фэйцинь.

Гу Ши словно застыла. Он видел в ней женщину, но его слова не были оскорбительны. Он даже испытывал к ней сострадание, хоть она и только что попыталась его убить. И в его голосе не было пренебрежения.

– Меня наказали по распоряжению Владыки миров, – решилась ответить Гу Ши и выжидающе замерла. Он ведь не задавал ей вопросов и не разрешал ей говорить.

Брови Ху Фэйциня на мгновение сошлись у переносицы.

– А, Великое равновесие, – ядовито фыркнул Ху Вэй. – Хвост готов отдать, причина именно в этом.

«Хвост?» – подумала Гу Ши и поглядела на Ху Вэя. Хвоста у него не было.

Потом она поглядела на Ху Фэйциня. Тот, видимо, пытался составить о ней впечатление, несколько раз скользнув по ней любопытным взглядом. Гу Ши напустила на себя чары обольщения, как всегда делала, когда на нее глядели мужчины, но он, казалось, этого и не заметил. Отстраненность или отрешенность в его взгляде показалась ей знакомой. Так глядят существа не от мира сего.

«Небожители…» – подумала Гу Ши с легким разочарованием, но не в ее правилах было сдаваться, встретив первое же препятствие!

– Гу Ши, – представилась она с подчеркнутой вежливостью, – Седьмая владычица ада, приветствует Небесного императора и нижайше молит о прощении за столь дерзостный поступок.

Говоря это, она склонилась над столом якобы в поклоне, а на деле только затем, чтобы ее грудь колыхнулась. Но Ху Фэйцинь, казалось, не заметил и этого. А вот Ху Вэй опять фыркнул. Гу Ши метнула на него раздраженный взгляд: это фырканье явно было адресовано ей.

– Даже не пытайся, – сказал Ху Вэй со смехом. – Чтобы он что-то заметил, его нужно буквально в это мордой ткнуть, и то не факт, что возымеет действие.

– Ху Вэй! – сердито сказал Ху Фэйцинь.

Почему Ху Вэй вдруг это сказал, он не понял, но ему не понравилось, что Ху Вэй вмешивается, когда его не просят, и сбивает с толку.

Гу Ши на мгновение сузила глаза, оценивающе глядя на Ху Вэя. Он ведь и не глядел на нее даже, а заметил, что она напустила на себя чары?

– Если тебе любопытно, то я Владыка демонов, – сказал Ху Вэй, отвешивая ей насмешливый поклон. – И если бы спросили моего мнения, то женщина или нет, я бы с тобой разговаривать не стал.

– Твоего мнения я не спрашивал, – отрезал Ху Фэйцинь.

Он все еще был чуточку обижен, что Ху Вэй не помог ему в самом начале.

– А я о чем? – спокойно отозвался Ху Вэй. – Интересно, у демонов ада есть сердца?

Гу Ши силилась понять, что несет в себе короткая пикировка между этими двумя, но они как будто перебрасывались не связанными по смыслу фразами. Ху Вэй, заметив ее озадаченное лицо, опять фыркнул.

– Гу Ши, – обратился к ней Ху Фэйцинь, хорошенько заехав локтем в бок Ху Вэю. Тот даже по-лисьи тявкнул. – Я верно расслышал, что… кто-то обманом пытался заставить тебя меня убить?

Гу Ши с ее поразительной скоростью мысли за одну секунду просчитала тысячу возможных вариантов развития событий и этого разговора. Так странно, что это все-таки разговор, а не допрос!

– Это так, – подтвердила она злобно. – В аду десять владык, включая меня, и девять из них сговорились меня подставить.

– Как они… – Ху Фэйцинь споткнулся, потом продолжил: – Кто внушил вам, что небесные печати снимаются подобным… чудовищным образом?

– А они снимаются не так? – не удержалась Гу Ши.

Ху Фэйцинь медленно покачал головой:

– Если бы тебе удалось убить меня… Ху Вэй, не фыркай!..

Ху Вэй выгнул бровь. Фыркнуть он не успел, но подумал об этом. Мысли его, что ли, Ху Фэйцинь читает?

– Если бы тебе удалось, – повторил Ху Фэйцинь, – ты убила бы и Великого. Силой извлечь его из моего тела нельзя, а покидать меня он не желает. Поэтому смерть одного означала бы и кончину другого. Любые печати, снятые силой, разрушают и сосуд, и содержимое.

Гу Ши издала яростное шипение:

– Дрянная душонка! Ты пожалеешь, что посмел меня обмануть!

– О ком ты говоришь, Гу Ши? Кто обманул тебя?

– Душа грешника-небожителя, приговоренная к вечным мукам в аду. Твой отец.

Глаза Ху Фэйциня на секунду замерли, пошли поволокой.

«Неужели он даже после смерти так ничего и не понял?» – болезненно подумал Ху Фэйцинь.

Страшный скрежет прорезал воздух, это Ху Вэй закогтил край стола и процедил:

– Он что, и после смерти тебя в покое не оставит?

– Ху Вэй!

– Я могу поквитаться с ним за тебя, – быстро сказала Гу Ши, решив перейти в наступление. – Если сделаешь меня своей наложницей, мы с ними поквитаемся! Великий на твоей стороне, ты сможешь стать Владыкой ада, сможешь подчинить себе все остальные сферы, даже сможешь сбросить с трона Владыку миров и занять его место!

Ху Вэй не удержался и в который раз фыркнул.

Ху Фэйцинь, который сидел, прикрыв глаза ладонью, отвел руку от лица и, поглядев на Гу Ши, спросил:

– Зачем мне это?

Гу Ши растерялась. Почему он оказался так равнодушен к столь заманчивому предложению?

– Ты предлагаешь мне развязать войну трех сфер, – утончил Ху Фэйцинь, – когда я столько сил потратил, чтобы предотвратить войну трех миров?

– А что, – продолжал пофыркивать Ху Вэй, – такая наложница отличное подспорье в гареме! Почему бы тебе не согласиться?

– Так у Небесного императора есть гарем? – вырвалось у Гу Ши.

Мысли снова стремительно пронеслись в ее мозгу, и она уже видела себя Первой наложницей – Чунфэй, восседающей на шелках во дворце наложниц, прочие обитательницы которого ей прислуживают. Это было куда заманчивее, чем восседать на троне из человеческих костей! Настолько заманчивее, что Гу Ши позабыла, что она на веки вечные привязана к адской сфере и не сможет ее покинуть, даже если Великий ей прикажет. Ибо таково Изначальное Дао, возвещенное Владыкой сфер.

Ху Фэйцинь отряхнул ладони, ребром одной из которых приложил Ху Вэя по голове, и сказал категорично:

– Этого чтобы слушать, нужно прежде мышей наесться!

– Каких мышей? – опешила Гу Ши.

– Сушеных, – поддакнул Ху Вэй.

Гу Ши поймала себя на мысли, что стремительно глупеет. Ей так и не удавалось ухватить нить разговора. Неудивительно: лисьи разговоры могли понять только сами лисы.

[502] Нюансы перерождения демонов

Природа вокруг между тем уже восстановилась: снова зазеленела трава, сладко запахло соцветиями с веток. Ху Фэйцинь особых усилий к тому не прикладывал – начала просачиваться его небесная аура, поскольку он глубоко задумался. Настолько глубоко, что даже не заметил, как Ху Вэй продолжил допрос уже сам:

– Значит, этот хорек небесный в аду на веки вечные?

– Слишком много преступлений для одной души даже по меркам ада, – ответила Гу Ши, приглядываясь к Ху Вэю.

Он заметил ее взгляд, фыркнул и сказал словно между прочим:

– Со мной этот номер не пройдет. Можешь не пытаться.

Гу Ши вспыхнула негодованием:

– А какая мне польза от тебя? Сможешь ты подчинить себе демонов ада, самопровозглашенный Владыка демонов?

– Не пробовал, но мог бы попытаться, – дернул плечом Ху Вэй. – Во всем мире только один демон мне не подчиняется.

– Кто? – машинально спросила Гу Ши.

– Этот. – Он указал на Ху Фэйциня.

– Почему ты называешь его демоном? Кого из них ты называешь демоном?

– Один фыр. Но и я ему тоже не подчиняюсь.

– Все на свете подчиняется Воле Великого, – сказала Гу Ши едва ли не назидательно.

– Не все и не все, – возразил Ху Вэй. – Сама спроси, если не веришь.

Гу Ши нахмурилась. Быть может, этот тоже был потенциальный Великий? Но он нисколько не походил ни на хрустальную душу, ни на душу Бездны.

– Ты демон, – проговорила Гу Ши.

Ху Вэй фыркнул, потом слегка оживился и спросил:

– Ты не знаешь, случаем, куда после смерти отправляются демоны?

– Разумеется, в ад.

– Это несправедливо! – возмутился Ху Вэй. – Отправляться в ад только потому, что ты демон? Кто это придумал?

– А что плохого в том, чтобы отправиться в ад? – не поняла Гу Ши.

– А? – удивился Ху Вэй. – Хочешь сказать, если я помру, так должен буду вариться в кипятке только потому, что во мне течет кровь лисьего демона?

Гу Ши поглядела на него так, точно у него вдруг рога выросли:

– Почему в кипятке?

– А я откуда знаю? Какие там еще бывают адские муки?

– Ты меня неправильно понял. Демоны после смерти попадают в ад и перерождаются в демонов ада, обычно в низших, но ты бы, я полагаю, мог переродиться сразу в ловчего душ или даже в генерала Юдоли.

– Чего генерала? – не понял Ху Вэй.

– Юдоли, – повторила Гу Ши. – Личная охрана Великого во дворце Шивана.

Ху Вэй пофыркал себе под нос, потом спросил:

– И что, прямо все-все демоны перерождаются?

– Не все, – пожала плечами Гу Ши, – иногда Владыка миров вмешивается и забирает души. Говорят, себе в личную охрану. А может, просто их ест.

– Ест? – с сомнением спросил Ху Вэй. – Владыка миров? Тогда бы его называли Пожирателем душ.

В защиту Владыки сфер стоит сказать, что души демонов он не ел, но действительно иногда забирал их из ада – те, что привлекли его внимание какой-то необыкновенной отличительной чертой. Они отправлялись на перерождение в мир Юдоли, там проходили тай-суй перерождений (приблизительно двенадцать миллионов лет) и возвращались к нему в качестве новых помощников. Глупо было бы полагать, что Владыка миров следит за Великим равновесием в одиночку.

Изредка на тай-суй перерождений отправлялись и души простых смертных или небожителей. Так Владыка миров поступил с Почтенным, дедом Ху Фэйциня, и с душой богини небесных зеркал.

– В любом случае, – сказал Ху Вэй заносчиво, – мне это не грозит. Я неуязвим и бессмертен.

– Как я погляжу, Небесный император тебя нехило приложил, – заметила Гу Ши. – Если бы он ударил в полную силу, он раскроил бы тебе голову.

– У меня голова крепкая, – возразил Ху Вэй.

Ху Фэйцинь, который вполуха давно уже слушал «допрос», который Ху Вэй учинил Гу Ши, вмешался в разговор:

– То есть души демонов не утрачены безвозвратно, как считается?

– Ничто не бывает утрачено безвозвратно, – сказала Гу Ши и удивилась, почему на лице Ху Фэйциня вдруг появилось такое облегчение.

Ху Вэй тоже удивился. Ху Фэйцинь объяснил, что ему не давали покоя тысячи погубленных его отцом демонических душ.

– Ты ведь можешь попросить меня разделаться с твоим отцом, – предложила Гу Ши. – Всего одно слово и…

Ху Фэйцинь покачал головой:

– Нет. Его наказание определено. Я не буду вмешиваться. Мне лишь печально, что… он даже после смерти ничего не понял.

– Некоторые души безнадежны. Таких и вечные муки ада не изменят. Зато благодаря им у демонов ада всегда есть работенка.

Ху Вэй собирался еще о многом расспросить Гу Ши, раз уж она охотно отвечала на вопросы, но не успел. Он очень ясно ощутил, как невидимый хвост дернулся.

– Хвост волнуется, – сказал он, хмурясь. – Что-то грядет.

Хвосты у лис никогда не волновались попусту.

[503] Благословляя адские проклятия

Ху Вэй быстро повертел головой, пытаясь определить, с какой стороны исходит угроза. Он не был уверен, на что она направлена, но хорошо ее чувствовал. Она лавинообразно катилась к беседке со всех сторон одновременно, покуда не имея физического воплощения, словно взяла их в кольцо. Она несла в себе отголосок Ци, похожий на ауру самой Гу Ши.

– Девять еще, говоришь, владык есть, кроме тебя? – кисло спросил Ху Вэй у Седьмой.

Он мог и обсчитаться, но лисий нюх подсказывал ему, что именно девять схожих аур все приближаются… понять бы еще, откуда.

Ху Фэйцинь тоже их почуял.

«Если что, я их…» – начал Бай Э.

«Нет, – сказал Ху Фэйцинь, – не надо тебе вмешиваться. Не проявляй себя».

«Почему?» – понятное дело, удивился Бай Э.

«Можешь считать это лисьим предчувствием».

Бай Э хмыкнул, но не вмешиваться пообещал, хоть и весьма неохотно.

Между тем поодаль от того места, где они сидели, начал пробиваться фонтанчик грязи, как сначала показалось Ху Фэйциню, но потом он понял, что ошибся: из земли фонтанировала темная Ци, расплывалась и оплывала бесформенной кляксой. Ху Вэй подумал, что уже видел нечто подобное: так начинала пробиваться через разломы из недр земли лава при извержении вулкана, только лава всегда была огненная, а эта субстанция – черная как смоль. Но оба они, и Ху Вэй, и Ху Фэйцинь, ясно почувствовали, что Ци эта пришла не из недр земли и что никакого разлома в упомянутой земле нет. Это был портал, и никто из них не сомневался, что открытый из ада.

Гу Ши, почувствовав приближение других владык, быстро метнулась к Ху Фэйциню и спряталась за ним. Ху Вэй осклабился, но ухмылка эта была хищной. Конечно, он шуткой предложил Ху Фэйциню взять Гу Ши в гарем, но кто бы на самом деле ему это позволил! А она, видите ли, ищет у Ху Фэйциня защиты, когда только что чуть его не прикончила (Ху Вэй допустил лисье преувеличение, думая об этом, но ему простительно: из-за лисьей метки он был очень чувствителен к происходящему с Ху Фэйцинем).

Ху Вэй считал, что и сам справится: по одному на хвост, всего девять, а Гу Ши можно просто взять за шиворот и встряхнуть, как он всегда поступал с Тощей, если та переходила черту дозволенного, все-таки женщина, хоть прямиком и из самого ада.

Из темной кляксы на земле восстали девять темных силуэтов. Наверное, это было даже эффектное появление: смертных оно бы устрашило до икоты, – но на Ху Вэя оно впечатления не произвело: не удивляешься же, когда лягушки высовываются из грязи? Однако он всерьез раздумывал, не жахнуть ли по ним лисьим огнем, пока они еще не до конца материализовались. У Ху Фэйциня, надо заметить, мелькнула та же самая мысль, но он удержался – отчасти от лисьего любопытства, поскольку интересно было взглянуть и на других девятерых, отчасти из благоразумия.

Все девять обрели форму и выглядели устрашающе, особенно Гу Лян. Ху Вэй безошибочно определил в нем главаря и краем мысли подумал, что избавляться первым делом нужно от него, чтобы остальные растеряли моральный дух и все такое.

– Гу Ши! – сказали все девять звучно и гулко. – Предательница! Ты должна была убить Небесного императора, а ты тут с ним чаи распиваешь? Мы убьем и тебя вместе с ним и освободим Великого.

– Посмотрела бы я на это, – прошипела Гу Ши.

За спиной Ху Фэйциня, а значит, и Великого она чувствовала себя в безопасности и осмелилась даже вызывающе шипеть. С таким союзником, как Великий, чего ей страшиться? А если они нападут на него, так он с ними разделается, и она останется единственной владычицей ада. Пусть и пришлось распрощаться с мечтой попасть в гарем Небесного императора и уж тем паче – Великого, но трон ада нисколько не хуже свадебного ложа! Гу Ши уже видела Тиару Бездны на своих волосах.

– Этот у них главный, – прошептала Гу Ши, указывая на Гу Ляна, – если убьешь его, остальные будут беспомощнее слепых котят! Я вторая по силе среди владык.

– Я бы предпочел не опускаться до грубой силы, – заметил Ху Фэйцинь, разглядывая девять темных фигур.

Было у него чувство, что Великого им показывать нельзя. Он ведь ничего не знал ни об их способностях, ни о силе, он вообще плохо разбирался в созданиях Бездны. Он знал только то, что слышал в мире смертных и что читал в Небесной библиотеке, но и там, и там существование ада лишь предполагалось, поэтому у составителей древних антологий была бурная и не всегда соответствующая реальному положению вещей фантазия.

– А я бы их приложил, – заметил Ху Вэй, чем сразу заслужил благосклонность Гу Ши.

Этот, конечно, тоже ее в гарем не возьмет, потому что она, как ни старалась, не смогла представить его владельцем хорда наложниц, но иметь такую сущность в союзниках весьма заманчиво, поэтому Гу Ши одобрительно закивала на его слова.

– Втроем мы с ними справимся, – прошипела она.

– Просто не вмешивайтесь, – велел Ху Фэйцинь.

– Иди сюда, Гу Ши, – приказал Гу Лян, указывая перстом в землю, – я убью тебя первой.

Гу Ши поглядела на него с презрительной усмешкой. За какую же дуру они ее держат, если решили, что она послушается такого нелепого приказа? Конечно, полагается слушаться приказов того, на чьей голове сейчас Тиара Бездны, но Ху Фэйцинь сказал не вмешиваться. А поскольку Великий велел ей слушаться Небесного императора, кто она такая, чтобы оспаривать его волю? Иерархически она поступает правильно, и будь на голове Гу Ляна хоть десять тиар, ничего он с этим поделать не сможет!

– Спешу и падаю, – процедила Гу Ши. – Сам подойди, если такой смелый.

Гу Лян, страшно возмущенный, исторг несколько проклятий, которые материализовались и поползли, накатываясь друг на друга, как щупальца осьминога, к беседке. Ху Фэйцинь прикрыл лицо рукавом, воздушная волна от этого движения опрокинула проклятия, и теперь они дрыгались на земле, как перевернутые жуки, пока не сообразили – если только им есть чем соображать – сцепиться отростками-лапами и так перевернулись.

«Благослови их Небесной волей, – посоветовал Бай Э. – Забавно выйдет».

Ху Фэйциню, конечно же, стало интересно, что такого забавного может выйти, если он благословит насланные проклятия. Проклятия, насколько он знал, можно было снять или разрушить. Или помереть от них, как вышло с Господином-с-горы. Но раз Бай Э так говорит, почему бы и не попробовать?

– Будьте благословенны Небесной волей, – сказал Ху Фэйцинь проклятиям и уставился на них, не скрывая любопытства. Интересно, что из этого получится?

Прежде чем что-нибудь действительно получилось, Гу Ши зашлась диким хохотом.

– У тебя что, лисьи колики? – недовольно спросил Ху Вэй, потому что в порыве чувств Седьмая хорошенько хлопнула его по плечу, а сила у нее была адская.

– Он же теперь никогда не сможет ими пользоваться! – простонала Гу Ши, задыхаясь от смеха. – Благословить проклятия! Это надо же было додуматься!

Ху Фэйцинь смущенно кашлянул и тут заметил, что проклятия, поначалу остолбеневшие от нежданно привалившего «счастья», полопались, как пузыри, и превратились в каких-то мелких тварей, похожих на собачонок. Только были они размером с мышь, и принялись залихватски крутить хвостами.

– Свиты у тебя прибавилось, – ядовито прыснул Ху Вэй, шугнув тварюшек.

Те разбежались, но недалеко, а потом и вовсе превратились в каких-то крылатых тварюшек и разлетелись по саду. Ху Вэй ухмыльнулся, представив, как «обрадуются» смертные, обнаружив в саду нашествие такой нечисти.

Ху Фэйцинь не ответил: на этот раз хвост разволновался у него. Приближалось что-то еще.

[504] Явление Владыки миров

Гу Лян издал яростный вопль, лишившись проклятий. Благословение переписало саму их сущность, а поскольку силы Гу Лян не пожалел и отправил все доступные владельцу Тиары Бездны проклятия, то и лишился он их всех разом.

Немало его покоробило и то, что Гу Ши его высмеяла. Как она смела взбунтоваться против него! Он попытался силой призвать ее к себе, но его мысленное волеизъявление разбилось о невидимый барьер уверенности Гу Ши в своей безнаказанности: ведь она выполняла приказ Великого во всем слушаться Ху Фэйциня, а значит, не обязана была слушаться чьих-то еще приказов.

– Убьем их обоих! – прорычал Гу Лян остальным владыкам.

– Я бы не советовал, – заметил Ху Вэй, ухмыльнувшись.

Глаза его разгорелись: неужели наконец-то представится случай толком опробовать силу Владыки демонов?

– И этого тоже, – добавил Гу Лян.

Ху Фэйцинь не обратил на эту словесную перепалку внимания. Он прислушивался к собственному хвосту.

Хвост волновался.

Ху Фэйцинь окинул быстрым взглядом окрестности. Что-то приближалось, и чем ближе оно подкатывало, тем сильнее трепетал хвост, но Ху Фэйцинь не вполне был уверен, что именно грядет. Очень странное ощущение. Как будто аура того, что приближалось, была Ху Фэйциню знакома или напоминала что-то знакомое. Где-то он уже сталкивался с чем-то подобным… Но где и с чем? Этого Ху Фэйцинь пока сказать не мог.

«Подождем, пока появится», – подумал Ху Фэйцинь.

Появление неизвестного было очень эффектным, куда до него девяти владыкам! Аура стала плотнее, Ху Фэйцинь теперь мог предугадать, где появится ее обладатель, и повернул голову в ту сторону. Воздух заструился, как бывает в самый жаркий полдень середины лета, и сгустился в окруженную сиянием фигуру.

Это был высокий мужчина в белых одеждах, нестарый, но с волосами, тронутыми сединой, с одухотворенным лицом. На руке его небрежно лежал кнут с конским хвостом, длинные светлой масти волосы свисали вдоль рукава и слегка поблескивали искрами, похожими на мерцание звезд. То же мерцание наполняло оплетавшую сзади его волосы тонкую кружевную сеть, в каждом узелке плетения было по крохотной жемчужине.

Какой у неизвестного цвет глаз – Ху Фэйцинь так понять и не смог: их радужка переливалась и была всем и ничем одновременно. Зрачки глаз были белые, но неизвестный определенно не был слеп: он глядел на девять владык ада, и они корчились под его взглядом, словно пригвожденные копьем змеи.

– Вы нарушили Изначальное Дао, – сказал неизвестный потусторонним голосом. – Вам запрещено покидать адскую сферу, а вы явились сюда.

Он повернул голову и, глядя мимо плеча Ху Фэйциня, посмотрел на Гу Ши.

– И ты, Гу Ши, – продолжал он, – ты уже была наказана и снова совершила проступок.

Гу Ши сжалась под его тяжелым взглядом лишь на секунду. Незримое присутствие Великого придавало ей сил и смелости.

«Если не сейчас воспользоваться ситуацией, то когда?» – подумала она и, выскользнув из-за спины Ху Фэйциня, проворно встала на колени перед неизвестным, напустив на себя взволнованный вид:

– Владыка миров! Гу Ши виновата, что покинула адскую сферу без позволения, но Великое равновесие было в опасности.

«Так это Владыка миров? – пораженно подумал Ху Фэйцинь. – Он на самом деле существует!»

– О чем ты говоришь? – нахмурился Владыка миров.

Седьмая выкинула руку в сторону, указывая на все еще корчившихся девятерых:

– Гу Ши узнала, что они собираются убить Небесного императора, пока он в мире смертных, и развязать новую войну сфер. Гу Ши самовольно покинула ад, чтобы предупредить Небесного императора об опасности.

– Ты! – завопил Гу Лян. – Как ты смеешь!

– Я разве позволял тебе говорить? – поинтересовался Владыка сфер.

Гу Лян тут же замолчал. Он теперь уже не мог ничего сказать, ведь с его лица пропал рот.

– Гу Ши хочет загладить свою вину, – продолжала Гу Ши, растирая ладони и опуская голову. – Гу Ши понимает, что провинилась, и готова понести любое наказание.

Владыка миров поглядел на ее забинтованные пальцы, бровь его слегка выгнулась. Разумеется, он мог отличить адские бинты от небесных.

– Значит, ты покинула адскую сферу, чтобы предупредить Небесного императора об опасности, – повторил Владыка миров, скользнув небрежным взглядом по окрестностям. – Ты так печешься о сохранении Великого равновесия?

Гу Ши не ответила, только продолжала растирать ладони и старалась сохранять на лице прежнее выражение обеспокоенности будущим трех сфер. Она не знала, умеет ли Владыка миров читать мысли или сердца, поэтому все силы приложила к тому, чтобы ни одна мысль о Великом не просочилась в ее мозг из потаенных глубин сознания. Она понуждала себя думать о том, как девять владык послали ее убить Небесного императора. На художественные преувеличения она не скупилась.

– Очень похвально с твоей стороны, Гу Ши, – сказал наконец Владыка миров. – Я не буду тебя наказывать, как остальных. Ты вернешься в Седьмой дворец и останешься там, пока я не разрешу тебе его покинуть. В этом будет заключаться твое наказание. Возвращайся.

Гу Ши, кинув на Ху Фэйциня последний взгляд, исчезла в тени Владыки миров.

– А вы… – сказал Владыка миров, переведя взгляд оставшихся владык. – Вы меня разочаровали. Или десять владык слишком много для одной сферы?.. Я еще решу, что делать с вами, но не сомневайтесь, что ваше наказание будет суровым. Великое равновесие – основа Бытия. Нарушивший его будет наказан. Таково Изначальное Дао.

Ху Вэй очень громко и очень пренебрежительно фыркнул. Он-то знал, что Великое равновесие ничего не стоит. Им с Ху Фэйцинем собственными лапами пришлось наводить порядок аж в трех мирах. Где был этот Владыка миров, когда даосы прокляли Господина-с-горы, или когда Небесный император уничтожал демонов только потому, что они демоны, или когда лисьи знахари погрязли в мракобесии… Он бы еще много чего мог припомнить!

Владыка миров указал пальцем в землю, и девять владык ада провалились в нее с горестными воплями. Темная Ци, оскверняющая воздух, тоже пропала.

Владыка миров скользнул взглядом по лисам. Ху Фэйциню показалось, что он слегка улыбнулся, как улыбаются хорошим знакомым при мимолетной встрече. Но Ху Фэйцинь был уверен, что никогда не встречал Владыку миров.

«Надо бы его как-то приветствовать», – подумал Ху Фэйцинь.

Встреча с такой примечательной личностью не из разряда заурядных, это уж точно. Но пока он подбирал слова, Владыка миров растворился в воздухе, словно его здесь и не было. Ху Вэй лишь фыркнул.

«Вот тут я с ним согласен. Самоустранился. В который раз».

«Ты его знаешь, Бай Э?» – спросил Ху Фэйцинь.

«Только слышал о нем, но никогда не видел. Я бы назвал его Владыкой хаоса, а не Владыкой миров. По-моему, о мирах он нисколько не заботится».

У Ху Фэйциня осталось точно такое же впечатление.

[505] Улиснувшие попались?

Ху Фэйцинь утомленно прикрыл глаза. Вылазка в мир смертных, поначалу казавшаяся заманчивой, приносила сюрприз за сюрпризом. Они просто хотели пожить хоть денек в свое удовольствие, а тут: покушения, демоны из самого ада, мечтающие отомстить покойники в лице бывшего императора… Неужели в мире смертных всегда было так беспокойно и хлопотно или все дело в том, что он теперь Небесный император?

Ху Вэй потыкал Ху Фэйциня в бок пальцем, вложил ему в руки чашку: попей, мол, успокой нервишки. Глаза у него были узкие и злые, а в голове позвякивало мыслью, что хорошо было бы отыскать дорогу в ад, а в этом самом аду – отца Ху Фэйциня и… Ху Вэй клацнул зубами. Пожалуй, одной оторванной головой дело не обошлось бы.

«Этот еще хуже хорьков, – подумал Ху Вэй, – те-то козни с того света не строят!»

– Чего еще ждать? – не открывая глаз, проговорил Ху Фэйцинь, наугад поднося чашку к губам.

Ху Вэй поглядел по сторонам, пофыркал:

– Чьего-нибудь нисхождения, наверняка с фанфарами и прочим.

– Почему? – тут же открыл глаза Ху Фэйцинь.

– Потому что, – сказал Ху Вэй и потыкал пальцем в разные стороны, указывая то на цветущие не по сезону деревья, то на свежую травку, которая уже буквально колосилась, напитавшись духовной силой, то на летающую чудь. – Как ни посмотри, повсюду чудесные явления. Все равно что стоять и орать во всю глотку: «Тут я, тут!»

Ху Фэйцинь несколько смутился. В пылу сражения было не до маскировки собственного присутствия. А ведь они так удачно улиснули из Небесного дворца… И не успел Ху Фэйцинь толком додумать эту мысль, как с Небес спустился небожитель.

Нисхождение было совершено по всем правилам: в землю ударил столп света, вокруг которого полыхало молниями и погромыхивало громом, где-то вверху слышались отголоски небесных фанфар, но нестройные. Этот столп света наверняка было видно в любом, даже самом отдаленном уголке царства Вэнь.

– Я же говорил, – нисколько не удивившись, кивнул Ху Вэй.

Небожитель спустился всего один, и это, конечно же, был Ли Цзэ, который и не думал скрывать беспокойства за царственную персону. Несколько тысяч его нервных клеток и без того безвременно почили, когда он обнаружил, что Небесный император бесследно пропал из дворца.

– Тяньжэнь! – укоризненно воскликнул он. – Почему вы ушли, никого не предупредив?

Ху Фэйциню было стыдно смотреть ему в глаза.

– А что, паника на Небесах уже воцарилась? – осведомился Ху Вэй.

Ли Цзэ поглядел на него осуждающе. Он нисколько не сомневался, что Небесного императора подбил на тайный побег именно Владыка демонов. Но в обязанности Ли Цзэ не входило пилить Владыку демонов.

– Тяньжэнь, это не просто безответственно, но и опасно! – накинулся Ли Цзэ на Ху Фэйциня, однако – выдерживая почтительный тон. – Что угодно могло случиться!

– Да что могло случиться… – пробормотал Ху Фэйцинь, краснея.

– Да уже случилось! – воскликнул Ли Цзэ, разводя руками. – Это же явно следы сражения.

– Это ты про стол? – уточнил Ху Вэй, и в его глазах замерцало лисье лукавство, а может, коварство. Ху Фэйциня он хорошенько и со значением толкнул локтем в бок.

«Да, – подумал Ху Фэйцинь, – генералу Ли точно лучше не знать о покушении».

Он откашлялся и вежливо предложил:

– Генерал Ли, попробуйте печенье.

– Печенье? – поразился Ли Цзэ. – Я говорю…

– Мы пытались разломать печенье, а сломался стол, – сказал Ху Вэй.

Ли Цзэ решил, что они его дурачат, и нахмурился.

– Я серьезно, – настаивал Ху Вэй. – Оно твердое, как камень! Я даже запретил Фэйциню его есть. Беззубый Небесный император, ха-ха, было бы то еще зрелище!

– Ху Вэй! – сердито рявкнул Ху Фэйцинь.

Ли Цзэ несколько раз перевел взгляд с лисьего демона на Лисьего бога и обратно, а потом, извинившись, наклонился и взял печенье со стола.

– Да он его наверняка легко разломит. – Ху Вэй не без интереса смотрел на Ли Цзэ. – Он ведь силач. Вот если не использовать духовные силы…

– Я не собираюсь использовать духовные силы, чтобы разломить всего лишь печенье, – раздраженно отозвался Ли Цзэ. – Как можно было сломать стол печеньем?

– А это чудесные явления, – ядовито бросил Ху Вэй.

Ли Цзэ надкусил печенье, поглядел на него. Сломать стол печеньем, пусть и таким твердым? Он оглядел все вокруг еще раз, внимательнее, чем прежде.

Ну хорошо, допустим, стол действительно сломался, потому что Владыка демонов попытался разломить печенье и не рассчитал силы. Но как объяснить исковерканные деревья в саду, кратеры на земле и вповалку лежащих смертных стражников и танцовщиц? Судя по всему, энергия была направлена не от стола, а к столу. Ли Цзэ видел слишком много полей брани, чтобы слепо верить словам других, пусть это и Небесный император.

Это наверняка было покушение.

– В мире смертных всегда что-то случается, – продолжал Ху Вэй прежним тоном. – Уж я-то знаю, я здесь не одну тысячу лет прожил. Но все эти происшествия и клочка шерсти из хвоста не стоят. А эти, – тут он кивнул в сторону бесчувственных смертных, – очухаются скоро.

– И что же с ними такое приключилось, что они лишились чувств? – спросил Ли Цзэ, пристально глядя на Ху Вэя.

– Были сражены наповал божественным присутствием, – и глазом не моргнул Ху Вэй.

– Были… что? – потрясенно переспросил Ли Цзэ.

– Наповал, говорю, сражены. Смертные всегда в обморок падают. Сплошь и рядом такое случается. Еще бы им не упасть, когда к ним сам Небесный император явился! Ты бы разве не был поражен, впечатлен и сражен наповал?

– Гм… – несколько смутился Ли Цзэ.

– А я о чем? – радостно подхватил Ху Вэй.

[506] Правители царства Вэнь

– Людишки не торопятся, – сказал Ху Вэй, подперев подбородок ладонью.

– Мог бы стол починить, если тяготишься ожиданием, – отозвался Ху Фэйцинь с некоторым раздражением, поскольку Ху Вэй за последнюю четверть часа повторил это уже раз двадцать.

– Не я же его сломал, – возразил Ху Вэй, но прикусил язык на полуслове, потому что Ху Фэйцинь послал ему многозначительный взгляд.

Ли Цзэ и виду не подал, что расслышал, но выводы сделал. Небесного императора, со всей дури лупящего черствым печеньем по столу, он себе представить не мог, как ни старался, а раз Владыка демонов сказал, что стол сломал не он, значит, догадки Ли Цзэ верны: было совершено нападение.

Обе процессии приблизились к беседке практически одновременно.

– Император Мин Лу! – провозгласил Правый министр.

– Вдовствующая императрица! – провозгласил Левый министр.

Ху Фэйцинь, услышав это, подумал невольно: «Упоминали же, что это династия Вэнь. Почему же император носит фамилию Мин?»

– Еще и вдовствующая императрица, – фыркнул Ху Вэй. – Поверь моему опыту, в царствах смертных всегда заправляют вдовствующие императрицы, так что нацелиться стоит на нее.

– Нацелиться? – переспросил Ху Фэйцинь.

– А вдруг она тоже жаждет попасть в гарем небожителя?

– Глупости не говори, – рассердился Ху Фэйцинь. – Столь почтенная женщина…

– Матушка! – воскликнул тот, кого представили императором Мин Лу.

Лет ему было, наверное, не больше семнадцати или восемнадцати. Он был невысок, коренаст, и парадное императорское одеяние, включая Тиару Мянь – императоры мира смертных тоже носили соответствующие короны, – топорщилось на нем во все стороны. Ху Фэйцинь подумал, что одеяние явно перекроили из чужого: когда шьют по меркам, сидит не так.

– Матушка? – фыркнул Ху Вэй. – Это во сколько же она его родила?

Ху Фэйцинь перевел взгляд на вдовствующую императрицу. Смертные, насколько Ху Фэйцинь знал, не могли сохранять молодость и старели, поэтому смело можно было предположить, глядя на нее, что она ненамного старше самого императора Мин Лу. Может, чуть за двадцать. Матушкой императору она быть точно не могла, а вот вдовствующей императрицей вполне. Ничего удивительного: смертные, особенно те, что побогаче или при власти, имеют по нескольку жен и наложниц, не всегда по возрасту им подходящих. Отец Мин Лу вполне мог жениться на молоденькой.

«Так она ему мачеха», – подумал Ху Фэйцинь и не без сочувствия поглядел на Мин Лу.

Но юный император, похоже, в сочувствии не нуждался. Вдовствующую императрицу он приветствовал почтительно, и по лицу его видно было – заставлять себя ему не приходится. Он действительно относился к ней с сыновней любовью.

«Может, не все мачехи такие, как моя», – подумал Ху Фэйцинь с невольным облегчением.

Вдовствующую императрицу сопровождали придворные дамы, разряженные и размалеванные, но сама она была одета очень скромно и едва накрашена. Ее белое одеяние хоть и было украшено золотой вышивкой и жемчужными аппликациями, но не смотрелось слишком вычурным, а волосы были убраны под серебряную тиару. Ху Фэйцинь слышал, что в мире смертных белое носят в знак траура.

Вдовствующая императрица улыбнулась императору Мин Лу, и в этой улыбке не было ничего предосудительного. Назвала она его Хуан-эр – царственный сын, как и подобало при занимаемом ею положении.

Даже на взгляд Ху Фэйциня она была слишком красива для смертных. Такими изображают богинь в храмах. Что ж, неудивительно, что покойный император не только женился на ней, но и сделал ее императрицей. Ху Вэй, поглядел на нее лисьими зрачками, точно он приглядывался не к ней, а к чему-то внутри нее, и снова фыркнул. Ху Фэйцинь со значением вкрутил ему два пальца в бок: как бы это фырканье не сочли оскорбительным.

Вдовствующая императрица, степенно и неспешно, держа руки на животе, как и полагается женщинам, подошла к беседке, но остановилась, не входя и даже не поднимая глаз на небесных гостей. Поклонилась она, не складывая кулаков, но продолжая держать руки на животе. Мин Лу кланяться не торопился. Мальчишеская дерзость так и сквозила в нем.

«Выдрать бы его за уши!» – подумал Ху Вэй, потому что ему не понравилось пренебрежение во взгляде Мин Лу. Может, он и не верил даже, что во дворец явились небожители – стараниями Правого министра, надо полагать.

– Вдовствующая императрица приветствует небожителей, – сказал Правый министр небрежно.

– Вдовствующую императрицу должен представлять я, – возмутился Левый министр.

Можно было предположить, что при дворе после смерти старого императора образовалось две партии – Правого министра, опекавшего наследника, и Левого министра, поддерживающего вдовствующую императрицу.

– Представиться я прекрасно могу сама, – отрезала вдовствующая императрица.

Голос у ней был мелодичный, но с хрипотцой и слишком низкий для женщины. Быть может, она простудилась.

Ли Цзэ, который все это время стоял, глядя на Небесного императора, при звуках этого голоса вздрогнул и резко развернулся, задевая мечом по краю стола.

Ху Фэйцинь удивленно воззрился на Ли Цзэ. Такого выражения на его лице он никогда прежде не видел, сложно было разобрать, что именно на нем отразилось. Так смотрят, когда не верят своим глазам. И это вызывает у смотрящего немыслимую радость, смешанную с дичайшим гневом.

Если вычеркнуть эмоцию гнева, то Ху Фэйцинь видел точно такое же выражение на лице Ху Вэя, когда они впервые встретились после принудительного вознесения Ху Фэйциня на Небеса. Ху Вэй тогда полагал Ху Фэйциня умершим: на церемонии Становления Ху Фэйцинь попытался убить себя небесным копьем и выжил только благодаря обожествлению.

– С вами все в порядке, генерал Ли? – спросил Ху Фэйцинь на всякий случай.

Вдовствующая императрица наконец подняла голову, вероятно, раздосадованная, что на ее приветствие небожители не ответили, а продолжают переговариваться между собой. И тут же увидела Ли Цзэ. Глаза ее широко раскрылись, а лицо побелело, точно траурное одеяние.

В следующее мгновение взгляд ее погас совсем – женщина упала на землю в глубоком обмороке.

[507] Коварные лисьи планы

Обморок вдовствующей императрицы стал такой неожиданностью, что поначалу все растерялись. Потом придворные дамы засуетились вокруг нее, причитая и размахивая руками. Ху Вэй подумал, что они напоминают кур, и эта мысль его очень позабавила. Мин Лу тоже бегал вокруг, не зная, с какой стороны подойти, и беспрестанно восклицал: «Матушка!» – в сильнейшем волнении. Левый министр и Правый министр на этот раз не спорили, вместе с придворными дамами подхватили вдовствующую императрицу и понесли во дворец.

– Тяньжэнь, – сказал Ли Цзэ с запинкой, – я… прослежу… что… Быть может, им понадобится помощь небесных техник.

Он быстрым шагом пошел следом за кудахчущей процессией, не дождавшись вовсе позволения Небесного императора.

Ху Фэйцинь тяжело вздохнул:

– Это я виноват.

– А? – вытаращился на него Ху Вэй. – С чего бы?

– Понимаешь, – серьезно сказал Ху Фэйцинь, – слишком расплескались духовные силы.

Ху Вэй фыркнул:

– Вот же чушь. Она вовсе не из-за тебя в обморок хлопнулась. Тут другое.

– Что? – удивился Ху Фэйцинь.

Ху Вэй хитро прищурился:

– А тебе не показалось, что эта… императрица и твой Ли Цзэ знакомы?

– Откуда? – возразил Ху Фэйцинь.

– Ну, ты ведь не знаешь, чем он занимается в свободное время, – пожал плечами Ху Вэй.

– Глупости. Генерал Ли не из таких, чтобы… забавляться со смертными. К тому же он не покидал Небесного дворца многие годы, а разница во времени… Ни один смертный не сможет столько прожить.

– Вот именно, вот именно, – загадочно проговорил Ху Вэй, тут же вскинулся и объявил: – А нам самое время улиснуть!

– Мы ведь еще не поговорили с императором династии Вэнь, – возразил Ху Фэйцинь.

– Ли Цзэ этим займется. Зуб даю, он и так пожелает задержаться в мире смертных.

– Что за недомолвки? – недовольно спросил Ху Фэйцинь. – И вообще… Неудобно обременять генерала Ли еще и этим.

– Да он только рад будет, что разделит заботы Тяньжэня, – язвительно фыркнул Ху Вэй.

– Но сбегать, никого не предупредив…

– Почему не предупредив? Напишешь записку, что предоставляешь ему устроить все для грядущих переговоров.

– У тебя, я гляжу, ответ на все готов.

– Конечно, если ты хочешь, чтобы он повсюду таскался за тобой по миру смертных… – хитро покивал Ху Вэй.

Ху Фэйцинь помотал головой. Путешествовать в компании ортодоксального бога войны, может, и безопасно, но уж точно не весело. В переделки он им попасть не позволит, а какая же лисья вылазка без приключений? К тому же Ху Фэйциню не хочется лишний раз краснеть за Ху Вэя, который уже потирал лапы и явно строил коварные планы.

Ху Фэйцинь вздохнул и достал из рукава кисточку. Ху Вэй просиял и принялся помогать сочинять записку, а на деле просто толкал Ху Фэйциня под руку и предлагал какие-нибудь глупости. Но когда Ху Фэйцинь стал размышлять, как бы пришпилить записку к столу, чтобы ее не унесло ветром, Ху Вэй предложил действительно дельную идею:

– Закрепи ее духовной силой. Тогда он тебя не сразу хватится.

Так Ху Фэйцинь и сделал.

После они тщательно скрыли свое присутствие и улиснули.

Ли Цзэ этого и не заметил.

[508] Внезапная несдержанность характера

– Не понимаю, к чему так суетиться, – проворчал Правый министр, – женщины вечно падают в обморок.

Вдовствующую императрицу отнесли в ее покои и уложили на пол – кровати тут попросту не было и никакого подобия ложа тоже, только у центральной ширмы лежала свернутая вчетверо толстая шелковая подстилка, служившая, очевидно, раскидным ложем или одеялом. Придворные дамы засуетились около женщины с флаконами, наполненными ароматическими солями и благовониями – обычное средство при обмороках.

Ли Цзэ, вошедший вместе со всеми, окинул покои быстрым взглядом. Они были куда как скромные: светлые занавеси на окнах и стенах, несколько неярких ширм с пейзажами и тусклых светильников, небольшой столик, на котором лежала начатая вышивка – цветок орхидеи… Здесь не было даже зеркала, какие всегда бывают в женских покоях.

Ли Цзэ нахмурился:

– А что, нынче в обычаях лишать вдов даже элементарных удобств?

Оба министра и Мин Лу воззрились на Ли Цзэ, точно только что его заметили, да так оно и было. Ли Цзэ привык скрывать свое присутствие, его даже небожители не всегда замечали, куда уж простым смертным!

– А это вообще кто? – поразился Правый министр. – Когда он здесь появился?

– Я телохранитель Небесного императора, – сухо представился Ли Цзэ, – старший бог войны Ли Цзэ. Вы можете называть меня генерал Ли.

– Ли Цзэ? – подскочил на месте Левый министр. – Не может же быть, что… Тот самый Ли Цзэ, завоевавший сто царств с одной только сотней воинов?

Ли Цзэ крякнул и справедливости ради уточнил:

– Вообще-то царств было только десять, а воины были не воинами, а горными бандитами, но в целом – да, тот самый Ли Цзэ.

Мин Лу разинул рот, глядя на него, но тут же помотал головой и выпалил сердито:

– У матушки есть все необходимое.

– Здесь нет даже зеркала, – сказал Ли Цзэ, ткнув пальцем в угол, где обычно ставили макияжные столики.

– Матушка никогда не смотрится в зеркала, – возразил Мин Лу, – во дворце вообще нет ни одного зеркала, их убрали еще при отце.

– Почему? – растерялся Ли Цзэ. О таких обычаях он слышал впервые.

– Матушка сказала, что ей не нравятся зеркала, – дернув плечом, ответил Мин Лу. – Она говорит, из них смотрят злые духи.

– Из них смотрит отражение, – категорично заявил Ли Цзэ. – Злые духи? Что за глупая… женщина!

– Не смей так говорить о матушке! – вспыхнул Мин Лу. – Она императрица царства Вэнь. К ней должно относиться с почтением и называть установленными титулами. Как ты смеешь так о ней говорить! Всего лишь телохранитель…

– Во-первых, – сказал Ли Цзэ, с трудом поборов желание выдрать мальчишку за уши, – я небожитель и бог, что ставит меня выше смертных титулов и рангов. Во-вторых, глупость остается глупостью, кто бы ее ни говорил. В-третьих, я был правителем этого царства, когда оно еще носило название Хэ, и по праву старшего могу говорить то, что думаю, о любом из присутствующих, а отсюда вытекает и в-четвертых: младшие не должны непочтительно обращаться к старшим. Кто позволил тебе мне тыкать? Мать ничему тебя не научила?

– Смиренно прошу небожителя не гневаться, – поспешно сложил кулаки Левый министр. – Наш император юн и…

– Сколько тебе лет? – не дослушав, спросил Ли Цзэ у Мин Лу.

– Семнадцать, – с вызовом ответил Мин Лу.

– Когда мне было семнадцать, я уже завоевал пять царств, – отчеканил Ли Цзэ. – А что сделал ты? Унаследовал отцовский трон и держишься за женскую юбку?

Лицо Мин Лу покрылось красными пятнами, он сжал кулаки и выкрикнул:

– Не говори о матушке пренебрежительно! Она мудрая и справедливая, ее стараниями царство Вэнь процветает.

– Нисколько не сомневаюсь, – фыркнул Ли Цзэ. – Но речь шла не о ней, а о тебе. В семнадцать лет вести себя столь незрело!

«Что я говорю? – изумленно думал он, пока говорил и делал все это. – Что на меня нашло? Это я веду себя незрело. Срываться на мальчишке, когда он ни сном, ни духом…»

– У меня впереди тысячи не свершенных подвигов, – заявил Мин Лу. – Я совершу их и превзойду моего отца и… всяких там…

– Разве величие достигается лишь подвигами? – возразил Ли Цзэ. – Правитель должен быть мудрым и заботиться о простом народе.

– Ну, тебя-то люди помнят, потому что ты пинком горы сдвигал… – проворчал Мин Лу, и Ли Цзэ понял, что легенды о нем все еще ходят в мире смертных, причем, как говорится, мышь успела родить гору.

Но он не стал исправлять, что гора была вовсе не горой, а валуном: чувствовалось, что неприязнь Мин Лу к Ли Цзэ, вызванная непочтением оного к вдовствующий императрице, смешивается с восхищением его персоной. Мальчишки вырастают на сказках о былых временах, их идеалы рождаются тогда же.

Ли Цзэ досадовал на себя, что проявил несдержанность. Это недостойно и его репутации, и занимаемому им положению. Он просто сорвал накатившее на него раздражение на ни в чем неповинных смертных. Поэтому он сказал суховато:

– Если хочешь сдвинуть горы, начинать нужно с крупицы песка.

[509] Змеиная Орхидея

Придворные дамы все хлопотали вокруг вдовствующей императрицы, как фокусницы, извлекая из рукавов все новые флаконы с нюхательными солями, но она так и не пришла в себя.

– Облить водой – сразу вскочит, – буркнул Ли Цзэ. Суета, царящая вокруг, раздражала его все больше.

– Какое варварство, – воскликнул Левый министр возмущенно, – так обращаться с женщиной!

А вот Правый министр даже одобрительно кивнул Ли Цзэ, словно нашел в нем родственную душу: не иначе как подумал то же самое.

На самом деле ничего варварского в предложении Ли Цзэ не было: на Небесах вода считалась универсальным средством, способным и в чувства привести, и пыл охладить. Небожительницы частенько ссорились между собой и иногда даже вцеплялись друг другу в волосы, когда спор не удавалось решить словами. Разнимать их желающих не находилось: у небожительниц были длинные острые ногти, которые они охотно пускали в ход, – но зачастую достаточно было плеснуть на них водой, чтобы они успокоились: они раскрашивали лица и боялись, что вода смоет краску и покажет всем их настоящие лица.

Старшая придворная дама сказала:

– Вдовствующая императрица переутомилась и нуждается в отдыхе. Покиньте нас.

Император и министры тут же пошли из покоев – старуха, видно, пользовалась всеобщим авторитетом, – за ними последовали и придворные дамы. Ли Цзэ не двинулся с места.

– А что, небожителям нужно отдельное приглашение? – спросила старшая придворная дама, сверля его взглядом.

– Я остаюсь, – ровным голосом ответил Ли Цзэ, – а ты уходи вместе со всеми.

– Мужчине не полагается оставаться наедине с женщиной! – возмутилась старшая придворная дама.

– Я небожитель, – возразил Ли Цзэ прежним тоном, – не приравнивай меня к смертным мужчинам.

– Небожитель или не небожитель, но если ты не евнух, то в женских покоях тебе делать нечего! – отрезала старшая придворная дама.

– Ты непочтительна, – заметил Ли Цзэ.

Старшая придворная дама демонстративно села у дверей и вызывающе посмотрела на Ли Цзэ: ну и что, мол, ты сделаешь? Небожителей она знала плохо, только по легендам, но неплохо знала мужчин. Если женщина красива, не спасут и траурные одеяния: мужчины не головой руководствуются, когда дело касается красивых женщин, а тем, что подсказывает им прячущийся у них в штанах демон. А ведь вдовствующая императрица не только красива, но и молода, и совершенно беспомощна сейчас.

Старшая придворная дама окинула Ли Цзэ оценивающим взглядом.

«Породистый жеребчик, – подумала она с некоторым сожалением, что сама давно вышла из возраста, – наша-то кобылка ему под стать…»

Ли Цзэ описал рукой полукруг, наводя сонные чары. Голова старшей придворной дамы запрокинулась, теперь она сидела, подпирая собой дверь, так что никто не смог бы войти, но Ли Цзэ на случай наложил на двери запирающее заклятье: открыть дверь теперь можно было только изнутри, а снаружи не открыли бы и тараном. Он не хотел, чтобы ему помешали.

Сделав это, Ли Цзэ сложил руки на груди и застыл, как изваяние, ожидая, когда вдовствующая императрица придет в себя. Лицо его ничего не выражало, было как каменное.

Догорело, должно быть, две палочки благовоний, прежде чем вдовствующая императрица шевельнулась. Она пошарила руками подле себя, словно пытаясь определить, где находится, потом села и прижала руки к вискам с глухим стоном. Прическа ее сбилась, несколько прядей выпали из-под тиары и упали на лицо. Она отвела волосы рукой, провела по лбу тыльной стороной ладони, точно пробудившийся от страшного сна человек… и тут заметила Ли Цзэ.

Ли Цзэ не шелохнулся, так и стоял, вскинув голову и глядя на нее сверху вниз ничего не выражающим взглядом, но из его глазниц будто струился холод, и пространство вокруг него заледенело.

Глаза вдовствующей императрицы застыли, в расширенных зрачках плескался ужас, смешанный с неверием, словно она сомневалась, правда ли видит Ли Цзэ или он ей только причудился со сна.

Пальцы ее левой руки пробежались к запястью правой, ногти вонзились в кожу, на лице промелькнула гримаса боли. Не сон.

Губы ее приоткрылись, с них сорвалось хриплое, надтреснутое:

– Ли Цзэ…

– А, ну надо же, – сказал Ли Цзэ ледяным тоном, лицо его не изменило выражения, но в глазах начали поблескивать молнии, – так ты еще помнишь мое имя, Змеиная Орхидея?

Вдовствующая императрица не сказала более ни слова, только прижала пальцы обеих рук к губам и широко раскрытыми глазами глядела на него.

Еще бы ей не помнить!

[510] Мать, доведенная до отчаяния, пойдет на что угодно, чтобы спасти сына

В стране, что некогда носила название Хэ, в маленькой нищей деревушке, упирающейся краем в горы Чжунлин, названные так, потому что в них случались обвалы, которые погребли под собой много людей, превратив подножия гор в могильные холмы, в расшатанной ветрами хижине с покосившимися стенами и сползшей набекрень крышей умирал мальчик. Лет ему было двенадцать или около того. Мать его была слишком бедна, чтобы купить не только лекарства, но и даже еду. В той деревне все были бедны и спасались от недугов и голода кипятком, благо что воды в реке было много.

Болезнь пришла и выкосила половину деревни, мальчик недуг одолел и мог бы поправиться, всего-то и нужно было восстановить истощенные за время болезни силы, но матери нечем было его накормить, в доме не осталось ни зернышка риса. Бывало, спасали травы и коренья, но в тот год случилась засуха и все вокруг стало выжженной пустыней.

– Пожалуй, схожу к вану и попрошу взаймы горсть зерна, – сказала мать.

Ван, правитель деревни, был несказанно богат. Кладовые его ломились от зерна. Но ван был жаден и скуп, у таких, как говорится, зимой снега не выпросишь.

Мать надеялась, что ее горе тронет сердце богача. Напрасно она стояла на коленях в пыли и взывала к его совести.

Стол его ломился от еды, ван жрал одну куриную ножку за другой, часто рыгал и ронял куски на пол, их тут же сжирала жирная псина.

Одного кусочка с этого стола… нет, даже одной обглоданной кости хватило бы, чтобы спасти жизнь умирающему мальчику, но…

– Вышвырните ее за ворота, – сказал ван слугам, вытирая лоснящиеся от жира губы. – Кто вообще ее пустил в дом? Найдите его и побейте палками.

Слуги схватили бедную женщину и потащили за ворота. Она все умоляла вана смилостивиться, но замолкла, когда услышала, как он сказал ей вслед:

– Вот же дура, даже не понимает, что ей легче станет жить, когда малец помрет. Одним ртом меньше, одной миской еды больше.

Разве Небеса не должны покарать таких циничных людей? Но нет, Небеса остались глухи. Ни мольбы матери, ни ее проклятия не были услышаны. Слуги вышвырнули ее из дома вана и пригрозили, что если она придет снова, то палками побьют и ее. Она долго сидела у ворот, но уже ничего не просила, силы покинули ее.

Мальчик был еще жив, когда она вернулась домой. Был он в забытьи или спал, кто знает. Мать долго стояла у его постели, глядя на изможденное тельце. До болезни он был красивым, как и его покойный отец, но теперь это были лишь обтянутые кожей кости. Губы ее задрожали, она ушла на кухню и повалилась на колени у потухшего очага. Она не могла его спасти, последняя надежда рухнула.

За окном бегали деревенские дети – те, кому посчастливилось не заболеть. Мать долго смотрела на них пустыми глазами, потом взгляд ее ожесточился, а рука потянулась к лежавшему на столе ножу…

Мальчик решил, что это ему снится.

Когда отец был еще жив, они не голодали даже в плохие годы: он охотился на речных крыс и редко возвращался домой без добычи. В доме всегда вкусно пахло. Вот и сейчас сон навеял ему знакомые с детства запахи: так пахнет наваристая мясная похлебка. Он открыл глаза, ноздри его жадно задвигались. Сон кончился, но запах остался.

Мать, бледная, с безумным взглядом, сунула ему в руки миску с похлебкой и сказала:

– Ешь, А-Цзэ. Ван не дал нам риса, но дал много мяса. Мясо ведь нисколько не хуже риса, верно?

Но мальчик был слишком слаб, чтобы есть, и ей пришлось вливать похлебку ему в губы ложка за ложкой. Он ел и все никак не мог наесться.

– Ешь, ешь досыта, – повторяла мать, – теперь ты каждый день будешь есть мясо, пока не поправишься.

Каждый день мать варила на кухне наваристую мясную похлебку, с каждым днем мальчик становился все сильнее, а мать – все слабела. И однажды, когда А-Цзэ проснулся, уже совсем здоровым и бодрым, мать не принесла ему миску с похлебкой, а в доме не пахло варевом. Мальчик позвал ее, но мать не откликнулась. Тогда он сполз с кровати, ноги его еще плохо держали, но он уже мог ходить немного.

В кухне на полу лежала его мертвая мать. Ноги А-Цзэ подломились, он упал на колени возле нее. Только сейчас он понял, что мать обманывала его все это время: ван не дал им ни риса, ни уж конечно мяса, он не дал им ничего.

Мать, чтобы спасти сына от голодной смерти, отрезала от себя куски плоти и варила из них похлебку. Теперь же она умерла.

[511] Иногда проклятия приводят к благословению Небес

А-Цзэ долго сидел подле трупа матери. Глаза его оставались сухи, слез не было, но внутри клокотало кипучей злобой. Он разыскал и набросил на мать покрывало, чтобы не слетались мухи, пока он будет копать могилу.

Когда умер отец, А-Цзэ был еще мал, поэтому он плохо помнил, как хоронят людей, да и денег у него не было, чтобы позвать монаха. Но, размышляя над произошедшим, А-Цзэ подумал, что нет ни жизни после смерти, ни каких-то высших сил, управляющих мирозданием. Если были бы, разве приходилось бы матерям кормить голодных сыновей собственным мясом? Разве оставались бы безнаказанными подобные вану злодеи? Разве терзала бы землю страшная засуха?

А-Цзэ покачал головой и стал искать мотыгу. Она оказалась слишком тяжела для него, он все еще был слаб после болезни, но упрямо волочил ее за собой по двору, выбирая место для могилы. Земля была каменистой, рассохшейся от засухи, дело продвигалось с трудом, а каждый удар по земле разносился вокруг гулким, заунывным эхом, как удары в колокол. А-Цзэ ожесточенно взмахивал мотыгой, представляя, что снова и снова раскалывает невидимую голову ненавистного вана.

Комок в горле поднимался все выше. Нет, это были не слезы, он словно разучился плакать. Сухо было в горле, колюче царапалось в глазах, но это от песка, который нанесли во двор ветры: поля без дождя превратились в пустыню.

А-Цзэ бросил мотыгу и вскинул голову, глядя в безучастное небо, потом схватил камни и начал кидать их один за другим вверх, выкрикивая проклятия:

– Зачем вы нужны, если вам до нас нет дела? Люди поклоняются вам, но вы слышите только тех, чьи благовония горят ярче, потому что за них плачено золотом. Иначе не богател бы ван на чужих смертях, иначе дети не умирали бы от голода и болезней, иначе матерям не приходилось подвергать себя линчи! Будьте вы прокляты! Опрокиньтесь и поменяйтесь с землей местами!

Голос у него прервался, а камни кончились. Тогда А-Цзэ стащил с ноги сапог и швырнул его вверх. Сапог упал обратно. А-Цзэ снова его поднял и кинул, и снова, и снова…

Дыхание у него сбилось, он уперся ладонями в колени, тяжело дыша, и прохрипел:

– Или дайте мне силу, такую силу, чтобы искоренить зло в этом мире, защитить…

Договорить он не успел. Небо потемнело, оскалилось клубящимися тучами, ощерилось косыми всполохами молний, и одна со страшным грохотом ударила прямо в то место, где стоял А-Цзэ.

Старуха, что жила напротив семьи А-Цзэ, услышала стук мотыги и пришла проверить, что поделывается у соседей. Проклятий его она не слышала, но пришла ровно в тот момент, когда А-Цзэ поразило молнией. Старуха развизжалась. Прибежали деревенские, стали циновками разгонять дым, клубившийся от разлома в земле, а когда разогнали, то вытащили из разлома мальчика. Он был без сознания, одежда на нем дымилась, но ожогов на теле не было, лишь одно небольшое пятнышко на ключице, куда попала молния.

А-Цзэ десять дней пролежал без памяти. Старуха-соседка забрала его к себе в дом, а деревенские похоронили его мать. По состоянию ее тела они сразу поняли, что произошло: мать выходила сына ценой собственной жизни. Только молнию они объяснить не смогли.

Староста, пораскинув мозгами, вспомнил, что в годины засухи случаются сухие грозы: гром гремит, молнии ударяют в землю, но не падает ни капли дождя. Вероятно, такая сухая гроза случилась и сейчас, и молния угодила в бедного мальчика.

– На сирот все несчастья, – заохала старуха-соседка.

– Но ему несказанно повезло, что он не сгорел, – заметил староста, недоверчиво разглядывая пятнышко на ключице А-Цзэ. – Я слышал, когда молнии попадают в людей, от них остаются одни головешки.

Деревенские разошлись во мнениях. Одни считали, что А-Цзэ просто повезло, другие – что это наказание Небес, потому что он ел мясо своей матери, пусть и исподволь. О том, что это может быть как раз благословением Небес, никто не подумал.

А-Цзэ очнулся на одиннадцатый день, слабо помня, что с ним произошло. Старуха-соседка рассказала ему, что в него попала молния.

Мальчик нахмурился и пробормотал:

– Так они меня все-таки слышали.

– Кто? – не поняла старуха-соседка.

– Небеса, – сказал А-Цзэ. – Я проклял Небеса.

– Да что ты! – перепугалась старуха-соседка и стала быстро, как муха, тереть ладонью об ладонь. – Как можно!

– А почему нет? – резко сказал А-Цзэ. – Небеса к нам жестоки, почему мы должны их чтить?

Тут он сообразил, что находится в чужом доме, сел, уперся рукой в кровать, чтобы встать… Кровать проломилась под его ладонью, А-Цзэ упал на пол, ошеломленный. Старуха-соседка всплеснула руками, решив, что кровать прогнила, и бросилась поднимать мальчика. Он кое-как встал, еще не осознавая, что кровать сломала не застарелая гниль, а сила его руки. И тут нога его провалилась в пол, потому что доски под ним подломились. Старуха-соседка поспешила его выпроводить, пока он еще что-нибудь не сломал. Она решила, что это наказание Небес ему – ломать все, к чему бы ни прикасался.

А-Цзэ вернулся домой, сел у потухшего очага. Пожалуй, он сожалел, что выжил после удара молнии. Что ему теперь было делать? Сиротам нет места в этом мире, если от родителей им осталось не богатое наследство, а ветхая хижина и жалкая утварь. Что ему делать и куда идти? Убить вана и отомстить за смерть матери? Что он, мальчишка, сможет сделать с дюжиной наемников, которые охраняют дом вана? Да ничего он не сможет, разве только отправиться вслед за матерью.

А-Цзэ машинально подобрал нож и вертел его в руках, пока размышлял. Это был обычный нож, он сто раз им пользовался, хороший нож, оставшийся от отца. Так почему он вдруг оказался завязан узлом, словно был не железный, а кожаный, как ремень? А-Цзэ выронил нож, уставился на свои руки. Это он сделал?

В мозгу его мелькнула догадка, он схватил железную кочергу и ошеломленно глядел, как в его руках она превращается в гибкую, податливую лозу. Чудовищная сила скрывалась в его руках!

– Так Небеса меня услышали… – прошептал А-Цзэ.

Небеса действительно услышали и даже исполнили его желание – дали ему такую силу, какой не бывало еще у смертных.

И никогда еще не бывало, чтобы на проклятия Небеса отвечали благословением. А-Цзэ потом говорил, что это только справедливо: раз Небеса отняли у него все, то должны были дать что-то взамен и, уж, конечно заслужили всех тех проклятий, которыми он их осыпал.

[512] В горах Чжунлин

А-Цзэ, как и все деревенские дети, не умел не читать, не писать, но знал счет и вообще был умным мальчиком. Оставшись один в пустом доме, он остро осознал незавидность собственного положения. Сирот нередко продавали в рабство или бродягам, которые увечили их и заставляли просить подаяние. Конечно, с силой Небес ему нечего бояться похищения, но он может навлечь беду на жителей деревни, если будет сопротивляться, когда люди вана придут, чтобы забрать его. А-Цзэ не сомневался, что так и будет: ван уже увез несколько сирот из деревни, и ни один из них не вернулся обратно.

В том, что с ваном нужно поквитаться, А-Цзэ не сомневался, но у него были сомнения, что он управится в одиночку. Да, он силен, но его все-таки можно и ранить, и убить, и вана охраняют не меньше двух дюжин хорошо обученных наемников, а А-Цзэ ничего не смыслил в боевых искусствах.

Как и все мальчишки, он любил размахивать палкой, притворяясь, что в руках не обломанная ветка, а самый настоящий меч. Но палка остается палкой даже в руках получившего силу Небес.

– Нужно найти тех, кто мне поможет, – пробормотал А-Цзэ.

На деревенских рассчитывать не приходилось: крестьяне ничего не знали о воинском искусстве и вообще были трусливы. Был бы жив его отец…

А-Цзэ плохо его помнил, только то, что он был охотником, но мать его говорила, что прежде он занимал важную должность в столичном военном министерстве. Эти воспоминания навели его на мысль, и А-Цзэ перевернул всю лачугу вверх дном, разыскивая отцовское оружие.

Если отец на самом деле был военным, то он мог забрать с собой меч, или лук, или палаш, или боевой кнут. А мать наверняка сохранила их в память об умершем и не решилась бы продать.

Так и оказалось. Под досками пола в самом дальнем углу хижины А-Цзэ нашел завернутый в холстину меч. Ножны из черного дерева, обвитые кожаным шнуром так, что образовывали узор, похожий на чешую рыбы, потускневшее серебро инкрустации на рукояти и отменный, не заржавевший за столько лет и не притупившийся клинок, – все указывало на то, что этот меч действительно принадлежал не простому солдату.

Кроме меча в свертке нашлась подвеска из нефрита. То есть А-Цзэ догадался, что это нефрит, поскольку драгоценных камней никогда в глаза не видел. Но он знал по рассказам, что такими бывают бирки важных сановников, поэтому решил, что его отец был генералом. Он и не подозревал, насколько далек от истины.

Бирка была на шнурке, А-Цзэ повесил ее на шею и спрятал под одеждой. Не получи он силы Небес, он не смог бы поднять этот меч: оружие было тяжелым.

А-Цзэ собрал все тряпки, какие нашлись в доме, и обматывал ими меч, пока не стало похоже, что это всего лишь обмотанная ветошью дубина. Сделав лямки из веревки, А-Цзэ повесил меч себе за спину. Не стоит привлекать к себе лишнего внимания, так он подумал.

Когда он со всем этим покончил, он уже знал, что ему делать. В горах Чжунлин, А-Цзэ слышал, обосновались горные бандиты и устраивали набеги на близлежащие деревни, обдирая до липки и без того нищих крестьян. А-Цзэ подумал, что хорошо было бы заручиться поддержкой этих бандитов. Они ловко управляются с оружием и могут обучить его, а численное превосходство – А-Цзэ слышал, что бандитов не меньше сотни, – поможет ему справиться с наемниками вана.

Деревенские, видя, что он уходит, его не останавливали и не напутствовали, только старуха-соседка сунула ему черствую лепешку. А-Цзэ спрятал лепешку за пазухой, поклонился старухе и ушел из деревни. Дорогу он выбрал ту, что вела к горам Чжунлин.

В горах А-Цзэ никогда не бывал, поэтому плохо себе представлял, какими бывают горные дороги или где искать логово бандитов.

Подножие гор оказалось настоящим лабиринтом: повсюду были скатившиеся с гор валуны и обломки горной породы, кое-где он заметил человеческие кости, придавленные камнями, – останки жертв обвалов, и чем дальше А-Цзэ шел, тем больше костей ему попадалось, а скоро он и вовсе уже шел не по камням, а по костям. Недаром горы Чжунлин так назывались, это было настоящее кладбище!

А-Цзэ приостановился, сложил ладони и мысленно попросил у всех этих мертвецов прощения, что идет по их костям. Он сомневался, что им есть до этого дело, но так полагалось.

Через этот чудовищный лабиринт А-Цзэ старался пробраться к собственно горам, но проложенные кем-то, быть может, каким-то зверьем тропки неизменно выводили его обратно к тому месту, откуда он начал. Если бы А-Цзэ верил в колдовство, он решил бы, что это место заколдовано, но А-Цзэ не верил в колдовство. Он слышал, что в горах можно заплутать, вот и с ним происходило то же самое: он просто ошибался и возвращался на ту же тропку, с которой начал. Но не в его правилах было сдаваться. Он решил, что раскидает все эти камни и проложит себе путь к горам, вот только попробует еще раз пройти по лабиринту.

На этот раз А-Цзэ не глядел под ноги и шел напрямик, перелезая через особенно большие валуны и перепрыгивая через обломки поменьше. Когда он в очередной раз спрыгнул с камня, то почувствовал, что приземлился ногами во что-то мягкое, что-то живое, и это что-то завопило дурным голосом, от которого резало в ушах, настолько этот голос был тонок и противен:

– Сдурел, что ли? Чуть кишки мне не выпустил!

А-Цзэ отпрыгнул в сторону и удивленно глядел, как из камней выбирается мальчишка, мелкий, тощий, в залатанной одежде, с соплями под носом и со всклоченными волосами, как попало завязанными обрывком бечевки. Встав на ноги, мальчишка зажал ноздрю пальцем и залихватски высморкался. Соплей под носом у него от этого меньше не стало.

Мальчишка окинул А-Цзэ презрительным, но цепким взглядом и спросил, упирая руки в бока:

– А ты еще что за фрукт?

[513] Прямиком в ловушку!

– Ты кто такой? – спросил сопливый мальчишка.

Голос у него был тонкий, как у девчонки, хотя лет ему, наверное, было столько же, сколько и А-Цзэ.

– Разве вежливо спрашивать чье-то имя, не назвав прежде свое? – возразил А-Цзэ.

– Еще как вежливо, – парировал мальчишка, – если этот кто-то заслуживает хорошего пинка. – И он демонстративно погладил помятый живот.

– Я тебя не заметил, – примирительно сказал А-Цзэ. – Что ты здесь делаешь? Откуда ты? Я тебя в деревне не видел.

– А, так ты деревенский… – с некоторым разочарованием протянул мальчишка. – А сам что? Зачем тебя понесло на кладбище?

– Я иду в горы Чжунлин, – уклончиво ответил А-Цзэ.

Он еще не решил, можно ли доверять новому знакомцу. Что-то в мальчишке его отталкивало, что-то неуловимое, чего А-Цзэ никак не мог поймать.

– Да? – отчего-то оживился мальчишка. – А разве ты не просто ходил кругами по кладбищу?

– Ты за мной следил?

– Я прятался, – возразил мальчишка. – Я сбежал от хозяина. Я евнух.

– Кто?

Мальчишка хмыкнул и без лишних церемоний задрал подол. Глаза А-Цзэ широко раскрылись.

– Хозяин хотел, чтобы у него был евнух, вот и отрезал. Ты что, никогда про евнухов не слышал?

А-Цзэ отрицательно покачал головой.

– Пф, деревня, – пренебрежительно протянул мальчишка и снисходительно просветил А-Цзэ, кто такие евнухи и как ими становятся. Он был на удивление хорошо осведомлен.

– Это чудовищно, – сказал А-Цзэ с отвращением.

– Янь Гун. Так меня зовут. А тебя?

– А-Цзэ.

– Просто А-Цзэ? – удивился Янь Гун.

– Да.

– Я могу проводить тебя к горам, – вызвался Янь Гун. – Я уже давненько тут живу, успел все облазить. Без меня ты с этого кладбища не выйдешь, так и будешь ходить кругами.

– Спасибо.

– Ты не похож на деревенского, – заметил Янь Гун, не спеша показывать дорогу.

– Почему? – удивился А-Цзэ.

– Кожа у тебя светлая.

А-Цзэ растерянно поглядел на свои руки. Он не обращал на это внимания, но кожа его действительно была светлее, чем у остальных в деревне.

Янь Гун окинул его еще одним внимательным взглядом и потянул руку к мечу за плечами А-Цзэ:

– А это что у тебя за палка?

А-Цзэ ударил его по руке:

– Не трогай.

Янь Гун, нисколько не обидевшись, уже тянулся к шнурку на шее А-Цзэ, за что и снова получил по руке.

– А это что?

– Не трогай!

В глазах Янь Гуна промелькнул странный огонек, но А-Цзэ не заметил.

– Шевелись, – сказал Янь Гун, – нужно выйти из гор до темноты.

– Почему?

– Опасно ночью в горах. Звери и все такое.

– А как же ты здесь живешь? – вполне справедливо удивился А-Цзэ.

– У меня безопасное логово, – ответил Янь Гун. – В него-то я тебя и веду.

– И зачем мне идти в твое логово? – нахмурился А-Цзэ. – Ты же сказал, что выведешь меня из гор?

– У меня там еда. И кремний. Если сделать факел, можно и ночью идти. Что такое кремний, ты хоть знаешь?

– Знаю, конечно, – обиделся А-Цзэ. – Чем, по-твоему, огонь разводят?

Янь Гун фыркнул и поскакал по камням впереди А-Цзэ с удивительной ловкостью для босого мальчишки.

– А зачем тебе в горы Чжунлин? Хочешь перебраться в деревню за горами?

А-Цзэ отозвался неопределенно:

– Гм…

Янь Гун завел его уже далеко в горы. Дорогу А-Цзэ не запомнил. Создавалось впечатление, что Янь Гун петляет как заяц и намеренно запутывает следы.

– Далеко еще? – спросил А-Цзэ.

– Нет, – сказал Янь Гун и так толкнул его в спину, что А-Цзэ пролетел вперед добрых десять шагов и очутился в полумраке огромной пещеры.

– Гунгун? – сказал кто-то из темноты басом. – С кем ты?

– Дурачок деревенский, – сказал Янь Гун. – У него с собой что-то ценное, зуб даю, вот я его и завел к нам.

– Молодец, Гунгун! – похвалил из темноты прежний бас.

А-Цзэ с удивлением посмотрел на Янь Гуна. Тот осклабился. Темнота вокруг мальчишки-евнуха зашевелилась, его обступили высокие мужчины живописного вида. С первого же взгляда становилось понятно, кто они и где А-Цзэ оказался. В логове горных бандитов!

– Так вы разбойники горы Чжунлин? – медленно спросил А-Цзэ.

Ухмылка сползла с лица Янь Гуна. Он нередко заводил людей в горы, и всегда на их лицах, когда они узнавали правду, появлялась досада, или злость, или страх. Янь Гуну нравилось наблюдать за выражениями их лиц, когда разбойники их грабили или избивали. Но ничего подобного на лице этого деревенского мальчишки не появилось.

Лицо А-Цзэ оставалось спокойным, но в глазах его Янь Гун заметил отсвет радости. Радости? Не должно быть такого взгляда у деревенского мальчишки, который только что понял, что его привели на расправу к горным бандитам! Янь Гун почувствовал, что по загривку отчего-то пробежал холодок.

– А если мы? – спросил самый высокий мужчина.

– Вы-то мне и нужны, – кивнул А-Цзэ.

[514] В логове горных бандитов

Глаза А-Цзэ между тем начали привыкать к темноте. Пещера была действительно огромная – в ней скрывалось целое поселение. Хижины были неказистые и топорные, но куда лучше жилья самого А-Цзэ.

Поскольку темнота сгущалась, начали зажигать огни, один за другим вспыхивали в глубине пещеры красные глаза костров. Где-то ржали потревоженные лошади.

– Так вы разбойники горы Чжунлин? Вы то мне и нужны, – сказал А-Цзэ.

– И зачем мы тебе понадобились? – со смехом спросил самый высокий из бандитов.

А-Цзэ внимательно оглядел его, пытаясь определить, не он ли главарь банды.

«Вероятно, нет», – тут же сделал он вывод.

Главари разбойников, по его мнению, должны были выглядеть представительно, а этот мало чем отличался от остальных, разве только ростом. Они все были неплохо одеты, и Янь Гун тоже успел переодеться, пока А-Цзэ разглядывал логово бандитов. Сапоги у них были обшиты волчьим мехом, а волосы связаны шнурками с беличьими хвостами на конце. Оружие было разнообразное, от выстроганных палиц и самодельных копий до палашей и мечей.

– У меня дело к вашему главарю, – сказал А-Цзэ.

– Какое? – нахмурился высокий бандит.

– Я хочу с ним сразиться, – сказал А-Цзэ. – Я слышал, что у разбойников приняты поединки один на один и что победивший займет место главаря. Я хочу бросить вашему главарю вызов.

Он говорил спокойно и серьезно. Провисло недолгое молчание, потом бандиты захохотали так, что пещера наполнилась гулким эхом, некоторых даже напополам перегнуло. А-Цзэ слегка покраснел.

– Ты слышал, Цзао-гэ? – хохотал один из бандитов, хлопая высокого по плечу. – Он хочет занять место нашего вожака!

Янь Гун подбежал к А-Цзэ и беспокойно подергал его за руку:

– Слушай, просто отдай им то, что у тебя при себе, и я тебя выведу отсюда. Если бы я знал, что ты на самом деле дурачок, я бы тебя и не привел сюда. Они же тебя живьем в кипятке сварят за такие дерзости!

А-Цзэ оттолкнул его руку. Эту гогочущую ватагу он нисколько не боялся, их пренебрежение его тоже не задело: лучше пусть они думают, что он действительно какой-то деревенский дурачок, решивший потягаться силами с главарем разбойников, тогда они потеряют бдительность.

– Кто тебя надоумил? – фыркнул Цзао-гэ, кулаком вытирая глаза. – Давненько я так не смеялся, аж на слезу пробило.

Янь Гун опять подергал А-Цзэ за руку:

– Не упрямься. Отдай.

А-Цзэ снова оттолкнул мальчишку-евнуха и четко сказал:

– У меня для разбойников ничего нет. А хочешь отнять мое, так подойди и попробуй забрать.

– Малец, ты или дурак, или страха не знаешь. Явился в логово бандитов, требуешь поединка с главарем. Место вожака против чего? Разве ты не знаешь, что на кон нужно что-то поставить?

А-Цзэ пожал плечами:

– Если проиграю, так победителю решать, что со мной делать.

Цзао-гэ сощурился:

– Что у тебя при себе есть ценного? Ты думаешь, жизнь деревенского дурачка столь же ценна, как место вожака бандитов горы Чжунлин?

– Любая жизнь ценна, – заявил А-Цзэ. – И всяко ценнее места вожака бандитов горы Чжунлин.

– Жизнь ничего не стоит, – сказал Цзао-гэ, глядя на него сверху вниз. – На кон ее не поставишь, она никому не нужна.

А-Цзэ поглядел на него без страха, но на шаг отступил, интуитивно понимая, что если начнется драка, то должно быть пространство, чтобы размахнуться.

Бандиты загалдели, поддерживая Цзао-гэ. Жизнь для них была разменной монетой. Они убивали сами и бывали убиты чуть ли не каждый день, такая ставка, как жизнь или смерть, для них ничего не значила.

А-Цзэ, хмурясь, зажал шнурок в кулаке и вытащил из-под одежды нефритовую подвеску:

– Это сгодится?

Бандиты притихли.

Цзао-гэ нахмурился:

– Где ты ее украл?

– Я не крал, – вспыхнул А-Цзэ. – Она моего отца.

– Нефрит? – разволновался Янь Гун. – Это настоящий нефрит? Драгоценная яшма? Ты хоть представляешь, сколько она стоит?

– Она ничего не стоит, – сказал А-Цзэ, пряча подвеску под одежду, – потому что она останется при мне. Но я поставлю ее на кон, раз такие правила.

Цзао-гэ сощурился. Подвеска явно принадлежала какому-то богатею, а этот нищий мальчишка нисколько не походил на хозяйского сынка. Конечно же, он ее или украл, или где-то нашел.

– Подвеска против места вожака, – сказал Цзао-гэ. – Что скажете?

Бандиты опять загалдели. Нефрит ценился очень высоко, многие видели его впервые в жизни.

– Думаю, – сказал Цзао-гэ, – сгодится.

– Разве не сам вожак должен решать?

Цзао-гэ приподнял верхнюю губу в усмешке:

– Я и есть главарь банды горы Чжунлин. Что за лицо? Не веришь?

А-Цзэ нахмурил брови:

– Ты не похож на главаря.

– А ты не похож на сына богача, – парировал Цзао-гэ, – но подвеска-то у тебя есть.

– А у тебя место вожака… – пробормотал А-Цзэ и скользнул взглядом по остальным бандитам.

Нет, Цзао-гэ не шутил, они глядели на него как на главного, А-Цзэ только сейчас это заметил. Но Цзао-гэ ничем не отличался от остальных и носил точно такую же одежду, что и остальные.

– Подвеска против места вожака, – повторил Цзао-гэ и протянул А-Цзэ руку, чтобы скрепить уговор рукопожатием. – Вы все слышали?

– Мы слышали, дагэ, – отозвались бандиты.

– А ты не пойдешь на попятную? – спросил А-Цзэ, глядя на протянутую ему руку.

– Мое слово – закон. А они все свидетели. Если я проиграю, место вожака достается тебе. Если проиграешь ты, отдаешь нефритовую подвеску. Идет?

А-Цзэ видел, что его не воспринимают всерьез. Они радовались легкой наживе и тому, что удастся обдурить деревенского простофилю, вздумавшего тягаться с самим главарем банды.

– Цзао-гэ – самый сильный мужчина по эту сторону гор! – слышалось то тут, то там.

– Идет, – сказал А-Цзэ и пожал протянутую руку, вернее, сделал вид, что пожал: сделай он это по-настоящему, непременно сломал бы Цзао-гэ пальцы.

[515] Условия поединка

Цзао-гэ подтолкнул А-Цзэ к одному из костров:

– Садись, потолкуем. Как, говоришь, твое имя?

А-Цзэ ответил.

Цзао-гэ сел на камень подле костра, широко расставив ноги и упирая свою палицу в землю между ними. Над костром висел котелок, в котором что-то булькало. Бандиты собирались ужинать. Янь Гун носился от костра к костру и раздавал пустые деревянные миски. А-Цзэ постарался забыть, что голоден. Янь Гун, поглядев на Цзао-гэ и увидев его утвердительный кивок, сунул миску и А-Цзэ. Тот удивленно вскинул брови.

– Подвеска все равно мне достанется, – посмеиваясь, сказал Цзао-гэ, – так что не грех тебя и накормить. Может, силы прибавится. Тебя того и гляди сквозняком сдует.

Бандиты, которые расслышали его слова, захохотали и принялись надувать щеки и дуть в разные стороны.

А-Цзэ, поразмыслив, решил, что ничего плохого в том, чтобы взять у них еду, нет. Но его смущал запах варившейся похлебки. Он не смог бы себя пересилить, даже если бы умирал с голоду.

– Что там варится? – задушенным голосом спросил он.

– Он еще и привереда? – хмыкнул Цзао-гэ.

– Я не ем мяса, – прежним голосом ответил А-Цзэ. – Больше ни за что не ем.

Цзао-гэ, нахмурившись, поглядел на него внимательнее. Мальчишка так побледнел, точно собирался грохнуться в обморок. Янь Гун удивленно и вместе с тем презрительно присвистнул.

– Янь Гун, – сказал Цзао-гэ, – не клади ему в миску мяса. Выгреби овощи.

– Точно дурачок, – пробормотал Янь Гун, – отказываться от мяса. Ну да мне больше достанется!

Он навалил в миску овощей, залил бульоном, воткнул в овощи две обструганные веточки, которые все бандиты использовали вместо палочек, и сунул миску А-Цзэ.

– И как же мы с тобой будем состязаться, А-Цзэ? – спросил Цзао-гэ, внимательно наблюдая за мальчиком.

Тот, прежде чем есть, сделал почтительный жест, адресованный еде, как и полагалось делать, приступая к трапезе, и осторожно стал есть, скрупулезно проверяя каждый кусок, не налипло ли на него мясо.

– Ты что, в монахи готовишься? – спросил Янь Гун. – Те тоже мясо не едят.

А-Цзэ не ответил Янь Гуню, он обдумывал ответ Цзао-гэ.

– Сам выбирай, – сказал он. – Я мало знаю о поединках за место вожака в банде разбойников.

– И то верно! Откуда тебе знать? Видишь этот шрам? – спросил Цзао-гэ, указывая на длинную косую полосу, пересекавшую его щеку. – Я получил его, сражаясь на ножах за место вожака.

А-Цзэ послушно поглядел на шрам, но никакой реакции это в нем не вызвало. Цзао-гэ знал, что дети или пугаются шрамов, или проявляют к ним любопытство, но этот мальчишка остался совершенно равнодушен и даже бровью не повел, когда Цзао-гэ прибавил, что бывшего вожака он зарезал в том поединке. Через что же это мальчишка должен был пройти, чтобы стать невосприимчивым к таким вещам?

– Значит, хочешь, чтобы выбирал я. Ты умеешь драться на ножах? На палках? На мечах? Кулачный бой?

На каждый вопрос А-Цзэ отрицательно качал головой. Он ничего не знал о драках.

– А еще сунулся к бандитам! – фыркнул Янь Гун презрительно. – Даже я умею драться. Чего там уметь? Махай кулаками да и все.

– Махать мало, – сказал кто-то из бандитов, – надо еще и попадать хотя бы иногда, иначе тебе нос расквасят.

Янь Гун покраснел, и А-Цзэ понял, что намекал бандит как раз на мальчишку-евнуха.

– Ладно, – сказал Цзао-гэ, – обойдемся без драки. Скажи, А-Цзэ, как ты считаешь, каким должен быть главарь разбойников?

А-Цзэ подумал и ответил:

– Умным. Сильным. Находчивым. Решительным.

– Сильным, – сказал Цзао-гэ. – Я стал вожаком, потому что оказался сильнее остальных. Никто не решается бросить мне вызов.

Он подобрал камешек, сжал его в ладони, а когда раскрыл пальцы, то в них было две расколовшиеся половинки, а не целый камень. А-Цзэ подумал, что тоже так мог бы.

– Тогда получается, – продолжал Цзао-гэ, – что ты должен быть сильнее меня, чтобы занять мое место. Так?

– Получается, так, – кивнул А-Цзэ.

– А значит, состязаться мы должны в силе, согласен? – поднял палец Цзао-гэ. – Драться с тобой мне как-то не с руки. Кто бы что про нас ни говорил, мы не убиваем детей. Этого… Эй!

Он ухватил Янь Гуна за ухо, потому что тот навалил себе в миску только мясо без овощей, пока остальные отвлеклись на разговор, и заставил вывалить мясо обратно в котелок.

– …Мы его приютили, хотя толку от него, как от блох на собаке. Только еду переводит, жрет как не в себя!

Но, как заметил А-Цзэ, говорил Цзао-гэ вовсе не сердито, а с теплотой в голосе, как говорят о младшем брате или другом близком родственнике.

– О чем я? – поскреб затылок Цзао-гэ. – А! Состязаться будем, кто сильнее. Но это уж завтра утром. Гунгун, пристрой его где-нибудь на ночлег, да пригляди, чтобы не убег.

Янь Гун устроил А-Цзэ под навесом в конюшне, где спал сам. А-Цзэ нравились лошади, хоть он видел их всегда лишь издалека: в деревне лошади давно передохли или были украдены. Забавно было смотреть в их огромные глаза и видеть там собственное отражение.

– Ты что, лошадей никогда не видел? – проворчал Янь Гун, пихая А-Цзэ в угол, куда бросил старую дырявую циновку – укрываться ночью. – Надо бы тебя за ногу привязать, чтобы не убег.

– Я не убегу. Я же сам к вам пришел.

– Ну и дурак, – резюмировал Янь Гун, а потом, помолчав, добавил: – Я, может, упрошу дагэ тебя оставить. Тебя нельзя отпускать, когда проиграешь состязание.

– Потому что я знаю, где ваше логово? – предположил А-Цзэ.

– Потому что ты больной на всю голову, – сердито сказал Янь Гун. – Если будешь ходить и зазывать головорезов на поединки, тебя непременно зашибут. Не все такие добрые, как дагэ. Тут совесть загрызет, что отпустил такого дурака!

– Кто других дураками обзывает, сам дурак. Завтра уже будешь меня дагэ называть.

– Да я лучше лошадиного навоза нажрусь! – ругнулся Янь Гун.

– Ха, тебя за язык никто не тянул.

Янь Гун рассердился еще больше и хорошенько пнул А-Цзэ в бок пяткой. А-Цзэ сдержался, потому что боялся ненароком покалечить мальчишку, и только обсыпал его грязной соломой.

С того момента они стали лучшими друзьями.

[516] Так зародилась легенда о Ли Цзэ

А-Цзэ не спал всю ночь, только притворялся спящим. Но никто не пытался его обокрасть. Быть может, решил он, бандиты действительно честные люди, как бы нелепо это ни звучало.

С наступлением рассвета он смог лучше рассмотреть разбойничью пещеру. У нее не было сводов, над логовом высилось небо, прорезанное остриями скал, окружавших пещеру со всех сторон. А-Цзэ подумал, что потолок попросту обвалился когда-то давно при землетрясении, а бандиты нашли это место, расчистили от обломков, перетаскав их к кладбищу, чтобы устроить лабиринт, и обосновались здесь. Он сосчитал хижины и шалаши, их было десять десятков.

«Разбойничья сотня», – подумал А-Цзэ и не ошибся.

Янь Гун проснулся раньше него и куда-то умчался. А-Цзэ подумал, что у мальчишки-евнуха есть какие-то обязанности в банде, помимо того, чтобы заводить легковерных путников в разбойничье логово.

Бандиты уже собрались вместе и галдели, похохатывая: обсуждали предстоящий поединок главаря и деревенского дурачка.

– А вот и наш герой, – сказал Цзао-гэ, увидев А-Цзэ. – Я придумал, как мы будем состязаться. Но для этого нужно пойти в горы.

А-Цзэ кивнул, ничего не спрашивая. Янь Гун осуждающе поцокал языком. Впрочем, неодобрение он выражал не предстоящему поединку, а тому, что все собирались отправиться в горы, не пожравши.

– Не боишься, что мы тебя заведем в горы и столкнем в пропасть? – спросил он, хорошенько пихнув А-Цзэ локтем.

– Тогда не пошли бы всей толпой, – резонно заметил А-Цзэ.

– Мудрец выискался, – фыркнул Янь Гун.

Горы Чжунлин, причудливо изрезанные ветрами и временем, казались настоящим лабиринтом, но Цзао-гэ уверенно шел впереди всех, без колебаний выбирая одному ему известные тропки и руководствуясь какими-то одному ему известными приметами. А-Цзэ, понаблюдав за ним, заметил, что камни под ногами отличаются от тех, что лежат в стороне: на них были следы, давно оставленные копытами лошадей или, скорее, ослов, поскольку отпечатки копыт были мелковаты для лошадиных.

– Пришли, – сказал Цзао-гэ, останавливаясь.

Это было широкое горное плато, расположенное выше большинства горных склонов и кряжей и служившее, вероятно, смотровой площадкой. Отсюда открывался вид и на горы Чжунлин, и на окрестные деревни, и на то, что было за горами. Повсюду валялись валуны и камни разной величины. А-Цзэ машинально подумал, а уж не сваливают ли их разбойники вниз, преграждая путь торговым караванам, которые, как он знал, нередко переходят через горы, чтобы попасть из одного царства в другое.

– Говорят, прежде в горах Чжунлин жили великаны и играли этими камнями в шахматы. Это – Вантай, самый большой валун здесь. Смотри, его макушка мне по плечо, а тебя он выше на голову.

– Нужно будет его поднять или передвинуть? – предположил А-Цзэ.

– Да, – кивнул Цзао-гэ и похлопал валун по боку. – Это и определит, кто из нас победитель.

Бандиты зашумели, принялись подбегать к валуну и пытаться его поднять или сдвинуть, лица у них покраснели от натуги, но валун не шевельнулся.

Янь Гун похихикал и опять пихнул А-Цзэ в бок локтем:

– Прощайся со своей подвеской. Каждый из этих молодчиков может лошадь на плечах пронести и не запыхаться. А валун-то не шелохнулся.

А-Цзэ не обратил на мальчишку-евнуха внимания. Он смотрел, как Цзао-гэ засучивает рукава. Мышцы на его руках напоминали речную гальку – бугристые, твердые, мощные. Бандиты между собой хвастались, что дагэ может схватить быка за рога одной рукой и повалить его на землю. Вероятно, так оно и было.

Цзао-гэ примерился, обхватил валун, широко раскинув руки, точно собирался его обнять. Лицо его побагровело, на висках вздулись вены от напряжения. Валун дрогнул, с него посыпалась нанесенная ветрами земля и гравий. Бандиты завопили от восторга: Цзао-гэ приподнял валун и переставил его чуть дальше, на палецдальше от того места, где тот стоял веками. Узкий полумесяц темной земли служил тому подтверждением: вокруг валуна земля была усеяна камешками и сухой травой. Цзао-гэ крякнул, похлопал ладонью об ладонь и стал раскатывать рукава, посмеиваясь и поглядывая на А-Цзэ.

– Теперь твоя очередь.

– Опозоришься только, – зашипел Янь Гун, дергая А-Цзэ за рукав. – Чего тебе стоит? Отдай ему подвеску.

– Мужчина идет до конца и от своего слова не отступается, – серьезно ответил А-Цзэ, внимательно разглядывая валун.

Цзао-гэ по-прежнему посмеивался, ожидая, что мальчишка спасует.

Но А-Цзэ поглядел на него и спросил:

– Мне просто нужно его сдвинуть? Способ не важен?

– Ну, можешь упереться в него головой, если захочешь. Мои молодцы тебе даже подсобить могут.

– Я сам, – возразил А-Цзэ и, поглядев по сторонам, уточнил: – И в какую сторону я должен буду его… сдвинуть?

Бандиты, услышав это, расхохотались еще громче. Так обстоятельно спрашивает, точно уверен, что сможет передвинуть валун! Нет, точно нужно упросить дагэ оставить дурачка в банде, будет всех веселить своими глупыми выходками.

Цзао-гэ выгнул бровь, но ткнул пальцем наугад, не глядя. Вышло – в сторону долины за горами.

А-Цзэ кивнул и, отступив от камня, посоветовал:

– Вам бы отойти немного. Мало ли что.

Бандиты прямо-таки залились смехом, но по знаку Цзао-гэ расступились. А-Цзэ набрал полную грудь воздуха, выдохнул и с разворота пнул валун левой ногой. Вантай слетел со смотровой площадки с такой скоростью, что вокруг взвились клочья разодранного воздуха, полностью застилая обзор. Раздался свист. Валун снес несколько невысоких горных вершин на своем пути, пробил в горе отверстие, похожее на ущербную луну, и упал где-то далеко в долине со страшным грохотом. А-Цзэ вытянул шею и поглядел в ту сторону, куда улетел валун.

Бандиты смотрели на него в немом изумлении. Таращили глаза, словно лягушки. Потом они вдруг разом опомнились и схватились за оружие. А-Цзэ очень удивился.

Цзао-гэ поднял ладонь, призывая разбойников успокоиться, и спросил сурово:

– Кто ты? Демон или человек?

– Как будто человеку под силу такое сделать! – проворчал Янь Гун, но не смог скрыть разгоревшегося в глазах восхищения.

А-Цзэ чуть нахмурился и ответил:

– Я человек, а не демон. Я проклял Небеса, и они благословили меня невиданной силой.

– Небеса ответили тебе на проклятие благословением? – потрясенно спросил Цзао-гэ. – Чем же они так провинились перед тобой, что униженно даровали тебе благословение в ответ на проклятие?

А-Цзэ помрачнел, но ответил:

– Моя мать, чтобы спасти меня от голодной смерти, кормила меня собственным мясом. Разве не имею я права проклясть Небеса?

Бандиты содрогнулись, услышав это. Цзао-гэ смотрел на него широко раскрытыми глазами, силясь понять, правду говорит этот мальчишка или выдумывает. Нет, Цзао-гэ хорошо разбирался в людях, этот не лгал.

– Так вот почему он больше не ест мяса, – пробормотал Янь Гун.

А-Цзэ повернулся и испытующе посмотрел на Цзао-гэ.

Тот долго смотрел на пробитую валуном гору, потом проговорил:

– Ли Цзэ. Теперь тебя будут называть Ли Цзэ – Силач Цзэ. Негоже тебе теперь называться детским именем.

– Почему? – спросил А-Цзэ.

– Где ты видел, чтобы главарей банды разбойников звали детскими именами? – фыркнул Цзао-гэ и хорошенько хлопнул А-Цзэ по плечу. – Ты пришел в эти горы ребенком, а уйдешь мужчиной. Чую, натворишь ты еще дел!.. Эй, молодцы, теперь это ваш дагэ! – сказал Цзао-гэ, обращаясь к бандитам. – Будете слушаться его и выполнять все его приказы. Цзао-гэ от своего слова не отступается.

А-Цзэ поглядел на него с некоторым удивлением. И почему такой честный человек стал бандитом?

Бандиты, переглянувшись, покивали друг другу, соглашаясь с решением бывшего вожака. Если это мальчишка пинком может валуны сшибать, что из него будет, когда он немного подрастет? Лучшего главаря и не сыщешь!

– Дагэ! – завопили они. – Ли-дагэ! Цзэ-дагэ!

Цзао-гэ одобрительно кивнул и тут заметил, что Янь Гун стоит в стороне и лицо у него стало похоже на морду тибетской лисы.

– А ты что? – спросил Цзао-гэ у него. – Почему не поприветствовал нового вожака, Гунгун?

Все бандиты посмотрели на него, поглядел и А-Цзэ. Янь Гун помрачнел и набил себе полный рот навоза.

[517] Новый главарь банды Чжунлин

После вся ватага вернулась в логово, чтобы отпраздновать прибавление в банде. Бандиты выкатили бочки с вином и стали пировать, пару чашек силой влили и Ли Цзэ. Вино ему не понравилось, но оно немного развязало язык. Цзао-гэ не пил, все больше выспрашивал Ли Цзэ о том, кто он и откуда и что за люди были его родители.

Ли Цзэ мало что мог рассказать: отца он помнил очень плохо, а мать не любила о нем говорить, но он знал, что отец был отличным охотником и уважаемым человеком в деревне. Вот только однажды он промахнулся. Ли Цзэ не знал точно, от лап, или клыков, или рогов какого зверя погиб его отец, но деревенские понижали голос до шепота, когда говорили о том, как было изуродовано его тело.

– Это точно демон сделал! – авторитетно сказал Янь Гун, который, конечно же, сидел тут же и слушал.

Ли Цзэ нахмурился и высказал очень мудрую для мальчика двенадцати лет мысль:

– Я не встречал демонов. Чудовищами были и остаются люди.

– Демонов я тоже не встречал, – сказал Цзао-гэ, не забыв отвесить мальчишке-евнуху подзатыльник. – А ты помалкивай, Гунгун. Раскудахтался! Ты сам хоть одного видел?

Янь Гун демонов не видел, но верил в них, потому на его шее болталось несколько амулетов от злых сил. Он рассуждал так: не станут же люди просто так выдумывать такие ужасные вещи, они наверняка должны были происходить на самом деле.

– Самое время устроить набег на деревню, – сказал кто-то из бандитов, – пусть новый вожак покажет свою силу!

– Дельная мысль, – согласились остальные.

Ли Цзэ, услышав это, нахмурился еще сильнее и встал. Бандиты тут же стали пихать друг друга локтями: новый главарь будет говорить! Они отставили кружки и чашки, вытерли усы и бороды и выжидающе уставились на него.

– Мы больше не будем устраивать набеги на деревни, – категорично сказал Ли Цзэ, – но в деревню наведаемся нынче же.

Бандиты начали переглядываться. Как так не устраивать набеги? На то они и бандиты, чтобы грабить и убивать. Банда Чжунлин вот уже почти тридцать лет наводила страх на окрестные деревни.

К чести вожаков, прошлых и нынешних, людей зря они не убивали, но если крестьяне давали отпор, что бывало весьма редко, то в пылу сражения могли кого-нибудь и прирезать или пристукнуть.

Убить кого-нибудь из солдат, посланных в горы из города, чтобы избавить окрестности от разбойников, считалось хорошим делом, поскольку неизменно приводило к пополнению арсенала. Некоторые солдаты переходили на сторону бандитов и оставались в горах Чжунлин: жизнь простых вояк в армии была нисколько не легче крестьянской, разве только кормили получше.

Цзао-гэ поднял ладонь, чтобы галдевшие бандиты примолкли, и спросил:

– И зачем же мы наведаемся в деревню, если не будем ее грабить?

Ли Цзэ, задумчиво водя глазами по сторонам, не замечал, что глаза присутствующих округляются, а лица вытягиваются: он машинально вертел в руках клюку, которой ворошил угли в костре, и она давно уже превратилась в крендель под его сильными пальцами. Вероятно, бандиты сочли это намеком: ослушаешься приказа – в бараний рог согну!

– Крестьяне и без того нищие, – сказал Ли Цзэ наконец, но взгляд его все еще был отрешенным, – засуха сгубила посевы, старые запасы зерна отобрал ван, людям нечего есть, они буквально умирают с голода. Разве совесть не говорит, что стыдно измываться над слабыми?

– Была бы у нас совесть, – резонно заметил Цзао-гэ, – бандитами мы бы не стали.

Бандиты одобрительно загудели.

– Неправда, – возразил Ли Цзэ убежденно. – Ты хороший человек, Цзао-гэ. Ты поступил по совести, хотя просто мог убить меня и забрать подвеску себе, вместо того чтобы состязаться со мной. И свое место тоже ты мог бы не уступать, однако же сдержал слово.

– Убить тебя, – фыркнул Цзао-гэ, – когда ты валуны с одного пинка в свободный полет отправляешь! Это надо самоубийцей быть.

Бандиты загоготали.

– Но мы бандиты, – сказал Цзао-гэ уже серьезно, – мы грабим людей.

– Вот и будете грабить, – сказал Ли Цзэ, – только не людей.

– Разыщем логово демонов? – пришел в восторг Янь Гун.

– Если же не людей, тогда кого? – спросил Цзао-гэ, отвесив мальчишке-евнуху еще подзатыльник.

– Вана.

Воцарилось недолгое молчание.

Потом Янь Гун неуверенно спросил:

– А разве ван не человек?

– Этот – нет, – жестко выплюнул Ли Цзэ, и по его лицу пошла судорога. – Но я уверен, что он богат: у него есть и зерно, и золото. Зачем шерстить нищих крестьян, когда под носом такая богатая добыча? Неужели до сих пор никто до этого не додумался?

– Но вана хорошо охраняют, – сказал кто-то из бандитов, – у него две дюжины наемников.

– Это сотня разбойников или сотня трусов? – хлестко спросил Ли Цзэ.

Вот тут уже бандиты зароптали, даже Цзао-гэ нахмурил брови. В трусости никого из них нельзя было обвинить, все они были отчаянные ребята. И тем обиднее было слышать такое от мальчишки, пусть он и вожак.

– Да сдрейфили, – фыркнул Янь Гун, пихнув Ли Цзэ локтем в бок. – Слушай, Цзэ-Цзэ, мы и вдвоем справимся. Чур, добычу пополам.

– Умом тронулся, Гунгун? – опешил Цзао-гэ.

– А чего мне бояться? Цзэ-Цзэ благословение Небес получил, разве он не справится с какими-то жалкими наймитами?

Бандиты начали переглядываться и перешептываться. Этот момент они как-то упустили. Действительно, Ли Цзэ был невероятно силен и сам мог справиться с наемниками, но вместо этого предложил им устроить набег всем вместе, а значит, и добычу поделить поровну. Ветер сразу переменился, когда они подумали о барышах.

– А что? – загалдели они. – Можно и вана. Наемники? Да тьфу на этих наемников! Среди нас и настоящие солдаты имеются, и Ли-дагэ с нами, чего нам бояться?

– Ты хочешь только ограбить вана? – проницательно уточнил Цзао-гэ, пристально глядя на Ли Цзэ.

Лицо того было безразлично, когда он ответил:

– Нет, не только. Убить. Испросить чуда у Небес, чтобы вернуть ему жизнь, и убить снова. Пока не уймется этот клокочущий вулкан в груди. – И он сжал пальцами одежду поверх солнечного сплетения.

Цзао-гэ не особенно удивился, только покачал головой. Он подозревал что-то подобное: мальчишка хочет отомстить вану за смерть матери, потому и заручился поддержкой разбойников. Цзао-гэ разбирался в военном деле и знал, насколько хорошо бывают обучены наемники у богачей. Нужно быть безумцем, чтобы сунуться против них в одиночку, пусть ты и получил благословение Небес. И Цзао-гэ нисколько не сомневался, что Ли Цзэ тоже все это отлично понимает, поэтому и пришел в горы Чжунлин, чтобы бросить ему вызов. Но все это Цзао-гэ не особенно беспокоило: у бандитов численное превосходство, с наймитами они расправятся быстро. Куда больше его беспокоило будущее банды: что станет делать Ли Цзэ, когда его месть свершится?

Но Цзао-гэ был из тех, кто испытывает судьбу, поэтому он снова поднял ладонь, призывая бандитов к вниманию, и они его послушались по старой памяти.

– Ли-дагэ сказал грабить вана, – произнес Цзао-гэ. – Это приказ вожака, а приказы вожака выполняются безоговорочно.

«Поглядим, чего ты стоишь, Ли Цзэ, получивший благословение Небес», – подумал он.

[518] Первое убийство

Бандиты засуетились, начали готовиться к набегу: чистили оружие, надевали доспехи, выводили лошадей из конюшен и долго смотрели им в копыта. Янь Гун тоже притащил откуда-то тонкое и невероятно гибкое копье.

– Разве и ты участвуешь в набегах? – удивился Ли Цзэ.

– Конечно, участвую, – обиделся Янь Гун, – я полноправный член банды. Но я не пользуюсь копьем, это копье Цзао-гэ. Оно знаешь, какое? Гнется, а не ломается. Другого такого по обе стороны гор не сыщешь!

– Хватит чужими игрушками похваляться. – Цзао-гэ забрал у мальчишки-евнуха копье. – У тебя и своя есть.

У Янь Гуна был кнут, сплетенный из кожи и волос, с рукоятью, щегольски обвязанной красными шнурами. Конец кнута увенчивала железная пирамидка, похожая на наконечник стрелы, только длиннее, и каждая ее грань была остро заточена. Янь Гун, чтобы похвастаться, несколько раз взмахнул кнутом, со свистом рассекая воздух, потом раскрутил кнут и угодил – специально – в каменную стену. Во все стороны полетели осколки гранита, пирамидка пробила в стене приличное отверстие.

Янь Гун ухмыльнулся:

– Может, кулаками я махать и не умею, но в обращении с кнутом мне равных нет.

И он ухмыльнулся еще шире, заметив, что Ли Цзэ эта демонстрация силы впечатлила.

– Ты на лошади ездить умеешь? – спросил Цзао-гэ, подводя лошадь к мальчикам.

Ли Цзэ помотал головой, а Янь Гун фыркнул:

– Да он вчера лошадь впервые в жизни увидел, куда ему…

Цзао-гэ подсадил Ли Цзэ на лошадь, запрыгнул сам и велел мальчику держаться за него.

– На первый раз сойдет, а уж потом поучим тебя верхом ездить. Главарь банды должен ехать впереди всех.

– А Гунгун? – спросил Ли Цзэ, видя, что мальчишка-евнух пристраиваться к кому-нибудь из бандитов на лошадь не спешит.

Янь Гун с важным видом делал растяжку, припадая то на одно колено, то на другое, тело у него было гибкое, как копье Цзао-гэ.

– А этот, – усмехнулся Цзао-гэ, – побежит вперегонки с лошадями.

Ли Цзэ недоверчиво выгнул бровь, но когда бандиты с гиканьем и подбадривая лошадей помчались из пещеры в горы, то Янь Гун скоро обогнал всех и бежал без видимых усилий наравне с самыми быстрыми наездниками. Ноги у него работали так быстро, что, казалось, крутились, как лопасти водяного колеса. Кто-то из бандитов подстегнул лошадь, вырываясь вперед, но Янь Гун тут же его догнал и перегнал, показывая при этом не слишком приличные жесты. Ли Цзэ был впечатлен.

– Ну, ему же там ничего не мешает, – усмехнулся Цзао Гэ. – Чего бы ему быстро не бегать?

Бандиты загоготали. Лавиной они промчались горной дорогой к деревне. Крестьяне, заслышав топот копыт и голоса, попрятались кто куда. Ценного у них ничего не было, но бандиты могли и последнее отобрать. У кого были лепешки, те зарыли их в золу очага или в землю. Зерно высыпали в навоз. Старуха-соседка А-Цзэ утащила и спрятала в лесу единственную свою курицу, привязав ее к дереву за лапу и обмотав ей клюв тряпицей, чтобы та не квохтала и не выдала себя бандитам. Бронзовую фигурку бога из деревенского святилища спустили в колодец на веревке.

Но бандиты промчались мимо, кружным путем – прямо к дому вана. Крестьяне, посмотрев им вслед, начали перешептываться. Многие считали, что бандиты заодно с ваном. Его-то дом не грабили, не разоряли, не жгли ни разу за все время существования банды Чжунлин, всегда отыгрывались на деревенских лачугах. Может, бандиты даже делятся с ним добычей, потому ван день ото дня и богатеет, а банда безнаказанно обитает в горах Чжунлин.

Бандиты схватились с наемниками, зазвенело оружие.

Цзао-гэ ссадил Ли Цзэ с лошади невдалеке от поместья вана и велел Янь Гуну:

– Защищай его, – и помчался к сотоварищам.

– А мы не будем сражаться? – спросил Ли Цзэ у мальчишки-евнуха.

– И без нас обойдутся, – беспечно отозвался Янь Гун, поигрывая кнутом. – А вот если кто к нам сунется…

Ли Цзэ никогда не видел настоящих сражений, поэтому смотрел во все глаза. Бандиты действительно оказались умелыми воинами, а Цзао-гэ своим удивительным копьем сшибал с ног и пришпиливал к земле сразу по нескольку наемников.

– Их не две дюжины, больше, – сказал Ли Цзэ беспокойно.

– Какая разница? Дюжиной больше, дюжиной меньше, – пожал плечами Янь Гун.

Ли Цзэ заметил, что Цзао-гэ уже спешился и сражается так, а к нему сбоку подкрадывается наемник с палашом. Заметил Цзао-гэ опасность или нет, Ли Цзэ не знал, но отреагировал моментально: он схватил ком земли и зашвырнул его в наемника.

– Эге, – крякнул Янь Гун, – а ведь это был всего лишь земляной ком…

Наемнику разнесло голову, словно в него попал брошенный из пращи камень. Янь Гун, наклонив голову набок, смотрел на Ли Цзэ. Когда он сам впервые убил человека, его четверть часа рвало, так рвало, что желчь полезла, но Ли Цзэ остался безучастен.

Янь Гун на всякий случай сказал:

– Ты его убил.

Ли Цзэ только кивнул. Пожалуй, легкое потрясение, что убить человека так просто, он все же испытал, но радость, что он не промахнулся и спас Цзао-гэ, перевесила. Он смог кого-то спасти!

– Я меткий, да? – спросил Ли Цзэ, разворачиваясь к Янь Гуну. Глаза его сияли.

Янь Гун крякнул, не зная, что на это ответить. Ли Цзэ оказался крепче него в своем первом убийстве. О совести говорить не приходилось, Янь Гун прекрасно знал, что каждый из этих наемников заслуживает смерти: ваны людей себе набирали из отъявленных негодяев. В том поселке, откуда сбежал Янь Гун, наемники грабили и насиловали среди бела дня, и никто им и слова возразить не смел, потому что у них была поддержка вана. И эти тоже наверняка были ничуть не лучше. Но Янь Гуну не хотелось, чтобы и Ли Цзэ становился таким – черствым к чужой смерти.

– Жизнь – все равно жизнь, – ответил он строкой из буддийского трактата.

Ли Цзэ чуть нахмурился. Что бы Янь Гун про него ни думал, Ли Цзэ был далеко не дурак и понял, что мальчишка-евнух хотел сказать.

– Я бы его тоже убил, – поспешно добавил Янь Гун, заметив, как изменилось лицо Ли Цзэ. – Наемник или Цзао-гэ? Да я бы даже раздумывать не стал. Ты же ему башку снес начисто, ага? И глазом не моргнул. Просто я думал, что ты блеванешь.

– Мать меня учила, – медленно сказал Ли Цзэ, – не переводить еду.

[519] Ли Цзэ становится… ваном?

С наемниками бандиты Чжунлин справились быстро, в живых никого не оставили. Перебрасываясь шуточками, они стаскали трупы в кучу, предварительно избавив их от ценных вещей, обложили ветками и сухой листвой и подожгли. Смрадный дым высоко поднялся в небо.

– Цзао-гэ зовет, пошли, – сказал Янь Гун, заметив Цзао-гэ в воротах поместья вана.

Разбойники выгнали вана и его домочадцев – несколько наложниц и их детей – во двор. Ли Цзэ, увидев своего врага, удивился, насколько тот жирен и жалок. Брызжа слюной и давясь словами, он сулил бандитам золотые горы, только бы они его отпустили. Кажется, имел в виду он только себя, домочадцы в сделку не включались.

Цзао-гэ презрительно сплюнул и спросил:

– Ли-дагэ, что с ними делать?

Бандиты вперебой начали предлагать свои варианты, наиболее частым было: «Да прирезать их всех и дело с концом!»

Ли Цзэ медленно сказал:

– Этого – убить, а они пусть возьмут то, что смогут унести, и уходят. Если когда-нибудь вернутся или кому-нибудь расскажут – разделят его участь.

Бандиты приговор немедленно исполнили: вздернули вана на воротах, а остальных прогнали взашей. Может, они и сочли, что Ли Цзэ слишком мягко с теми обошелся, но перечить не стали. Им было чем заняться: дом вана ломился от запасов еды и ценностей, нужно было поделить награбленное между всеми членами банды, а для этого перетаскать добычу во двор.

– Дагэ, дагэ, – заговорили они, – нужно разделить добычу.

Ли Цзэ, сведя брови у переносицы, смотрел, как высится гора мешков с зерном, других припасов и ценностей. Гнев его только усилился, казнь вана не успокоила полыхающий в сердце огонь.

– Цзэ-Цзэ? – с опаской позвал Янь Гун. – Ты что?

– Он же всех их мог спасти, всех мог спасти, – прорычал Ли Цзэ сквозь зубы.

Говорил он о тех крестьянах, что умерли с голоду и от болезней. Здесь хватило бы еды на всех и даже с избытком, а на деньги можно было нанять лекаря из большого поселка или купить лекарств. Но ван ничего не сделал для жителей своей деревни.

– Ли-дагэ, – сказал Цзао-гэ, положив ему руку на плечо.

Ли Цзэ выдохнул и сказал:

– Насчет дележа добычи…

Бандиты радостно закивали, но Ли Цзэ твердо сказал:

– Каждый возьмет себе по мере зерна, по кошелю монет, по одной ценной вещи, будь то утварь или одежда. Остальное погрузите в телеги, разделим между крестьянами.

Бандиты вытаращились на него в немом изумлении, потом поглядели на гору припасов и ценностей. Раздавать все это крестьянам? Да где это видано, чтобы бандиты жертвовали добычу в чью-то пользу, кроме своей собственной? Цзао-гэ открыл было рот, чтобы что-то возразить, но раздумал, заметив, какой твердый взгляд у Ли Цзэ. Он давно это решил, быть может, еще до набега.

– Что же ты, сам решил стать ваном? – спросил Цзао-гэ.

– Я? – изумился Ли Цзэ.

– Разве не ван должен заботиться о жителях деревни? – пожал плечами Цзао-гэ. – Так и становись ваном. Место как раз освободилось.

Его грубоватая шутка разрядила обстановку. Бандиты загоготали.

– Я не хочу становиться ваном, – сказал Ли Цзэ, краснея.

– Что же, главарем нашим останешься? – поинтересовался Цзао-гэ. – Ты ведь уже добился своего, отомстил. Боюсь, если ты будешь и дальше так распоряжаться добычей, мы по миру пойдем!

Бандиты продолжали хохотать и выкрикивали:

– Точно! Пусть становится ваном!

– Своего я еще не добился, – тихо сказал Ли Цзэ. – И ваном становиться не собираюсь.

– Так чего же ты хочешь на самом деле? – удивился Цзао-гэ.

– Скажу об этом, когда от довеска избавимся, – сказал Ли Цзэ, кивнув на кучу припасов.

Цзао-гэ поскреб затылок, размышляя. Они могли бы и не подчиниться, взбунтоваться… Но кто бы посмел вызвать Ли Цзэ на поединок за место вожака? Нет уж, увольте.

«Он ведь далеко не дурак, – подумал Цзао-гэ, глядя на Ли Цзэ, – это решение было принято не бездумно. У него есть какой-то замысел, и он хочет сделать нас его частью. Но что это может быть? Отказаться от тепленького места вана? Что у него на уме?»

– Ладно, ребята, – скомандовал Цзао-гэ бандитам, – делайте, что говорит дагэ. Не мухлевать! Каждого проверю, чтобы лишнее не взяли. Боевая добыча в счет не идет.

Может, бандиты и были не слишком довольны, но спорить не стали, потому что оговорка Цзао-гэ про боевую добычу приятно грела сердце, а вернее, за пазухой. То, что они нашли на трупах наемников, оставалось вне дележа, а это были неплохие барыши, наемникам ван платил щедро. Бандиты поделили то, что причиталось им решением вожака, а остальное стали грузить на телеги.

Янь Гун притащил Ли Цзэ свою и его долю награбленного.

– Мне не надо, – возразил Ли Цзэ.

– Всем поровну, – напомнил Цзао-гэ, – вожака это тоже касается. Что там у тебя, Гунгун?

Янь Гун раздобыл Ли Цзэ богатую одежду и стал бесцеремонно тянуть с него старую:

– Раздевайся. Надо тебя приодеть. Ваны в лохмотьях не ходят.

– Говорю же, я не собираюсь становиться ваном, – попытался отпихнуть его руки Ли Цзэ.

– Собираешься или нет, а приодеться надо, – категорично сказал Цзао-гэ и засучил рукава. – Вожак разбойников уж точно не в лохмотьях ходить должен.

Вместе с мальчишкой-евнухом им удалось стащить с Ли Цзэ старую одежду и обрядить его в новую. Поглядев на результат, Цзао-гэ удивленно присвистнул.

– Как влитая сидит, – проговорил он, похлопав себя по щеке. – Вылитый ван, а то и вовсе принц.

– И вот еще, – сказал Янь Гун, таща от общей кучи какой-то меч, – вожаку без оружия никак.

– Мне не нужен, – мотнул головой Ли Цзэ.

– На кулаки в настоящем бою не полагаются, – назидательно сказал Цзао-гэ. – Оружие тебе нужно.

– Мне не нужен чужой меч, у меня есть свой, – терпеливо пояснил Ли Цзэ и размотал отцовский меч из тряпья.

Цзао-гэ, увидев меч, выхватил его из рук мальчика и стал изумленно разглядывать. Такого сокровища он никогда в жизни не видел, а уж в оружии он разбирался.

– Откуда ты его взял? – воскликнул Цзао-гэ.

– Это меч моего отца, – сказал Ли Цзэ и протянул руку за мечом.

Цзао-гэ вернул меч, но уточнил:

– У простого деревенского охотника? Драгоценный меч? Такие и не у всякого генерала есть!

Ли Цзэ приподнял и опустил плечи, потом неуверенно ответил:

– Он прежде работал в военном министерстве в большом городе, так я помню.

– Меч, нефритовый ярлык… – пробормотал Цзао-гэ себе в усы.

Бандиты между тем уже кончили дележку и, увидев, каким щеголем вырядился Ли Цзэ, одобрительно зацокали языками.

Чем внушительнее выглядел вожак, тем представительнее казалась и сама банда. Ли Цзэ был еще мальчик, груды мускулов, как у Цзао-гэ, или свирепой физиономии, как у прошлого вожака, у него не было, о чудовищной силе, спрятанной в хрупком теле ребенка, никто бы и не догадался, а по всему видно, что вожак, вон как на него богатая одежда села! Чудаковат чуток, разбазаривает честно награбленное добро, но какая другая банда может похвастаться тем, что вожак ее – избранный Небесами? Так и прославиться недолго: силач Ли Цзэ и его разбойничья сотня!

[520] «Я завоюю это царство»

Уезжая, бандиты подожгли поместье и тем немного утешились – ведь получили они меньше, чем рассчитывали.

Характерный грохот тележных колес по дороге и окрики погонщиков, понукающих впряженных в телеги волов, крестьяне расслышали еще далеко. Радости это им не доставило. На телегах приезжали люди вана, иногда и он сам, чтобы выгрести последнее из и без того разоренных амбаров – в счет уплаты ежегодного налога на урожай. Они расслышали еще и характерное гиканье, каким разбойники подгоняли своих лошадей, и их разнузданные покрики:

– Ван едет! Ван едет!

Крестьяне поспешно уткнулись лицами в землю – вана полагалось так приветствовать, если не хотел лишиться головы, – матери между тем успели еще и выпачкать лица детям золой, так же поступили и молодые девушки. Золой обычно присыпали язвы на теле, от чумазых все инстинктивно держались подальше, чтобы не заразиться. Ван никогда не забирал тех, кто был перемазан золой: прибыли никакой, больных не продашь. Наемники тоже таких сторонились. Зола многих детей спасла от рабства, а женщин – от бесчестия.

Бандиты въехали в деревню, окружили деревенскую площадь тройным кольцом, пригнали и остановили телеги с добром.

– Ван приехал, – объявили они и загоготали.

Цзао-гэ спешился, ссадил с лошади Ли Цзэ. Крестьяне – те, кто рискнул поднять головы и посмотреть – удивленно переглянулись. Приехал вовсе не ван, а какой-то разряженный мальчишка.

Староста щурил-щурил глаза, потом раскрыл рот и воскликнул:

– Разве это не А-Цзэ?

Тут уже и все остальные крестьяне подняли головы. То, как он теперь выглядел, казалось им настоящим чудом. Одежда на нем была дорогая, цвета индиго, а в руке он держал меч в черных ножнах из драгоценного дерева. То, что он вернулся таким щеголем, заставило их даже позабыть об опасности: не иначе как А-Цзэ, уйдя из деревни, нашел клад!

– А ван где? – беспокойно спросил староста, который был старше и мудрее прочих. – Сказали же, что ван приехал.

Ли Цзэ сделал шаг к деревенским и четко произнес:

– Ван не приедет больше. Вана я убил.

Крестьяне уставились на него в священном ужасе. Он спокойно выдержал их взгляды и подозвал к себе старосту. Тот, кряхтя, поднялся с земли и подошел, поглядывая на бандитов краем глаза. Поначалу он подумал, что бандиты подчиняются тому высокому мужчине с копьем, но, подойдя ближе, рассмотрел, что все они поглядывают на А-Цзэ, словно боятся пропустить хотя бы одно слово из его уст.

– Староста, – сказал Ли Цзэ, указывая на телеги, – здесь еда и разная утварь, раздели между всеми по справедливости. Излишки припрячьте на черный день.

Крестьяне разволновались, услышав это, загалдели: в телегах было много мешков с зерном и овощей, и если бы не страх перед бандитами, то они уже давно кинулись бы к телегам, подгоняемые голодом.

– А-Цзэ, – сказал староста, опять поглядев на бандитов, – эти люди… из гор Чжунлин?

Ли Цзэ ответил утвердительно:

– Они помогли мне отомстить за смерть матери.

– Помогли? – переспросил староста. – Бандиты?

– Нет, ну вы на него поглядите, – хмыкнул Цзао-гэ, – ему говорят, а он сомневается! Наш дагэ сказал же тебе…

– Дагэ? А-Цзэ – ваш дагэ? – не поверил своим ушам староста.

Что-то чудовищное творилось в этом мире, если головорезы признали главарем деревенского мальчишку.

Услышав его изумленный возглас, бандиты расхохотались. Реакция крестьян их немало позабавила. А впрочем, скажи им еще вчера кто-нибудь, что они будут считать за старшего двенадцатилетнего мальчишку, они бы его на смех подняли и поколотили еще вдобавок.

Ли Цзэ велел бандитам помочь крестьянам разгрузить телеги и приглядеть, чтобы дележ прошел честно: он знал, что доведенные до отчаяния люди способны на любую подлость, чтобы выжить.

– Ну, – сказал Цзао-гэ, разминая пальцы с хрустом, – при мне все будет чинно и честно. Мне не впервой следить за разделом добра.

Глядя на него и на других бандитов, крестьяне не решились хватать добро с телег и покорно выстроились в очередь, дожидаясь, когда староста и Цзао-гэ разделят – по счету – привезенное зерно и прочее. Янь Гун вызвался пересчитать людей, чтобы при дележке не ошиблись с долями.

Ли Цзэ побрел к своему старому дому, возле которого была могила его матери. Для того, чтобы осуществить задуманное, ему придется покинуть эти места. Быть может, навсегда. Не будет ли это непочтением к умершей? Он опустился на колени и долго молился, сцепив пальцы на рукояти меча.

Он даже не заметил, что дележ давно закончился, и крестьяне теперь насели на старосту, требуя, чтобы он упросил А-Цзэ стать новым ваном. Они смекнули, что под защитой банды Чжунлин деревня будет в безопасности.

Цзао-гэ подошел к Ли Цзэ, хлопнул его по плечу:

– Ли-дагэ, тебя хотят ваном выбрать. Если хочешь что-то возразить, то самое время, не то они тебя на божничку посадят и из деревни не выпустят.

Ли Цзэ поспешно вернулся к площади. Между бандитами и крестьянами вот-вот должна была вспыхнуть если уж не драка, то ссора. Деревенские твердили, что А-Цзэ непременно станет ваном, а бандиты – что останется их главарем. Староста пытался урезонить тех и этих, а Янь Гун, наоборот, подначивал: пакостному мальчишке-евнуху хотелось посмотреть на драку.

– Тихо! – сказал Ли Цзэ, подходя. – Я не собираюсь становиться ваном этой деревни. Староста сам управится. На деньги, которые у вас теперь есть, наймете в деревню охранников.

– Так что же, – спросил староста, – А-Цзэ, ты останешься бандитом?

Бандиты осклабились, но ухмылки сползли с их лиц, когда Ли Цзэ сказал:

– Нет, и бандитом я не останусь.

– Что же ты тогда будешь делать? – нахмурился Цзао-гэ.

Ли Цзэ набрал полную грудь воздуха, шумно выдохнул и сказал:

– Я завоюю это царство и стану его правителем.

Крестьяне вытаращились на него, бандиты гоготнули, но Цзао-гэ остался серьезным. Он пристально глядел на Ли Цзэ, словно хотел прочитать его мысли. Мальчишка не просто похвалялся, он всерьез верил, что ему удастся провернуть это.

– И как же ты один завоюешь целое царство? – усмехнулся Цзао-гэ.

– Почему один? – спокойно возразил Ли Цзэ. – Разве у меня нет сотни храбрецов?

Вот тут уже бандиты гоготать перестали и уставились на Ли Цзэ с таким же изумлением, что и крестьяне.

– Хочешь, чтобы бандиты стали твоим личным войском? – уточнил Цзао-гэ, высоко поднимая бровь.

– А почему нет? – рассудительно ответил Ли Цзэ. – Разве слава не та же добыча?

На это Цзао-гэ не нашелся с ответом.

– Слушай, – просиял Янь Гун, – а ведь при царях всегда есть евнухи. Тебе-то и искать не надо, когда время придет. – И он хлопнул себя ладонью по груди.

– Ты что же, Гунгун, – спросил Цзао-гэ смехом, – не сомневаешься, что Ли-дагэ царем станет?

– Раз Цзэ-Цзэ сказал, что станет, значит, станет, – убежденно ответил Янь Гун. – Разве его не благословили Небеса? Ты ведь не думаешь, Цзао-гэ, что силу ему даровали только для того, чтобы вздернуть на воротах какого-то жирного вана? Небеса по мелочам не размениваются.

– Заставлять никого не буду, – сказал Ли Цзэ. – Одному тоже можно справиться, только это дольше займет.

– Вдвоем всяко быстрее, – сказал Янь Гун, ухмыляясь и демонстрируя ему свой кнут.

– Три – удачливее, чем два, – возразил Цзао-гэ, кладя Ли Цзэ руку на плечо. – Говоришь, слава тоже добыча?

Глаза Ли Цзэ вспыхнули: следом за Цзао-гэ и Янь Гуном подтянулись и остальные. Первый шаг был сделан.

[521] Ли Цзэ и его разбойничья сотня

Так Ли Цзэ начал завоевание царства Хэ.

Раздав добро вана крестьянам, бандиты вернулись в горы Чжунлин, прихватив с собой волов и телеги, на которые потом свалили собственные пожитки: отправиться завоевывать царство каждый предпочитал со своим добром, которое они успели награбить за разбойничью жизнь. Такой узел или сундук имелся у каждого, даже у Янь Гуна. У Ли Цзэ ничего не было: свою долю награбленного в доме вана он отдал старухе-соседке, чтобы та присматривала за могилой его матери.

Они ехали от деревни к деревне, от поселка к поселку. Между набегами, когда разбойничья сотня останавливалась на ночлег или у реки, чтобы напоить лошадей и волов, Цзао-гэ или кто-нибудь из бывших солдат учил Ли Цзэ обращаться с мечом и ездить верхом. В одном из поселков, в доме тамошнего вана Цзао-гэ присмотрел хорошего коня – красивого, вороной масти, с роскошной гривой и хвостом – и увел его для Ли Цзэ.

– Будущий царь, – сказал он серьезно, – должен ездить на царском коне.

Сбрую для коня они тоже раздобыли во время одного из набегов. Ли Цзэ скоро выучился ездить верхом, и теперь ему не нужно было ехать позади Цзао-гэ. Коня Ли Цзэ назвал Громом.

Чем дальше они продвигались, тем больше слухов о них расползалось по царству Хэ. Цзао-гэ об этом позаботился: пускал впереди нескольких переодетых людей, которые, притворяясь сказителями, рассказывали о силаче Ли Цзэ из гор Чжунлин, который собирается завоевать царство Хэ и освободить простых людей. Валун, который Ли Цзэ пинком отправил полетать, давно в их рассказах превратился в гору, и жители деревень и поселков уже с нетерпением ждали приезда разбойничьей сотни – хотелось поглядеть на силача, о котором при жизни легенды слагают.

Увидеть вместо силача всего лишь мальчишку они не ожидали, понятное дело, но Ли Цзэ по просьбе Цзао-гэ демонстрировал им силу, распрямляя подковы или кроша камни в песок, всего лишь сжимая их в ладони, и они уверовали, что все рассказы о нем правда.

Ли Цзэ для них был весьма странной личностью: раздавал награбленное добро крестьянам и ничего не брал себе. Янь Гун всегда забирал его долю и припрятывал, чтобы сохранить для Ли Цзэ, когда он передумает. Поскольку Ли Цзэ оставался равнодушен к дележу добычи, Янь Гун выбирал его долю на свое усмотрение, полагая, что будущий царь должен иметь одежды и добра с запасом, чтобы не ударить в грязь лицом, когда придет время занимать столицу. Сам он уже спал и видел себя придворным евнухом.

В одном из поселков они обнаружили на доске розыскные листы с портретом Ли Цзэ, который нисколько не походил на Ли Цзэ. Городские чиновники не верили, что бандой руководит мальчишка, и нарисовали мордоворота со злобной физиономией. За голову «главаря банды Чжунлин» давали полтысячи таэлей серебром.

– Смотрите, – захохотал Янь Гун, тыча пальцем в розыскной лист, – Цзэ-Цзэ, это они Цзэ-Цзэ так нарисовали! Цзэ-Цзэ, смотри, про тебя написано.

Ли Цзэ смутился. Янь Гун сощурился, не понимая, почему Ли Цзэ отворачивается, да еще и выглядит при этом смущенным, но до него тут же дошло, и он воскликнул:

– Цзэ-Цзэ, так ты не умеешь читать?

– Как будто ты умеешь, – буркнул Ли Цзэ и сильно покраснел.

– Конечно, умею, – кивнул Янь Гун, – всех евнухов обучают читать и писать. Цзао-гэ, непорядок, наш вожак читать не умеет!

– А? – отозвался Цзао-гэ, который до этого момента пристально разглядывал свой собственный розыскной лист.

Сам он умел читать, но очень плохо, больше догадываясь о содержимом, чем понимая его.

Янь Гун подсуетился и раздобыл книг, чтобы учить Ли Цзэ читать, и письменных принадлежностей. Теперь на каждой остановке Ли Цзэ приходилось еще и учиться грамоте. Он был умный, быстро схватывал.

Цзао-гэ слушал краем уха уроки, которые давал вожаку мальчишка-евнух, и запоминал. Он смутно понимал, что в будущем личном войске царя ему уготовано место, по меньшей мере, генерала, а генерал, который двух иероглифов сложить не может, только опозорит своего правителя.

Несколько раз пришлось сражаться с солдатами, посланными за головой вожака банды Чжунлин, но после короткой демонстрации силы Ли Цзэ – он обычно хватал одного-двух и забрасывал куда-нибудь на дерево, или на крышу, или далеко в реку – происходила безоговорочная капитуляция с непременным покаянием.

За все набеги банда Чжунлин не потеряла ни одного человека, но и ни одного не прибавила: Цзао-гэ решил, что сотня должна оставаться сотней, раз уж о них и легенды складывают – исторической достоверности ради.

– Достоверность, – хмыкнул Янь Гун, пихнув Ли Цзэ в бок, – то есть валуны в горы превращать – это ничего, а сто один человек в банде или сто два вместо сотни уже нельзя? Да кто их считать-то будет? Уверен, большинство и до десяти считать не умеет.

В год, когда Ли Цзэ исполнилось тринадцать, банда Чжунлин добралась наконец до первого большого города в Восточном Хэ – заставы Фэнлинь.

[522] Застава Фэнлинь

Цзао-гэ послал несколько человек разведать, что собой представляет застава Фэнлинь, а особенно – гарнизон. Разведчики, вернувшись, пересказали, что увидели и услышали.

Цзао-гэ ухмыльнулся:

– Ну, если это на самом деле так, уже к вечеру застава будет наша!

Ли Цзэ покачал головой:

– Это может быть ловушкой. Придерживаемся плана.

Стражи, охранявшие ворота, пропусков не требовали, имен не спрашивали, только лениво смотрели на въезжавших в город гостей. Перед Ли Цзэ и остальными в город въехал торговый караван, и Ли Цзэ подумал: а уж не приняли ли стражи их за сопровождающих караван охранников? А может, и за торговцев? Стражей могли ввести в заблуждение телеги с добром, которые бандиты везли с собой.

Въехав в город, бандиты сразу рассредоточились, занимая выгодные позиции, но со стороны казалось, что приезжие кто решил выпить и закусить, кто поторговаться на базаре, кто поглазеть на проходящих мимо женщин. Ли Цзэ с Цзао-гэ и Янь Гуном поехали по улице, поглядывая по сторонам и пытаясь составить впечатление о заставе.

Город был тихий и спокойный, ни одного нищего на улицах. Янь Гун авторитетно заявил, что нищих они, должно быть, давно перевешали, и сказал, что нужно проехать в конец города, чтобы посмотреть, так ли это: лобное место всегда было на выезде из города, а не при въезде.

Ли Цзэ сильно сомневался, что это так. Люди в городе выглядели прилично, словно голод и засуха не коснулись их. Цзао-гэ сказал, что жители заставы не занимаются земледелием, а торгуют, потому они не похожи на жителей деревень, в которых банда Чжунлин уже побывала. Они покупают то, что им нужно, у проходящих через заставу караванов, потому не бедствуют и не зависят от перемен погоды. Ли Цзэ такой уклад жизни сложно было представить.

На приезжих жители заставы внимания не обращали. Солдат нигде видно не было. Торговля шла бойко и азартно.

«Солдаты могут быть переодеты под торговцев», – подумал Ли Цзэ.

– Разыщем дом начальника заставы, – сказал Цзао-гэ, – он у них здесь ваном.

– Это будет непросто, – заметил Янь Гун, – город-то большой.

Ли Цзэ спросил у кого-то из торговцев, где дом начальника заставы, и ему ответили.

Цзао-гэ поскреб затылок и пробормотал:

– Вот так просто?

Это был городской магистрат, а не дом, как оказалось. И их уже поджидали. Вдоль стены магистрата растянулась цепь солдат, у дверей стоял человек в шапке чиновника. Он был уже немолод, но выправка выдавала в нем человека военного.

– Ты начальник заставы Фэнлинь? – спросил Цзао-гэ.

Человек в шапке чиновника внимательно оглядел подъехавших и задал встречный вопрос:

– А это та самая банда Чжунлин?.. Я начальник заставы Фэнлинь, Ван Сымин.

Ли Цзэ спешился, подошел.

– Я Ли Цзэ, главарь банды Чжунлин, – представился он.

Ван Сымин скользнул по нему взглядом. В то, что этот мальчик – вожак разбойников, он не поверил. Он подумал, что главарь Цзао-гэ, а мальчик для отвода глаз. Вероятно, этого ребенка бандиты похитили, это может быть сын кого-то из убитых ванов.

«Мальчика нужно спасти», – подумал Ван Сымин, но ничем не показал, что раскрыл обман.

Он показал на магистрат:

– Тогда, Ли Цзэ, главарь банды Чжунлин, войдем и побеседуем.

– Разве это не магистрат? – вмешался Янь Гун. – Здесь людей судят. Ты собираешься судить нас?

– Я еще не решил, – сказал Ван Сымин. – Но на вашем месте я бы не сопротивлялся. В гарнизоне заставы несколько тысяч хорошо обученных солдат, всего лишь сотне бандитов с ними не справиться.

– Иногда и сотня стоит тысячи, – ухмыльнулся Цзао-гэ.

– Войдем и побеседуем, – медленно сказал Ли Цзэ.

Он заметил, как Ван Сымин его разглядывает, и предположил, что начальнику заставы от него что-то надо. Если так, то лучше сразу это выяснить, а уж потом приниматься за обычное дело. Войти в магистрат Ли Цзэ не боялся, упоминание о «нескольких тысячах хорошо обученных солдат» его не встревожило: каждый из банды Чжунлин стоил десяти, а то и дюжины, и стычки с солдатами были для них плевым делом, один мог справиться с пятью или даже с десятью противниками разом.

Служащие магистрата на них с любопытством уставились, не прерывая, однако, своей работы: кто-то писал, кто-то растирал чернила, кто-то переносил тяжелые свитки с одного места на другое.

Ван Сымин предложил Ли Цзэ сесть, сел сам и налил «гостю» чая.

– Не пей, – сказал Янь Гун, останавливая руку Ли Цзэ, – а вдруг он хочет тебя отравить?

– А ты кто будешь? – спросил Ван Сымин, уделяя толику внимания и мальчишке-евнуху.

– Я его личный евнух, – осклабился Янь Гун. – Когда он станет правителем царства Хэ…

Цзао-гэ взял мальчишку-евнуха за шиворот и вышвырнул за двери магистрата, чтобы не мешал. Ли Цзэ чай отпил, демонстрируя, что не боится отравления и настроен дружественно. Угрозы от начальника заставы он не чувствовал, да и думал, что уж если Небеса наградили его такой силой, то уберегут и от случайной смерти.

– О банде Чжунлин ходят разные слухи, – сказал Ван Сымин. – Что из этого правда?

– Я не знаю, какие слухи ходят о банде Чжунлин, как я могу ответить? – возразил Ли Цзэ.

– Будто бы вы убиваете ванов деревень.

– Правда.

– Будто вы раздаете награбленное крестьянам, – продолжал Ван Сымин.

– Правда, – подтвердил Ли Цзэ.

– Будто вожак банды Чжунлин собрался завоевать царство Хэ.

– Правда.

– Будто вожак банды Чжунлин силен, как тигр.

Ли Цзэ ответил не сразу. Насколько силен тигр? Насколько силен он сам, по сравнению с тигром?

Цзао-гэ хмыкнул и сказал:

– Вожак Чжунлин сильнее сотни тигров.

– Должно быть, так, – согласился Ли Цзэ.

«Мальчик, должно быть, затвердил ответы, – подумал Ван Сымин, – и неожиданный сбил его с толку, а вожак тут же пришел на помощь».

– Все это преступления, – сказал Ван Сымин вслух.

– Быть сильнее сотни тигров? – уточнил Ли Цзэ.

– Кхе… – несколько смутился Ван Сымин. – Убивать и грабить людей – преступление.

– А раздавать добро бедным? – опять уточнил Ли Цзэ.

– Это ведь не ваше добро, – возразил Ван Сымин.

– Но и ванам оно не принадлежит, – в свою очередь возразил Ли Цзэ. – Все это ваны отобрали у крестьян, мы отобрали это у ванов, украсть у вора – не воровство, если украденное возвращено владельцу.

– Мир не так прост, как ты думаешь, – покачал головой Ван Сымин.

– Я так и не думаю, – пожал плечами Ли Цзэ.

– Значит, ты думаешь схватить нас и казнить? – спросил Цзао-гэ, ухмыльнувшись.

– Преступники должны быть схвачены и наказаны, – твердо сказал Ван Сымин, пристально глядя на Ли Цзэ.

Он надеялся, что тот заметит его взгляд и поймет, что Ван Сымин вознамерился освободить его из разбойничьего плена.

– Тогда почему бы не сразиться с вожаком в честном поединке и не узнать, сможешь ли ты это сделать? – проговорил Ли Цзэ медленно.

Ван Сымин едва скрыл вспыхнувшее в глазах торжество.

[523] «Пошел вол с горой тягаться…»

– Я уже стар для сражений, – сказал Ван Сымин, разводя руками. – Против вожака я буду в заведомо невыгодном положении.

– Я неверно выразился, – поправился Ли Цзэ – Я имел в виду не сражение, а… хм, состязание в силе. Люди на праздниках меряются силой – как-нибудь так.

– И непременно что-нибудь поставив на кон, – добавил Цзао-гэ.

– И каковы же ставки? – спросил Ван Сымин, глядя на Цзао-гэ.

– Если победим мы – сдаешь заставу, если победишь ты – хватай и вяжи нас хоть голыми руками, – сказал Цзао-гэ. – А поскольку ты стар, можешь сам выбрать, в чем будем тягаться.

– Люди на праздниках часто борются на руках.

Ван Сымин хоть и был немолод, но силы не растерял. Цзао-гэ он уже успел оценить, но полагал, что справится с ним, потому сделал приглашающий жест.

Цзао-гэ не двинулся с места, спросил только:

– Разве ты не собирался тягаться с вожаком? Почему подзываешь меня?

Ван Сымин поглядел на Ли Цзэ. Тот спокойно ждал, поставив локоть на стол.

«Что ж, так даже лучше, – подумал Ван Сымин. – Мальчик наверняка понял, что я хочу его вызволить. Но отчего их вожак так уверен в себе? Это отвлекающий маневр? Пока они здесь валандаются, остальные уже захватывают заставу?»

По их лицам он ничего не мог прочитать: Ли Цзэ был спокоен, Цзао-гэ явно предвкушал грядущее представление.

– Прежде чем начнем, – медленно проговорил Ли Цзэ, – надо, чтобы ты знал. Мы никогда не приходим в город, не разузнав о нем. Твои слова о нескольких тысяч солдат ничего не стоят. Большинство из них калеки, списанные и негодные для военной службы. Застава Фэнлинь – пристанище для увечных солдат. Из всех наберется лишь полторы сотни здоровых, но ни один из них недостаточно силен, чтобы сравниться даже с Гунгуном.

– А то! – вставил Янь Гун, который тихонько пробрался обратно в магистрат и теперь с нетерпением ждал поединка.

Ван Сымин нахмурился.

– И еще, – сказал Ли Цзэ, – я, пожалуй, дам тебе фору. Не буду жать. Прижмешь мою руку к столу – твоя победа.

«Так он все-таки понял, что я его спасаю!» – тут же просветлел лицом Ван Сымин.

Служащие магистрата подошли поближе, чтобы тоже поглядеть. В своем начальнике они не сомневались, но им было странно, что какой-то мальчишка так уверен в своих силах, что дает фору мужчине. Кое-кто перешепнулся, делая ставки.

Янь Гун услышал, юркнул к ним и тоже зашептал:

– Ставлю пятьдесят серебром на Цзэ-Цзэ.

Служащие пренебрежительно фыркнули, но Янь Гун вытащил из-за пазухи кошель и позвякал им. Кошель был тяжелый и выглядел внушительно.

Ван Сымин тоже поставил локоть на стол и сцепился пальцами с Ли Цзэ.

– Пусть поединок будет честным, – сказал он, – и каждый сдержит слово.

– Слово вожака – закон. – Цзяо-гэ внимательно проверил расположение локтей состязающихся. – Если Ли-дагэ что сказал, так и будет. Победишь – так можешь прямо на воротах магистрата нас троих и вздернуть.

– Эй, меня не вмешивай, – возмутился Янь Гун, – я тут ставки делаю!

Цзао-гэ показал ему кулак.

Ван Сымину показалось, что его пальцы обхватили камень. Рука Ли Цзэ стояла на столе, как будто вросшая в него, и даже не дрогнула, когда Ван Сымин попытался склонить ее к столу. И Ли Цзэ это явно ничего не стоило, даже сами пальцы были расслаблены. У Ван Сымина от натуги начало багроветь лицо, такие усилия он приложил, но рука Ли Цзэ не шелохнулась, и лицо не изменилось, только губы слегка тронула улыбка.

– Поднажми, – посоветовал Цзао-гэ, – со стороны выглядит скучновато.

Служащие магистрата не понимали, почему их начальник ничего не делает, только багровеет лицом.

Янь Гун захихикал:

– Пошел вол с горой тягаться…

Ван Сымин ухватил руку Ли Цзэ уже обеими руками, хоть это и было нарушением правил поединка, но так и не смог сдвинуть с места.

– Это колдовство? – прорычал он.

– Я вожак банды Чжунлин, силач Ли Цзэ, – сказал Ли Цзэ. – Небеса наградили меня небывалой силой, ни один ходящий под ними одолеть меня не сможет.

Он лишь чуточку сжал пальцы и двинул запястьем, и рука Ван Сымина грохнулась в стол, столешница пошла трещинами. Служащие магистрата разинули рты. Янь Гун поманил их пальцем и раскрыл свой кошель, чтобы они всыпали в него проигранные деньги.

– Ты и есть вожак банды Чжунлин! – воскликнул Ван Сымин.

– Я с самого начала это и говорил, – ответил Ли Цзэ, пожав плечами.

– Так тебя никто не похищал?

Ли Цзэ поглядел на него с удивлением.

Цзао-гэ презрительно фыркнул и сказал:

– Мы разбойники, а не работорговцы. Мы не похищаем людей.

– Вот оно что… – протянул Ли Цзэ, поняв, чего все это время добивался Ван Сымин.

Ван Сымин глядел на свою помятую ладонь, где остался след от пальцев Ли Цзэ.

– Что ж, – сказал он, покачав головой, – признаю поражение.

Ли Цзэ с некоторым удивлением подумал, что и среди начальников застав встречаются честные люди.

[524] Как стать правителем царства?

– Что ж, признаю поражение, – сказал Ван Сымин и, отцепив от пояса связку ключей, показал ее Ли Цзэ. – Этот ключ от ворот заставы, этот от казны, этот от зернохранилища, этот от архива. Но, прежде чем отдать их тебе, я должен спросить: что ты собираешься делать с городом?

– Не знаю, – честно ответил Ли Цзэ. – Мы обычно грабим казну и раздаем добро бедным, но в этом городе я не видел ни нищих, ни бедных.

– Если справедливо разделять казну и назначать умеренные налоги, можно преодолеть бедность, – объяснил Ван Сымин. – Люди здесь занимаются ремеслами и торговлей: через заставу Фэнлинь проходят торговые караваны со всех концов света, они торгуют и обменивают то, что сделали своими руками. Почва здесь бедная, ничего не растет даже в хорошие годы. Торговля – единственное, чем здесь можно заниматься.

– Выходит, не было смысла занимать эту заставу, – пробормотал Цзао-гэ, – раз здесь и так все хорошо.

– Как это не было? – возмутился Янь Гун. – Цзэ-Цзэ собирается завоевать царство Хэ, значит, нужно занять все города на пути к столице!

– Ты в самом деле собираешься завоевать царство Хэ? – спросил Ван Сымин, пристально глядя на Ли Цзэ.

– Да, – сказал тот, и в его голосе не было и тени сомнений, – я завоюю царство Хэ и стану его правителем.

– И ты полагаешь, что сможешь сделать это с сотней горных бандитов? – уточнил Ван Сымин.

И опять уверенное «да» в ответ.

– И что же ты собираешься делать, когда завоюешь царство?

– Сделаю так, чтобы царство процветало.

– Благая цель. Но знаешь ли ты, как это сделать? Знаешь ли ты, как стать правителем? Мало завоевать царство и сесть на трон. Нужно уметь управлять царством, знать законы, разбираться в налоговой системе… Ты умеешь читать и писать?

– Кое-что умею, – несколько смутился Ли Цзэ.

– Я его учу, – вмешался Янь Гун. – Конечно же, царь должен быть ученым! Вот только кажется мне, что нынешний царь в управлении царством разбирается как свинья в апельсинах. Что за беспредел творится на периферии? Никому и дела нет, что люди пухнут с голода, а ваны зверствуют.

– Наш царь стар и немощен, – сказал Ван Сымин, – боюсь, за него правят министры.

– Что же, у него нет наследников? – спросил Цзао-гэ.

– Наследник давно умер, а других детей у нашего царя нет.

– Значит, пора свергнуть эту династию, – объявил Янь Гун. – Цзэ-Цзэ завоюет царство Хэ, станет его правителем и оснует династию Ли!

– Сколько тебе лет? – спросил Ван Сымин у Ли Цзэ.

– Тринадцать, – ответил Ли Цзэ.

– Тринадцать… – повторил Ван Сымин. – Может, ты и силен, но ты всего лишь ребенок. Недостаточно одной грубой силы, чтобы править целым царством. Если ты дашь слабину в чем-то еще, станешь лишь чьей-нибудь марионеткой. Почему бы тебе не остаться на заставе Фэнлинь на какое-то время?

– Зачем? – спросил Ли Цзэ, на секунду сузив глаза.

– Я мог бы обучить тебя… как быть правителем царства, – предложил Ван Сымин с запинкой. – Читать и писать, разбираться в законах и рассчитывать налоги, – всему тому, что следует знать, если собираешься стать хорошим правителем царства. Я полжизни работаю магистратом, и ты видишь, как обстоят дела в моем городе. Думаю, тебе есть чему у меня поучиться.

– А он дело говорит, – оживился Янь Гун. – Поднатореть в этом нам с тобой не мешало бы.

– И тебе? – невольно спросил Ван Сымин.

– А как же! Для того царю и нужен личный евнух, чтобы направлять его и оберегать от корыстолюбцев и вообще нечестных людей. Где один проглядит, другой-то непременно заметит!

Ли Цзэ покусал нижнюю губу, размышляя над предложением, потом взглянул на Цзао-гэ.

Тот пожал плечами:

– Так-то дельный совет. Но что делать нашим молодцам?

– Старые вояки заставы Фэнлинь могут обучать их, – кивнул Ван Сымин. – Если уж собрались завоевывать царство, так должны стать из горстки бандитов личным войском будущего царя. Да и в городе работа для них найдется на это время.

– Тогда останемся? – спросил Янь Гун, подергав Ли Цзэ за рукав. – Он вроде старик умный, плохому не научит.

Ли Цзэ задумчиво тронул подбородок, потом произнес:

– Один год. За один год я должен выучиться тому, что нужно знать, чтобы стать хорошим правителем.

– Одного года мало, – возразил Ван Сымин.

– Один год, – повторил Ли Цзэ, – я выучусь всему за один год.

– Раз Цзэ-Цзэ так сказал, – подхватил Янь Гун, – значит, так оно и будет. Он никогда не бросает слов на ветер! Один год.

Ван Сымин недоверчиво покачал головой, но сказал:

– Хорошо. Один год – так один год. Это лучше, чем ничего.

[525] На исходе года

– Лао Ван, – спросил Ли Цзэ как-то, – почему ты решил помочь нам? То, что ты делаешь, называется изменой.

Ван Сымин потер бороду:

– Если в пруду не менять воду, рыба передохнет.

Он нередко отвечал сентенциями, не давая прямого ответа, чтобы развить логическое мышление своего подопечного. А может, опасался говорить вслух то, о чем думал на самом деле, поскольку мысли эти действительно могли считаться изменой. Ли Цзэ всегда говорил то, что думал.

– Никогда не слышал, чтобы в прудах меняли воду, – удивился Янь Гун, который нередко слушал уроки вместе с Ли Цзэ, но не всегда схватывал то, о чем говорилось.

Он был умный – по-своему, такого ловкого и изворотливого евнуха еще свет не видывал. Служащие магистрата, нередко терявшие деньги на пари, которые он предлагал, всегда говорили, что по нему веревка плачет.

– Потому в прудах и водятся только лягушки, – сказал Ван Сымин.

Ли Цзэ надолго задумался над этими словами.

Цзао-гэ и остальные бандиты времени тоже не теряли. Большую часть времени они проводили в гарнизоне, но за этот год совершили и с дюжину вылазок, заняв окрестные деревни на неделю пути в каждую сторону света.

Ван Сымин распорядился выправить им доспехи, чтобы разбойничья сотня больше походила на «личное войско будущего царя». Для Ли Цзэ доспехи тоже изготовили. Мастера заставы были на удивление искусны: доспехи были разборные, их можно было подгонять под любое телосложение. Забегая вперед, скажем, что эти доспехи Ли Цзэ носил едва ли не до года становления – пока они не пришли в негодность.

Поначалу Ли Цзэ не хотел надевать доспехи, но Ван Сымин сказал:

– Может, Небеса и наделили тебя силой, но неуязвимости у тебя нет. Ты все еще простой смертный, как и все мы. Стрелой, копьем или мечом – тебя все еще можно убить или тяжело ранить. Доспехи уберегут тебя.

– Да кто по нам посмеет стрелять? – хвастливо возразил Цзао-гэ.

– А ты полагаешь, что столицу вам сдадут без боя? – оборвал его Ван Сымин. – Царство Хэ маленькое, его города можно завоевать за два года, но столицу не занять и за десять. Она хорошо укреплена, в гарнизоне десять тысяч воинов, столичные лучники настолько метки, что могут подстрелить в темноте крысу. У них есть вооружение для защиты города, а ворота столицы не пробить даже каменным тараном.

– Но у них нет Ли-дагэ, – сказал Цао-гэ, хлопнув лапищей Ли Цзэ по плечу. – Нам не нужен таран, он эти ворота пинком раскроет.

– Но вас всего сотня!

– Когда подойдем к столице, будут тысячи.

– О чем это ты? – не понял Ван Сымин.

Цзао-гэ только ухмыльнулся. К банде Чжунлин присоединиться хотели многие, но Цзао-гэ им всем отказывал, поскольку хотел, чтобы в легендах осталась «разбойничья сотня Чжунлин». Однако же людей он не прогонял, вместо этого говорил им идти в столицу и дожидаться там. В нужный момент они могли поднять бунт или отпереть ворота изнутри, чтобы впустить бандитов. И повлиять на общественное мнение они тоже могли, если каждый день будут твердить жителям столицы о Ли Цзэ.

О Ли Цзэ и без того говорили, но послушать истинных свидетелей его подвигов – это совсем другое дело. Сам бы Цзао-гэ, услышав такие россказни, непременно захотел бы поглядеть, что это за силач такой, который отбирает добро у богатеев и раздает его нищим. Любопытство, как известно, далеко не одну кошку сгубило.

– Я, может, и не так хорошо разбираюсь в военном деле, – сказал Цзао-гэ, сильно принижая свои способности, – но я разбираюсь в людях.

Ли Цзэ исполнилось четырнадцать, когда банда Чжунлин покинула заставу Фэнлинь и отправилась на восток царства Хэ – к столице, по дороге занимая поселки и города.

Когда ему исполнилось пятнадцать, только одна столица и осталась не завоеванной, все остальное царство Хэ пало перед «силачом Ли Цзэ и разбойничьей сотней» или сдалось им добровольно.

[526] Ли Цзэ спасает белую змейку

Некоторое время спустя они подъехали к дремучему лесу, а до того дорога петляла по выжженным солнцем пустынным землям, так иссохшим от засухи, что земля потрескалась.

– Хех, – сказал Цзао-гэ, разглядывая шатром нависшие над их головами кроны деревьев, – я бы не удивился, если бы здесь было логово лесной братии!

Ли Цзэ разглядывал лес с любопытством. Близ его деревни тоже расстилался лес, но тот был исхожен вдоль и поперек крестьянами, а этот казался нехоженым. Впрочем, они скоро отыскали дорогу, которой можно было проехать через лес. Дорога эта скорее напоминала просеку, но созданную не рукой человека, а природой. Быть может, деревья полегли от какого-то невероятно сильного урагана, разметавшего их так, что образовалась извилистая полоса-проплешина, тянущаяся через весь лес.

– Или это след чудовищного змея, – сказал Янь Гун со знанием дела и проверил, все ли его амулеты на месте.

– Нет здесь никаких демонов, – фыркнул Цзао-гэ, погоняя лошадь. – И диких зверей тоже нет.

– Почему ты так уверен? – спросил Ли Цзэ.

В демонов он тоже не верил, но как раз звери были реальной угрозой. Он знал, что в лесах водятся волки.

– Лошади спокойны, не волнуются, – объяснил Цзао-гэ.

Он погнал лошадь еще быстрее, приподнявшись в седле, и, весело гикая, крикнул:

– Змея! Давайте ее затопчем!

Ли Цзэ, услышав это, пришпорил коня и преградил Цзао-гэ путь. Лошадь того встала на дыбы и едва не сбросила седока, Цзао-гэ удержался лишь благодаря тому, что был отличный наездник.

– Эй! – воскликнул он с возмущением, но осекся и подался назад, заметив, что лицо Ли Цзэ заливает краска гнева. – Ли-дагэ, ты что?

– Затоптать змею? – с негодованием спросил Ли Цзэ. – Зачем совершать бессмысленное убийство?

Он бросил взгляд на дорогу впереди. Там свилась в кольцо белая змейка с зеленоватыми глазами и, разинув широко пасть, угрожающе, а может, от безысходности шипела, пронзая раздвоенным языком воздух.

– Как зачем? От змей одни беды! Когда мы проезжали бы мимо, она бы ужалила лошадь и убила ее! Змеи всегда так делают. Поэтому нужно убить змею прежде, чем она ужалит тебя или твою лошадь.

– Почему ты уверен, что она ядовитая? – прервал его Ли Цзэ. – Может, это безобидная змея? Смотри, как она перепугалась.

– Я таких змей не видел, – бросил Янь Гун издалека, разглядывая белую змейку, – но говорят, что белые змеи не жильцы на этом свете.

– Почему? – удивились Ли Цзэ и Цзао-гэ.

– Они белые, заметные, другие змеи их убивают. Да и хищнику легче на глаза попасться, если у тебя шкура такой масти.

Ли Цзэ поглядел на змейку с жалостью, спрыгнул с лошади и подошел к ней.

– Эй! – забеспокоился Янь Гун. – Цзэ-Цзэ, не подходи слишком близко! А если она тебя ужалит? А если она на самом деле ядовитая?

Белая змейка зашипела еще громче, раскачивая головой из стороны в сторону – для устрашения. Ли Цзэ смутно помнил из детства, как отец ловил змей, заползавших на их поле, и проделал то же самое под встревоженные окрики бандитов. Чтобы змея не ужалила, нужно перехватить ей голову сзади и прижать большой палец к нижней челюсти, – так учил его отец. Белая змейка извивалась, стягивала его руку кольцами гибкого тела, но Ли Цзэ почти не ощущал этого сопротивления.

– Ли-дагэ ловчее всех! – восторженно заорал Цзао-гэ. – Ему и змеи нипочем!

– Если из белой змеи сделать амулет, – заявил Янь Гун, – содрать с нее шкуру и связать браслет, он защитит от укусов змей, так говорят. Эта длинная, нам троим хватит на браслеты. Цзэ-Цзэ, раздави ей голову.

Ли Цзэ их не слушал. Он, осторожно удерживая белую змейку, чтобы не навредить ее шкурке пальцами, силу которых приходилось стократно умерять, понес ее с дороги в лес.

– Такую удачу упустить! – сокрушенно возопил Янь Гун. – Белые змеи невероятно редки, другую такую и за всю жизнь больше не встретишь. Эх!

Ли Цзэ занес змейку далеко в лес, приметил большой камень и положил ее на него. Змейка тут же свилась в кольцо и яростно зашипела, кусая воздух. Ли Цзэ припомнил, что ядовитые змеи брызгают ядом из зубов, но эта, видимо, ядовитой не была: он не заметил, чтобы у нее из пасти что-то вылетало. Она просто старалась его отогнать, используя все доступные ей методы устрашения.

Ли Цзэ присел на корточки невдалеке от камня и сказал:

– Прости, что перепугали тебя. Цзао-гэ не злой, просто змей боится. А ты не ползай по дороге, не то тебя непременно кто-то затопчет. Гунгун говорит, что белые змеи – несчастливые, потому что они не такие, как остальные змеи, но ты его не слушай. Белые змеи очень красивые. Только держись подальше от дороги и от людей, не то тебя непременно убьют и съедят. У меня в деревне рассказывали, что мясо белой змеи дарит человеку чудесные способности. Уползай в лес.

Белая змейка продолжала раскачиваться на камне, ее гибкое тело вилось кольцами.

Ли Цзэ попятился от камня, успокаивающе покачивая руками:

– Да не трогаю я тебя, не трогаю. Успокойся. Если будешь так громко шипеть, тебя услышат хищные птицы.

Отойдя от камня на несколько шагов, Ли Цзэ обернулся. Белая змейка с камня пропала. Должно быть, уползла в лес. Сердце у Ли Цзэ возрадовалось: он спас от смерти живую тварь.

Остальные ждали его на дороге.

– Она тебя не укусила? – с тревогой спросил Янь Гун, подбегая к нему и ощупывая его плечи.

– Она не кусается, – сказал Ли Цзэ убежденно. – Она хорошая.

– Что за ребенок! – воскликнул Цзао-гэ. – Запомни: змеям доверять нельзя. Ты знаешь, что случилось с крестьянином, который положил замерзшую змею за пазуху, чтобы отогреть?

Эту историю Ли Цзэ слышал. Змея укусила своего спасителя, и крестьянин умер в страшных мучениях.

– Не все змеи плохие, – тихо сказал Ли Цзэ, которому хотелось в это верить. – Есть и хорошие. Совсем как люди.

Цзао-гэ вздохнул, понимая, что переубедить мальчика не получится: если Ли Цзэ что-то вбивал себе в голову, то становился непреклонен.

– Ладно, ладно, – замахал руками Цзао-гэ, – как скажешь. Только не трогай больше змей руками.

– Тогда и ты их не трогай. Нельзя убивать бессловесных тварей забавы ради.

– Ну хорошо, хорошо! Если встречу змею, так даже на нее и не гляну, если только она в меня не вцепится, уж тогда – извиняй, шею я ей сверну.

– А где у змей шея? – озаботился вдруг Янь Гун вопросом. – У них же только голова и хвост, а все остальное что? Шея или тело?

Цзяо-гэ задумался, явно смутившись. Ответа на этот вопрос он не знал. Ли Цзэ засмеялся. Ему было так хорошо, что вдруг захотелось петь. Кто бы знал, отчего так…

[527] В столице царства Хэ

Царство Хэ было царством маленьким, если сравнивать с окружавшими его соседями. Столицей считался самый крупный город из существующих – Шаньду, название которого означало: «столица, убаюканная горами», если верить трудам тамошних ученых, а на самом деле: «горная столица», – поскольку расположена была у подножия гор с безвестным названием. Люди за глаза называли их Горы-с-глазами, поскольку в особенно темные ночи где-то далеко в горах вспыхивали красные огни, похожие на глаза. Поговаривали, что в горах водятся демоны. Все это Ли Цзэ узнал от слуги столичной таверны.

Столица Шаньду была устроена довольно странно. Ее не окружали крепостные стены, на которых несли дозор стражники. У нее не было прочных ворот, которые нельзя пробить даже железным тараном. В город входили всякие люди, в том числе торговцы и иноземцы.

«Прямо-таки напрашивается, чтобы ее захватили», – заметил Цзао-гэ, когда выяснилось, что в столице и пропусков нет.

Янь Гун особенно расстроился этому обстоятельству: он много времени потратил, чтобы нарисовать приличные пропуска для каждого члена банды и гордился своими шедеврами.

Чем столица Шаньду отличалась от других городов, уже виденных (и завоеванных) Ли Цзэ, так это тем, что здесь было много таверн и постоялых дворов, а также лавок и увеселительных заведений, слуги-зазывалы которых расхваливали их и старались зазвать как можно больше посетителей.

Ли Цзэ горожане, видимо, принимали за сына какого-то заезжего богача, и уж конечно никто не догадывался, что громила с розыскного портрета – это он и есть.

Люди, которых Цзао-гэ посылал в столицу, чтобы распространять слухи о банде Чжунлин, денно и нощно жужжали горожанам в уши о подвигах главаря банды и о его необыкновенной силе, в каждой таверне непременно находился такой рассказчик – «свидетель». Горожанам нравились диковинки, потому приезда банды Чжунлин все ждали с нетерпением.

Сын богача (Ли Цзэ), которого сопровождали личный слуга (Янь Гун) и телохранитель (Цзао-гэ), сулил немалые барыши, поскольку одежда на нем была богатая, а кошель на поясе даже не звенел, настолько туго был набит. Зазывалы из кожи вон лезли, чтобы эти трое выбрали их таверну, но Ли Цзэ выбрал ту, из окон которой открывался вид на дворец правителя царства.

Вот дворец – тот был прекрасно укреплен, окруженный высокой стеной, вдоль которой стояли вооруженные до зубов солдаты, а на – дозорные с луками и стрелами. О самом дворце можно было судить лишь по крышам, видневшимся из-за стены.

Получив пару серебряных слитков, слуга таверны сделался разговорчивым и выболтал, даже не заметив этого, то, о чем Цзао-гэ ненавязчиво его спрашивал. Янь Гун сидел и запоминал, а после нарисовал схематично план царского дворца. Ли Цзэ тоже изредка задавал один-два вопроса, с его слов выходило, будто бы он приехал с другого конца царства Хэ, чтобы поглядеть на столицу.

Из рассказа слуги выяснилось, что столица Шаньду не так проста, как кажется на первый взгляд. Да, ее не окружали крепостные стены, ворота не охранялись, но все знаковые сооружения находились на территории дворцового комплекса: зернохранилище, арсенал, архивы, – а уж дворец охранялся преотлично. В случае опасности жители города могли попросту разбежаться.

Правитель царства Хэ, по словам слуги, был уже стар и немощен, править ему помогали два министра и евнухи.

– Не наследник? – уточнил Ли Цзэ, которому показалось странным, что царь приблизил к себе чужих людей, а не родную кровь.

– Единственный сын нашего царя давно умер, – со вздохом сказал слуга, – а других детей у него не было.

– Значит, после смерти царя династия сменится. – Янь Гун подмигнул Ли Цзэ.

Слуга насторожился было этому замечанию, но Цзао-гэ ловко перевел разговор на другое, не забыв хорошенько пнуть Янь Гуна под столом.

– А что слышно в столице интересного? – спросил Цзао-гэ, стремясь навести слугу на разговор о банде Чжунлин.

Но слуга прежде рассказал о демонах, живущих в горах, и о том, что красные огни-глаза с каждым днем становятся все больше. Ходили легенды, и будто бы это было упомянуто в архивах, что раз в полтысячи лет появляется гигантская змея, разоряющая столицу. Ученые вычитали и высчитали, что явиться змеиный демон должен как раз в нынешнее десятилетие.

– Демон?! – испуганно воскликнул Янь Гун, ухватившись за связку амулетов на шее. – Я же говорил, демоны существуют!

– Пока своими глазами не увижу – не поверю, – сказал Цзао-гэ. – Ты, малый, лучше скажи, чьи это розыскные листы по всему городу развешаны.

Слуга тут же воспрянул – рассказывая о демонах, он и сам малость перетрухнул – и начал рассказывать, кто такой силач из банды Чжунлин. Пока он рассказывал, Цзао-гэ молча давился от смеха, Янь Гун вытаращил глаза и сидел с раскрытым ртом, а Ли Цзэ выронил ложку, не донеся ее до рта. Слуга сказал, что портрет силача Ли нарисован ошибочно, потому что на самом деле у силача Ли длинные-предлинные усы, которыми до смерти может защекотать, если кто-то его прогневает.

– У-усы? Защекотать до смерти? – сдавленно переспросил Янь Гун, все силы приложив к тому, чтобы не повалиться на пол и не начать кататься в приступе дичайшего хохота. – Почему усы? Почему не борода?

Слуга доверительно сказал, что борода у силача Ли тоже имеется, но предназначена она совсем для других целей: на ней он вешает ванов.

– Может, у него еще и хвост есть? – предположил Цзао-гэ, задыхаясь от смеха.

– Хвоста нет, – замахал руками слуга, – хвосты только у демонов.

Но о силе Ли Цзэ говорили уже всерьез и убежденно. Слуга сказал, что силач Ли может так искрошить камень в руке, что тот станет пылью.

– Ну, так и я могу, – небрежно сказал Цзао-гэ и, подобрав камень, искрошил его в кулаке. – Не такой уж он и силач.

– Э-э, нет, любезный, – живо возразил слуга, – у тебя-то вон как вены вздулись, пока ты его давил, а силач-то Ли, говорят, мнет камни без усилий, точно это яичная скорлупа. И не такие плевые камешки, а настоящие каменные головы!

– Что же, у него ладони размером с тарелку? – фыркнул Янь Гун. – Чтобы каменную голову в кулаке сжать, это какие руки надо иметь!

На это слуга сказал, что про размер рук силача Ли он ничего не знает, только так оно и есть, мнет каменные головы в кулаке.

– Ну, это чудище какое-то, а не народный герой! Усищи, бородища, да еще и ручищи!

– Вот придет он в столицу, сами увидите, – обиделся слуга.

– А что, он придет в столицу? – сделал вид, что удивился Янь Гун.

– Конечно, придет нас завоевывать! Вот тогда и поглядите, прав я или нет.

– А не боишься? – спросил Ли Цзэ, пристально на него поглядев.

Слуга пожал плечами и сказал, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, а все больше любопытно взглянуть на силача, чем страшно, тем более что вешает-то он ванов, а не слуг.

– Может, он еще и врунов вешает, – фыркнул Янь Гун. – Тех, кто о нем чушь всякую болтает. А, Цзэ-Цзэ, что скажешь? Выпускай… усы и бороду да проучи его! – Последние слова он договаривал, давясь от смеха.

– А что, Ли-дагэ, – подхватил Цзао-гэ, – в самом деле?

– Цзэ-Цзэ? Ли-дагэ? – переспросил слуга, разинув рот и глядя на всех них по очереди. – Вы же не хотите сказать, что…

Ли Цзэ отвечать не стал, поднялся из-за стола, вынул из кошеля серебряный слиток, чтобы расплатиться за еду, но, прежде чем бросить его слуге, легко, не прилагая усилий расплющил его между большим и указательным пальцами.

Когда слуга опомнился от удивления, в таверне уже никого не было.

[528] «Прошел в ворота дворца – царство можно считать завоеванным»

Ли Цзэ решил пойти взглянуть на царский дворец. Цзао-гэ и Янь Гун, разумеется, пошли с ним, все еще похохатывая над небылицами, которые услышали в трактире. Лицо у Ли Цзэ было красное, потому что оба начали присовокуплять к уже услышанному придумываемое ими на ходу и не всегда приличное.

Поскольку в столице было много людей, уже встречавших Ли Цзэ и остальных, то они потянулись следом, а за ними и любопытные жители столицы, которые наслушались от них историй о силаче Ли и остальных и не прочь были взглянуть своими глазами, что затевается у царского дворца, так что, когда Ли Цзэ и его спутники вышли к площади перед дворцом, сопровождения набралась целая толпа и несомненно привлекла внимание стражников, охранявших дворец.

Янь Гун заворчал, но Ли Цзэ сказал:

– Все равно я собирался открыто к дворцу подойти. Думаешь, это их генерал?

В воротах царского дворца стоял мужчина в доспехах: на шлеме его развевался пучок перьев алого цвета, на боку был меч. Мужчина был высокий, мощного телосложения, наверняка не обделенный силой. На толпу он смотрел вприщур, и становилось ясно, что если люди сделают шаг к дворцу – он, вероятно, подозревал бунт, – то он тут же прикажет стражникам идти в наступление. Но люди остановились поодаль, жужжа, как потревоженный рой пчел. Ли Цзэ и его спутники оказались чуть впереди остальных.

– Кто вы такие? Что вам нужно? Убирайтесь! – практически без пауз между словами сказал мужчина в доспехах и положил руку на меч.

– Сам себе противоречит, – пробормотал Янь Гун. – То требует назваться, то чтобы убирались… Определился бы для начала, что ему от нас нужно.

Ли Цзэ сделал вперед несколько шагов, но все равно между ним и мужчиной в доспехах осталось не менее пятнадцати шагов. Ли Цзэ счел, что это расстояние достаточное, чтобы начать вести переговоры.

Но прежде он заметил:

– Разве не должен прежде назваться начавший разговор? Невежливо требовать от других назваться, когда не представился сам.

Лицо мужчины в доспехах побагровело гневом.

– Я никому ничего не должен, – сказал он резко.

– Тогда и мы не должны, – заметил Ли Цзэ. – Но мне назваться придется, чтобы ты знал, с кем ведешь разговор. Я Ли Цзэ из банды Чжунлин…

– Ты-то? – со смехом прервал его мужчина в доспехах и сделал несколько шагов вперед.

Ли Цзэ слегка нахмурился. Перебивать других тоже было невежливо.

– Я завоевал царство Хэ. Осталась только столица – Шаньду. Мне хотелось бы обойтись без кровопролития, поэтому передай своему царю, что если он сдастся, то я пощажу его.

– Нахальный мальчишка, – хмыкнул мужчина в доспехах, подходя еще ближе. – Ты разговариваешь непочтительно. Я генерал этого царства.

– А я генерал своего войска, – возразил Ли Цзэ спокойно, – и будущий правитель этого царства. Ты первый начал разговаривать непочтительно, даже не назвался – и чего-то от меня требуешь? Ну и нравы в столице!

Лицо генерала побагровело сильнее, он сделал еще несколько шагов, сжимая рукоять меча все яростнее. Он приблизился уже на опасное расстояние – между ними оставалось шагов пять. Ли Цзэ уперся концом своего зачехленного меча в землю, сцепив на его рукояти пальцы обеих рук. По земле побежали трещины. Генерал остановился.

– Понял предупреждение, – фыркнул Янь Гун, небрежно поигрывая кнутом.

Но остановиться генерала заставила вовсе не скрытая в этом жесте угроза. Он уставился на меч, хмуря брови, словно тот был ему знаком или напоминал что-то знакомое. Глаза его вдруг широко раскрылись.

– Откуда у тебя этот меч? – резко спросил генерал, указывая пальцем на меч Ли Цзэ.

Вероятно, он решил, что меч где-то украден. Такое уже случалось, поэтому Ли Цзэ ответил просто, но с достоинством:

– Это меч моего отца.

– Меч твоего отца? – переспросил генерал, оглядывая Ли Цзэ.

При взгляде на лицо Ли Цзэ он заметно вздрогнул, а заметив на его поясе нефритовую подвеску, которую Ли Цзэ всегда носил, не смог сдержать возгласа изумления. Ничего более не сказав, генерал развернулся и быстро скрылся за дворцовыми воротами.

– Докладывать побежал или за приказом схватить нас и повесить? – проворчал Янь Гун. – Может, раскидать стражу и войти уже?

– Давайте подождем и посмотрим, что получится.

Цзао-гэ поднял руку и широко расставил пальцы. Это был сигнал для остальных бандитов, которые смешались с толпой и только и ждали приказа, он означал: «Ничего не предпринимать».

Ждать пришлось недолго, но, как это всегда бывает, когда ждешь, Ли Цзэ показалось, что возвращаться генерал не торопится. Тогда он перестал думать о времени и вместо этого стал разглядывать дворец, крыши которого едва виднелись за крепостной стеной.

Где-то в глубине дворцового комплекса была высокая и очень красивая пагода, украшенная фигурами драконов, тигров и каких-то мифических чудищ, похожих на огромных рыб и змей. Ли Цзэ подумал, что хорошо было бы залезть на ее крышу и поглядеть оттуда на окружавшие столицу земли. Таких высоких построек Ли Цзэ никогда не видел еще, и она его неимоверно впечатлила.

Янь Гун, который тоже обратил внимание на пагоду, присвистнул и пихнул Ли Цзэ локтем в бок:

– Цзэ-Цзэ, а ведь глаза у них из драгоценных камней. Я таких здоровенных еще не видал. Каждый с кулак, не меньше!

– А сами фигуры не иначе как из нефрита, – добавил Цзао-гэ и покачал головой.

– Она древняя, давно выстроена. Видите, как камни, из которых она сложена, побелели от солнца и выщербились от ветра? Она, может, здесь стояла задолго до царства Хэ, а дворец выстроили вокруг нее.

– Непременно нужно на нее залезть, – сказал Янь Гун, и они с Ли Цзэ со значением поглядели друг на друга.

Из ворот вышел генерал, сделал приглашающий жест:

– Ты можешь войти.

– Э-э, нет, – сказал Янь Гун.

– Не пойдет, – подтвердил Цзао-гэ.

На плечи Ли Цзэ опустились две ладони – огромная и почти хрупкая, явно доказывая серьезность намерений его спутников.

– А вы кто? – недовольно спросил генерал.

– Я его личный евнух.

– А я его личная охрана.

Генерал окинул их оценивающим взглядом, поморщился, потому что Янь Гун глядел на него с явной дерзостью во взгляде, а Цзао-гэ не скрывал, что в любой момент готов использовать копье по назначению, если ему покажется, что Ли Цзэ грозит опасность, и сказал:

– Хорошо, вы можете его сопровождать.

Когда Ли Цзэ проходил мимо генерала под ворота дворца, тот наклонил голову, что могло расцениваться и как поклон, и как приветствие, а может, чтобы проверить, не водятся ли в голове у Ли Цзэ насекомые. Ли Цзэ точно знал, что у него с волосами все в порядке, поэтому невозмутимо прошел мимо генерала, сделав вид, что не заметил его взгляда.

– Цзэ-Цзэ прошел в ворота дворца, – пробормотал Янь Гун. – Царство можно считать завоеванным полностью.

– Тихо ты, – буркнул ему Цзао-гэ, – смотри в оба, кто знает, что они задумали!

Признаться, фантазии не только у них обоих, но и у всех жителей царства Хэ вместе взятых и на самих себя преумноженных не хватило бы, чтобы угадать, что случится дальше.

[529] Царские регалии

Генерал повел их во дворец. Цзао-гэ подумал невольно, что вряд ли найдет обратную дорогу, если придется, скажем, пробиваться к воротам: их вели запутанными тропинками, проложенными через замысловатый садовый лабиринт. Те же мысли были и у Янь Гуна, только он еще считал замеченных им стражников и насчитал уже не меньше тридцати.

Ли Цзэ просто любовался садом. Здесь были красивые деревья и кустарники, цветочные клумбы и даже большой пруд с изысканными лотосами. На деревьях пели птицы и верещали обезьяны, по траве ползали черепахи и бродили павлины. Павлинов Ли Цзэ видел впервые, и когда один из павлинов, красуясь перед самкой, раскинул хвост, то Ли Цзэ невольно сбавил шаг, зачарованный танцующим рисунком на хвостовых перьях птицы.

– Это павлин, – сказал Янь Гун, – царская птица.

Помимо стражников, охраняющих сад и внутренний двор, они заметили слуг и служанок, а еще нескольких тучных людей, в которых наметанный глаз Янь Гуна сразу различил евнухов. Сам он поклялся, что не превратится в такую рыхлую кучу мяса и жира, потому строго следил за своим телом. Сейчас, глядя на них, Янь Гун подумал, что, как Ли Цзэ станет царем, нужно будет первым же делом избавиться от конкурентов, хотя это вовсе не первопричина. Янь Гун читал историю и знал, что евнухи нередко устраивали перевороты и вообще строили козни, а здесь их была целая дюжина, один толще и противнее другого.

«Нет уж, – подумал Янь Гун, – евнух у Цзэ-Цзэ будет только один – я».

Генерал завел их глубоко на территорию дворцового комплекса, во внутренний двор одного из дворцовых павильонов. Здесь их поджидали два мужчины в летах, один – в темно-синем наряде, другой – в темно-зеленом, и поскольку это явно были министры царя, то Ли Цзэ про себя окрестил их Синим министром и Зеленым министром. Как оказалось впоследствии, он не ошибся, именно так их и называли, поскольку фамилия у них была одинаковая – Цинь, хоть они и не приходились друг другу родственниками, и нужно было их как-то различать.

– Я его привел, – сказал генерал министрам.

– Я-то думал, нас к царю ведут, – пробормотал Янь Гун, мысленно окрестив одного Тритоном, а другого – Жабенком, хоть в их внешности не было ничего похожего на этих земноводных: Янь Гун тоже окрестил их по цвету одежды, но на свой лад.

Министры на Янь Гуна и Цзао-гэ не обратили вовсе никакого внимания, что обоих несказанно покоробило, но начали ходить кругами вокруг Ли Цзэ, разглядывая его придирчиво и то и дело толкая друг друга локтями.

Ли Цзэ такого рода внимание не понравилось. Они напоминали покупателей на рынке, которые приценивались к понравившемуся им товару.

– Откуда у тебя этот меч? – спросил Синий министр.

– Откуда у тебя эта нефритовая подвеска? – спросил Зеленый министр.

Ли Цзэ выгнул бровь: не к нему приценивались, а к его вещам? Это ему понравилось еще меньше.

– Они принадлежали моему отцу, – сказал Ли Цзэ, хмуря брови.

– А! Что я тебе говорил! – не удержался Синий министр и пихнул Зеленого министра в бок.

– Как зовут твоего отца? – спросил Зеленый министр, не обратив внимания на тычок.

Ли Цзэ покачал головой. Ни имени отца, ни имени матери он не знал, к стыду своему. В деревне людей называли обычно по роду занятий, так что об его отце всегда говорили как об охотнике, а о матери – как о жене охотника, сам же он был сын охотника.

– Я не знаю, как его звали. Почему вы спрашиваете у меня о моем отце?

– Принадлежали… Звали… Почему в прошлом? – пропыхтел Синий министр. – Твой отец…

– Мой отец давно умер, – сказал Ли Цзэ. – Погиб на охоте.

Оба министра, к его удивлению, издали горестный вопль, а генерал так помрачнел лицом, что стал похож на грозовую тучу.

– А твоя мать? – спросил Синий министр, но с таким выражением лица, точно у него болел зуб.

Ли Цзэ покачал головой.

– У нее было на лице родимое пятно? – спросил Зеленый министр, когда стало понятно, что имени матери Ли Цзэ не знает и что она тоже мертва.

– Откуда вы знаете? – вздрогнул Ли Цзэ.

– А! Что я тебе говорил! – повторил Синий министр и, разволновавшись, спросил: – Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, – сказал Ли Цзэ, несколько озадаченный всеми этими расспросами.

Они сюда пришли столицу завоевывать, с царем встретиться, а вместо этого два министра на него насели и выспрашивают у него о его родителях, как будто ничто другое, в том числе и скорое завоевание, их не волнует.

Тогда он спросил прямо:

– Где ваш царь?

– А, видишь ли… видите ли, – вдруг оговорился Зеленый министр, – наш царь умер.

– Что? – разом воскликнули Ли Цзэ, Янь Гун и Цзао-гэ.

– Да, да, – огорченно покачал головой Синий министр, – горе свело его в могилу, но даже на смертном одре он сожалел о потере единственного сына и о той несправедливости, которую учинил ему.

– И кто тогда правит царством, если царь умер? – воскликнул Цзао-гэ.

– Министры и евнухи, – сказал Янь Гун, прежде чем кто-то из министров успел ответить. – А ты думал, почему в царстве такой бардак? Теперь все понятно, царь бы не допустил такого. И вы скрыли смерть царя?

– Да, да, – продолжал Зеленый министр, сокрушенно покачивая головой, – пришлось это сделать, иначе в царстве воцарился бы хаос, нынешняя династия пала бы.

– Династия пала со смертью бездетного царя, – покачал головой Цзао-гэ, слегка разочарованный тем, что нет царя, которого им пришлось бы свергать. Горстка евнухов и два министра – это же несерьезно, право слово!

И вот тут министры сделали то, чего никто не ожидал. Янь Гун вытаращил глаза так, что сам стал похож на лягушку, Цзао-гэ разинул рот, а Ли Цзэ быстро отступил на два шага назад, поскольку оба министра встали на колени, сложили кулаки и приветствовали его – никаких сомнений, поклон был адресован именно ему! – церемонным поклоном, который повторил и генерал, а Зеленый министр сказал:

– Как же династия может пасть, если к нам вернулся наш принц?

– Кто? – поразился Янь Гун. – Цзэ-Цзэ?

– Ванцзы… Ванзцы… – прошелестело по саду, и слуги тоже пали ниц.

– Кто, я? – нервно переспросил Ли Цзэ. – Это какая-то ошибка. Если вам верить, так мой отец был сыном покойного царя? Мой отец был простым охотником.

– У вас царские регалии, – сказал Синий министр, подразумевая меч в черных ножнах и нефритовую подвеску, – и если они действительно принадлежат вам по праву наследования от вашего отца, то вы принц и единственный наследник.

– Да нет, как я могу быть… – растерялся Ли Цзэ и сделал еще шаг назад.

– У вас лицо вашего отца, – подтвердил генерал. – Даже если бы у вас не было царских регалий, одно это не дало бы нам ошибиться. Вы вылитый принц Цзинъюнь.

– Принц Цзинъюнь? – повторил Ли Цзэ.

– Так звали вашего отца.

– Но если… если мой отец… Как тогда он оказался в горах Чжунлин… охотником? – с запинкой проговорил Ли Цзэ. Он все еще не верил.

– А вот тут наверняка замешана женщина, – со знанием дела пробормотал Янь Гун и оказался прав.

– Принц Цзинъюнь рассорился с отцом, – сказал Зеленый министр. – Он хотел жениться на женщине неблагородного происхождения, служанке его матери, а когда покойный царь ему запретил, то они со служанкой тайно сбежали из дворца. Нам так и не удалось их разыскать. Покойный царь горько сожалел, что был жестокосерден с сыном, и даже на смертном одре ему не было покоя.

Ли Цзэ поджал губы и подумал невольно, что, вероятно, не так уж они и старались разыскать беглецов. В деревне близ гор Чжунлин людей из столицы не видели ни разу за всю историю существования деревни, а ей было без малого триста лет.

[530] Наследник царской династии

Кланяясь, министры пригласили Ли Цзэ пройти в храм Предков, чтобы поклониться покойному царю. Бесчисленные таблички с посмертными именами были расставлены на алтаре, в чаше дымились благовония. Ли Цзэ вставать на колени и кланяться не стал, только сложил ладони. Странно было думать, что все эти покойники приходятся ему родственниками.

– Нужно изготовить табличку для принца Цзинъюня, – шепотом сказал Зеленый министр Синему.

– И для моей матери, – сказал Ли Цзэ.

– Для этой женщины? – воскликнул Синий министр. – Но она неблагородная, как может ее табличка стоять на алтаре царской династии?

– Из-за нее на царство Хэ и обрушились бедствия, – поддакнул ему Зеленый министр.

Ли Цзэ метнул на них гневный взгляд.

– Эта женщина, – четко разделяя слова, проговорил он, – моя мать, чтобы спасти меня от голодной смерти, отрезала от себя куски тела и кормила меня ими. Вы, считающие себя благородными, были бы способны на такую жертвенность? Сильно в этом сомневаюсь. Табличка этой достойнейшей женщины будет стоять на алтаре, и я хочу, чтобы ее изготовили из самого дорого дерева, которое только найдется в этом царстве!

– Но… – нерешительно сказал Синий министр, – как же мы изготовим табличку, когда не знаем имени этой… вашей матери? – споткнулся он на слове, заметив, как вспыхнули глаза Ли Цзэ.

– Так разузнайте, – вмешался Янь Гун. – Кто-нибудь из слуг наверняка помнит ее имя, если оно у нее было.

– Разумеется, оно у нее было! – рассердился Ли Цзэ.

Как выяснилось позже, слуги во дворце давно сменились, но одна из придворных дам, прислуживавших прежде покойной царице, вспомнила имя служанки – Му Лин. Так Ли Цзэ узнал имена своих родителей.

После министры зазвали Ли Цзэ в тронный зал.

– Поскольку вы наследник царской династии, нужно объявить по всему царству, что вы в скором времени займете трон, – сказал Зеленый министр.

– В скором времени?

Ли Цзэ переспросил машинально – он разглядывал обстановку зала, и она казалась ему скучной и безликой.

– Нужно провести торжественную церемонию Надевания Тиары Мянь, – сказал Синий министр. – Так воцарялся ваш дед, ваш прадед, ваш прапрадед…

– Я понял.

– Смиренно надеемся, что вы оставите министров на своих должностях. Юному царю необходимы мудрые советчики и верные слуги.

Ли Цзэ кивнул. Он успел составить впечатление о министрах, они казались людьми здравомыслящими, хоть и не без предрассудков.

– Но всех евнухов нужно отлучить от должностей и выслать из дворца, – категорично сказал Янь Гун, кладя руку на плечо Ли Цзэ.

– Что? – воскликнул Синий министр. – Но ведь они столько лет верой и правдой служили династии Хэ! Как можно…

– Ты евнух? – осведомился Янь Гун.

– Что?! Нет, конечно! – возмущенно сказал Синий министр.

– Тогда, может быть, ты? – спросил Янь Гун у Зеленого министра.

– Еще чего! – возмутился Зеленый министр.

– Тогда зачем переживать? – дернул плечом Янь Гун. – Евнух у царя должен быть один. Верно, Цзэ-Цзэ?

– Почему? – в один голос спросили министры, понятное дело, поразившись такой неизвестной мудрости.

– Я обещал Гунгуну, что если стану царем, то у меня будет лишь один личный евнух. – Ли Цзэ утвердительно кивнул. – И я намерен сдержать слово. В этом есть смысл. Если у вола будет десять погонщиков, как он сможет везти повозку?

– Простите? – не понял Зеленый министр.

– Царство – как вол, впряженный в повозку, и погонщик у вола может быть только один. Если их будет несколько и каждый станет дергать поводья в свою сторону, повозка опрокинется. Погонщику вола могут советовать, куда повернуть, но дорогу в итоге все равно выбирает он сам и всегда ту, по которой сможет пройти его вол. Если изнурить вола тяжелой дорогой, он сдохнет и погонщик лишится работы. Царство управляется так же, как погонщик управляет волом.

Эта притча была стара, как мир, ее Ли Цзэ услышал от Ван Сымина и запомнил.

Министры лишь закивали и заохали, явно пораженные мудростью будущего царя.

Евнухи были возмущены подобным обращением, но скоро утешились, поскольку высланы из дворца они были со всем имуществом – надо заметить, немаленьким! К тому же Ли Цзэ распорядился, чтобы им выплатили компенсацию, равную их годичному жалованию. Он понимал, что, избавляясь от евнухов, не стоит делать из них врагов.

В столице было объявлено, что Ли Цзэ – сын принца Цзинъюня, а стало быть, законный наследник царства Хэ. Церемонию Надевания Тиары Мянь провели публично, как и полагалось обычаями.

Министры были не слишком довольны, что Ли Цзэ продемонстрировал дарованную небесами силу во время церемонии (рассказывая о благословении Небес, он завязал в узел железную клюку, услужливо подсунутую ему Янь Гуном, и искрошил в пальцах несколько камней), и, обратившись к людям с речью, говорил с ними запросто, не как царь с подданными. Он пообещал сделать царство Хэ процветающим и велел раздать людям деньги и еду.

Янь Гун был назначен царским евнухом, Цзао-гэ – генералом, а сотня Чжунлин – банду теперь называли так – личным войском царя.

Так, в пятнадцать лет, Ли Цзэ стал правителем царства Хэ, вскоре переименованного в царство Ли.

До его обожествления оставалось ровно десять не завоеванных царств.

[531] «Не царское это дело…»

Ли Цзэ стал самым молодым царем-завоевателем в истории: в семнадцать лет он завоевал пять соседних царств, а когда ему исполнилось двадцать три, он управлял уже девятью, не считая собственного, которое к тому времени переименовали в царство Ли.

Последнее, десятое, именуемое Дикими Землями, завоевать ему удастся лишь через несколько лет, а до того времени он будет отражать набеги племен, живущих в степях и на равнинах не завоеванного царства. Но об этом будет сказано в свой черед.

Министрам новый царь доставлял хлопот, потому что не был царем в истинном смысле этого слова. Ли Цзэ не прельщался роскошью, царские покои были обставлены весьма скромно. Носить он предпочитал доспехи, а не золотые царские одеяния, их он надевал с большой неохотой на пиры, которые давали во дворце в честь какого-нибудь праздника или знаменательного события в истории царства Ли, скажем – завоевания и присоединения нового царства.

Ли Цзэ необыкновенно везло: за все время, проведенное в сражениях, его ранили лишь дважды. Когда ему было восемнадцать, его плечо оцарапала стрела. Рана была такой пустяковой, что Ли Цзэ этого даже не заметил. Когда ему было двадцать, вражеское копье ткнуло его в бок, но доспехи выдюжили, и Ли Цзэ отделался синяком.

Не все царства оказывали Ли Цзэ сопротивление. Так, один царек, прослышав, какая участь постигла его соседей, направил в царство Ли послов, которые сообщили, что царек согласен отдать Ли Цзэ царство добровольно, при условии что Ли Цзэ назовет его младшим братом и оставит при власти хотя бы в качестве наместника, чтобы царьку не было стыдно глядеть в глаза покойным предкам.

Ли Цзэ действительно побратался с царьком (хотя тот и был в два раза его старше) и назначил его наместником, поскольку царек оказался книжным червем, далеким от войн или интриг, а люди в его царстве занимались земледелием и жили неплохо, хоть и зависели целиком и полностью от капризов природы, нередко выжигающей посевы засухой или стихийными пожарами.

Когда Ли Цзэ не завоевывал царства, он, в отличие от типичных царей, не проводил время праздно и всегда находил себе дело: к вящему ужасу министров, сам чистил доспехи и оружие, перековывал любимца-коня Грома и частенько, переодевшись в обычную одежду, уходил из дворца в город, даже не взяв охраны, чтобы в столичном трактире потягаться силой с кем-нибудь из посетителей. В те времена популярны были поединки на руках: сцепившись пальцами и упершись локтями в стол, нужно было прижать руку противника к столешнице. Люди знали, что Ли Цзэ им никогда не победить, но все равно вызывали его.

Прежде о том, чтобы прикоснуться к царю, и речи не было: даже случайное прикосновение грозило смертью не только самому преступнику, но и всей его семье, – но при Ли Цзэ этот закон упразднили. Он нисколько не возражал, когда люди похлопывали его по плечу в знак приветствия, и играл с городской ребятней, которая его просто боготворила. Его часто зазывали поесть в какую-нибудь семью, и Ли Цзэ никогда не отказывал.

Министры уже заработали по сотне сердечных приступов каждый, но Ли Цзэ всегда поступал так, как считал нужным. Янь Гун, ставший его личным евнухом и советником, всегда был на стороне Ли Цзэ и даже теперь, когда Ли Цзэ стал царем, называл его по-прежнему Цзэ-Цзэ, несмотря на брюзжание обоих министров.

– Недопустимое панибратство! – возмущался Синий министр каждый раз, как слышал это.

– Не царское это дело! – вторил ему Зеленый министр, когда Ли Цзэ делал что-нибудь полезное, вместо того чтобы бездельничать.

– Вот же зануды, – каждый раз удивлялся Янь Гун. – Их же оставили при царе, чего им неймется? Сидели бы и радовались, нет же, нужно людям мозг выносить.

– Может, они в чем-то и правы, – возразил Ли Цзэ. – Ни в одной сказке не сказано, что царь сам конюшню чистит.

Янь Гун, прижав к носу шелковый платочек, сказал:

– Это, думаю, в самом деле, не царское дело. Цзэ-Цзэ, зачем тебе самому навоз разгребать?

Ли Цзэ попросту устал от безделья. Царям, по его мнению, жилось скучно. Когда он не завоевывал царства, он принужден был сиднем сидеть во дворце. Если бы он не выбирался в город, если бы не придумывал себе занятия, он бы со скуки помер в первый же год. Министры предлагали ему развлечения, которые его вовсе не интересовали, потому что призваны были обезопасить драгоценную жизнь царя, а это еще та скукотища!

Если устраивали охоту, то не на дикого вепря или медведя, как бы того хотелось Ли Цзэ, а на зайцев или фазанов. А какое удовольствие стрелять по такой добыче? С диким вепрем или медведем можно было сразиться врукопашную. Но министры всегда выбирали такие леса, где ни дикие вепри, ни медведи не водятся. Когда Ли Цзэ это понял, он отказался выезжать на охоту.

В банкетах принимать участие Ли Цзэ тоже не любил. Они были церемонные и навевали тоску. Он уже пил вино, но какая радость перед каждой чаркой выслушивать длинные хвалебные тосты в его честь? Вино он предпочитал пить с Янь Гуном и Цзао-гэ, как было принято у банды Чжунлин – прямо из горлышка кувшина.

Когда ему исполнилось двадцать два, министры значительно осложнили ему жизнь тем, что единогласно решили: царю пора жениться.

[532] Как проверить мужественность царя

Намекать, что царю пора обзавестись женой, министры начали, еще когда Ли Цзэ не было и семнадцати, но он их благополучно игнорировал, а если начинали донимать, то отговаривался, что ему нужно завоевывать царства, нет времени на всякую ерунду вроде женитьбы. Но именно поэтому министры и тревожились.

Ли Цзэ большую часть времени проводил в сражениях, сам возглавлял войска, отправляясь на войну или прогонять от границ кочевников, первым шел в бой и не прикрывался телохранителями. Простые солдаты его за это любили и уважали, и войска из кожи вон лезли, чтобы быть достойными своего царя.

Министры же всегда боялись, что Ли Цзэ однажды убьют или покалечат на войне так сильно, что он станет неспособным продолжить род, а это грозит сменой династии: не может же человеку всегда везти? Однажды удача Ли Цзэ иссякнет, и его ранят или вовсе убьют. Благословение благословением, но никто не говорил, что Ли Цзэ бессмертный.

Министры так всерьез озаботились проблемой престолонаследования, что заваливали стол Ли Цзэ портретами красавиц, постаравшись, чтобы среди них были и портреты их собственных дочерей и племянниц, а еще заставляли девушек попадаться Ли Цзэ на глаза, когда он был во дворце.

Если честно, они были так раскрашены по местной моде, что Ли Цзэ не отличал одну от другой, для него они все были на одно лицо. И когда министры спрашивали, кто из девушек ему приглянулся, он всегда отвечал неопределенным мычанием. На танцовщиц, которых министры приглашали для увеселения, он тоже не смотрел, и на служанок внимания не обращал.

Министры встревожились. Если он не обращает внимания на женщин, то это очень нехороший знак. Поэтому они насели на Янь Гуна.

– Гунгун, – обратился к евнуху Синий министр, – ты ведь везде и всюду сопровождаешь нашего царя, даже в военных походах.

– На то я и его личный евнух, – ответил Янь Гун и прищурился.

Министрам явно от него что-то было нужно, стоило держать ухо востро.

– Согласно правилам, ты ведь спишь на пороге его шатра? – уточнил Зеленый министр.

Янь Гун лишь неопределенно хмыкнул.

Так полагалось, на пороге или за порогом, но Ли Цзэ, конечно же, не позволил бы другу спать на земле, потому в военных походах у Янь Гуна был собственный шатер, который ставили рядом с царским. Но министрам об этом знать необязательно.

– Скажи тогда, захаживают ли к нему в шатер женщины? – прямо спросил Синий министр.

– Какие женщины? – не понял Янь Гун.

– Любые, – сказал Зеленый министр. – Ситуация такая, что любая сгодится, даже падшая.

– Не захаживают, – рассердился Янь Гун. – Такого-то вы мнения о Цзэ-Цзэ? Он приличный мужчина.

– К приличному должны захаживать, – возразил Зеленый министр и приуныл.

– Тогда, – беспокойно спросил Синий министр, – не захаживает ли к нему в шатер кто-нибудь из солдат?

– Что-о?! – взревел Янь Гун, вытаращив глаза.

– Известно ведь, что среди солдат много юношей. Есть довольно смазливые, похожие на девушек. Нередко бывает, что кто из солдат постарше прельщается их красотой и молодостью и… хм, ну, ты понимаешь.

– Солдаты к Цзэ-Цзэ захаживают исключительно с военными докладами, – однозначно заявил Янь Гун.

Оба министра застонали.

– Тогда все обстоит еще хуже, чем мы думали, – сказал Синий министр убитым голосом.

– Если его не волнуют ни женщины, ни мужчины, мужчина ли вообще наш царь?

– Что-что? – не понял Янь Гун.

– Вероятно, он лишен мужской силы, – сказал Синий министр. – Гунгун, ты должен проверить, так ли это.

– Я? – поразился Янь Гун. – С чего вы вообще решили… Да ему просто все это не интересно, он занят войной.

– Он в таком возрасте, что ему должно быть интересно! Давно уже должно быть интересно, – возразил Синий министр. – Я уже в тринадцать лет… гм… В общем, Гунгун, иди и проверь, мужчина ли наш царь.

– И как я это проверю? – фыркнул Янь Гун, который считал предположения министров совершенной чушью.

– Ты ведь помогаешь ему совершать омовения, вот тогда и проверь, – сказал Зеленый министр, делая рукой такой жест, словно что-то хватает.

Янь Гун не любил вспоминать об этом. Он не хотел, но оба министра поджидали за дверью купальни и подслушивали, поэтому пришлось выполнять их приказ.

Пока Ли Цзэ отдыхал в наполненной водой ванне, Янь Гун всегда дожидался, когда он закончит, чтобы помочь ему вытереться и переодеться. Ли Цзэ мог делать все это и сам, но друзьям нравилось проводить время вместе и болтать по старой памяти о всякой всячине.

На этот раз Янь Гун, мысленно распрощавшись если уж не с жизнью, так с дружбой, решительно закатал рукав и, сунув руку в воду, «проверил, мужчина ли наш царь», как выразились министры.

Ли Цзэ подскочил как ужаленный, отбил руку Янь Гуна и рявкнул:

– Пошел вон!

– Меня министры заставили, – пискнул Янь Гун, юркнув в сторону от запущенной в него Ли Цзэ бадьи.

Янь Гун надолго впал в немилость после этого происшествия. Ли Цзэ даже не взял его с собой в очередной поход. Но министры остались довольны результатом: Янь Гун сказал, что Ли Цзэ – мужчина и еще какой.

«Нужно сменить тактику», – решили министры.

Если мужчина не хочет жениться, но при этом обладает мужской силой, почему бы в таком случае не взять наложницу?

[533] Наложница для царя

Янь Гун был немало раздосадован размолвкой с Ли Цзэ. Нет, разумеется, он знал, что скоро гнев друга поутихнет, но Ли Цзэ отправился в Дикие Земли, а евнуха оставил во дворце. Янь Гун боялся, что с Ли Цзэ что-нибудь случится: во время сражения Янь Гун всегда прикрывал его спину, и по странной случайности оба ранения Ли Цзэ получил, именно когда евнуха с ним не было: оба раза евнух не поехал с Ли Цзэ в военный поход из-за приступа лихорадки. Болел он редко, но если уж болезнь его настигала, то он лежал пластом, не в силах пошевелиться, и страшно мучился. Янь Гун считал, что он приносит удачу Ли Цзэ, потому с беспокойством ждал его возвращения в этот раз.

Раздражение только усилилось, когда Янь Гун увидел, что к нему пришли министры и у обоих заговорщический вид. Едва они успели открыть рот, Янь Гун оборвал их:

– Я больше не стану вам помогать. Смотрите, до чего вы меня довели! Я в немилости у Цзэ-Цзэ.

– Послушай, Гунгун, – сказал Синий министр, – династия в опасности.

– Новый план действительно хорош, – сказал Зеленый министр. – Нужно убедить царя взять наложницу. Жены подождут. Наложница – прямо-таки идеальный вариант. Особой ответственности за наложниц нет, можно хоть целый гарем собрать.

– Наложницу? – выгнул бровь Янь Гун.

– Царь говорил, что женитьба свяжет его, – потирая руки, напомнил Синий министр. – Наложница же – другое дело. Если царь будет посещать ее хотя бы иногда, есть шанс, что он проникнется к женской ласке, а там и до наследника недалеко.

– Вот сами ему и предлагайте, – отрезал Янь Гун, который все еще был очень сердит на обоих министров.

– Мы и предложим, – закивал Зеленый министр, – но нужно, чтобы ты встал на нашу сторону, когда царь откажется.

– А вы так уверены, что откажется? – фыркнул Янь Гун. – Тогда стоит ли вообще предлагать?

– Гунгун, ты сможешь его переубедить. Такого умного евнуха еще свет не видывал.

– Для начала нужно, чтобы Цзэ-Цзэ сменил гнев на милость, – угрюмо сказал Янь Гун.

Ли Цзэ вернулся из военного похода через несколько недель. Янь Гун сказался больным и не вышел его встречать.

– Опять приступ лихорадки? – нахмурился Ли Цзэ, услышав это. – Чем дворцовые лекари занимаются!

– Наверняка извелся весь, вот и разболелся, – сказал Цзао-гэ. – Ли-дагэ, почему ты запретил ему ехать с нами?

Ли Цзэ вспыхнул. О происшествии в купальне, разумеется, никто не знал, кроме непосредственных участников и зачинщиков.

– Он уже тогда прибаливал, – уклончиво сказал Ли Цзэ и пошел в евнуховы покои.

Янь Гун думал притвориться больным, чтобы вызвать к себе жалость, Ли Цзэ тогда бы скорее простил его. Но когда Ли Цзэ вошел, притворства в Янь Гуне не осталось и следа: евнух заметил, что шея Ли Цзэ туго перетянута бинтом, и тут же вскочил с постели.

– Быстро же ты выздоровел, – усмехнулся Ли Цзэ.

– Тебя ранили?! – перебил Янь Гун.

Ли Цзэ дотронулся до перебинтованной шеи и чуть поморщился:

– Варвары использовали зажигательные снаряды, никогда таких не видел. Падают и разлетаются в разные стороны огненными осколками.

– Я так и знал! – с досадой топнул ногой Янь Гун.

– Знал, что варвары используют огненные снаряды? – удивился Ли Цзэ.

– Что тебя ранят! В третий раз уже, когда меня рядом не было! Я тебе говорю, Цзэ-Цзэ, и в следующий раз будет так же, если ты меня с собой не возьмешь.

– Опять ты со своими суевериями… – закатил глаза Ли Цзэ.

Янь Гун проворчал что-то себе под нос, потом церемонно сложил кулаки и сказал:

– Яньжэнь просит у царя позволения говорить.

– Тьфу ты, – сказал Ли Цзэ, с отвращением глядя на него. – Знаешь же, что я не люблю, когда ты так ко мне обращаешься. Ты мне не слуга, а друг. Что ты опять вздумал…

– Министры, а не я, – сказал Янь Гун уже обычным тоном. – Они мне весь мозг проели, пока тебя не было.

– Что, опять? – кисло спросил Ли Цзэ.

– Будь спокоен, на этот раз речь не о жене, а всего лишь о наложнице, – возразил Янь Гун. – Цзэ-Цзэ, согласись.

– Да не нужна мне наложница! – вспыхнул Ли Цзэ.

– Я знаю, но все равно согласись, – повторил Янь Гун. – Тогда они от тебя отстанут. Им будет довольно твоего согласия.

И евнух, приложив ладонь ко рту, что-то зашептал Ли Цзэ на ухо. Лицо того просветлело.

– Так и сделаем, – сказал он и хлопнул Янь Гуна по плечу.

Разумеется, министры не стали терять времени и насели на Ли Цзэ, едва он переоделся и умылся с дороги. Наперебой они стали упрашивать его взять наложницу.

– Хорошо, – сказал Ли Цзэ, – но при одном условии.

Министры сначала не поверили своим ушам, потом радостно воскликнули:

– При каком условии?

– Наложницу я выберу сам, – сказал Ли Цзэ.

– Как пожелает наш царь! – радостно закивали министры.

Рано они радовались. Ли Цзэ только сказал, что выберет наложницу сам, но не уточнил, когда это сделает. Через пару дней он и думать про это забыл. Министры поняли, что их облапошили, и снова насели на Янь Гуна. На этот раз при разговоре присутствовал и Цзао-гэ, который заглянул к евнуху, чтобы пропустить с ним чарку-другую.

– А-а-а? – протянул он, услышав стенания министров. – Только и всего? Чтобы Ли-дагэ увлекся женщинами? Да чего тут голову ломать! Дело-то плевое.

– Поясни, – потребовал Синий министр.

– Весенний дом. Женщины там свое дело знают. Я не я буду, если Ли-дагэ после посещения Весеннего дома не возьмет себе дюжину наложниц!

– Сомневаюсь, – скептически заметил Янь Гун. – Я как-то предложил Цзэ-Цзэ сходить в Весенний дом, когда мы возвращались с завоевания Южного царства, он назвал это бесстыдством. Он не пойдет в Весенний дом, если только его обманом не заманить.

– Не придется обманывать, – возразил Цзао-гэ. – Или ты не слышал о Весеннем доме на Лотосовой улице?

Янь Гун не слышал. Оба министра переглянулись и покачали головами. Цзао-гэ ухмыльнулся, поманил их к себе и стал приглушенным шепотом рассказывать. Когда он закончил, оба министра прямо-таки сияли.

Янь Гун задумчиво поглаживал подбородок какое-то время, потом медленно проговорил:

– Пожалуй, может получиться…

– Тогда иди и расскажи царю, – велел Синий министр.

– Опять я? – взъерошился Янь Гун.

– Ты личный евнух царя и его друг, – напомнил Цзао-гэ, – с твоих слов убедительнее выйдет.

– Чтоб вас всех!

[534] Весенний дом на Лотосовой улице

– Министры подослали? – осведомился Ли Цзэ, увидев Янь Гуна, который с виноватым выражением лица вошел в царские покои.

– Не совсем, – сказал Янь Гун. – Чем ты занят, Цзэ-Цзэ?

Ли Цзэ собирал головоломку, привезенную из Западного царства. Головоломка представляла собой деревянные брусочки с пазами и причудливыми выступами, которые нужно было собрать в куб, и если соберешь правильно, то сможешь прочесть зашифрованные на сторонах куба сентенции. Ли Цзэ возился с ней уже который день, но пока ему удалось собрать лишь половину куба.

Янь Гун сел рядом и стал наблюдать, как Ли Цзэ ловкими пальцами переворачивает и пробует то один, то другой деревянный брусочек, пытаясь приставить его к основной части куба. Он и сам увлекся и стал предлагать Ли Цзэ решения, а когда спохватился и вспомнил, для чего пришел, уже наступило время обеда.

– Цзэ-Цзэ, – сказал Янь Гун, – почему бы нам не прогуляться? Есть одно место, куда я хотел бы тебя отвести.

– Куда?

– Есть Весенний дом на Лотосовой улице… – начал Янь Гун.

– Нет! – категорично сказал Ли Цзэ. – Туда я не пойду.

– Да ты послушай сначала, – ухватил его за рукав Янь Гун, – это не обычный Весенний дом. Вот что люди рассказывают. Есть в Весеннем доме, что на Лотосовой улице, женщина, прозванная Мэйжун, лица которой никто не видел. Чтобы увидеть ее, гостю нужно разгадать загаданные ею загадки.

– Загадки? – переспросил Ли Цзэ, и его взгляд слегка оживился.

– Это даже не загадки, – продолжал Янь Гун, – а условия, которые необходимо выполнить. Нужно выполнить три условия, чтобы увидеть Мэйжун. А знаешь, что самое интересное?

– Что?

– То, что никто до сих пор так и не смог выполнить даже одного! – с торжеством сказал Янь Гун.

– И что же это за условия?

– О них говорят только гостям Весеннего дома. Что скажешь, Цзэ-Цзэ? Давай сходим и послушаем, а?

Ли Цзэ тут же нахмурился:

– Нет. Как ты себе это представляешь? Чтобы царь и…

– Да это пустяки, замаскируемся, никто не узнает, – пообещал Янь Гун. – Разве тебе не интересно узнать, что это за загадки, которые никто не может разгадать?

Ли Цзэ покусал нижнюю губу, размышляя:

– И… что нужно сделать, когда мы туда придем? Как узнать условия?

– Гм… Сесть за стол и заказать вина. Обычно в «весенних домах» так поступают.

О том, что при этом «заказывают» и девушку или даже нескольких, Янь Гун благоразумно умолчал.

– Ну хорошо, – согласился Ли Цзэ, – давай сходим и послушаем.

Янь Гун радостно хлопнул в ладоши:

– Тогда я сейчас принесу одежду и фальшивые усы и бороды.

– Что?!

Но Янь Гун уже умчался. Евнух был страшно доволен собой. Ему удалось увлечь Ли Цзэ загадками, но Ли Цзэ упустил из виду самое главное: если он разгадает загадки, то ему придется встретиться с Мэйжун. В том, что Ли Цзэ сможет победить в смекалке женщину из Весеннего дома, Янь Гун нисколько не сомневался.

«А если она на самом деле красавица, – подумал Янь Гун, – то почему бы не сделать наложницей ее? Какая женщина из Весеннего дома, пусть и трижды красавица, не согласится стать наложницей царя?»

Он скоро вернулся с ворохом дорогой одежды. Ли Цзэ всегда одевался просто, так что в богатом одеянии его никто не узнает. Янь Гун приклеил Ли Цзэ фальшивые усы и бороду, лет это ему сразу прибавило десять, если не двадцать. Ли Цзэ глянул в зеркало и сам себя не узнал.

Янь Гун был уверен, что и его никто не узнает: у евнухов не было ни бород, ни усов, а с фальшивыми он выглядел другим человеком. Шею, лишенную кадыка, он закутал шарфом.

– Мы просто два заезжих купца, – сказал Янь Гун, прицепляя к поясу увесистый кошель, – пришли поглядеть на знаменитую красавицу из Весеннего дома и пройти ее испытания загадками. Не бери оружие, его сразу узнают.

– Тогда и ты плеть оставь, – парировал Ли Цзэ. – Такая у одного только царского евнуха и есть.

Они заспорили, но потом договорились, что возьмут с собой по кинжалу, которые обычно носят за пазухой. Так, на всякий случай.

В таком виде они вышли из дворца – никем не узнанные. Маскировка работала.

– Главное, чтобы усы и борода не отклеились, – мрачно сказал Ли Цзэ, щупая себя за лицо.

– Не трогай – так и не отвалятся. – Янь Гун шлепнул его по руке.

– Лицо чешется.

– Потерпишь, – отозвался Янь Гун, подталкивая его в спину. – И еще, Цзэ-Цзэ, не выдай себя силой. Тогда сразу поймут, кто ты, хоть десять бород приклеивай.

– А ты голос смени. В тебе евнуха сразу по голосу признают.

– А что, не может заезжий купец быть евнухом? – возмутился Янь Гун. – Прекрасно может!

– Евнух с усами и с бородой? – ехидно уточнил Ли Цзэ.

– Кхе… – смутился Янь Гун. – Ну… может, купец просто писклявый попался? И такие бывают. Ты слышал, как виночерпий разговаривает? Комар комаром.

– Ладно, ладно, поступай, как знаешь.

– Да все равно никому в голову не придет, что царь с личным евнухом притворились кем-то еще, только чтобы пойти в Весенний дом, – фыркнул Янь Гун.

– Да уж… – невольно засмеялся Ли Цзэ.

[535] Испытание загадками

Весенний дом на Лотосовой улице оказался большим домом на два этажа, украшенным лентами и флагами. Изнутри слышалась музыка и многоголосье. Бойкие слуги зазывали гостей. Если бы Ли Цзэ не знал, куда они пришли, то решил бы, что это постоялый двор или трактир, украшенный по случаю какого-то праздника.

Слуги, заметив Ли Цзэ и Янь Гуна, а вернее, оценив размер их кошелей, тут же подхватили их под руки, сыпля шутками и прибаутками, и втолкнули в двери Весеннего дома.

Нижний этаж представлял собой просторный зал, заставленный столами и кое-где отгороженный ширмами, как бывает и в обычных тавернах. Верхний этаж, завешанный шелковыми занавесками, предназначался для личных встреч клиентов с девушками. У лестницы была сцена, на которой вертелись танцовщицы в полупрозрачных нарядах. Ли Цзэ поспешно отвел взгляд.

Один из верхних проемов был занавешен плотным занавесом, подсвеченным изнутри, за ним различались силуэты нескольких девушек, а поскольку взгляды посетителей были устремлены именно туда, то Янь Гун предположил, что за занавесом скрывается та самая Мэйжун, которую никто не видел и которая испытывает посетителей загадками.

Янь Гун велел подскочившему к ним слуге выбрать для них с Ли Цзэ лучший столик, откуда был бы виден весь нижний зал и, разумеется, верхний этаж.

– Чего пожелаете, благородные господа? – потирая руки, спросил слуга и при этом умильно поглядывал на туго набитые кошели новых гостей.

– Вина для начала, – сказал Янь Гун, – что-нибудь из закусок. А еще хотелось бы кое-что узнать, и я не сомневаюсь, что ты нам поможешь, – добавил он и вынул из кошеля золотую бляшку.

Слуга впился жадным взглядом в золото и сказал:

– Все, что пожелаете, благородные господа!

– Правда ли, что в этом Весеннем доме есть красавица, загадывающая гостям загадки? – спросил Янь Гун. – И если правда, то какие загадки она загадывает и сколько из них уже отгадано?

Слуга засмеялся:

– Благородный господин, вы тоже пришли потягаться за право увидеть Мэйжун?

– Может быть, – сказал Янь Гун. – Но для начала хотелось бы узнать подробности.

– До сих пор никто так и не отгадал загадок Мэйжун. Ни один из гостей не может похвастаться тем, что видел ее лицо.

– А на самом ли деле она красавица? – с сомнением спросил Янь Гун. – Говорить можно что угодно, но раз ее никто не видел…

– Писаная красавица, – понизил голос до шепота слуга. – Такую еще поискать!

Янь Гун многозначительно поглядел на Ли Цзэ.

– И как услышать эти загадки? – спросил Ли Цзэ.

– Сегодня, благородные господа, господин Бай Чи придет, чтобы ответить на первую загадку Мэйжун. Он прислал слуг, чтобы сказать, что разгадал первую загадку.

– Бай Чи? – фыркнул Янь Гун. – Ну, поглядим, не станет ли господин Бай Чи господином Байчи.

Слуга прикусил губу, поскольку смеяться над гостями было непозволительно.

– Господин Бай Чи пришел! – раздались возгласы гостей.

Ли Цзэ обернулся и увидел тучного мужчину, вошедшего в Весенний дом. Сопровождали его слуги, один из которых нес что-то на подносе, накрытом шелковым платком.

«Дары красавице», – прошептал Янь Гун.

На нижних ступенях лестницы стоял, как пояснил слуга, хозяин Весеннего дома – мужчина в летах с хитрым, как у лисицы, лицом. Ли Цзэ подумалось, что они с Янь Гуном чем-то похожи. Наверняка такой же пройдоха, как евнух.

– Приветствую господина Бай Чи, – почтительно поклонился хозяин. – Господин Бай Чи объявил, что разгадал первую загадку Мэйжун и принесет ответ, так ли это, господин Бай Чи?

– Да, я разгадал первую загадку Мэйжун, – с одышкой сказал тучный Бай Чи.

Посетители шумно начали выражать кто одобрение, что господин Бай Чи такой умный, кто досаду, что загадку разгадал кто-то другой, а не они. Господин Бай Чи оглядел их всех с таким видом, точно уже увидел Мэйжун в лицо. Хозяин повернулся к гостям и заговорил, вероятно, чтобы просветить тех, кто наведался в его заведение впервые и ничего не знал об испытании загадками:

– Первая загадка Мэйжун была такая: принести ей невянущую ветвь.

– Ого, сокровище из легенды? – присвистнул Янь Гун.

– Не думаю…

Ли Цзэ проговорил это медленно, взгляд его, отрешенный, остановился в одной точке. Он явно задумался над загадкой.

– Принес ли господин Бай Чи невянущую ветвь? – спросил хозяин.

– Принес, – горделиво сказал Бай Чи и сделал знак слуге с подносом.

Тот сдернул с подноса шелковый платок, и по нижнему залу пронесся вздох восхищения.

На подносе лежала ветка из золота, украшенная драгоценными камнями и жемчугами. Изготовлено сокровище было так искусно, что ветка походила на настоящую, если бы только существовали на свете золотые деревья с нефритовыми листьями и жемчужными цветками.

– Прямо точь-в-точь, как описано в легенде, – заметил Янь Гун. – Что же, он угадал?

Хозяин развернулся лицом к занавешенному проему и спросил:

– Красавица Мэйжун, верно ли угадал господин Бай Чи?

Занавесь дрогнула, приподнялась, на верхний лестничный проем вышла девушка-служанка и громко провозгласила:

– Мэйжун сказала: «Нет». Невянущая ветвь не такая.

По залу пронесся ропот, скорее одобрительный, чем разочарованный. Признаться, даже Янь Гун поймал себя на мысли – не хотел бы, чтобы победа досталась этому Бай Чи. Он глянул на Ли Цзэ, и ему показалось, что тот усмехнулся.

– Цзэ-Цзэ, – тихо спросил Янь Гун, – ты знаешь разгадку?

Ли Цзэ приподнял и опустил плечи, но сказал:

– Думаю, никто никогда не увидит лицо красавицы Мэйжун.

– Почему? – удивился Янь Гун.

– Кто может угадать, какой она представляет легендарную невянущую ветвь? – сказал Ли Цзэ. – В чужую голову не залезешь. Если только она вообще имеет в виду легендарную невянущую ветвь.

– А что, есть и другие? – удивился Янь Гун.

Ли Цзэ на это только опять пожал плечами.

– Ну… – разочарованно протянул Янь Гун и вздохнул.

Он полагал, что их с министрами план провалился. Вряд ли Ли Цзэ захочет прийти в Весенний дом снова, если разгадал планы красавицы Мэйжун, и не собиравшейся никому показывать свое лицо.

Но Ли Цзэ, к его удивлению, сказал, когда они возвращались во дворец:

– Нужно будет прийти снова.

– Зачем? – поразился Янь Гун.

– Хочу поглядеть, насколько богатая у людей фантазия.

– То есть сам ты разгадывать пытаться не будешь? – уточнил Янь Гун.

– Это не так интересно, как наблюдать за другими.

– Значит, никто никогда не разгадает первой загадки? – пробормотал Янь Гун. – Цзэ-Цзэ, а ведь мы позабыли спросить у слуги, какая вторая загадка.

– Сомневаюсь, что вторая вообще есть, не говоря уже о третьей. Это прибыльное дело, Гунгун. Соискатели никогда не перестанут пытаться, гости всегда будут приходить посмотреть на испытания загадками, а кто остается в выигрыше?

– Хозяин заведения! – осенило Янь Гуна, и он тоже засмеялся. – А что, может, и красавицы-то никакой нет?

– Может, и нет, – согласился Ли Цзэ. – Да она и не нужна. Главное, растрезвонить о ее существовании и необыкновенном уме. Я заметил, среди гостей были люди из Десяти Царств, значит, о ней и там говорят.

– Прямо как когда-то о силаче-усаче Ли Цзэ, – осклабился Янь Гун.

– Но не всему нужно верить, – покраснел Ли Цзэ.

[536] Явление красноглазой змеи

Ли Цзэ хоть и стал постоянным гостем Весеннего дома на Лотосовой улице, но Янь Гун вынужден был признать, что развития событий не происходило никакого. Ли Цзэ наблюдал, как соискатели пытаются отгадать первую загадку, принося Мэйжун разнообразные рукотворные ветки, начиная от металлических и заканчивая тряпичными, но никогда не угадывают, как и предсказывал Ли Цзэ.

Когда хозяин спросил, не хочет ли и Ли Цзэ попытать счастья, Ли Цзэ только усмехнулся и сказал:

– Куда мне, я не настолько умен.

Янь Гун подозревал, что первую загадку Мэйжун Ли Цзэ разгадал, просто не говорит об этом. Сам он тоже ломал над этим голову, но так ничего и не придумал. Фантазия у него была богатая, но неудачливые соискатели, казалось, перепробовали уже все возможные варианты, а министры досаждали евнуху бесконечными: «Когда уже царь возьмет наложницу?»

В тот день небо ознаменовалось кометой – «хвостатый зверь пролетел» над столицей и унесся в сторону гор, рассыпая в воздухе бледные искры. Появление комет издревле считалось дурным предзнаменованием.

Ли Цзэ собирался в Весенний дом – ему доложили, что сегодня явится очередной соискатель с «разгаданной загадкой», – и уже переоделся в богатое платье, а теперь собирался позвать Янь Гуна, чтобы тот помог ему наклеить фальшивые усы и бороду.

Но в его покои ворвался Цзао-гэ:

– Ли-дагэ, беда!

– Что случилось? – нахмурился Ли Цзэ. – Опять Дикие Земли напали на наши приграничные заставы?

– Нет. Демон напал на столицу! – выпалил Цзао-гэ.

– Демон?!

– Гигантская красноглазая змея приползла с гор. Там, где она проползет, ничего не остается.

– Почему ты решил, что это демон, а не змея-переросток? – уточнил Ли Цзэ, хватаясь за меч.

– Обычные змеи или жалят людей, или проглатывают их, а эта раскусывает надвое и выплевывает. Она пришла не охотиться, она пришла убивать.

– Где она теперь?

– Уже у Лотосовой улицы.

– Цзэ-Цзэ, ты забыл надеть доспехи! – вопил Янь Гун, несясь следом за лошадьми, уносившими Цзао-гэ и Ли Цзэ из дворца в город. Прыткости он не растерял, так что все трое оказались у Лотосовой улицы одновременно.

Там, где проползла гигантская змея, остался след – изломанные деревья, обломки домов, человеческие останки. Где-то начался пожар.

– Цзао-гэ, – велел Ли Цзэ, – бери людей и спасай выживших. Нужно потушить пожар, пока он не перекинулся на другую улицу.

Цзао-гэ кивнул, дернул за поводья и умчался в сторону поднимающегося над крышами зарева.

Янь Гун, отдышавшись, сказал:

– Цзэ-Цзэ, ты забыл надеть доспехи.

– С какой-то змеей я и так справлюсь, – сказал Ли Цзэ, спешиваясь.

На коне дальше было не проехать, пришлось пробираться по завалам пешком. Янь Гун не отставал от Ли Цзэ ни на шаг.

И тут они увидели красноглазую змею и то, что осталось от Лотосовой улицы. Змея была как раз на том месте, где стоял прежде Весенний дом, а теперь от него остались лишь дымящиеся развалины, вряд ли кому-то удалось спастись. Змея была огромной, Цзао-гэ нисколько не преувеличивал. У нее была угольно-черная чешуя, и тем ярче казались красные глаза, позади которых торчали два длинных рога. Окружена змея была темноватой дымкой – демонической Ци, но Ли Цзэ, который прежде не видел ничего подобного, принял ее за дым от пожара.

– Это точно демон! – воскликнул Янь Гун и схватился пятерней за висевшие у него на шее амулеты.

Даже скептик Ли Цзэ вынужден был признать, что это не обычная змея-переросток. Таких змей в царстве Ли попросту не водилось. Ли Цзэ припомнил легенды: раз в полтысячи лет является демоническая змея и разоряет царство.

– Если она пришла разорять царство, – пробормотал Ли Цзэ, – то начать ей следовало с царского дворца.

– Как будто демоны разбирают, где что находится! – сплюнул Янь Гун. – Будет ползать вокруг, пока не останется ни единой живой души.

– Но ведь в легендах сказано, что демоны необыкновенно умны. Зачем ей вообще разорять царство? Я бы еще понял, если бы она ела людей, но все это бессмысленно. Убийство ради убийства и разрушение ради разрушения?

– Какие легенды ты читал? – воскликнул Янь Гун. – Демоны – кровожадные твари! Они хотят захватить мир и уничтожить людей.

– Ну, хотя бы легенду о Белой змее, – несколько смутился Ли Цзэ. – Демоны могут заниматься культивацией и даже помогать людям.

– Белая змея – это выдумка, – однозначно сказал Янь Гун.

– А красноглазая – нет? – парировал Ли Цзэ. – Если существует одна, почему бы не существовать и другой?..

– Ты вообще до этого момента не верил, что демоны существуют, – напомнил Янь Гун.

– Не верил, – согласился Ли Цзэ. – И до сих пор не верю. Пока эта змея только разрушает здания и убивает людей, любой хищный зверь на это способен.

– И что нужно, чтобы ты поверил? Чтобы она взлетела или начала изрыгать пламя? – фыркнул Янь Гун.

– Как минимум, – кивнул Ли Цзэ и вынул меч из ножен. – А до тех пор она не что иное, как обезумевший зверь.

Красноглазая змея продолжала разрушать окружавшие ее здания. Гигантское тело извивалось и сметало все, что попадалось ему на пути. По улице текли реки крови. Красноглазая змея наклонила голову и напилась из ближайшей кровавой лужи, лакая, как собака, а потом… облизнулась. Язык у нее был длинный, слегка раздвоенный на конце, но мало походил на тонкие язычки обычных змей.

– Пожалуй, – проговорил Ли Цзэ медленно, – стоит согласиться с тобой. Это демон. Никогда не видел, чтобы обычные змеи лакали кровь.

– А я никогда не видел, чтобы змеи облизывали морду, – буркнул Янь Гун.

Ли Цзэ покрепче сжал меч. С демонами он еще никогда не сражался, но надеялся, что это мало отличается от сражения с диким вепрем или медведем.

[537] Сражение с красноглазой змеей

Налакавшись крови, красноглазая змея свернулась в причудливую фигуру и выбросила голову вперед, круша очередное здание. Дом рассыпался, как будто был сложен из веток. Змея тщательно исследовала обломки, но не используя язык, как это делают змеи, а пригнув к земле голову и внимательно разглядывая их. Ли Цзэ в какой-то момент показалось, что змея сморгнула. Обычные змеи моргать не могли, сомнений не осталось: это демон.

Ли Цзэ обнажил меч и прыгнул на красноглазую змею сверху, метя ей в затылок. Он нисколько не сомневался, что если воткнуть меч змее в затылок или отрубить ей голову, то даже демону не выжить, а его силы хватит, чтобы удар оказался смертельным. Он ударил с размаху, вкладывая в удар столько силы, сколько в нем было, но меч лишь скользнул по черной чешуе, высекая искры, и не оставил даже царапины: шкура демонической змеи оказалась необыкновенно прочной.

Ли Цзэ испытал потрясение. До этого момента он думал, что сила, дарованная ему Небесами, непревзойденная, но если в бою он легко разрубал человека в доспехах надвое, то этому демону не смог причинить никакого вреда.

Змея почувствовала удар и вильнула телом, выгибая его и приподнимая, чтобы впечатать во внезапно явившегося докучать ей противника. Ли Цзэ от этого удара отлетел в сторону, пробив собой стену соседнего дома. Его осыпало камнями, он упал на одно колено, воткнул меч в землю, чтобы удержаться, но по инерции его протащило дальше, а меч оставил в земле глубокую полосу.

– Цзэ-Цзэ! – завопил Янь Гун в ужасе.

От разрушенной стены поднялась пыль, и он не мог разглядеть, что с Ли Цзэ.

Ли Цзэ закашлялся, на подставленную ладонь закапала кровь. Не будь у него силы Небес, этот удар переломал бы ему все кости. Он поднялся, используя меч, как опору, вытер окровавленные губы. Пыль, поднявшуюся в воздух, разорвало со страшным свистом, и в ее клочьях Ли Цзэ разглядел стремительно летящую в его сторону голову змеи с разинутой пастью. Он размахнулся и ударил мечом плашмя, змея отлетела в сторону, но тут же свилась в кольцо и напала снова.

Ли Цзэ уже понял, что меч против демона бессилен, потому полагался на грубую силу. Возможно, если изловчиться, то удастся воткнуть меч змее в пасть или в глаз, – уж это-то должно нанести ей урон, – но красноглазая змея не давала ему возможности приблизиться. Чтобы застать ее врасплох, нужно было превратиться в мангуста размером с гору! Но Ли Цзэ был всего лишь человеком, пусть и получившим благословение Небес.

В какой-то момент Ли Цзэ не смог увернуться, и змея вцепилась ему в левую руку острыми, как кинжалы, зубами. Хлынула кровь, забрызгав все вокруг. В глазах у Ли Цзэ потемнело. Чудовищные челюсти смяли и искрошили ему кости. Руку он чувствовать перестал, так, что даже не был уверен, есть ли она еще у него. Он крепче сжал меч и вогнал его змее в правый глаз по самую рукоять. Кровь у змеи была такая же черная, как и шкура. Змея издала оглушительный рев – еще один признак, что это демон: змеи не могут кричать, только шипят, – пасть ее раскрылась при этом, выпустив левую руку Ли Цзэ, и она так хлестанула его хвостом, корчась от боли и ярости, что Ли Цзэ опять пробил собой еще несколько стен.

Он попытался упереться мечом в землю, чтобы встать, как сделал это в прошлый раз, но обнаружил, что отцовский меч сломан едва ли не по самую рукоять. Клинок остался в глазнице демонической змеи, которая продолжала извиваться немыслимыми кольцами и реветь. Неужели и этого было мало, чтобы ее прикончить? Ли Цзэ знал, что зверь погибает, когда оружие протыкает ему глаз, а ведь его меч глубоко вошел в глазницу демонической змеи и даже застрял в ней.

«Добить… нужно ее добить…» – подумал он, сделав над собой усилие, чтобы встать.

Левая рука его висела, как плеть, кости были изломаны, плоть разорвана. Вероятно, он уже никогда не сможет ею пользоваться, но у него все еще оставалась правая рука. Ли Цзэ выронил сломанный меч, пошатываясь, побрел к агонизирующей змее. Останься у него невредимой левая рука, он мог бы попытаться обхватить шею змеи обеими руками и задушить ее. Но что он сможет сделать одной правой?

Перед глазами мутилось. Ли Цзэ скорее по наитию, чем осознанно, ухватил змею за хвост и, размотав ее над головой, зашвырнул далеко-далеко в сторону гор. Она сшибала собой крыши домов и деревья, снесла несколько горных вершин и упала где-то далеко позади гор, в чужих землях, как представлялось Ли Цзэ. Оглушительный грохот донесся до этих мест, звуковая волна прошила столицу от края до края, земля содрогнулась. Ли Цзэ переступил ногами и устоял.

– Цзэ-Цзэ! – к нему уже бежал Янь Гун и, кажется, еще кто-то, быть может, Цзао-гэ. Ли Цзэ не мог разглядеть.

– Что, Гунгун, – тяжело дыша, выдохнул Ли Цзэ, – пора переписать легенду о силаче Ли Цзэ, а?

– Цзэ-Цзэ… – прошептал Янь Гун, широко раскрытыми глазами глядя на него. – Твоя… твоя рука!..

Ли Цзэ поглядел на левую руку. Кровавое месиво стремительно начало чернеть и пузыриться. Среди осколков собственных костей и клочков мышц торчал змеиный зуб. Ли Цзэ нащупал его и выдернул, черная струйка брызнула следом.

– Яд! – воскликнул Янь Гун. – Из змеиного зуба струится яд!

Ли Цзэ выронил змеиный зуб, с некоторым удивлением поглядел на свои пальцы – они разжались сами собой, сведенные параличом.

– Гунгун, – выговорил Ли Цзэ, покачнувшись, – распорядись…

Договорить он уже не смог, сознание помутилось, и Ли Цзэ ничком упал на землю, прежде чем Янь Гун успел его подхватить.

После – ничего не было, лишь чернота забвения.

Или смерть.

[538] Чудесное спасение

Ли Цзэ открыл глаза. В белесой пелене над ним покачивался из стороны в сторону потолок его собственных покоев. Несколько минут понадобилось, чтобы осознать, что это не своды раскачиваются, а просто кружится голова. Ли Цзэ крепко зажмурился, открыл глаза снова.

Таким слабым он давно уже себя не чувствовал. Голова казалась слишком тяжелой, поднять он ее не смог, потому не знал, есть ли у него вообще тело, но сердце вроде бы билось в грудной клетке, и дыхание свое он тоже слышал.

«Я еще жив», – подумал Ли Цзэ вполне ясно и закрыл глаза.

Ли Цзэ то приходил в себя, то погружался в забвение, сложно сказать, сколько это длилось, но когда в очередной раз он открыл глаза, то почувствовал, что голова уже не кружится, и попытался сесть. Это ему удалось.

В тот же момент раздался вопль:

– Цзэ-Цзэ! – и он увидел несущегося к нему на всех парах от дверей Янь Гуна.

– Гунгун? – с трудом выговорил Ли Цзэ. Язык казался распухшим, говорить было трудно.

Но Янь Гун и не дал ему договорить. Он буквально бросился Ли Цзэ на шею и разрыдался. Ли Цзэ был потрясен: в таком состоянии евнуха он никогда не видел.

– Ты жив! Ты жив! – восклицал Янь Гун. – Она не обманула!

– О чем ты? – не понял Ли Цзэ, пытаясь отстраниться, но Янь Гун еще долго его не отпускал.

Успокоившись, Янь Гун вытер лицо и высморкался в платок, но смотрел на Ли Цзэ до сих пор как на какое-то чудо.

Ли Цзэ между тем пытался вспомнить, что произошло: демоническая змея напала на столицу, он сражался с ней, ах да, его рука!.. Он глянул на левую руку и высоко вскинул брови. Сам он был обнажен до пояса, левая рука туго забинтована от пальцев до самого плеча. Ли Цзэ машинально шевельнул пальцами. Он их чувствовал!

– Как… – невольно вырвалось у него.

Он помнил, как была изуродована рука чудовищными челюстями змеи, и нисколько не сомневался, что не сможет ею владеть, однако же сейчас без труда согнул ее, поднял и опустил, чувствуя, как напрягается каждый мускул под тугой повязкой.

Ли Цзэ, осененный внезапной догадкой, разодрал и стащил бинты. Пожалуй, он испытал потрясение, увидев, что… рука была такой, какой он ее помнил, а ведь он ожидал увидеть страшные шрамы. Ни единого!

– Сколько я пробыл в беспамятстве? – спросил Ли Цзэ, когда опомнился.

– Три дня, – сказал Янь Гун.

– Три… Что?! – воскликнул Ли Цзэ и опять поглядел на левую руку. – Это невозможно. Такие страшные раны не могли зажить всего лишь за три дня.

– Это настоящее чудо, – сказал Янь Гун убежденно. – Она тебя спасла.

– Кто? – не понял Ли Цзэ.

– Мэйжун, – ответил Янь Гун. – Ты бы умер, если бы она не спасла тебя: когда тебя принесли во дворец, ты уже не дышал и весь почернел от яда демона.

Ли Цзэ потребовалась минута, чтобы осмыслить сказанное евнухом:

– Мэйжун? Из Весеннего дома? Спасла меня? Как?

Янь Гун покачал головой:

– Не знаю. Она пришла во дворец следом за нами и сказала, что может тебя спасти. Дворцовые лекари были бессильны, что нам оставалось делать? Министры дали согласие. Она прогнала нас из покоев и заперла дверь. Через четверть часа она открыла дверь, и ты уже был спасен. Я не знаю, как она тебя спасла, но тогда ты был уже полностью здоров, только в беспамятстве. И твоя рука… опять была целой.

– Это невозможно, – сказал Ли Цзэ, широко раскрытыми глазами глядя на свою руку. – Я помню, я должен был лишиться руки. Ни один лекарь в Десяти Царствах не смог бы ее восстановить. А ты говоришь, что женщина из Весеннего дома…

– Это чудо, – повторил Янь Гун. – Другого объяснения нет. Даже не в руке дело. Лекари сказали, что ты обречен: яд распространился по всему твоему телу, у тебя даже слюна почернела тогда. От яда демонов противоядия нет. Даже одна капля способна убить целый город.

Янь Гун протянул руку ладонью вверх, на ней лежал змеиный зуб, заключенный в кристалл. Острие зуба было черным.

– Даже его пары ядовиты, – продолжал Янь Гун. – А в тебя красноглазая змея впрыснула столько яда, что можно было бы убить целое царство.

– Ты преувеличиваешь, – усмехнулся Ли Цзэ.

– Нисколько, – покачал головой Янь Гун. – Я видел, что с тобой сталось. Ни один лекарь в мире не смог бы тебя спасти.

– Благословение Небес? – после молчания спросил Ли Цзэ.

– Вряд ли. Это чудо сотворила Мэйжун.

– Ни один человек на свете не способен сотворить чудо.

[539] Мэйжун подкидывает очередную загадку

Ясность сознания окончательно вернулась к Ли Цзэ. Он с удовольствием сгибал и разгибал руку, шевелил пальцами, сжимал их в кулак.

Действительно, иначе как чудом это назвать нельзя: за три дня не заживет и небольшая рана, а изуродованная, изломанная и разорванная в клочья рука – тем более.

– Значит, Мэйжун? – сказал Ли Цзэ. – Нужно поблагодарить ее и наградить. Ты уже это сделал, Гунгун? Гунгун?

Янь Гун отчего-то страшно смутился, глаза его забегали. Ли Цзэ это не понравилось. Евнуха он знал очень хорошо, едва ли не как самого себя. Если Янь Гун начинает нервничать, значит, в чем-то провинился.

– Гунгун? – повторил Ли Цзэ. – С женщиной из Весеннего дома что-то случилось?

– Ничего не случилось, – преувеличенно бодро возразил Янь Гун, но глаза его продолжали бегать. – Что с ней могло случиться?

– Она ведь не пожертвовала жизнью, чтобы спасти меня? – нахмурился Ли Цзэ.

– Что? Нет! – замахал руками Янь Гун. – Судя по всему, твое спасение ей ничего не стоило.

– Тогда… ее наградили? – Ли Цзэ сделал приглашающий жест. – Во сколько оценили спасение жизни царя? Надеюсь, награда была щедрой. Гунгун?

Янь Гун принялся играть сцепленными пальцами:

– Я… я запер ее в покоях Хуанфэй павильона Феникса.

– Ты… что?! – поразился Ли Цзэ, упираясь в кровать рукой и привставая. – Что ты сделал?!

– За-запер, – заикнувшись, повторил Янь Гун.

– Ты запер женщину, которая спасла мне жизнь, вместо того чтобы ее наградить?! – угрожающе протянул Ли Цзэ, не до конца понимая смысл сказанного евнухом.

– Цзэ-Цзэ, – поднял руки Янь Гун, – не сердись. Это все министры. Они сказали, что раз эта женщина так красива, то она достойна быть твоей наложницей. Это величайшая награда для женщины, разве не так – стать наложницей правителя царства?

Ли Цзэ гневно сказал:

– Мне не нужна наложница! Запер! Подумать только, запер! И она все три дня, бедняжка, сидела взаперти?!

– Ну, – смутился Янь Гун, – ей оставили еды и питья. Это же покои Хуанфэй, а не темница. Любая женщина мечтает в них оказаться. Они роскошные и…

– Я тебя прибью, Гунгун, а потом и министров, – пообещал Ли Цзэ, сбрасывая с себя покрывало и вставая. – Где моя одежда?

– Цзэ-Цзэ, не уверен, что тебе можно вставать… – начал было Янь Гун.

– Заткнись и подай мне одежду! – велел Ли Цзэ. – Не серди меня еще больше, не то взаправду прибью!

– И… куда ты собрался? – осторожно спросил Янь Гун, протягивая ему одежду на вытянутой руке, но не подходя ближе.

– Разумеется, освободить эту женщину, наградить ее за спасение и с почестями отправить домой! – сказал Ли Цзэ.

– Но, Цзэ-Цзэ, – заискивающе сказал Янь Гун, – почему бы не оставить ее во дворце? Хоть я не видел ее лица, потому что нижняя его половина была закрыта вуалью, но в ее красоте не приходится сомневаться. Это самая красивая женщина, какую я встречал. Если она станет твоей наложницей, царство Ли прославится на всю Поднебесную. Ни у одного из царей нет такой красавицы в гареме, ручаюсь тебе!

Ли Цзэ только отмахнулся от него. Он оделся, поискал глазами меч, потому что всегда носил с собой отцовский меч, куда бы ни шел, и спросил:

– Гунгун, где мой меч?

Янь Гун протянул ему пустые ножны:

– Он на перековке. Я распорядился. Он ведь был сломан по самую рукоять. Кузнецы обещали его восстановить. Завтра или на днях должны вернуть.

Ли Цзэ поглядел на пустые ножны, оттолкнул их:

– Тогда подыщи мне другой на это время.

– Цзэ-Цзэ, зачем тебе меч, когда ты собираешься навестить Юйфэй? – засомневался Янь Гун.

– Как ты ее назвал? – метнул на него гневный взгляд Ли Цзэ.

– Ну, не называть же ее Мэйжун – прозвищем, данном ей в Весеннем доме? – возразил Янь Гун. – Все во дворце называют ее Юйфэй – Красавица-наложница.

– Она не моя наложница! – вспыхнул Ли Цзэ и вышел из покоев.

Янь Гун побежал за ним.

Министры, поджидавшие за дверьми, от них шарахнулись, уж слишком красноречивым был взгляд Ли Цзэ, но нисколько не расстроились, что впали в немилость. Ли Цзэ сердится, потому что еще не видел Мэйжун, так они рассудили, а когда увидит, то забудет сердиться на них. Такую женщину в наложницах мечтал иметь бы каждый мужчина, даже сами министры.

Ли Цзэ сорвал замок с двери в покои Хуанфэй, распахнул ее, но входить не стал, а отчего-то засмеялся.

– Хороший же из тебя сторож, Гунгун, – сказал он, оборачиваясь к евнуху. – Не смог уследить за женщиной.

– Что? – не понял Янь Гун и тоже заглянул в покои.

Они были пусты!

Янь Гун всполошился и обыскал покои, заглядывая в каждый угол, распахнул шкафы, заглянул под кровать и даже в сундуки.

– Не ищи, здесь никого нет, – сказал Ли Цзэ.

– Но это невозможно! – сердито воскликнул Янь Гун. – Она должна быть здесь! Дверь была заперта изнутри, окна на засовах, потайных ходов в покоях нет. Не могла же она просто исчезнуть!

Ли Цзэ страшно развеселился.

– Как знать, Гунгун, как знать, – хохоча, воскликнул он. – Если эта женщина способна водить за нос всю столицу и излечить смертельное отравление, почему бы ей не одурачить и всего лишь евнуха?

Лицо Янь Гуна залила густая краска.

– Я ее найду! – выпалил он. – Клянусь моим кнутом, я ее найду!

– Разумеется, найдешь, – став серьезным, сказал Ли Цзэ. – Я должен лично поблагодарить ее за мое спасение и наградить.

«А все же, как она выбралась?» – подумал Ли Цзэ в то же время, окидывая взглядом покои Хуанфэй. Ответа на эту загадку он так и не нашел – тогда.

[540] Поиски сбежавшей красавицы

Янь Гун был несказанно раздосадован своей оплошностью: Мэйжун выставила его дураком перед Ли Цзэ.

Он еще раз обыскал покои Хуанфэй, полагая, что где-то может оказаться потайной ход, который нашла или сделала эта хитрая женщина, но нашлась лишь крысиная нора в углу, протиснуться через которую Мэйжун при полном желании не могла: в нее даже кошка не пролезла бы и не всякая крыса сумела бы. Янь Гун тут же исправил свои выводы: мышиная нора, а не крысиная.

На другой день Ли Цзэ с войском Чжунлин отправился в город – помогать разбирать завалы. Министры отговаривал его, ссылаясь на его ранение, но Ли Цзэ сказал:

– Как царь, я не могу оставить свой народ в беде. Пришлось бы – и на брюхе пополз бы. Лучше откройте казну, нужно заново отстроить столицу.

Янь Гун тоже отправился в город, но со своей целью: ему предстояло разыскать Мэйжун. И, разумеется, миндальничать он с ней не станет, когда найдет, – если придется, за волосы притащит обратно во дворец. Но он все же надеялся, что до такого не дойдет.

Мэйжун действительно была красива, слухи нисколько не преувеличивали, наоборот, даже бледнели перед нею. Янь Гун в красоте разбирался. Правда, вуалью, которую женщины носят на голове, чтобы закрыть лицо полностью, Мэйжун повязала нижнюю половину лица, но кто их знает, женщин из «весенних домов», может, у них так принято? Хотя, признаться, странная мода – закрывать лица, но нисколько не стесняться показывать людям все остальное: одежда на Мэйжун была тонкой и раздельной, верх и низ, шея и плечи открыты… Так обычно одевались танцовщицы из Восточного царства, и Янь Гун подумал, что Мэйжун могла быть родом оттуда.

Янь Гун обошел полстолицы, расспрашивая, не видел ли кто хозяина Весеннего дома с Лотосовой улицы. Если уцелела Мэйжун, мог уцелеть и он, а Янь Гун не сомневался, что Мэйжун вернется к остальным. Жители столицы были слишком заняты своими бедами, куда им замечать других?

Пожар хоть и удалось быстро потушить, но он нанес городу немалый ущерб. А змеиный демон убил полтораста человек и еще столько же покалечил. Накрытые простынями останки усеивали улицы столицы, в воздухе стоял пожарный смрад и стенания. На царского евнуха, который разыскивал владельца борделя смотрели если не косо, то с недоумением.

Янь Гун с досадой осознал свою ошибку и, вернувшись во дворец, распорядился, чтобы по столице объявили: женщина из Весеннего дома спасла жизнь царю, потому нужно разыскать хозяина Весеннего дома, и кто первым это сделает, тот получит полторы сотни таэлей золотом.

Это сработало, и уже через несколько часов во дворец явился человек, который сказал, что женщины, спасшиеся из Весеннего дома, и сам владелец остановились на постоялом дворе Южного квартала. Янь Гун бросил ему кошель с наградой и, взяв с собой слуг с повозкой и нескольких солдат, отправился в указанное место.

Человек не обманул, хозяин Весеннего дома действительно был там. То, что им заинтересовалась такая важная персона, как царский евнух, его разволновало и испугало. Он сложил кулаки и беспрестанно кланялся.

Янь Гун сел за стол, потребовал себе вина и сказал:

– Весенний дом, я слышал, был разрушен до основания. Какая жалость! Это тебе, – добавил он, бросив хозяину Весеннего дома кошель золота. – Отстроишь его на прежнем месте.

Хозяин Весеннего дома, опешивший от неслыханной щедрости, снова принялся кланяться и благодарить Янь Гуна. Тот фыркнул и вытащил из-за пазухи еще один кошель, побольше и поувесистее первого, но отдавать его не спешил, а, держа двумя пальцами, как котенка за шиворот, раскачивал перед глазами хозяина Весеннего дома.

– Ты получишь и этот, если продашь мне одну из своих женщин. Царь желает видеть ее в своем гареме.

– Кого, господин? – угодливо потер руки хозяин Весеннего дома, не отрывая взгляда от кошеля.

– Мэйжун.

Хозяин Весеннего дома испуганно попятился от евнуха:

– Мэйжун? Мэйжун в царский гарем?

– Уверен, этого золота достаточно, чтобы выкупить женщину из борделя. Я должен сегодня же вернуть ее во дворец, иначе нам всем не поздоровится.

– Вернуть? Не поздоровится? – пролепетал хозяин Весеннего дома.

– Мэйжун спасла нашего царя от яда змеиного демона, – важно сказал Янь Гун. – И ей была предоставлена честь стать первой наложницей царского гарема, но эта вздорная женщина сбежала. Царь разгневан. Как ты думаешь, что он сделает со мной, если я ее не разыщу? А с тобой, если ты откажешься ее выдать?

– Я бы не посмел, господин! – замахал руками хозяин Весеннего дома. – Но Мэйжун… своевольная, согласится ли она…

– Это уже не твоя забота, – сказал Янь Гун, сделав знак одному из своих слуг. Тот разложил на столе письменные принадлежности.

– Это договор о продаже, – потыкал пальцем Янь Гун в договор. – В нем написано, что я покупаю эту женщину и что она становится собственностью царского дворца. От тебя требуется лишь подписать договор и привести сюда мою покупку, и ты получишь этот кошель с золотыми слитками. На это золото ты можешь скупить хоть всех женщин Десяти Царств и быстро найдешь замену Мэйжун.

Хозяин Весеннего дома поглядел на договор, на кошель, явно сомневаясь, потом прикусил палец и поставил отпечаток на договоре.

– Господин, – сказал он честно, – я продаю тебе Мэйжун. Но если ты с ней не сможешь сладить, это не моя вина. Продав ее, я больше не отвечаю ни за нее, ни за ее поступки.

– Видно, крови она тебе немало попила, – усмехнулся Янь Гун.

– Не знаю, зачем царю такая женщина! – шепотом воскликнул хозяин Весеннего дома. – Это речной гуль в юбке!

Янь Гун поставил на договор отпечаток своего пальца и оттиск печати евнуха.

– Приведи сюда Мэйжун, – велел он хозяину Весеннего дома и бросил ему второй кошель. – Да смотри, чтобы не сбежала, не то красоваться нашим головам на шестах у дворца.

Хозяин Весеннего дома подхватил оба кошеля и помчался, спотыкаясь, по лестнице на второй этаж, где, видимо, разместил своих подопечных.

Янь Гун пригубил вино из чашки и облизнул губы. В первый раз он недооценил эту женщину и потому был одурачен, но второй раз этот номер с ним не пройдет, не будь он царским евнухом!

[541] «Я не царская наложница!»

Ждать пришлось недолго. Наверху послышалась ругань, звуки борьбы и жалобный вопль хозяина Весеннего дома, которого, вероятно, чем-то стукнули, а может, и укусили. Женские голоса тоже доносились, но их было не разобрать, потому что говорили все разом.

Возможность оказаться в царском гареме вскружила женщинам головы, каждая хотела бы занять место Мэйжун, потому они, по всей видимости, ее ругали за упрямство или предлагали поменяться с ней местами, что-нибудь в этом роде, как полагал Янь Гун, а хозяин Весеннего дома попал под горячую руку.

Янь Гун усмехнулся и поднял глаза. Женщины одна за другой высыпали на балкон и беззастенчиво разглядывали его, даже не подозревая, что уже не раз видели его и даже разговаривали с ним: Янь Гун, разумеется, пришел без маскировки, одетый в парадное одеяние, какое всегда носил при дворе. Выглядел он очень представительно и был хорош собой, женщины даже пожалели, что он евнух.

Наконец на лестнице показался хозяин Весеннего дома, он за руку тащил за собой упирающуюся Мэйжун. Судя по потрепанному виду хозяина Весеннего дома, его не только поколотили, но даже исцарапали и выдрали клок волос, а может, и несколько.

– Мэйжун, – сказал хозяин Весеннего дома, толкая красавицу к столу, за которым сидел евнух.

Янь Гун внимательно оглядел Мэйжун. Настоящая, не подменили другой женщиной, он точно мог это сказать: у красавицы была необыкновенно бледная кожа, не знавшая солнца, а глаза были цвета древесной коры с то появляющимися, то пропадающими зеленоватыми искрами. Таких глаз не было ни у кого из жителей царства Ли. И сейчас эти глаза гневно уставились на евнуха, меча гром и молнии.

Янь Гун выдержал этот взгляд спокойно – спасовал бы он перед женщиной! – и сказал, попивая вино из чашки:

– Мэйжун, ты сделала то, чего делать не полагается. Царским наложницам запрещено покидать дворец.

– Я не царская наложница! – возмущенно сказала Мэйжун.

– Я мог бы велеть побить тебя палками на дворцовой площади, – продолжал Янь Гун, – потому что именно такое наказание полагается женщинам из царского гарема за побег. А если бы ты убежала к другому мужчине, тебе отрубили бы голову. Но царь распорядился вернуть тебя, поэтому…

– Я не царская наложница! – повторила Мэйжун с вызовом. – Я никогда не стану его наложницей!

– Ты ведь неглупая женщина, раз смогла одурачить всех этих мужчин и меня в том числе, – ласково возразил Янь Гун, – должна понимать, как мир устроен. Если царь пожелал, чтобы ты стала его наложницей, кто осмелится ему возражать? Строптивая женщина, уймись и возвращайся вместе со мной во дворец, тогда наши головы останутся там, где им полагается быть.

– И не собираюсь!

Янь Гун отставил чашку, облизнул губы и на вытянутой руке показал ей договор, скрепленный кровью:

– Я могу связать тебя и увести силой, потому что согласно этому договору ты теперь принадлежишь мне. Твой прежний хозяин продал мне тебя за кошель золота.

Мэйжун сделала движение, точно хотела вырвать договор из руки евнуха, но Янь Гун проворно отдернул руку и пощелкал языком:

– Еще чего! Даже если ты его порвешь, ничего не изменится. Договор был подписан при свидетелях.

– Он не имел права продавать меня! Я никогда не была его собственностью! – воскликнула Мэйжун.

Женщины на балконе закивали, закричали, что так и есть: Мэйжун оставалась в Весеннем доме не по договору, а по собственной воле.

– Договор подписан, на нем царская печать. Даже если до этого ты была свободной женщиной, по этому договору ты теперь собственность дворца. Смирись.

– Жалкий крысеныш! – обрушилась Мэйжун на хозяина Весеннего дома, но… того уже и след простыл!

– Ну? – поинтересовался Янь Гун, когда она, тяжело дыша от гнева, снова обратила внимание на его персону. – Будут еще истерики, или уже пойдешь со мной во дворец?

– Хорошо, – процедила Мэйжун, сузив глаза, – я пойду во дворец, раз вам удалось связать меня цепями договора, но клянусь тебе, что я никогда не стану наложницей твоего царя!

– Да, да, – небрежно отозвался Янь Гун, – меня это не касается, я всего лишь должен вернуть тебя обратно во дворец, а уж что ты будешь там делать – не моя забота.

Мэйжун смерила его презрительным взглядом, развернулась и пошла к лестнице.

– Куда это ты? – спросил Янь Гун, резко поднимаясь из-за стола.

– Боишься, что сбегу? – насмешливо отозвалась Мэйжун, остановившись и обернувшись на него. – Всего лишь соберу вещи.

– Боюсь? – переспросил Янь Гун. – Ну что ты! Если ты сбежишь, я велю убить всех этих женщин одну за другой, и их кровь будет на твоей совести.

– Ты этого не сделаешь!

– А ты испытай меня, – предложил Янь Гун и поднял руку.

Солдаты, ждавшие снаружи, тут же забежали внутрь и расстановились у всех входов и выходов.

– Говорили, евнух царского дворца славится умом и щедростью, – протянула Мэйжун презрительно, – а на деле он просто жестокий дурак.

– Ты опозорила меня перед царем, – отозвался Янь Гун. – Если для того, чтобы восстановить мое доброе имя, мне придется зарезать с десяток шлюх, что ж… Не равняй меня с другими евнухами. Я убил больше людей, чем ты можешь себе представить.

Мэйжун нахмурилась и выговорила:

– Я не сбегу. Не трогай этих несчастных.

Янь Гун мило улыбнулся в ответ.

[542] «Царская наложница едет!»

Янь Гун рассчитал верно, сделав заложницами других женщин Весеннего дома. Красавица Мэйжун была строптива, но он сразу разглядел в ней честную женщину, потому знал, что она не сбежит, если на кону будет жизнь других людей. Так и вышло. Мэйжун скоро спустилась обратно, неся приличных размеров узел, который швырнула на стол евнуху. Янь Гун сделал знак слугам развязать его.

– Не гнушаешься рыться в женских тряпках? – насмешливо спросила Мэйжун.

– Я отвечаю за безопасность царя, – спокойно ответил Янь Гун, рукоятью плети проверяя, что за вещи в узле. – А если ты спрятала оружие, чтобы убить его?

– Тогда стоило вообще спасать? – фыркнула Мэйжун пренебрежительно. – Можно было просто дождаться, когда яд распространится до сердца и остановит его.

– Какая осведомленность… Говоришь так, будто знаешь о ядах все, – заметил Янь Гун, сосредоточенно разглядывая содержимое узла.

– Я много чего знаю.

– Нисколько не сомневаюсь.

Среди вещей красавицы Янь Гун не нашел ничего подозрительного, но вещи эти нисколько не походили на пожитки женщины из Весеннего дома. Здесь было несколько одеяний, немного украшений, большая часть которых, вероятно, была подарена соискателями, поскольку Янь Гун заметил и ту драгоценную ветвь, которую принес в качестве отгадки Бай Чи, но все остальное – бамбуковые свитки с легендами, книги древней поэзии, письменные принадлежности, – скорее походило на скарб какого-нибудь ученого.

– Это все твое? – скептически спросил Янь Гун.

– Я это не украла, – резко отозвалась Мэйжун.

– Я и не говорил, что украла. Ты настолько умна, чтобы читать книги?

– Скажу тебе больше, я настолько умна, чтобы их писать, – парировала Мэйжун.

– Нисколько не сомневаюсь. Так интереснее. Ты наверняка понравишься царю.

– Мне все равно, понравлюсь я царю или нет, – еще резче сказала Мэйжун, – но наложницей его я никогда не стану!

Янь Гун велел слуге завязать узел и отнести его к повозке, потом с исключительной вежливостью поклонился и сказал:

– Прошу Юйфэй следовать за мной во дворец.

Глаза Мэйжун гневно вспыхнули.

– Не называй меня так!

– Я не знаю твоего имени, – возразил Янь Гун, – и сильно сомневаюсь, что ты мне его назовешь, но царской наложнице не пристало называться прозвищем из Весеннего дома. Мэйжун останется на этом постоялом дворе, а через порог дворца переступит Юйфэй.

Кажется, Мэйжун заскрежетала зубами на эти слова, но совладала с собой, сложила руки на животе, как полагается женщинам, и пошла к дверям. Янь Гун посадил ее в повозку, сам сел напротив и велел слугам трогаться.

– Царская наложница едет! – выкрикивали слуги, когда повозка проезжала по улицам столицы.

Мэйжун метнула на Янь Гуна едва ли не свирепый взгляд.

Янь Гун засмеялся и заметил:

– Я должен был подстраховаться, чтобы ты снова не улизнула. Теперь, когда ты считаешься царской наложницей, бежать тебе некуда. Не найдется ни одного уголка в царстве Ли, где бы ты смогла укрыться. Я, может, и евнух, но далеко не дурак.

– Я вижу, – процедила Мэйжун сквозь зубы.

Янь Гун ее враждебности нисколько не смутился. Он рукоятью плети приподнял занавесь на окне повозки и, хмуря брови, смотрел на разрушенные улицы, которыми они проезжали.

– Проклятые демоны! – прошипел он, и его глаза сузились.

– Яньжэнь? – отозвался ехавший рядом с повозкой слуга, ошибочно решивший, что Янь Гун позвал его.

– Не нужно нас сопровождать, забирай солдат и отправляйся к Цзао-гэ и остальным, – распорядился Янь Гун, – людям нужна помощь, а до дворца мы доберемся сами.

Он, даже не спрыгнув с повозки, легко перебрался на место возницы, держась всего лишь за протянутые ему поводья – повозка была запряжена лошадьми.

– А если все же сбегу? – спросила Мэйжун, приподняв занавесь.

– Понадеюсь на твою совесть, – отозвался Янь Гун.

– Совесть? У женщины из Весеннего дома? – хохотнула Мэйжун и выставила ногу, словно собиралась спрыгнуть с повозки.

Янь Гун равнодушно взглянул на ее белое колено, несильно стукнул по нему рукоятью плети.

– Чего только на свете не бывает, – сказал он. – Не высовывайся: в воздухе гарь от пожарищ, испачкаешься или глаза запорошишь.

– А что, чумазая наложница во дворце не нужна? – спросила Мэйжун с явным воодушевлением в голосе.

– Запачкаешься – отмоют, сбежишь – поймают, – скороговоркой сказал Янь Гун. – А если свалишься с повозки и расшибешься?

– Тогда тебе плетей всыплют, что не довез, – сказал Мэйжун моментально.

– Язык у тебя хорошо подвешен, – не без одобрения заметил Янь Гун, тут же ухмыльнулся и заорал во все горло: – Царская наложница едет!

Ему показалось, что Мэйжун выругалась и весьма крепко, но он подумал, что ослышался. Красавицы, он думал, не выражаются такими словами.

Плохо же он знал красавиц!

[543] Ли Цзэ встречается с Мэйжун

Вернувшись во дворец, Янь Гун первым делом водворил Мэйжун обратно в покои Хуанфэй и приставил к ней придворных дам, а к дверям еще и стражу. Он не собирался повторять своих ошибок и распорядился, чтобы Мэйжун схватили и связали, если она вздумает сбежать. Говорил он это прямо в покоях Хуанфэй.

Мэйжун презрительно скривила губы и с вызовом села за стол, по-мужски выставляя колено в сторону, словно бы говоря, что убегать не собирается, но пусть только кто-то попробует ее хоть пальцем тронуть. Стража не знала, куда девать глаза, Янь Гуну пришлось поставить их за дверями покоев Хуанфэй. Придворные дамы были в ужасе от манер первой обитательницы царского гарема.

«Вот им и будет чем заняться на досуге», – подумал Янь Гун и отправился к Ли Цзэ сообщить, что Мэйжун найдена.

Ли Цзэ с министрами обсуждал восстановление столицы. Перед ними, на столе, была разложена карта, где красным были помечены все разрушения. Министрам не слишком нравилась идея распотрошить казну, но Ли Цзэ их и не спрашивал. Он велел Цзао-гэ взять людей и забрать столько золота, сколько потребуется, а если казначей откажется отпирать казну, то взломать двери и вынести вообще все, что имеется внутри. Услышав это, министры без лишних возражений вручили Ли Цзэ ключи от казны: уж лучше добровольно отдать часть золота, чем лишиться всего и сразу!

Янь Гун вошел к ним. Министры тут же начали посылать ему вопросительные взгляды и подмигивать. Янь Гун, заметив это, показал им большой палец. Министры просияли: хоть какая-то хорошая новость!

– А, Гунгун, – рассеянно сказал Ли Цзэ, водя по карте кистью, – я с самого утра тебя не видел.

– Цзэ-Цзэ, я разыскал Мэйжун, – доложил Янь Гун, сунув руки в рукава и так поклонившись.

– Разыскал? – оживился Ли Цзэ, бросая кисть и разворачиваясь к нему. – Ты привел ее?

Янь Гун ответил утвердительно.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Ли Цзэ. – Но почему ты не привел ее сюда? Я должен поблагодарить ее за спасение и наградить. Лучше было бы сделать это торжественно.

– Я разместил Юйфэй в покоях Хуанфэй, – сказал Янь Гун осторожно.

Взгляд Ли Цзэ вспыхнул гневом.

– Опять?!

– Цзэ-Цзэ, – вкрадчиво продолжал Янь Гун, – я выкупил эту женщину из Весеннего дома. Это меньшее, что я мог сделать за ту неоценимую помощь, какую она оказала царству Ли, спася твою жизнь. Ей попросту некуда было пойти, и я предложил ей…

– Место в гареме царя! – перебил Зеленый министр.

– И она с радостью согласилась! – подхватил Синий министр.

Янь Гун беспокойно шевельнулся. Он предпочел бы, чтобы министры не вмешивались. Они понятия не имели, как дела обстоят на самом деле. Ли Цзэ начал стремительно мрачнеть, слушая их, и это Янь Гуну не понравилось.

Он поспешно сказал:

– Я предложил ей остаться во дворце. Здесь много места…

– Но не нашлось других покоев, кроме как предназначенных для царской наложницы? – резко спросил Ли Цзэ.

– Это самые красивые покои во дворце, – вильнул Янь Гун, – где же еще должна поселиться самая красивая женщина? Для певчих птиц – золотые клетки, а не деревянные клети.

– Я поблагодарю ее, награжу, – сказал Ли Цзэ, – если она пожелает остаться во дворце – пусть остается. Но ни слова больше ни о гареме, ни о наложницах, ясно вам?

– Конечно, конечно, – торопливо согласились министры, переглядываясь и перемигиваясь.

Главное, красавица во дворце, а уж остальное как-нибудь сладится.

Ли Цзэ в сопровождении Янь Гуна пошел в покои Хуанфэй.

– Царь к царской наложнице! – провозгласила стража.

Ли Цзэ метнул на Янь Гуна еще один гневный взгляд.

Евнух помотал головой:

– Я им этого не велел.

– Ты дождешься, что я тебя прибью, – пообещал Ли Цзэ и толкнул дверь в покои Хуанфэй.

Придворные дамы тут же выстроились в два ряда и поклонились ему. Ли Цзэ несколько смутился, увидев Мэйжун. С женщинами ему общаться еще не приходилось, он не знал, как к ней обратиться, потому решил сразу пойти с места в карьер.

– Я Ли Цзэ… – начал он.

– Я не стану твоей наложницей, – перебила его Мэйжун, ткнув в его сторону пальцем. – Размечтался!

– Да сдалась ты мне! – вспыхнул Ли Цзэ. – Я сам тебя не возьму.

– Цзэ-Цзэ! – простонал Янь Гун.

Он только-только собирался представить их друг другу и предложить выпить чаю, а может, и вина. Это было бы неплохое начало знакомства: за дружеской беседой он надеялся уговорить их обоих притвориться, что все сладилось, тогда министры отстали бы и не вмешивались… Но не успел он и рта раскрыть, как эти двое уже поцапались!

Ли Цзэ не собирался грубить, само вырвалось.

– Она первой начала, – возмутился Ли Цзэ, ткнув в сторону Мэйжун пальцем. – Перебила меня, когда я еще и полслова ей не сказал.

– Знаю я, что ты говорить собрался! – фыркнула Мэйжун.

– Что ты знаешь? Ты меня впервые в жизни видишь! – рассердился Ли Цзэ.

– Во второй, – ядовито уточнила Мэйжун, – и в дохлом виде ты нравился мне больше.

– Ах ты… – задохнулся Ли Цзэ, не найдя, что на это ответить. – Ты…

Мэйжун громко и пренебрежительно хмыкнула.

Янь Гун закрыл лицо руками. Полная катастрофа!

– Гунгун, – резко сказал Ли Цзэ, дернув головой.

– Да, Цзэ-Цзэ? – опасливо отозвался Янь Гун.

– Скажи этой женщине, что она может оставаться во дворце, если пожелает, – ледяным тоном распорядился Ли Цзэ. – Спроси у нее, что она хочет получить в награду за мое спасение, и дай ей это.

Янь Гун застонал, но послушно повернулся к Мэйжун и начал:

– Царь спрашивает, что ты хочешь получить в награду за его спасение.

– Вы что, оба дураки? – после паузы спросила Мэйжун. – Я не глухая.

– Это дворцовый этикет, – простонал Янь Гун сквозь зубы. – Царь никогда не обращается к собеседнику напрямую, а делает это через личного евнуха.

– Да неужели? – удивилась Мэйжун.

Ли Цзэ развернулся и ринулся из покоев.

Янь Гун всплеснул руками и бросился следом:

– Цзэ-Цзэ, куда ты? Я ведь ее тебе даже не представил!

– Слышать ничего о ней не желаю! – отрезал Ли Цзэ. – Возвращайся, ты еще не выполнил мое поручение. И если она пожелает отсюда убраться, расстели перед ней красную дорожку и маслом полей, чтобы быстрее катилась!

– Цзэ-Цзэ, что ты как маленький?.. Цзэ-Цзэ?

Ли Цзэ не остановился. Янь Гун сокрушенно поохал, качая головой. Он впервые в жизни видел, чтобы кто-то так вывел Ли Цзэ из себя, а ведь они и пяти минут вместе не пробыли.

«Нелегкая предстоит работенка», – кисло подумал Янь Гун и пошел обратно к покоям Хуанфэй.

[544] «Речной гуль в юбке»

– Вот что ты натворила? – спросил Янь Гун, вернувшись. – Зачем было выводить царя из себя? Он пришел поблагодарить тебя, а ты его оскорбила.

– Твой царь просто мальчишка, – сказала Мэйжун, усмехаясь. – Это же чистой воды истерика. Какая незрелость!

Янь Гун нечеловеческим усилием взял себя в руки и изобразил на лице улыбку:

– Не обольщайся. Ты ему не нужна. Он вообще не собирался брать себе наложницу. Министры так решили.

Глаза Мэйжун сузились.

– Ха, – продолжал Янь Гун, – а ты думала, что все мужчины столицы сходят с ума по загадочной красавице из Весеннего дома? Что царь услышал о тебе и решил взять тебя в свой гарем? Цзэ-Цзэ всего лишь хотел наградить тебя, поскольку обязан тебе жизнью и не любит оставаться в долгу. А ты уж и вообразила, что он явился тебя домогаться? Было бы чего домогаться, – добавил он, окинув Мэйжун презрительным взглядом. – Вульгарная, невоспитанная… Позор, а не женщина! Сплошное разочарование.

– Говоришь так, словно сам к царю неровно дышишь, евнух, – злобно прошипела Мэйжун. Слова Янь Гуна явно задели ее самолюбие.

– Конечно, – спокойно подтвердил Янь Гун. – Цзэ-Цзэ не только мой царь, но и лучший друг. Если ты оскорбила его, значит, оскорбила и меня. Только я умею ранить в ответ.

– Я заметила, – ядовито сказала Мэйжун. – Разве твой царь не велел меня выпроводить?

Янь Гун прикрыл глаза ненадолго, сложив руки на животе и вертя большими пальцами. Когда он предавался размышлениям, всегда делал так.

– Я тебя купил, – сказал он, открыв глаза и скользнув по Мэйжун взглядом. – Ты останешься во дворце. И уверяю тебя, еще до конца года ты станешь наложницей Цзэ-Цзэ.

– Ха? – протянула Мэйжун.

– Эй, – позвал Янь Гун придворных дам, – займитесь этой женщиной. Отмойте для начала, на нее смотреть невозможно. Подберите приличное одеяние, ее тряпки сожгите. И это… – добавил он, показав на узел, – тоже. Книги оставьте, все остальное – в печь.

Он вышел за дверь и стал ждать. Изнутри слышались звуки борьбы, визгливая ругань – Янь Гун даже покраснел слегка, потому что словарный запас Мэйжун оказался богаче, чем он мог себе представить, – грохот сдвигаемой мебели. Потом все стихло. Янь Гун вытянул шею и прислушался.

Дверь покоев Хуанфэй открылась, вышла старшая придворная дама. Вид у нее был потрепанный, она тронула волосы рукой, заправляя выбившиеся из прически пряди, и сказала, стараясь говорить церемонно, хотя ее явно подмывало высказать евнуху все, что она думает и о нем, и о царской наложнице:

– Яньжэнь, мы все сделали. Но Юйфэй так и не пожелала открыть лицо. Нам удалось лишь поменять ее ужасную вуаль на новую.

– Вот как? – отозвался Янь Гун. – Ну, это ничего, если хочет закрывать лицо – пусть закрывает.

– Но, Яньжэнь, – рассудительно возразила старшая придворная дама, – нужно бы взглянуть на ее лицо, прежде чем царь войдет к ней. А если она под вуалью скрывает шрамы? А может, у нее нос, как у обезьяны? Красавицы не скрывают лица, они гордятся своей красотой и демонстрируют ее.

Янь Гун хохотнул:

– Поверь мне, мы сто раз успеем это сделать, прежде чем царь войдет к ней. В чем я уверен, так это в том, что ни один из них так просто сдаваться не собирается.

– Что? – не поняла старшая придворная дама.

– Да нет, это я так… – отмахнулся Янь Гун. – Что ж, давай поглядим, что у вас получилось.

Он вернулся в покои Хуанфэй и смог убедиться, что слова хозяина Весеннего дома о том, что Мэйжун – «речной гуль в юбке», соответствуют истине. Стол был перевернут, несколько ширм сломано. Видимо, поймать Мэйжун у придворных дам получилось не сразу. Прически и макияж придворных дам были в плачевном состоянии. Судя по всему, Мэйжун их хорошенько… «причесала». Придворные дамы стояли с оскорбленным видом.

Сама красавица сидела на кровати, отмытая, переодетая и злющая. Нижняя половина лица у нее была закрыта новой вуалью бирюзового цвета. Судя по всему, накрасить Мэйжун придворным дамам не удалось, но Янь Гун подумал, что лицо у нее и без того миловидное. Знать бы еще, что действительно скрывается под вуалью…

Новое трехслойное одеяние необыкновенно ей шло: придворные дамы выбрали для нее одежду бледно-голубого цвета. В таком сидеть развязно не получилось бы, поэтому Мэйжун сидела вполне в приличной позе, правда – подперев подборок ладонью и упершись локтем в колено при этом. Выпавшую из прически прядь она то и дело сдувала с лица, но придворные дамы не решались подойти и подправить ей прическу. Янь Гун решил сделать это сам.

– Убери от меня руки! – возмутилась Мэйжун. – Ни один мужчина не прикоснется ко мне!

– Я же евнух, что я могу тебе сделать? – ядовито спросил Янь Гун и, закатав рукава, принялся за дело.

Придворные дамы восхитились его смелостью, но ни одна так и не подошла, чтобы помочь. Наконец, прическа была исправлена. Янь Гун удовлетворенно кивнул и потер свежую царапину на руке.

– Дикая кошка, что ли? – недовольно спросил он. – Не вздумай царя оцарапать.

– Если попробует меня тронуть, я не только оцарапаю, я из него второго евнуха сделаю! – с угрозой в голосе сказала Мэйжун.

Янь Гун закатил глаза. Он имел в виду ситуации, когда мужчина предлагал руку женщине, скажем, чтобы та не споткнулась при прогулке или переступая через порог.

– Почему вы вообще ей ногти не обрезали? – обрушился он на придворных дам.

– Яньжэнь, – возмутилась старшая придворная дама, – короткие ногти только у простолюдинок! Благородные дамы из дворца носят длинные ногти.

– Благородные дамы… – повторил Янь Гун, разглядывая Мэйжун.

– Твой взгляд оскорбителен, евнух, – вспыхнула Мэйжун.

– Я знаю, – спокойно кивнул Янь Гун и, обернувшись к старшей придворной даме, сказал: – Займитесь ее обучением. Прежде чем представлять ее двору, нужно сделать из нее хотя бы подобие благородной женщины… и отучить ругаться.

Придворные дамы поклонились, но с весьма кислым видом. Становиться наставницами этой бестии никто желанием не горел.

Старшая придворная дама собралась с духом и сказала:

– Яньжэнь, почему бы тебе самому этим не заняться? Я не уверена, что мы с ней справимся.

– А я справлюсь? – возмутился Янь Гун.

– У тебя есть кнут, – сказала старшая придворная дама без обиняков, – и ты с ним хорошо управляешься, это все знают.

– Ты посмеешь ударить женщину? – с презрением спросила Мэйжун.

– Я не бью женщин… даже если они это заслужили. Но поглядел бы я, что ты скажешь, если я велю не кормить тебя и не давать тебе еды.

– А ты испытай меня и узнаешь, – с вызовом сказала Мэйжун.

– Сама напросилась.

[545] Укрощение Мэйжун

Разумеется, Янь Гун не собирался морить Мэйжун голодом, но полагал, что вынужденная умеренность в еде пойдет на пользу ее характеру, потому, когда пришло время обеда, на стол в покои Хуанфэй поставили всего два небольших блюда. На одном лежало куриное крылышко, на другом – гроздь винограда и горсть красных ягод. Мэйжун выгнула бровь, но ничего не сказала, только выжидающе уставилась на евнуха. Казалось, все это ее скорее забавляет, чем беспокоит.

– Это твоя еда на весь день, – сказал Янь Гун. – Не съедай все сразу, добавки тебе никто не принесет. Расходуй экономно. Если захочешь напиться, в бочке есть вода.

Мэйжун явно ухмыльнулась под вуалью, Янь Гун расслышал характерный звук.

– Я не шучу, – сказал он и нахмурился.

– Нисколько не сомневаюсь, – кивнула Мэйжун, демонстративно отщипнула две виноградины и сунула их под вуаль. К прочему она не притронулась.

«Посмотрим, что с тобой будет к концу дня!» – подумал Янь Гун.

Он знал, что у женщин хороший аппетит, будь они красавицами или уродинами. Весь день на двух виноградинах не смогла бы протянуть даже небесная фея. Но когда он вечером пришел в покои Хуанфэй, чтобы проверить, как справляются с обучением строптивицы придворные дамы, то обнаружил, к своему удивлению, что еда осталась нетронутой, только с виноградной грозди пропало еще несколько виноградинок. Янь Гун нахмурился.

Мэйжун, заметив выражение его лица, сказала:

– Евнух, в другой раз не приноси мяса.

– Почему? Оно испортилось? – спросил Янь Гун, решивший, что разгадал загадку: Мэйжун не стала есть, потому что курица тухлая.

– Потому что я не ем мяса.

– Правда? У вас с царем много общего. Он тоже не ест мяса.

– Почему? – Ее глаза сузились на долю секунды.

– Можешь спросить при личной встрече, – предложил Янь Гун.

Мэйжун только демонстративно отвернулась.

– А чем тебе не угодило все остальное? Почему ты не доела виноград и не притронулась к ягодам?

Мэйжун приподняла брови, опустила и сказала:

– Я не ем красных ягод. Виноград я ела. Если эта гроздь мой завтрак, оставь ее, а остальное унеси. Я наелась.

Янь Гун не поверил. Никто не может наесться пятью или шестью виноградинами.

Но на другой день и в последующие дни все повторялось: Мэйжун съедала лишь несколько виноградин, все остальное уносили нетронутым.

«Сама себя голодом заморить решила?» – предположил Янь Гун.

Но, странное дело, Мэйжун не выглядела ни голодной, ни истощенной, ни насколько не осунулась лицом, не ослабела. Звуков из ее утробы Янь Гун тоже не слышал. Но ведь не могло же ей хватать всего несколько виноградин в день?!

– Вот тебе загадка, евнух, – сказала Мэйжун, поняв, отчего на лице Янь Гуна прочно обосновалась растерянность. – Реши ее, если так умен, как о тебе говорят.

– У тебя желудок с наперсток? – сердито спросил Янь Гун, который понятия не имел, что происходит.

Придворные дамы между тем докладывали, что Мэйжун не нуждается в обучении манерам или дворцовому этикету. Правда в том, что она прекрасно могла вести себя как подобает, если хотела. Вот именно – «если». Она умела читать и писать, знала древнюю поэзию и была обучена игре на цине, шила и вышивала ничуть не хуже придворных дам, занимавшихся этим с малолетства, и даже знала шесть из десяти языков, на которых говорили в царстве Ли.

– Слишком умная и образованная для женщины из Весеннего дома, – заметила еще старшая придворная дама.

О том, сколько Мэйжун лет, придворные дамы разошлись во мнениях. Нижняя половина ее лица была скрыта, а по всему остальному так точно не скажешь, но вряд ли ей было больше двадцати.

«По крайней мере, по возрасту она Цзэ-Цзэ подходит», – подумал Янь Гун.

О своих наблюдениях и достижениях Янь Гун пытался рассказывать Ли Цзэ, но тот сразу оборвал его:

– Ни слова не хочу слышать!

Янь Гун пощелкал языком и подумал, что не одну Мэйжун придется укрощать, если он хочет их свести – хотя бы и притворно. Ли Цзэ был тот еще упрямец!

Министры тоже не давали царскому евнуху покоя.

– Когда уже царь войдет к наложнице? – спросил Синий министр. – Почти месяц прошел, а он даже не заглядывал в покои Хуанфэй.

– С этим я бы не спешил, – категорично ответил Янь Гун. – Если заговорите об этом с Цзэ-Цзэ, он рассердится. Я сам все сделаю, не вмешивайтесь.

– Не спешишь ты, как я погляжу, – сказал Зеленый министр.

– Такое второпях не делается, – возразил Янь Гун. – Этих двоих сводить нужно потихоньку, так, чтобы они и не догадались, что их сводят. Если нахрапом, от дворца камня на камне не останется. Прогресс уже есть, не беспокойтесь.

– Прогресс? Какой? – спросил Синий министр недоверчиво.

– Юйфэй уже со мной разговаривает, – не без гордости ответил Янь Гун.

– И что? Вот так достижение! – фыркнул Зеленый министр.

Янь Гун с ними спорить не стал, вместо этого предложил министрам пойти и познакомиться с Мэйжун, а потом с нескрываемым удовольствием любовался, как оба министра вылетели из покоев Хуанфэй, точно ошпаренные. Досталось им, причем, не только от Мэйжун, но и от придворных дам.

– Гунгун! – гневно воскликнули они, демонстрируя ему оцарапанные руки и разорванную одежду.

– А что я? – невинно спросил Янь Гун. – Я евнух. Я могу войти в любые покои любой женщины, и это не будет считаться предосудительным. Вы другое дело. Вы министры, но осмелились войти в покои Хуанфэй прежде, чем туда вошел царь, и без сопровождения царского евнуха, который представляет царя.

– Да ты нас попросту подставил! – возмутился Синий министр.

– Просто я не люблю, когда в моих способностях сомневаются, – спокойно ответил Янь Гун и, засунув руки в рукава, поклонился сначала Синему министру, а потом и Зеленому.

[546] Подарок по сердцу строптивой красавице

Ли Цзэ сидел на троне, подперев голову рукой, и сквозным взглядом глядел в окно. С ним такое иногда случалось. Привлечь его внимание тогда было непросто, он словно погружался в транс, а когда приходил в себя, то предлагал блестящие стратегии будущих военных походов. Янь Гун полагал, что это тоже дар Небес, полученный Ли Цзэ вкупе с нечеловеческой силой.

– Цзэ-Цзэ? – окликнул Янь Гун, подходя.

Ли Цзэ скользнул по нему прежним сквозным взглядом, но Янь Гун не обманывался: это ничего не значило, Ли Цзэ по-прежнему находился в трансе и вряд ли осознавал, что евнух стоит напротив и окликает его. Выводить Ли Цзэ из состояния оцепенения Янь Гун выучился, для этого нужно было создать какую-то помеху для потока сознания. Например, громко прищелкнуть пальцами или хлопнуть в ладоши.

– А, Гунгун… – медленно сказал Ли Цзэ, чуть вздрогнув от резкого щелчка пальцев евнуха над ухом. – Я тебя не заметил.

– Надо поговорить, Цзэ-Цзэ, – решительно сказал Янь Гун. – Юйфэй уже третий месяц живет во дворце, но ты так ни разу к ней и не зашел. Не хмурься, ты знаешь, что я имею в виду: ты до сих пор не поблагодарил Юйфэй за свое спасение. Так не полагается. Ты же взрослый мужчина, не веди себя как ребенок.

– Она первая начала, – буркнул Ли Цзэ.

– Вот это я и называю: «вести себя как ребенок»! – воскликнул Янь Гун.

– Но ты прав, – помолчав, сказал Ли Цзэ, – так не полагается. Я должен ее поблагодарить. Но… если я приду, а она опять начнет ерничать…

– Об этом не волнуйся, – успокоил его Янь Гун. – Для начала задобри ее.

– Как?

– Пришли ей подарок. Женщины любят подарки. Тогда ее сердце смягчится.

– И что я должен прислать ей в подарок? – после молчания спросил Ли Цзэ.

– Я обо всем позабочусь. С твоего позволения.

Ли Цзэ сделал приглашающий жест.

Янь Гун тут же взялся за дело. Он полагал, что подарками можно расположить к себе любого человека. О вкусах Мэйжун он ничего не знал, потому решил начать с простого – с красивых одеяний. По его приказу в покои Хуанфэй принесли несколько дорогих платьев и развешали на ширмах. Мэйжун скользнула по ним взглядом, потом поглядела на евнуха и вопросительно выгнула бровь.

– Царь прислал тебе подарки, – сказал Янь Гун, указывая на одеяния. – Каждое из них ценой полцарства.

Мэйжун лишь кинула на подарки равнодушный взгляд. Платья ее явно не впечатлили, она даже не попросила Янь Гуна поблагодарить Ли Цзэ за них.

На другой день Янь Гун велел слугам принести в покои Хуанфэй шкатулки с украшениями: диадемы, шпильки, браслеты и серьги, все из чистого золота и драгоценных камней. Мэйжун даже не взглянула.

– Тебе не нравятся эти украшения? – спросил Янь Гун, немало раздосадованный. Он лично отобрал каждое и был уверен, что ни одна женщина не устоит, чтобы не примерить хотя бы что-то.

– Чего ты добиваешься, принося мне подарки от имени царя? – спросила Мэйжун, проявив необыкновенную проницательность. – С какой целью пытаешься меня задобрить?

Янь Гун поморщился:

– Уж лучше бы ты была глупой женщиной, с глупышками легче сладить. Я лишь хочу расположить тебя к царю.

– А что, без этого он боится через мой порог переступить? – со смехом спросила Мэйжун.

– Цзэ-Цзэ ничего не боится, – покачал головой Янь Гун – Он даже не боялся проклясть Небеса.

– Что-что? – переспросила Мэйжун, явно заинтересовавшись.

– Об этом можешь спросить у царя при личной встрече, – привычно отозвался Янь Гун.

Мэйжун на это ничего не ответила.

– Я все равно отыщу подарок тебе по сердцу. Что-то ведь должно тебе нравиться?

Он перепробовал много вариантов, советуясь с придворными дамами, которые в склонностях женского сердца разбирались лучше, потому как сами были женщинами. Но Мэйжун к подаркам даже не притрагивалась. Только когда Янь Гун принес корзину для рукоделий, взгляд красавицы слегка оживился, а евнух потом обнаружил, что из корзины пропали пяльцы для вышивания.

– А, так тебе нравится вышивать? – спросил он у Мэйжун.

– Здесь со скуки подохнуть можно, – отозвалась она не слишком любезно. – Все какое-то занятие.

– И как ты собираешься вышивать без ниток? – поинтересовался Янь Гун.

– У меня полная голова волос.

– Тогда, боюсь, это будет чудовищная вышивка, насылающая проклятия, – ухмыльнулся Янь Гун. – Почему бы тебе не попросить меня принести разноцветных ниток?

Мэйжун тихо засмеялась:

– Попросить тебя? Я никогда ничего не прошу. Мне не нужны разноцветные нитки.

Янь Гун только хмыкнул, но на другой день Мэйжун подбросила ему очередную загадку. Когда он пришел в покои Хуанфэй, красавица дремала, а на столе лежала начатая вышивка. Это был какой-то цветок, похожий на орхидею, но вышитый не волосами, конечно же, а цветными нитками. Придворные дамы ничего не знали и клялись, что ниток Мэйжун не приносили.

– Так откуда они взялись? – сердито спросил Янь Гун.

Со стороны Мэйжун плеснуло смешком. Евнух сердито воззрился на красавицу.

– Ты же умный, вот и угадай.

Янь Гун ломал над этим голову несколько дней.

– Что с тобой, Гунгун? – спросил Ли Цзэ, заметив, что Янь Гун даже как-то осунулся за последние дни. – Тебе нездоровится?

– Юйфэй меня доняла, – кисло сказал Янь Гун. – Цзэ-Цзэ, неужто женщина умнее меня?

Выражение его лица было такое страдальческое, что Ли Цзэ невольно засмеялся:

– И что случилось?

Янь Гун рассказал ему о загадке вышивки, которая увеличивалась с каждым днем.

Ли Цзэ выгнул бровь:

– И? Всего-то?

Янь Гун посмотрел на Ли Цзэ вприщур:

– Хочешь сказать, что знаешь ответ на эту загадку?

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что она выдергивает нитки из подаренных ей одеяний и вышивает ими.

– Выдергивает нитки? – потрясенно переспросил Янь Гун.

– Так делают, ты не знал? – спросил Ли Цзэ и, примерившись, выдернул из рукава своего одеяния длинную нитку. – Моя мать научила меня этому.

Янь Гун лишь потрясенно замер на месте.

– Надо же, догадался.

Мэйжун была немного разочарована, когда Янь Гун пришел и сказал ей ответ на загадку с вышивкой.

– Это не я, а Цзэ-Цзэ, – кисло возразил Янь Гун. – К стыду моему, я об этом даже не подумал.

– Откуда он знает ответ? – нахмурилась Мэйжун. – Твой царь такой мудрец?

– Ха, – только и ответил Янь Гун, но этим «ха» подразумевал очень многое.

Мэйжун была не настолько глупа, чтобы не понять.

[547] Три дня затворничества

Мэйжун, как заметил Янь Гун, была несколько бледновата в тот день, а вышивка ни на сколько не продвинулась.

– У тебя закончились нитки? – поинтересовался евнух. – Все одеяния распустила?

Мэйжун едва на него взглянула. Она вертела в длинных пальцах виноградину. Янь Гун подметил, что она так ничего и не съела.

– Ты что, больна? – спросил он, хмурясь. – Позвать тебе лекарей?

Мэйжун положила виноградину обратно на блюдо и сказала:

– С завтрашнего дня я на три дня затворюсь в покоях. Ко мне никто не должен входить. Еды достаточно. Ты понял, евнух?

– Затворничество на три дня? – переспросил Янь Гун с подозрением. – Зачем тебе это?

– Тебя не касается. Не волнуйся, я не сбегу. Но если ты нарушишь запрет и войдешь, то пожалеешь. Твой ответ, евнух?

Янь Гун, морща лоб, сказал:

– Хорошо. Три дня к тебе никто не будет входить.

Он вышел из покоев, озадаченный, и стал выспрашивать у придворных дам. Те ничего не знали об этом, но старшая придворная дама сказала:

– Она ведь женщина, Гунгун, а у женщин бывают дни, когда им нездоровится, поэтому она не хочет, чтобы кто-то видел ее такой. Оставь ее в покое.

Янь Гун так ничего и не понял, потому что о женщинах знал мало, но Ли Цзэ об этом не преминул рассказать.

– Мэйжун больна? – нахмурился Ли Цзэ.

– Она была очень бледна, – покивал Янь Гун, – и придворная дама сказала о том же. Как думаешь, Цзэ-Цзэ, стоит нарушить запрет и позвать к ней лекаря? Конечно, она мне пригрозила, что я пожалею, если сделаю это… Но ведь запрет еще только на завтра, а сегодня еще сегодня.

– Я сам к ней зайду. Если она на самом деле больна, болезнь нельзя запускать.

Янь Гун на мгновение вскинул брови. Хоть Ли Цзэ всегда и говорил, что ни слышать, ни видеть Мэйжун не желает, и лишь недавно смягчился, но сейчас говорил он с искренней тревогой.

«Тогда даже хорошо, что она разболелась», – подумал Янь Гун.

Ли Цзэ вошел в покои Хуанфэй. Мэйжун полулежала на кровати, но тотчас же села, увидев его. Она, пожалуй, действительно была бледна.

Ли Цзэ, сведя брови у переносицы, сказал:

– Гунгун сказал, что тебе нездоровится. Почему ты отказываешься от лекаря?

Мэйжун сощурилась:

– С чего он взял, что я больна?

– У тебя нездоровый вид. Ты бледна.

– Бледна? Потому что сижу взаперти, – фыркнула Мэйжун.

Угол глаза Ли Цзэ слегка дернулся, но он возразил рассудительно:

– Сидеть взаперти тебя никто не заставляет. Ты можешь гулять по саду, если пожелаешь. Разве тебе кто-то запрещает покидать покои Хуанфэй?

– Что тебе нужно? Зачем ты пришел?

– Гунгун сказал, что ты нездорова, – пожал плечами Ли Цзэ. – Но если ты здорова и твое затворничество всего лишь твоя прихоть, тогда мне здесь делать нечего.

Он развернулся и пошел к двери.

– Твой евнух сказал, что ты не ешь мяса, – сказала ему вслед Мэйжун. – Почему? Хочешь стать монахом?

Ли Цзэ резко обернулся. По лицу его промелькнула тень, но он тут же взял себя в руки и проронил:

– Гунгун слишком много болтает.

– Твой евнух сказал, что ты проклял Небеса. Почему? – продолжала Мэйжун.

– А ты задаешь слишком много вопросов. Ты ведь и сама не ешь мяса.

– А твой евнух уже тебе доложил.

– Не обижай его.

– Евнух пришел просить за царя, а царь пришел просить за евнуха, – смешком сказала Мэйжун. – Вы так друг друга любите?

– Гунгун мой лучший друг. Не понимаю насмешку в твоем голосе.

– Так почему ты не ешь мяса? – вернулась к прежней теме Мэйжун.

– А ты сама?

– Я спросила первая, – возразила Мэйжун. – Может, мой ответ будет таким же, как твой.

– Вряд ли, – сказал Ли Цзэ и так мрачно улыбнулся, что Мэйжун отчего-то передернуло, а ведь она была не из пугливых, – если только ты не съела свою мать.

– Ты! – вспыхнула Мэйжун, полагая, что Ли Цзэ над ней насмехается, но тут же осеклась, потому что глаза Ли Цзэ, когда он это сказал, были пусты и мертвы. Он не насмехался, не шутил, он сказал правду.

Мэйжун какое-то время смотрела на него широко раскрытыми глазами, потом проронила:

– Да, в самом деле, мой ответ другой. Я не ем мяса, потому что мне претит убийство живых существ.

– Ну и кто из нас готовится в монахи? – уточнил Ли Цзэ.

– Глупый мальчишка! Как женщина может стать монахом? – фыркнула Мэйжун.

Странно, но Ли Цзэ ее слова нисколько не задели. Он даже улыбнулся краем рта на эти слова.

– Нечего ухмыляться! – раздраженно оборвала его Мэйжун. – Если выяснил, что хотел, так уходи!

– Еще кое-что. Я так и не поблагодарил тебя за мое спасение. Проси у меня о чем угодно, я это сделаю.

– Я никогда и ничего не прошу, – отрезала Мэйжун. – Уходи!

Ли Цзэ пожал плечами и вышел.

«А ведь уже дважды попросила, чтобы я ушел», – подумал он.

[548] «Та ветвь не увянет, что никогда не цвела»

Янь Гун ожидал окончания трехдневного затворничества Мэйжун с некоторым опасением. А если она все-таки сбежала? Каким дураком тогда она его выставила! Но когда на четвертый день Янь Гун вошел в покои Хуанфэй, то увидел, что Мэйжун никуда не делась, а сидит с вышивкой на коленях и тянет из рукава золотую нитку. Он не смог сдержать вздоха облегчения. Мэйжун издала презрительный смешок, несомненно догадавшись о причинах.

– Опять пришел с какими-то глупостями? – спросила она.

Особой причины у Янь Гуна прийти не было, он просто проверил, сдержала ли она слово и не сбежала. Но, конечно же, он бы ни за что в этом не признался.

Он оглядел покои, окинул взглядом саму Мэйжун и заметил:

– Ты все еще бледна.

– Я не бледна, моя кожа такого цвета. Если бы пригляделся, давно бы заметил.

– Особенно-то не к чему приглядываться, – сказал Янь Гун и оживился. – Ты закрываешь лицо вуалью. Почему ты ее не снимешь?

– А что, твой царь тебе нажаловался, что я разговаривала с ним, не открывая лица? – уточнила Мэйжун со смехом.

Ли Цзэ ничего не говорил об этом, но Янь Гун решил, что немного прилгнуть лишь пойдет на пользу всему делу.

– Цзэ-Цзэ хотелось бы на тебя посмотреть, – сказал Янь Гун осторожно. – Царю полагается знать в лицо своих наложниц.

– Я ему наложницей никогда не стану. А если он хочет увидеть мое лицо, так он знает правила.

– Правила? – не понял Янь Гун.

Мэйжун засмеялась и сказала:

– Вы же с ним столько раз бывали в Весеннем доме, разве не знаете, когда красавица Мэйжун открывает лицо?

Янь Гун вытаращил на нее глаза:

– Ты… откуда…

– Фальшивые усы и борода, – продолжала хохотать Мэйжун, – и ты всерьез думал, что тебя никто не узнает? С твоим-то голосом? Когда ты избавился от всех евнухов в столице?

– Нас никто не узнавал. Ты как-то прознала об этом во дворце! – воскликнул Янь Гун. – Придворные дамы тебе разболтали, а они слышали от министров, так?

– Думай что хочешь, но я с самого начала знала, кто вы такие на самом деле.

– Ты даже не выглядывала из-за занавеса! – завопил Янь Гун, не желая признавать поражение.

– Да тут и смотреть не надо было, – со смехом сказала Мэйжун, – твой писк был по всему Весеннему дому слышен, а женщины сказали, что тебя сопровождает самый красивый мужчина столицы. Кто бы ни догадался, о ком речь?

Янь Гун долго смотрел на Мэйжун вприщур, потом проронил:

– А, так ты все-таки признаешь, что Цзэ-Цзэ – самый красивый мужчина столицы?

И он с нескрываемым удовольствием заметил, что Мэйжун смутилась.

– Я этого не говорила, – отрезала она. – Я лишь говорю, что вы знаете правила.

– Загадка о невянущей ветви? – кисло спросил Янь Гун. – Цзэ-Цзэ сказал, что, может, у этой загадки нет отгадки, потому что никто не знает, что у тебя на уме, а ты легко можешь сказать, что задумала другое, даже если ответ будет верным.

Мэйжун нахмурилась:

– Я не обманщица. Если кто-то угадает верно, я так и скажу. Дерзай, евнух, порадуй своего царя.

Янь Гун вышел из покоев Хуанфэй, недовольно бормоча себе под нос какие-то проклятья, и отправился в покои Ли Цзэ, чтобы сообщить ему последние новости.

Ли Цзэ был не один. Оба министра были тут же. Сам Ли Цзэ сидел на краю кровати и чистил меч, который столичные мастера восстановили даже лучше прежнего. Министры прибыли с докладом, но Ли Цзэ едва ли их слушал. Янь Гун знал: когда у Ли Цзэ в руках оружие, он ни о чем другом не думает.

– А, Гунгун, – оживился Синий министр, – вот и ты. Что скажешь? Ты ведь пришел из покоев Хуанфэй?

– Какая осведомленность… – проворчал Янь Гун. – Да, я был у Юйфэй, и она согласилась открыть лицо.

Ли Цзэ быстро взглянул на него. Янь Гуну показалось, что на его лице промелькнуло разочарование.

– Вот как? – обрадовался Зеленый министр. – И когда же Юйфэй удостоит нас этой чести?

– Про вас ничего не знаю, но Юйфэй откроет лицо царю, когда он разгадает три ее загадки, – сказал Янь Гун.

– Загадки? – забеспокоился Синий министр. – Какие загадки?

– Первая загадка Мэйжун – неувядающая ветвь. Многие пытались, но никто не смог принести именно то, что ей нужно.

Министры переглянулись и начали спорить, предлагая то один вариант, то другой, но Янь Гун, слушая их, то и дело повторял:

– Не годится, уже было.

Ли Цзэ слушал их и едва заметно улыбался.

– А из бумаги сложить и раскрасить? – предложил Синий министр.

– Было.

– Сплести из жемчуга и драгоценных камней? – подумав, сказал Зеленый министр.

– Было. Из золота и серебра тоже выковывали, и из шелковой ткани складывали.

– А вылепить из глины и обжечь в печи? – осведомился Синий министр.

– Было. Кажется, все на свете уже было.

– Но тогда это загадка без отгадки, – сердито сказал Зеленый министр.

Ли Цзэ приложил кулак ко рту, чтобы приглушить смех, но все трое услышали и уставились на него.

– Цзэ-Цзэ, тебе смешно? – недовольно спросил Янь Гун. – Тут не до смеха! Не придумаем разгадку, так никогда и не увидим лица Юйфэй.

– Конечно, смешно, – сказал Ли Цзэ, откладывая меч. – Это же такая простая загадка, я давно знаю ответ на нее.

– Что?! – воскликнул Янь Гун. – Насколько давно?

– Хм… со времени нашего первого посещения Весеннего дома, – пожал плечами Ли Цзэ. – Но наши последующие визиты лишь подтвердили мои предположения…

– …что у этой загадки отгадки нет? – докончил Янь Гун.

– Есть, – возразил Ли Цзэ.

– И каков же ответ?

Ли Цзэ, как и был босой, перешагнул через окно в сад, прошелся между деревьями, разглядывая их, и вернулся с отломленной сухой веткой.

– Возьми, – сказал Ли Цзэ, перебросив ветку Янь Гуну.

– Сухая ветка? – недоверчиво уточнил Янь Гун. – Почему ты думаешь, что это и есть ответ на загадку?

– А ты проверь, – предложил Ли Цзэ.

Янь Гун недоверчиво покачал головой, но взял сухую ветку, положил ее на поднос, накрыл платком и понес в покои Хуанфэй.

– Что тебе? – не слишком довольно спросила Мэйжун.

– Принес ответ на твою загадку, – сказал Янь Гун, ставя поднос на стол. – Взгляни и скажи, верный ли он.

Мэйжун фыркнула и двумя пальчиками подняла платок с подноса. Янь Гун был удивлен: красавица переменилась в лице.

– Так Цзэ-Цзэ оказался прав! – воскликнул он, хлопая в ладоши. – Я по твоему лицу вижу, что именно это ты и загадала!

– А ты понятия не имеешь, почему это верный ответ, – тут же убавила его торжество Мэйжун.

– Хм… – несколько смутился Янь Гун. – И почему же?

– Раз твой царь такой умный, у него и спроси, – отозвалась Мэйжун и в раздражении смахнула со стола поднос с веткой.

– Почему? – переспросил Ли Цзэ, когда Янь Гун у него спросил. – Очень просто. Та ветвь не увянет, что никогда не цвела.

– И как, скажи на милость, ты догадался?! – воскликнул Янь Гун. – Я начинаю сильно сомневаться в моих умственных способностях. Мне бы это и в голову не пришло.

– Как я догадался? – задумчиво переспросил Ли Цзэ. – Даже не знаю. Мне показалось, что такой ответ будет забавным.

– Забавным? – повторил Янь Гун. – То есть Мэйжун так забавляется?

– А разве нет? – пожал плечами Ли Цзэ.

«Вполне в ее духе», – невольно подумал Янь Гун.

[549] Вторая загадка Мэйжун

– Я скажу тебе вторую загадку через три дня, – произнесла Мэйжун, когда Янь Гун пришел в покои Хуанфэй и стал спрашивать.

– А-а-а, – протянул Янь Гун, – так Цзэ-Цзэ был прав, второй загадки у тебя нет. Ты ее не придумала, полагая, что никто не разгадает первую.

Мэйжун нахмурилась:

– Нет. Поскольку первая загадка была разгадана так быстро, я решила, что стоит загадать загадку посложнее, чем та, которую я намеревалась загадать изначально. Приходи через три дня, и ты ее услышишь.

Янь Гун сказал, что так и сделает, но подумал, что Ли Цзэ все-таки был прав. Говорить Мэйжун может что угодно, но вторую загадку она еще не придумала, поэтому и попросила отсрочку в три дня.

– Какую-нибудь пакость выдумает, – уверенно сказал он, передавая Ли Цзэ слова Мэйжун. – Не понравилось мне, каким тоном она это сказала.

Ли Цзэ хохотнул:

– Да ладно тебе, Гунгун, так даже интереснее. По крайней мере, будет чем заняться до начала военного похода.

– В этот раз я тоже поеду, – предупредил Янь Гун. – Не хочу, чтобы тебя снова ранили.

– Опять ты со своими суевериями… – поморщился Ли Цзэ.

– Это не суеверия, – возразил Янь Гун. – Как ты можешь так говорить, когда сам получил благословение Небес и сражался с настоящим демоном? Если все это реально, кто знает, что еще существует!

Ли Цзэ не стал с ним спорить.

Янь Гун привычно запустил руку за воротник и перебирал висящие на шее амулеты, пока говорил. Во дворце все уже знали об этой его привычке и не обращали внимания.

Мэйжун такое поведение казалось странным. Янь Гун отдавал распоряжения придворным дамам, не вынимая руку из-за воротника. Задумавшись, он тоже лез рукой под воротник. Мэйжун решила, что у него чесотка.

– Что это у тебя там? – спросила Мэйжун. – Щупаешь какую-то болячку?

Янь Гун страшно оскорбился, услышав это. Он тщательно ухаживал за собственным телом: ни один прыщик не мог похвастаться тем, что вылез на его коже!

– Это амулеты! – вспыхнул он, ухватив несколько шнурков и вытягивая их из-под одежды.

– Амулеты? – сощурилась Мэйжун. – Какие?

– От демонов и злых духов.

– И что, помогает? – с интересом спросила Мэйжун, но бровь ее при этом поехала вверх.

– По крайней мере, ни те, ни другие мне не встречались, – заметил Янь Гун. – А ведь они существуют! Если захочешь, могу найти амулеты и для тебя, Юйфэй.

– Зачем мне амулеты?

– Разве ты не боишься демонов? – удивился Янь Гун.

– Я же во дворце царя, который слывет силачом, – ядовитым назидательным тоном сказала Мэйжун. – Чего мне бояться?

– Слывет силачом… – повторил Янь Гун, вприщур глядя на нее. – Говоришь так, словно не веришь. Или ты не видела, как Цзэ-Цзэ сражался с демоном? Или ты не знаешь, что он завоевал Десять Царств с одной только сотней воинов?

Мэйжун закатила глаза:

– Какой ты зануда, евнух! И как царь тебя терпит?

Янь Гун оскорбился еще больше. Но он понимал, что спорить с женщиной бессмысленно, потому взял себя в руки ничего на это не ответил. Мэйжун явно была разочарована.

«Ага, – подумал Янь Гун, заметив это, – так ты нарочно хотела вывести меня из себя, чтобы позабавиться!»

– Ладно, – сказал он вслух, отправляя амулеты обратно за пазуху, – не нужны так не нужны. И то верно, с чего бы речному гулю в юбке бояться демонов?

– Это ты обо мне? – уточнила Мэйжун.

– Здесь только мы двое, – сказал Янь Гун, старательно поглядев по сторонам, – и только один из нас в юбке.

Мэйжун наклонила голову набок, глаза ее прошлись по фигуре евнуха.

– Странно, что ты в штанах, – заметила она, – их полагается носить мужчинам.

– Вот ни слова не пропустит! – ругнулся Янь Гун.

– Ты первый начал, – возразила Мэйжун. – Речной гуль в юбке… Я не речной гуль. Ты видел когда-нибудь речных гулей? Язык у тебя не отсох так меня назвать?

– Надо же, и тебя чем-то пронять можно, – невольно удивился Янь Гун, потому что Мэйжун явно горячилась, говоря это.

– У тебя будет возможность поупражняться в остроумии, когда будешь пересказывать царю вторую мою загадку.

– Так ты уже ее придумала? – оживился Янь Гун.

Мэйжун ответила не сразу. Она с минуту разглядывала вышивку, водя по ней кончиками пальцев, потом отложила пяльцы в сторону и принялась тянуть нитку из рукава.

– Раз тебе так нравятся речные гули, – сказала Мэйжун, обматывая нитку вокруг указательного пальца, – так и отправляйся к ним.

– А? – не понял Янь Гун.

– Вторая моя загадка – немокнущая вуаль.

– Немокнущая вуаль? – переспросил Янь Гун. – Что это? И причем здесь речные гули?

Но Мэйжун ничего не стала объяснять. Она только засмеялась и вновь придвинула к себе пяльцы, чтобы продолжить вышивать.

Янь Гун вышел из покоев Хуанфэй озадаченный.

[550] Легенда о Цзяосяо

– Мэйжун назвала вторую загадку, – объявил Янь Гун, входя к Ли Цзэ.

Оба министра были тут же. Услышав слова евнуха, они несказанно оживились. Янь Гун подумал, что или они рады разбавить рутину дворцовых обязанностей чем-то интересным, например – разгадыванием загадок, или же эти два старых развратника попросту хотят поглазеть на лицо красавицы-наложницы без вуали, потому так активно участвуют в разгадывании загадок, хоть и безуспешно.

«Вероятнее всего, второе», – подумал Янь Гун.

– И что же загадала Юйфэй? – нетерпеливо спросил Зеленый министр.

– Немокнущую вуаль.

Возникло некоторое замешательство, министры переглянулись, Синий министр спросил:

– И что это?

– Я не знаю. Никогда не слышал. А ты, Ли Цзэ?

Ли Цзэ задумчиво тронул подбородок:

– Вероятнее всего, какое-то сокровище, как было с невянущей ветвью. Нужно поискать в древних записях.

Министры тут же распорядились отыскать записи о немокнущей вуали и засадили за работу всех библиотекарей и слуг, которые умели читать. Дворцовая библиотека была хранилищем многих сотен книг и свитков, их свозили сюда со всех концов царства. Отыскать что-то в ней было непросто. Министры потратили неделю, только чтобы разыскать библиографические списки, но Янь Гун сказал, что это бессмысленно – искать сокровище по названию книги или свитка. Быть может, о нем есть лишь случайное упоминание среди исторических фактов или событий. Нужно проверить каждую книгу, каждый свиток, каждую бамбуковую дощечку.

– Это займет целую вечность! – воскликнул Синий министр. – Куда там отгадывать загадку, если мы даже не знаем, что это такое – немокнущая вуаль!

– На вашем месте, – сказал Ли Цзэ после долгих раздумий, – я бы искал только в записях, касающихся легенд и мифов Десяти Царств.

– Почему? – удивился Янь Гун.

– Невянущая ветвь была из легенды о рыбаке и черепашьем царе, – объяснил Ли Цзэ. – Немокнущая вуаль тоже может быть мифическим артефактом.

– Название располагающее, – согласился Синий министр. – Нужно искать в легендах, наш царь прав.

Еще через две недели поиски увенчались успехом. Янь Гуну попался свиток сказок Восточного царства, он лениво глянул в него и тут же заорал на всю библиотеку:

– Нашел! Я нашел!

В свитке описывалось легендарное сокровище речного народа – Цзяосяо, немокнущая вуаль.

Легенда гласила, что среди речных монстров и гулей живет подводный народ – русалки, у которых вместо человечьих ног рыбий хвост, а вдоль позвоночника растет плавник. Русалки эти могут выходить на сушу, превращаясь в обычных людей, но предпочитают жить под водой, в самых глубоких омутах. Многие считают их демонами, но в Восточном царстве люди им поклонялись испокон веков, как речным духам или божествам.

Русалки – волшебники, они могут зачаровывать людей пением, призывать штормы и лечить неизлечимые болезни. Но славится русалочий народ тем, что умеет ткать волшебную ткань – Цзяосяо, которую называют также «немокнущей вуалью». Слухи о ней ходят разные, но известно, что русалки ткут эту вуаль из нитей, вытянутых из плавников, пропитывая ее собственной кровью, и будто бы эта вуаль способна возвращать молодость, даровать неуязвимость и даже воскрешать мертвых.

– То есть, – сказал Зеленый министр, – нам придется отправиться в Восточное царство искать речных русалок, чтобы добыть это Цзяосяо?

– Не думаю, – покачал головой Ли Цзэ. – Мэйжун не загадывает неразрешимых загадок. Они лишь кажутся таковыми.

– Ты знаешь ответ? – оживился Янь Гун.

Ли Цзэ опять покачал головой и пробормотал:

– Мне нужно подумать. Вряд ли имелось в виду легендарное Цзяосяо.

– Несуществующее Цзяосяо, – уточнил Янь Гун и пренебрежительно фыркнул. – Слишком уж хорошо, чтобы быть правдой: и лечит, и воскрешает, и одаривает силой.

– Если бы такое существовало, – сказал Зеленый министр, – о нем бы слышали в Десяти Царствах. Но записи о нем нашлись только в одном древнем свитке.

– А мне интересно, – сказал Синий министр, – откуда Юйфэй знает такие старые легенды?

– Она может быть родом из Восточного царства, – предположил Зеленый министр.

– Точно не оттуда, – уверенно возразил Янь Гун. – В Восточном царстве ни у кого из людей нет такой белой кожи.

– Кожа у нее действительно белая, – согласился Синий министр с некоторой мечтательностью в голосе. – Как снег на сливовых лепестках.

«Старый развратник, – подумал Янь Гун, – так тебе точно хочется взглянуть на ее лицо!»

– Но русалки существовать могут, – сказал Зеленый министр.

– Могут, – согласился Янь Гун, машинально трогая амулеты. – Демонов ведь мы уже видели. А! Вот и Юйфэй сказала, чтобы я отправлялся к речным гулям.

– Она дала тебе подсказку, – предположил Синий министр. – Ай, кажется мне, что Юйфэй сама хочет, чтобы ее загадки поскорее разгадали!

Янь Гун знал, что дело обстоит иначе. Вероятно, если бы он не назвал Мэйжун речным гулем в юбке, то она загадала бы другую загадку.

[551] Какая вуаль не намокнет?

Ли Цзэ размышлял над загадкой о Цзяосяо почти две недели. Янь Гун спрашивал, но Ли Цзэ только качал головой и никогда не высказывал своих предположений вслух. Быть может, подумал Янь Гун, эта загадка слишком трудна или вообще не имеет отгадки. Сам он вместе с министрами тоже ломал голову над ответом, но загадка казалась абсурдной.

– Любая ткань мокнет, – сказал Синий министр, – даже золотая.

– Не мокнет несуществующая, – сказал Зеленый министр. – Но как принести Юйфэй то, чего нет?

Янь Гун фыркнул и притворился, что что-то держит в руках. Оба министра засмеялись.

– Вряд ли такой ответ ее удовлетворит, – заметил Синий министр. – Нет, немокнущая вуаль должна существовать, как и невянущая ветвь. Быть может, ответ даже проще, чем нам кажется. Если бы мы только знали ход мыслей Юйфэй!

– Из паутины? – предположил Зеленый министр. – Паутина под дождем не мокнет.

– И кто сможет выткать вуаль из паутины? – насмешливо спросил Янь Гун.

– Паутина мокнет, – возразил Синий министр. – Все на свете мокнет.

Они даже провели несколько «опытов»: собрали лоскуты самых разных тканей и бросали их в бадью с водой, – но все образцы намокали и тонули, а когда лоскуты вытаскивали из воды, то с них лилось в три ручья. Та же участь постигла и золотую, и серебряную ткань.

– Вынужден признать, – сказал Янь Гун, – немокнущей вуали не существует. Все, что создано руками человека, может быть повреждено или уничтожено. Настоящее Цзяосяо, сотканное русалками под водой, может, и остается сухим, если оно вообще существует, но человеку такую ткань создать не под силу.

– Значит, без русалок не обойдется, – заметил Ли Цзэ и засмеялся.

– Ты серьезно? – недоверчиво переспросил Янь Гун.

Он не думал, что Ли Цзэ верит в русалок. Конечно, демона они уже видели, поэтому пришлось поверить в существование демонов, но красноглазая змея была монстром, а поверить в русалок, которые наполовину люди и наполовину рыбы… Янь Гун полагал, что это идет вразрез с законами природы.

– Конечно же, нет, – сказал Ли Цзэ, – не могу заставить себя поверить в русалок… и в чудодейственную ткань тоже. Ты прав, Гунгун, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Но ответ-то на загадку должен быть, – сказал Синий министр. – Хоть какой-нибудь.

– Должен быть, – согласился Ли Цзэ.

– И ты его уже нашел? – вскинулся Янь Гун, но Ли Цзэ отрицательно покачал головой.

На самом деле у Ли Цзэ были кое-какие мысли на этот счет, но конкретный ответ еще не сложился. Неординарные задачи требовали неординарных решений.

– А если ты вообще не отгадаешь? – с тревогой спросил Янь Гун, когда они с Ли Цзэ гуляли по дворцовому саду.

Накануне прошел дождь, трава и деревья блестели жемчужными каплями, отражая солнце, на дорожках были лужи. Янь Гуну приходилось приподнимать край одежды, чтобы не намочить его. Ли Цзэ об этом беспокоиться не приходилось: он всегда носил походное одеяние, какие носят воины, и сапоги. Шел он неспешно, заложив руки за спину и то и дело останавливаясь, чтобы поглядеть на свое отражение в лужах.

– Отгадаю, – сказал Ли Цзэ и щелчком сбил блестящую каплю с ветки розового куста.

Они подошли к пруду. Ли Цзэ остановился и долго смотрел, как кружатся под широкими листьями лотосов красные и белые рыбы. Лотосы еще не зацвели, но побеги с набалдашниками уже выбросили.

– Тогда лучше бы тебе поскорее это сделать, – проворчал Янь Гун. – Я как ни зайду, Мэйжун надо мной насмехается. Цзэ-Цзэ! Ты-то хоть не смейся!

– Прости, прости, – примирительно улыбнулся Ли Цзэ. – Я смеялся не над тобой, а собственным мыслям.

Янь Гун все-таки намочил низ одеяния, потому что оступился и едва не упал в пруд. Продолжая ворчать, он отжал мокрый подол и пригладил его ладонями:

– Не день, а сплошные несчастья!

– Да ладно, Гунгун, хуже ведь уже не будет. О-о-о… – вдруг протянул Ли Цзэ, и его взгляд замер поверх плеча Янь Гуна.

Янь Гун хорошо знал этот взгляд – озарение! – но на всякий случай обернулся и поглядел себе за спину. Ничего такого, что могло бы привести Ли Цзэ в изумление, там не нашлось. Значит, все-таки озарение.

– Что?

– Мне нужно подумать, – пробормотал Ли Цзэ, садясь прямо на траву.

– Цзэ-Цзэ, твоя одежда намокнет! – всплеснул руками Янь Гун.

– Ничего страшного, – отозвался Ли Цзэ и прикусил ноготь большого пальца. Взгляд его блуждал по саду и то и дело останавливался на пруду.

– Ну да, конечно, ничего страшного, если придворные, увидев мокрое пятно сзади, решат, что царь намочил штаны. Цзэ-Цзэ, поодаль же есть скамейка, зачем было садиться прямо на траву?

– Здесь лучше думается. – Ли Цзэ вжал ладонь в траву. – К тому же скоро начнется дождь, и я весь промокну, так что пятно на штанах никто не заметит. Возвращайся во дворец, Гунгун. Если промокнешь ты, то можешь простудиться.

Янь Гун поглядел на небо. Оно невозмутимо синело, ни единого облачка на нем не было.

– Дождь? – с сомнением переспросил Янь Гун. – Откуда?

– Просто предчувствие.

Перемены в погоде он всегда чувствовал очень остро, хоть никогда и не говорил об этом: перед дождем или ненастьем след от удара молнией начинал его беспокоить.

Янь Гун, недоверчиво покачав головой, ушел, а через четверть часа действительно грянул дождь, и Ли Цзэ вернулся во дворец насквозь промокший, но счастливый. Янь Гун, не слушая никаких возражений, стащил с него одежду и засадил в горячую ванну.

– Что за счастье – под дождем промокнуть? – ворчливо спросил он, видя, что улыбка не сходит с лица Ли Цзэ.

– Я разгадал вторую загадку, – сказал Ли Цзэ.

– Правда? – обрадовался Янь Гун. – Наконец-то этот речной гуль в юбке перестанет надо мной насмехаться!

– Речной гуль в юбке, – повторил Ли Цзэ. – Что ж, проверим, так ли это.

Янь Гун непонимающе поглядел на Ли Цзэ, но тот лишь продолжал посмеиваться, ничего более не объясняя.

[552] Тяжелая «ноша»

Узнав, что Ли Цзэ разгадал загадку, министры сгорали от нетерпения услышать ответ, но Ли Цзэ сказал:

– Если хотите узнать ответ, ждите меня у пруда. Гунгун, иди с ними.

– А ты? – удивился Янь Гун.

Ли Цзэ улыбнулся:

– Приглашу главного зрителя.

И он пошел в павильон Феникса. Мэйжун явно не была рада его визиту в столь ранний час. Она окинула Ли Цзэ быстрым взглядом и, заметив, что он пришел один, без евнуха, сразу вся подобралась, точно ожидая нападения.

– Что тебе нужно? – резко спросила она.

– Я разгадал твою вторую загадку.

– Вот как? – вприщур глядя на него, уточнила Мэйжун. – Я слушаю.

– Прежде я должен кое-то уточнить. Можешь не отвечать прямо, я пойму по твоей реакции. Ты ведь не имела в виду легендарное Цзяосяо, которое, вероятно, невозможно достать?

– Неразрешимые загадки я бы не стала загадывать.

Ли Цзэ кивнул:

– Я так и думал. Тогда почему бы нам не прогуляться по саду?

– Зачем? – с подозрением спросила Мэйжун.

– Поскольку речь идет о немокнущей вуали, то потребуется порядочное количество воды, чтобы продемонстрировать ответ на загадку, – сказал Ли Цзэ серьезно. – Дворцовый пруд лучше всего подойдет, но для этого тебе придется выйти из покоев Хуанфэй. День сегодня солнечный, я велю слугам держать над тобой зонт.

– Зонт? Для чего? – еще подозрительнее спросила Мэйжун.

– Чтобы не испортить лицо. Женщины, я знаю, боятся солнца, – пояснил Ли Цзэ. – Считают, что подурнеют, если у них лицо обветрит или загорит.

– Мне не нужен зонт, – категорично сказала Мэйжун. – Бояться солнца? Что за глупость!

Ли Цзэ очень сомневался, что Мэйжун прежде часто бывала на солнце. У нее была бледная кожа, явно никогда не знавшая загара. Придворные дамы, помогавшие Мэйжун с купанием, с завистью говорили, что у нее кожа белая, как молоко, без единой веснушки или родинки.

– Тогда накинь хотя бы покрывало на голову, – предложил Ли Цзэ. – У тебя может разболеться голова, если солнце начнет припекать.

– Надо же, – фыркнула Мэйжун, – ты прямо-таки воплощение заботливости.

Ли Цзэ дернул бровью:

– Если упадешь в обморок, нет никакого желания тащить тебя обратно в павильон Феникса на себе. Ты тяжелая.

– Я тяжелая? – задохнулась от возмущения Мэйжун. – С чего ты взял, что я тяжелая? Ты что, таскал меня на себе когда-нибудь, чтобы так говорить?

– Но ведь характер у тебя тяжелый, – рассудил Ли Цзэ. – Про вес твоего тела я ничего не знаю, но все остальное просто неподъемное.

На лице Мэйжун проступили красные пятна.

– Ты насмехаться надо мной пришел? – процедила она, сверля Ли Цзэ взглядом.

Ли Цзэ показалось, что в радужке Мэйжун сейчас больше зелени, чем ореховых искр. Вероятно, когда красавица злилась, ее глаза меняли цвет. Ли Цзэ слышал, что так бывает, но видел это впервые.

– Я пришел пригласить тебя к пруду. Если ты, конечно, хочешь услышать, какой ответ я придумал на твою загадку. Можешь не покрывать голову, только не говори потом, что я не предупреждал. И с чего ты взяла, что я насмехаюсь над тобой? Это простая логика.

– Логика? – переспросила Мэйжун. – Логика… Тогда, если следовать твоей логике, ты давно должен был провалиться под землю, потому что она не выдержала бы твоей тяжести.

– Меня на земле держит благословение Небес, не то бы действительно давно провалился, – рассмеялся Ли Цзэ.

Мэйжун нахмурилась. Ей не нравилось, что он легко находит ответ на каждое ее слово. Янь Гун нередко задыхался от возмущения, не зная, что отвечать, но Ли Цзэ почти никогда не задумывался над ответами и они все оказывались остроумными. Видимо, в словесной пикировке он упражнялся и был достаточно хорош, чтобы озадачить даже Мэйжун.

– Значит, благословение Небес – тяжкая ноша? – уточнила Мэйжун после продолжительного молчания.

Взгляд Ли Цзэ на мгновение стал отрешенным.

– Не позавидовал бы я тому, на чьих плечах она оказалась, – проговорил он медленно. – Но раз я на себя ее взвалил, мне ее и нести.

Он взял себя в руки и сделал приглашающий жест:

– Если тебе хочется услышать мой ответ…

Мэйжун некоторое время раздумывала, потом поднялась и пошла к двери. Когда она собиралась переступить через порог, Ли Цзэ протянул ей руку, чтобы она могла об нее опереться, но Мэйжун отпрянула и резко спросила:

– Что ты задумал? Ни один мужчина ко мне не прикоснется!

– Я лишь хотел помочь тебе перешагнуть через порог, – удивленно ответил Ли Цзэ.

– У меня с ногами все в порядке, справлюсь и без твоей помощи, – отрезала Мэйжун, но Ли Цзэ показалось, что она смутилась, поскольку явно неправильно истолковала его жест.

– Как пожелаешь, – сказал Ли Цзэ и заложил руки за спину.

Мэйжун между тем перешагнула через порог. Ли Цзэ показалось, что у нее босые ноги.

– Пойдешь босиком? – спросил он. – Не боишься поранить ноги?

Мэйжун выгнула бровь и демонстративно приподняла подол. Ли Цзэ несколько озадачился: на ногах у женщины были узкие белые сапоги.

– Хватит глазеть! – сказала Мэйжун, уронив подол обратно.

«Наверное, я устал, вот и почудилось», – подумал Ли Цзэ.

[553] «Та вуаль не намокнет…»

К пруду вело несколько дорожек, Ли Цзэ выбрал самую длинную и извилистую. Ему подумалось, что Мэйжун должен понравиться сад: женщины любят цветы и садовые украшения, поэтому лучше дать ей возможность насладиться видом. Но Мэйжун, кажется, мало занимало, что находится вокруг нее. Она глядела только на дорожку впереди и изредка себе под ноги.

– Тебе нравятся цветы? – спросил Ли Цзэ, задерживая шаг у ирисов.

– С чего ты взял? – отозвалась Мэйжун, не сбавляя шага.

– На твоей вышивке какой-то цветок, – припомнил Ли Цзэ. – Я никогда такого не видел.

– Если бы я загадала его, ты никогда не нашел бы ответа на загадку, – злорадно посмеялась Мэйжун.

– Тогда мне стоит порадоваться, что ты загадала не его.

– Возликовать, – язвительно уточнила Мэйжун. – Где уже этот пруд? Насколько большой этот сад?

– Можно было идти напрямик, не по дорожке, но трава мокрая от дождя, низ твоего одеяния намокнет.

Мэйжун, не дослушав его, тут же свернула с дорожки и пошла напрямик в указанном направлении. Подол она приподняла, переступая с камней на траву, но, видимо, ее мало заботило, промокнет он или нет, потому что через несколько шагов она его опустила и пошла так. Ли Цзэ за эту четверть минуты убедился, что на ногах у Мэйжун действительно сапоги, но так и не понял, из чего они сделаны. Это была тонкая работа неизвестных мастеров. Ли Цзэ не сомневался, что такие сапоги в Десяти Царствах не тачают.

Министры и Янь Гун, как и было оговорено, ждали у пруда.

Увидев их, Мэйжун нахмурилась:

– Что, трех свидетелей с собой привел?

– Они тоже старались, – возразил Ли Цзэ. – А без Гунгуна я бы не отгадал так скоро.

Янь Гун, услышав это, победоносно посмотрел на Мэйжун. Она ответила ему презрительным взглядом.

– С нетерпением ждем ответа нашего царя, – сказал Синий министр. – Царь так мудр, что ему по силам разгадать любую загадку.

– Смотри, не перехвали, – процедила Мэйжун, – ты ведь еще не знаешь, правильно ли он угадал.

Ли Цзэ подошел к пруду, остановился у самого края воды.

– Это очень красивый пруд, – сказал он и, полуобернувшись, сделал приглашающий жест, чтобы Мэйжун к нему присоединилась. – Он довольно глубок: вода доходит до пояса. В нем живут разноцветные рыбы и растут лотосы. Они еще не зацвели.

– Просто большая лужа, – сказала Мэйжун без особого восторга. – Зачем ты пересказываешь мне, что есть в пруду? С моими глазами все в порядке. Я не слепая.

Янь Гун хмыкнул и сказал:

– Она даже не знает, что такое светская беседа.

– Евнухов не спрашивали, – тут же сказала Мэйжун, даже не взглянув на него. Пожалуй, пруд ее заинтересовал, несмотря на столь нелестную характеристику, которую она дала ему сходу.

– Вода прозрачная, видно дно, – продолжал Ли Цзэ.

– И какое все это отношение имеет к моей загадке?

– Самое прямое, ты скоро в этом убедишься.

– В прудах вода редко бывает прозрачной, – заметила Мэйжун, заглядывая в бездвижную гладь.

– Ты же любишь загадывать загадки, – вмешался Янь Гун, которому хотелось поквитаться с насмешливой красавицей, – почему бы самой не попробовать отгадать?

– Загадку пруда с чистой водой? – презрительно уточнила Мэйжун. – Ты называешь это загадкой?

– Тогда ты знаешь, почему вода в пруду прозрачная? – не унимался Янь Гун.

– Разноцветные рыбы. Там, где живут разноцветные рыбы, вода всегда чистая.

Янь Гун явно был разочарован тем, насколько просто ей дался ответ.

– Верно, – сказал Ли Цзэ, – разноцветные рыбы едят грязь, поэтому в такой воде нельзя запачкаться.

– Немокнущая вуаль, – прервала его Мэйжун.

– Немокнущая вуаль, – повторил Ли Цзэ, и министры тут же навострили уши.

Они не видели, чтобы Ли Цзэ с собой что-то принес. Может, решил показать красавице пустые руки? Что не существует, то и не намокнет.

– Легенда поначалу сбила меня с толку, – продолжал Ли Цзэ. – Русалки, обряды, волшебная ткань… На самом деле в ней нет ничего волшебного. Любая ткань может стать Цзяосяо.

От такого ответа даже Янь Гун опешил.

– Цзэ-Цзэ, – беспокойно сказал он, – но ведь мы проверяли: любая ткань намокает и идет ко дну.

Ли Цзэ кивнул:

– Да, любая намокает и тонет, но при этом является немокнущей вуалью.

– Я не понимаю, – честно признался Янь Гун. – Это слишком сложно для меня.

– Я покажу.

То, что сделал Ли Цзэ в следующий момент, от него никто не ждал. Никому и в голову бы не пришло это сделать! Янь Гун разинул рот, оба министра издали какой-то утробный звук, ни на что не похожий.

Ли Цзэ быстро подхватил Мэйжун и бросил ее в пруд! Раздался громкий плеск.

– Цзэ-Цзэ-Цзэ… – Янь Гун пальцем показывал на брызги воды и от шока аж начал заикаться.

Мэйжун поднялась из воды, мокрая, злая, с нее текло ручьем. Одежда прилипла к телу, а вуаль сползла под тяжестью воды, открывая лицо красавицы. Присутствующие смогли убедиться, что она очень стройна и действительно красива лицом. Министры почти одновременно закрыли лицо ладонями, но наверняка подглядывали между пальцами.

– Та вуаль не намокнет, – протянул Ли Цзэ, – которая уже намокла. Я верно угадал?

Мэйжун выбралась из пруда, размахнулась и влепила Ли Цзэ такую пощечину, что эхо разнеслось по всему саду. Министры охнули: подобное оскорбление царской особы каралось смертью! Мэйжун вскинула голову и удалилась величественно, несмотря на то что сзади за ней тянулся мокрый след.

– Ай, Цзэ-Цзэ! – воскликнул Янь Гун. – Ты молодец, додумался окунуть ее в воду! Иначе бы она никогда не сняла вуаль с лица.

– Нет, – качнул головой Ли Цзэ и потер щеку, на которой остался красноватый отпечаток ладони, – это действительно ответ на загадку о Цзяосяо. Мокрая ткань не может намокнуть, потому что уже намокла.

– Но для этого необязательно было бросать царскую наложницу в пруд, – пробормотал Зеленый министр.

– Ну… – смутился Ли Цзэ, – может, мне чуточку хотелось с ней поквитаться за ее насмешки.

– А она тебя знатно приложила! – хохотнул Янь Гун, глядя на красную щеку Ли Цзэ.

– Должен признать, – заметил Ли Цзэ и опять потер щеку, – если бы она ударила тебя, ты бы полетел кубарем. Эта женщина не только умна, но еще и очень сильна.

Министры поняли, что на «оскорбление царской особы» Ли Цзэ решил закрыть глаза. К тому же, положа руку на сердце, пощечины он заслуживал: с женщиной так обращаться никому не пристало, пусть даже и царю.

– Зато мы увидели лицо Мэйжун, – заключил Янь Гун.

Министры покивали и промеж собой согласились, что за такое личико красавице можно простить любые капризы.

[554] Портрет красавицы

След от пощечины держался на лице Ли Цзэ несколько дней. Янь Гун докладывал, что Мэйжун заперлась в покоях Хуанфэй и даже придворные дамы не решаются лишний раз к ней войти, настолько царская наложница разгневана. Янь Гун полагал, что гнев красавицы вызван тем, что лицо ее было открыто: загадки, которые она загадывала, должны были отсрочить этот момент или вообще сделать невозможным.

Верно ли отгадал Ли Цзэ, Янь Гун спрашивать не рискнул: евнух лишь поинтересовался, не простудилась ли Мэйжун после вынужденного купания в пруду, и красавица запустила в него подголовником. Страшно даже представить, что она сделает, если он спросит про загадки!

Министры настаивали, что нужно написать портрет Юйфэй и разослать его по Десяти Царствам, чтобы все узнали о царской наложнице. Они распорядились это сделать, не спрашивая позволения у Ли Цзэ, поскольку знали, что Ли Цзэ рассердится, если об этом заговорят в его присутствии. Но заговорить все-таки пришлось, когда стало ясно, что портрет красавицы невозможно написать.

Янь Гун собрал картины и пошел к Ли Цзэ.

Тот продолжал выстраивать будущую военную кампанию, принимая во внимание огненные снаряды, которыми пользовались племена Диких Земель. Целой плеяде ученых было велено раскрыть секрет зажигательного порошка и изобрести контрмеру.

– А, Гунгун, – устало сказал Ли Цзэ, отпихивая от себя карты Диких Земель и с некоторым беспокойством глядя на свитки под мышкой евнуха, поскольку принял их за какие-то эдикты, которые придется разбирать. – Что-то срочное?

– Юйфэй все еще сердится, – доложил Янь Гун, подходя к столу.

– Ее можно понять, – смутился Ли Цзэ.

– Конечно, ведь она больше не может загадывать тебе загадки. Теперь, когда ее лицо открыто… Она ведь красивая, правда?

Ли Цзэ показалось, что вопрос как-то странно поставлен. Он выгнул бровь и поглядел на Янь Гуна. Тот явно собирался с мыслями, чтобы развить эту тему.

– У нее странное лицо, – сказал наконец Янь Гун.

– Она была не накрашена, – возразил Ли Цзэ.

– Дело не в этом, – покачал головой Янь Гун. – Лицо у нее… будто ненастоящее.

Ли Цзэ лишь покачал головой: он явно ничего подобного не заметил.

Янь Гун положил свитки на стол:

– Министры велели написать портрет царской наложницы, чтобы разослать его по Десяти Царствам. Взгляни, какой… удался.

Запинка эта показалась Ли Цзэ странной. Он развернул картины, поглядел на портреты, потом поднял глаза на Янь Гуна и спросил:

– Кто все эти женщины?

– Вот именно, – сказал Янь Гун, словно в этом и было дело. – Это все Юйфэй.

– Глупости, она не так выглядит, – возразил Ли Цзэ.

– А как? Цзэ-Цзэ, ты ведь неплохо рисуешь, нарисуй ее портрет сам.

Ли Цзэ пожал плечами и велел принести бумагу и тушь. Вскоре портрет был готов.

Янь Гун взглянул на него и протянул:

– А, я так и думал…

– Что? – не понял Ли Цзэ.

Янь Гун вытащил еще один портрет и подал его Ли Цзэ:

– Этот нарисовал я.

Ли Цзэ взглянул и нахмурился:

– Но ведь они все разные. Я уверен, ты умеешь рисовать, Гунгун. У тебя должно было получиться то же, что и у меня.

– Вот именно, но проблема вовсе не в мастерстве художника.

– А в чем?

– В том, как мы ее видим.

– Не понял, – нахмурился Ли Цзэ.

– Я сам не понимаю, – признался Янь Гун, – но только мне кажется, что каждому Юйфэй видится по-разному. Мы видим ее такой, какой хотели бы ее видеть… Как бы объяснить?..

– Тебя послушать, так у нее будто и вовсе лица нет, как у безликого призрака, – недовольно сказал Ли Цзэ. – Как такое может быть?

– Но ведь мы с тобой нарисовали ее по-разному. И у этих женщин на портретах нет ничего общего. Они будто… являются воплощением наших представлений о красоте в целом. Моя – похожа на мою старшую сестру, я всегда считал ее красивой. То лицо, которое показывает мне Юйфэй, выглядит именно так, как я нарисовал. Ты видишь ее иначе, потому твой портрет и выглядит по-другому.

– Но ведь такое невозможно, – после нескольких секунд молчания сказал Ли Цзэ. – Все на свете выглядит тем, чем оно является на самом деле.

– Если только на нас не навели какие-то чары, – сказал Янь Гун многозначительно.

– Чары? – рассмеялся Ли Цзэ. – Хочешь сказать, что Мэйжун – ведьма? Гунгун…

Янь Гун вспыхнул:

– Не смейся надо мной! Да, я знаю, что я суеверный, но разве есть какое-то другое объяснение? Красавицы обольщают мужчин, потому наводят чары.

– Тогда… пусть портрет напишет кто-нибудь из придворных дам. Их-то ей обольщать незачем, верно?

– Я уже распорядился. А если окажется, что я прав?

– Гунгун, – возвел глаза к потолку Ли Цзэ. – Ведьмы, чары… Мы живем не в легенде, а в реальном мире.

– Но демоны-то в нем есть, – возразил Янь Гун. – А вот и портреты.

С разрешения в комнату вошли придворные дамы. Они принесли несколько написанных ими картин. Лица у дам были растерянные и смущенные, точно такие же, как и у Янь Гуна с Ли Цзэ несколькими минутами ранее.

– Ага! – с торжеством воскликнул Янь Гун. – И они тоже!

Но замешательство придворных дам было вызвано вовсе не этим. Они были обучены рисовать цветы и птиц, но не умели рисовать людей, потому портреты, ими написанные, ни на что не годились. Они были еще хуже тех розыскных листов, которые немало повеселили Ли Цзэ в свое время.

– Что за бестолковые женщины! – рассердился Янь Гун.

Ли Цзэ, подумав, велел придворным дамам по одной подходить к столу и указать, на каком из портретов нарисована Мэйжун.

– Цзэ-Цзэ, ты гений! – тут же просиял Янь Гун.

Придворные дамы выбирали портрет, который нарисовал Ли Цзэ, и уверяли, что это вылитая Мэйжун.

– Гм… – озадачился Янь Гун. – Значит, на тебе чар нет? Или это твое благословение Небес? Может, у тебя открылся третий глаз?

Ли Цзэ невольно дотронулся до лба, но тут же отмахнулся:

– Да ну тебя! Никто вас не зачаровывал, вы сами зачаровались. Один я смотрю на мир непредвзятым взглядом.

– То есть, ты не считаешь Юйфэй красавицей?

Ли Цзэ ничего не ответил.

[555] Попытка извиниться

Ли Цзэ решил, что нужно сходить к Мэйжун и извиниться за то, что бросил ее в пруд. Он полагал, что дуется красавица именно из-за этого, а как мужчина – он должен нести ответственность за свои поступки. Поступить так с женщиной было не то что недостойной, а настоящей хулиганской выходкой. Она вправе сердиться. К тому же Ли Цзэ хотелось выяснить, верно ли он угадал «немокнущую вуаль». Мэйжун ведь так ничего и не сказала.

Разумеется, теперь отгадывание загадок не имеет смысла, раз лицо открыто, но Ли Цзэ всегда доводил дело до конца и намерен был выслушать и третью загадку – если таковая имеется. Поэтому он собрался с мыслями и пошел в покои Хуанфэй, хоть Янь Гун его и отговаривал.

– А если она и в тебя подголовником бросит? – всплеснул руками Янь Гун.

– Тогда увернусь, – рассудительно сказал Ли Цзэ.

– А если столом?!

– Гунгун, кто из нас силач? Она женщина, у нее не хватит сил швыряться столами, – засмеялся Ли Цзэ.

– Но приложила-то она тебя крепко.

– Нужно извиниться, – лишь подтвердил свои мысли Ли Цзэ после секунды молчания. – Я поступил недостойно. Если захочет в меня чем-нибудь швырнуть, пусть швыряет. У нее есть на то полное право.

– Да всего-то в пруд окунул, – проворчал ему вслед Янь Гун. – Вот если бы она воды нахлебалась или тонуть начала…

Порог покоев Хуанфэй Ли Цзэ перешагнул с некоторой опаской, уже с первой секунды ожидая, что Мэйжун чем-нибудь в него швырнет. Мэйжун сидела за вышивкой и не казалась сердитой, но стоило Ли Цзэ войти, как он тут же ощутил исходящую от нее враждебность.

– Что тебе нужно? – резко спросила Мэйжун.

Ли Цзэ осторожно положил на стол картины:

– Я слышал, у тебя дурное настроение. Это тебя позабавит.

– Он «слышал», – презрительно повторила Мэйжун и небрежно раскидала портреты по столу, едва взглянув на них. – Что это и почему должно меня позабавить?

– Это твои портреты, – сказал Ли Цзэ, внимательно наблюдая за ее реакцией. – Министры велели написать твой портрет и разослать по Десяти Царствам, над ними трудились лучшие художники столицы.

– Откуда растут руки у этих художников? Ни один из них не годится! – сердито сказала Мэйжун, смахнув все портреты со стола. – Меня должно позабавить, что меня изобразили какой-то коровой? Ты насмехаться надо мной пришел?

– Нет, – примирительно поднял руки Ли Цзэ. – Но разве не забавно, что никто не может нарисовать тебя такой, какая ты есть на самом деле… если ты такая на самом деле.

– Что?

– Гунгун считает, что ты ведьма и наложила чары, чтобы никто не смог увидеть твоего настоящего лица.

– А ты? – прищурилась Мэйжун.

– Я знаю, как ты выглядишь на самом деле.

– Да неужели?

– Но я пришел говорить не об этом. Твоя вторая загадка. Ты так и не сказала, верно ли я угадал, – напомнил Ли Цзэ.

– Как тебе только такое в голову пришло!!!

Ли Цзэ неловко кашлянул, отступив на шаг назад:

– Ну… вряд ли ты загадала бы волшебный артефакт несуществующего клана русалок.

– А с чего ты взял, что русалок не существует? – насмешливо спросила Мэйжун. – Может, я сама русалка?

– Нет, – серьезно сказал Ли Цзэ, – я ведь бросил тебя в воду, но ты не превратилась в рыбу.

Лицо Мэйжун покрылось пятнами.

– Я должен извиниться за это, – поспешно сказал Ли Цзэ. – Не думал, что при этом откроется твое лицо. Я вовсе не собирался нарушать установленные правила.

– А тебя так занимают загадки? – буркнула Мэйжун.

– Мне нравилось их отгадывать, – честно ответил Ли Цзэ. – Я думаю, будет только справедливо, если ты загадаешь и третью.

– И что поставить на кон? Даже не мечтай, что я стану твоей наложницей!

– Об этом вообще речи не шло, – недовольно сказал Ли Цзэ. – Я всего лишь про загадку спросил. И зачем из себя выходить? Я же извинился.

– Загадки, загадки… – прошипела Мэйжун и, схватив кисть, стала что-то писать на обороте одного из портретов. – Будет тебе загадка!

«Еще больше рассердилась», – подумал Ли Цзэ и едва успел уклониться, как в него прилетел скомканный портрет.

– Забирай свою загадку и убирайся! – выпалила Мэйжун.

Ли Цзэ подобрал портрет и вышел, закрывая дверь. Изнутри послышался стук. Мэйжун, видимо, кинула чем-то ему вслед.

[556] Сто дней затворничества

На обороте портрета Мэйжун написала, что затворяется в своих покоях на сто дней, а у Ли Цзэ есть сто дней, чтобы догадаться, почему она никогда не станет его наложницей. Что произойдет после этого – она не уточняла.

– Что это за загадка такая? – озадачился Янь Гун.

Министры прочитали написанное раз, другой, третий, потом воскликнули:

– Юйфэй насмехается над царем! – и стали делать знаки евнуху.

Янь Гун этого не заметил, потому что глубоко задумался, но к выводу пришел точно такому же:

– Цзэ-Цзэ, она над тобой насмехается.

– Почему вы так решили? – удивился Ли Цзэ.

– Сто дней затворничества – ерунда какая-то! – категорично сказал Янь Гун. – Что она собирается делать взаперти сто дней?

– Может, медитировать, – предположил Ли Цзэ.

– Женщина? Медитировать? – пренебрежительно сказал Синий министр. – Где это видано, чтобы женщины занимались духовными практиками?

– Бывали случаи, – возразил Зеленый министр, – но чтобы женщина из Весеннего дома… Нет и нет.

Янь Гун закатил глаза:

– Да кто говорит о медитации!

– Царь говорит, – утверждали министры.

Янь Гун взял себя в руки.

– Слушайте, – сказал он, – речь совсем не об этом. Сто дней затворничества. Сто дней, понимаете? Запершись. Никого не впуская. Что она будет есть и пить? Я сильно сомневаюсь, что грозди винограда из пятнадцати виноградин хватит на три месяца.

– А эту загадку мы так и не разгадали, – пробормотал Синий министр.

– Действительно, – согласился Зеленый министр. – Она что же, решила уморить себя голодом?

– А через сто дней найдут ее хладный труп, – посмеялся Янь Гун. – И тогда уж она точно не станет царской наложницей, как и грозилась.

Ли Цзэ беспокойно шевельнулся на троне.

– Юйфэй не такая дура, – сказал Янь Гун однозначно. – Сильно сомневаюсь, что она что-то с собой сделает. Но что-то точно сделает.

– Объясни, – потребовал Ли Цзэ.

– Сто дней затворничества. А если она воспользуется этим и сбежит, как сделала в прошлый раз? За сто дней можно спрятаться так, что никогда не найдешь!

– Не годится, – беспокойно сказал Синий министр. – Если она это сделает, придется ее казнить.

– С какой стати? – нахмурился Ли Цзэ.

– Как же! По всем Десяти Царствам было объявлено, что она наложница царя. Если она сбежит, то опозорит царя, а это карается смертью, – объяснил Синий министр.

– Что это за закон такой! – возмущенно сказал Ли Цзэ.

– Очень древний закон и очень правильный, – сказал Зеленый министр. – Жены и наложницы царя должны оставаться во дворце и быть сокрыты от посторонних глаз. Ни к чему лишние соблазны. Не считая евнуха и женщин, только один мужчина может входить в покои Юйфэй – сам царь.

– Покинуть дворец жена или наложница может лишь в четырех разрешенных случаях, – добавил Синий министр. – Сопровождая царя по его желанию. Помолиться в храме, исключительно в сопровождении придворных дам. Если царь даст ей развод. Если она умрет.

– Какая прелесть, – фыркнул Янь Гун. – Но они правы. Если Юйфэй задумала побег, то нужно ее остановить… хотя бы для того, чтобы спасти ей жизнь. Но если спросите меня… – И он многозначительно замолчал.

Ли Цзэ сделал ему знак продолжать. Янь Гун прошелся туда-сюда, сплетая и расплетая пальцы, потом остановился и постучал пальцем по виску.

– Это же Юйфэй. Она просто тебя проверяет. Какие сто дней затворничества! Она рассчитывает, что ты нарушишь запрет и придешь раньше, потому и не запаслась едой. Это не загадка, которую нужно разгадать. Это насмешка.

Министры принялись совещаться и решили, что Янь Гун прав. Это могло быть проверкой характера Ли Цзэ. Если он выждет положенные сто дней, то не годится ей в мужья. Разгадывать загадки или исполнять капризы красавицы – это одно, это может считаться ритуалом завоевания женщины. Но совсем другое – безропотно подчиняться ее воле. Какой настоящий мужчина так поступает? Это проверка, в которой скрыта насмешка.

Ли Цзэ сильно сомневался, что дело обстоит именно так, как говорят министры. Если верить им, так Мэйжун просто приценивается к нему и совсем не прочь занять место царской наложницы.

– Не думаю, что это так, – суховато сказал Ли Цзэ, которому стало… действительно обидно за Мэйжун. – Насмешка и проверка характера? Что ж, может, и так. Но я ни за что не поверю, что ее целью является положение Хуанфэй.

– Ты плохо знаешь женщин, Цзэ-Цзэ, – возразил Янь Гун. – Она нарочно ставит препятствия, чтобы возбудить к себе интерес. Хочет, чтобы ее завоевывали… как царство.

Ли Цзэ несколько смутился этим словам, но сказал решительно:

– Как бы то ни было… Наложница мне не нужна. Я уже говорил.

– Да, да, – покивал Янь Гун, – но поставить эту женщину на место ты должен. Ты Десять Царств завоевал, ты победил красноглазую змею. Как она смеет сомневаться в твоей мужественности! Кто она такая, чтобы надо тобой насмехаться!

– Истинно так, – закивали министры. – Нижайше просим царя урезонить эту женщину. Царь станет посмешищем Десяти Царств, если узнают, что его собственная наложница его ни во что не ставит.

– Она не моя наложница, – сухо сказал Ли Цзэ. – Но вы от меня все равно не отстанете, пока я не пойду и не поговорю с ней, так?

Министры неловко захихикали.

– Только голову береги, – беспокойно добавил Янь Гун, – вдруг она в тебя чем кинет?

[557] В полумраке покоев Хуанфэй

Ли Цзэ полагал, что следовало бы наградить и отпустить Мэйжун, но министры успели растрезвонить по всем Десяти Царствам о ее статусе наложницы. Если он объявит о разводе с ней, то министры, конечно, Мэйжун из дворца прогонят, но насядут на него самого с новой силой и навяжут на него какую-нибудь другую женщину. К тому же, как говорил Янь Гун, Мэйжун было некуда идти, и Ли Цзэ чувствовал некоторую ответственность за нее.

Правильным будет пойти и поговорить с ней начистоту, сказать, что у него и в мыслях нет ее тронуть, и попросить, чтобы она притворилась царской наложницей. Это было бы выгодно им обоим: Мэйжун будет жить роскошно во дворце, а Ли Цзэ сможет всецело посвятить себя войне, и министры уже ничего не смогут возразить.

Между тем смеркалось, во дворце начали зажигать огни. Павильон Феникса оставался неосвещенным. Ли Цзэ обнаружил, что дверь покоев Хуанфэй заперта изнутри, вернее, чем-то подперта, но ему не составило труда ее открыть, с его-то силой. Внутри тоже стоял полумрак, одна только косая полоса вечернего света из окна лежала поперек пола. Ли Цзэ перешагнул через порог и сощурился, пытаясь определить, где Мэйжун.

В сторону метнулось что-то белое и блестящее, но недостаточно быстро: Ли Цзэ успел ухватить его и потянуть на себя. Это был белый змеиный хвост! Из темноты покоев, куда успело скрыться все остальное, слышалось шипение и скрежет, какой бывает, если царапать дерево ногтями. Кто-то там, в темноте, упирался, не давая Ли Цзэ вытянуть его на свет.

Ли Цзэ дернул сильнее, тут же отдернул руку, потому что хвост превратился в человеческую ногу и выходило, что он держит кого-то за щиколотку, но оторопь была секундной, Ли Цзэ снова ухватился за ускользающую в темноту ногу и дернул к себе. Он не сомневался, что это Мэйжун превратилась из змеи в человека, но мысль о том, что красавица может оказаться змеей-оборотнем, его не слишком испугала. Ему скорее было любопытно.

Вот только это была совсем не Мэйжун.

Несмотря на шипение и ожесточенное сопротивление, Ли Цзэ вытянул в полосу света существо в белом ханьфу причудливого кроя. Существо было простоволосое и босое. Ногтями оно вцепилось в пол, стараясь удержаться в темноте, и оставило за собой след десяти глубоких царапин.

Видя, что существо больше не сопротивляется и не пытается ускользнуть обратно в темноту, Ли Цзэ разжал пальцы и отпустил его ногу. Существо тут же подобрало ноги под себя, упираясь одной рукой в пол, а другой отмахивая с лица волосы. В полумраке засветились на Ли Цзэ зеленые глаза со змеиными зрачками.

Это была незнакомая девушка лет восемнадцати или чуть более, с необыкновенно белой кожей, один взгляд на которую способен был ослепить зрение. Но на запястьях ее красовались браслеты, которые носила Мэйжун, и сердитый взгляд зеленых глаз был точь-в-точь, как у Мэйжун.

Ли Цзэ потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

– Что… что ты такое? – выговорил он.

Девушка насмешливо фыркнула:

– А ты настолько глуп, что сам не догадываешься?

Да, и манера речи напоминала Мэйжун.

Ли Цзэ зажег светильник и внимательно оглядел покои, чтобы убедиться, что никого, кроме них двоих, здесь нет. Девушка заслонилась рукой от света, приглушенно зашипела.

– Ты змеиный демон, – сказал Ли Цзэ, садясь поодаль от нее, но так, чтобы перегородить дверной проем.

Девушка сузила глаза:

– А ты реагируешь не так, как полагается.

– А как полагается? – с интересом спросил Ли Цзэ.

– Хм… Хвататься за оружие, пытаться меня убить и все в том же духе.

Ли Цзэ подумал с полминуты и возразил:

– А разве ты сделала что-то плохое? Ты убиваешь и поедаешь людей? Ты насылаешь проклятия?

– А откуда тебе знать, что я всего этого не делаю? – в свою очередь возразила девушка.

– За все это время ты к мясу не притронулась, ешь только виноград, – рассудительно сказал Ли Цзэ. – Ты могла бы давно нас переесть, но не сделала этого. Значит, ты добрый змеиный демон.

– Я просто демон. – Она нахмурилась. – И я не добрая. Если ты снова схватишь меня за хвост, я откушу тебе руку.

Ли Цзэ понимающе кивнул. Кому понравится, что тебя схватили за хвост? При условии, конечно, что хвост у тебя вообще есть.

– Это случайно вышло, – с некоторым смущением сказал Ли Цзэ.

– Ну конечно, увидел змею – хватай за хвост, все так и делают! А если бы я тебя укусила? Змеиный яд убивает мгновенно.

– А ты ядовитая? – удивился Ли Цзэ.

– Нет, – после молчания призналась девушка. – Но гипотетически тебе не поздоровилось бы. И я все еще могу тебя укусить. Это в любом случае неприятно.

Ли Цзэ кивнул. Он полагал, что змеи, питающиеся виноградом, не ядовиты, но быть укушенным змеей, пусть и безвредной, ему не хотелось.

– Обещаю, что больше не буду хватать тебя за хвост, – проговорил Ли Цзэ, складывая пальцы, как полагалось при клятве Небом и Землей. – Я был невежлив, даже не спросил твоего имени. Сомневаюсь, что тебя зовут Мэйжун.

– Так меня называют люди. – Та не удержалась от смеха. – Ничего лучше не придумали.

– И как тебя зовут по-настоящему? – спросил Ли Цзэ и тут же оговорился: – Если демоны, конечно, могут называть людям свои настоящие имена.

– Даже если я его назову, ты его не услышишь, а если и услышишь, то не выговоришь. Оно ведь на змеином языке. Но я могу назвать тебе мое человеческое имя.

– А у тебя и такое есть? – невольно удивился Ли Цзэ.

Девушка не слишком довольно на него взглянула и сказала:

– Су Илань. Меня зовут Су Илань. Пишется как «змеиная орхидея».

Ли Цзэ только кивнул в ответ, но подумал, что это подходящее имя для змеиного демона.

[558] Правда и домыслы о Белой змее

– Так ты змеиный демон? – спросил Ли Цзэ. – И зачем притворяешься человеческой женщиной?

Су Илань поджала губы: отвечать на неудобные вопросы ей не хотелось.

– Ты слышал легенду о Белой змее? – сказала она после непродолжительного молчания.

– О змее, которая вознеслась на Небо? Конечно.

– Эту сказку придумали люди. Настоящую историю ты, верно, не знаешь.

Ли Цзэ тут же изъявил желание услышать, и Су Илань рассказала.

Белые змеи – очень редки, одна на десять тысяч обычных змей. Белые змеиные демоны встречаются еще реже, причем это всегда женщины. Они предпочитают скрываться среди смертных, даже выходят замуж и рожают детей. Отпрыски их ничем не отличаются от обычных людей и никакими демоническими силами не обладают.

Но иногда рождается змееныш, обычно черного цвета и с красными глазами, и тот уже настоящий змеиный демон. Такие красноглазые змеиные демоны обычно сильнее остальных змеиных демонов и необыкновенно ядовиты.

А еще бывает, что рождается белый змееныш – новая белая змея. Но рождающиеся белые змееныши всегда девочки, случаи рождения мальчиков необыкновенно редки, один на сто тысяч лет. Если рождается такой змееныш, это одновременно и благословение, и проклятие.

Обычные змеиные демоны верят, что если поймать и съесть белую змею, то станешь бессмертным и получишь небывалую силу. А еще существует поверье, что так можно стать царем змей, потому что все змеи на свете подчиняются белой. На белых змеиных демонов всегда идет охота, поэтому белые змеи предпочитают скрываться среди смертных.

– Белые змеи действительно способны на такие чудеса? – спросил Ли Цзэ, когда Су Илань замолчала.

– Нет, – мотнула головой Су Илань, – но другие демоны в это верят и убивают нас. Белых змей совсем не осталось на свете. За всю мою жизнь я встретила только трех.

Ли Цзэ с подозрением спросил:

– А сколько тебе лет?

Су Илань взяла с подноса виноградину и, держа ее на раскрытой ладони, сказала:

– Ты знаешь горы Бэйшань, что на северо-востоке царства Ли? Самые высокие горы в Десяти Царствах. Я видела их такими же маленькими, как эта виноградина.

– Значит, ты древний змеиный демон, – сказал Ли Цзэ. – Но ты должна быть очень сильной. Зачем ты прячешься?

– Сильной? – переспросила Су Илань. – Разве сила зависит от возраста? Сила зависит от культивации, но каждый может культивировать лишь врожденные способности. Я умею только врачевать раны собственной кровью.

– А! – воскликнул Ли Цзэ, хватаясь за руку. – Вот как ты меня вылечила!

Су Илань кивнула.

Ли Цзэ помолчал, поглаживая руку, потом спросил:

– Но зачем ты это сделала?

Су Илань выгнула бровь:

– А что я, не могу лечить людей?

– Я не об этом. Почему именно я? Красноглазая змея убила и ранила сотни жителей столицы, ты могла бы помочь кому-то из них, но вместо этого ты пришла во дворец и вылечила меня.

Су Илань ответила не сразу. Брови ее сошлись у переносицы на мгновение.

– То, что демоны называют Негласным Дао, – наконец сказала она. – Есть правила, которым нужно подчиняться, если не хочешь навлечь на себя гнев Небес. Если тебе сделали добро, ты должен ответить добром, иначе будешь наказан. Ты спас меня, я отплатила тебе тем же.

– Я тебя спас? – удивился Ли Цзэ. – Я впервые тебя вижу.

– Хм, ты можешь и не помнить, – пожала плечами Су Илань. – Еще ребенком ты спас белую змею на дороге. Я искала случая вернуть тебе долг, потому ждала, когда ты придешь в столицу. Но красноглазая змея нашла меня раньше. А потом вмешался твой евнух!

Ли Цзэ засмеялся. Су Илань недовольно на него воззрилась.

– Теперь понятно, как ты сбежала из дворца в первый раз! – сказал Ли Цзэ, продолжая смеяться. – Конечно же, змея пролезет в любую щель.

– Ну, допустим, не в любую…

– А загадка стодневного затворничества? Что она значит? – спохватился Ли Цзэ.

– Это не загадка, – хмуро ответила Су Илань. – Я должна была погрузиться в спячку на сто дней. Раз в год белые змеи засыпают, чтобы набраться сил и сменить кожу. Но ты помешал мне. Я вынуждена буду ждать следующего года.

– Я не хотел, – виновато сказал Ли Цзэ. – Но ты не волнуйся, во дворце ты в безопасности.

– Прелестно, – ядовито сказала Су Илань.

Ли Цзэ неловко засмеялся:

– Я же не знал. А как же твои трехдневные затворничества каждый месяц?

– Не каждый месяц, а каждое полнолуние, – исправила Су Илань. – Белые змеи теряют силу в полнолуние и становятся беспомощными, поэтому прячутся от всех. В эти дни я становлюсь самой собой, теряю возможность превращаться в кого-то еще.

– Как у белых змей все непросто… – с сожалением проговорил Ли Цзэ.

– И что ты теперь будешь делать? – спросила Су Илань, сощурившись. – Теперь, когда знаешь правду?

Ли Цзэ помолчал, раздумывая, потом сказал:

– Су Илань, я хочу попросить тебя об одолжении. Останься во дворце и притворись моей наложницей. Это выгодно нам обоим: ты будешь под моей защитой, другие демоны сюда не сунутся, а мне не придется выслушивать жалобы министров.

Су Илань приложила указательный палец к губам, покусывая его.

– Хорошо, – сказала она после и протянула Ли Цзэ руку.

Пальцы у нее были очень холодные.

[559] Беседа за чаркой вина

Ли Цзэ смог припомнить, что однажды действительно спас белую змею: Цзао-гэ увидел на дороге белую змейку и хотел затоптать ее, но Ли Цзэ тогда не позволил. Выходит, Су Илань с тех пор ждала удобного случая отплатить Ли Цзэ за свое спасение, потому что так требовало Негласное Дао.

Поразмыслив, Ли Цзэ решил, что Негласное Дао – всего лишь совесть. Если бы такое Дао существовало на самом деле и если бы за его неисполнение наказывали, то в мире не было бы несправедливости. Но, выходит, Ли Цзэ был прав: не все змеи плохие.

Министры и Янь Гун, узнав, что он вернулся из покоев Хуанфэй, тут же засыпали его вопросами.

Ли Цзэ сказал:

– Мэйжун собиралась провести сто дней в медитации. Я ей помешал, за что мне очень неловко.

– Куда катится мир! – неодобрительно воскликнул Синий министр. – Женщины занимаются духовными практиками!

Янь Гун не поверил, но благоразумно промолчал. В покоях Хуанфэй явно что-то произошло! Иначе Ли Цзэ не был бы таким задумчивым и тихим. Быть может, Мэйжун подкинула ему еще какую-то загадку, о которой он не хочет говорить вслух.

Ли Цзэ было о чем подумать.

Легенда о Белой змее, которую он услышал от Су Илань, казалась странной и недосказанной. Если верить легенде, то все белые змеи наполовину люди, потому что рождаются от смертных мужчин, но вместе с тем они обладают уникальными способностями. Например, могут лечить раны собственной кровью или менять обличье.

Другие демоны охотятся на белых змей, чтобы убить и съесть их и тем самым получить бессмертие. Значит, красноглазая змея приползла, почуяв белую змею в столице, и, руководствуясь запахом, разрушила несколько улиц, чтобы разыскать и съесть Су Илань.

Если легенды верны, то красноглазая змея появляется раз в несколько сотен лет, а первые записи о ней – времен династии Гу, которая правила этими землями приблизительно двенадцать тысяч лет назад. Выходит, что красноглазой змее двенадцать тысяч лет, а может, и больше, и столько же лет Су Илань, поскольку красноглазая змея, по ее словам, уже давно охотится за нею.

«Двенадцать тысяч лет, – подумал Ли Цзэ, – сложно даже представить, чтобы кто-то прожил столько. Это уже бессмертие. Неужели красноглазой змее все мало?»

Ли Цзэ взял два сосуда вина и отправился в покои Хуанфэй. Су Илань, в обличье Мэйжун, со скучающим видом слушала придворных дам, которые читали ей дворцовый этикет. Увидев царя, придворные дамы поклонились. Ли Цзэ велел им уйти, что они немедленно исполнили, шушукаясь при этом: решили, что царь пришел-таки к наложнице, как и полагалось.

Су Илань, увидев, что они остались наедине, явно почувствовала себя неуютно.

– Что тебе нужно? – спросила она резко.

– В моем присутствии можешь не притворяться.

Су Илань махнула перед собой рукавом и приняла истинный облик, но настороженности в ней это не убавило.

Ли Цзэ сел, поставил сосуды с вином на стол и спросил:

– Ты пьешь вино?

Су Илань вытянула шею и поглядела на вино с таким видом, с каким разглядывают обнаруженную на кухне дохлую крысу.

– Я не пытаюсь тебя опоить или отравить, – счел нужным сказать Ли Цзэ.

– Ты бы и не смог, – усмехнулась Су Илань, садясь к столу.

– А что, белые змеи невосприимчивы к яду? – с любопытством спросил Ли Цзэ.

– У меня хорошее обоняние. Я бы почуяла, если бы к вину было что-то подмешано.

Ли Цзэ лишь кивнул и разлил вино по чаркам:

– Но если бы ты выпила яд, то отравилась бы?

– Если ядовитая змея укусит сама себя, то умрет. Зачем ты спрашиваешь об этом? Хочешь выспросить о слабостях белых змей, чтобы потом использовать это против меня?

– Мне просто любопытно, – возразил Ли Цзэ. – Но я бы узнал о слабостях красноглазой змеи. Она наверняка вернется и…

– Не в твоей жизни, – покачала головой Су Илань и, прикрыв лицо рукавом, выпила чарку вина.

– Почему? – удивился Ли Цзэ.

– Ты тяжело ее ранил, она наверняка залегла в спячку, чтобы восстановить силы. Пройдет не одно десятилетие, прежде чем она восстановится.

– А если разыскать ее логово и убить ее, пока она спит? – предположил Ли Цзэ. Он аккуратно поднес чарку двумя руками к губам.

– Ты его никогда не разыщешь.

– А ты?

Су Илань сузила глаза:

– И я. Если змеиный демон захочет спрятаться, никто не сможет его найти, разве только волшебные зеркала.

– Волшебные зеркала? Что это? – с интересом спросил Ли Цзэ.

Су Илань сделала неопределенный жест:

– Легенды гласят, что небожители пользуются волшебными зеркалами, чтобы глядеть на мир смертных. Не знаю, так ли это, но в них наверняка отражаются даже спрятавшиеся демоны.

– Ты веришь, что небожители существуют? – скептически уточнил Ли Цзэ.

– Я видела одного, когда тот спускался с Небес, но это было давно.

– Давно… – задумчиво повторил Ли Цзэ. – Су Илань, ты бессмертна?

Су Илань выгнула бровь:

– Почему ты так решил?

– Ты живешь многие тысячи лет, но не старишься. Разве это не бессмертие?

– Я не старюсь, потому что каждый год сбрасываю змеиную кожу, – назидательно сказала Су Илань и подставила пустую чарку. – Но я не бессмертна. Никто не бессмертен. Я могу прожить бесконечно долго, целую вечность, не болея, не старясь, не умирая. Это то, что вы, люди, называете бессмертием? – На этот вопрос Ли Цзэ кивнул. – Но меня можно убить. Лошадь меня затоптала бы, не спаси ты меня тогда. Красноглазая змея могла бы поймать меня и сожрать. Любой крестьянин обычной мотыгой может разрубить меня, если я попадусь ему на глаза в змеином обличье. И если камень свалится мне на голову, то я, вероятно, тоже умру.

Ли Цзэ почему-то вдруг засмеялся.

– Что смешного? – возмутилась Су Илань.

– Змеи не так уж и отличаются от людей, я гляжу, – объяснил он, снова наполняя обе чарки вином. – Те же заботы и хлопоты.

[560] Белую змею, оказывается, тоже можно озадачить

– А белое одеяние – это часть твоего превращения? – спросил Ли Цзэ после третьей чарки.

– Что? – переспросила Су Илань. Этот вопрос явно привел ее в замешательство.

– Неужели ты никогда об этом не задумывалась? – удивился Ли Цзэ.

– Вечно вы, люди, выдумываете какие-то каверзы, – недовольно сказала Су Илань, разглядывая собственный рукав. – Это моя одежда. Когда я превращаюсь, она всегда на мне.

– Но она часть тебя или когда-то была на тебя надета? – настаивал Ли Цзэ. – Ты можешь при превращении, скажем, сделать ее не белой?

– Зачем мне это? – не поняла Су Илань.

– Белый – цвет траура.

– Прекрати. Я же белая змея, мне полагается носить белое.

– То есть ты ни разу не пробовала? – уточнил Ли Цзэ.

Су Илань нахмурилась и махнула перед собой рукавом. Ничего не изменилось.

– Что ты только что пыталась сделать? – с любопытством спросил Ли Цзэ.

– Я не могу изменить цвет этого одеяния, – сказала Су Илань после паузы.

– Но оно хотя бы снимается?

– Конечно, снимается! По-твоему, я тысячи лет хожу немытой? Оно пачкается, как любая одежда, его нужно снимать и стирать время от времени.

– А когда ты сбрасываешь кожу, это больно? – спросил Ли Цзэ, снова наполняя чарки.

– Не особенно, чешется только. – Су Илань поморщилась. – А иногда застревает и не слазит, приходится сдирать.

– Но в этот раз я помешал тебе, – виновато вспомнил Ли Цзэ, – и ты не сбросила кожу. С тобой ничего не случится? Что случается со змеями, которые не сбрасывают кожу вовремя?

– Буду ждать следующего года. Белые змеи по такой пустяковой причине не умирают. Сменив кожу, я бы стала длиннее на палец, только и всего. А вот года культивации я по твоей милости лишилась. Если упустить нужный момент, впасть в спячку уже не получится. Змеиные звезды складываются только раз в год.

Ли Цзэ почувствовал себя еще виноватее прежнего:

– Может, тебе стоит больше есть, чтобы набраться сил? Неужели ты наедаешься всего лишь кистью винограда в день?

– А эту загадку ты так и не решил, – довольно ухмыльнулась Су Илань.

– У меня не было времени над этим подумать, – возразил Ли Цзэ и покраснел, поскольку несколько покривил душой, говоря так. Они с Янь Гуном это обсуждали, но ответа так и не нашли. Но тогда Ли Цзэ еще не знал, что Мэйжун – белая змея.

– Гунгун предположил, что у тебя желудок с наперсток, но вряд ли это так.

– Это человеческое обличье, – кивнула Су Илань, – так что все внутренние органы у меня как у человека. Но выстроены они не из человеческой плоти. Теперь сможешь отгадать?

Ли Цзэ прикусил фалангу пальца. Если бы он не пил вина, думалось бы быстрее.

– Фокус в том, не сколько ты съедаешь, – медленно проговорил он, глядя на Су Илань, – а в том, как долго сохраняется чувство сытости?

– Наш царь – настоящий мудрец, – иронично заметила Су Илань. – Так ты знаешь, что змеи редко едят?

– В деревне, где я жил, водились большие змеи. Они никогда не возвращались раньше, чем через месяц, если им удавалось украсть курицу или козленка. Ты ешь виноград и всегда немного, но желудок у тебя, я думаю, построен по тому же принципу.

– Мудрый, мудрый человечий царь! – смешливо провозгласила Су Илань, поднимая чарку.

Ли Цзэ поглядел в окно и, видя, что уже смеркается, поднялся:

– Время ложиться спать. Ты ведь спишь, как все люди?

– Я сплю, как все люди, – подтвердила Су Илань. – А люди спят, как все люди?

Ли Цзэ выгнул бровь:

– А белые змеи еще и пьянеют, как все люди?

Су Илань только фыркнула.

Ли Цзэ вышел, затворил за собой дверь и, завернув за угол, тут же нос к носу столкнулся с министрами и евнухом.

Он страдальчески закатил глаза:

– Что еще?

– Наш царь так долго пробыл у Юйфэй, – заискивающе сказал Синий министр. – Чем вы занимались?

– Пили вино и беседовали.

– И все? – поразился Зеленый министр.

Ли Цзэ нахмурился:

– А вы что хотели услышать?

– Но вы пробыли в покоях Хуанфэй два часа с четвертью, – воскликнул Синий министр. – И вы все это время только беседовали? Ничего больше?

– И пили вино. Я иду спать. С дороги.

Он проложил себе дорогу через министров и ушел к себе. Министры принялись стенать.

Янь Гун вложил мизинец в ухо:

– Да будет вам. Они ведь уже беседуют и распивают вино вместе. Разве это не прогресс?

– Провести два часа наедине с такой красавицей и ничего не сделать? – воскликнул Зеленый министр.

– Цзэ-Цзэ никогда не общался с женщинами, – пожал плечами Янь Гун. – Он не знает, как себя с ними вести наедине.

– Но Юйфэй из Весеннего дома. Она-то должна знать, – возразил Синий министр.

– Не уверен, – покачал головой Янь Гун. – Из того, что я слышал, ни один мужчина не мог похвастаться даже тем, чтобы хотя бы просто увидел ее лицо. Видно, она знает не больше Цзэ-Цзэ.

– Но это же полная катастрофа! – воскликнул Синий министр. – Гунгун! Никакого военного похода, пока царь не консумирует брак с царской наложницей!

Янь Гун обреченно застонал.

[561] Демонстрация меча

– Царь должен завоевать благосклонность Юйфэй, – категорично сказал Синий министр.

Ли Цзэ поглядел на него, не скрывая раздражения. Он планировал разобрать доспехи и почистить их, но министры явились к нему и сказали, что не уйдут, пока он их не выслушает. Янь Гун тоже пришел, но держался в сторонке. Ему не хотелось снова ссориться с другом.

– Мужчина и женщина, оставаясь наедине, должны не вино пить, – сказал Зеленый министр.

– А что? Чай? – отозвался Ли Цзэ, внимание которого ускользнуло вслед за влетевшей в его покои стрекозой.

Министры застонали и принялись пихать Янь Гуна локтями. Тот досадливо прищелкнул языком, но все же сказал:

– Цзэ-Цзэ, что ты думаешь о Юйфэй?

Взгляд Ли Цзэ вернулся к ним.

– Что я о ней думаю? – повторил он. – А я должен о ней думать?

– Ты считаешь ее красивой?

– А, ты опять о портретах…

– Нет. Я спрашиваю, какого ты о ней мнения.

– Мы подумали, что если царя не устраивает Юйфэй, то мы могли бы подобрать ему другую наложницу, – заискивающе сказал Зеленый министр. – Мы руководствовались собственными вкусами, выбрав Мэйжун. Но, быть может, у царя другие предпочтения, если он не видит в Юйфэй женщину.

Ли Цзэ нахмурился:

– Другая наложница мне не нужна, меня устраивает эта.

– То есть, – рискнул вмешаться Янь Гун, – она тебе нравится?

– Она… интересная, – уклончиво сказал Ли Цзэ.

Это, конечно, было не то, что хотели услышать министры, но хоть что-то.

– Тогда тебе стоит с ней сблизиться, – сказал Янь Гун, опередив министров. – О чем вы с ней беседовали?

– Так, о разном, – уклонился от ответа Ли Цзэ.

– Царь должен завоевать благосклонность Юйфэй, – опять сказал Синий министр. – Нужно ее впечатлить. Тогда она подпустит царя к себе.

– Что-что? – переспросили Ли Цзэ и Янь Гун.

Министры многозначительно переглянулись и перемигнулись. Они, посовещавшись, решили, что Мэйжун попросту не подпускает царя к себе, поэтому Ли Цзэ не особенно распространяется о том, что происходит в покоях Хуанфэй. Они не верили, что можно столько времени провести наедине с красивой женщиной и ничего не сделать – или хотя бы не попытаться.

– Юйфэй должна составить впечатление о царе как о мужчине, – сказал Зеленый министр.

Янь Гун беспокойно поглядел на министров, не понимая, что они задумали.

Ли Цзэ, не скрывая раздражения, спросил:

– И как же?

– Покажите ей свой меч, – сказал Синий министр.

Ли Цзэ вопросительно выгнул бровь и глянул на Янь Гуна. Тот пожал плечами, не сообразив поначалу, о чем идет речь.

– Покажите, как с ним управляетесь, – добавил Зеленый министр.

– Вы думаете, ей будет интересно смотреть на царский меч? – фыркнул Янь Гун.

– Разумеется! – в голос воскликнули министры.

Янь Гун с сомнением поглядел на Ли Цзэ. Тот задумался. Су Илань не походила на того, кто интересуется боевыми искусствами. Разве ей не будет скучно глядеть, как Ли Цзэ размахивает мечом? И почему это должно ее впечатлить? Су Илань наверняка видела, как Ли Цзэ сражался с красноглазой змеей. Это было куда интереснее, чем какая-то демонстрация навыков. Но министры продолжали настаивать.

– Ну хорошо, хорошо, – отмахнулся от них Ли Цзэ, – только оставьте меня сейчас в покое. Уходите все.

Министры ушли, Янь Гун тоже, все еще недоумевая, почему министры завели речь о мечах. Разве женщинам нравится смотреть на оружие? Это игрушки для мужчин. Обнаженное оружие опасно и несет в себе угрозу. Вряд ли оно добавит у женщины благосклонности.

Ли Цзэ занялся доспехами, а когда закончил, то взял меч и пошел в покои Хуанфэй.

Су Илань, увидев меч, явно насторожилась. Ее зеленые глаза сузились.

– Что, – сказала она, и в ее голосе просквозило змеиное шипение, – решил все-таки разделаться с демоном?

Ли Цзэ покачал головой, протянул меч Су Илань на вытянутой руке:

– Министры сказали, чтобы я показал тебе мой меч.

– Зачем? – с подозрением спросила Су Илань.

– Не уверен. Они сказали, что тебя это впечатлит.

Су Илань выгнула бровь. Судя по ее лицу, вид зачехленной железяки ее нисколько не впечатлил.

– Хочешь посмотреть, как я с ним управляюсь? – уточнил Ли Цзэ.

– Нет, – однозначно сказала Су Илань.

Ли Цзэ кивнул. Он тоже считал, что размахивать мечом в покоях, где негде развернуться и можно что-нибудь зацепить, скажем – опрокинуть ширму, не лучшая идея.

– Я принесу вина, – сказал Ли Цзэ, – расскажешь мне сегодня еще о демонах?

Су Илань кивнула.

Ли Цзэ вышел и пошел к себе, чтобы оставить меч в покоях.

– Вы так скоро вышли? – воскликнули министры, увидев его.

Ли Цзэ тихонько зарычал. Янь Гун замахал на министров руками, но они были исполнены решимости.

– Вы показали Юйфэй, как управляетесь с мечом? – спросил Синий министр.

– Нет, – сказал Ли Цзэ, – она не захотела смотреть.

– Что?! – опешил Зеленый министр. – Возмутительно! Это оскорбление царского достоинства!

– Почему же оскорбление? – возразил Ли Цзэ. – Ее можно понять. Если бы я стал размахивать мечом в покоях Хуанфэй, то непременно что-нибудь сломал бы или опрокинул. Это с самого начала была неудачная идея.

Воцарилось молчание. Янь Гуну оно показалось странным. Министры словно пришли в замешательство, услышав ответ Ли Цзэ, но разве они сами не подбивали Ли Цзэ на это?

– О каком мече вы говорите? – выдавил наконец Зеленый министр.

– О каком? Об этом, конечно, – с недоумением отозвался Ли Цзэ, кивнув на свой меч.

– Вы… вы пришли в покои Хуанфэй с этим мечом? – взвизгнул Синий министр, и в его голосе прозвучало отчаяние. – Но мы имели в виду совсем не этот!

– А какой? – фыркнул Янь Гун, подмигнув Ли Цзэ. – Нефритовый, что ли?

– Да!!! – завопили оба министра.

И тут Янь Гун все понял! Меч – вовсе не оружие, а царское достоинство – вовсе не репутация! Он прикрыл губы пальцами и испуганно посмотрел на Ли Цзэ, ожидая реакции. Тот понял слова министров буквально.

– Тогда сразу сказали бы, что имеете в виду драгоценные мечи из сокровищницы, – раздраженно сказал Ли Цзэ.

– Цзэ-Цзэ, – тронул его за локоть Янь Гун, – они вообще не об оружии говорили.

– А о чем тогда? – не понял Ли Цзэ.

Янь Гун приблизил губы к его уху и сказал как есть.

Ли Цзэ залился краской и возмущенно воскликнул:

– Какое бесстыдство! Вы! Пошли вон!

Министры, перепугавшись его вспышке гнева, поспешили прочь.

– Гунгун, – процедил Ли Цзэ, – если кто-нибудь еще хоть слово скажет обо всем этом, я прикажу побить его палками и прогнать из дворца. Ты меня понял?

– Я им передам, – ухмыльнулся Янь Гун.

– Тебя это тоже касается.

– А я что? Я ничего, – с нарочитым возмущением в голосе сказал Янь Гун. – Я лишь спросил, нравится ли тебе Юйфэй. Я и сам не понял, что эти старые развратники задумали.

– Точно? – усомнился Ли Цзэ.

– Даже у меня на такое фантазии бы не хватило, – честно сказал Янь Гун.

[562] Ли Цзэ хотят отравить?

Ли Цзэ, захватив сосуд вина, вернулся в покои Хуанфэй.

– Расскажешь мне сегодня о культивации? – попросил он, садясь к столу и откупоривая сосуд. – Ты говорила, что сила змеиных демонов зависит от культивации. Как это?

– Обычно это духовные практики, – сказала Су Илань, тоже подходя к столу. – Но если ты спрашиваешь о красноглазой змее, то ее сила зависит от выпитой крови.

Ли Цзэ удивленно вскинул брови. Су Илань, опустившись за стол, перехватила его запястье холодными пальцами, не давая наполнить чарку вином. За исключением того рукопожатия в знак заключенной сделки физического контакта у них не было. Су Илань всегда садилась поодаль, будто хотела избежать даже случайного касания.

– На твоем месте я бы это не пила.

– Почему? – удивился Ли Цзэ еще больше. Он ведь обещал принести вина, и Су Илань согласилась с ним выпить.

– Вино отравлено. Не знаю, яд это или нет, но в вино точно что-то подмешано. Я чую.

Ли Цзэ уставился на сосуд в своей руке широко раскрытыми глазами. Вино отравлено? Кто-то хочет его отравить? Эта мысль его настолько потрясла, что он лишился дара речи.

– Разбей его, – велела Су Илань. – Скажешь, что царская наложница тебя разозлила.

Ли Цзэ швырнул сосуд в дверь, попал в косяк, осколки посыпались на пол. Министры и придворные дамы, которые околачивались вокруг павильона Феникса, вздрогнули, но войти не осмелились.

Янь Гун, услышав звон, со всех ног помчался в покои Хуанфэй. Поскольку топот его ног был далеко слышен, Су Илань успела махнуть перед собой рукавом и превратиться в Мэйжун.

Янь Гун распахнул дверь, споткнулся о глиняные осколки у порога:

– Цзэ-Цзэ, что случилось?

– Мэйжун меня разозлила, – ровным голосом сказал Ли Цзэ.

Янь Гун в первое мгновение сердито воззрился на Мэйжун, но тут же перевел взгляд на Ли Цзэ. Тот не казался разозленным, наоборот, от него прямо-таки веяло ледяным спокойствием. Мэйжун сидела к нему очень близко и не казалась ни испуганной, ни злорадствующей, а Янь Гун полагал, что если бы красавица вывела царя из себя, то наверняка позлорадствовала бы.

«Значит, дело не в ней», – догадался Янь Гун.

– Гунгун, – сказал Ли Цзэ, заметив, что Янь Гун это понял, – иди в мои покои и жди меня там. Я скоро приду. Есть разговор.

Янь Гун поклонился, на всякий случай еще раз зыркнул на царскую наложницу и вышел, затворив за собой двери.

Министры бросились к нему:

– Гунгун, что там произошло?

– Юйфэй разозлила царя, только и всего, – отмахнулся от них Янь Гун и отправился выполнять приказ Ли Цзэ.

– Тебе стоит завести отведывателя блюд, – сказала Су Илань, принимая свое истиное обличие. – Я слышала, такие бывают при дворе царей.

– Тогда, может, ты им станешь? – шуткой предложил Ли Цзэ.

Су Илань восприняла его слова буквально:

– Если скажешь мне, в который час ты принимаешь пищу, Мэйжун может прийти и пожелать царю приятного аппетита.

– Ты серьезно? – удивился Ли Цзэ.

Су Илань пожала плечами:

– Мне не сложно.

– Спасибо, – искренно сказал Ли Цзэ и поднялся. – Я велю придворным дамам убрать осколки.

Су Илань кивнула. Кажется, она была несколько разочарована, что неизвестные отравители помешали их обычной беседе.

Ли Цзэ вернулся к себе. Янь Гун ждал его в царских покоях.

– Ну, что там случилось на самом деле? – с нетерпением спросил Янь Гун. – Я тут весь извелся ждать.

– Вино было отравлено, – сказал Ли Цзэ, садясь на кровать и упираясь обоими кулаками себе в колени.

– Что?! – потрясенно воскликнул Янь Гун.

– Тише ты, – с досадой сказал Ли Цзэ, – на твои вопли весь дворец сбежится.

Янь Гун закрыл рот обеими ладонями, потом приподнял одну и приглушенно спросил:

– Откуда ты знаешь, что вино было отравлено?

– Мэйжун сказала. У нее тонкое обоняние. Она почувствовала, что в вино что-то подмешано. Гунгун, это нешуточное дело.

– Да уж конечно! – шепотом воскликнул Янь Гун. – Этот речной гуль в юбке хоть на что-то сгодился.

– Гунгун… – укоризненно сказал Ли Цзэ.

– Я расследую это дело, – сквозь зубы проскрежетал Янь Гун, и белки его глаз покраснели. – И когда я узнаю, кто это, поверь мне, он пожалеет, что на свет родился! А пока я буду пробовать за тебя всю твою еду.

– Может, и не потребуется, – с улыбкой возразил Ли Цзэ, но ни этих слов, ни этой улыбки объяснять не пожелал.

На другой день, когда Ли Цзэ пришло время обедать, а делал он это в трапезной, в присутствии многих придворных, включая министров, у дверей раздался возглас слуги:

– Царская наложница идет!

Многие придворные впервые увидели царскую наложницу в лицо и застыли в немом восхищении, сраженные ее красотой. Министры и Янь Гун опешили: Мэйжун обычно не покидала покоев Хуанфэй, хоть ей и было это разрешено. Министры сочли это хорошим знаком.

Су Илань не обратила на царедворцев никакого внимания, направилась прямо к столу, за которым сидел Ли Цзэ, и подошла так близко, что коснулась бедром края стола. Взгляд ее скользнул по расставленным на столе блюдам, после чего Су Илань незаметно кивнула Ли Цзэ, мол, пища не отравлена. Ли Цзэ подавил вздох облегчения и сказал, сделав вид, что несказанно удивлен появлением Мэйжун:

– Юйфэй редко покидает покои Хуанфэй.

Су Илань взяла со стола гроздь винограда, сунула ее в рукав и сказала небрежно:

– Стало любопытно, как и чем во дворцах царей кормят. Я бы подавилась, если бы мне в рот столько народу смотрело, – добавила она, скользнув взглядом по придворным. – Будто ждут подачки с царского стола. Гав!

Ли Цзэ прикусил губу, чтобы не засмеяться. Министры и прочие были страшно возмущены словами красавицы, но поднимать шум в присутствии царя не решились. Су Илань окинула их победным взглядом и удалилась из трапезной.

[563] Зелье храбрости

Янь Гун со всем усердием занялся расследованием. Он лично отправился в винный погреб, захватив с собой серебряную иглу, и проверил каждый сосуд. Считалось, что серебро чернеет, соприкоснувшись с ядом. Но проверка ничего не дала: серебряная игла не потемнела. Значит, отравлен был именно тот сосуд, который приготовили для Ли Цзэ. Янь Гун разузнал, кто из слуг имеет доступ к винному погребу и отбирает вино для царского стола, и распорядился обыскать их комнаты, но ничего подозрительного не нашли.

Министрам, конечно, доложили, что царский евнух вдруг развил бурную деятельность и шерстит слуг, и они пожелали узнать, что происходит. Янь Гун задумался, стоит ли посвящать министров в это дело, но потом все же решил, что они могут оказаться полезны, если дело дойдет до обыска комнат царедворцев.

Не дошло.

– Гунгун, – сказал Синий министр, – что за переполох ты устроил во дворце?

– Слуги что-то украли? – предположил Зеленый министр.

Янь Гун сунул руки в рукава и, поглядев на того и другого поочередно, сказал:

– Царя пытались отравить.

Министры ошеломленно разинули рты, не веря своим ушам. Первым опомнился Синий министр:

– Что?! Кто?! Как?!

Янь Гун поморщился, потому что у него заложило ухо от этого вопля. Зеленый министр издал какое-то невнятное восклицание, потом уже разборчивое:

– Не может быть!

– Увы, царское вино было отравлено.

– Царское вино? – переспросил Синий министр.

– Да, – кивнул Янь Гун. – Судя по всему, хотели отравить обоих: и царя, и царскую наложницу, раз отравили вино, которое царь пожелал разделить с Юйфэй.

Тут он заметил, что оба министра страшно смутились и переглянулись, и задохнулся от гнева, хватаясь за плеть:

– Это были вы?! Вы хотели отравить Цзэ-Цзэ?!

– Успокойся, Гунгун, – поспешно сказал Синий министр, – царя никто не травил.

– Это был не яд, – добавил Зеленый министр.

– А что?!

– Зелье храбрости, – понизив голос, сказал Синий министр. – Поскольку царь так нерешителен с царской наложницей, мы подумали, что его стоит немного… воодушевить.

Зеленый министр, порывшись в рукаве, достал маленький флакончик и протянул евнуху:

– Мы подмешали зелье храбрости в вино. Вот, можешь проверить, это не яд.

Янь Гун, нахмурившись, взял флакончик и сунул в него серебряную иглу: не почернела. Тогда он поднес флакончик к лицу и понюхал. Запах был ему знаком. «Зелье храбрости», как его называли министры, на деле было сильнейшим афродизиаком, которым в царстве Хэ пользовались с незапамятных времен.

– Это царю только на пользу пошло бы, – сказал Синий министр со вздохом, – но Юйфэй разозлила царя, и он разбил сосуд. Гунгун, ты должен сам этим заняться.

– Чем? – не понял Янь Гун.

– Подмешай зелье храбрости в питье царя и напои его, – велел Зеленый министр. – Нужно поспешить. Военный поход царя не за горами. В него он должен отправиться уже мужчиной.

Янь Гун пытался возражать, но министры ничего не желали слушать, и на другой же день царский евнух подмешал каплю зелья храбрости в утреннее питье Ли Цзэ.

«Ну, особого вреда от этого не будет, – подумал Янь Гун, – а если у Цзэ-Цзэ с Мэйжун все сладится, то всем от этого только лучше станет».

Ли Цзэ ничего не заметил и после завтрака отправился тренироваться с мечом. Янь Гун подумал, что зелье никак на него не подействовало. Ли Цзэ тренировался около часа, отрабатывая удар за ударом. Мысли его были заняты предстоящим военным походом. Но скоро сосредоточенность его рассеялась, он почувствовал, что устал, и опустил меч, вытирая пот со лба. Солнце, казалось, светило особенно ярко. Ли Цзэ вернулся к себе, умылся и с некоторым удивлением подумал, что ему хочется лечь и уснуть: руки и ноги отяжелели, голова слегка кружилась.

«Перегрелся на солнце», – решил Ли Цзэ.

Захватив вина, он отправился в павильон Феникса.

Су Илань, поглядев на него, спросила:

– Тебе нездоровится?

– Почему ты так решила? – удивился Ли Цзэ.

– У тебя нездоровый вид, – уточнила Су Илань, – и лицо красное.

– Слишком долго тренировался с мечом, – сказал Ли Цзэ, упираясь ладонью в стол.

Су Илань нахмурилась, придержала рукав, и потрогала его лоб тыльной стороной ладони. Рука у нее была прохладная, и прикосновение было приятно. Ли Цзэ прикрыл глаза на долю секунды.

– Да у тебя жар!

– Перегрелся на солнце, – сказал Ли Цзэ, – пройдет.

Он провел рукой под подбородком и вздохнул, потом посмотрел на Су Илань. Та сидела довольно близко к нему, ей нравилось исходящее от тела Ли Цзэ тепло. Ли Цзэ припомнил, что змеи чувствительны к перепаду температур, и предложил:

– Если хочешь погреться…

Су Илань высоко вскинула брови, глядя на него. Ли Цзэ слегка отогнул воротник.

– А не боишься пригреть змею на груди? – фыркнула Су Илань, не двигаясь, но на лице ее промелькнули внутренние сомнения.

Ей явно хотелось воспользоваться предложением Ли Цзэ, но ее что-то останавливало. Быть может, смущение. Ли Цзэ только приподнял и опустил плечи. Су Илань прикусила губу, все еще колеблясь, потом превратилась в белую змею и, обвившись вокруг руки Ли Цзэ, заползла ему за пазуху и свилась там в кольцо. Ее прохладное тело приятно холодило кожу.

– Змеям ведь нужно греться на солнце. Но ты не выходишь из павильона.

– Не хочу, чтобы меня унес коршун, – отозвалась Су Илань.

– Ты и в такой форме можешь разговаривать? – удивился Ли Цзэ.

– За кого ты меня принимаешь?

Ли Цзэ налил себе чарку вина, отпил, поморщился и отставил ее. Вино казалось неприятным на вкус. Он уперся ладонями в пол, запрокинул голову и выдохнул.

– Пожалуй, ты права, Су Илань, мне нездоровится, – пробормотал он.

– Приляг, – посоветовала Су Илань.

Ли Цзэ добрался до кровати, лег, накрывая глаза кистью руки. Су Илань выскользнула из-за пазухи Ли Цзэ, превратилась в себя и, наклонившись над Ли Цзэ, опять потрогала его лоб.

– Ли Цзэ? – позвала Су Илань.

Ли Цзэ не отозвался. Он весь горел: жар усилился настолько, что он впал в забытье.

[564] Злопамятная змея

Су Илань еще несколько раз окликнула Ли Цзэ, но тот так и не отозвался. Лицо у него выцвело и стало бледным, несмотря на полыхающий в теле жар. Су Илань подержала ладонь на его лбу, впитывая тепло, потом сунула руку ему за пазуху, но Ли Цзэ это нисколько не охладило, хотя и должно было. Су Илань, нахмурившись, приложила два пальца к запястью Ли Цзэ, проверяя пульс.

– Похоже, благословение Небес тебя нисколько не бережет, – с некоторой язвительностью в голосе сказала Су Илань, но Ли Цзэ был в беспамятстве, потому не мог ответить.

Су Илань прикусила фалангу указательного пальца, размышляя. Взгляд ее блуждал по покоям Хуанфэй, но то и дело останавливался на Ли Цзэ. Су Илань поднялась, махнула перед собой рукавом, превращаясь в Мэйжун, и вышла из покоев Хуанфэй, но не успела сделать и двух шагов, как столкнулась с Янь Гуном. Евнух, видимо, околачивался поблизости и поджидал, когда Ли Цзэ выйдет. На Су Илань он посмотрел очень пристально.

– Твой царь заболел, – сказала Су Илань, недовольная этим вниманием. – Позови лекаря.

– Заболел? – подскочил на месте Янь Гун и ринулся в покои Хуанфэй.

Вид бледного Ли Цзэ, разметавшегося по кровати, ему нисколько не понравился. Евнух кликнул слуг, чтобы они перенесли Ли Цзэ в его покои. Су Илань с ними не пошла, но посмотрела Янь Гуну вслед, и на ее лице промелькнуло хищное выражение.

Янь Гун позвал к Ли Цзэ дворцовых лекарей, но они не смогли ни сбить жар, ни даже определить причину болезни.

– Но ведь еще утром царь был совершенно здоров! – воскликнул Синий министр. – Почему он заболел?

– Это Юйфэй с ним что-то сделала? – всполошился Зеленый министр. – Ведь он ушел к ней здоровым.

Янь Гун, хмурясь, мерил покои широкими шагами и беспокойно поглядывал на бесчувственного Ли Цзэ. Лекари обложили его мокрыми полотенцами, но менять их приходилось каждую минуту, потому что от жара его тела они моментально высыхали.

– Вы скажете, это суеверия, – наконец сказал Янь Гун, остановившись, – но я думаю, это мы виноваты. Не стоило подмешивать ему зелье храбрости в питье. Цзэ-Цзэ благословлен Небесами, значит, у Небес на него есть планы, а мы вмешались в предначертанное. Если Цзэ-Цзэ умрет, это будет на нашей совести.

– Умрет? – всполошились оба министра.

– Человеческое тело не в состоянии долго выдерживать такой жар. А сбить его не удается.

– Юйфэй! – в голос воскликнули оба министра. – Юйфэй его вылечит!

Глаза Янь Гуна вспыхнули, и он ринулся обратно в павильон Феникса. Оба министра последовали за ним.

Су Илань знала, что они придут, потому ждала их. Она небрежно потягивала вино из чарки и не без интереса смотрела, как, невзирая на дворцовый этикет, в покои царской наложницы помимо евнуха ввалились и два министра.

– Мэйжун, – сказал Янь Гун взволнованно, – спаси Цзэ-Цзэ, у него сильный жар, он умрет.

– А мне-то что? – спросила Су Илань, сузив глаза. – Я не лекарь, я царская наложница. Почему вы пришли ко мне?

– Но ведь ты спасла Цзэ-Цзэ от яда красноглазой змеи! – воскликнул Янь Гун.

– Это другое, – сказала Су Илань и налила себе еще чарочку. Глаза ее сузились, но Янь Гун различил в них презрение и насмешку.

– Хочешь, чтобы тебя умоляли? – вспылил Янь Гун.

– А если так? – хмыкнула Су Илань.

Янь Гун заскрежетал зубами, но встал на колени и сложил кулаки. Ради Ли Цзэ он был готов пойти на любые унижения.

– Спаси его, – повторил он хрипло, голос его подвел. – Можешь сколько угодно насмехаться надо мной, я все вытерплю, только спаси его.

Су Илань скользнула по нему равнодушным взглядом, посмотрела в упор на министров.

– А эти что? – насмешливо спросила она. – Не хотят спасти своего царя? Уж не они ли пытались его отравить?

Министры возмущенно зароптали, но Янь Гун бросил на них яростный взгляд:

– И вы тоже!

Пришлось и обоим министрам встать на колени.

«Она решила на нас отыграться за все», – подумал Янь Гун, заметив, что Мэйжун явно наслаждается происходящим и не торопится соглашаться помочь Ли Цзэ.

– Ты ведь не любишь меня, – сказал Янь Гун, сжимая кулаки.

– А за что мне тебя любить? – фыркнула Су Илань. – За то, что посадил меня на цепь в царском дворце? Или за то, что называл меня речным гулем?

– Но Цзэ-Цзэ-то что тебе сделал? – перебил Янь Гун. – Он хорошо с тобой обращался. Разве тебе все равно, что он может умереть?

– А разве я довела его до такого состояния? – вкрадчиво осведомилась Су Илань и вприщур посмотрела на евнуха.

Лицо того побагровело. Удар был очень меткий, хоть Су Илань на то и не рассчитывала. Ее даже удивила реакция Янь Гуна.

«Так он тоже в этом замешан», – поняла Су Илань, и лицо ее стало хищным и злым.

– Если спасешь его, получишь все, что ни попросишь, – совсем отчаявшись, взмолился Янь Гун.

– У тебя нет ничего, что бы ты мог мне дать, – отрезала Су Илань.

– Контракт! – осенило Янь Гуна. – Контракт о твоей покупке! Я порву его! Ты получишь свободу!

Су Илань поглядела на него с сожалением:

– Ты всерьез полагаешь, что я остаюсь во дворце из-за той бумажки? Да ты еще глупее, чем я думала, евнух. Если бы я захотела, ни ты, глупый евнух, ни вся ваша разбойничья сотня не смогли бы меня удержать во дворце против моей воли.

Янь Гун содрогнулся. Было сейчас в лице Мэйжун что-то… устрашающее, несмотря на красоту.

«Ведьма», – мелькнуло у него в голове, и он машинально полез рукой за пазуху, чтобы потрогать амулеты.

Су Илань, заметив это, пренебрежительно фыркнула и поднялась, глядя на евнуха сверху вниз:

– Это будет тебе урок. В другой раз не зли меня, слышишь? Женщины злопамятны.

– Змея, – ругнулся Янь Гун сквозь зубы.

Су Илань лишь довольно улыбнулась.

[565] Ловля разноцветных рыб

Улыбка на лице Су Илань повергла Янь Гуна в настоящий ужас. Это была даже не улыбка, а глумливая ухмылка.

– Ты… – выдохнул он, серея лицом, – ты хочешь смерти Цзэ-Цзэ!

Су Илань не сдержалась и хорошенько пнула Янь Гуна в грудь тот кубарем откатился к двери.

– Ты дурак, евнух, – резко сказала она. – Если бы я хотела смерти Ли Цзэ, позволила бы ему умереть от яда красноглазой змеи.

– Тогда почему ты отказываешься спасти его сейчас? – воскликнул Синий министр.

– Когда я отказывалась? – удивилась Су Илань. – Я лишь сказала, что я не лекарь, но это не значит, что вашего царя нельзя спасти.

– Как? – воскликнули все трое мужчин.

Су Илань хорошо продуманным жестом указала в сторону сада:

– В дворцовом пруду водятся разноцветные рыбы. Мясо разноцветных рыб помогает при лихорадке.

– Нужно распорядиться, чтобы слуги поймали рыбу! – воскликнул Зеленый министр.

– Нет, – протянула Су Илань, – вы трое должны сами это сделать.

– Что? – растерялся Янь Гун.

– Вы поймаете трех рыб, – сказала Су Илань, – каждый по рыбе, выберете ту, у которой обкусаны плавники, разделаете ее, чешую, кости и внутренности сожжете, мясом накормите вашего царя. Мясо должно быть сырым и несоленым. Тогда он выздоровеет.

– Ты это серьезно? – после молчания спросил Янь Гун.

– А разве похоже, что я шучу? – сухо парировала Су Илань.

Янь Гун поднялся, отряхнул одежду и сказал министрам:

– Идемте, нужно поймать разноцветную рыбу.

Министры, кряхтя, поднялись и потащились за ним.

Су Илань, выждав, когда они уйдут, повалилась на кровать и залилась беззвучным смехом. Но смеялась она недолго: выскользнула из покоев Хуанфэй и прошла в царские комнаты. Ли Цзэ по-прежнему лежал в беспамятстве. Су Илань прокусила себе палец и позволила нескольким каплям крови упасть в рот Ли Цзэ. Она знала, что это поможет, поэтому собралась было вернуться в павильон Феникса, но в последний момент передумала и повернула к пруду. Такое зрелище она бы ни за что не пропустила!

Оба министра и царский евнух залезли в пруд и ловили руками разноцветных рыб. Одежда их промокла и была испорчена илом и грязью, волосы растрепались. Рыбы оказались слишком юркими, поймать их было непросто, министры даже упали несколько раз, поскользнувшись, и тем самым только распугали рыб еще больше. Но вот, наконец, всем трем посчастливилось, и они стали выбираться из пруда, вытягивая за собой, как сети, намокшие, отяжелевшие подолы одеяний.

Су Илань, увидев это, так захохотала, что ее согнуло пополам. Министрам было не до царской наложницы. Они, с трудом удерживая рыб в руках, пытались сосчитать их плавники. Янь Гун тоже вертел свою рыбу в руках. У всех трех пойманных рыб плавники оказались целыми, не обкусанными.

– Опять лезть в пруд? – с содроганием спросил Зеленый министр.

– Ты нарочно заставила нас лезть в пруд? – накинулся Янь Гун на Су Илань, которая продолжала хохотать, ухватившись руками за живот.

Су Илань выпрямилась, насмешливо вскинула голову и сказала:

– Когда это я заставляла вас лезть в пруд? Я сказала поймать рыбу. Разве рыбу так ловят? Рыбу ловят сетью. И почему вы поймали таких крупных рыб? Разве вы не знаете, что плавники у разноцветных рыб трижды меняются с возрастом? Обкусанные плавники могут быть только у маленьких рыб, которые еще не выросли.

– Тогда иди и сама поймай, если такая умная! – огрызнулся Янь Гун, швырнув свою рыбу в пруд. – Я знаю, что ты делаешь! Отомстила нам за то купание в пруду!

– Но ведь это царь бросил ее в пруд, – возразил Синий министр, – а не мы. Разве не логичнее было бы…

– Вот так верные царские слуги! – презрительно сказала Су Илань, подходя к пруду и наклоняясь к воде. Рукав она при этом придержала.

Движение ее было молниеносным, настоящим змеиным, и вот она уже выпрямилась, держа двумя пальцами за хвост небольшую разноцветную рыбку, у которой недоставало двух плавников. Рыбу она перебросила евнуху.

– Надеюсь, разделать рыбу у вас ума хватит? – уточнила Су Илань насмешливо. – Вы меня уже утомили. И не забудьте сжечь потроха.

Сказав это, Су Илань с надменным видом удалилась.

– Как ловко она рыбу поймала, – пропыхтел Зеленый министр, отдирая от подола налипшие водоросли. Но нет, одеяние было безнадежно испорчено.

Янь Гун между тем пытался удержать рыбку в руках. Она была необыкновенно скользкой и яростно боролась за жизнь, переколов евнуху все пальцы оставшимися плавниками. А ведь ему еще предстояло ее разделывать! Министры воспользовались тем, что он отвлекся, и самоустранились. Янь Гун заметил это слишком поздно, пришлось возиться с рыбой самому.

Чистого мяса вышло совсем мало. Все остальное Янь Гун, как и велела Мэйжун, сжег в печи.

– Неужели это на самом деле лекарство? – пробормотал Янь Гун, разглядывая чахлые ломтики мяса на тарелке.

Он никогда не слышал, чтобы сырой рыбой сбивали жар, не говоря уже о том, что разноцветные рыбы съедобны. Их всегда разводили для красоты. Но, тем не менее, Янь Гун взял тарелку и понес в царские покои. На полпути он еще и озадачился, как накормить Ли Цзэ рыбой. Если человек в беспамятстве, его максимум можно напоить, но как заставить его есть твердую пищу?

Но тревоги его оказались напрасны: когда Янь Гун вошел в царские покои, то увидел, что Ли Цзэ лежит уже с открытыми глазами, а на лицо его вернулась краска.

[566] Ли Цзэ выздоравливает

– Цзэ-Цзэ! – воскликнул Янь Гун, прослезившись.

Ли Цзэ пришел в себя незадолго до появления евнуха. О том, почему он вдруг оказался в царских покоях, когда только что был в павильоне Феникса, он не имел не малейшего представления.

– Что случилось? – растерянно спросил Ли Цзэ.

– У тебя был жар. Ты, должно быть, переутомился. Вот, съешь. – Янь Гун помог ему сесть и поставил на колени Ли Цзэ тарелку с мясом разноцветной рыбы.

Ли Цзэ с минуту глядел на тарелку, потом уточнил:

– Это сырая рыба?

– Только что пойманная, – мрачно подтвердил Янь Гун.

– Почему сырая? – с недоумением спросил Ли Цзэ.

– Мэйжун сказала, что сырая рыба помогает при лихорадке… Цзэ-Цзэ, ты ведь можешь есть рыбье мясо?

Ли Цзэ подцепил палочками один ломтик и сунул в рот.

– Гунгун, – сказал он, прожевав, – почему от тебя пахнет тиной?

Янь Гун хоть и успел переодеться, но вымыться ему еще не довелось. Очень, очень неохотно он рассказал Ли Цзэ, что с ними сделала Мэйжун. Ли Цзэ сначала широко раскрыл глаза, потом засмеялся.

– Не смейся! – жалобно прохныкал Янь Гун.

– Вы сами виноваты. Никто не говорил вам лезть в пруд, – возразил Ли Цзэ. – Ну министры-то ладно, но ты, Гунгун! Разве ты никогда не ловил рыбу? Мы же столько раз рыбачили вместе.

– У меня голова была другим занята, – проворчал Янь Гун. – Я думал, ты умираешь!

– Десятое Царство еще не завоевано, куда мне умирать? Не преувеличивай, Гунгун, это всего лишь солнечный удар.

Он поглядел на тарелку с рыбой, заулыбался и стал есть дальше. Янь Гун продолжал жаловаться на Мэйжун.

– Опять она меня спасла… Помоги мне встать. Нужно поблагодарить ее.

– Лучше тебе не вставать пока, – возразил Янь Гун, удерживая его. – Я велю позвать ее, если хочешь.

Ли Цзэ попытался что-то возразить, но Янь Гун встать ему не позволил.

– Ладно, ладно, – сдался Ли Цзэ, – тогда я немного полежу, а потом пойду и поблагодарю Мэйжун. Не беспокой ее лишний раз.

Но Су Илань пришла сама некоторое время спустя. Ли Цзэ к тому времени уже успел немного поспать, а Янь Гун отправился отмываться от запаха тины.

– Ты снова меня спасла, – улыбнулся Ли Цзэ.

– Не преувеличивай, – возразила Су Илань. Она нааклонилась и потрогала его лоб, чтобы убедиться, что жар прошел. – Это твой евнух поймал рыбу.

– Я говорю вовсе не о рыбе, – возразил Ли Цзэ, удерживая ее руку.

Су Илань удивленно вскинула брови и села на край кровати. Руку она постаралась высвободить, но Ли Цзэ держал крепко.

– Когда я очнулся, у меня был вкус крови во рту, но я не припомню, чтобы прикусывал губы или язык. Ты дала мне свою кровь, а Гунгуна и остальных просто отвлекла рыбной ловлей, чтобы тебе не помешали.

– Разноцветные рыбы на самом деле хорошее лекарство от лихорадки, каждая змея это знает, – назидательно сказала Су Илань, однако же – ничего не возразила насчет предположения Ли Цзэ, и тот понял, что угадал правильно.

– И сколько ты еще будешь меня спасать? – покачал головой Ли Цзэ.

– Сколько придется, – серьезно ответила Су Илань, в глазах ее что-то блеснуло, и она добавила: – Мне нужно, чтобы ты протянул подольше, раз уж вызвался дать мне убежище.

– Постараюсь тебя не подвести, – тоже серьезно ответил Ли Цзэ.

Небольшая пауза – и оба засмеялись.

– А все же, не стыдно тебе издеваться над Гунгуном и остальными?

– Нисколько, – фыркнула Су Илань, – сами виноваты. Кто просил их лезть в пруд? Я только сказала им поймать рыбу.

– Но ты наверняка знала, что они полезут, – уточнил Ли Цзэ.

Губы Су Илань разъехались в ухмылке.

– Так я и думал, – кивнул Ли Цзэ.

– Отпусти уже мою руку, – сказала Су Илань, выворачивая запястье.

Ли Цзэ с удивлением понял, что все еще удерживает Су Илань за руку.

– Прости, – виновато сказал он, – я схватил слишком сильно?

– Я змеиный демон, если ты забыл, а ты всего лишь человек. Нельзя «слишком сильно» схватить демона.

Она продемонстрировала свое запястье Ли Цзэ. Следов от пальцев на нем не осталось, они истаяли.

Ли Цзэ собирался еще расспросить Су Илань о демонах, но тут в царские покои ворвался Янь Гун, и вид у него был всполошенный.

– Что, где-то пожар? – недовольно спросил Ли Цзэ.

Янь Гун, прежде чем ответить, уставился на Су Илань. Ему на долю секунды показалось, что возле Ли Цзэ сидела не Мэйжун, а кто-то незнакомый (но Су Илань моментально превратилась обратно в царскую наложницу, прежде чем евнух успел что-то сообразить). Он кулаками протер глаза.

«Показалось», – подумал он.

– Цзэ-Цзэ, прибыли посланцы из Диких Земель! – страшно волнуясь, заговорил он.

– Из Диких Земель? – удивился Ли Цзэ. – И чего они хотят?

– Мира хотят! Хотят, чтобы ты поехал в их становище и подписал мирный договор с их ханом… как его там, из головы вылетело…

– На твоем месте, Ли Цзэ, – сказала Су Илань, – я бы не стала этого делать. Очевидно же, что это ловушка.

– Ему бы никто и не позволил, – сердито оборвал ее Янь Гун. – Выискалась умница! Цзэ-Цзэ, я созову в царские покои военный совет.

– Собери их в кабинете, – велел Ли Цзэ, – я в состоянии встать и прийти.

– Но…

– Иди!

Тон Ли Цзэ явно не предполагал возражений. Янь Гун покорно ушел, несколько раз оглянувшись и все еще размышляя о странной галлюцинации.

[567] Ловушка хана Диких Земель

Когда Ли Цзэ пришел в кабинет, там уже собрались министры, генералы, включая Цзао-гэ, и, конечно же, Янь Гун. Ли Цзэ прилег на тахту – по настоянию евнуха – и выслушивал доклады так.

Посланцы хана Диких Земель прибыли в столицу царства Ли еще поутру, привезли с собой дары для царя – в основном, меха, – и послание от хана Ын-агыха, имя которого никто в царском дворце выговорить не мог, потому называли его просто ханом Диких Земель.

Хан Диких Земель предлагал царю Ли приехать в становище кочевников, где собрались представители всех диких племен, и подписать мирный договор. Ему будто бы надоело воевать с царством Ли, поскольку затяжная война только истощала ресурсы Диких Земель и не приносила никаких благ. Замечание было разумное, нужно заметить.

– Это точно ловушка, – категорично сказал Янь Гун. – Дикие племена – воинствующие варвары, разве они откажутся от войн и набегов? Они хотят заманить Цзэ-Цзэ в ловушку и убить его. Нужно собрать войско и разгромить их всех, пока они там собрались.

– А если они действительно решили заключить с нами мир? – возразил Зеленый министр. – Тогда это спровоцирует новую войну.

– Варварам верить нельзя, – однозначно сказал Янь Гун, – тем более тем, чьи имена язык нормального человека выговорить не в состоянии.

– Хан Ын-агых оскорбился бы, услышав это, – заметил Ли Цзэ.

– У тебя получается выговаривать его имя, – восхитился Янь Гун. – Вот что значит благословение Небес!

Собравшиеся одобрительно зашумели. А Ли Цзэ подумал, что их собственные имена варвары Диких Земель тоже могли переиначивать под собственный язык. Так и было, на самом-то деле, варвары называли Ли Цзэ – Лы-агых. «Агых» было вовсе не частью имени, а эпитетом, на языке варваров Диких Земель примерно означавшим: «повелитель земли, что под высокими небесами сидит на подушках в шатре, подпираемом тысячами рабов».

– Наше решение однозначно, – сказал Янь Гун, – Цзэ-Цзэ туда не поедет. Ловушка или нет, он еще не оправился от болезни.

– Но я ведь просто перегрелся на солнце, – попытался возразить Ли Цзэ, но все собравшиеся согласились с Янь Гуном.

– У меня предложение, – сказал Цзао-гэ. – Они ведь не знают, как выглядит Ли-дагэ, поэтому в становище хана поеду я. Возьму с собой наших молодцов, поглядим, что эти варвары задумали.

– Я не позволю тебе рисковать жизнью вместо меня, – нахмурился Ли Цзэ.

– Ли-дагэ, – засмеялся Цзао-гэ, демонстрируя ему мускулы на руках, – это варвары рискуют, а не я. Если это ловушка, им конец. Убьем всех в становище, призовем войска из столицы и завоюем Дикие Земли. Если они на самом деле хотят мира, они его получат. Если войны – тем более.

– Генерал Цзао говорит верно, – одобрительно зашумели другие генералы.

Ли Цзэ надолго задумался. Взгляд его стал отрешенным. Янь Гун, заметив это, сделал знак всем замолчать и не мешать царю думать.

– Поступим так, – после продолжительного размышления сказал Ли Цзэ. – Цзао-гэ, возьмешь нашу сотню и поедешь в становище вместе с посланниками хана. Если все по совести, уговоришь хана Диких Земель приехать в столицу, здесь и заключим мир. Если это ловушка, проучи их, но не преследуй. Отправь с уцелевшими послание хану Ын-агыху, чтобы он сдавался и ехал в столицу царства Ли заключать мир. Если же он этого не сделает и продолжит упорствовать, то мы соберем войска и разобьем его, а Дикие Земли захватим силой. Тогда Десять Царств объединятся.

Собравшиеся принялись шумно одобрять решение царя.

Цзао-гэ тоже кивнул и пробормотал, ухмыляясь:

– Когда еще случай представится побыть царем?

План Ли Цзэ тут же привели в исполнение. Когда Ли Цзэ рассказал о нем Су Илань, та одобрительно покивала:

– Племенам Диких Земель нельзя доверять. Они коварнее змей.

– Если ты так говоришь… – невольно улыбнулся Ли Цзэ. – Ты бывала в Диких Землях?

– Давно. И должна заметить, воспоминания не из приятных. Эти варвары делают себе сапоги из змеиной кожи, а из мяса и костей варят похлебку.

– А змеиные демоны съедобны? – с интересом спросил Ли Цзэ.

Су Илань взглянула на него очень недобро:

– Ты ведь не ешь мяса. Или для демонов делаешь исключение?

– Это была шутка, – примирительно поднял руки Ли Цзэ. – Мы оба друг друга не съедим, уговор?

– Уговор, – после паузы повторила Су Илань, – но за других змеиных демонов не ручаюсь, так что не лезь к ним в пасть, только чтобы проверить, съедят тебя или нет.

Как выяснилось, это действительно была ловушка. Цзао-гэ, явившийся под видом царя в становище хана Диких Земель, тут же подвергся нападению сидевших в засаде кочевников, а самого хана в становище не было и в помине. Цзао-гэ церемониться не стал и перебил в становище вообще всех, исключая посланников, которых отправил обратно к хану Диких Земель с посланием уже от Ли Цзэ.

Войне суждено было начаться через три месяца – именно столько времени потребовалось посланникам, чтобы добраться до ставки хана Ын-агыха, расположенной далеко в Диких Землях.

[568] Змеиная полнолунная орхидея

Между тем приближалось полнолуние – время, когда змеиные демоны становятся слабыми и теряют способность принимать человеческое обличье. Су Илань сказала, что этот упадок сил длится три дня, но, за исключением упомянутого, не причиняет змеиному демону никакого вреда.

– Значит, – сказал Ли Цзэ, – эти три дня каждое полнолуние ты прячешься от всех, потому что не можешь превратиться в человека, даже если бы захотела? Сложно скрыть это, если живешь среди людей.

– До сих пор как-то получалось, – пожала плечами Су Илань. – И белые змеи в полнолуние не прячутся, а уползают искать змеиную орхидею. Эти три дня даны нам, чтобы ее разыскать. Она цветет всего три дня, нельзя упускать момент.

– Змеиная орхидея? – переспросил Ли Цзэ и машинально взглянул на вышивку, которая лежала на столе. – Так этот цветок все-таки существует?

– Конечно, существует. Он восстанавливает силы. Обычно на стебле число соцветий по числу дней в месяце или чуть больше. Белой змее нужно съедать по одному в день, чтобы успешно превращаться. Но его непросто разыскать.

– Я велю разыскать его для тебя, – сказал Ли Цзэ и отчего-то покраснел.

Су Илань выгнула бровь и покачала головой:

– Нет. Ты не сможешь. Никто из людей не сможет. Разыскать его могут только змеи. Поэтому я тогда сказала… Мэйжун сказала… что поиск змеиной орхидеи – невыполнимая загадка.

– Вот как? – удивился Ли Цзэ. – И как белые змеи его находят?

– По запаху, – ответила Су Илань.

На лице ее мелькнуло сомнение, сменилось некоторой озадаченностью, на смену которой пришла заинтересованность, а потом и решительность. Су Илань вытащила из рукава свернутый вчетверо платок и положила его на стол, осторожно разворачивая все четыре угла.

– Змеиная орхидея, – сказала она. – Можешь гордиться: ты первый из людей, кто ее видит.

Ли Цзэ с любопытством наклонился над столом. На платке лежала чуть повядшая ветка орхидеи. Кремово-белые соцветия, расположенные на стебле вертикально, слегка фосфоресцировали. Их осталось всего пять штук, остальные были оборваны и, как понял Ли Цзэ, съедены. От орхидеи исходил слабый запах, не похожий ни на один известный Ли Цзэ цветочный аромат, но все же он был Ли Цзэ знаком: от самой Су Илань, когда она превращалась в белую змею, пахло так же.

– Тебя назвали в честь этой орхидеи? – спросил Ли Цзэ.

Су Илань ответила неопределенным мычанием. Она жила так долго, что уже успела позабыть, кто и когда дал ей это имя. Су Илань всегда была Су Илань, а змеиная орхидея – змеиной орхидеей.

Су Илань отщипнула одно соцветие и протянула его на ладони Ли Цзэ.

– Мне? – растерялся Ли Цзэ.

– Попробуй, – предложила Су Илань. Глаза ее на мгновение сузились, зеленея, но тут же стали обычными.

– Но…

– До полнолуния осталось всего каких-то три дня, – сказала Су Илань, догадавшись, отчего Ли Цзэ колеблется, – оставшихся соцветий мне хватит.

Ли Цзэ долго смотрел на соцветие, прежде чем положить его в рот и разжевать.

«В чем подвох?» – подумал он, краем глаза заметив, что Су Илань следит за ним пристально и с каким-то внутренним напряжением. Вряд ли она замыслила дурное, но…

– И как тебе? – спросила Су Илань, когда Ли Цзэ принялся жевать соцветие орхидеи.

Ли Цзэ слегка морщился. На вкус соцветие было… никаким, он ни с чем не смог его сравнить. Стоило сглотнуть – и кожа у него покрылась мурашками. Ему показалось, что он проглотил что-то живое, так неохотно оно продиралось по горлу в пищевод.

– Это был… интересный опыт, – уклончиво ответил Ли Цзэ.

– Можешь гордиться, – повторила Су Илань, – ты первый из людей, кто ее попробовал.

– А не слишком ли много поводов для гордости? – усомнился Ли Цзэ.

Су Илань засмеялась и прикрыла лицо рукавом.

В полнолуние Су Илань уползла из дворца на поиски змеиной орхидеи. Ли Цзэ пришел в покои Хуанфэй на третий день, чтобы подождать ее и встретить. Он прождал весь день и весь вечер, поглядывая на вкрадывающуюся в окно луну. Но Су Илань вернулась лишь в самый черный час ночи.

Раздалось едва слышимое шуршание змеиного тела по полу, и в покоях Хуанфэй появилась белая змея. Она подползла к столу, за которым сидел и ждал Ли Цзэ, и, свившись в кольцо, подняла, насколько это возможно, шею, разглядывая его. Зеленые глаза поблескивали, как драгоценные изумруды.

– С возвращением, – сказал Ли Цзэ. – Ты нашла свою орхидею?

Су Илань превратилась в человека, села к столу и вытащила из рукава ветку орхидеи. Вместе с ней хлынула волна сладкого аромата.

– Она по-другому пахнет, – удивился Ли Цзэ, невольно прикрыв лицо рукавом.

– Потому что еще не увяла, – объяснила Су Илань, осторожно кладя орхидею на стол.

Соцветия на ней фосфоресцировали особенно ярко, каждое будто вобрало в себя лунный свет и лучилось им. Су Илань отщипнула одно соцветие и протянула Ли Цзэ.

– Опять? – удивился Ли Цзэ, не испытывая особенного восторга от угощения.

– Попробуй. Ты удивишься.

Ли Цзэ неохотно взял соцветие и положил его в рот. Глаза его широко раскрылись. Соцветие тут же растворилось на языке, наполняя рот необыкновенной сладостью. Ли Цзэ даже показалось, что он испытал прилив сил, когда сглотнул набежавшую в рот слюну. Он прижал пальцы ко рту, удивленно глядя на Су Илань. По губам той промелькнула усмешка.

– Понравилось? – спросила она, хотя ее явно так и подмывало сказать что-то другое, но прежде она решила узнать о впечатлениях Ли Цзэ.

– Необыкновенно!

– Змеиная орхидея ядовита, – сообщила Су Илань с невинным видом. – Для людей.

Глаза Ли Цзэ раскрылись еще шире. Су Илань с интересом глядела на него, ожидая реакции. Вид у нее при этом был прямо-таки по-змеиному коварный. Ли Цзэ кашлянул, тронул себя за горло.

– Можешь гордиться, – в третий раз заговорила Су Илань. – Ты первый из людей, кто…

– Отравился змеиной орхидеей? – спросил Ли Цзэ.

Су Илань хохотнула:

– Нет, кто выжил, съев змеиную орхидею.

– Почему? Хочешь сказать, что я не человек?

– Обычный человек. Но ты пробовал кровь белой змеи. Поэтому на тебя яд и не действует.

Ли Цзэ лишь неопределенно кивнул. Он держался за горло еще пару минут, словно до конца не верил в слова белой змеи. Су Илань завернула змеиную орхидею в платок и спрятала в рукав.

– Значит, я стану невосприимчив к яду змей? – полушутя спросил Ли Цзэ.

– Хочешь проверить?

– Ты ведь говорила, что ты не ядовита.

– Правда? – искренне удивилась Су Илань.

[569] Предвестником чего считается поцелуй (по мнению белых змей)

После инцидента с зельем храбрости министры не решались действовать открыто, но «тянули жилы» из Янь Гуна, по его собственному выражению. Ли Цзэ, они знали, часто захаживал в покои Хуанфэй, но не так, как царь должен заходить к царской наложнице. Они слышали, что внутри разговаривают и даже иногда смеются, но ничего из того, на что министры надеялись, так и не происходило.

– Они подружились, разве это плохо? – попытался отмахнуться от министров Янь Гун.

– Подружились? – ядовито спросил Синий министр. – От дружбы наследники не появляются.

– Что за дикая мысль – дружба с женщиной! – согласно покивал Зеленый министр.

– Ты должен направить эту… дружбу в правильное русло, Гунгун, – сказал Синий министр тоном, не терпящим возражений.

– Опять я… – недовольно сморщился Янь Гун.

Разговор он решил завести, когда Ли Цзэ уже готовился ко сну.

– Как у тебя с Мэйжун? – спросил евнух словно бы между прочим. – Я слышал, ты подолгу у нее бываешь. Вы сдружились?

– Хм… можно и так сказать, – после паузы ответил Ли Цзэ.

– Ты к ней прикасался? – прямо спросил Янь Гун.

– Что? – резко дернул голову в его сторону Ли Цзэ.

– Трогал, говорю? Может, за руку взял или еще что? – быстро добавил Янь Гун, внимательно следя за реакцией Ли Цзэ. – Или она тебя?

– Гунгун, – строго начал Ли Цзэ.

– Не считая того, что ты зашвырнул ее в пруд, а она отвесила тебе оплеуху, – перебил Янь Гун и захихикал.

Ли Цзэ вспыхнул. Но Янь Гун умело перевел разговор в шутку, поэтому гнев Ли Цзэ утих, едва разгоревшись. Тем не менее евнух ждал ответа, и Ли Цзэ хорошенько подумал, прежде чем это сделать. За руку они друг друга брали: Ли Цзэ – чтобы удержать Су Илань, когда та приходила его проведать, а Су Илань – чтобы не дать Ли Цзэ выпить «отравленное» вино. И они скрепили уговор рукопожатием. А еще Су Илань, превратившись в змею, уже несколько раз грелась у Ли Цзэ за пазухой, но об этом-то Янь Гуну точно не расскажешь.

– За руку трогал, – сказал Ли Цзэ наконец.

– Это хорошо, – оживился Янь Гун. – Тогда почему бы тебе ее не поцеловать?

Ли Цзэ чуть вздрогнул и уставился на него широко раскрытыми глазами.

– Ну, ты хотя бы знаешь, что такое поцелуй? – беспокойно осведомился Янь Гун.

– Разумеется, – сердито сказал Ли Цзэ. Мать целовала его, когда он был ребенком.

– Тогда поцелуй ее, – воодушевился Янь Гун. – Тогда сразу станет видно, что Мэйжун о тебе думает.

– Да? – рассеянно отозвался Ли Цзэ.

– Быть может, она ждет, чтобы ты ее поцеловал, – принялся рассуждать Янь Гун. – А если нет, придется сменить стратегию. Ну что, Цзэ-Цзэ, решишься ее поцеловать?

Ли Цзэ нахмурился. Он сильно сомневался, что Су Илань ждет от него поцелуя. А с другой стороны, друзья иногда целуют друг друга.

– Хорошо, – сказал Ли Цзэ.

– Чудненько! – обрадовался Янь Гун.

Вот только говорили они совсем о разных поцелуях!

Мало было решиться, нужно было еще и выбрать подходящий момент. Они с Су Илань пили вино и беседовали, но Ли Цзэ с трудом мог сосредоточиться на разговоре и отвечал невпопад.

– Что-то случилось? – спросила Су Илань. – Ты какой-то дерганый сегодня.

Ли Цзэ натянуто улыбнулся:

– Нет-нет, это я так…

Когда Су Илань протянула руку к вину, чтобы наполнить свою чарку, Ли Цзэ быстро наклонился и клюнул ее в щеку губами. Су Илань отпрянула и рассерженно, но больше удивленно воскликнула:

– Что это ты делаешь?

Ли Цзэ густо покраснел и выдавил:

– Гунгун сказал, что неплохо было бы тебя поцеловать.

– А ты делаешь все, что говорит тебе евнух? – недовольно спросила Су Илань, рукавом потерев щеку.

– Нет, – хмурясь, ответил Ли Цзэ, – но он умудрен жизнью, а я… Гунгун сказал, что это знак расположения… что-то в этом роде. Мать меня тоже целовала, – добавил он упавшим голосом, заметив, что это объяснение нисколько не улучшило ситуацию: Су Илань по-прежнему смотрела на него сердито и терла щеку рукавом.

– Я не твоя мать, и не жди, что я тебя поцелую в ответ, – буркнула Су Илань.

– Я знаю, – смущенно кивнул Ли Цзэ.

Су Илань, что-то пробормотала себе под нос, потом взгляд ее ненадолго застыл.

– А… – протянула Су Илань, – я поняла! Они хотят подтолкнуть нас к тому, чтобы мы спарились!

– Что? – вздрогнул от непривычного и откровенно грубого слова Ли Цзэ. – Что?!

– Я слышала, всякое такое предшествует спариванию у людей, – совершенно серьезно объяснила Су Илань.

– А у змеиных демонов? – машинально спросил Ли Цзэ.

– Откуда я знаю? – дернула плечом Су Илань.

– Но… ты ведь такая стар… древняя, – исправился Ли Цзэ, заметив, как гневно сверкнули зеленью глаза Су Илань, – и не знаешь?

– Я всю жизнь только и делала, что пряталась, мне не до спаривания было, – сердито возразила Су Илань.

– Не думаю, чтобы Гунгун имел в виду… именно это, – смутился Ли Цзэ.

– Цари с наложницами спариваются, – сказала Су Илань. – Я в Весеннем доме об этом слышала.

– Но я не… мы не… – споткнулся Ли Цзэ.

– Разумеется, – категорично подтвердила Су Илань.

Ли Цзэ закрыл лицо ладонями и сидел так, пока с лица не сбежала краска. Если он выйдет из покоев Хуанфэй с таким красным лицом, все, чего доброго, решат, что внутри произошло что-то непристойное. Не то чтобы Ли Цзэ знал, что подразумевается под этим «непристойным», но лишних недоразумений ему не хотелось.

– Я пойду, пожалуй, – выдавил Ли Цзэ, – поговорим в другой раз.

– Подожди, – поспешно сказала Су Илань, удержав его за локоть.

– Да?

Су Илань с непроницаемым лицом приподнялась и поцеловала Ли Цзэ в щеку – так же быстро, как это сделал сам Ли Цзэ.

– Ты что?! – воскликнул Ли Цзэ, хватаясь за лицо.

– Не привыкла оставаться в долгу, – буркнула Су Илань и отвернулась, – теперь мы квиты.

Ли Цзэ поспешил покинуть покои Хуанфэй. Поскольку он все еще держался за щеку рукой, то Янь Гун, который сидел в засаде и ждал, чем все это кончится, решил, что Мэйжун влепила Ли Цзэ пощечину, тем более что и лицо у Ли Цзэ было красное, а Янь Гун принял это издалека за краску гнева.

– Не сладилось, – пробормотал Янь Гун, покусывая ноготь большого пальца.

Настроение у него упало: на ком же Ли Цзэ будет срывать свой гнев, как не на личном евнухе? Он уныло вздохнул и потащился в царские покои, внутренне готовясь к хорошей взбучке. Надо заметить, вполне заслуженной!

[570] Что по чину полагается царским евнухам

Сразу войти в царские покои Янь Гун не решился, сначала прижался глазом к проверченной в окне дырочке, чтобы разведать обстановку. Ли Цзэ полулежал на кровати, подложив руку под голову. Не похоже, чтобы он сердился. Янь Гун повеселел. На его появление Ли Цзэ почти не отреагировал.

– Я тебя разбудил? – спросил Янь Гун невинно, проверяя не догорели ли благовония.

Ли Цзэ поглядел на него (евнух тщательно скрывал, что сгорает от любопытства, но Ли Цзэ слишком хорошо его знал, чтобы купиться на это) и вздохнул:

– Ладно, спрашивай.

Янь Гун тут же протрусил к кровати, плюхнулся на колени на пол, поерзал от нетерпения и осторожно спросил:

– Ты ее поцеловал?

Ли Цзэ кивнул.

– Она тебя ударила? – еще осторожнее спросил Янь Гун.

Ли Цзэ удивленно вскинул брови:

– Что? Нет.

– Не ударила? – обрадовался Янь Гун. – Значит, она позволила себя поцеловать? И нисколько не возразила?

– Она… поцеловала меня в ответ, – слегка покраснев, сказал Ли Цзэ.

– О! – просиял Янь Гун.

Ли Цзэ пробормотал:

– Да всего лишь дружеский поцелуй, что за бурная реакция?

Янь Гун тут же уставился на него:

– Что ты сказал, Цзэ-Цзэ? Дру… что?! Ты ведь поцеловал ее в губы, верно? Нет? А куда тогда? В щеку?! Цзэ-Цзэ! – Евнух страдальчески закатил глаза и воздел руки к потолку. – Но ты должен был поцеловать ее в губы!

– Какая разница, куда целовать? – раздраженно отозвался Ли Цзэ, недовольный спектаклем, который устроил Янь Гун.

– Конечно же, есть разница! Это же не братский поцелуй. Наложниц целуют в губы!

Ли Цзэ недовольно отвернул от него лицо и уставился в потолок.

– Гунгун, а как спариваются змеи? – спросил он после молчания.

Янь Гун всплеснул руками:

– Цзэ-Цзэ! При чем тут змеи? Я с тобой о царской наложнице говорю, а он думает о каких-то змеях! Что, змеи важнее поцелуя с Юйфэй?

– Если мне пришел в голову вопрос, я должен его задать, – возразил Ли Цзэ, – иначе он меня всю ночь будет мучить и не даст спать. Нужно решать проблемы по мере их поступления.

– Проблема – твои отношения с Юйфэй, а не какие-то невесть как спаривающиеся змеи! – вспылил Янь Гун.

– Так ты сам не знаешь?

Янь Гун оскорбился и засопел, всем своим видом выражая возмущение. Ли Цзэ поглядел на него не без интереса. Он знал, что евнух терпеть не может, когда в нем сомневаются, и иногда пользовался этим, чтобы сбить Янь Гуна с толку.

– А вот и нет, – сказал Янь Гун, с торжеством поглядев на Ли Цзэ, потому что знал ответ, – весной змеи сползаются вместе и переплетаются друг с другом замысловатыми кольцами, совсем как виноградные лозы, иногда даже завязываются в узел или спутываются так, что их потом невозможно разъединить, и они погибают.

– Звучит как история с плохим концом, – неодобрительно сказал Ли Цзэ. – Ты сам видел?

– Так говорят, – сказал Янь Гун, – стал бы я на это глазеть! Да я к змеям, тем более в таком количестве, и на выстрел стрелы не подойду! Что смешного?

– Не любишь ты змей, я гляжу, – смеясь, сказал Ли Цзэ.

– Тьфу на них, – категорично отозвался Янь Гун. – У нас с тобой был важный разговор, а ты к нему змей приплел. Я ведь ответил на твой вопрос, давай уже продолжим. Целовать нужно было в губы. В следующий раз… Не закатывай глаза! Ты Десять Царств завоевал, а одну женщину не можешь?

– Десять Царств я еще не завоевал, – возразил Ли Цзэ.

– Речь не об этом, – сердито сказал Янь Гун. – Чтобы завтра же поцеловал ее как надо!

– Царю указываешь? – с деланным удивлением спросил Ли Цзэ.

– Я же твой личный евнух, – парировал Янь Гун, – мне по чину полагается указывать. Ты взрослый мужчина, а ведешь себя как дитя малое.

– Может, потому что у меня слишком много нянек? – поинтересовался Ли Цзэ с самым невинным видом.

Лицо Янь Гуна залила краска. Упрек был даже справедливый.

– Ладно, ладно, не обижайся, – сказал Ли Цзэ, протянув руку и похлопав друга по плечу. – Я знаю, что ты ради меня стараешься.

– Поцелуй. В губы. Завтра же, – упрямо повторил Янь Гун. Ему по чину полагалось.

[571] Су Илань рассуждает о змеях

– Это годится только для людей, – снисходительно сказала Су Илань.

Ли Цзэ, заметив, что Су Илань постоянно мерзнет, даже не в полнолуние, предложил заменить обычные покрывала в покоях Хуанфэй на меховые. Когда было холодно, люди заворачивались в звериные шкуры и разводили огонь пожарче. Конечно, развести огонь в покоях Хуанфэй не представлялось возможным, покои царской наложницы – это не крестьянская фанза, но меховые покрывала во дворце имелись и в большом количестве. Но Су Илань засмеялась и сказала, что ничего не получится.

– Мех может согреть только тех, в ком течет животная кровь.

– Какая? – переспросил Ли Цзэ.

– Теплая, – уточнила Су Илань. – Скажем, если ты замерз и завернулся в звериную шкуру, греет тебя не собственно звериный мех. Шкура всего лишь не позволяет теплу твоего собственного тела улетучиваться. Змеи холодные. Если не будет источника тепла, то не согреют и десять звериных шкур.

– Источник тепла? – повторил Ли Цзэ.

– Солнце, или огонь, или животное тепло. Поэтому змеи часто греются на нагретых солнцем камнях, – менторским тоном продолжала Су Илань.

– Или у кого-то за пазухой, – сказал Ли Цзэ.

– Или у кого-то за пазухой, – согласно кивнула Су Илань. – Но это скорее исключение, чем правило.

– Потому что змеи кусаются.

– Змеи – страшные трусы, – с некоторым презрением сказала Су Илань, – пугаются даже собственной тени, а лучшая защита – это нападение. Поэтому у змей такая репутация.

– И как же ты жила все это время? – спросил Ли Цзэ с сочувствием. – Если ты говоришь, что большую часть жизни пряталась от других демонов, то, выходит, погреться на солнце тебе доводилось редко.

– Мерзла, – поежилась Су Илань. – Это хоть и неприятно, но не смертельно. Иногда удавалось погреться на солнечных местах. Когда стала притворяться человеком, грелась у огня. Но всегда приходится держать ухо востро: зазеваешься – и какой-нибудь демон тебя сцапает. Демоны ведь охотятся не только за белыми змеями, но и за людьми тоже.

– Но раз в полнолуние тебе приходится превращаться в змею и искать змеиную орхидею, – задумчиво сказал Ли Цзэ. – Эти три дня для тебя наиболее опасны.

– В полнолуние кровь во мне совершенно остывает, а демоническая Ци слабеет и замедляет течение по духовным каналам. В таком состоянии я могу сохранять лишь змеиную форму: если остаться в человеческой, то не хватит сил, чтобы скрыть свое присутствие. Это очень неудобно, если живешь среди людей.

– Но если ты скрывала свое присутствие, как же красноглазая змея тебя почуяла? – спросил Ли Цзэ, подумав.

– Я была небрежна, – неохотно ответила Су Илань. – Красноглазая змея выползает лишь раз в полтысячи лет, но я неверно сосчитала годы. От других демонов незачем выстраивать такую сложную защиту – лишняя трата Ци.

– То есть… если ты захочешь, никто на свете не сможет тебя разыскать? – предположил Ли Цзэ.

– Я древний демон, мне такое под силу, – сказала Су Илань не без гордости, но тут же оговорилась: – Но пришлось бы потратить на это не одну сотню лет культивации, что меня только ослабило бы.

Ли Цзэ только покачал головой.

– К счастью, иногда встречаются глупые люди, которые согласны пригреть змею за пазухой и не думают о последствиях. – Су Илань усмехнулась тоном Мэйжун.

Ли Цзэ покраснел слегка:

– И много таких глупых людей ты встречала?

– Одного я вижу прямо сейчас. Почему ты безоговорочно веришь словам змеи? Я уже тысячу раз могла тебя убить всего лишь одними укусом.

– Хотела бы убить, не стала бы спасать, – рассудил Ли Цзэ. – И что плохого в том, чтобы кому-то верить? Все живые существа одинаковы по природе. Есть и хорошие, и плохие. Если всех изначально считать плохими, тогда и с хорошими разминешься.

– Удивляюсь, как ты еще жив с такими-то жизненными принципами…

– Сам себе удивляюсь.

– Вот потому люди и глупые, – назидательно сказала Су Илань.

Ли Цзэ не слишком довольно хмыкнул. Если бы спросили его, то и некоторые змеиные демоны тоже умом особо не отличаются. Быть может, у них с людьми гораздо больше общего, чем может показаться.

Су Илань чихнула и потерла нос пальцем. Ли Цзэ, после заминки, взял ее за плечо и придвинул к себе.

– Ты что делаешь? – удивилась Су Илань.

– Если сядешь ближе, то сможешь греться моим теплом, даже не забираясь ко мне за пазуху.

[572] Бьющееся сердце и змеиный румянец

Хоть Су Илань и не слишком была довольна, что Ли Цзэ ее обнял, но тепло, исходящее от его тела, было приятно. Змеи впитывают тепло всем телом, поэтому даже соприкасающихся плеч хватило, чтобы Су Илань перестала дрожать.

Ли Цзэ сидел с непроницаемым лицом, рука его, обвившая плечо Су Илань, словно окаменела. Он сделал это под влиянием момента, «не думая о последствиях», но порыв схлынул, и Ли Цзэ теперь не знал, что делать дальше. Если он продолжит обнимать Су Илань, та может счесть это неприличным или совершенным с умыслом поступком. Но окаменевшая рука отказывалась двигаться, поэтому убрать ее с плеча Су Илань Ли Цзэ не мог.

– Покои Хуанфэй можно перестроить, – сказал Ли Цзэ, – чтобы разводить внутри огонь, тогда ты сможешь греться у него.

– Ты это серьезно? Очаг? В царском дворце? – фыркнула Су Илань, поворачивая к нему голову.

Ли Цзэ слегка покраснел: лицо Су Илань было необыкновенно близко, он впервые смотрел на нее с такого ракурса, и, если были бы на коже родинки или пятнышки, то Ли Цзэ смог бы разглядеть каждую отметину, даже не приглядываясь, но кожа Су Илань была как горсть горного снега, и тем чернее казались брови и ресницы.

Ли Цзэ – почти неосознанно – наклонился и поцеловал Су Илань в губы. В сущности, этот поцелуй мало отличался от того поцелуя в щеку, за который журил его Янь Гун, но сердце у Ли Цзэ отчего-то расстучалось.

Глаза Су Илань округлились, она уперлась ладонями в грудь Ли Цзэ, отталкивая его.

– Ты что делаешь?! – возмущенно воскликнула она.

– Не уверен, – честно сказал Ли Цзэ, и на лице появилось озадаченное выражение.

Обычно сердце билось в таком ритме во время сражений. Ли Цзэ по природе своей был человеком спокойным и даже невозмутимым, но сражения пробуждали древние инстинкты, и кровь вскипала.

Ли Цзэ похлопал себя ладонью по груди, успокаивая расходившееся сердце. Су Илань сочла это приглашением погреться. Ворчать она не перестала и была возмущена настолько, что Ли Цзэ едва разбирал слова в ее шипении, но прохладное змеиное тело приятно остудило кожу, и сердце начало успокаиваться. Он налил себе чарку вина, поднес к губам и прислушался.

Су Илань, до этого костерившая царского евнуха, который подбивает царя на всякие глупости, притихла. Пригрелась и задремала? Во всяком случае, как чувствовал Ли Цзэ, шевелиться змея перестала. Ли Цзэ, держа руку у груди, чтобы змея не завалилась глубже под одежду, прилег на кровать и закрыл глаза.

– У тебя что-то с сердцем, – сказала вдруг Су Илань.

Ли Цзэ почувствовал, как змея выскальзывает из-под его одежды. Кровать слева от Ли Цзэ потяжелела, значит, Су Илань превратилась в человека. Что-то холодное скользнуло Ли Цзэ за пазуху. Он вздрогнул невольно и открыл глаза. Су Илань сидела слева от него, наклонившись и сунув Ли Цзэ руку за пазуху, как если бы хотела проверить пульс, но ладонь ее лежала как раз на том месте, под которым билось сердце.

– Что? – вяло спросил Ли Цзэ. Ему показалось, что шелестящие пряди волос, скатывающиеся по плечу Су Илань прямо на него, зачаровывают его своим шуршанием.

– Оно бьется, – сказала Су Илань с таким видом, точно сделала великое открытие.

С Ли Цзэ будто чары спали, в голове снова стало ясно, правда – ненадолго.

– Конечно, бьется, – несколько сердито отозвался Ли Цзэ, – я ведь живой.

Су Илань качнула головой, волосы опять зашуршали. Ли Цзэ протянул руку, запутался пальцами в змеистой темной волне.

«Как шелк», – машинально подумал Ли Цзэ.

– Что ты опять… – начала Су Илань.

Ли Цзэ удержал ее лицо ладонью и, приподнявшись, прикоснулся губами к ее губам. Глаза Су Илань опять начали стремительно округляться, она подалась назад, пытаясь уклониться, но ладонь Ли Цзэ, лежащая на затылке, не позволила, так что этот поцелуй длился дольше первого клевка – ровно настолько, сколько мгновений Су Илань хватило, чтобы опомниться и отпихнуть руку Ли Цзэ. Лицо ее покрылось румянцем, и это был первый раз, когда Ли Цзэ увидел, как зарозовели щеки Су Илань. Если Су Илань сердилась, лицо ее краснело, но всегда пятнами, как у разноцветных рыб, а сейчас было совсем по-другому. Су Илань не столько рассердилась, сколько… смутилась?

– Ты красивая, – сказал Ли Цзэ. – Тебе идет румянец.

Су Илань прижала ладони к щекам, в глазах разлилась змеистая зелень.

– Укусить мне тебя, что ли?! – рассвирепела она, тяжело дыша от возмущения. – У змей не бывает румянца!

– Я его вижу, – возразил Ли Цзэ, – у меня с глазами все в порядке, у тебя на лице румянец.

– Я просто рассердилась! – резко отозвалась Су Илань.

Когда она отвела руки от лица, кожа на ее щеках снова была белой, без тени румянца.

– Давай проверим? – предложил Ли Цзэ.

– Что проверим? – не поняла Су Илань.

Ли Цзэ сел, ухватил Су Илань за лицо и опять прижался губами к ее губам. У Су Илань от такой бесцеремонности глаза на лоб полезли! Ли Цзэ, повинуясь какому-то наитию, опрокинул ее навзничь на кровать, губы его при этом все еще прижимались к губам Су Илань. Та, совершенно ошеломленная, даже забыла сопротивляться, глаза у нее по-прежнему были широко раскрыты, а лицо опять залил румянец.

Сердце у Ли Цзэ что-то совсем расходилось, но вместе с тем телом овладело странное напряжение, которого он никогда не испытывал прежде. Это его встревожило. Ли Цзэ отпрянул от Су Илань, лег навзничь и прижал руку к груди – там, где рвалось на свободу из грудной клетки сердце.

– Что ты делаешь! – опомнилась, запоздало впрочем, Су Илань и рывком села, встрепанная и смятенная, как воробей, вырвавшийся от кошки.

– Понятия не имею, – сказал Ли Цзэ, с легким страхом глядя на нее.

Одежда сползла с одного плеча Су Илань, открывая его, кожа казалась ослепительно белой, в контрасте с горящим лицом Су Илань. Напряжение в теле Ли Цзэ только усилилось, он прикусил губу и зажмурился, чтобы избавиться от наваждения.

«Но ведь это всего лишь плечо», – подумал он болезненно.

Что такого в том, чтобы увидеть чье-то плечо? С сотней Чжунлин во время походов они нередко останавливались у рек или озер, чтобы освежиться, и вид полуголых, а то и вовсе нагих людей не вызывал в нем никакого смущения.

– Но ведь это всего лишь плечо… – пробормотал Ли Цзэ.

Су Илань сообразила, в чем дело, и поспешно оправила одежду.

– Куда ты смотришь! – сердито воскликнула она, хоть Ли Цзэ уже и не смотрел.

Ли Цзэ только крепче прижал ладонь к груди. Сердце не унималось. Ли Цзэ рывком сел и открыл глаза.

Су Илань отпрянула и подозрительно спросила:

– Что опять?

– Я… пойду, – выдавил Ли Цзэ, поднимаясь и с удивлением чувствуя, что ноги такие тяжелые, словно у него опять поднялся жар. – Мне… странно, так что я лучше пойду.

Су Илань проводила его долгим взглядом, потом опять прижала ладони к щекам, на которых полыхал румянец, и негромко выругалась по-змеиному.

[573] За один шаг до становления мужчиной

Янь Гун, разумеется, околачивался у павильона Феникса, поджидая Ли Цзэ. Но Ли Цзэ вышел из покоев Хуанфэй и даже не заметил евнуха. Вид у него был смятенный.

– Цзэ-Цзэ? – окликнул его Янь Гун и припустил следом. – Что с тобой?

– Оставь меня, – не сбавляя шага, отозвался Ли Цзэ, – мне нужно успокоиться.

– Успокоиться? – с подозрением переспросил Янь Гун.

– А впрочем, нет, – сказал Ли Цзэ, останавливаясь, – распорядись, чтобы нагрели воду. Горячая ванна – это то, что нужно, верно?

– Д-да, – с запинкой отозвался Янь Гун.

В таком состоянии он видел друга впервые. Неужели что-то произошло в покоях Хуанфэй и вывело Ли Цзэ из равновесия? Янь Гун незаметно принюхался. Пахло незнакомыми цветами, совсем как от Мэйжун, но ничем другим. Видимо, до того, на что надеялись министры, дело так и не дошло. В чем же причина?

Ли Цзэ подождал, пока ванну наполнят водой, и закрылся, не пуская Янь Гуна внутрь с категоричным: «Я сам».

Янь Гун, подождав немного, вошел, он твердо намерен был выяснить, что происходит с Ли Цзэ. Тот сидел в ванне, упершись локтем в бортик и накрыв глаза пальцами. Грудь его, как заметил Янь Гун, ходила быстрым дыханием.

– Тебе нездоровится, Цзэ-Цзэ? – спросил Янь Гун, беря деревянный ковшик на длинной ручке и поливая водой плечи Ли Цзэ.

– Не надо, – как-то болезненно отозвался Ли Цзэ. – Оставь меня одного.

Янь Гун отложил ковшик и сел на колени возле ванны:

– Конечно же, не оставлю. Ты мой друг. Тебе нехорошо? Что с твоим дыханием?

– Мне нужно успокоиться, – повторил Ли Цзэ и сквозь пальцы поглядел на Янь Гуна. – Можешь остаться, только не лезь ко мне под кожу.

– И в мыслях не было, – заверил его Янь Гун.

– Да неужели?

Янь Гун счел это хорошим знаком. Помолчав немного, он перешел в наступление:

– Ты ее поцеловал?

Тело Ли Цзэ чуть дрогнуло, когда он услышал вопрос. Янь Гун счел это за утвердительный ответ.

– А она? – тут же спросил он.

Ли Цзэ не ответил.

– А ты? – опять спросил Янь Гун.

– Гунгун, – сказал Ли Цзэ, отводя пальцы и глядя на евнуха с явным порицанием, – я ведь просил не лезть ко мне под кожу.

– Я просто спрашиваю, – деланно закатил глаза евнух. – Если ответишь мне, так и отстану.

Ли Цзэ свел брови у переносицы:

– Поцеловал. Доволен?

– И? – сделал приглашающий жест Янь Гун. – Дальше-то что было?

– А должно было? – с некоторым страхом в голосе спросил Ли Цзэ.

– Ну, если ты не евнух, как я, то да, – поиграв бровями, сказал Янь Гун.

– Это было… странно, – с запинкой сказал Ли Цзэ, щеки его заалели. – Я как будто ждал удара.

– Какого удара? – не понял Янь Гун.

– Вражеского. Напряжение, как перед атакой противника, – без особой уверенности в голосе объяснил Ли Цзэ. – Что-то в этом роде, но я не уверен. Это меня… испугало, и я поспешил уйти.

– Сбежал? – поразился Янь Гун, пытаясь представить себе реакцию Мэйжун на то и это.

– Тактическое отступление, – хмуро возразил Ли Цзэ. – Гунгун, я как пьяный был, хоть едва пригубил чарку.

– Пригубил? Чарку ли? – хихикнул Янь Гун.

Ли Цзэ гневно взглянул на него, евнух похлопал себя по губам в наказание за дерзость. Потом Янь Гун, извинившись, ненадолго приложил руку к груди Ли Цзэ.

– Бьется, – заметил Янь Гун. – Это о многом говорит.

– О чем? – подозрительно спросил Ли Цзэ.

– Цзэ-Цзэ, скажи честно, тебе понравилось целовать Мэйжун? – спросил Янь Гун прямо.

Ли Цзэ густо покраснел. В тот момент он вообще ни о чем не думал.

– А Мэйжун понравилось? – не унимался Янь Гун.

– Откуда я знаю? – сердито отозвался Ли Цзэ.

– Ты вернулся не расцарапанным и не побитым, – серьезно сказал Янь Гун, – значит, понравилось.

– Гунгун!

– Я серьезно. Если женщинам что-то не нравится, они реагируют мгновенно.

«Но ведь Су Илань не обычная женщина, а демон», – машинально подумал Ли Цзэ, и это смутило его больше.

– Она… – с запинкой проговорил он, – старалась меня оттолкнуть.

– Это не считается, – заявил Янь Гун авторитетно. – Женщина упирается, чтобы набить себе цену и выставить себя достойной завоевания. Раз не оцарапала и не ударила, дело идет на лад.

Ли Цзэ непонимающе выгнул бровь, кивком предлагая Янь Гуну объяснить. Янь Гун покачался вперед-назад, размышляя. Мнение о случившемся в покоях Хуанфэй он уже составить успел. В общих чертах было так: Ли Цзэ поцеловал Мэйжун, Мэйжун не особенно сопротивлялась, Ли Цзэ почувствовал себя странно, но ничего странного в этом нет, поскольку это лишь естественная реакция его тела на поцелуй.

«Он уже в шаге от того, чтобы стать мужчиной. Нужно лишь подтолкнуть его. Только вот отдуваться придется мне…» – подумал Янь Гун, представив, что с ним сделает Ли Цзэ, когда хитрый евнух осуществит задуманное. Он покашлял, нагнулся к уху Ли Цзэ и зашептал, тщательно подбирая слова, как и что должен мужчина делать с женщиной после поцелуя. В «Весенних картинах» было подробное описание любовных утех, и Янь Гун, как царский евнух и смотритель несуществующего, увы, гарема, знал текст наизусть с первой до последней строчки. Что и нашептал царю на ухо.

– Янь Гун! – рявкнул Ли Цзэ гневно и замахнулся, чтобы ударить его, но Янь Гун проворно отскочил от него с довольной ухмылкой.

– Слушай, Цзэ-Цзэ, – прямо сказал он, – ты запомнил, что я тебе говорил? Вот это и есть цель завоевания женщин. Когда ты добьешься с ней того же самого, не имеет значения, каким способом, это и будет означать, что брак консумирован, а ты стал мужчиной. Но только двигаться придется тебе, а не ей. Цзэ-Цзэ, ты слышал, что я тебе сказал? – слегка повысил голос евнух и встряхнул Ли Цзэ за плечо.

– Меня окружают сплошные чудовища, – простонал Ли Цзэ. – Что стало с моей жизнью!

Янь Гун принял эти слова всецело на свой счет и даже обиделся.

– Я для тебя же стараюсь, – надул он губы. – Когда станешь мужчиной во всех смыслах этого слова, ты удивишься, как хорошо ты будешь себя при этом чувствовать. Не говоря уже о том, что министры от тебя отстанут. Ты знал, что они решили не пускать тебя в Дикие Земли, пока ты не станешь мужчиной?

– Решили не пускать? – повторил Ли Цзэ непередаваемым тоном. – Посмотрел бы я на это!

Янь Гун поежился. В голосе Ли Цзэ звучала скрытая угроза.

– Понимаешь, Цзэ-Цзэ, в жизни могут быть не только сражения или завоевания, – серьезно сказал он и обиделся еще больше: – Почему засмеялся?

– А не ты ли говорил мне, что завоевание женщины – как завоевание царства?

– И почему ты всегда запоминаешь не то, что полагалось запомнить? – всплеснул руками Янь Гун.

Ли Цзэ смеялся, пока Янь Гун, рассердившись, не махнул рукой и не вышел от него. С губ Ли Цзэ тут же сползла улыбка. Ему нисколько не хотелось смеяться. Он был смущен и растерян произошедшим. Все это было ново и непонятно. Рука его потянулась к лицу, пальцы накрыли глаза.

– Что стало с моей жизнью… – одними губами повторил он.

[574] «Присыпанный снегом сливовый лепесток»

Следующий день прошел для Ли Цзэ стороной. Он был рассеян, выслушивая доклады министров, и ставил печать на документы, не глядя. Не будь при нем евнуха, кто-нибудь непременно воспользовался бы состоянием царя, чтобы подсунуть ему бумагу на подпись с корыстными целями, но Янь Гун был там, поэтому никто не рискнул.

Министры, конечно, насели на Янь Гуна, требуя объяснить, почему царь как не от мира сего с утра пораньше.

– Выдумывает для всех нас пытки и казни, – ехидно сказал Янь Гун. – Я проболтался, что вы решили не пускать его в Дикие Земли до консумации брака с Юйфэй.

– Что? – воскликнул Синий министр. – Гунгун, как ты мог!

Янь Гун довольно ухмыльнулся. Конечно же, «пытки и казни» никому не грозили. Ли Цзэ распорядился, чтобы в царстве Ли преступников казнили только за тяжкие проступки, отменил неприкосновенность царской особы и запретил пытки. Но министры еще помнили времена, когда даже за прямой взгляд на царя можно было лишиться головы, потому разволновались, услышав слова Янь Гуна.

«Будет чем заняться на досуге», – подумал Янь Гун.

После Ли Цзэ пропустил обычные тренировки с мечом, несказанно встревожив этим Янь Гуна, поскольку каждый день на протяжении всех этих лет в одно и то же время выполнял этот, без преувеличения, ритуал. Вместо этого Ли Цзэ прошелся по саду и остановился у пруда с разноцветными рыбами. Взгляд его, когда он смотрел на воду, был отрешенный. Янь Гун не решился его окликнуть.

Ни утром, ни в обед Ли Цзэ практически ничего не ел.

– Решил пример с Мэйжун взять? – осмелился пошутить Янь Гун. – Цзэ-Цзэ, если отощаешь, точно в Дикие Земли не поедешь!

Министры всполошились: опять евнух царю напомнил! Но Ли Цзэ, казалось, пропустил слова Янь Гуна мимо ушей.

– Я не голоден, – только и сказал он, отодвигая тарелку. – Гунгун, налей мне вина.

– Напиваться с утра пораньше? – проворчал Янь Гун, хоть было уже далеко за полдень.

Ли Цзэ и вино едва пригубил.

Остаток дня он провел в царских покоях.

– К Юйфэй пойдешь? – спросил Янь Гун вечером.

Ли Цзэ нахмурил брови, но ответил не сразу, словно размышляя, стоит ли. Он не знал, как Су Илань его встретит.

– Если бы тебя практически силой поцеловали, что бы ты сделал? – сказал Ли Цзэ.

– Только порадовался бы, – ухмыльнулся Янь Гун. – Хоть какое-то разнообразие серых будней.

– У тебя-то? – усомнился Ли Цзэ.

Янь Гун покраснел, хоть Ли Цзэ не имел в виду ничего предосудительного. За кем водятся грешки, тот сразу же их припоминает.

– Если так переживаешь, почему бы не спросить у Юйфэй, что она об этом подумала? – предложил Янь Гун. – Ты ведь с ней так и не поговорил.

– Мы разговаривали, – возразил Ли Цзэ.

– Хорошо, тогда скажи мне, откуда она родом? Как попала в Весенний дом? Где выучилась читать и писать? – забросал его вопросами Янь Гун.

Ли Цзэ смутился. Ни о чем подобном они с Су Илань не говорили, все больше о демонах.

– Вот видишь, – назидательно сказал Янь Гун. – Ты о ней толком ничего не знаешь и даже не пытался узнать. О чем вы вообще разговаривали все это время?

Ли Цзэ смутился еще больше.

– Так я и думал, – кивнул Янь Гун. – Пустые разговоры.

– Будь это мужчина, я бы знал, о чем разговаривать.

«Но это демон», – мысленно добавил он.

– Не о войне же мне с ней разговаривать? – сделав усилие, сказал Ли Цзэ. – А в женских разговорах я ничего не понимаю.

– Ну, ты хотя бы похвалить ее мог, – предложил Янь Гун.

– Я хвалил.

– Да? – неподдельно удивился Янь Гун.

– Я сказал, что она красивая и что ей идет румянец.

– А вот это хорошо было, – оживился Янь Гун. – Женщины комплименты любят. Цзэ-Цзэ, вот что тебе первое на ум приходит, когда вспоминаешь Юйфэй?

Ли Цзэ ответил не сразу. Конечно же, первым делом он вспоминал те невероятные превращения, которые с легкостью проделывала Су Илань: из Мэйжун в Су Илань, из человека в змею… Это было что-то невероятное, но евнуху об этом не расскажешь. Но если вычеркнуть эти метаморфозы…

– Кожа, – сказал Ли Цзэ, вновь краснея. У него живо встало перед глазами то обнажившееся плечо цвета горного снега.

– Что кожа? – не понял Янь Гун.

– Невероятная, ни у кого такой нет.

– Присыпанный снегом сливовый лепесток? – ухмыльнулся Янь Гун, припомнив восторги министров.

– Сплошной снег, – возразил Ли Цзэ. – Я только вчера впервые увидел ее румянец.

– Если бы раньше поцеловал, раньше бы увидел, – учительским тоном сказал Янь Гун.

Ли Цзэ невольно подумал, что если бы Янь Гун стоял к нему чуть ближе, то он бы его непременно стукнул, но в предусмотрительности с царским евнухом мало кто мог сравниться.

[575] Настоящий облик Су Илань

Вечером Ли Цзэ пришел в покои Хуанфэй.

Су Илань сидела на кровати, обвив колени руками, и встретила Ли Цзэ недовольным взглядом.

– Смотри, что ты наделал! – сердито сказала она. – Румянец никак не проходит!

Ли Цзэ подошел, сел на край кровати и поглядел на Су Илань. Щеки у той были красные.

– Так ты признаешь, что это румянец? – сказал Ли Цзэ.

Су Илань, услышав это, рассердилась еще больше, схватила подушку и впечатала ее в лицо Ли Цзэ. Вероятно, она полагала, что Ли Цзэ успеет увернуться, поскольку, когда этого не произошло, на лице ее появился едва ли не испуг. Подушка сползла по лицу Ли Цзэ и шмякнулась ему на колени, на шелковой наволочке было пятно крови.

– Я сломала тебе нос? – ужаснулась Су Илань.

Ли Цзэ потрогал нос, поглядел на окровавленные пальцы:

– Нет. Просто разбила.

– Я думала, ты увернешься, – виновато сказала Су Илань, порывшись в рукаве и извлекая оттуда платок.

– Я тоже, – кивнул Ли Цзэ.

Он действительно думал, что сможет уклониться, но удар застал его врасплох: он еще додумать эту мысль до конца не успел, а в лицо ему уже прилетела подушка.

– У тебя змеиная скорость, – сказал Ли Цзэ, прижимая к носу платок.

– На то я и змея, – кивнула Су Илань. – Теперь они решат, что я тебя побила.

Ли Цзэ хохотнул, тут же поморщился: в разбитом носу отдалось. Су Илань с виноватым видом протянула ему еще один платок.

Кровь остановилась три платка спустя. Су Илань критически поглядела на нос Ли Цзэ и сказала ядовито:

– Если закроешь лицо, никто не заметит. Могу дать тебе еще один платок.

– Боюсь, тогда меня примут за вора или убийцу. Только преступники повязывают платки на лицо.

– Не только, – возразила Су Илань и, кажется, опять стала сердиться.

– Змеиные демоны, притворяющиеся красавицами из Весеннего дома, не в счет, – уточнил Ли Цзэ невозмутимо.

Реакция Су Илань его позабавила: та явно поискала глазами, чем бы еще кинуть в Ли Цзэ, но ничего не нашла, пришлось смириться.

– Если ничего не нужно, так уходи.

– Могу я спросить кое-что? – после молчания спросил Ли Цзэ.

– Что? – с некоторой опаской уточнила Су Илань. Быть может, она ждала, что Ли Цзэ заговорит о вчерашних поцелуях.

– Ты превращаешься в белую змею, но это всегда небольшая белая змея. – Ли Цзэ развел руками, показывая примерную длину змеи. – Это твой настоящий размер?

– А почему ты спрашиваешь? – сощурилась Су Илань.

– У тебя ведь тысячелетняя культивация, так ты сказала.

– Многотысячелетняя.

– Мне кажется, ты должна была вырасти до чудовищных размеров за эти тысячи лет, – предположил Ли Цзэ.

– Я бы не сказала, что до чудовищных…

– Но если так, почему ты всегда превращаешься в маленькую змею?

Су Илань небрежным жестом обвела покои Хуанфэй:

– Тут негде развернуться. Если сломаю что-нибудь, люди тут же сбегутся. Зачем мне лишние хлопоты?

– Я бы хотел поглядеть на тебя настоящую, – сказал Ли Цзэ. – Покажешь мне?

– Ты не слышал, что я тебе только что сказала? – приподняла брови Су Илань.

– А если мы уйдем в лес? – предложил Ли Цзэ.

– И как ты объяснишь людям, что потащил наложницу в лес посреди ночи? – не скрывая интереса, спросила Су Илань. – И с какой целью?

Ли Цзэ покраснел:

– Ты превратишься и спрячешься у меня за пазухой, никто не заметит.

– А как объяснишь людям, зачем потащился в лес сам? – уточнила Су Илань. – Посреди ночи.

– Идешь или нет? – не отвечая, спросил Ли Цзэ.

Су Илань с минуту молчала, размышляя, потом превратилась в белую змейку и спряталась у Ли Цзэ за пазухой. Ли Цзэ вышел из покоев Хуанфэй, распорядился, чтобы к царской наложнице никто не входил до его возвращения. О том, куда он направляется ночью, да еще и верхом, он не сказал. По счастью, министры уже спали. Стражники и придворные дамы ничего возразить не осмелились и только поклонились в знак того, что поняли приказ.

Ли Цзэ выехал из дворца и поехал в сторону гор, у подножия которых расстилался лес, считавшийся царским. Ли Цзэ поначалу ездил туда на охоту, как и цари до него. Но достойной дичи там не водилось: ни волков, ни кабанов, ни медведей, – поэтому Ли Цзэ нарушил вековую традицию и перестал охотиться. Убивать зайцев или птиц он не любил: мясо он до сих пор не ел, просто не мог себя пересилить, а забирать у кого-то жизнь развлечения ради считал недостойным.

Ночь сгущалась. Ли Цзэ заехал в лес и разыскал широкую поляну, подходящую для его замысла.

– Подойдет? – спросил он.

Су Илань выбралась из-за пазухи Ли Цзэ, сползла на землю и исследовала поляну, как всякая порядочная змея. Ли Цзэ подумал машинально, что если Су Илань ускользнет в лес, то он ее никогда не разыщет. От этой мысли стало неприятно, и Ли Цзэ непроизвольно пошел следом.

– Посторонись, – велела Су Илань, заметив это, и стала расти.

Превратилась она в огромную белую змею, пожалуй – длиной с красноглазую, но не такую мощную: в изгибах белого, сверкающего под луной змеиного тела было что-то изящное и величественное. Су Илань свилась в кольцо и вытянула шею, в зеленых глазах отражались две луны.

– Ого! – Ли Цзэ был впечатлен этим превращением. – И ты еще будешь расти?

– Белые змеи растут до конца жизни.

– Только в длину? Не вширь? – уточнил Ли Цзэ.

Су Илань это явно не понравилось, она нагнула голову и боднула Ли Цзэ в плечо. Тот переступил ногами, но устоял.

– Ты сильная. И при этом слабее красноглазой змеи?

– Ты сильный, – парировала Су Илань, – и при этом слабее змеиного демона?

Ли Цзэ покраснел:

– А если бы сразились мы, кто победил бы?

– Я вовсе не горю желанием, чтобы кто-то хватал меня за хвост и раскручивал над головой, – отрезала Су Илань, намекая на поединок Ли Цзэ с красноглазой змеей. – Это, знаешь ли, неприятно.

– Я бы не стал, – обиделся Ли Цзэ. – Если бы в честном поединке?

– Нет, – сказала Су Илань и превратилась в человека. – Поединок со змеей никогда не будет честным.

– Почему? – удивился Ли Цзэ.

– Забудусь и укушу тебя, – совершенно серьезно объяснила Су Илань. – Змеиные инстинкты могут взять верх. В запале. Люди в таких ситуациях тоже нередко в зверей превращаются. А оно мне надо? А тебе?

Су Илань пошла по поляне, разглядывая траву и иногда нагибаясь, чтобы сорвать что-нибудь. Ее, казалось, занимали травяные метелки. Она быстро срывала их, зажимала между указательным и большим пальцами и продергивала травинку с такой ловкостью, что соцветия осыпались, оставляя пустую былинку. Вид у Су Илань при этом был бесконечно довольный, словно в этом была вся штука.

Ли Цзэ все еще не мог отделаться от неуютной мысли, что Су Илань легко могла бы сбежать, если бы захотела.

– Ты могла бы сбежать, – выговорил Ли Цзэ, сжимая кулаки. – Найти тебя невозможно: ты показываешь людям тот облик, какой они хотят видеть, никто не знает твоего настоящего лица.

Су Илань выпрямилась и вприщур поглядела на Ли Цзэ.

– Могла бы, – согласилась она. – Но мне нисколько не хочется превратиться из белой змеи в дохлую. Слишком уж много желающих сожрать меня. А ты предложил мне защиту. Думаю, я заслужила хотя бы краткой передышки.

– Краткой передышки? – повторил Ли Цзэ непонимающе.

– Пусть ты и благословлен Небесами, ты всего лишь человек, – сказала Су Илань сухо. – А у человека всего одна жизнь, тогда как у белой змеи их тысячи.

[576] «И Десять Царств возликуют!»

Луна, похожая на опрокинутый ломтик дыни, между тем вышла из-за облаков и осветила лесную поляну. Свет ее показался Ли Цзэ ослепительным, ярче солнца, он невольно прикрыл глаза рукой. Деревья вокруг, казалось, ожили – игра теней и света. Ли Цзэ взглянул на Су Илань и удивленно заметил, что на лунном свету у той под кожей играет змеиная чешуя.

Су Илань заметила его взгляд и пояснила:

– Луна может выболтать любые тайны, даже змеиные, поэтому людям на глаза при луне лучше не показываться.

Ли Цзэ зачарованно протянул руку. Ощущаются ли чешуйки, или человеческая кожа скрывает змеиные шероховатости?

– Эй! – недовольно сказала Су Илань, отпихнув его руку.

– Это очень красиво, – признался Ли Цзэ.

Су Илань смутилась, на лице ее опять появился румянец. Ли Цзэ все-таки дотронулся до ее щеки ладонью. Нет, чешуя не чувствовалась, кожа была словно шелковая. Сложно было не устоять и не поцеловать ее, Ли Цзэ и поцеловал – сначала в щеку, потом в губы. Су Илань не возражала и когда Ли Цзэ, повинуясь наитию, повалил ее на траву. Она даже обвила его шею руками, тоже инстинктивно, будто пытался удостовериться, что тот не спасует на полпути и не отпрянет, устрашившись или устыдившись собственного поступка.

Сложно сказать, как это получилось. Ли Цзэ потом говорил, что это Луна навела чары, и Су Илань даже с ним согласилась, потому что в то время сами они бы до этого не додумались, настолько неискушенными жизнью были. Вышло очень неловко, едва ли не наугад, но когда Луна вскарабкалась по облакам выше верхушек самых высоких деревьев, все уже случилось и даже успело закончиться.

Ли Цзэ сложил руки на груди и уставился в залитое лунным светом небо. Су Илань тоже лежала на спине и наверчивала на указательный палец прядь волос, взгляд ее блуждал из стороны в сторону. Лица у обоих были залиты краской, поглядеть друг на друга было неловко.

– Что это мы с тобой такое сделали? – выговорил Ли Цзэ.

Су Илань открыла рот и наверняка сказала бы, что, причем с характерной для змеиного демона прямотой, но Ли Цзэ, спохватившись, накрыл ей рот ладонью и не позволил. Су Илань очень недовольно поглядела на него, и Ли Цзэ безошибочно понял, что говорил этот взгляд: «Я тебя укушу, если не отпустишь!»

– Не надо отвечать. Я просто так спросил.

– Было даже ничего так, – резюмировала Су Илань. – Я правда не ожидала.

– Я сам от себя не ожидал, – пробормотал Ли Цзэ, краснея.

Су Илань не то издала смешок, не то чихнула, обернулась змеей и полезла Ли Цзэ за пазуху.

«Верно, ночь-то прохладная», – машинально подумал Ли Цзэ, придерживая одежду ладонью, пока Су Илань устраивалась на его горячей, мокрой груди.

– Лучше вернуться, – сказала Су Илань, – твой евнух просыпается засветло.

– Не сейчас, – возразил Ли Цзэ. – Мне нужно прийти в себя. Если меня увидят в таком состоянии…

Он потрогал себя за лицо, чувствуя, как пламенеют кончики пальцев. Чтобы краска сбежала с лица, нужно было успокоиться, но тело Ли Цзэ еще слабо подчинялось воле рассудка. Если бы сейчас пошел дождь, было бы хорошо, но на ночном небе, ухмыляющемся луной, не было ни облачка.

– Теперь министры от тебя отстанут, – заметила Су Илань.

– Хорошо бы, – вздохнул Ли Цзэ.

Он поднялся с травы и попытался привести одежду в порядок, чтобы та не выглядела небрежно.

– Цветок с собой захвати, – посоветовала Су Илань, когда Ли Цзэ пошел искать своего коня, который пасся где-то невдалеке.

– Какой? – не понял Ли Цзэ.

– Любой, – сказала Су Илань. – Пусть решат, что Мэйжун тебя ночь в полночь послала за лесными цветами.

– Хорошая идея, – восхитился Ли Цзэ и принялся искать на поляне какой-нибудь цветок. Нашелся лишь один и весьма чахлый, но Ли Цзэ решил, что и такой сойдет.

Он вернулся во дворец раньше, чем проснулись министры и Янь Гун, но старшая придворная дама все-таки полюбопытствовала, зачем Ли Цзэ ездил в лес посреди ночи. Ли Цзэ ответил неопределенным мычанием и продемонстрировал зажатый в кулаке цветок, после чего спешно вошел в покои Хуанфэй и закрыл двери. Старшая придворная дама, как и предрекала Су Илань, тут же решила, что царь исполняет очередной каприз красавицы-наложницы, о чем потом и доложила министрам и евнуху.

– Послала ночью в лес за цветами? – переспросил Янь Гун.

– Думается мне, дело у них сладилось, – сказала старшая придворная дама. – Царь уже долгонько как вошел.

– Гунгун, иди погляди, – велел Зеленый министр.

Янь Гун тихонько подошел к покоям Хуанфэй, провертел дырочку в оконной ширме и прижался к ней глазом. Внутри стоял полумрак, но ему показалось, что он различил вздернутое вверх белое колено, которое наверняка принадлежало Мэйжун, поскольку поражало изяществом. Янь Гун вернулся к министрам и утвердительно кивнул.

На самом деле увидел он вовсе не то, о чем подумал. Когда Ли Цзэ и Су Илань вернулись в павильон Феникса, Су Илань превратилась в человека, и они выпили по чарке-другой вина. Но потом Су Илань замерзла и решила снова погреться за пазухой Ли Цзэ, а может, ей просто нравилось там прятаться. Она вновь обратилась змеей. Это и увидел Янь Гун.

Когда первые лучи солнца озарили павильон Феникса, Ли Цзэ вышел из покоев Хуанфэй и вздрогнул, потому что, не успел он завернуть за угол, как его обступили министры и придворные дамы и начали кланяться с блаженными улыбками на лицах. Янь Гун стоял тут же, но кланяться не стал, а вместо этого незаметно принюхался. К цветочному аромату, которым был окружен Ли Цзэ, примешивались нотки пота и семени.

– Что? – спросил Ли Цзэ, попятившись от них.

– Поздравляем царя с консумацией брака, – сказал Зеленый министр. – Ликованию нашему нет предела!

– Нынче же отправим весть об этом во все концы царства Ли, – прибавил Синий министр. – И Десять Царств возликуют вместе с нами!

– Что?! – протянул Ли Цзэ, и лицо его покраснело.

Синий министр вытянул перед собой руки:

– Пусть царь позволит евнуху войти в покои Хуанфэй и забрать покрывало с кровати.

– Зачем? – не понял Ли Цзэ.

– Чтобы все подданные столицы могли удостовериться, что царская наложница до царя не знала мужчин, – объяснил Зеленый министр.

Янь Гун заметил, как по лицу Ли Цзэ мелькнула тень беспокойства, и осторожно уточнил:

– Ведь не знала же?

– Разумеется! – сердито отозвался Ли Цзэ.

Министры возликовали. Ли Цзэ прикусил губу, размышляя, как выкрутиться из этой неловкой и опасной ситуации.

– Это было не на кровати, а на полу, нечего забирать из покоев Хуанфэй, – резко сказал он и, раздвинув толпу руками, быстро прошел к себе в покои.

Министры и придворные дамы на мгновение обомлели от услышанного, потом принялись шептаться и хихикать.

– Настоящий завоеватель не церемонится и берет то, что ему нравится, там, где пожелает, – сказал Синий министр таким тоном, словно в этом была его заслуга.

– Но весть по Десяти Царствам разнести нужно, – добавил Зеленый министр.

Янь Гун рассеянно кивнул им и поспешил вслед за Ли Цзэ. Он слишком хорошо знал друга, чтобы поверить в то, что тот сказал.

[577] Что на самом деле произошло в покоях Хуанфэй

То, что Янь Гун увидел, войдя в царские покои, лишь подтвердило его догадки. Ли Цзэ ходил из угла в угол, и лицо его при этом было хмурое. Увидев евнуха, он не слишком обрадовался, но скрыл это и распорядился, чтобы приготовили ванну. Янь Гун подсуетился, и приказание царя было исполнено буквально через несколько минут.

Когда Ли Цзэ раздевался и лез в воду, Янь Гун заметил на его груди и на плече царапины, да и вообще по состоянию его тела определил, что если Ли Цзэ и солгал министрам, то не обо всем: ночь с Мэйжун он все-таки провел. Тогда, вероятно, дело было в покрывале, которое Ли Цзэ не пожелал отдавать.

– Цзэ-Цзэ, – сказал Янь Гун, поливая ему плечи из ковшика, – что-то не так?

– С чего ты взял? – удивился Ли Цзэ.

– С того, что я тебя знаю, – ответил Янь Гун и осторожно осведомился: – У Мэйжун точно не было других мужчин до тебя?

– Разумеется! – вспыхнул Ли Цзэ. – Зачем опять спрашиваешь?

– Тогда что не так?

– Мне просто неловко, – сказал Ли Цзэ после молчания. – Что, так сложно догадаться? Я не хочу, чтобы у меня об этом расспрашивали. Я не хочу, чтобы от этом растрезвонили по всем Десяти Царствам. Я не хочу, чтобы они ухмылялись, словно знают все на свете. Мне все это не нравится!

– Такова традиция этого царства, – пожал плечами Янь Гун. – Что неловкого? По крайней мере, они от тебя на какое-то время отстанут и не будут донимать всякими глупостями. Разве не этого ты хотел? Отправишься в военный поход со спокойной душой.

Ли Цзэ вздохнул и омыл лицо ладонью:

– Если бы…

Эта реплика показалась Янь Гуну странной, но цепляться к словам он не стал, а решил отвлечь Ли Цзэ разговорами.

– Нужно подобрать подарки и послать Юйфэй, – сказал он, продолжая поливать Ли Цзэ из ковшика.

– Зачем? – не понял Ли Цзэ.

– Традиция, – сказал Янь Гун. – Когда происходит консумация брака и если наложница оправдывает ожидания царя, то ей посылают подарки, и чем богаче и щедрее они будут, тем выше царь ценит наложницу.

– Оправдывает ожидания царя? – переспросил Ли Цзэ.

– Оказывается девственницей, – объяснил Янь Гун, – а раз ты сказал, что мужчин у Мэйжун до тебя не было… Обычно посылают драгоценности, одежду и краску для лица. Что скажешь?

Ли Цзэ не ответил. Взгляд его блуждал по покоям, как неприкаянный. Янь Гун даже пощелкал пальцами у Ли Цзэ над ухом, чтобы вернуть его к реальности. Такой рассеянности он нисколько не удивился, полагая, что Ли Цзэ должен быть захвачен произошедшим в покоях Хуанфэй и собственными впечатлениями от этого.

– Распорядись, чтобы в покои Хуанфэй принесли жаровню и следили, чтобы она всегда была нагрета, – сказал Ли Цзэ.

– Зачем? – удивился Янь Гун.

– Мэйжун пожаловалась, что мерзнет.

– Тогда ты можешь ее согреть, – пошутил Янь Гун с коварной улыбкой.

Но Ли Цзэ только кивнул. Он и впредь собирался согревать Су Илань за пазухой. Янь Гун явно был разочарован, что Ли Цзэ не смутился его словам.

– Тогда лучше послать ей меховые покрывала, – сказал евнух. – От них теплее.

– Мэйжун нравится греть руки у огня, – возразил Ли Цзэ. – Проследи за тем, чтобы в покоях Хуанфэй воздух всегда был теплым.

– Будет исполнено, – церемонно поклонился Янь Гун.

– Тьфу! Прекрати, от твоего этого тона становится дурно.

– Согласен, – кивнул Янь Гун, тут же возвращаясь к обычной речи, в которой и намека не было на церемонность. – Цзэ-Цзэ, точно ничего не хочешь рассказать?

– О чем? – покраснев, спросил Ли Цзэ.

– О том, что между вами было. Можешь спрашивать, если… хм, если в чем-то не уверен, – с запинкой сказал Янь Гун. – Все-таки это твой первый раз. Мэйжун что-нибудь об этом сказала? Если она сказала что-то неприятное, не переживай. В первый раз редко кто остается доволен.

– Что ты несешь? – протянул Ли Цзэ. – Ничего я не собираюсь тебе рассказывать. Уверен, ты и сам прекрасно сможешь выдумать подробности и пересказать министрам.

– Я вовсе не потому спрашиваю, – смутился Янь Гун. – Мы же друзья, Цзэ-Цзэ, и если я могу чем-то тебе помочь…

– Ты мне поможешь, если заткнешься или переведешь разговор на другую тему, – сказал Ли Цзэ категорично.

Янь Гун между тем хорошенько присмотрелся и спросил:

– А с лицом у тебя что?

Ли Цзэ страшно смутился:

– Ничего, пустяки.

– Только не говори, что она тебя ударила! – воскликнул Янь Гун.

– Случайно вышло, ничего такого, – отмахнулся Ли Цзэ. – Она… Это еще до того было. Я неудачно пошутил, а она швырнула в меня подушкой.

– Но ты ведь мог уклониться?

– Не ожидал, вот и не успел, – смущенно ответил Ли Цзэ.

– Это с какой же силой она подушку швырнула, чтобы тебе нос разбить?!

– Она сильная женщина, – отводя глаза, сказал Ли Цзэ.

– Это да, – фыркнул Янь Гун, – след от той оплеухи у тебя неделю не сходил, не меньше!

Ли Цзэ страшно покраснел:

– Гунгун, хватит уже об этом! Даже Мэйжун уже об этом не вспоминает, а ты все помнишь.

– У меня непогрешимая память, – хвастливо сказал Янь Гун, – так что я всегда смогу тебе о чем-нибудь напомнить, если ты запамятуешь.

– Тогда напомни мне, – с убийственно серьезным лицом сказал Ли Цзэ, – чтобы я тебя побил, если ты снова заговоришь об этом.

– Молчу, молчу…

Ли Цзэ нередко грозился его побить, но дело никогда не заходило дальше слов, поэтому евнух нисколько не переживал за собственную шкуру.

[578] Подарки царской наложнице

Подарки для Мэйжун: красивые одеяния, драгоценности и румяна, – были уложены в небольшие золотые шкатулки. Янь Гун придирчиво оглядел каждую и заметил, что если бы ему дарили такие сокровища, то он был бы на седьмом небе от счастья. Но речь ведь шла о Мэйжун.

«Этому речному гулю угодить непросто!» – подумал Янь Гун. Он вообще ни разу не слышал, чтобы ей что-то нравилось.

Войдя в покои Хуанфэй, Янь Гун придирчиво оглядел Мэйжун. Она нисколько не походила на женщину, проведшую ночь в объятиях мужчины. Не было небрежности в облике, теней под глазами или хоть единого пятнышка на белой коже.

– Вот только евнуха мне не хватало, – сказала Су Илань недовольно, выкидывая руку в сторону.

Янь Гун посмотрел и заметил придворных дам, выстроившихся цепью возле окна. Выглядели они еще недовольнее Мэйжун. Он сообразил, что придворные дамы явились выспрашивать у Юйфэй подробности ночи с царем, а может, давать советы, как более опытные наставницы. Но от Мэйжун, по всей видимости, они ничего не добились, иначе не стояли бы сейчас с таким видом. Что бы ни произошло в покоях Хуанфэй, эту тайну знали только двое: Ли Цзэ и Мэйжун.

– Я принес тебе подарки от царя, – сказал Янь Гун, решив не замечать дурного настроения всех присутствующих, и похлопал в ладоши.

Слуги внесли подносы со шкатулками, расставили на столе, открыли крышки и удалились. Придворные дамы начали охать и восторгаться подарками.

Су Илань поглядела на шкатулки скучающим взглядом:

– Подарки? По какому случаю?

– Я ведь говорил, что ты еще до конца года станешь царской наложницей, – торжествующе напомнил Янь Гун. – Я знал, что так будет!

– Да что ты знаешь… – презрительно отозвалась Су Илань, подцепила пальцем ожерелье и потянула из шкатулки. – Сомневаюсь, чтобы Ли Цзэ хотел вырядить меня во все это. Подарки подбирал ты, евнух?

– Вечно тебе ничего не нравится, – оскорбился Янь Гун. – Любая женщина бы от радости прыгала, если бы получила такие!

Су Илань с непроницаемым лицом подпрыгнула и осведомилась:

– Доволен?

Янь Гуна затрясло. Она каждое его слово собиралась высмеивать? Страшным усилием воли он взял себя в руки и сказал:

– Царь распорядился установить в покоях Хуанфэй жаровню. Что, кровь тебя совсем не греет?

Су Илань между тем вытащила из шкатулки с драгоценностями небольшое бронзовое зеркало и, держа его на ладони, странным взглядом смотрела на отражение.

«Интересно, что она там видит?» – подумал Янь Гун. Все видели ее по-разному, а какой видела Мэйжун сама себя?

Придворные дамы пошушукались и сказали, что крови у Юйфэй, наверное, мало, недаром ведь у нее такая белая кожа. Они были бы не прочь сделать себе кровопускание, чтобы хоть немного походить на красавицу.

Между тем созванные Янь Гуном слуги принесли в покои Хуанфэй жаровню – неуклюжее золотое чудовище на четырех кривых ногах.

– Небеса милосердные, что это? – поразилась Су Илань.

– Произведение искусства прошлой династии, – сказал Янь Гун. – Лучше в сокровищнице не нашлось.

– А что, нельзя было принести обычную жаровню с кухни? – поморщилась Су Илань.

– В покоях царских наложниц должны стоять только золотые, – вмешалась старшая придворная дама.

Су Илань прикрыла глаза пальцами и так посмотрела на жаровню:

– То есть это чудовище будет теперь мне глаза мозолить?

– Царь распорядился, чтобы в ней всегда был огонь, – заметил Янь Гун не без удовольствия, – поэтому не думаю, что ты сможешь ее чем-нибудь прикрыть, если, конечно, не захочешь устроить в павильоне пожар.

Жаровню разожгли. Придворные дамы тут же поспешили выйти из покоев Хуанфэй: от жара огня им сделалось дурно.

Су Илань проводила их долгим взглядом и пробормотала:

– Так от этой штуки все-таки есть польза.

Янь Гун помахал перед лицом ладонью:

– Тебе не станет дурно от такой духоты?

Но, приглядевшись, он заметил, что Мэйжун, наоборот, стала выглядеть лучше, когда покои нагрелись от огня.

«Может, на самом деле мерзнет?» – подумал Янь Гун, который раньше полагал это лишь очередным капризом красавицы.

Су Илань, растопырив пальцы, прижала ладони к бокам жаровни.

– Эй, эй, – забеспокоился Янь Гун, – не обожгись! Жаровня ведь раскалена!

Су Илань с нескрываемым удовольствием продемонстрировала ему обе ладони:

– Вот тебе очередная загадка, евнух.

Янь Гун сказал с досадой:

– У тебя по венам не кровь, а ледяная вода течет, что ли? Кто угодно бы обжегся. Или ты на самом деле ведьма?

Су Илань метнула на него быстрый и яростный взгляд:

– Как ты меня назвал?

– Без обид, – сказал Янь Гун, – но Цзэ-Цзэ ты вылечила и… морок на людей наводишь, чтобы твоего настоящего лица не видели. Что, неужели такая страшная, что показать нельзя?

Су Илань сузила глаза и в мгновение ока очутилась прямо перед Янь Гуном. Тот попятился, быстрота эта была нечеловеческой, и он струхнул.

– Если я покажу тебе, – сказала Су Илань ядовито, – ты до конца жизни не сможешь ночами спать.

– Цзэ-Цзэ, я гляжу, нормально спит, – храбрясь, сказал Янь Гун. – Да я и не просил показывать.

Су Илань презрительно фыркнула и отошла от него поближе к жаровне. Янь Гун выдохнул с нескрываемым облегчением и поспешил покинуть покои Хуанфэй.

[579] Нерушимая клятва

Ли Цзэ непонимающе приподнял брови. Су Илань приложила палец к губам, призывая к молчанию.

– Нас подслушивают? – едва слышно спросил Ли Цзэ.

– Взгляни на пол, – посоветовала Су Илань, кивком указывая направление.

Ли Цзэ заметил на полу круглое пятнышко света, какое могли отбрасывать в тень блестящие предметы, но в покоях Хуанфэй не было ничего круглого, не считая зеркальца, которое Су Илань припрятала. Через мгновение Ли Цзэ понял, что это пятнышко света пробралось в покои через проверченную в окне дырку.

– Подглядывают? – побагровев лицом, сказал Ли Цзэ.

– Кажется, они очень озабочены тем, что происходит внутри. Во всех смыслах, – со смехом сказала Су Илань и, сев на кровать, хлопнула рядом с собой ладонью. – Насколько я могу судить, над кроватью есть полог?

Ли Цзэ раздвинул полог, который окружал кровать со всех сторон непроницаемым золотым занавесом, и зашел за него.

– Это просто возмутительно! Я распоряжусь сделать деревянные ставни.

– Уверен, это твой евнух, – сказала Су Илань.

– Почему? – удивился Ли Цзэ.

– Он недолюбливает Мэйжун, считает ее ведьмой, – засмеялась Су Илань.

– А если он тебя увидит? – беспокойно спросил Ли Цзэ.

– Ну что ты, – успокоила его Су Илань, – его я чую еще на подходе. Благовония, которые он использует, терпкие и долго не развеиваются. Он так хочет скрыть запах собственного тела, что, наверное, часами в благовониях отмокает. За мной ему не подглядеть.

– Я запрещу ему подглядывать, – нахмурился Ли Цзэ. – Что это такое, в самом деле!

Они с Су Илань не всегда уединялись за пологом. Ли Цзэ было неловко просить об этом чаще, чем он полагал пристойным. Они еще плохо знали и друг друга, и самих себя. Ли Цзэ полагал, что они и без того близки, ведь Су Илань, даже несмотря на раскаленную жаровню, греться предпочитала все-таки у него за пазухой. Не стоило забывать и что Ли Цзэ знал тайну Су Илань и видел ее настоящее лицо – единственный из всех людей. Но в покои Хуанфэй он в любом случае приходил каждый вечер и нередко оставался до утра.

Министры были довольны, но уже начали строить дальнейшие планы. Они ждали, что Мэйжун вот-вот сообщит о зачатии наследника династии Ли. Им даже удалось уговорить Ли Цзэ отложить поход в Дикие Земли на несколько месяцев, что они считали своей важнейшей победой.

– Негоже сразу оставлять Юйфэй в одиночестве, – сказал Синий министр, а Зеленый министр с ним согласился. – Могут подумать, что царь уже охладел к наложнице.

Они не рассчитывали, что Ли Цзэ согласится, но он действительно отложил военный поход на три месяца. Министры воспрянули и стали ждать благостных вестей из павильона Феникса. Но придворные дамы, которым было поручено приглядывать за Мэйжун, чтобы не проглядеть момент, каждый раз только качали головами: нет, еще не понесла. К концу третьего месяца министры уверились, что и не понесет.

– Царь ходит к ней каждый день, а она до сих пор не зачала, – обеспокоенно сказал Синий министр.

– А ведь придворным дамам велено было подмешивать ей в чай травы, способствующие зачатию, – покивал Зеленый министр.

– Не иначе как она бесплодна, – сказал Синий министр.

– Царь должен взять другую наложницу, – решили они.

Министры принялись досаждать Ли Цзэ своими опасениями. Ли Цзэ нахмурился.

– Царская наложница бесплодна, – сказал Синий министр, приниженно кланяясь, – министры просят царя взять другую наложницу.

– Мы обеспокоены будущим династии Ли, – вторил ему Зеленый министр.

Ли Цзэ поглядел на Янь Гуна. Тот пожал плечами и помахал перед собой ладонью. Янь Гун предпочитал не вмешиваться, на этот раз отдуваться придется министрам, что бы они ни задумали.

– Другая наложница мне не нужна, – отрезал Ли Цзэ.

Но министры продолжали настаивать. Янь Гун беспокойно шевельнулся. Гнев Ли Цзэ он ощущал всей кожей, а эти старые остолопы ничего не заметили и продолжали пилить его, предлагая взять другую наложницу или жениться на благородной девушке, которая уж точно, в отличие от женщины из Весеннего дома, сможет понести от царя после первой же ночи.

Ли Цзэ встал и хлопнул ладонью по столу, раздался угрожающий треск, но столешница выдюжила, только по центру пробежала косая изломанная молния. Министры умолкли и испуганно уставились на Ли Цзэ.

Тот высоко вскинул голову и сказал:

– Я не возьму другую наложницу и не женюсь на другой женщине.

– Но…

Ли Цзэ медленно поднял руку и сложил пальцы, как полагалось при Нерушимой клятве.

– Цзэ-Цзэ! – беспокойно воскликнул Янь Гун, пытаясь остановить его, потому что это была очень опасная ситуация.

Но Ли Цзэ сказал:

– Клянусь Небом и Землей, что не женюсь ни на ком другом и не возьму другую наложницу. Я больше не желаю ничего слышать об этом.

– Но если с Юйфэй что-то случится? – осведомился Синий министр.

Янь Гун тихонько застонал. Именно этого он и опасался. Неужели Ли Цзэ не понимает, к чему может привести его клятва? Но Ли Цзэ понял и с ужасающим спокойствием в голосе сказал:

– Если с Мэйжун что-то случится, то я уйду в монахи. Другой женщины в моей жизни не будет.

Министры пришли в ужас:

– Но как же будущее династии Ли?

– Династии сменяют друг друга, – равнодушно сказал Ли Цзэ. – Когда придет время, я выберу преемника.

– Ты променяешь Десять Царств на какую-то ведьму? – не выдержал Янь Гун.

– Не называй ее так, – строго сказал Ли Цзэ. – Если бы не Мэйжун, ты разговаривал бы не со мной, а с моей посмертной табличкой. И хватает у тебя дерзости называть ее ведьмой?

Янь Гун прикусил язык.

– Уйдешь в монахи, если Мэйжун умрет? – после паузы спросил он. – Ты это всерьез, Цзэ-Цзэ?

– Я поклялся Небом и Землей. Уверен, Небеса меня услышали. Ты ведь знаешь, что они меня слышат.

Ли Цзэ непроизвольно дотронулся до того места, где был шрам от удара молнией.

Министры принялись горестно воздевать руки и стенать. Янь Гун вздохнул. Ну что ж, по крайней мере, эта клятва удержит министров от разных гнусностей. Он нисколько не сомневался, что они могли бы отравить Мэйжун, чтобы вынудить царя взять себе жену или другую женщину в наложницы.

– Будет вам, – неприязненно сказал Янь Гун министрам. – Рано вы причитать начали, всего-то три месяца прошло. Царь и его наложница молоды и полны сил. Вы бы лучше, чем причитать, отправились в святилище и воскурили благовония, чтобы попросить Небеса послать династии Ли наследника.

Ему удалось выпроводить министров.

– Цзэ-Цзэ, – сказал Янь Гун серьезно, – ты понимаешь, что наделал? Если бы не клятва, ты бы обрек Мэйжун на смерть. Они бы ее убили. Почему ты улыбаешься? Ты еще не монах, чтобы загадочно улыбаться!

– Вряд ли бы им удалось ее убить, – заметил Ли Цзэ. – Но она не ведьма, нечего на меня так смотреть.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я, – пробормотал Янь Гун, пристально глядя на Ли Цзэ. – Интересно, что это?

– Гунгун, не о том думаешь, – серьезно сказал Ли Цзэ. – Цзао-гэ прислал весточку. Хан Ын-Агых выдвинулся к границам царства Ли. Настало время завоеваний, Гунгун.

[580] Время завоевывать Дикие Земли

Ли Цзэ велел собирать войска, чтобы выдвинуться в Дикие Земли, но доклады о подготовке слушал рассеянно, словно думал совсем о другом. Янь Гун, надев доспехи, тоже пришел на сбор генералов. Нужно было еще решить, какой дорогой отправляться, а по какой – пустить обозы с провиантом: из соображений безопасности всегда выбирали раздельные пути.

Ли Цзэ, увидев Янь Гуна, сказал, точно его и дожидался:

– Гунгун…

– Нет! – воскликнул Янь Гун. – Я знаю этот взгляд! Не говори этого!

– Гунгун, – мягко, но властно повторил Ли Цзэ, – ты остаешься в столице.

Янь Гун с досадой швырнул свою плеть об пол.

– Я был слишком категоричен с министрами, – хмурясь, продолжал Ли Цзэ. – Оставляю Мэйжун на тебя. Если они попытаются что-то ей сделать, брось их в темницу до моего возвращения.

– Я должен ехать с тобой, – горестно сказал Янь Гун. – Я твоя удача в сражениях.

– Я выигрывал сражения и без тебя, – возразил Ли Цзэ, и остальные генералы закивали.

– Но тебя всегда ранят, когда меня нет!

– Это лишь совпадение, – возразил Ли Цзэ, – не будь таким суеверным. Я уже говорил тебе.

Генералы принялись уверять, что никому не позволят и пальцем царя коснуться, но Янь Гун слушал их слова весьма скептически. Они были уверены, что смогут защитить Ли Цзэ, и в это он еще поверил бы, но когда они сказали, что не позволят Ли Цзэ самому сражаться, то он расхохотался им в лицо. Даже он сам не смог бы. Янь Гун прекрасно знал, что Ли Цзэ в первых рядах пойдет в атаку, едва войска сойдутся на равнинах Диких Земель.

Поняв, что решение Ли Цзэ окончательное, Янь Гун проскрипел:

– Я напишу Цзао-гэ, пусть станет твоим щитом. Ты сражаешься безрассудно, Цзэ-Цзэ.

– У меня благословение Небес, – с улыбкой сказал Ли Цзэ.

– Не больно-то Небеса тебя защищают, – фыркнул Янь Гун.

Ли Цзэ ничего не ответил на это, сказал только:

– Рассчитываю на тебя, Гунгун.

Янь Гун ушел, ворча и ругаясь, но Ли Цзэ знал, что евнух в точности исполнит его приказ. За Су Илань можно было не волноваться.

Перед отъездом Ли Цзэ зашел в покои Хуанфэй – попрощаться. Су Илань пытливо поглядела на него:

– Уезжаешь?

– Разобью хана Диких Земель и вернусь, – сказал Ли Цзэ, беря Су Илань за руки. – Оставляю тебе Гунгуна. Он позаботится о твоей безопасности.

Су Илань скорчила презрительную гримасу:

– Я тебя умоляю! Вот его бы ты прекрасно мог забрать с собой. Он меня терпеть не может, и это взаимно. Заботиться о моей безопасности? – спохватилась она тут же. – О чем это ты?

Ли Цзэ виновато засмеялся:

– Это если вдруг министры захотят избавиться от царской наложницы.

– А если царская наложница вдруг захочет избавиться от министров? – фыркнула Су Илань. – Они ничего не смогут мне сделать. Я белая змея, а они жалкие людишки!

– И все же один из этих жалких людишек очень беспокоится о тебе, – с улыбкой сказал Ли Цзэ, гладя Су Илань по щеке. – Так мне будет спокойнее. Если Гунгун останется, я смогу сосредоточиться на завоевании Диких Земель.

– Только предупреди его, чтобы лишний раз ко мне не лез, – сказала Су Илань сварливо.

Ли Цзэ с серьезным видом пообещал это сделать.

– И сам будь осторожен, – добавила Су Илань, хмурясь. – Варвары Диких Земель – свирепые и подлые. Не верь им, если не хочешь получить удар в спину.

Ли Цзэ пообещал и это сделать.

Янь Гун между тем улучил минутку попрощаться с Юань-эром, а заодно наказать, чтобы тот передал письмо Цзао-гэ и вообще приглядывал за Ли Цзэ. О безопасности самого Юань-эра он тоже тревожился, потому навешал ему на шею минимум половину своих амулетов. Прощание их было не менее трогательным.

Войско, возглавляемое Ли Цзэ, выдвинулось в сторону Диких Земель. Жители столицы провожали царя одобрительными возгласами, многие держали в руках зажженные палочки благовоний и ладонями нагоняли дым в сторону проезжавших всадников, чтобы окурить их. Считалось, что так воины будут защищены от козней злых духов, нередко навлекающих беды и даже случайную смерть. Ли Цзэ считал это суевериями, но Янь Гун сам лично окурил его палочкой черных благовоний еще до выезда из дворца и делал это с таким серьезным видом, что у Ли Цзэ духу не хватило его остановить или поддразнить.

Войска и обозы отправились разными дорогами, как и было решено на стратегическом совете.

Цзао-гэ ждал Ли Цзэ на заставе Мумянь, расположенной на границе царства Ли и Диких Земель. Городок был небольшой, но хорошо укрепленный и мог выдержать даже продолжительную осаду. Стычки с варварами вспыхивали именно у заставы Мумянь, потому что это был единственный путь в царство Ли со стороны Диких Земель, остальные пути – отрезаны горами и болотами.

Это был стратегически важный пункт, и его нельзя было терять: если застава Мумянь окажется в руках врага, то они смогут провести через нее войска и разорить царство Ли, как проделывали это с другими царствами, расположенными в противоположной от царства Ли стороне.

Войско Ли Цзэ состояло из многих тысяч солдат Десяти Царств, но головной отряд, который возглавлял сам Ли Цзэ, насчитывал всего сто человек – знаменитая разбойничья сотня Чжунлин. Он знал, что они его не подведут, и мог всецело на них положиться.

Цзао-Гэ и Ли Цзэ обнялись при встрече после относительно долгой разлуки. Ли Цзэ с тревогой заметил, что шрамов у Цзао-гэ прибавилось.

– Проклятые варвары, – проворчал Цзао-гэ, когда Ли Цзэ начал расспрашивать об этом. – Пускают в ход зубы и когти, если теряют оружие. Накидываются, как стая крыс на хлебную корку. Сами бросаются пузами на копья, смерти не боятся. Верят, что каждая смерть делает сильнее их хана. Будто бы их души отправляются в котел, из которого хлебает жизнь их хан, потому он неуязвим и бессмертен.

Ли Цзэ усмехнулся:

– Неуязвим и бессмертен? Что ж, скоро узнаем, так ли это.

[581] Ли Цзэ отыскивает путь в Дикие Земли

Цзао-гэ все эти месяцы времени не терял: отбивая набеги варваров, пробующих заставу Мумянь на прочность, он посылал лазутчиков разведать, что творится в Диких Землях, и смог составить неплохую карту местности – единственную существующую карту Диких Земель. Ли Цзэ долго изучал ее, и с лица его не сходило хмурое выражение.

Отражая набеги варваров или устраивая против них военные походы, он с войском лишь немного углублялся в Дикие Земли, максимум на четыре дневных перехода. Эти земли он хорошо знал и мог выстроить цепь обороны, если возникала угроза нападения: на четыре дневных перехода от заставы Мумянь еще росли деревья и кустарники, а вот дальше была сплошная пустошь, если не сказать – пустыня, поросшая вечно жухлой травой, усеянная костями каких-то животных и кишащая столь нелюбимыми Цзао-гэ змеями и скорпионами. Там всегда дули ветра, причем направление их никогда не менялось: дули они в сторону царства Ли. Спрятаться или устроить засаду тут было негде, и все же это была невыгодная для сражений в понимании Ли Цзэ местность.

Согласно карте, пустыня растянулась еще на десять дневных переходов, и Ли Цзэ невольно задался вопросом: насколько хорошо подготовлены варвары, что пересекают пустыню без особых потерь в смысле физической выносливости? Ли Цзэ не удавалось углубиться в Дикие Земли дальше, чем на четыре дневных перехода: лошадям было трудно перемалывать песок ногами, солдат мучила жажда и знойный ветер, укрыться было негде. Но варвары, совершающие набеги, всегда были свежи и полны сил.

– Не может такого быть, – возразил сам себе Ли Цзэ.

– Что такое, Ли-дагэ? – встрепенулся Цзао-гэ, решивший, что Ли Цзэ обращается к нему.

Ли Цзэ хлопнул по столу ладонью:

– Это неверная карта.

– Мои люди лично составляли ее, – обиженно сказал Цзао-гэ.

– Я не об этом. Сам подумай: разве варвары – демоны, чтобы обходиться без воды и еды? Но даже если они демоны, то лошади-то у них обычные. Мы захватывали много их лошадей, они не отличаются от наших, так же едят сено и пьют воду.

– Какие там демоны! – презрительно сказал Цзао-гэ. – Были бы демонами, не сдыхали бы так быстро.

– Вот именно, – кивнул Ли Цзэ. – Не значит ли это, что в путь в Дикие Земли пролегает вовсе не по пустыне? Варвары приезжают к заставе Мумянь на свежих лошадях и не выглядят изнуренными дорогой. Такое невозможно после перехода через пустыню.

– Если подумать…

– Варвары знают что-то, чего не знаем мы, – уверенно сказал Ли Цзэ. – У них есть дорога, не указанная на нашей карте, которая соединяет границы царства Ли с Дикими Землями.

– Но ведь мы видели в пустыне войска хана Диких Земель, – спохватился Цзао-гэ.

– Это может быть обманным маневром. Они лишь хотят уверить нас, что пустыня непроходима, но на самом деле это не так. И мы попались на этот трюк не единожды: в Дикие Земли мы всегда выдвигаемся по одному и тому же маршруту и никогда не сходим с него.

– И что будем делать? – нахмурился Цзао-гэ.

Ли Цзэ долго глядел на карту, потирая подбородок пальцами, потом сказал:

– Давай выедем по старому маршруту на четыре дневных перехода и остановимся. Быть может, я смогу что-то понять уже на месте.

На другой же день войска Десяти Царств выдвинулись в Дикие Земли. Цзао-гэ с Ли Цзэ глаз не спускал, как и велел ему в письме Янь Гун. Ли Цзэ, заметив это, рассмеялся. На первой же остановке он доставил немало беспокойства Цзао-гэ, потому что, спешиваясь, наступил на пустынную гадюку.

– Ли-дагэ! – истошно завопил Цзао-гэ.

Вот потому он и не любил пустыню: многие солдаты были ужалены гадюками и другими ползучими гадами, и не всех удалось спасти. Наступить на змею в пустыне означало верную смерть.

Гадюка действительно изготовилась напасть на Ли Цзэ и укусить его за ногу, но… Никто не понял, что произошло, даже сам Ли Цзэ. Пустынная гадюка, уже почти доставшая пастью до ноги Ли Цзэ, вдруг чего-то испугалась и скрылась в песках. Ли Цзэ заметил потом, что и другие змеи его чураются: пока он был в пустыне, его ни разу не укусила змея. Он сообразил, что змеи чуют на нем запах белой змеи, а может, дело было в том, что толика змеиной крови текла и по его венам: Су Илань вылечила его изуродованную руку собственной кровью.

– Ли-дагэ, – потрясенно сказал Цзао-гэ, хватая его за плечо, – она тебя не укусила?

– Благословение Небес не пустой звук, – усмехнулся Ли Цзэ, решивший списать все именно на полученное благословение, чтобы успокоить Цзао-гэ.

Воинский дух солдат это происшествие подняло до самых Небес.

«Наш царь благословлен Небесами, – говорили они, – нас ждет блистательная победа над варварами!»

На четвертой остановке Ли Цзэ велел не разбивать лагерь и не разжигать костров. Он взял Цзао-гэ и отъехал от войск чуть дальше в пустыню.

– Что мы будем здесь делать? – не понял Цзао-гэ.

Ли Цзэ прикрыл глаза и долго не двигался, только медленно, очень медленно поворачивал голову из стороны в сторону. Цзао-гэ непонимающе смотрел на него. Крылья носа Ли Цзэ дрогнули, он, не открывая глаз, вытянул руку и указал пальцем влево:

– Нам туда.

– Откуда ты знаешь? – поразился Цзао-гэ. – Небеса указали тебе путь?

Ли Цзэ открыл глаза:

– С той стороны тянет кострами.

На самом деле почуял он не костры, а жарящееся на них мясо. Ли Цзэ так и не смог преодолеть отвращение к этому запаху и очень остро на него реагировал. В пустыне, где ветер всегда дул в сторону царства Ли, а значит, и в лицо, отыскать источник запаха было проще простого: всего-то и нужно повернуться в ту сторону, откуда ветер принес запах, там и будет искомое.

– Где костры, там и люди.

[582] Волчья Пасть

– Ли-дагэ, ты был прав, – присвистнул Цзао-гэ.

Следуя запаху костров, они углубились в пустыню еще на двухчасовой переход и обнаружили, что пески обрываются, скатываясь в длинную, насколько хватает глаз, долину. Здесь росли кустарники, здесь была трава, а главное – по долине протекала узкая речка, теряющаяся где-то у горизонта.

– Волчья Пасть. Вот о чем говорили пленные варвары.

Когда допрашивали варваров, попавших в плен во время предыдущих военных походов, Цзао-гэ и остальные всегда думали, что те несут околесицу. «Вам никогда не попасть в волчью пасть!» – бахвалились варвары, после чего обычно откусывали себе языки и «отправлялись в котел, из которого хлебает жизнь их хан». А следовало понимать их слова так: «Вам никогда не попасть в Волчью Пасть».

– Тогда все встает на свои места, – воскликнул Цзао-гэ и бросил взгляд вдаль.

Вдалеке вились дымки костров. Долина за ними была усеяна круглыми походными жилищами варваров – юртами.

– Уж не ставка ли это хана Диких Земель? – предположил Цзао-гэ.

– Основные войска, – хмурясь, кивнул Ли Цзэ. – Похоже, они готовили полномасштабное вторжение. Такую орду застава Мумянь не сдержит.

– Тогда нужно проредить чуток, – ухмыльнулся Цзао-гэ. – Что скажешь, Ли-дагэ?

Ли Цзэ некоторое время задумчиво смотрел вдаль. Что скрывалось за горизонтом? С этого расстояния разглядеть что-то не представлялось возможным. Там могли быть и резервные войска, и становище хана Ын-Агыха, и просто Дикие Земли, где остались семьи сражающихся варваров. Но скрытое за горизонтом сейчас мало волновало Ли Цзэ. Подумать стоило о другом.

– Судя по юртам, – продолжая хмуриться, сказал Ли Цзэ, – у них численное превосходство. А мы так и не разгадали, как они делают огненные снаряды. Если они рано заметят нас, то забросают нас ими и мы не сможем приблизиться, тогда в ход пойдут стрелы. Лучники есть и у нас, но у варваров преимущество, потому что ветер всегда дует в нашу сторону.

– Здесь особо-то не за чем прятаться, – сказал Цзао-гэ, поглядывая по сторонам. – Ничего другого, кроме лобовой атаки, и не проведешь.

– Верно, – кивнул Ли Цзэ. – Нам придется ударить в лоб и при этом подобраться к ним на сравнительно близкое расстояние. Выступим, как только сгустятся сумерки, и будем ехать всю ночь, чтобы засветло добраться до становища варваров.

– Далековато, – усомнился Цзао-гэ, прикинув расстояние.

– У нас нет выбора. Если замешкаем, встанет солнце и нас заметят, то внезапной атаки не получится, – сказал Ли Цзэ. – Подберемся так близко, как сможем. Все же одно преимущество у нас есть.

– Какое?

– Они не знают, что мы здесь.

Они вернулись к войскам Десяти Царств и передали план действий генералам. Те согласились, что стратегия Ли Цзэ – лучшая из возможных в данной ситуации.

Цзао-гэ распорядился обвязать копыта лошадей тряпками, а морды – завязать платками, чтобы не ржали. Это были типичные бандитские уловки, и они как никогда пригодились сейчас. Топот лошадей с обвязанными копытами можно принять за что угодно, если при этом не слышится ржание: за шум ветра или реки, за волнение собственных стреноженных лошадей или даже за топот ног перемещающихся по становищу варваров. Бандиты нередко пользовались такими уловками, чтобы незаметно подкрадываться к торговым караванам.

Небеса были на стороне Ли Цзэ: едва смерклось и они выступили, началась гроза. Сухие грозы нередко случались в пустынях. Грохотало так, что в этой какофонии ничего нельзя было расслышать, приказы приходилось передавать жестами. К счастью, генералы Ли Цзэ были бывалыми вояками и понимали их с полуслова.

Войска выдвинулись и лавиной хлынули в долину под прикрытием грозы. Молнии били не вниз, а по горизонтали, чертя в темноте небес косые всполохи грозовых дорог, словно указывали направление. Ли Цзэ «небесную заботу» не оценил.

– Хватило бы и грома, – проворчал он, свирепо глядя вверх. – Варвары ведь могут и нас заметить, если так будет полыхать. Что за никчемные у вас военачальники там, на Небесах!

Небеса притихли, словно услышали его упреки, и молнии начали бить исключительно у горизонта, за становищем варваров, но так подпустили грому, что уши закладывало.

Не сказать, чтобы им удалось застать варваров врасплох: у тех были выставлены дозорные, – но гроза несказанно помогла им. Дозорные, заметив приближающие войска, подняли тревогу, но гром так грохотал, что передавать сообщение об опасности пришлось несколько раз, а войска Ли Цзэ за это время успели еще приблизиться.

[583] Сражение с ханом Ын-Агыхом

Скрываться уже не было смысла. Ли Цзэ сделал знак своим всадникам сдернуть с лошадей намордники, это прибавило боевой силы: лошади царства Ли были диковатые и злющие, чуть что – кусались, и даже Гром, этот исключительно умный и послушный конь, нет-нет да и показывал зубы. Лошадники часто шутили, что лошади царства Ли, если их посадить на цепь, никакой собаке не уступят!

Сражение началось, когда два потока оскаленных оружием людей столкнулись прямо в центре Волчьей Пасти. Верховые и пешие с мечами, луками, копьями, палицами принялись ожесточенно лупить друг друга, издавая боевые кличи. Варвары были хорошо вооружены и обучены, отличались от тех, что устраивали набеги на заставу Мумянь и с которыми сражался Ли Цзэ во время походов в Дикие Земли. Вероятно, те были всего лишь разведывательными отрядами, а эти основные или даже личное войско самого хана Ын-Агыха. У них была крепкая броня – редкость для варваров, делающих доспехи из выдубленных шкур.

Как и рассказывал Цзао-гэ, смерти варвары не боялись, потому были необыкновенно свирепы. Чтобы прикончить одного, требовались усилия сразу нескольких солдат. Разбойники Чжунлин были исключительно сильны, но численное превосходство было на стороне варваров. Их потоки текли и текли из-за становища на поле сражения.

– Нужно свернуть им шею, чтобы это остановить, – бросил мимоходом Цзао-гэ, когда оказался рядом с Ли Цзэ.

Хоть он и обещал Янь Гуну быть неотлучно при Ли Цзэ, сражение развивалось непредсказуемо, и они разделились уже в первую четверть часа.

– Скорее уж оторвать голову, – отозвался Ли Цзэ.

Он слегка запыхался, поскольку варвары, определив в нем военачальника, наседали на него сразу дюжинами, а может, поняли, что так быстрее отправятся «в котел, из которого черпает жизнь их хан». Сущий пустяк, конечно, поскольку даже десяток свирепых варваров не сравнится по силе с получившим благословение Небес. Настоящим сражением не назвать: Ли Цзэ попросту раскидывал их в разные стороны, и они летели, как метательные снаряды, сшибая все на своем пути. Ли Цзэ старался, чтобы это были другие варвары, а его собственные солдаты уже выучились увертываться. Но на место раскиданных тут же вставали другие. Ли Цзэ так и не вытащил меч из ножен – они не давали ему на это времени.

Когда число отправившихся в свободный полет перевалило за две сотни, Ли Цзэ сказал: «Хватит!» – и, прежде чем на него успели насесть очередные десятеро, опустился на колено и так ударил кулаком в землю, что от него в сторону становища кочевников метнулась и разверзлась широкая зияющая пропасть, подъедая то, что встречалось ей на пути: варваров, юрты, костры. Гулкий стон провалившейся земли раскатился по Волчьей Пасти. Тысячелетия спустя земля окаменеет и провал превратится в настоящее ущелье, которое люди прозовут Ущельем Праведного Гнева.

– Хан Ын-Агых! – прокричал Ли Цзэ, и его голос перекрыл и шум сражения, и гул земли. – Я, Ли Цзэ из царства Ли, вызываю тебя на бой!

Ли Цзэ не знал, все ли варвары понимают язык царства Ли, но надеялся, что среди них найдутся толмачи, которые переведут хану вызов. Если только хан Ын-Агых вообще здесь, а не прячется где-нибудь в тылу, за горизонтом.

– Агых! Агых! – прокатилось эхом по Волчьей Пасти, и в ответ на эхо прикатился из-за становища ответный рев, похожий на звериный.

И вот тут-то Ли Цзэ и увидел Ын-Агыха.

К чести хана Диких Земель, в тылу он не прятался и сам лично повел войска завоевывать царство Ли, но неожиданное нападение врага спутало все его планы и разъярило. Хан Ын-Агых не рассчитывал, что войска царства Ли отыщут Волчью Пасть и нападут первыми. Во внезапных нападениях даже минутная задержка могла оказаться решающей, вот и сейчас, даже несмотря на численное преимущество варваров, сражение складывалось в пользу войска царства Ли. Разбойники Чжунлин, каждый из которых стоил сотни воинов, быстро начали сокращать численность войска варваров, подавая пример остальным солдатам царства Ли.

Хан Ын-Агых походил на горного медведя, с которым однажды сражался Ли Цзэ: высокий, мощный, груда мышц и мяса, от него так и веяло свирепостью. Обряжен он был в тяжелые доспехи и нес под мышкой связку копий. Его окружали телохранители, вооруженные широкими палашами, тоже рослые и сильные. Все вместе они составляли единое целое и реагировали одновременно: хан Ын-Агых выхватывал копье из связки и швырял его в выбранного противника, а телохранители расчищали ему путь, причем не разбирали, где свои, а где враги, рубили и кромсали всех подряд.

Эта кровожадность Ли Цзэ возмутила, но сами варвары почитали это за великую честь и, как заметил Ли Цзэ, специально старались попасться на пути хана и его телохранителей, чтобы через мгновение распластаться на земле трупами. Их суеверная вера, что так они добавляют силы своему хану, была слепа и тем страшна.

Увидев Ли Цзэ, хан Ын-Агых оскалил вычерненные зубы в улыбке и показал на него пальцем. Несколько телохранителей бросились к нему, размахивая палашами. Ли Цзэ скинул с себя очередную дюжину варваров и выхватил меч из ножен. Телохранители вели себя не так, как прочие варвары: под удар специально не подставлялись, – но заходили со спины, вынуждая Ли Цзэ постоянно оборачиваться и отражать удары тяжелых палашей, а приходилось еще и обычных варваров то и дело с себя стряхивать. Ли Цзэ подумал невольно, что чувствует себя медведем, которого затравили собаки. Эта тактика, как полагал Ли Цзэ, призвана была вымотать его перед сражением с ханом Ын-Агыхом.

«Если он вообще собирается сражаться», – прибавил Ли Цзэ мысленно: хан Диких Земель ведь ничего не ответил на его вызов.

Хан Ын-Агых собирался, но не так, как представлял себе Ли Цзэ. И когда Ли Цзэ в очередной раз развернулся, чтобы отразить удары палашей и расшвырять варваров, в него полетело копье. Брошенное со страшной силой – Ын-Агых был нечеловечески силен – копье, со свистом рассекая воздух, пролетело через все поле боя, не растеряв ни скорости, ни ударной силы.

Ли Цзэ, услышав, вернее даже, ощутив движение воздуха где-то позади, обернулся, но реагировать уже было поздно: копье вонзилось ему в грудь, пробивая доспехи, и полетело дальше, увлекая Ли Цзэ за собой, как тряпичную куклу, пока не впечатало его спиной в одиноко растущее дерево.

Ли Цзэ ухватил копье за древко, но инстинкты остановили. Наконечник копья, пробив доспехи и одежду, глубоко вошел в плоть. Ли Цзэ ощутил, как сердце задевает его, пытаясь биться дальше. В голове на мгновение стало бессмысленно, кровь полилась изо рта.

– Ли-дагэ! – истошно завопил Цзао-гэ, пытаясь проложить себе путь к царю.

Ли Цзэ сжал меч покрепче и обрубил копье одним ударом. Времени харкать кровью и лишаться чувств не было: он видел, что к нему несется, сотрясая землю ударами огромных ног и потрясая копьем, хан Ын-Агых. Ли Цзэ медленно поднял меч над головой, развернул его вбок и слегка пригнулся, рассчитывая момент. Кровь заструилась обильнее, измочив его одеяние. Один удар – и войне конец.

Взмах – и голова хана Ын-Агыха покатилась по земле, а тело грохнулось оземь, содрогаясь в предсмертной судороге. Ли Цзэ добрел до откатившейся головы, взял ее за волосы с земли и высоко поднял. Голова еще скрежетала зубами и шевелила глазами.

– Дикие Земли завоеваны! – хрипло крикнул Ли Цзэ.

На поле сражения все смешалось, ряды варваров дрогнули: кто-то побежал, кто-то сдался, кто-то прирезал себя, чтобы не сдаваться в плен, а может, в надежде, что кровавая жертва оживит их хана. Солдаты Десяти Царств издавали победные кличи и высоко вскидывали окровавленные мечи.

Ли Цзэ ничего этого не видел. Пальцы его разжались, он выронил и меч, и голову поверженного хана и упал навзничь. Обломок копья в груди трепетал вместе с частым дыханием.

Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Ли Цзэ убедился, что это не так. Он не видел ни детства, ни юности, ни завоеваний, ни царствования. Перед глазами был только неясный образ девы в белом одеянии.

– Ли-дагэ! – Цзао-гэ грохнулся возле него на колени, пытаясь поднять его голову.

Ли Цзэ ухватил белеющими пальцами его за рукав и выговорил:

– Су Илань…

А потом на его лицо словно накинули черный, непроницаемый платок. Он еще слышал отдаленно окружающие его звуки, но уже ничего не видел. Но и звуки становились все глуше, пока не истаяли в зловещую тишину. Сознание медленно угасало, утягиваемое в черную бездну ледяными перстами Смерти.

[584] Когда одолевают предчувствия

Янь Гун места себе не находил, оставшись, как и велел Ли Цзэ, во дворце присматривать за Мэйжун, а вернее, за министрами, чтобы те ничего не сделали царской наложнице.

Министры были не настолько глупы: вероятно, они строили коварные планы по разлучению царя и Юйфэй, но не открыто. Категоричность Ли Цзэ сбивала их с толку. А ну как и вправду уйдет в монахи? Монаха уже переубедить не получится, а вот царя – очень даже может быть.

Посовещавшись, министры решили вернуться к первоначальному плану: подсовывать, будто бы невзначай и без умысла, царю разных женщин, может, какой и увлечется. Знавали ведь они истории, когда даже самая крепкая любовь, которую считали дарованной и благословленной Небесами, рушилась в одночасье из-за одного случайного взгляда.

«Нужно было тайком поехать следом за ним», – уныло корил свою бесхребетность Янь Гун.

Ли Цзэ ведь сам обмолвился, что с Мэйжун министрам не сладить, так зачем оставил евнуха во дворце? Оставалось только надеяться, что Юань-эр передаст письмо Цзао-гэ и тот будет следить за Ли Цзэ в оба глаза. Но разве это уняло бы тревоги Янь Гуна?

Янь Гун был суеверен и носил на шее связки амулетов на все случаи жизни: проклятие, порча, дурной глаз, злые духи – для каждого нашелся бы заговоренный особым образом талисман. Но ни один из них не мог снять камня с сердца, который навалился, когда Ли Цзэ уехал в Дикие Земли, и с каждым новым днем камень становился только тяжелее. В душе гаденько скреблись драными кошками предчувствия.

– А ведь ранят его, только когда меня с ним рядом нет, – бормотал Янь Гун себе под нос, шурша подолом одеяния по дворцовым переходам.

Он решил пойти в дворцовый храм и зажечь благовония, чтобы попросить у Небес защиты для Ли Цзэ. В царстве Ли поклонялись Небесам в целом, не упоминая небожителей или богов поименно, поэтому Янь Гун по дороге пытался припомнить как можно больше имен, которые встречались ему в сказках и легендах, чтобы в нужный момент залпом произнести их все: какое-нибудь да сработает! Абстрактное и равнодушное обращение к Небесам ему не нравилось.

Проходя по внутренней террасе, он споткнулся и остановился, уставившись в сад. Ему показалось, что там стоит кто-то незнакомый в белой одежде. Янь Гун похолодел, приняв эту неясную фигуру за видение или предзнаменование дурного, зажмурился и кулаками протер глаза. Когда он снова посмотрел в сад, то увидел там Мэйжун. Янь Гун еще раз протер глаза. И как он умудрился принять Юйфэй за призрака, когда она даже не в белой одежде?

Су Илань стояла посреди сада и смотрела в небо пустым взглядом, ничего не замечая вокруг. Янь Гун посеменил к ней. Ему хотелось сорвать на ком-то свою досаду, и Мэйжун, невольная виновница бед евнуха, подвернулась под руку как нельзя кстати.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Янь Гун склочно.

Су Илань поглядела на него. Евнух невольно поежился: у Юйфэй был такой же пустой взгляд, какой бывал у Ли Цзэ во времена озарений.

– А что, я не могу быть здесь? – уточнила Су Илань.

Янь Гун, подбоченившись, осыпал царскую наложницу упреками. Мол, из-за нее Ли Цзэ не взял его с собой, а с ним всегда что-то случается, когда личного евнуха нет рядом. Мол, он места себе не находит от тревоги, а она стоит тут и глазеет на небо.

– Я не глазею на небо, – нахмурилась Су Илань.

– А что ты делаешь? – не унимался Янь Гун.

– Гадаю по облакам.

– Гадаешь по облакам? – переспросил Янь Гун, невольно заинтересовавшись. Он был суеверным, верил в демонов и небожителей. И гадания его вера стороной не обошла.

– У меня дурные предчувствия, и я пытаюсь их развеять. Облака должны подсказать.

– Дурные? – испуганно повторил Янь Гун и тоже уставился на небо, потом спохватился и сердито поглядел на Мэйжун: а ну как она его опять дурачит?

Но Су Илань отрешенно скользила взглядом по облакам. Белые змеи суеверны не были, но если их одолевали сомнения, то они использовали Ци природы, чтобы найти верный ответ.

Су Илань верила, что все в мире связано одной нитью Ци, и, посылая ниточку своей Ци к облакам, надеялась, что она зацепится и вытащит из общего потока те знания, что ей нужны. Предчувствиям она тоже верила, а они ничего хорошего не предвещали: Су Илань чувствовала, как змеится чешуя под кожей, а среди белого дня и не в полнолуние такого со змеями-оборотнями происходить не должно.

– И что облака тебе говорят? – пристал к ней Янь Гун.

– Они безмолвствуют, – сказала Су Илань, глядя на свою ладонь, куда медленно опускалась, свиваясь, невидимая змейка-Ци, оборванная порывом ветра. – Они не хотят говорить со мной.

– Неправильно спрашиваешь потому что, – сердито сказал Янь Гун и схватил Мэйжун за запястье.

Тут же он отдернул руку: ему показалось, что он коснулся мертвеца, такая холодная кожа была у царской наложницы.

– Что это ты выдумал меня за руку хватать? – возмущенно спросила Су Илань.

Янь Гун совладал с собой, опять схватил ее за руку и потянул в сторону дворца:

– Пойдем в храм, помолимся Небесам. Нужно воскурить благовония, чтобы они услышали. Если помолиться Небесам, боги услышат и помогут.

Су Илань выдернула руку:

– Я не пойду.

– Что? Почему? – взъерошился Янь Гун.

– Я молюсь своим богам, – сухо ответила Су Илань.

– Облакам? – ехидно уточнил Янь Гун. – В каком царстве облака считают богами? Или ведьмы поклоняются облакам?

– Какой же ты все-таки дурак, евнух, – с сожалением сказала Су Илань, глядя на него и покачивая головой. – Упросить бы Ли Цзэ, чтобы прогнал тебя взашей.

– Ха, – самодовольно сказал Янь Гун, – Цзэ-Цзэ мой лучший друг, он меня никогда не прогонит.

– Тогда почему ты еще здесь, а не в храме? – осведомилась Су Илань.

Янь Гун спохватился, помчался обратно к дворцу, но приостановился и погрозил Су Илань кулаком. Су Илань и не заметила, она снова попыталась зацепиться за облачную Ци, чтобы получить ответы, но и в этот раз потерпела неудачу. Видно, змеиные демоны не могли подняться выше земли.

Янь Гун между тем навалил ворох разных благовоний в жертвенную чашу и поджег. Повалил густой дым, евнух закашлялся и прикрыл лицо рукавом, но в итоге все равно пришлось выскочить из храма и звать слуг, чтобы разогнали дым.

Благовония выгорели, остался только пепел. Ответа Небес Янь Гун так и не дождался.

«Быть может, – подумал евнух, – чтобы Небеса ответили, нужно их проклясть?»

Но он не решился.

[585] Можно ли надеяться на чудо, когда других надежд не осталось?

Когда возвестили о возвращении царских войск, Янь Гун, придерживая полы одеяния, помчался к воротам, чтобы встретить Ли Цзэ и вместе с ним посмеяться над суевериями, которые терзали его все эти дни в разлуке. Но во главе войска ехал Цзао-гэ и был мрачнее тучи.

Сердце Янь Гуна упало: он остановился, не в силах сделать еще один шаг, и остекленевшим взглядом смотрел, как из повозки, которую окружили солдаты, выгружают носилки с телом Ли Цзэ. Ноги у евнуха подкосились, он сел прямо на землю. Юань-эр бросился к нему и принялся поднимать, но ни руки, ни ноги Янь Гуна не слушались.

Цзао-гэ, увидев это, раздраженно рявкнул:

– Гунгун!

Янь Гун очнулся, уцепился за плечо Юань-эра и так встал, чувствуя, как внутри леденеет страхом. Четверо солдат пронесли в ворота дворца носилки с телом Ли Цзэ, но он побоялся на них взглянуть и зажмурился. Потом в голове мелькнуло: «Но ведь мертвеца накрывают полотном с головой».

Тело на носилках ничем не было прикрыто. Янь Гун распахнул глаза и, отталкивая Юань-эра, помчался следом за солдатами, уносящими Ли Цзэ во дворец.

В царских покоях уже собралась порядочная толпа, министры стенали и охали, слуги так яростно терли ладонь об ладонь, что могли бы разжечь огонь даже без кремния. Янь Гун растолкал их и повалился на колени возле носилок, которые солдаты поставили, расшвыряв по углам покоев ширмы и стол, прямо в центре.

– Цзэ-Цзэ, – прошептал Янь Гун.

Ли Цзэ лежал на носилках мертвец мертвецом. Его доспехи и одежда были залиты кровью, из груди торчал обломок копья. На лице Ли Цзэ не было ни кровинки. Копье изредка слабо трепетало, и только по этому можно было определить, что Ли Цзэ еще жив.

– Гунгун, – сказал Цзао-гэ сдавленно, – мы завоевали Дикие Земли.

– Какое мне дело до Диких Земель! – взвизгнул Янь Гун и залился слезами. – Когда Цзэ-Цзэ… Лекари! Куда подевались лекари?!

Лекари уже спешили в царские покои, но, едва взглянув на царя, переменились в лице и потупились. Старший лекарь встал на колени возле носилок, потрогал у раненого пульс и покачал головой:

– Ничего нельзя сделать. Чудо, что царь еще не умер, но это произойдет до конца дня. Его пульс уже угасает.

– Выдерните это чертово копье из его груди! – рявкнул Цзао-гэ.

– Нельзя, – возразил старший лекарь. – Острие копья задело сердце. Если его вытащить, царь тут же умрет. Он и жив еще потому, что копье не вытащили.

– Царь, наш царь! – начали подвывать министры, хватаясь за виски, словно хотели вырвать себе волосы. Произошло то, чего они опасались: царь умирал, так и не оставив наследника.

Цзао-гэ поиграл бровями и припомнил:

– В последний момент, перед тем как потерять сознание, Ли-дагэ просил что-то… какую-то орхидею. Я не расслышал.

– Орхидею? – переспросил Янь Гун, и слезы на его глазах моментально просохли.

В мозгу сразу же пронеслись осиным роем мысли-образы: орхидеи на цветочном рынке, орхидеи из дворцового сада, орхидея или что-то похожее на вышивке Юйфэй…

– Мэйжун! – воскликнул Янь Гун, вскакивая на ноги. – Мэйжун!

– Что Мэйжун? – опешил Цзао-гэ столь разительной перемене в евнухе: из неутешной развалины в одно мгновение превратился в решительного деятеля.

Янь Гун потер лицо рукавом, шмыгнул носом и сказал:

– Мэйжун уже спасла Цзэ-Цзэ однажды. Кто сказал, что чудо не может повториться?

– Царская наложница! – в голос воскликнули министры и перестали рвать на себе волосы.

Янь Гун сделал глубокий вдох, выдохнул, пытаясь успокоиться, но губы у него так и задрожали, когда он опять поглядел на Ли Цзэ.

– Не раскисай! – Цзао-гэ хлопнул его по спине, подталкивая к двери. – Ты же царский евнух, иди и позови Мэйжун. Сможет она спасти Ли-дагэ или нет, но как царская наложница она тоже должна здесь быть, разве не так?

Янь Гун хорошенько ударил себя ладонями по лицу и побежал в покои Хуанфэй, чтобы позвать Мэйжун. Церемониться он не стал, распахнул дверь, перевалился через порог и бухнулся на колени, так припечатав лоб в пол, что гул можно было расслышать в любом уголке покоев.

Су Илань, чувствуя легкое недомогание, поскольку приближалось полнолуние, полулежала на кровати, но тут же вскочила на ноги. Такое поведение евнуха могло означать только одно.

– Ли Цзэ? – сдавленно спросила Су Илань.

– Спаси его. Спаси моего друга и можешь хоть ногами меня попирать, я тебе и слова не скажу!

Он поднял голову и вздрогнул. Он не думал до этого момента, что Мэйжун с ее невероятно белой кожей может побледнеть, но сейчас лицо царской наложницы так помертвело, что стало почти серым. Су Илань пошатнулась, но тут же овладела собой, перепрыгнула через евнуха и понеслась через весь дворец к царским покоям, с трудом удерживая себя в обличье Мэйжун, на волю рвалась даже не Су Илань, а белая змея, настолько пошатнулось ее внутреннее равновесие. Янь Гун припустил за нею следом, но не смог нагнать и прибежал лишь через минуту, задыхаясь и хватаясь за бок.

«Ну она и бегать! – невольно подумал он. – Точно ведьма!»

Мэйжун, как он обнаружил, уже стояла у носилок с телом Ли Цзэ. Глаза у нее остекленели, руки потянулись к щекам, точно она собиралась расцарапать себе лицо, как нередко делают женщины в приступе отчаяния.

– Спаси его! Спаси нашего царя! – взмолились министры, и Цзао-гэ присоединился к ним.

Су Илань никак не могла отвести взгляда от лица Ли Цзэ, на котором с каждой секундой все явственнее проступала печать надвигающейся смерти. Очередное трепетание копья вывело ее из оцепенения.

Она, не оборачиваясь, резко сказала:

– Все вон! Немедленно!

Янь Гун засуетился, подталкивая к выходу министров и остальных.

– Ты тоже, – по-прежнему не оборачиваясь, велела Су Илань.

Янь Гун досадливо сморщился – спиной она его, что ли, видит? – но спорить не осмелился. Речь ведь шла о жизни Ли Цзэ. Он вышел и затворил за собой двери, сосредоточенно хмуря брови. На то, чтобы прогнать всех остальных от царских покоев, много времени не ушло: царский евнух был вторым после царя, его обязаны были слушаться все, даже министры, если царь пребывал в отсутствии. И разумеется, сам Янь Гун остался у царских покоев.

«Если не сейчас, то когда?» – подумал он и решительно провертел пальцем очередную дырку в окне.

[586] Секрет «чудесного исцеления»

Янь Гун, затаив дыхание, приник глазом к дырке в окне, пытаясь разглядеть, что происходит внутри. Он ничего не пропустит, даже моргать не будет, и узнает секрет чудесного исцеления!

Мэйжун стояла подле носилок, чуть покачиваясь, лица ее евнух не видел. Руки ее медленно поднялись, пальцы вцепились в волосы на висках, и Янь Гун расслышал:

– Ли Цзэ…

«Неужели и она ничего не может сделать?» – подумал Янь Гун. Это походило на жест бессильного отчаяния.

Потом… Мэйжун махнула перед собой рукавом, заструились белые одеяния. Янь Гун поморгал, решив, что ему это привиделось: она ведь не могла в одну секунду переодеться из синего в белое, да еще и волосы распустить! А даже если и так, то не могла же у нее и фигура при этом измениться? Но обман зрения или нет, длилось это всего секунду или две, а после… Мэйжун начала оседать на пол, явно уменьшаясь в размерах. Янь Гун сунул в рот кулак и прикусил его, потому что изо рта едва не вырвался крик ужаса: царская наложница превратилась в белую змею!

«Она демон!» – обмер Янь Гун, и первой мыслью было позвать на помощь, потому что эта белая змея, длиной в два человека, наклонилась над Ли Цзэ, разглядывая его, точно примеривалась, с какой стороны лучше начать его жрать. Янь Гун не сомневался: змеиный демон втерся к ним в доверие, чтобы сожрать Ли Цзэ и забрать его силы себе. Второй мыслью было ворваться в царские покои и хлестануть змею плетью, чтобы отогнать от Ли Цзэ. Но ничего из этого Янь Гун сделать не успел.

Белая змея вытянулась вверх, вновь зашелестели белые одеяния, и подле Ли Цзэ на коленях уже снова стояла Мэйжун… нет! Не Мэйжун!

У носилок с Ли Цзэ на коленях стояла девушка, в которую превратилась Мэйжун после невероятного превращения в змею, и, быть может, даже была хороша собой, но внутри у Янь Гуна все заледенело. Это был второй демон, которого он видел в своей жизни, и уж точно ждать от него, как и от первого, не следовало ничего хорошего: змея, еще одна демоническая змея!

Су Илань между тем протянула руку, точно хотела взяться за обломок копья и вытащить его, но тут же поджала пальцы и покачала головой, что-то бормоча себе под нос. Янь Гун не расслышал, но внутренне напрягся и сжал рукоять плети так, что пальцы побелели. Вытащить обломок копья из сердца Ли Цзэ означало убить его.

«Вероятно, демон это понял», – подумал Янь Гун и, приноровившись, прижался к дырке в окне уже другим глазом.

Су Илань с минуту стояла, чуть покачиваясь – совсем как змеи делают! – и глядела на мертвенно-бледное лицо Ли Цзэ. Глаза у нее были совершенно зеленые и слегка светились, зрачки то становились змеиными, то превращались в человеческие, и кожа на шее временами менялась на змеиную шкуру.

Разумеется, Су Илань с первого взгляда поняла, что Ли Цзэ находится на грани жизни и смерти – то пограничное состояние, которое неподвластно даже змеиным демонам с тысячелетней культивацией. Смертельные раны, которые могут лечить белые змеи, бывают разной степени… смертельности, и эта совершенно точно из тех, что принято считать безнадежно смертельными.

Внутреннее равновесие Су Илань пошатнулось, мысли спутались. Впервые в жизни она не знала, что делать. Ли Цзэ мог умереть в любую минуту, а она ничем не может ему помочь?

– Нет… нет, Ли Цзэ, нет… – забормотала Су Илань.

Янь Гун принял это за очередной приступ бессильного отчаяния.

«Она… оно его не спасет!» – подумал евнух и стиснул зубы. Если Ли Цзэ не спасти, то живым из царских покоев никто не выйдет.

Су Илань постояла, закрыв лицо руками, потом медленно отвела ладони и прижала левую руку к сердцу. Мысль о том, что Ли Цзэ может умереть и умрет, выгрызла внутри нее бездонную дыру, и это было очень больно. Су Илань никогда прежде не чувствовала боли в сердце. Ей на мгновение показалось, что она умирает сама, а потом к ней пришло то, что люди называют озарением, а белые змеи – сокровенным откровением.

Вероятно, в критические моменты в змеиных демонах пробуждалась коллективная память предыдущих поколений, исполненная многотысячелетней мудрости, а может, Су Илань сама это придумала, но… Она знала, как спасти Ли Цзэ и чего это ей будет стоить, но не сомневалась ни секунды. Она вдруг поняла в этот момент и это ее несказанно удивило, что без Ли Цзэ жизни ей не будет. Да, ничего не изменит того факта, что Ли Цзэ человек и смертен, но Су Илань не собиралась мириться с тем, что Ли Цзэ должен умереть прямо сейчас: пусть умрет в старости, тогда Су Илань сможет достойно с ним попрощаться, потому что у него впереди будет целая смертная жизнь, чтобы к этому подготовиться.

Су Илань выдохнула, не разжимая стиснутых зубов. Ей нужно было собраться с духом и сосредоточиться. Действовать нужно быстро, быстрее змеи, чтобы опередить смерть.

«Что она делает?» – опешил Янь Гун, увидев, как змеиный демон развязал одеяние и спустил его с плеч, обнажая торс. Белизна тела в полумраке покоев казалась почти зловещей, а движения были по-змеиному плавными.

Су Илань наклонилась над Ли Цзэ, взялась за обломок копья и выдернула его, чтобы в ту же секунду направить острие на себя и пронзить им себе грудь в том же месте, где была рана у Ли Цзэ.

Янь Гун поначалу решил, что змеиный демон собрался покончить с собой, потому что оказался бессилен спасти Ли Цзэ, если только он вообще думал его спасать. Но дальнейшие действия змеиного демона человеческой логике не подчинялись. Янь Гун не сразу сообразил, что происходит.

Су Илань пронзила себе грудь, постаравшись, чтобы наконечник копья вошел как можно глубже, до сердца, тут же выдернула обломок копья и прижалась грудью к груди Ли Цзэ, крепко держа его за плечи.

«Что это за ритуал? Хочет, чтобы их кровь смешалась?» – не понял Янь Гун.

Су Илань распрямилась, кровь продолжала струиться по ее груди, заливая белые одеяния, но она не обращала на это внимания. Взгляд ее был прикован к Ли Цзэ, словно выискивал что-то, одной ей известное, в лице, похожем на посмертную маску. Созерцание длилось не более десяти секунд. Су Илань завалилась набок, взмахивая перед собой рукавом, взметнулись синие одежды и поникли на полу увядшим цветком. Воцарилась тишина.

Янь Гун подождал немного, но ничего не происходило. Тогда он собрался с духом и юркнул обратно в царские покои, крепко сжимая в руке плеть и готовый пустить ее в ход, если змеиный демон на него набросится. Но змеиный демон, превратившийся обратно в Мэйжун, лежал неподвижно. Янь Гун наклонился, осторожно потыкал его концом плети в плечо, потом потрогал за руку. Пульс был, но очень слабый.

«Не умер», – сделал вывод Янь Гун.

Удивительно, что на теле Мэйжун не было ни крови, ни раны, которую змеиный демон себе нанес, по крайней мере – на первый взгляд. Проверять под одеждой Янь Гун не решился.

Он подошел к Ли Цзэ, встал возле него на колени, зажимая рот ладонями. Жив его друг или мертв – он еще не знал, но выглядел Ли Цзэ ужасно. Его тело было залито кровью, ничего нельзя было разглядеть. Сорванные доспехи валялись подле носилок. Янь Гун уставился на них, не мигая. Когда это змеиный демон успел их сорвать? Янь Гун этого не видел, потому что Су Илань была нечеловечески быстра. Доспехи были безнадежно испорчены.

Какой-то хлюпающий звук отвлек его внимание, и исходил он точно от Ли Цзэ. Янь Гун резко повернул голову. Это вытекла из угла рта струйка крови. Янь Гун машинально вытер ее рукавом, придерживая его край, и тут же замер. Ли Цзэ дышал! Дыхание было неглубокое, неровное, но в нем не слышалось ни хрипов, ни свиста, как было до этого. Янь Гун сглотнул и уставился на кровавое месиво на его груди. Решился он не сразу, пришлось заставить себя встать, взять полотенце и смочить его в бочке с водой, вернуться обратно и, дрожа при мысли о том, что он, вероятно, ошибается, провести мокрым полотенцем по груди Ли Цзэ.

Глаза Янь Гуна широко раскрылись, он машинально приложил кулак к губам и снова прикусил его, даже не замечая этого. Там, где полотенце стерло кровь, не было того, что он ожидал увидеть – страшной зияющей раны в груди. Там, где полотенце стерло кровь, алел свежий шрам ромбовидной формы, похожей на змеиную чешуйку. Шрам не кровоточил, и если Янь Гун что-то понимал в шрамах, то этот выглядел как шрам от раны, нанесенной несколько месяцев назад: разрубленная плоть уже срослась, не кровоточила, но еще была воспалена.

Мэйжун – кем бы она ни была – снова сотворила чудо. Янь Гун не сомневался ни секунды: жизнь Ли Цзэ спасена!

[587] Тягостное ожидание

Янь Гун опомнился, поглядел на кулак, который успел прикусить до крови, и вытер руку об себя. Теперь, когда опасность миновала – ведь миновала же?! – к евнуху вернулась трезвость рассудка. Он обвел глазами покои, зацепился взглядом сначала за бесчувственного змеиного демона, потом за сломанные доспехи.

– Нужно замести следы, – пробормотал он. Ему почему-то казалось, что всей правды никому знать не стоит.

Он воспрянул и принялся за дело: нужно смыть с Ли Цзэ оставшуюся кровь, перевязать рану – которой не было – и уложить его на кровать, а потом избавиться от… нет, не от змеиного демона, как бы ему того ни хотелось, а от обрывков окровавленной одежды, и доспехи отмыть. Янь Гун полагал, что Ли Цзэ, когда очнется, пожелает увидеть и то, и то. Чем он и занялся.

Одежду и испачканные кровью и грязью полотенца Янь Гун связал в узел, чтобы потом сжечь, доспехи положил на стол сушиться, а до змеиного демона он бы и пальцем не дотронулся! Пораскинув мозгами, Янь Гун позвал придворных дам и велел им унести царскую наложницу, которая «лишилась чувств при виде раненого царя», в павильон Феникса, причем наказал им сторожить Мэйжун и не дать ей сбежать.

– А зачем Юйфэй сбегать? – не поняла старшая придворная дама.

– А затем, что царских наложниц полагается хоронить вместе с царем, если тот умирает, – сказал Янь Гун сердито. – Если Цзэ-Цзэ умрет, Юйфэй отправится следом. А если она сбежит, то с царем похоронят всех вас, понятно?

Придворные дамы всполошились и клятвенно пообещали глаз с нее не спускать. Янь Гун еще и охрану приставил к павильону и тихонько наказал стражникам, чтобы они убили Мэйжун, если та попытается самовольно покинуть покои Хуанфэй.

Теперь предстояло разобраться с министрами, которые горели желанием узнать, что с их царем. Янь Гун в царские покои их не впустил, заявив:

– За Цзэ-Цзэ следить буду я сам, никто к нему не войдет без моего позволения!

Янь Гун уже никому не верил. Если даже царская наложница оказалась демоном…

– Так… что с царем? – не понял Синий министр. – Юйфэй спасла его или нет?

– Скоро узнаем. Цзэ-Цзэ лежит без памяти, но он не умер, когда оно… она… – Янь Гун запнулся на секунду, – вытащила обломок копья из его сердца.

– Какая искусница! – восхитился Зеленый министр. – А кто зашил рану?

– Я, – солгал Янь Гун.

Министры восхитились и его мастерством, но при этом пытались заглянуть через его плечо в царские покои. Они видели смутные очертания тела Ли Цзэ, лежащего на кровати, но разглядеть подробности мешал опущенный предусмотрительным евнухом полог.

– Когда Цзэ-Цзэ очнется, вы сможете войти, – категорично сказал Янь Гун и сделал себе мысленную пометку, что нужно будет сговориться с Цзао-гэ, чтобы он с молодцами из сотни Чжунлин по очереди дежурил у покоев Ли Цзэ и никого не впускал.

В этом дворце, не считая самого Ли Цзэ и, разумеется, Юань-эра, доверять Янь Гун мог только им – издавна проверенным товарищам.

Потянулись тягостные дни ожидания. Ли Цзэ не приходил в себя, Су Илань тоже, но жизни их явно ничего не угрожало: пульс был слабый, но размеренный, дыхание не прерывалось. Янь Гун смачивал губы Ли Цзэ, даже пытался влить немного воды ему в рот, но зубы Ли Цзэ были плотно сжаты, и вода проливалась. Однако же, как заметил Янь Гун, Ли Цзэ не показывал признаков обезвоживания или истощения, не считая смертельной бледности, выглядел он здоровым – насколько вообще здоровым может выглядеть человек, которому недавно пробили грудь копьем до самого сердца.

Со змеиным демоном было так же: придворные дамы докладывали, что Юйфэй спит, не просыпаясь, но красота ее не увядает.

«Еще бы, – подумал Янь Гун мрачно, – это ведь лишь маскировка змеи!»

Янь Гун был при Ли Цзэ неотлучно, и если бы Цзао-гэ и Юань-эр не следили за тем, чтобы он ел и пил, насильно заставляя его это делать, то евнух давным-давно бы сам свалился от истощения.

– Отдохну, когда Цзэ-Цзэ очнется, – неизменно повторял он.

Цзао-гэ и Юань-эр переглянулись, кивнули друг другу. Цзао-гэ, примерившись, опустил ребро ладони сзади на шею Янь Гуну, тот повалился ничком.

– Так-то оно так, – сказал Цзао-гэ, беря бесчувственного Янь Гуна на руки, чтобы унести в евнуховы покои, – но если, очнувшись, Ли-дагэ увидит вместо него полудохлую мумию, то ничего хорошего ждать не стоит.

Янь Гун проспал три дня. Ничего за это время не случилось. Цзао-гэ и разбойничья сотня сменяли друг друга и следили, чтобы в царские покои никто, кроме них, не входил. Но Янь Гун, очнувшись, все равно изругал Цзао-гэ последними словами.

Цзао-гэ ухмыльнулся и по старой памяти отвесил Янь Гуну подзатыльник:

– Поговори мне еще!

– Я царский евнух! – возмутился Янь Гун.

– А я царский генерал! – возразил Цзао-гэ.

– Вы никогда не заткнетесь?..

Увлеченные собственным спором, Янь Гун и Цзао-гэ даже не заметили, как их царь пришел в себя. Ли Цзэ очнулся незадолго до того, как их ссора начала порастать мощными криками. Мысли у него после долгого забвения еще путались, а перебранка этих двоих нисколько не помогала вернуть ясность рассудка. Он не мог еще сесть, или отдернуть полог, или запустить в них чем-нибудь, оставалось только надеяться, что они расслышат его голос.

Янь Гун и Цзао-гэ уставились на него, раскрыв рты, стало быть – расслышали, а потом:

– Цзэ-Цзэ!!!

– Ли-дагэ!!!

– Я, конечно, понимаю, от избытка чувств и все такое, – сердито и вполне ясно выговорил Ли Цзэ, – но не могли бы вы уже с меня слезть?!

[588] О чем Янь Гун даже не подозревал

Ли Цзэ потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Он не помнил, как его везли из Диких Земель в столицу Шаньду, воспоминания его обрывались на сражении с ханом Ын-Агыхом, и восприятие времени у него было искажено: вроде бы только что был на поле битвы, а теперь лежит на кровати в царских покоях дворца. Далее он припомнил, чем кончилось сражение с ханом Диких Земель, и его рука медленно поползла на грудную клетку. Пальцы ощутили бинты.

«Я был ранен, и меня привезли в столицу», – подумал Ли Цзэ.

Судя по всему, ранили его серьезно, иначе бы эти двое так не всполошились, когда он очнулся: у Янь Гуна слезы градом по лицу катились, и даже Цзао-гэ тер предательски поблескивающие глаза кулаком. Но кроме слабости Ли Цзэ ничего не чувствовал.

– Что я?.. – выговорил он.

Янь Гун вытер глаза рукавом, шмыгнул носом и сказал:

– Ты был ранен, Цзэ-Цзэ.

– Это я помню, – возразил Ли Цзэ. – Дальше?

Цзао-гэ в двух словах рассказал ему, чем закончилось сражение. Ли Цзэ слушал с отрешенным видом, точно его и не волновало больше, что сбылась его мечта – он завоевал и объединил Десять Царств. Что-то ускользало от него, это Ли Цзэ чувствовал, но выловить мысль-беглянку из общей сумятицы в мыслях не мог.

– Мы привезли тебя в столицу, – сказал Цзао-гэ.

– А… – протянул Ли Цзэ, блуждая взглядом по царским покоям, словно искал что-то и не мог найти.

– Цзэ-Цзэ, что с тобой? – обеспокоился Янь Гун.

– Хм… – неопределенно отозвался Ли Цзэ. – Я забыл.

– Что забыл? – не понял Янь Гун.

– Не помню, что забыл. Что-то важное, – пробормотал Ли Цзэ, морщась.

– Ты просил что-то, Ли-дагэ, – смущенно сказал Цзао-гэ, – но мы не поняли, что это.

– Просил? – повторил Ли Цзэ, переведя на него взгляд. – Что?

– Орхидею какую-то, – сказал Цзао-гэ, не заметив, как Янь Гун на него шикнул. – Бредил, должно быть.

Глаза Ли Цзэ широко раскрылись, и Янь Гун понял: что бы Ли Цзэ ни забыл, он это только что вспомнил.

«Кто тебя за язык тянул!» – подумал он сердито, сверля Цзао-гэ взглядом.

Ли Цзэ вспомнил, как от него ускользало сознание, когда он лежал там, на поле боя, с пробитой копьем грудью, и должен был видеть небо, потому что лежал навзничь, но видел неясный образ девы в белом одеянии и думать мог только о ней.

– Су Илань! – разволновался Ли Цзэ. – Где Су Илань?

– Су Илань? – повторил Янь Гун, вприщур глядя на Ли Цзэ. – Мэйжун назвала тебе настоящее имя?

Ли Цзэ незаметно прикусил губу изнутри. Имя сорвалось с его губ быстрее, чем мозг успел послать останавливающий сигнал.

«Нужно тщательнее подбирать слова», – укорил Ли Цзэ сам себя.

– Да, – медленно проговорил Ли Цзэ, – Мэйжун назвала мне настоящее имя.

– Имя как раз по ней, – сухо сказал Янь Гун. – «Змеиная орхидея»… Издевательство какое-то!

– Красивое имя, – одобрил Цзао-гэ. – А я-то думаю, что за орхидея?..

– Где Су Илань? – повторил Ли Цзэ, сделав попытку сесть, но с удивлением осознал, что не может: сил не было.

– Она тебя спасла, – сказал Цзао-гэ гордо, как будто это была его заслуга, а не царской наложницы. – Ты, считай, одной ногой в могиле был, если не двумя!

– Гунгун? – спросил Ли Цзэ, хмуря брови.

– Оно тебя спасло, – угрюмо сказал Янь Гун. – Цзао-гэ, ты бы пошел и рассказал остальным, что Цзэ-Цзэ очнулся. Они ж себе места не находят вот уже вторую неделю.

– Две недели… – едва слышно повторил Ли Цзэ.

– Точно! – хлопнул себя по лбу Цзао-гэ.

Цзао-гэ был простодушен и поверил, что Янь Гун услал его из царских покоев по этой причине, но Ли Цзэ знал: когда евнух вертится, как уж на сковородке, о чем-то это да говорит!

– Выкладывай, – велел Ли Цзэ, когда Цзао-гэ ушел, и вновь попытался сесть.

– Лежи! – всполошился Янь Гун. – Тебе нельзя еще вставать.

– Я сам знаю, что мне можно, а что нельзя, – возразил Ли Цзэ. – Если ты подставишь мне плечо, я смогу встать и дойти до покоев Хуанфэй.

– Незачем тебе туда ходить, – резко сказал Янь Гун и тут же, спохватившись и заметив, как нехорошо блеснули глаза Ли Цзэ, добавил: – Когда очнется, тогда и сходишь. Придворные дамы доложили бы, если очнулась.

– Су Илань… – задохнулся Ли Цзэ. Это ведь могло означать что угодно.

– Обморок, – неохотно сказал Янь Гун. – Успокойся, Цзэ-Цзэ.

– Две недели обморока? Гунгун, помоги мне встать, – велел Ли Цзэ. – Я должен…

– Ты даже не знаешь, что оно такое! – не выдержал Янь Гун.

– Чего я не знаю? – не понял Ли Цзэ.

– Мэйжун… Эта тварь не человек, а змея! – выпалил Янь Гун. – Змеиный демон!

Он решил, что Ли Цзэ должен узнать правду. Опасно держать при себе змеиного демона, даже не подозревая о нависшей над тобой опасности.

Ли Цзэ опять незаметно прикусил губу. Янь Гун как-то узнал, что Су Илань змеиный демон. Подсмотрел, вероятно, как Су Илань лечила Ли Цзэ. Если евнух начнет об этом болтать…

– Гунгун, – сухо сказал Ли Цзэ.

– Да, да, не веришь мне! – обиделся Янь Гун, не заметив поначалу выражения лица Ли Цзэ. – Но я своими глазами видел! Оно может превращаться в человека, но оно не человек!

– Не говори так, – строго сказал Ли Цзэ. – Су Илань… Су Илань не «оно».

– Цзэ-Цзэ! – воскликнул Янь Гун, но тут же осекся и уставился на Ли Цзэ: – И почему ты нисколько не удивился, когда я это сказал? Ты… ты знал?! Ты знаешь, что это демон?! С каких пор?

– А это имеет какое-то значение? Демон или человек, Су Илань…

– Что, серьезно? Цзэ-Цзэ, ты с ума сошел? Ты держишь при себе змеиного демона, который в любой момент может всех нас сожрать!

– Гунгун!

Янь Гун хлопнул себя по лицу руками и выпученными глазами уставился на него.

Ли Цзэ вздохнул и сказал:

– Гунгун, никому не говори об этом. Я мог бы тебе приказать, но прошу об этом как друга. Су Илань никому не причинит вреда. Белые змеи – добрые. Она уже трижды спасла меня. Нет причин сомневаться в ней. А теперь помоги мне встать и отведи в покои Хуанфэй.

– Когда оно тебя сожрет, не говори потом, что я тебя не предупреждал! – в сердцах сказал Янь Гун. – Привести демона во дворец и жить с ним!

– Ну, – резонно заметил Ли Цзэ, – исторической достоверности ради… во дворец ее привел именно ты, Гунгун. И не ты ли всеми правдами и неправдами пытался нас свести? Я-то как раз сопротивлялся… Разве не так?

Янь Гун застонал, точно у него зубы разболелись, но возразить на это было нечего.

[589] Ли Цзэ околдован?

Ли Цзэ, несмотря на его решимость тут же пойти в покои Хуанфэй и проверить, как там Су Илань, не сразу смог встать. Ему даже показалось на какой-то момент, что он лишился своей силы, настолько ослаб. Янь Гун сказал, что это от голода, ведь Ли Цзэ не ел ничего целых две недели, или потому, что он две недели пролежал лежнем, не шелохнувшись.

«А может, змеиный демон что-то с тобой сделал», – мысленно прибавил Янь Гун, но вслух это предположение высказать, конечно же, не решился. Ему вовсе не хотелось, чтобы Ли Цзэ на нем стал проверять, осталась ли у него благословенная сила.

Когда Ли Цзэ все-таки сел в постели, у него страшно кружилась голова, но доспехи на столе он заметил и нахмурился. Даже отсюда было видно, что доспехи испорчены: копье разворотило панцирь, а Су Илань, срывая их, чтобы добраться до раны, попросту разорвала его на части.

– Мои доспехи… – огорченно выдохнул Ли Цзэ. Он столько лет носил их, что они казались частью его тела.

– Их уже не починить, остается только выкинуть, – сказал Янь Гун. – Ну, теперь тебе ни к чему доспехи: Десять Царств завоеваны.

– Не вздумай выкидывать, – строго сказал Ли Цзэ, – прибери их куда-нибудь.

Янь Гун нисколько не удивился, поскольку ожидал чего-то подобного.

– Плечо подставь, – велел Ли Цзэ, упираясь рукой в кровать, чтобы встать.

– Что, голым пойдешь по дворцу разгуливать? – с досадой спросил Янь Гун.

Ли Цзэ и сам удивился, насколько мало его занимает то, что о нем могут подумать. Если бы Янь Гун не сказал, он бы и не вспомнил и пошел как есть.

– Я не голый, штаны-то все еще на мне, – возразил он и велел евнуху принести какую-нибудь одежду.

Пока Янь Гун, ворча, рылся в сундуках, Ли Цзэ сжимал и разжимал кулаки, пристально разглядывая ладони и пальцы при этом. Проверить, ушла сила или нет, можно было, только что-нибудь сломав. Ли Цзэ поискал глазами, но кроме подставки для ног ничего поблизости не нашлось: тогда он взял ее и попытался разломать. Подставка была из чистого золота.

– Цзэ-Цзэ! Что ты делаешь!

– Не пропала моя сила, – улыбнулся Ли Цзэ.

– Это последнее, что ты должен делать, очнувшись после тяжелого ранения, – сердито сказал Янь Гун и отнял у него то, во что превратилась подставка для ног.

– Я должен был проверить. Ты, вероятно, прав, Гунгун, я просто ослаб после беспамятства.

– Я всегда прав, но ты никогда меня не слушаешь!

И имел он в виду не только предчувствия, которые Ли Цзэ полагал суевериями, но и то, что Ли Цзэ не внял его предупреждениям насчет змеиного демона. Ли Цзэ, разумеется, это понял.

– Гунгун, я лучше тебя знаю, что за человек Су Илань, – продолжал утверждать Ли Цзэ, приказав евнуху переодеть его.

– Оно вообще не человек.

– Некоторые люди тоже. Если ты узнаешь ее поближе, ты поймешь.

– Не хочу я узнавать ее поближе! – воскликнул Янь Гун и невольно проверил, на месте ли амулеты и талисманы.

Ли Цзэ подумал, что Янь Гуна сложно винить: Су Илань была воплощением того, что Янь Гун боялся и ненавидел – демонов и змей.

– Су Илань меня спасла, – повторил Ли Цзэ после нескольких секунд молчания. – Я обязан ей жизнью, поэтому она останется во дворце и ничего не изменится.

– Поэтому ли? – сморщившись, уточнил Янь Гун.

Ли Цзэ нахмурился и потребовал объяснений.

– Этот демон тебя околдовал! – воскликнул Янь Гун.

– Может быть, – согласился Ли Цзэ спокойно. – Наверное, околдовала, если даже на смертном одре я только и мог думать, что о ней.

Янь Гун пристально посмотрел на друга, потом тихо и почти обреченно проговорил:

– Да ты в нее влюбился.

Ли Цзэ ничего не ответил. Но взгляд его был красноречивее любых слов.

– Ты что, только сейчас это понял? – поразился Янь Гун.

Ли Цзэ смутился. До этого момента он не задумывался о природе своих чувств к Су Илань.

– Мы… друзья, – после продолжительного молчания сказал Ли Цзэ.

– Друзья друг с другом не спят, – категорично сказал Янь Гун. – Ты бы стал делать такое со мной или с Цзао-гэ?

– Гунгун! – вспыхнул Ли Цзэ.

– Вот и я о том же. Угораздило же…

– Гунгун. Моя одежда, – прервал его Ли Цзэ.

Янь Гун, красноречиво фыркая и цокая языком, принялся за работу. Одеяния были царские. Ли Цзэ поморщился, но спорить не стал: если начать возражать, препирательства затянутся еще надолго, а он должен поскорее увидеть Су Илань. Почему она тоже две недели пролежала в беспамятстве? Почему еще не очнулся?

Янь Гун подставил плечо и, продолжая ворчать себе под нос, повел Ли Цзэ к павильону Феникса.

– А стража зачем? – хмуро спросил Ли Цзэ, заметив у дверей покоев Хуанфэй солдат.

– Откуда мне знать, что на уме у этой змеюки? – буркнул Янь Гун.

Ли Цзэ велел солдатам уйти, следом прогнал и придворных дам. Су Илань – в обличье Мэйжун – покоилась на кровати, кожа ее казалась даже бледнее обычного, она будто и не дышала.

«Как ни погляди, труп трупом!» – подумал Янь Гун, ничуть не сомневаясь, что демон жив. Может, в спячку впал, как это змеи делают. А может, и притворяется.

Ли Цзэ сел на край кровати, дотронулся ладонью до щеки Су Илань и позвал:

– Су Илань.

Янь Гун вытаращился на него. Су Илань признаков жизни не подавала, но на голос Ли Цзэ, а может, на прикосновение отреагировала тем, что из Мэйжун превратилась в саму себя.

– Уйди, – велел Ли Цзэ Янь Гуну.

Тот обиженно фыркнул, вышел из покоев и демонстративно хлопнул дверью так, что спугнул птиц в саду и те брызнули в разные стороны, хлопая крыльями.

– А потом не говори, что я не предупреждал! – в сердцах сказал Янь Гун и плюхнулся возле дверей, чтобы никому не позволить войти. – Если она тебя сожрет, так я по тебе и плакать не стану!

Он врал. И прекрасно знал, что станет.

[590] Цена спасения

Когда Ли Цзэ коснулся щеки Су Илань ладонью, ему показалось, что он дотронулся до куска льда. Настолько холодной кожа Су Илань никогда еще не была. Если бы грудь ее слегка не трепетала дыханием, ее можно было бы принять за мертвеца.

Ли Цзэ встревожился и позвал еще раз:

– Су Илань?

Веки Су Илань задрожали, приподнялись. Радужка глаз и зрачки были выцветшими, как у слепого, но секунду спустя в них влилась ядовитая змеиная зелень, взгляд стал осознанным.

– Ли Цзэ? – хрипло выговорила Су Илань и неуверенно дотронулась до руки Ли Цзэ, все еще лежащей на ее щеке.

Зелень в глазах поблекла, разбавленная ореховыми искрами, зрачки из демонических превратились в человеческие.

– Ли Цзэ! – воскликнула Су Илань, выпрямляясь так стремительно, что не успевший отпрянуть Ли Цзэ и она столкнулись лбами.

Раздался глухой стук. Ли Цзэ показалось, что у него перед глазами осыпались звезды, хотя откуда им взяться среди бела дня, да еще и в покоях Хуанфэй? Су Илань тихонько вскрикнула, хватаясь за лоб ладонями.

– Теперь синяк будет, – сказал Ли Цзэ.

– У змей синяков не бывает, – отозвалась Су Илань, мотая головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от звона в ушах.

Ли Цзэ очень в этом сомневался, потому что видел, что лоб у Су Илань покраснел, а где краснота, там и синяки, и шишки.

– Зачем было так вскакивать? – укорил ее Ли Цзэ.

Су Илань на мгновение замерла, все еще держась руками за лоб. Глаза ее широко раскрылись, и она не мигая уставилась на Ли Цзэ.

– Су Илань? – невольно поежился тот. Несмотря на зрачки, взгляд у Су Илань был прямо-таки змеиный.

Су Илань легко вскрикнула и обхватила шею Ли Цзэ руками.

– Су Илань?.. Илань? – растерялся тот.

Будь Ли Цзэ обычным человеком, ему бы от этих объятий не поздоровилось, поскольку Су Илань явно не контролировала свою силу и объятия вышли чересчур, по-змеиному крепкими. Ли Цзэ, помедлив, тоже обнял ее.

– Это было… страшно, – проронила Су Илань. – Думала, не получится.

– Но ты снова меня спасла, – сказал Ли Цзэ.

Су Илань отстранилась и покачала головой:

– Нет. Спасти я тебя не смогла. Даже белая змея не спасет человека, перешагнувшего грань жизни и смерти.

– Но я еще жив, – неуверенно заметил Ли Цзэ. – А ты говоришь, что не смогла меня спасти. Я не понимаю.

Су Илань, слегка нахмурившись, потрогала ему шею, проверяя пульс, лицо ее тут же разгладилось, а поскольку Ли Цзэ все еще ждал ответа, то Су Илань сказала:

– Белая змея может выкупить чужую жизнь у смерти. Есть техника, что древнее этой земли и самих белых змей. Такая забытая, что у нее нет названия. Смертельная рана разделяется надвое и превращается всего лишь в тяжелое ранение, но обмен должен быть равноценным – таково Изначальное Дао.

В мозгу Ли Цзэ вспыхнула догадка, он схватил Су Илань за воротник, чтобы распахнуть ее одеяние. На груди Су Илань звездился белый шрам, словно это ее ударили в грудь копьем, но произошло это не несколько лет назад, а давным-давно: белыми, белее кожи, становятся лишь очень старые шрамы.

– У змей быстрая регенерация, – сказала Су Илань, пытаясь запахнуться, – но шрам останется навсегда.

– Какую цену ты заплатила? – резко спросил Ли Цзэ, не отпуская ее воротника.

– Это стоило мне тысячи лет культивации.

Ли Цзэ задохнулся:

– Ты… Ценой тысячи лет твоей жизни?!

– Культивации, – исправила Су Илань.

– Но разве бессмертие змеиных демонов зависит не от культивации?

– Хм… Можно сказать и так.

– Ты… ты стала смертной из-за меня?!

– Этого никогда не случится, даже если бы я захотела, – покачала головой Су Илань. – Я всего лишь стала слабее на тысячу змеиных лет.

– Но разве я того стою?!

Су Илань поджала губы, взгляд ее стал отрешенным.

– Это было страшно, – повторила она, уронив руки. – Я думала, тебя уже не спасти. Что бы я стала делать, если бы ты умер?

Глаза Ли Цзэ широко раскрылись. Су Илань тут же оговорилась, но румянец вспыхнул на ее щеках:

– Кто бы защищал меня от демонов? К тому же, я слышала, царских наложниц закапывают в землю живьем рядом с гробом царя. Нет, конечно, вреда бы мне это не причинило: змея откуда угодно выберется, даже из могилы, – но приятного мало, согласись.

– Приятного мало, – послушно согласился Ли Цзэ. – Ты тоже меня любишь, так?

– Кто сказал… – возмущенно начала Су Илань, но запнулась и переспросила: – Тоже?!

Ли Цзэ слегка покраснел:

– Похоже, называется это именно так.

– О-о-о… – протянула Су Илань и надолго задумалась.

Она сидела так несколько минут, рассеянно глядя в потолок. А потом, словно вспомнив о присутствии Ли Цзэ в покоях, нахмурилась и спросила:

– А ты что здесь делаешь?

– Как? – растерялся Ли Цзэ. – Мне доложили, что ты не приходишь в себя. Я был обеспокоен и пришел проверить тебя. Я должен был…

– Ты должен был лежать в постели и не вставать с нее еще месяц! – категорично заявила Су Илань. – Уходи и не приходи сюда больше.

– Но…

– Я сама к тебе приду, когда настанет время. Смертельные ранения – это не шутки. Возвращайся в царские покои и не вставай, пока луна не сменится луной, – велела Су Илань тоном строго врачевателя. – Еще тысячу лет культивации я на тебя тратить не стану, так и знай!

Но она знала, что станет. И Ли Цзэ тоже знал.

– Хорошо, хорошо, – поспешил согласиться Ли Цзэ. Он не допустил бы, чтобы Су Илань жертвовала для него еще чем-то.

– Я тебя не прогоняю, ты не думай, – оговорилась Су Илань тут же, решив, что тон был слишком резок. – Но не веди себя безрассудно, когда только что не умер.

– Когда красноглазая змея меня ранила, я тоже… – начал было Ли Цзэ.

Су Илань его прервала, сказав, что та рана была сущим пустяком – белые змеи такие вылечивают, даже не прилагая усилий, для этого хватит и капли крови.

– Ой, кажется мне, что там больше капли крови было, – покачал головой Ли Цзэ.

Если вспомнить, что стало с Янь Гуном, когда он увидел, что Ли Цзэ очнулся и, мало того, полностью здоров.

– Хватит и толики крови, – уточнила Су Илань неохотно. – И тогда тоже было глупо вскакивать и носиться по дворцу с огромными глазами.

– Я так не делал, – покраснел Ли Цзэ. – Это был Гунгун… Ох! Су Илань…

– Что?

– Гунгун… он как-то вызнал твой секрет, – прижав ладонь к виску, сказал Ли Цзэ. – Он знает, что ты змеиный демон.

– И ему это явно не нравится? – ухмыльнулась Су Илань.

– Он боится и демонов, и змей.

– А тут сразу два в одном, – хохотнула Су Илань.

Ли Цзэ неодобрительно посмотрел на нее:

– Илань. Дело нешуточное.

– Уж с евнухом я как-нибудь справлюсь, – отозвалась Су Илань. – Не смотри на меня так. Ничего я ему не сделаю. А теперь возвращайся к себе. И смотри, я проверю! Если узнаю, что не лежишь в постели, как полагается раненым, а носишься по дворцу, я тогда…

– Ты тогда? – с любопытством спросил Ли Цзэ.

Су Илань задумалась, какая угроза могла бы оказаться действенной.

– Тогда… тогда я больше не буду греться у тебя на груди! – с торжеством великого манипулятора заявила она.

– Но ты ведь тогда замерзнешь? – опешил Ли Цзэ.

– Да, – согласилась Су Илань, – и это будет на твоей совести.

Что еще оставалось Ли Цзэ, кроме как согласиться?

[591] Секрет благовоний

Свое обещание Ли Цзэ выполнил: вернулся в царские покои и постельный режим соблюдал неукоснительно, вставая лишь по нужде и чтобы вымыться. Это было на него не похоже. Янь Гун осторожно попытался выяснить причину такого поведения. Он полагал, что Ли Цзэ еще не оправился от раны, но Ли Цзэ ответил:

– Су Илань сказала мне, чтобы я не вставал лишний раз.

– Только потому, что тебе змеюка так сказала? – поразился Янь Гун.

Ли Цзэ слегка нахмурился. Ему не нравилось, когда Янь Гун называл Су Илань так. Но сейчас он пропустил это мимо ушей, мысли у него были заняты другим: прошло уже полмесяца, а Су Илань так к нему и не пришла, хоть и обещала. Ли Цзэ справлялся о ней у Янь Гуна, Янь Гун – у придворных дам (сам он больше не заходил в покои Хуанфэй), а те сказали, что царская наложница уже выздоровела.

«Почему же она не приходит?» – гадал Ли Цзэ.

Су Илань сказала, что придет, когда настанет время, так неужели еще не настало? Ли Цзэ отлично себя чувствовал и лежал в постели лишь потому, что пообещал целый месяц провести в покое.

Янь Гун приготовил ему ванну. Ли Цзэ, который уже снял бинты, с удовольствием погрузился в горячую воду, но евнуха отослал.

– Отдохну немного, – сказал Ли Цзэ. – Зайдешь позже.

На террасе Янь Гун увидел Мэйжун, которая явно направлялась в царские покои. На евнуха она внимания не обратила, но, когда она проходила мимо него, Янь Гун прошипел:

– Я знаю, кто ты!

Су Илань остановилась. Это шипение ей нисколько не понравилось: шипеть полагается змеям, а не каким-то евнухам.

– Вот как? – проронила Су Илань и, махнув перед собой рукавом, превратилась в саму себя. – Тогда мне не придется утруждаться маскировкой в твоем присутствии.

Ее превращение было столь неожиданным, что Янь Гун в ужасе отпрянул. Но твердости духа евнух не растерял. Он сгреб амулеты под одеждой и сказал:

– Ты околдовала Цзэ-Цзэ, но меня-то не обманешь! Я насквозь тебя вижу! Я разрушу твои коварные планы, демон!

Су Илань сузила глаза. Ей показалось, что она расслышала в голосе евнуха угрозу, и это ей тоже не понравилось.

– Вот как? – опять сказала Су Илань. – И что же ты сделаешь? Растрезвонишь по всему дворцу, что царя обольстил демон?

Янь Гуну показалось странным, что змеиный демон сам предлагает ему решение. А оно было хорошим: если пойдут слухи и им начнут верить, то даже Ли Цзэ не сможет защитить эту змеюку. Для расследования пригласят даосов, а уж те смогут определить, что за тварь скрывается под личиной царской наложницы, и избавятся от нее.

– Убирайся из дворца сама, подобру-поздорову, – хмуро сказал Янь Гун, – не то…

– Мне послышалось, или ты пытаешься мне угрожать? – уточнила Су Илань, высоко поднимая бровь.

– А если так? – нагло спросил Янь Гун, но внутри стало как-то нехорошо.

Су Илань, разговаривая с ним, не шевелилась – совсем как змея перед нападением. Эта неподвижность пугала.

Су Илань вздохнула. В открытую конфронтацию с евнухом ей вступать не хотелось, но этого нужно было поставить на место, пока он не начал болтать невесть что и не усложнил Ли Цзэ жизнь.

Су Илань прикрыла нос рукавом и сказала:

– Ты используешь слишком терпкие благовония.

– А что, змеюкам такие не нравятся? – с ухмылкой спросил Янь Гун.

– Травы, коренья, масла и жир, – продолжала Су Илань, словно и не слышала его, – в таких пропорциях, что они долго не выветриваются и скрывают запах твоего собственного тела, который ты, видимо, презираешь. На первый взгляд твои благовония не отличаются от тех, что используют во дворце. Но змеиное обоняние не проведешь. Такие используешь только ты.

Лицо Янь Гуна перекосилось. Ему действительно не нравился собственный запах, но еще больше ему не нравилось, когда об этом говорили другие.

– И что с того? – резко спросил он.

– Но во дворце есть еще кое-кто, – продолжала Су Илань, мастерски игнорируя Янь Гуна, – кто использует точно такие же. Нет, я неверно выразилась, – тут же оговорилась Су Илань и растянула губы в улыбке, – правильнее было бы сказать: тот, кто пропитался твоими благовониями настолько, что их не выветрить, ни отчистить, не отмыть. Другие не замечают, но змеиное обоняние не обмануть. Я запамятовала. Как его имя? Того ши-чжуна, что ездит по левую руку от тебя.

Янь Гун похолодел:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты сказал, что знаешь обо мне, но и я о тебе знаю, – спокойно ответила Су Илань. – Собираешься выдать всем мою тайну? Пожалуйста. Но тогда и я твою выдам. И какая из них прозвучит убедительнее? Ты ведь не настолько глуп, евнух. Или все же глуп?

– Ты! – проскрежетал Янь Гун.

– Не суй нос в чужие дела, – равнодушно сказала Су Илань, огибая его, чтобы продолжить путь. – Прежде чем пытаться вырвать клыки у змеи, убедись, что прижал ее, не то она извернется и ужалит тебя. Запомни это.

– Что ты задумала?! – Янь Гун даже затрясся от бессильной злобы.

Ли Цзэ или Юань-эр. Как могла эта змеюка поставить его перед таким выбором? Если он промолчит, то Ли Цзэ окажется во власти змеиного демона. Но если он не промолчит, то разрушит жизнь Юань-эра.

– У тебя паранойя, евнух, – сказала Су Илань с некоторым презрением в голосе. – Ты повсюду видишь заговоры. Покажись лекарю. Ты изведешь себя и других пустыми подозрениями.

– Вот только посмей сделать что-нибудь с Цзэ-Цзэ! – зло сказал Янь Гун, сжимая плеть евнуха так, что она затрещала. – Я жизни не пожалею, чтобы разделаться с тобой! Сожрать его хочешь? Ничего у тебя не выйдет!

Су Илань болезненно поморщилась. Евнух был твердо уверен, что люди демонам только и нужны, чтобы их есть. Он был не одинок в своих предрассудках, все люди в это безоговорочно верили. Все, кроме Ли Цзэ.

– Ну хорошо, скажу тебе кое-что, и это наверняка тебе польстит, – после молчания сказала Су Илань, и в глазах ее что-то блеснуло. – Я не ем людей. Я виноградная змея. Но если бы я была змеей-людоедом, то, будь уверен, съесть бы я предпочла вовсе не Ли Цзэ, а тебя. Если бы речь шла о поедании человеческой плоти, а не духовных сил, конечно.

– Что? Почему? – опешил Янь Гун и попятился, потому что, говоря это, Су Илань сделала к нему шаг.

– Свиней ведь тоже холостят перед забоем. – Су Илань широко и радостно улыбнулась.

Она пошла дальше, даже не удосужившись превратиться обратно в Мэйжун. Она чуяла, что других людей поблизости нет.

«Евнух мне больше не опасен», – подумала Су Илань, тихонько входя в царские покои и притворяя за собой дверь. Сделала она это почти бесшумно, чтобы не потревожить Ли Цзэ, который, кажется, дремал в ванне. Но Ли Цзэ не спал, хоть и полулежал с закрытыми глазами.

– Я же говорил, чтобы ты ушел, – сказал Ли Цзэ, полагая, что это вернулся Янь Гун.

– Так мне уйти? – выгнула бровь Су Илань.

Ли Цзэ подскочил в воде:

– Илань?

– А, ты думал, что это твой евнух? – поняла Су Илань. Она уже подошла к ванне и теперь беззастенчиво разглядывала Ли Цзэ; тот смутился и прикрылся руками. – Ну так не волнуйся, он не скоро еще придет.

– Что ты с ним сделала? – встревожился Ли Цзэ.

– Ничего не сделала, – несколько обиженно отозвалась Су Илань, сунув палец в воду, чтобы проверить, горячая ли она. – Просто попросила его держать язык за зубами.

– Просто попросила? – повторил Ли Цзэ. Судя по лицу Су Илань, вовсе не «просто попросила».

Су Илань засмеялась и, превратившись в змею, соскользнула в воду. Она никогда не упускала шанса лишний раз погреться.

Ли Цзэ подставил под нее ладони:

– Ты не захлебнешься?

– Змеи умеют плавать, – сказала Су Илань, вдруг превращаясь в себя саму.

Лицо Ли Цзэ залила краска: ладони его оказались в самом неподходящем месте. Когда держишь змею в руках, никогда не знаешь, где у нее что, и только внезапное превращение змеи в человека все ставит на свои места.

[592] Пагода Саньму

Когда Ли Цзэ выздоровел и стал покидать царские покои, не только евнух, но и все во дворце заметили, что отношения между царем и наложницей изменились. В другое время стоило бы только порадоваться, что строптивая красавица ни на шаг не отходит от Ли Цзэ и повсюду следует за ним, хоть этикетом наложницам и запрещено покидать отведенную для них часть дворцового комплекса.

Вообще считалось, что проявлять чувства в присутствии посторонних неприлично, такое должно происходить лишь за закрытыми дверями. Но Юйфэй без смущения первой брала Ли Цзэ под руку или за руку, садилась так близко к нему, что их плечи соприкасались.

В другое время стоило бы только порадоваться, что строптивая красавица прониклась к царю, но ни министры, ни Янь Гун особой радости не проявляли. Министры, уверившись, что царская наложница бесплодна, спали и видели, как бы их разлучить, а Янь Гун, знавший, что царская наложница – самый настоящий демон, вообще места себе не находил. И только простодушный Цзао-гэ, ничего не знавший ни о дворцовых интригах, ни об опасениях евнуха, искренне радовался, что Ли Цзэ выглядит не только здоровым, но и счастливым.

– Так на меня глядят, словно взяли и убили бы, – сказала Су Илань, которая, разумеется, заметила растущую неприязнь министров и, понятное дело, Янь Гуна. Она вообще все замечала.

– Не бойся, я тебя защищу, – сказал Ли Цзэ, мрачнея.

– Я все-таки демон, – с чувством собственного достоинства отозвалась Су Илань.

– Я знаю.

Внимание Су Илань между тем привлекла старая пагода. Она указала на нее пальцем и сказала:

– Давай пойдем туда. Хочу посмотреть на пагоду Саньму вблизи.

– Саньму? – переспросил Ли Цзэ.

Он до этого момента полагал, что пагода безымянная. Еще когда он только-только пришел во дворец, пагода сразу привлекла его внимание, и он пообещал Янь Гуну, что они залезут на самый верх, но выполнить обещание не получилось: внутри пагода была разрушена, лестница сохранилась лишь частично, даже самый ловкий человек не смог бы по ней взобраться. Им оставалось только любоваться пагодой снаружи все эти годы и удивляться, почему внутри все разрушилось, а каркас устоял. Ли Цзэ полагал, что время прихотливо и разрушает избирательно, а Янь Гун во всем видел работу демонов или духов.

– Пагода Третьего глаза. Я жила в ней прежде. Очень-очень давно. Считалось, что с верхнего яруса можно увидеть все царство. Давай поднимемся и поглядим.

– Это невозможно, – покачал головой Ли Цзэ. – Пагода изнутри разрушена, подняться наверх нельзя.

– Разрушена? – удивилась Су Илань. – Но она была такой изначально.

– Как?

– Это пагода-головоломка: лестницу возвели и разрушили нарочно. Я помню, как ее строили. Тогда еще и царств-то толком не было.

– Но зачем строить пагоду, на которую нельзя подняться? – недоумевал Ли Цзэ.

– Можно подняться, нужно знать секрет.

– Тогда пошли! – загорелся Ли Цзэ. – Я всегда хотел поглядеть на округу с высоты пагоды.

Су Илань взяла Ли Цзэ за руку и завела за пагоду, туда, где конструкция упиралась боком в дворцовую стену. Су Илань потрогала замшелые камни у основания пагоды, и – к удивлению Ли Цзэ – открылась узкая дверь, замаскированная под каменную кладку. Дверь эта скорее походила на окно, взрослому мужчине, чтобы пройти в нее, пришлось бы согнуться в три погибели.

Су Илань, превратившись в змею, скользнула к Ли Цзэ за пазуху и сказала:

– Внутри просторно, не застрянешь.

Стены пагоды оказались полыми, между ними были втиснуты ступени уходящей вверх лестницы, которая отлично сохранилась. Ли Цзэ, придерживаясь рукой за стены, стал подниматься.

– Тогда пагоду использовали как ловушку для врагов или укрытие от них, – рассказала Су Илань. – На этой лестнице можно спрятать солдат или спрятаться мирным жителям. Внутри пагода выглядит заброшенной, никто не станет ее тщательно проверять, а разрушать уже разрушенное попросту нет смысла. Годы прошли, секрет пагоды забылся, а я этим воспользовалась и пряталась здесь от демонов. Но потом вокруг пагоды выстроили дворец, пришлось покинуть эти места: стало слишком людно, а люди не любят змей. Не думала, что когда-нибудь вернусь сюда.

– А с нее правда видно все царство? – спросил Ли Цзэ, приостановившись, чтобы перевести дух.

– Нет, – сказала Су Илань, – только окрестности, но тогда окрестности и были «всем царством».

– В летописях об этом ничего нет…

– Тогда и летописей еще не было, – возразила Су Илань. – Хроники вести начали, когда основали первую династию. Как ее там называли? Божественная Паньгу? Выпало из памяти.

– Величественная Паньгу, – вспомнил Ли Цзэ. – Но о ней почти никаких записей не сохранилось. Ее назвали в честь демиурга, сотворившего мир… Или первым царем был сам демиург?

Су Илань, кажется, фыркнула:

– Да просто первого царя так звали, а легенду о Паньгу придумали, чтобы возвеличить его имя.

– Но тогда кто сотворил мир? – несколько растерянно спросил Ли Цзэ.

– Небеса, конечно.

– А кто сотворил Небеса?

– Небеса сотворили сами себя, – после паузы сказала Су Илань.

Она плохо представляла себе устройство мира, как и все змеи, но древние знания, хранившиеся в памяти змеиных демонов, гласили, что существует три мира – Небеса, мир смертных и мир демонов. Где-то еще должен был ютиться ад, но Су Илань даже не представляла, с какой стороны его подставить к своим представлениям об устройстве Вселенной.

Ли Цзэ между тем выбрался на смотровую площадку пагоды, откуда открывался вид на дворцовый комплекс и – частично – столицу. Су Илань предпочла оставаться у него за пазухой.

– Так высоко я еще не забирался, – сказал Ли Цзэ. – Падать отсюда, должно быть, долго.

Между тем министры успели потерять царя, а когда увидели, где он, то пришли в совершеннейший ужас и помчались к царскому евнуху и притащили его за собой к пагоде.

– Гунгун! – возопил Зеленый министр. – Царь же убьется!

– Как он вообще туда залез? – поразился Янь Гун.

– Лезь туда и уговори царя спуститься, – велел Синий министр.

– Как я туда залезу? Я не кошка, чтобы по стенам лазить, – испуганно замахал руками Янь Гун.

Но министры распорядились принести деревянную лестницу, которую слуги использовали, чтобы взбираться на крыши дворцовых павильонов, если требовалась какая-то починка. Лестница была хлипкой и шаткой, а Янь Гун страшно боялся высоты, но лезть все равно пришлось.

– Цзэ-Цзэ, – проблеял он, поднявшись до середины и надеясь, что Ли Цзэ его услышит или увидит, и тогда не придется лезть дальше.

Но Ли Цзэ смотрел по сторонам, а не вниз, поэтому евнуха не заметил. Су Илань евнуха почуяла, конечно же, но ничего не сказала. Голоса же Янь Гуна Ли Цзэ не расслышал, потому что наверху свистел ветер и отдавался эхом в сводах пагоды. Янь Гуну пришлось залезть едва ли не до конца лестницы, прежде чем Ли Цзэ его заметил.

– Гунгун? – поразился Ли Цзэ, перегнувшись через перила смотровой площадки.

– Ты же убьешься, не высовывайся так, – проскулил Янь Гун, намертво вцепившись в лестницу. – Как ты вообще туда взобрался?

Тут евнух заметил, что из-за пазухи Ли Цзэ высунулась на мгновение белая змеиная голова, презрительно поглядела на него и снова спряталась.

– Так и знал, что без змеюки не обошлось, – проворчал Янь Гун.

Ли Цзэ хотел было втащить Янь Гуна к себе на смотровую площадку и спуститься вместе с ним по потайной лестнице, но почувствовал, как Су Илань несильно куснула его в грудь, и сообразил, что секрет пагоды, который был известен лишь змеям, раскрывать не стоит.

– Спускайся, я за тобой, – велел Ли Цзэ Янь Гуну.

– Я не знаю, как спускаться, – проскулил Янь Гун. – Я никогда не забирался на такую высоту.

– Кошка ты, что ли? – не удержалась от язвительного замечания Су Илань. – А если на тебя змею напустить, спустишься?

– Илань, – укоризненно прошептал Ли Цзэ, похлопывая рукой себя по груди.

Но Янь Гун ничего не слышал. Он зажмурился и вцепился в лестницу крепче прежнего, потому что поднялся ветер и начал раскачивать и без того шаткую конструкцию. Ли Цзэ пришлось перелезть прямо через него, потом потратить немало сил, чтобы отцепить Янь Гуна от лестницы и взвалить к себе на плечо, и уже так спуститься с пагоды на землю. Министры развизжались какими-то упреками, но Ли Цзэ пропустил их мимо ушей. Он поставил Янь Гуна на ноги и спросил:

– Ну, ты как?

Янь Гун открыл глаза и таращился по сторонам, словно не верил, что уже спустился, а потом упал ничком и принялся целовать землю. Ли Цзэ пришлось притвориться, что раскашлялся: Су Илань не смогла удержаться от смеха при виде ползающего по земле евнуха.

«Ну и кто из нас змеюка?» – ехидно подумала Су Илань.

[593] Сплетницы

Янь Гун с вытянутым лицом брел по дворцу, и мысли у него в голове бродили самые мрачные. Он заглянул ненадолго к Юань-эру, но стал невольным свидетелем семейной ссоры. Зеленый министр был недоволен, что за время военных кампаний сын не совершил никаких подвигов и не добился повышения по службе, так и оставшись всего лишь ши-чжуном. Юань-эр пытался что-то возразить, но Зеленый министр ничего не хотел слышать, а потом и вовсе объявил, что выбрал сыну жену и что свадьба состоится через полгода. Услышав это, Янь Гун почувствовал дурноту и поспешил уйти. Уныло брел он по дворцу, едва замечая, что происходит вокруг.

В дворцовом саду стояли и судачили три женщины. Янь Гун приостановился, чтобы послушать. Сплетниц он не любил и всегда пресекал их пересуды. Эти трое были родственницами министров: племянница Зеленого и две дочери Синего, – и обсуждали они царскую наложницу, досадуя, что царь не выбрал ни одну из них.

– Тощая и костлявая, – сказала старшая дочь. – Что ни наденет, все болтается, как тряпки на огородном пугале.

– Простолюдинка, даже не понимает, что нужно краситься. Разгуливает по дворцу, показывает всем свое страшное лицо, – сказала младшая дочь.

«А вот интересно, какой они видят Мэйжун?» – невольно подумал Янь Гун.

Они явно были несправедливы. Мэйжун не была ни тощей, ни костлявой, одежда сидела на ней как влитая, да и лицо у нее было красивое. Самая что ни на есть подходящая женщина на роль наложницы. Не считая того, что демон. Янь Гун невольно сплюнул и потрогал амулеты, когда подумал об этом.

– Выбрать девку из борделя! – сказала племянница. – Да еще такую страшную! У царя, должно быть, зрение помутилось или рассудок.

Поскольку сплетницы упомянули Ли Цзэ, следовало подойти немедленно и шугнуть их: Янь Гун строго следил, чтобы о царе не болтали лишнего. Но он не успел. С другой стороны, ему навстречу, шла Су Илань и тоже услышала, о чем говорили эти трое. Евнуха она взглядом не удостоила.

Сплетницы хоть и заметили царскую наложницу, но языками молоть не перестали, наоборот, принялись говорить о ней гадости, делая упор на различии в происхождении их самих и Мэйжун. Понятное дело, как девка из борделя окрутила царя! Мужчины, когда перед ними ноги раздвигают, на лицо не смотрят. И видно, столько их у нее перебывало, что она даже ребенка зачать не может. Где были глаза у царя, когда он с ней ложился?

Су Илань слушала все это с равнодушным видом, но когда речь зашла о Ли Цзэ, на лицо ее набежала тень. Она легко спрыгнула с террасы в сад и направилась к сплетницам. Янь Гун оживился и даже на какое-то время позабыл о своих заботах: что-то сейчас будет?

– Что вы о царе только что сказали? – ледяным тоном спросила Су Илань.

– Ослеп он, должно быть, с такой ведьмой ложиться, – нахально заявила племянница. – Было бы у него с глазами все в порядке, так выбрал бы кого-нибудь из нас, а не девку из борделя, которая невесть кем себя возомнила.

– Точно, точно! – поддакнули обе дочери.

– То есть, – прежним тоном продолжала Су Илань, – вы во всеуслышание оскорбляете царя, да еще и гордитесь этим?

– Почему это мы оскорбляем царя? – всполошились они. – Мы о тебе говорим!

– Царь выбрал меня, а вы оскорбляете меня и тем самым его выбор, – не скрывая удовольствия, объяснила Су Илань, – стало быть, оскорбляете самого царя. За оскорбление царя, я слышала, нынче головы не рубят, но прижигают языки.

– Неправда! – возмутились они. – Мы не оскорбляли царя! Что она болтает! Позорит царя! Место царской наложницы не для нее!

Су Илань взмахнула рукой, и в следующую секунду поднялся такой визг, что перепугал сидящих на деревьях птиц. Янь Гун поспешил вмешаться, но опоздал: махнула рукой Су Илань так, что на лицах всех трех сплетниц красовались теперь глубокие кровавые царапины.

– Она попортила нам лица! – завизжала племянница, увидев евнуха. – Она испортила нашу красоту!

– Красоту? – переспросила Су Илань. – Да вы о себе слишком большого мнения. Ли Цзэ вас не выбрал бы, даже если бы вы последними женщинами на свете остались.

«Ну конечно, – машинально подумал Янь Гун, – он змеюку выбрал».

Но, признаться, ему понравилось, что Су Илань поставила этих трех на место: это даже у него не всегда получалось, они любили кичиться своим происхождением.

– Тихо! – велел Янь Гун. – Что развизжались? Да на вас столько белил и румян, что она едва вас поцарапала. Получили по заслугам. Что вы болтали о царе? Я все слышал. За такие слова языки не прижечь надо, а отрезать, чтобы впредь неповадно было.

Женщины, видя, что и царский евнух на стороне царской наложницы, пригрозили, что нажалуются министрам. Янь Гун только отмахнулся от них, а Су Илань демонстративно подняла руку и слегка согнула пальцы. Все трое с криками бросились прочь. Су Илань вынула из рукава платок и, не скрывая брезгливости, стала вытирать пальцы. Янь Гун покосился на нее.

– Что? – спросила Су Илань.

– Никому-то ты во дворце не нравишься.

– И что с того, что я кому-то не нравлюсь? Я нравлюсь царю.

– Змеюка проклятая, – едва слышно сказал Янь Гун.

– Мне и тебя отметить? – тут же спросила Су Илань, демонстрируя ему ногти, потому что, разумеется, расслышала это.

– Знать бы, как ты Цзэ-Цзэ приворожила, – с досадой сказал Янь Гун.

– Белые змеи много чего знают, – неопределенно отозвалась Су Илань, продолжая водить платком по пальцам.

Янь Гун уставился на нее куда пристальнее прежнего. Су Илань не без раздражения отшвырнула платок и сказала:

– Не пялься, еще влюбишься.

– Ха! – вспыхнул Янь Гун. – Не дождешься!

– Я и не жду, от евнухов никакого проку, – возразила Су Илань, небрежным жестом заправляя выпавшую из прически прядь.

Янь Гун поджал губы. Су Илань, сама того не зная, ударила по самому больному. Евнух опять вспомнил о подслушанной ссоре отца и сына и помрачнел. Но слова Су Илань – о белых змеях – навели его на кое-какую мысль.

– Пожалуй, – сказал он неохотно, – ты молодец. Разобралась с этими сплетницами. Так проняло, когда они тебя оскорбляли, что когти выпустила?

Су Илань поглядела на него с явным сожалением, какое нередко проскальзывало у нее при взгляде на евнуха:

– Евнух, ты всерьез полагаешь, что меня задели их слова?

– Тогда почему ты разозлилась? – удивился Янь Гун.

– Они оскорбили Ли Цзэ, – сказала Су Илань, и в ее глазах змеилась демоническая зелень.

Янь Гун с неудовольствием почувствовал, что проникся уважением к змеиному демону, когда это услышал: «Так она из-за Цзэ-Цзэ так разошлась?»

– А тебе не нравится, когда о Цзэ-Цзэ дурно говорят? – уточнил Янь Гун.

– Любой, кто посмеет, важных частей тела лишится, – ровно ответила Су Илань и опять показала евнуху пальцы.

– Хорошо, что я евнух, – съязвил Янь Гун и сделал вид, что прикрывает промежность руками.

– Но ты все равно лишнего не болтай, – тут же сказала Су Илань, – я найду что оторвать, не сомневайся.

– Кхе… – сказал Янь Гун и попятился.

Су Илань вприщур поглядела на него:

– Ну? Любезностями обменялись, теперь выкладывай, что тебе от меня нужно.

«До чего проницательная змеюка», – подумал Янь Гун.

[594] Пилюля отрешенности

– У меня есть к тебе разговор, – сказал Янь Гун, воровато оглянувшись по сторонам. – Но не здесь. Нельзя, чтобы кто-то услышал. Я сопровожу тебя в павильон Феникса.

Су Илань, продолжая глядеть на него вприщур, проговорила:

– Подозрительно… Очень подозрительно.

– Ничего подозрительного! Просто этот разговор должен остаться между нами.

– Поэтому и подозрительно, – фыркнула Су Илань.

– Что может быть подозрительнее демона, втершегося в доверие к человеку? – парировал Янь Гун.

Су Илань эти слова не понравились, но она последовала за евнухом в павильон Феникса. Змеи любопытны, и Су Илань не была исключением. Таинственность Янь Гуна невольно заинтересовала ее. Что за разговоры могут быть у нее с царским евнухом, который так боится змеиного демона, что, завидев его, буквально по стеночке уползает куда-нибудь подальше от упомянутого?

«Подозрительно», – подумала Су Илань.

Янь Гун запер двери, удостоверившись, что никого поблизости нет.

– Какие предосторожности, – протянула Су Илань, превращаясь в саму себя и разваливаясь небрежно за столом.

Янь Гун, подумав, сел поодаль от нее, но сидел с таким видом, точно в любой момент готов был вскочить и умчаться, может даже – через окно. Неудивительно, воплощение его страхов сидело буквально на расстоянии протянутой руки от него и смотрело в упор зелеными змеиными глазами, в которых ничего нельзя было прочитать.

– Ну? – сказала Су Илань.

– Ты змею… змеиный демон, – исправился Янь Гун, – и наверняка много знаешь.

– Уж побольше, чем евнухи, – со смехом подтвердила Су Илань.

Янь Гун стерпел насмешку. Он что угодно стерпел бы, чтобы получить ответ.

– Ты уже не раз спасала Цзэ-Цзэ. Ты разбираешься в медицине. Простым смертным не ведома и толика твоей мудрости.

– Подлизываешься? С чего бы? – пробормотала Су Илань.

– Если ты как-то приворожила Цзэ-Цзэ… должно быть, есть какое-то приворотное зелье, – с запинкой сказал Янь Гун. – Такое зелье, чтобы Юань-эр не забыл меня.

Су Илань высоко выгнула бровь:

– Чтобы не забыл?

– Он молод и красив, а я… евнух, дружба со мной только навредит ему, – с горечью в голосе сказал Янь Гун. – Он забудет меня.

– Если он остается с тобой, значит, он хочет оставаться с тобой, – заметила Су Илань. – Не думаю, что дело в красоте или молодости… и уж наверняка не в том, есть у тебя яйца или нет.

Ее грубость задела бы Янь Гуна за живое прежде, но сейчас он только уныло и скрипуче засмеялся и сказал:

– Через полгода его свадьба. Он забудет обо мне, когда женится. Сколько дружб было разрушено из-за женщин!

– Тогда грош цена такой дружбе, – с презрением сказала Су Илань. – Что, хочет он жениться?

– Его желание или нежелание роли не играет. Так решил его отец, – еще унылее прежнего ответил Янь Гун.

Су Илань сощурилась. От унылого евнуха во дворце никакой радости.

«Нисколько не забавно», – подумала она.

– И? Хочешь опоить его зельем, чтобы он тебя не забыл, даже женившись? – фыркнул Су Илань. – Настолько поверхностны ваши узы?

– Да что ты, змеюка, понимаешь!.. – начал Янь Гун и осекся, заметив, что Су Илань переменилась в лице.

А что понимает он сам? Су Илань не побоялась нанести себе серьезную рану, чтобы спасти жизнь Ли Цзэ. Значит, он ей дорог.

– Есть такое зелье или нет? – с преувеличенной нетерпеливостью в голосе спросил Янь Гун, чтобы скрыть смущение.

– Умоляй меня, – сказала Су Илань.

– Что? – не понял Янь Гун.

– Умоляй меня помочь, – пояснила Су Илань, и на ее лице промелькнуло хищное выражение. – Ты слишком горд, евнух, ты не похож на смиренного просителя, явившегося к высшему существу за помощью.

– Это ты-то высшее существо? – скривился Янь Гун.

– Об этом я и говорю. Тебе нужна моя мудрость, мудрость тысячелетней белой змеи, но ты приходишь и насмехаешься надо мной. Ты ни во что меня не ставишь, но ждешь от меня помощи? Так не бывает, евнух, за все нужно платить. Умоляй меня, если хочешь, чтобы я тебе помогла.

– А ты можешь? – недоверчиво спросил Янь Гун.

– Могу. А может, не могу. Но узнать об этом ты сможешь, только если будешь умолять меня об этом.

Янь Гун скривился еще больше, но потом мелькнуло перед глазами, как побледнел и переменился в лице Юань-эр, когда услышал о грядущей свадьбе. Янь Гун и сам от себя не ожидал, но… бухнулся ничком, стараясь удариться лбом побольнее, и сказал:

– Умоляю, помоги.

Су Илань высоко вскинула брови и смотрела, как Янь Гун методично бьется лбом об пол.

– Ты голову себе разбить собрался, а потом нажаловаться Ли Цзэ, что это я тебя так приложила? – уточнила она, когда Янь Гун проделал это, должно быть, в десятый раз.

– А как, по-твоему, люди умоляют? – сердито отозвался Янь Гун. – Змеюка, я тебе кланяюсь, а ты надо мной насмехаешься?

– Может, для начала стоит перестать называть меня змеюкой? – резонно спросила Су Илань.

– Так ты тоже меня евнухом зовешь, – буркнул Янь Гун и примерился стукнуться лбом об пол еще раз.

Су Илань свела ладони вместе, между ними засиял неяркий белый свет. Янь Гун уставился на это чудо. О таком он только в сказках читал.

– Это Ци? – пораженно спросил он.

Су Илань раскрыла ладони, на них лежала поблескивающая отсветами угасающего света пилюля, похожая на крупную жемчужину.

– Это пилюля отрешенности. Она лишает мужской силы, – сказала Су Илань, протягивая руку Янь Гуну. – Если твой Юань-эр съест ее, он будет неспособен удовлетворять женщин, а значит, не сможет и жениться.

Янь Гун почувствовал, что внутри все заледенело.

– Ты! – воскликнул он. – Ты предлагаешь мне и Юань-эра изуродовать?!

– С чего ты взял? Эффект длится три четверти луны, – возразила Су Илань, – потом сила вернется. Но этого времени будет достаточно, чтобы убедить лекарей в немощности нефритового корня. Его не поднимут никакие снадобья или техники, покуда эффект пилюли отрешенности не развеется.

Янь Гун стеклянными глазами смотрел на пилюлю:

– Ты не лжешь? Это действительно поможет?

– Зачем мне тебе лгать?

– Чтобы посмеяться надо мной.

– Пф, – прыснула Су Илань, – я же не человек, чтобы насмехаться над чувствами. Это вы, люди, ни во что не ставите то, что на сердце у других. Но если она тебе не нужна…

Договорить она не успела. Янь Гун схватил пилюлю и спрятал ее в рукав. Взгляд у него был при этом совершенно безумный. После он ринулся из покоев Хуанфэй, словно где-то прокричали: «Пожар!»

«В сущности человек он неплохой, – подумала Су Илань, глядя ему вслед, – но слишком глуп. Удивительно, насколько глупеют люди, когда чего-то боятся или влюбляются».

Она слегка нахмурилась и прикоснулась к груди, где навсегда останется беловатый шрам.

– А ты глупая змеюка, – пробормотала она. – Куда тебе других осуждать!

Никогда еще не бывало, чтобы белые змеи влюблялись в простых смертных.

[595] Юноша с несчастным лицом

Янь Гун, прижимая к груди ворох свитков, мчался с донесением к Ли Цзэ. Разведчики только что вернулись, раздобыв ценные сведения о расположении войск Юго-Западного царства. Пробегая мимо командирских палаток, Янь Гун услышал, как один из командиров распекает подчиненного, и сбавил шаг. Командир был очень сердит, а у юноши, на которого он кричал, было несчастное лицо.

Юноша, как заметил Янь Гун, принадлежал к знатному сословию. Доспехи на нем были солдатские, но высшего качества – простолюдины себе такие позволить не могли. Однако доспехи эти и юноша явно принадлежали к разным мирам: носить он их не умел, а они не были созданы для него. Меч юноша держал рукоятью вниз, просто чудо, что еще не вывалился из ножен! Вероятно, командир застал юношу врасплох, и тот схватил оружие как пришлось, а теперь был слишком расстроен выволочкой, чтобы это заметить. Янь Гуну стало жаль юношу, и он решил вмешаться.

– Что это ты, Лао-бо, так распаляешься? – спросил Янь Гун, подходя и несильно ткнув командира рукоятью кнута в спину.

Командир развернулся, гневно замахиваясь, с явным намерением двинуть в челюсть тому, кто посмел ему помешать, но, увидев, что это царский евнух, поспешно сложил кулаки и поклонился. Юноша с несчастным лицом, увидев Янь Гуна, застыл на долю секунды, потом торопливо сложил кулаки и последовал примеру своего командира. Меч все-таки вывалился из ножен, юноша бросился его поднимать, но уронил уже ножны. А когда поднял ножны, то опять выронил меч. Лицо командира побагровело гневом.

– Ну, ну, не суетись так, – жалостливо сказал Янь Гун, помогая юноше поднять то и другое. – Лао-бо, посмотри, до чего ты довел мальчика, у него все из рук со страху валится.

– У него все из рук валится, потому что руки у него из того, что сзади и пониже растут, – сердито сказал командир. – Так перепугался во время сражения, что потерял оружие и шлем. Еще бы штаны намочил, позорище!

Лицо юноши покрылось пунцовой краской, он так прижал к себе меч, неловко держа его обеими руками, что костяшки пальцев побелели. Янь Гуну стало его еще жальче.

– Это первое его сражение, вот и испугался, – сказал Янь Гун, разглядывая юношу.

Ему было не больше шестнадцати-семнадцати лет, и он явно не годился для воинской службы в известном смысле. Руки у него были изящные, а длинные пальцы так и просилась кисть для письма, а не тяжелый меч. Было бы жаль, если бы такие огрубели.

В присутствии царского евнуха командир продолжать кричать на юношу не осмелился, но так на него глянул, что Янь Гун понял: когда он уйдет, выволочка продолжится и, быть может, даже превратится в экзекуцию.

Янь Гун нахмурился и велел юноше:

– Иди за мной.

Юноша опять сложил кулаки, на этот раз удержав меч, и пошел следом за царским евнухом, отставая от него на три шага. Янь Гун приостановился и знаком велел, чтобы юноша пошел с ним рядом. Разговаривать он предпочитал, глядя на человека.

– Как твое имя? – спросил Янь Гун, гадая, почему юноша так смущается. Тот и глаз лишний раз поднять боялся.

– Цинь Юань, – ответил юноша.

– Цинь? – переспросил Янь Гун. – Ты из каких Циней?

– Я пятый сын Зеленого министра, господин царский евнух, – ответил юноша и опять сложил кулаки.

Янь Гун поморщился:

– Не называй меня так. «Господин Янь» будет довольно. И прекрати все время кланяться. Ты же из благородной семьи, почему ты мне кланяешься?

– Но царский евнух – второй человек после царя, ему даже знать должна кланяться.

– Я не собираюсь разговаривать с твоим затылком, – категорично сказал Янь Гун. – Выпрямись и не кланяйся так больше.

Цинь Юань распрямился, лицо его из несчастного сделалось удивленным. Это Янь Гуну понравилось больше.

«А он хорошенький», – подумалось евнуху. Вблизи он разглядел, что у юноши длинные пушистые ресницы и россыпь едва заметных веснушек на скулах. Веснушки считались добрым предзнаменованием, и суеверный Янь Гун тут же увидел в этом хороший знак.

– И что же пятый сын Зеленого министра делает на войне, да еще и обычным солдатом? Впал в немилость у отца?

Цинь Юань в который раз смутился, потупился и сказал быстро:

– Отец послал меня на войну, чтобы я прославил семью военными подвигами.

– Хорош вояка, – усмехнулся Янь Гун, – даже меч толком держать не умеет. Мало разве семейству Цинь славы? Твой отец – один из двух главных министров.

Цинь Юань опять поник и ответил:

– Все мои старшие братья занимают важные посты в разных министерствах. Отец хочет, чтобы я продолжил славную историю нашего рода на военном поприще.

– Ты не годишься для войны, – заметил Янь Гун и снова подобрал и вложил Цинь Юаню в руки выроненный меч. – Почему бы тебе вместо этого не стать ученым?

– Отец не позволил мне, – уныло ответил Цинь Юань, и Янь Гун понял, что именно ученым Цинь Юань и хотел стать, но не осмелился возразить отцу, как это зачастую бывало в знатных семействах, и отправился на войну. Вероятно, с тяготами военной жизни он еще как-то справлялся, но первое же сражение показало, что бравым воякой ему не стать.

– Лао-бо ведь твой родственник? – догадался Янь Гун.

– Четвероюродный дядя, – ответил Цинь Юань, в который раз смутившись, – ему велено приглядывать за мной.

«Тогда понятно, почему он не стеснялся в выражениях, – подумал Янь Гун. – На правах родственника».

– Если у тебя не получается с мечом, – вслух сказал Янь Гун, – почему бы не попробовать какое-нибудь другое оружие? Цзао-гэ… то есть, – тут же оговорился он, – генерал Цзао использует копье. Оно легче меча. А можно и лук использовать. Никто не говорит, что военные подвиги обязательно нужно совершать мечом. Или кнут.

– Ваше мастерство управления боевым кнутом поражает воображение, – покраснев, сказал Цинь Юань.

Янь Гун удивленно приподнял брови. В голосе юноши звучало неподдельное восхищение, он сказал так не чтобы подольститься.

– Вот как? – вслух спросил евнух. – Тогда почему бы не сменить меч на одно из упомянутых оружий?

– Я… – пролепетал Цинь Юань, – я… неуклюж, у меня все из рук валится. Я пробовал использовать и лук, и кнут…

– И? – с интересом подтолкнул его Янь Гун, потому что Цинь Юань замолчал, вероятно, смутившись настолько, что слова застряли в горле.

– Стрелы недолетают, я не настолько силен, а кнут… я запутался и упал, когда размахнулся, – пролепетал Цинь Юань.

«Да это просто чудо, что его не убили в первом же сражении!» – поразился Янь Гун.

– Иди за мной, – велел он, хмуря брови.

Янь Гун быстро пересек лагерь и вошел в царский шатер. Цинь Юань остановился за порогом, как вкопанный.

Янь Гун обернулся:

– Почему остановился?

– Но ведь это царский шатер, – сказал Цинь Юань с некоторым благоговением в голосе.

– Разумеется, это царский шатер, – фыркнул Янь Гун и, видя, что сам Цинь Юань и шагу внутрь не сделает, взял его за руку и повлек за собой. То, как широко раскрылись при этом глаза Цинь Юаня, он не заметил.

Ли Цзэ стоял, склонившись над картами, и не заметил поначалу вошедших.

– Цзэ-Цзэ? – окликнул его Янь Гун. – Разведчики вернулись.

Ли Цзэ очнулся от созерцания и выпрямился.

– А это кто? – удивился он, заметив Цинь Юаня, которого евнух все еще крепко держал за руку.

– Это Юань-эр, – объявил Янь Гун, – наш новый ши-чжун. Что скажешь, Цзэ-Цзэ?

Судя по ошарашенному лицу Цинь Юаня, о своем повышении он слышал впервые. Ли Цзэ так и сказал.

– Жалко мальчишку, – сказал Янь Гун, отпуская наконец руку юноши, которого запросто окрестил Юань-эром, – убьют же.

Ли Цзэ поглядел на Цинь Юаня, который страшно смутился этому вниманию и тут же сложил кулаки и поклонился, выронив при этом меч. Янь Гун многозначительно поиграл бровями.

– Понятно, – сказал Ли Цзэ. – Что ты там говорил о разведчиках?

Янь Гун разложил на столе бумаги, которые принес с собой. С царем он обращался запросто, даже пару раз локтем пихнул, чтобы привлечь внимание к своим словам. Цинь Юань вытаращился на них, с трудом понимая, что происходит. Он был ошарашен и своему назначению царским ши-чжуном – на деле вышло, что ши-чжуном царского евнуха, – и тому, что увидел в царском шатре.

Ли Цзэ заметил его взгляд и, усмехнувшись, сказал:

– Привыкай. Когда речь заходит о Гунгуне, о субординации лучше позабыть. Видишь ли, он мой лучший друг.

Янь Гун просеменил обратно к Юань-эру и похлопал его по плечу со словами:

– Можешь написать отцу, что получил повышение до царского ши-чжуна. Уверен, он будет доволен.

– Отцу? – переспросил Ли Цзэ, и Янь Гун заставил Цинь Юаня рассказать царю его историю.

Юань-эр страшно смущался, к тому же Янь Гун все время его перебивал и рассказывал сам, но история все же была досказана. Ли Цзэ чуть нахмурился.

– Мы ведь его оставим, правда? – заискивающе спросил Янь Гун.

– Не говори так, словно котенка подобрал, – неодобрительно велел Ли Цзэ, заметив, как стушевался Юань-эр. – Пусть решает сам. Я могу отменить приказ твоего отца, я все-таки царь, и ты отправишься домой, – смягчая тон, сказал Ли Цзэ, уже обращаясь непосредственно к Юань-эру, – или ты можешь стать моим ши-чжуном, как и предлагает Гунгун.

Юань-эр залился краской. Пытаясь сообразить, что сказать, он несколько раз ронял и поднимал меч. Все это привело только к тому, что Янь Гун этот меч у него отобрал и положил клинок у входа в шатер. Наконец Юань-эр собрался с силами и пробормотал:

– Я… я останусь. Бла… за ми… ока…

– «Благодарю царя за оказанную милость», – перевел его лепет Янь Гун и за плечи подтолкнул Юань-эра к столу. – Не смущайся ты так, царь такой же человек, как мы с тобой. И не кланяйся, говорю тебе. Царю это нравится еще меньше, чем мне. Собери старые карты и сожги их, это будет твое первое задание на новой должности. Цзэ-Цзэ, что скажешь?

Ли Цзэ лишь одобрительно кивнул. После этого они вместе с Янь Гуном снова склонились над столом, вернувшись к активному обсуждению стратегии наступления.

Цинь Юань прижал охапку старых бумаг к груди и некоторое время смотрел на спорящих друзей, широко раскрыв глаза. Так смотрит ребенок, которому показали красивую игрушку, о которой он долго мечтал, и сказали, что она теперь принадлежит ему. Лицо его так полыхало румянцем, что, вероятно, не потребовался бы и кремний, чтобы развести огонь для сжигания старых карт: если бы Юань-эр приложил бумагу к своему лицу, она бы тут же вспыхнула и сгорела.

[596] Ши-чжун царского евнуха

Юань-эра назначили царским ши-чжуном. Против его перевода из солдат в царские ши-чжуны никто не возражал: Лао-бо даже порадовался, что за мальчишкой теперь придется приглядывать не ему, а царскому евнуху. Зеленый министр полагал, что при царе Юань-эр скорее сможет совершить подвиг и прославить семью Цинь, поэтому в ответном письме благодарил царя за оказанную милость. На деле же выходило, что Юань-эр стал ши-чжуном царского евнуха.

– Если он при тебе будет, – сказал Ли Цзэ, – меньше шансов, что в него угодит случайная стрела на поле боя.

– Я бы его вообще туда не брал, – заметил Янь Гун, – но не оставлять же в лагере? О чувстве собственного достоинства тоже забывать не стоит.

Ли Цзэ кивнул. Когда войско отправлялось сражаться, в лагере, не считая охраны, оставляли только раненых или получивших увечья солдат, а поскольку охранник из Юань-эра был никакой, не причислять же его к разряду калек?

– Но ты его все-таки научи с каким-нибудь оружием управляться, – велел Ли Цзэ. – Мало ли что.

– Задал ты мне задачку, – проворчал Янь Гун, то ли обращаясь к Ли Цзэ, то ли подразумевая Цинь Юаня, но тем не менее старательно исполнил приказ царя.

Юань-эр был смышленый малый, с хорошей памятью и быстрой реакцией, но когда дело касалось применения оружия или боевых навыков, то он становился неуклюжим и никчемным. Меч он ронял, в кнуте запутывался, стрелы из лука выпадали, а не летели вперед. Янь Гун умаялся, пытаясь выучить его хотя бы элементарным техникам защиты и нападения. Юань-эр все время смущался, и оттого у него получалось вдвое хуже обычного.

Янь Гун не понимал, почему все выходит из рук вон плохо. Юань-эр не был обделен выносливостью. Долгие военные переходы он переносил легко, никогда не жаловался на скудность провианта или на тяжелую поклажу. Он умел и лагерь разбить, и огонь развести, и повозку починить, если та ломалась, не выдерживая бездорожья. Он был не особенно силен, просто обычный юноша семнадцати лет.

Янь Гун сдался, подобрал Юань-эру легкий меч и велел в случае опасности размахивать им в разные стороны, чтобы не подпустить к себе врагов.

– Главное, не вырони, – добавил он, поднимая палец и многозначительно покачивая им из стороны в сторону.

Юань-эр страшно смутился и выронил меч. Янь Гун закатил глаза, но выговаривать Юань-эру не стал: все равно он собирался приглядывать за ним во время сражений. Правда, ему еще и за Ли Цзэ приглядывать, потому что тот хоть и крепко держит меч, но совершенно безрассуден.

– Вот что с тобой делать, – пробормотал Янь Гун и, видя, как на щеках Юань-эра опять расцветают розы смущения, добавил: – Девушкой бы тебе родиться. Так смущаешься, в обморок только не падаешь.

Несколько военных походов, в которых Юань-эр участвовал в качестве ши-чжуна царского евнуха, Зеленого министра только разочаровали. У него были соглядатаи в войске, и те донесли, что Юань-эру до военных подвигов так же далеко, как пешком до Небесного моста: пару раз его даже сам царь от вражеских мечей защищал! Зеленый министр писал сыну гневные письма, а когда войска возвращались в столицу, то пилил его денно и нощно. Янь Гуну приходилось вступаться, усылая Юань-эра с каким-нибудь на ходу придуманным поручением.

Во время очередного завоевательного похода, когда разбили лагерь, Янь Гун заметил, что к Юань-эру пристали трое солдат. Один даже по плечу юношу похлопывал, что-то увещевательно ему говоря. Цинь Юань жался в угол, исподлобья глядя на приставал. Янь Гуну это нисколько не понравилось. Этих троих он знал и ничего хорошего о них вспомнить не мог. Они были из богатых семей и неплохие вояки, но разнузданность их поведения далеко выходила за грани дозволенного. Поэтому Янь Гун поспешил на выручку к другу.

– Что тут происходит? – строго спросил он, указывая на троицу рукоятью кнута. – Или у вас нет других дел? Так я сейчас найду, чем вам заняться!

– Проклятье, это царский евнух, – пробормотал сквозь зубы тот, что был у них заводилой.

Они поспешили убраться прочь. Янь Гун следил за ними взглядом, пока они не скрылись, потом развернулся к Юань-эру и сказал:

– Ну?

– Они приглашали меня с ними выпить, – пробормотал тот смущенно.

– Выпить? – воскликнул Янь Гун. – Как будто ты не знаешь, что им от тебя надо было!

– Что? – тут же спросил Юань-эр, и на его лице проступило недоумение.

– Забудь, – отмахнулся Янь Гун. – И если эти трое снова к тебе подойдут, пригрози им мной. Давно мой кнут без дела свернут.

– Хорошо, – неопределенно пролепетал Юань-эр, так ничего и не поняв.

«И хорошо, что не понял», – подумал Янь Гун. Ему бы не хотелось, чтобы Юань-эра испортили.

Между тем завоевательный поход Ли Цзэ затянулся: царство, которое они отправились покорять, было расположено на прихотливо отмеченных природой землях, взгорья менялись с низинами, пустоши с лесами, пески с болотами. Войска противника затерялись где-то посреди этого стихийного безобразия, без рекогносцировки выдвигаться было опасно и попросту глупо. Янь Гун вызвался пойти на разведку сам.

– Я ловок, быстро бегаю и отменно сражаюсь, – сказал Янь Гун. – Цзэ-Цзэ, я скорее вернусь, чем разведывательный отряд, и не привлеку к себе внимания. К тому же, и ты об этом знаешь, я хорошо ориентируюсь даже в незнакомой местности. Если отправлюсь на рассвете, вернусь уже к закату с новостями.

Ли Цзэ понимал справедливость доводов евнуха, но разрешения долго не давал, беспокоясь за друга.

– Позвольте мне отправиться вместе с господином Янем, – вдруг решительно сказал Юань-эр и сложил кулаки.

– Ты? Да ты только под ногами будешь путаться! – сварливо отозвался Янь Гун.

Но на деле – он просто беспокоился за Цинь Юаня так же, как Ли Цзэ за него самого.

– Если что-то случится, я смогу вернуться в лагерь за помощью, – объяснил Юань-эр серьезно.

– Эй! – возмутился Янь Гун. – То есть ты заранее уверен, что я провалю задание?!

– Нет, я… – смутился Юань-эр.

Ли Цзэ задумчиво потер подбородок:

– Хорошо. Отправляйтесь вдвоем.

– Цзэ-Цзэ! – издал Янь Гун возмущенный вопль.

– Две пары глаз лучше, чем одна, – сказал Ли Цзэ.

Так Янь Гун и Юань-эр вместе отправились на разведку. Евнух ворчал всю дорогу, пока можно было это делать, и так засмущал Юань-эра, что тот на каждом шагу принялся спотыкаться.

Вражеские войска обнаружились через полдня ходьбы, а ходил Янь Гун быстро и не останавливаясь. Юань-эр, несмотря на опасения евнуха, не выдохся и старался подражать манере ходьбы и вообще поведению самого Янь Гуна, так что к лагерю противника они подобрались незамеченными.

Янь Гун принялся считать шатры и лошадей, это был самый быстрый и точный способ определить размер армии.

– А вы кто такие? – раздалось за его спиной.

Янь Гун молниеносно развернулся, но сделать ничего не успел: вражеский солдат осел на землю с перерезанным горлом. Юань-эр придержал его за бока, чтобы доспехи не загремели. Янь Гун вытаращился на него, пораженный его небывалой выдержкой и хладнокровием. Он был уверен, что это первое убийство Юань-эра, но тот и глазом не моргнул.

– Господин Янь, – сказал Цинь Юань, озираясь по сторонам, – нужно уходить отсюда. Его скоро хватятся.

Янь Гун кивнул.

[597] «На всю жизнь»

Уходили они в спешке, но Янь Гун прежде присыпал труп вражеского солдата листьями и травой, чтобы скрыть убийство. Так его не сразу найдут, это даст им фору.

– Ты впервые кого-то убил? – спросил евнух у Юань-эра, и тот кивнул. – Хорошо держишься.

Они пустились наутек, пробежали уже две четверти часа, но Янь Гун, изредка останавливающийся и прикладывающий ухо к земле, погони не слышал. Вероятно, пропавшего еще не хватились.

На пути было несколько оврагов, после начиналась ровная дорога. Они скатились по склону на дно первого, причем Янь Гун проделал это кубарем, споткнувшись и не удержавшись на ногах. Евнух выругался: хотел подняться, но в ноге отдалось резкой болью, пришлось сесть обратно на землю.

– Господин Янь?

Янь Гун поглядел на склонившегося к нему Юань-эра. Решение нужно было принимать быстро.

– Юань-эр, – спокойно сказал Янь Гун, – я повредил ногу и не могу идти дальше. Возвращайся в лагерь один, расскажи о том, что видел.

– Нет, – возмущенно ответил Юань-эр. – Вы хотите, чтобы я вас бросил?

Именно об этом Янь Гун и говорил, но возмущение в голосе юноши его удивило.

– Я вас понесу, – сказал Юань-эр решительно и подставил спину.

– Еще чего, – рассердился Янь Гун. – Если убьют нас обоих, Цзэ-Цзэ не узнает о расположении вражеских войск, а те не преминут напасть. Как можно сравнивать жизнь тысячи солдат с жизнью одного евнуха?

– Вы лучший друг царя, – сказал Юань-эр, – если я вернусь один, он размозжит мне голову.

– Глупости! – Янь Гун рассердился еще больше. – Ты ведь сразу сказал ему, что вернешься за помощью, если что-то случится. И вообще… Цзэ-Цзэ других почем зря не убивает, станет он возиться с каким-то мальчишкой!

Юань-эр сильно покраснел, но решения своего не изменил. Как ни ругался Янь Гун, Юань-эр взвалил его к себе на спину и побежал в сторону лагеря войск царства Ли. Привала он не сделал ни разу. К лагерю он почти добрел, шатаясь и качаясь из стороны в сторону. Ему навстречу кинулись солдаты, сняли с его спины Янь Гуна. Юань-эр пропыхтел им, что евнуха нужно к лекарю, и поспешил, насколько хватило сил, к Ли Цзэ с докладом.

Ли Цзэ, увидев в каком состоянии вернулся Юань-эр, первым делом усадил его и дал ему воды. Юань-эр выпил целый кувшин. Лекари между тем доложили, что ногу Янь Гун не сломал, а всего лишь вывихнул. Ли Цзэ вздохнул с облегчением и расслышал такой же вздох от Юань-эра.

– Этого тоже пристройте где-нибудь, – велел Ли Цзэ лекарям, – дайте ему укрепляющее снадобье, он валится с ног от усталости.

Шатер Янь Гуна внутри лекари окурили благовониями, чтобы крепче спалось. Евнух честно проспал четыре часа, а когда проснулся, то увидел рядом с собой Юань-эра, который наклонился к нему, должно быть, слушая дыхание. Янь Гун собирался сказать, что с ним все уже в порядке, не о чем беспокоиться. Пожалуй, стоило поблагодарить Юань-эра, что не бросил его, а протащил на спине всю дорогу. Но Юань-эр как-то странно на него поглядел, и Янь Гун ничего не сказал.

– Янь-цзюнь, – нерешительно начал Юань-эр после молчания. – Я никогда об этом не говорил, но сейчас, когда вы были в опасности, я понял, что не могу и дальше молчать. Вы не раз выручали и спасали меня, сделали своим ши-чжуном, чтобы защитить, приблизили к царю. Вы мой благодетель. Хотел бы я стать вашим слугой, подметать ваш дом и стелить вам постель! У меня не хватало прежде смелости просить вас о дружбе, но в момент опасности я понял, насколько дорожу вами. Древние ученые находили друзей на всю жизнь и странствовали вместе по краям Нань, неразлучно до самой смерти, такие прочные узы у них были. Я не хочу терять вас, Янь-цзюнь. Я поклялся бы в вечной верности вам даже Нерушимой клятвой. Я хотел бы походить на вас, но как может светляк подражать Луне?.. Я могу лишь идти поодаль, любуясь вашим отражением Луны в каплях росы и смиренно надеясь, что в ней хотя бы на краткий миг отразимся мы оба.

– Любуешься? – с легким раздражением прервал его Янь Гун, не скрывая отвращения к самому себе. – И зачем тебе понадобилось любоваться этим уродливым телом?

– Уродливым? – потрясенно переспросил Юань-эр.

– Посмотри на меня. Я евнух, меня искалечили, превратили в неполноценного урода, – прежним тоном продолжал Янь Гун. – За дружбу с евнухом тебя засмеют. Нашел бы кого-нибудь другого.

– Но мне не нужен никто другой, – просто ответил Юань-эр.

Янь Гун широко раскрыл глаза и уставился на него.

– Я всегда восхищался вами и хотел быть на вас похожим. Во дворце нет никого, кто был бы так же умен и благороден, как вы. Равняться на вас – великая честь, и, быть может, я недостоин быть вашим другом… Но я понял, что хочу быть им, еще когда впервые вас увидел.

– Что понял? Когда увидел? – всполошился Янь Гун.

– Еще во дворце, – смутился Юань-эр, – семь лет назад.

– Да тьфу! – взъерошился Янь Гун. – Что ты такое говоришь! Семь лет назад ты был ребенком, что ты мог понимать!

– Такие вещи сразу понимаешь, – возразил Юань-эр. – Если вы меня прогоните, так лучше мне умереть.

– Никто тебя не прогоняет, – ворчливо отозвался Янь Гун, – но мозги тебе вправить надо. Тратить свою юность на какого-то евнуха? Да ты совсем безмозглый!

– Я не собираюсь тратить на вас мою юность, – сказал Юань-эр, и в его голосе не было ни тени сомнений. – На меньшее, чем целая жизнь, я не согласен.

[598] Расстроенная свадьба

Картины прошлого теснились перед глазами, когда Янь Гун, придерживая рукава, чтобы не выронить сокровище – пилюлю отрешенности, спешил по дворцовым коридорам в покои, которые занимал Цинь Юань.

Янь Гун честно пытался вразумить юношу. Он привязался к нему, с самого начала знал, что так и будет, и именно потому пытался разорвать еще не завязанную узлом дружбу. Янь Гун понимал, что им придется разлучиться и что расставание будет тем болезненнее, чем больше они сблизятся. Но Юань-эр оказался настойчив и преследовал Янь Гуна, пока евнух не сдался и не выпил с ним столетнего вина, как и полагалось «друзьям на всю жизнь».

Янь Гун думал, что и теперь сдастся… А вместо этого не погнушался даже вымолить помощь у змеиного демона. Но совестью он до сих пор мучился. Юань-эр на самом пике молодости, он мог бы завязать полезные знакомства, но тратит свое время на жалкого евнуха, который ничего не может дать ему, кроме компании уродливого, начинающего дряхлеть и вечно источающего зловоние тела. Был у евнуха пунктик насчет всего этого, и даже Юань-эр с этим ничего поделать не мог. Как он ни убеждал Янь Гуна, как ни увещевал, тот все равно при каждом удобном случае уничижительно отзывался о себе, но уродом он не был, и от тела его пахло не противнее, чем от любого другого мужчины.

Противоречивые чувства раздирали евнуха изнутри. Может, правильнее было отступиться от Юань-эра? Янь Гун ведь изначально знал, что однажды придется расстаться, вот и пришло это «однажды». Юань-эр послушный сын, он даже на войну пошел, когда отец ему приказал, вот и сейчас послушается и женится. Тогда о пилюле отрешенности и упоминать не стоит.

У покоев Цинь Юаня евнух огляделся по сторонам, удостоверился, что его никто не видел, и юркнул внутрь. Юань-эр сидел за столом, уставленным еще полными сосудами вина, и опрокидывал одну чарку за другой.

Янь Гун всплеснул руками, подбежал к нему и отнял чарку:

– Юань-эр, что ты делаешь?

Он никогда не видел Юань-эра пьяным. Взгляд Юань-эра слегка оживился при виде евнуха, но тут же вновь угас.

– Нужно напиться, – глухо сказал он, отхлебнув прямо из сосуда, – трезвым я этого сделать не смогу.

– Сделать что? – не понял Янь Гун. Он подумал сначала, что речь идет о помолвке.

Но Юань-эр со зловещим спокойствием в голосе ответил:

– Покончить с собой.

– Да что это ты такое говоришь! – всполошился Янь Гун.

– А, верно, вы и не знаете… – пробормотал Юань-эр, похлопав себя тыльной стороной ладони по лбу. – Отец сегодня позвал меня к себе и сказал… сказал…

– Я слышал, – прервал его Янь Гун и, несколько смутившись, уточнил: – Подслушал невольно.

Юань-эр кивнул, испытывая облегчение, что ему не придется пересказывать неприятный разговор с отцом.

– Но зачем же говорить о смерти? – Янь Гун отобрал уже сосуд.

– А что мне остается? – с силой сказал Юань-эр. – Отец ничего не хочет слушать, да и что я могу ему сказать? Уж лучше умереть, чем жениться. Ведь тогда я уже больше никогда вас не увижу! – едва ли не с отчаянием воскликнул он.

– А если умрешь, увидишь? – уточнил Янь Гун. – И думать забудь.

– А что мне остается? – повторил Юань-эр и потянулся за другим сосудом вина.

Янь Гун смахнул все сосуды со стола, они покатились по полу, некоторые разбились при падении, некоторые уцелели. Павильон наполнился кисловатым винным духом.

– Юань-эр, – сказал Янь Гун, крепко беря юношу за запястья, – не говори так. Если не хочешь жениться…

– Не хочу жениться? – воскликнул Юань-эр. – Почему вы говорите так, словно допускали мысль, что я могу этого хотеть?

Янь Гун смутился, потому что так и было, но тут же взял себя в руки:

– Сначала дослушай.

– Разве я не говорил, что мне не нужен еще один человек в жизни? – не слушая его, продолжал выговаривать Юань-эр, и его глаза увлажнились. – Разве мы не давали клятвы? А теперь отец объявил, что женит меня и отошлет из дворца, потому что прослышал о нашей дружбе и разгневался, что я распил столетнее вино с евнухом. Он сказал, что это позор! Он и слушать ничего не хочет. Разве он поддерживал меня в трудные минуты жизни? Разве он защищал меня в минуты опасности? Что он может понимать?!

Янь Гун крепко обнял его и принялся похлопывать по спине, чтобы успокоить:

– Не все еще потеряно. Я, быть может, знаю, как расстроить свадьбу.

– Как?

Янь Гун вытащил из рукава пилюлю и осторожно положил ее на стол.

– Это снадобье лишает мужской силы. На какое-то время. Если принять его… Юань-эр! Постой! Нет!

Юань-эр без колебаний схватил пилюлю и проглотил. На лице его была решимость.

– Юань-эр… – простонал Янь Гун. – А если она лишает мужской силы не временно, а навсегда? Нужно было…

– И что с того, если я лишусь мужской силы навсегда? – сказал Юань-эр. – Если это позволит мне не женится никогда, я и кастрировать себя готов.

– Юань-эр! – со злостью крикнул Янь Гун.

Юань-эр вспыхнул и умолк. Говорить так, конечно же, не стоило, но Юань-эр готов был и на это пойти, если бы других вариантов не осталось.

Янь Гун закрыл лицо ладонями и долго сидел так, потом сделал над собой усилие и сказал:

– Если меня не обманули, пилюля действует три четверти луны. Никакие снадобья не вернут твердость корню жизни, он будет мягок и непослушен. Этого времени должно хватить, чтобы убедить лекарей. Но, Юань-эр, ты хоть понимаешь, что тебя ждет? Тебе придется пережить такой позор, что…

– Мне это безразлично. Если это позволит мне остаться во дворце, какое мне дело до сплетен?

Он нахмурился, ощутив теплый всплеск в венах, а потом опустошение и последовавшее за этим увядание корня жизни.

– Пилюля… подействовала, – с запинкой сказал он, удивляясь, как спокойно ему при этом стало.

– Юань-эр… – прошептал Янь Гун.

Он не мог вмешиваться в дальнейшие события и лишь наблюдал издалека. Юань-эр пришел к отцу и сказал, что не может жениться, потому что у него мужское бессилие. Зеленый министр, полагая это лишь отговорками, рассердился и велел лекарям проверить, так ли это. Лекари проверили со всей тщательностью. Юань-эру пришлось пережить много унизительных процедур, но он все вытерпел. Вердикт лекарей оказался неутешителен: мужем женщине Цинь Юань стать не может.

Зеленый министр рассердился еще сильнее и велел лекарям вылечить Юань-эра. Те испробовали все известные им средства, включая акупунктуру. Но это не помогло, корень жизни оставался безжизненным. Зеленый министр выругал сначала лекарей, потом сына, потом всех и сразу. Задуманный им брак был выгоден прежде всего семье Цинь: родственники невесты были со связями, положение семьи Цинь только упрочилось бы, если бы обе семьи породнились. Помолвку пришлось разорвать, не обошлось и без скандала. По дворцу поползли дурные слухи.

Юань-эр стойко выдержал все мытарства и, когда его наконец-то оставили в покое лекари, когда отец махнул на него рукой и перестал интересоваться им, когда сплетникам надоело шептаться у него за спиной, пришел в евнуховы покои, чтобы рассказать Янь Гуну обо всем, что за это время произошло.

– Разве дружба со мной того стоила? – прошептал Янь Гун, терзаясь совестью.

Юань-эр слегка улыбнулся.

[599] «Змеиные тонкости»

Су Илань была легкой. Ли Цзэ практически не чувствовал ее веса, когда та повисла на его спине, свесив руки. Она, вероятно, размышляла, стоит ли превратиться в змею и скользнуть к Ли Цзэ за пазуху, чтобы погреться. Дело клонилось к зиме, и Су Илань не спасала даже раскаленная жаровня, огонь в которой по приказу Ли Цзэ поддерживали круглосуточно.

Сам Ли Цзэ сидел у стола, заваленного свитками с легендами, касающимися белых змей и вообще змеиного племени.

– И дались тебе эти змеи? – проворчала Су Илань. Кажется, ее пробирала ревность, когда Ли Цзэ интересовался другими змеями, пусть и книжными.

– А все змеи носят фамилию Су? – спросил Ли Цзэ, разглядывая нарисованную в свитке Су Чжэнь Белую змею из известной людям легенды.

– Откуда мне знать… – еще ворчливее отозвалась Су Илань.

Она покосилась на рисунок и подумала: хорошо было бы его кинуть в жаровню, чтобы Ли Цзэ не разглядывал других змей, пусть и нарисованных. Там было целых две: Белая змея и ее служанка – Зеленая змея.

– А все змеи умеют превращаться в людей? – задумчиво спросил Ли Цзэ, припоминая красноглазую змею.

– Откуда мне знать… – опять буркнула Су Илань. – Ты определись сначала, о ком спрашиваешь – о змеях или о змеиных демонах. Если о змеях, то и сам знаешь, что они умеют. А если о демонах, так нельзя их просто змеями называть, они змеиные демоны, а не змеи.

– Но в легендах-то Белая змея, Зеленая змея… – начал перечислять Ли Цзэ, старательно загибая пальцы.

Су Илань недовольно зажала ему рот обеими ладонями, не то бы Ли Цзэ упомянул весь змеиный выводок, о котором уже успел прочесть. В легендах даже крылатые змеи упоминались и змеи, ходящие вертикально, на самом кончике хвоста. Су Илань сложно было такое представить. Она сама была демоном и прекрасно знала, насколько тяжело ползти с высоко поднятой головой. А уж летающих змей она и вовсе не видела, хотя прожила немало тысяч лет.

«Выдумки людишек», – категорично сказала она, когда Ли Цзэ у нее спросил.

– Но драконы-то летают, – заметил Ли Цзэ.

– Драконы вообще не змеи, – обиженно сказала Су Илань. – У них лапы есть!

В общем, это были настоящие «змеиные тонкости».

Ли Цзэ терпеливо ждал, когда Су Илань уберет ладони с его рта.

– Не нравится мне эта легенда о Белой змее, – сказала Су Илань, свешиваясь вперед еще больше и разглядывая свиток с упомянутой легендой.

– Почему?

– Тот мужчина ее предал, все время предавал, – хмурясь, сказала Су Илань, – а она к нему возвращалась. Я бы не вернулась.

– Я тебя никогда не предам, – тихо и серьезно сказал Ли Цзэ.

Су Илань, невероятным способом изогнувшись, внимательно поглядела ему в лицо, потом коротко кивнула, словно бы отыскав в лице Ли Цзэ ответ на какой-то незаданный, но терзающий ее вопрос.

Ли Цзэ развернул другой свиток, там рассказывалось, какие змеи водятся в Десяти Царствах. Су Илань негромко зашипела: тут были сплошные картинки, змея на змее и змеей погоняет, как говорится.

– А ведь змеи меня не кусают, – вспомнил Ли Цзэ.

– Я тебя точно укушу, – сварливо пообещала Су Илань, превращаясь в змею и проваливаясь к Ли Цзэ за пазуху.

– Почему злишься? – удивился Ли Цзэ.

– Дались тебе эти змеи…

– Я хочу найти ответ, – помолчав, сказал Ли Цзэ. – Ты говорила, что красноглазая змея еще вернется. Пусть и не в моей жизни… Ай, Илань! Зачем было меня кусать?..

Су Илань не нравилось, когда Ли Цзэ говорил, что смертен. Сейчас она была и без того раздражена, поэтому не сдержалась и довольно глубоко укусила Ли Цзэ за грудную мышцу. Объяснять она ничего не стала, только расшипелась еще громче.

– Пусть и не в моей жизни, – повторил Ли Цзэ, – но красноглазая змея вернется. Я хочу отыскать способ с ней разделаться или придумать такой, чтобы грядущие поколения знали, как с ней сладить.

– Никак. Демоны год от году становятся только сильнее, людишкам с ними не справиться.

– А если позвать даосов? – оживился Ли Цзэ, кое-что припомнив. – Говорят, они святые люди и легко расправляются с демонами.

– Это в твоих легендах они такие, – ядовито возразила Су Илань, ненадолго высунув голову из-за пазухи Ли Цзэ, – а на самом деле болваны неотесанные и горькие пьяницы. Я забавлялась как-то с одним, так он даже не понял, что я демон, все пытался меня поймать и сварить из меня суп.

– Забавлялась? – сухо переспросил Ли Цзэ. Ревность его тоже изредка пробирала, когда Су Илань говорила о прошлом.

– Я была молода и глупа, – сказала Су Илань, и в ее голосе звучало неодобрение, – думала, что с людьми можно ужиться и в змеином обличье.

– И когда ты поняла, что это не так? – подумав, спросил Ли Цзэ.

– Когда варвары Диких Земель попытались пустить меня на пару сапог, – прошипела Су Илань и спряталась обратно. – С тех пор я пересмотрела свои взгляды на людское племя.

– А теперь?

– Что теперь? – кажется, смутилась Су Илань. – Из-за одного глупого человека взгляды на общую картину мира не меняют, знаешь ли. Тебя опять укусить, что ли?

– За что? – поразился Ли Цзэ.

– Ты видел когда-нибудь, чтобы у змеи был румянец?

Ли Цзэ решительно запустил руку за пазуху и извлек оттуда упирающуюся Су Илань. Змея с румянцем на морде его несказанно впечатлила.

Он широко раскрыл глаза:

– Так и змеи могут краснеть!

– Не могут, – отрезала Су Илань, извиваясь вокруг руки Ли Цзэ немыслимыми кольцами. – Отпусти!

Ли Цзэ разжал пальцы. Су Илань по его локтю спустилась на пол и превратилась в человека. Лицо у нее все еще было красное.

– Иногда мне кажется, ты это специально делаешь, Ли Цзэ, – сварливо сказала Су Илань.

– Делаю что? – не понял Ли Цзэ.

– Краснеть меня заставляешь!

Ли Цзэ и сам покраснел. Ему нравилось лицо Су Илань, когда на нем расцветал румянец, поэтому Ли Цзэ иногда, зачастую непроизвольно, делал или говорил что-нибудь такое, от чего Су Илань смущалась. А теперь Су Илань его раскусила.

– Но краснеешь-то ты, – возразил Ли Цзэ, – значит, дело не во мне.

Су Илань возмущенно зашипела и пихнула Ли Цзэ обеими руками в грудь. Раскраснелась она при этом еще сильнее.

– А если я о тебе легенду напишу, ты перестанешь сердиться? – спросил Ли Цзэ, поймав ее руки и не отпуская.

– Обо мне? – удивилась Су Илань.

– Разве тебя не огорчает, что люди ничего о тебе не знают?

– Меня это только радует. Не то бы за мной охотились стократ чаще.

– А если я напишу, что ты бесполез… – Ли Цзэ тут же осекся, заметив гневный отблеск в глазах Су Илань и поспешно исправился: – Что ты не обладаешь такими силами, которыми они тебя наделили?

Су Илань покачала головой:

– Если люди верят во что-то, пусть даже это нелепейшая вещь из тех, что создало чудовищное человеческое воображение, то их не удастся отрезвить, даже если представишь неоспоримые опровержения этой нелепости. Они покивают тебе, а когда ты отвернешься – проломят тебе голову и сварят из тебя похлебку, чтобы обрести неслыханную силу, или удачу, или что еще там им в голову взбредет. Проверено опытным путем, на змеиной шкуре, так что я знаю, о чем говорю. Потому белых змей совсем не осталось: они были слишком наивны, а на их пути не встретился глупый человек, который, вместо того чтобы убить белую змею и содрать с нее шкуру, спас ее, – назидательно заключила Су Илань.

– Тогда нам обоим повезло, – заметил Ли Цзэ.

Су Илань пытливо уставилась на него, но Ли Цзэ только засмеялся и ничего не объяснил.

Если бы он не спас тогда, на дороге, белую змейку, разве был бы он теперь так счастлив?

[600] Прячущийся в темноте зверь

– Ли-дагэ, – сказал Цзао-гэ заговорщицки, – а не отправиться ли нам на охоту? Что сиднем во дворце сидеть?

Надо признать, жизнь Ли Цзэ после завоевания Десяти Царств стала скучновата. Если он и выезжал из дворца, то лишь на празднования или церемониальные выезды.

Столицу после нападения красноглазой змеи отстроили лучше прежнего, варвары Диких Земель влились в общий котел народностей Десяти Царств, наступили спокойные времена. Мечта Ли Цзэ исполнилась: он объединил царства и принес людям мир и процветание, – но так всегда бывает, что когда желание осуществляется, то смятенный дух, не знающий чем себя занять, начинает тосковать и искать то, что вновь наполнит жизнь смыслом. У Ли Цзэ была Су Илань, но ему все же не хватало сражений и, быть может, даже тягот военных походов.

– На охоту? – без воодушевления переспросил Ли Цзэ. – Знаю я эту охоту…

Охотиться Ли Цзэ не любил. Министры лишили его и этой радости: царская охота всегда выезжала в те места, где водились исключительно безобидные твари, косули да зайцы, поскольку безопасность царя ставилась превыше всего. Убивать Ли Цзэ не нравилось, мясо он так и не выучился есть, поэтому убийство косули или зайца считал бессмысленным и жестоким поступком, недостойным царя и вообще мужчины.

Другое дело, если бы ему посчастливилось встретиться во время охоты с диким вепрем, или с бешеным волком, или с медведем-шатуном, или с питоном-людоедом. Хищники нередко нападали на поселения людей и представляли собой угрозу, ничего предосудительного в том, чтобы избавиться от них, не было. Но министры никогда не устраивали охоту там, где водятся такие опасные звери. Поэтому Ли Цзэ никогда не охотился.

– Ходят слухи, – понизив голос, сказал Цзао-гэ, – что в лесу у безымянных гор поселился черномордый медведь. Скот пропадает, а люди, посланные его искать, не вернулись. Видно, медведь задрал.

– Медведь? – оживился Ли Цзэ и тут же воровато оглянулся по сторонам. – Министрам об этом докладывали?

– Нет, – с нескрываемым удовольствием сказал Цзао-гэ, – я с донесением сразу к тебе.

– А вот это правильно, – обрадовался Ли Цзэ, и его глаза разгорелись.

– Надо бы найти его и убить, – сказал Цзао-гэ. – Я возьму братишек, устроим облаву, а?

– Нет, – сказал Ли Цзэ, подумав. – Поедем мы с тобой и, скажем, еще двое или трое наших. Лишнего внимания привлекать не стоит, не то министры опять нам все удовольствие испортят от охоты. Скажем, что на прогулку в горы поехали.

– И ностальгическую слезу пропустить, – ухмыльнулся Цзао-гэ.

Ли Цзэ слегка покраснел.

На другое же утро Ли Цзэ объявил, что собирается прокатиться верхом до безымянных гор в сопровождении генерала Цзао и его людей. Министры ничего не заподозрили: Цзао-гэ всегда сопровождал царя на верховых прогулках. Янь Гун, быть может, и заподозрил бы неладное, заметив, как горят у друга глаза, но в последнее время подрастерял нюх. Поэтому Ли Цзэ, Цзао-гэ и еще трое бывших разбойников преспокойно покинули дворец и отправились к горам.

Прежде чем забираться в лесные дебри, Ли Цзэ расспросил жителей поселка о незваном соседе. Люди, как выяснилось, не видели самого медведя, но находили растерзанные останки его жертв – волов и пастухов, и уже по отметинам на трупах определили, что это был очень крупный медведь.

– Что же он, следов не оставляет? – недоверчиво спросил Цзао-гэ. – Медведь, когда по лесу пройдет, и лапами по земле натопчет, и деревья закогтит.

Но люди не находили следов медведя в лесу.

– Был бы тут Гунгун, – пробормотал Ли Цзэ, – сказал бы, что это не медведь, а демон. Или люди просто плохо искали.

– Сомневаюсь, что они вообще искали, – фыркнул Цзао-гэ. – Ты погляди на них, они от страха зубами стучат и в лес ни ногой. Куда им искать следы медведей… или демонов.

– Я их прекрасно понимаю, – кивнул Ли Цзэ и пообещал людям, что разыщет и убьет медведя-людоеда.

Цзао-гэ велел братишкам прочесать опушку леса: именно там, как указывали люди, и находили останки волов и людей. Те скоро вернулись и сообщили, что не нашли следов медведя, но обнаружили просеку, усеянную поломанными ветками, словно кто-то огромный прошел по лесу и сбивал ветки с деревьев. Следов вдоль просеки опять-таки не было.

– Великан? – удивился Цзао-гэ.

– Великаны должны следы оставлять, – не слишком уверенно сказал кто-то из людей, остальные зашептались, все чаще звучало слово «демон».

– Едем туда, – распорядился Ли Цзэ.

Просеку он исследовал долго и придирчиво, но вынужден был согласиться с разведчиками: следов нет. Если только кто-то намеренно не замел их.

– Да уж эта метла должна быть размером с гору! – воскликнул Цзао-гэ.

Ли Цзэ попытался представить себе медведя-великана с метлой в лапах.

«Какая чушь!» – тут же оборвал он себя и рассердился.

– Едем дальше, – велел Ли Цзэ. – Посмотрим, куда ведет эта просека, а может, там и узнаем, кто ее проложил.

Лошади шли спокойно, значит, хищников поблизости не было. Но Ли Цзэ сказал всем быть начеку: если существо, за которым они охотятся, может скрывать следы, то не может ли оно еще и присутствие скрывать?

– Ну, тогда это точно демон, – заявил Цзао-гэ, и остальные с ним согласились. – А может, это глаза пришли с гор. Те, что по ночам светятся.

– Лапы отрастили и пришли?

– Раз не оставляют следов, нет у них лап. Может, прилетели. Как призраки. Вжух – и прилетели. Вжух – и улетели.

– Если это глаза, чем же они волов и людей жрут?

– Ну… глаза-то должны быть к чему-нибудь приделаны, – смутился Цзао-гэ. – Кто их, демонов, разберет?

Ли Цзэ поднял руку, всадники остановились. Ему показалось, что в темноте лесной чащи что-то есть: он различил движение, но не понял, что это. Цзао-гэ тоже это заметил и, без лишних разговоров, метнул в темноту чащи копье. Раздался клацающий звук, точно копье ударилось в камень, а может, было перехвачено чьей-то пастью или когтями. Темнота заколыхалась, приобретая очертания чего-то чудовищно огромного, ее пронизал узкий луч красного света.

– Назад! – крикнул Ли Цзэ. – Все назад!

Он сразу понял, что это было – прячущаяся в темноте гигантская одноглазая змея.

[601] Победа над красноглазой змеей

– Не приближайтесь к ней! – крикнул Ли Цзэ.

Все пятеро разъехались в разные стороны, пытаясь удержать вспугнутых появлением демона лошадей, которые вставали на дыбы, чтобы сбросить всадников и спастись бегством. Даже Гром, обычно спокойный и послушный, дико скалил зубы и ржал, выделывая такие кульбиты, что Ли Цзэ чудом держался в седле. Но лошадей можно понять: они чувствовали зловещую кровожадную ауру красноглазой змеи, тогда как люди инстинктов были лишены, и страх человеческий рождался через глаза или уши.

Красноглазая змея нападать не спешила. Она, пригнув голову и поворачивая ее то одной стороной к всадникам, то другой, будто приглядывалась. Ли Цзэ сообразил, что поскольку змея слепа на один глаз – его прошлыми стараниями, то и заходить к ней нужно с левой стороны, чтобы попасть в «слепую зону». Он спрыгнул с коня, хлопнул его по крупу, и Гром умчался прочь.

«А ведь Су Илань говорила, что она не вернется, – подумал Ли Цзэ, пытаясь зайти с левой стороны. – Какая настойчивая змеюка!»

Но красноглазая змея тут же повернула голову так, чтобы не выпускать Ли Цзэ из поля зрения. Ему даже показалось, что на остальных четверых она вообще внимание обращать перестала, словно ее интересовали только передвижения, а может, и само присутствие Ли Цзэ. С какой бы стороны Ли Цзэ ни пытался к ней подобраться, красноглазая змея разворачивалась к нему мордой.

Но что толку отвлекать внимание змеиного демона, когда некому зайти в тыл и атаковать сзади? Цзао-гэ и остальные, повинуясь знаку Ли Цзэ, не подъезжали близко, да и что они могли бы сделать с гигантской демонической змеей? Они были обычными людьми с оружием, которое, как уже известно, не могло нанести демону хоть какой-то урон. Если уж даже Ли Цзэ с его силой смог всего лишь ослепить демона на один глаз, на что рассчитывать обычным людям?

Но что делать дальше? Бесконечно кружить перед красноглазой змеей не имеет смысла, отступать уже поздно. Ли Цзэ не сомневался, что демон нападет, едва они повернутся к нему спиной. Но позорное бегство он даже не рассматривал, просто вскользь подумал, что спину подставлять нельзя. Красноглазую змею нужно убить, в этом Ли Цзэ не сомневался, но как это сделать? Выткнуть ей оставшийся глаз и ослепить окончательно, а потом попытаться отрубить ей голову? Ли Цзэ сомневался, что змея подпустит его так близко. Она явно остерегалась его, наученная предыдущим опытом, но оставшийся глаз налился кровавой злобой и ни на секунду не выпускал Ли Цзэ из виду.

Цзао-гэ попытался отвлечь внимание красноглазой змеи на себя, заехав сзади и пытаясь проткнуть змее хвост копьем, но наконечник копья соскользнул, не оставив даже царапины, а красноглазая змея и головы не повернула, так что маневр Цзао-гэ провалился. Цзао-гэ выругался.

Ли Цзэ старался вспомнить, что знает о змеях из книг, но сведения были сплошь бесполезные, поскольку подходили лишь для змей обычного размера. Такого гиганта, как красноглазая змея, за голову не схватишь и в кувшин не засунешь – так полагалось ловить заползших в дом змей. И уж конечно, не прижмешь ее рогатиной к земле, чтобы потом сунуть в мешок. Змей-живоглотов полагалось привязывать к палкам и нести так, но и этот способ для демонической змеи не годился: нужны были великаны, чтобы привести этот план в исполнение, а их не существовало. Оставалось лишь одно – попытаться вонзить ей меч в нижнюю челюсть снизу, где, как уверяли книжные эксперты, змеиная броня уязвимее.

Ли Цзэ медленно выдохнул, приводя мысли в порядок, вынул меч из ножен, но застыл на месте с широко раскрытыми глазами, потому что расслышал, как красноглазая змея отчетливо прошипела:

– Ты! Опять ты! Я узнал твой запах. На тебе след жизненных соков белой змеи. Почему она выбрала простого смертного? Благословение белой змеи должен был получить я! Власть над змеиным народом будет принадлежать мне! Я убью тебя и смою метку с твоего тела твоей собственной кровью, жалкий человечишка!

– Цзао-гэ, ты слышал? – изумленно воскликнул Ли Цзэ, поглядев на Цзао-гэ.

– Расшипелась, проклятая! – зло сказал Цзао-гэ, погрозив змее кулаком. – Запугивает. Все они, змеюки, так делают!

Ли Цзэ сообразил, что Цзао-гэ не разобрал в змеином шипении человеческой речи. Или змей понимал только он сам? Это открытие на мгновение ошеломило его, но он тут же взял себя в руки и покрепче сжал меч.

– Я тебе не позволю, – сказал он сквозь зубы, глядя прямо в единственный глаз демона, – ты не получишь Су Илань. Мне плевать на власть над змеиным народом, но Су Илань ты не получишь.

Красноглазая змея разъярилась, услышав это:

– Так ты меня понимаешь, жалкий человечишка? Ты на самом деле получил благословение белой змеи! Я убью тебя!

Летящую на полной скорости змеиную голову Ли Цзэ отбил кулаком и запустил вослед первым попавшимся камнем. Камень попал в цель, оставил вмятину на шее змеи, но, кажется, не причинил ей особого вреда, разве только разозлил ее еще больше. Ли Цзэ осыпал змеиного демона градом камней, благо, под ногами их валялось превеликое множество. Цзао-гэ и остальные присоединились к обстрелу, но на них красноглазая змея внимания так и не обратила, только вильнула хвостом, сшибая лошадей с ног, и всадники попадали на землю, а лошади разбежались. Но Цзао-гэ тут же вскочил на ноги, подобрал копье и принялся лупить им плашмя по змеиному хвосту, издавая воинственные крики. Красноглазая змея с досадой вильнула телом, и Ли Цзэ этим воспользовался.

Он проехал на коленях по земле прямо под красноглазую змею и, прицелившись, воткнул меч под нижнюю челюсть, обеими руками упираясь в его рукоять и вкладывая столько силы, что рукоять расщепилась. Лезвие меча вошло в плоть мягко и молниеносно: снизу змеиная броня действительно оказалась уязвимой, книжники не обманули. Красноглазая змея издала чудовищный рев, мотнула головой, сбив Ли Цзэ с ног. Он тут же вскочил, встал наизготовку, но красноглазая змея рухнула оземь, чудовищные кольца выпрямились и застыли.

– Я… я победил змеиного демона? – выдохнул Ли Цзэ, не веря своим глазам.

Цзао-гэ издал торжествующий вопль и бросился обнимать друга:

– Ли-дагэ, ты сделал это! Ли-дагэ – победитель демонов!

Ли Цзэ, ошеломленный, стоял, покачиваясь, с его правой руки текла кровь, алая, незамутненная ядом (на локте красовался глубокий порез, оставленный острой чешуей, когда змея боднула его и сбила с ног), но он этого не замечал.

[602] Хитроумные демоны

– Ли-дагэ, ты ранен! – спохватился Цзао-гэ, когда первая радость победы улеглась.

– А, царапина, – отозвался Ли Цзэ, едва удостоив окровавленный локоть взглядом.

Он все смотрел на поверженного демона и никак не мог поверить. Когда дело касается демонов, непременно должен быть какой-то подвох!

Цзао-гэ вытащил платок и перевязал Ли Цзэ руку, потом велел остальным поймать лошадей и в сердцах пнул «проклятую дохлятину». Если змея и притворялась, то делала это очень искусно, даже не шелохнулась.

– Да сдохла она, – уверенно заявил Цзао-гэ, когда Ли Цзэ озвучил свои сомнения. – Ты же ей башку проткнул, посмотри, сколько кровищи натекло.

Из-под головы змеи действительно растекалось темноватое пятно крови. Ли Цзэ хотел перевернуть змею, чтобы вытащить из ее челюсти отцовский меч, но Цзао-гэ его остановил:

– Кровь, поди, тоже ядовитая. Не трогай.

Ли Цзэ было жаль меча, но Цзао-гэ сказал, что меч никуда не денется. Его можно было вытащить из трупа уже после того, как труп демона провезут по столице к дворцу.

– Зачем? – поразился Ли Цзэ.

– Чтобы все узнали о твоем подвиге.

Ли Цзэ поглядел на его сияющую физиономию и понял, что спорить бесполезно. Цзао-гэ прямо-таки горел желанием поведать о подвиге Ли Цзэ всему свету! Ли Цзэ нисколько не сомневался, что одной столицей дело не ограничится, и ничуть не удивился, когда Цзао-гэ прибавил:

– А потом и по всем Десяти Царствам провезти!

– Так труп протухнет, – рассудительно сказал Ли Цзэ.

– А мы из змеи чучело сделаем, – тут же нашелся Цзао-гэ.

В общем, его было не остановить.

Они поймали лошадей и вернулись во дворец. Цзао-гэ тут же помчался собирать разбойничью сотню: чтобы перевезти такой гигантский труп, потребуется немало сил, одной-двумя парами рук не обойдешься, а еще нужно сколотить телегу подходящего размера и разыскать крепкие толстые веревки, способные выдержать вес поднимаемого змеиного тела, – в общем, будет чем заняться в ближайшие несколько дней.

Ли Цзэ хотел незамеченным проскользнуть к себе. Он мог представить, как развопится Янь Гун, узнав о лесном происшествии, а еще больше – о ране друга, и хотел отсрочить этот момент. Но до своих покоев он не дошел: его перехватила Су Илань. Выглядела она очень встревоженной, не удосужилась даже превратиться в Мэйжун. Взгляд у нее был диковатый.

– Илань? – осторожно позвал Ли Цзэ, полагая, что белая змея почувствовала кровь красноглазой, потому и примчалась на запах, решив, что это демон явился во дворец.

Су Илань схватила Ли Цзэ за руку и затащила в покои Хуанфэй.

– Ты ранен! – воскликнула она, и Ли Цзэ понял, что ошибся: Су Илань почуяла его кровь, а вовсе не демона.

– Красноглазая змея оцарапала, – небрежно сказал Ли Цзэ, – царапина глубокая, но опасности не представляет. Позову лекаря, зашьет.

– А ты знаешь, что чешуя красноглазой змеи тоже пропитана ядом? – сердито сказала Су Илань, разрывая рукав одежды Ли Цзэ, чтобы добраться до упомянутой «глубокой царапины».

– Но я ничего такого не чувствую, – удивился Ли Цзэ, – да и кровь красная, не почернела.

– Яды разные бывают, – буркнула Су Илань, прокусила себе указательный палец и провела им по царапине.

Ли Цзэ слегка вздрогнул, потому что его руку словно огнем обожгло, и с изумлением смотрел, как края царапины начинают стягиваться, слипаться и срастаться прямо на глазах. Через полминуты от раны не осталось и следа.

– Ох… – сказал Ли Цзэ, который впервые собственными глазами видел, как действует кровь белой змеи.

– А теперь рассказывай, – велела Су Илань, хмурясь, – как тебя угораздило?

Ли Цзэ рассказал о случившемся и с некоторой гордостью добавил:

– Но теперь все конечно, я убил демона.

– Я хочу на него взглянуть, – быстро сказала Су Илань, продолжая хмуриться.

– Змею скоро перевезут во дворец.

– Немедленно, – категорично сказала Су Илань и, превратившись в змею, забралась к Ли Цзэ за пазуху. – И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

– Почему? – удивился Ли Цзэ.

– Демона нужно добить, пока он не очнулся.

– Но я убил его, – возразил Ли Цзэ и тут же воскликнул: – Пока не очнулся? О чем ты?

– Змеи хитрые. Ты ранил его и серьезно ранил, но… чтобы по-настоящему убить змеиного демона, нужно размозжить ему голову или обезглавить. В момент смертельной опасности они могут «замирать», их легко принять за мертвых, но когда опасность минует, они очнутся и спрячутся, чтобы регенерировать. Нужно вернуться и добить его, пока он не очнулся.

Ли Цзэ издал невнятное восклицание и поспешил вернуться в лес. И разумеется, никакого трупа красноглазой змеи там уже не было. Куда-то в темноту леса тянулся кровавый след. Ли Цзэ, раздосадованный, что красноглазая змея его провела, хотел было пойти по следу, но Су Илань, выскользнувшая у него из-за пазухи, намертво вцепилась ему в руку:

– Не ходи! Ты погибнешь!

– Но демон ранен и ослаблен, – попытался возразить Ли Цзэ, – самое время добить его.

– Нет. Он уже успел уползти в недра земли, – покачала головой Су Илань, принюхиваясь к лесным запахам. – Там запутанные тоннели и пещеры, человеку из них не выбраться. О красноглазой змее можно забыть, она уже не вернется. Не в этом тысячелетии.

– Ты и в прошлый раз так говорила, – без укора напомнил Ли Цзэ.

Су Илань сверкнула на него глазами.

Ли Цзэ поспешно сказал:

– Я не пойду за ним. Не сердись. Я лишь хотел отыскать отцовский меч.

– Стой здесь, – велела Су Илань и шагнула в темноту леса.

– Илань! – встревожился Ли Цзэ, потому что Су Илань растворилась в темноте, как призрак. У Ли Цзэ даже тело мурашками покрылось, настолько жутко это выглядело.

– Тут я, – раздался издали голос Су Илань, – нечего так кричать. Я нашла твой меч, сейчас принесу его тебе.

Она скоро вернулась, неся меч, причем держала его на вытянутой руке, точно брезговала им. Оно и понятно: лезвие меча было заляпано темноватой кровью, а Су Илань не любила пачкаться.

– Нужно найти ручей и бросить его в проточную воду, – сказала Су Илань, не отдавая меч. – Кровь змеиного демона для человека смертельна.

– А как же твоя?

– Кровь красноглазого змеиного демона, – уточнила Су Илань, не слишком довольная этим вопросом. – Здесь есть где-нибудь поблизости ручьи?

Ли Цзэ кивнул, и они пошли к ручью. Су Илань с убийственно серьезным видом «выкупала» меч в воде и потом долго еще терла его лезвие листьями лопуха.

– Теперь вода в ручье отправлена, – с сожалением сказал Ли Цзэ, глядя на замутненную воду.

– Нет. Чистая проточная вода нейтрализует яд. Естественный враг демонов – первозданные силы природы.

– А листья лопуха? – с интересом спросил Ли Цзэ.

– Перебьют вонь, – недовольно сказала Су Илань, морща нос. – От крови красноглазой змеи так разит гнилью, что у меня глаза слезятся.

– А я ничего не чувствую…

– Ты и не должен, ты же человек, – возразила Су Илань и протянула ему меч. – Придется тебе его починить. Рукоять никуда не годится.

Ли Цзэ вложил меч в ножны, похлопал по нему рукой, благодаря за службу, и пристально вгляделся в лесную непроглядную темень. Стояла мертвая тишина, даже ветра не было.

– Цзао-гэ будет разочарован, – пробормотал Ли Цзэ. – Он-то хотел сделать из красноглазой змеи чучело и возить по всем Десяти Царствам, прославляя меня.

– Уверен, он найдет чем утешиться, – сказала Су Илань, кивнув в сторону.

Ли Цзэ поглядел, и его передернуло: чуть поодаль лежала выломанная нижняя змеиная челюсть. Красноглазая змея, чтобы избавиться от застрявшего в кости меча, вырвала ее и забросила в лес. Меч, вероятно, улетел еще дальше. Это навело Ли Цзэ на кое-какие мысли.

– Илань, а в человека она могла превратиться? – спросил Ли Цзэ.

– Не знаю, никогда не видела, чтобы красноглазые змеи в кого-то превращались, – пожала плечами Су Илань.

– Но по-человечьи она разговаривает, – вспомнил Ли Цзэ. – Я понял, что она прошипела. Правда… только я ее понял.

Су Илань сузила глаза и пристально поглядела на него.

– Ты понимаешь змеиную речь? – уточнила она, и по ее лицу пробежала тень.

– Что? – не понял Ли Цзэ.

Су Илань ничего не ответила.

«Змеиной крови с него хватит», – подумала она.

История знавала случаи, когда люди превращались в демонов, выпив их крови или съев мяса. Су Илань не хотелось, чтобы такая участь постигла и Ли Цзэ. Он тем был и прекрасен, что был человеком.

– Вернемся, – только и сказала она.

Цзао-гэ, как и ожидалось, был раздосадован, что змеиный демон их провел, но найденная змеиная челюсть его немного утешила. Это тоже был ценный артефакт. Отчищенную и покрытую лаком, ее выставили на всеобщее обозрение у ворот дворца, а специальный глашатай созывал людей, чтобы те на нее поглядели и послушали историю эпического сражения царя с демоном, которую – со слов Цзао-гэ – тут же сочинили придворные поэты.

Так к легендам о Ли Цзэ прибавилась еще одна, принесшая ему титул Победителя демонов, который сам он считал незаслуженным, ведь красноглазая змея от него ускользнула.

Встретиться с ней снова ему предстояло многие, многие тысячи лет спустя, но тогда Ли Цзэ об этом не знал и даже не представлял себе, что в его жизни будут эти «многие, многие тысячи лет».

[603] Год становления

Река времени текла неспешно, но неумолимо. Близился год становления.

Для Десяти Царств это были непростые годы. Дорога к процветанию была терниста. Наместниками, магистратами и ванами были назначены честные, неподкупные люди, хорошо знающие законы и судившие строго, но справедливо. Но потесненные от кормушки богатеи, купцы, привыкшие давать взятки властям, чтобы провезти контрабанду, наемники, выполнявшие для вышеупомянутых грязную работу, которая заключалась зачастую в том, чтобы заставить замолчать свидетелей и неуступчивых, лишившиеся мест бездельники и бездари, получившие должности благодаря происхождению, связям или взяткам, воры и бандиты, разумеется, не были рады таким кардинальным переменам. Расставаться с насиженными местами они не хотели, кое-где даже вспыхнули мятежи, пришлось отправить войска, чтобы навести порядок. Опаснее были те, что действовали не открыто, а исподтишка: нож в спину, отравленный колодец, подстроенный пожар, нанятые убийцы. Впрочем, от подлецов удалось быстро избавиться: два десятка отрубленных голов и выставленных на площадях обезглавленных трупов отбили охоту вставлять добрым людям палки в колеса.

Процветание зависело не только от справедливого суда. Засухи и поветрия, терзающие земли, никуда не делись. Если с болезнями еще как-то удавалось справляться, то над прихотями Небес люди властны не были. Что они могли сделать, когда палящее солнце выжигало их посевы? Разве только молиться богу дождя. Ли Цзэ распорядился, чтобы в пострадавшие от засухи провинции доставляли питьевую воду и зерно. А потом Десять Царств залило, и люди страдали уже от наводнений и молились богу засухи.

Ли Цзэ иногда казалось, что Небеса над людьми просто издеваются. Быть может, стоило начать не молиться богам, а проклинать их? Опыт у него уже был.

Но люди считали Ли Цзэ хорошим царем. Он всегда откликался на просьбы о помощи, нередко даже приезжал сам. Постепенно люди начали задумываться: а зачем тогда молиться богам, если за них отвечает Ли Цзэ? И они потихоньку стали молиться уже самому Ли Цзэ, а в молитвах, обращаемых к Небу, просили не за себя – за своего царя и его благополучие. Люди рассудили так: чем дольше будет править Ли Цзэ, тем больше у людей шансов если уж не достичь процветания, то хотя бы выжить: они хоть и бедствовали, но уже не голодали, да и присланные из столицы и больших городов лекари не зря ели свой хлеб.

И все же, для Ли Цзэ это были счастливые годы.

Министры махнули на него рукой и уже не пытались уговорить его сменить наложницу. Своих дочерей и племянниц они уже выдали замуж, поэтому за «будущее династии» радели не столь рьяно, как поначалу. Но служанок во дворце меняли с завидным постоянством, каждый раз нанимая тех, что помоложе, и выпроваживая тех, что постарше. Они рассудили так: когда царская наложница постареет и красота ее начнет увядать, царь наверняка станет поглядывать на других женщин. История знавала случаи, когда и дряхлые старцы впервые становились отцами, а Ли Цзэ только-только начал входить в силу, у него вся жизнь впереди.

Но… царская наложница и не думала стареть. Она, как и годы назад, сияла свежестью и молодостью, ни морщины, ни седина не омрачали ее красоту. Придворные дамы зеленели от зависти и пытались выведать секрет неувядающей юности, но тщетно. Юйфэй ничего с собой не делала, за эти годы привычки ее не изменились: она ела только виноград, раз в месяц затворялась на три дня, раз в год затворялась на сто дней, покидала покои Хуанфэй очень редко, только если сопровождала царя в прогулках по саду.

На самом деле соблюдать стодневное затворничество Су Илань не собиралась, это Ли Цзэ настоял. Он считал, что линька очень важна для змеиных демонов, ведь они растут, меняя кожу, и становятся сильнее. Ли Цзэ и так было совестно, что Су Илань пожертвовала своей культивацией, чтобы спасти его. Су Илань, видя, что Ли Цзэ не переубедить, милостиво согласилась.

В дни затворничества к царской наложнице было запрещено входить. Ли Цзэ и царского евнуха этот запрет не касался, но Янь Гун никогда больше не входил в покои Хуанфэй без Ли Цзэ. Конечно, этот змеиный демон помог ему с Юань-эром, но суеверия и страхи евнуха никуда не делись: Су Илань он откровенно боялся, а уж если угораздит увидеть демона в змеином обличье – так до икоты! Ли Цзэ над ним только посмеивался, а Янь Гун после каждого визита к царской наложнице чайниками поглощал успокаивающие травяные чаи.

Су Илань не обращала внимания на других, центром ее вселенной был Ли Цзэ. Она ревностно оберегала свое право проводить с Ли Цзэ время наедине. Греться она предпочитала все так же за пазухой Ли Цзэ, хоть жаровня в покоях Хуанфэй всегда была раскалена докрасна, и их обоих это устраивало.

Они вообще редко расставались: Су Илань пряталась у Ли Цзэ под одеждой, когда тот занимался государственными делами, и несильно кусала его, если ей что-то не нравилось или казалось подозрительным. У белых змей остро развита интуиция, и Ли Цзэ принимал блестящие решения, поражая царедворцев своей мудростью.

– У царя мудрость змеи, – рассыпались в похвалах министры.

Ли Цзэ только усмехался. Знали бы они, как близки к истине!

Сам Ли Цзэ мужал год от года, дарованная Небесами сила только прибывала. Ли Цзэ как-то упросил Су Илань побороться с ним, чтобы размяться. Су Илань неохотно согласилась, но, как подумалось Ли Цзэ, поддавалась и не боролась в полную силу: просто бодала Ли Цзэ то в плечо, то в грудь и с необыкновенным проворством избегала захватов.

– Я не хочу тебя сломать, – ответила Су Илань, когда Ли Цзэ спросил, почему так. – Вот был бы позор для белой змеи – лечить человека, которого сама же и зашибла.

– Так уж и зашибла? – невольно засмеялся Ли Цзэ.

Су Илань вместо ответа так боднула его, что Ли Цзэ прочертил сапогами в земле две глубокие борозды, прежде чем остановил голову белой змеи, обхватив ее руками. Правда, он и сам сражался не в полную силу: захват скорее походил на объятья.

Ли Цзэ вздохнул и сказал:

– Нет, у нас бы не вышло сражаться по-настоящему. Разве мог бы я тебя ударить?

– Вот же глупый человек, – удивилась Су Илань, превращаясь в человека. – А если бы я тебя съела?

– Ты людей не ешь, – возразил Ли Цзэ. – Нет, чтобы размяться, придется дождаться появления какого-нибудь демона или нового нашествия.

Су Илань поспешно накрыла ему губы обеими ладонями:

– Не произноси такого вслух. Высказанные неосторожно пожелания иногда сбываются, словно их кто-то подслушивает.

Но, как выяснилось, Су Илань опоздала.

[604] Беда не приходит одна

– Ну надо же, – сказала Су Илань язвительно, поглядев на возникшего в дверях евнуха, – неужто настолько важное донесение, что позабыл свои страхи?

– Илань, – укоризненно тронул ее за руку Ли Цзэ.

Су Илань только фыркнула и, демонстративно превращаясь в змею, заползла к Ли Цзэ за пазуху. Но Янь Гун в этот раз не подскочил на месте, не покрылся пятнами и даже за амулетами под воротник не полез. Су Илань подметила, что евнух необыкновенно бледен и прижимает к себе два бамбуковых свитка, от которых пахло пылью, потом и, пожалуй, кровью. Видно, донесения прибыли издалека.

– Что такое, Гунгун? – спросил Ли Цзэ, поднимаясь с кровати и приводя одежду в порядок.

На лицо его набежала краска и схлынула. Если бы Янь Гун ворвался в покои Хуанфэй чуть позже, он застал бы их за куда более интимным занятием, чем объятия.

– Донесения, – сказал Янь Гун, на вытянутых руках протягивая оба свитка царю. – Одно с Восточной Заставы бывшего царства Цюэ, другое из Дальних Земель. На Дальние Земли напали соседи, увели лошадей и женщин, сожгли дома. Варвары Диких Земель просят помощи, чтобы отправиться в Дальние Земли и отбить пленных. Границы Цюэ нарушили разведотряды царства Гу. Сторожевые отряды Цюэ понесли большие потери.

– Но ведь с царством Гу у нас заключен мир, – поразился Ли Цзэ. – Почему они его нарушили?

– Династия сменилась, – сказал Янь Гун. – Наши шпионы доложили еще в прошлом месяце, что царь Гу был убит сводным братом его дяди по материнской линии. Царство Гу переименовано в царство Сы. И начать свое царствование новый правитель решил с завоевания соседнего царства. Царство Сы претендует на восемь восточных провинций, что составляет треть царства Цюй.

– Дай палец – всю руку откусят, – прошелестела Су Илань из-за пазухи Ли Цзэ.

Ли Цзэ нахмурился и, скрестив руки на груди, прошелся туда-сюда, размышляя о донесениях. Оба донесения были равны по важности. Дальние Земли и царство Гу были стратегически важными территориями царства Ли, ни одной из них нельзя было лишаться: Дальние Земли были форпостом, защищавшим Десять Царств от кочевников, а царство Цюй обеспечивало Десять Царств медью и серебром, потому что было расположено в гористой местности, изобилующей полезными ископаемыми. Обе проблемы придется решать одновременно, а значит, и разделить войска.

– Цзэ-Цзэ? – встрепенулся Янь Гун, увидев, что Ли Цзэ наконец остановился и смотрит на него пустым, отрешенным взглядом. На озарение это не походило.

– Не нравится мне это, – сказал Ли Цзэ, и его глаза ожили.

– У нас численное преимущество, – заметил Янь Гун.

– Придется разделить войска, – поморщился Ли Цзэ. – Гунгун, распорядись. Пусть Цзао-гэ возьмет четверть столичного войска и отправится в Дальние Земли. По дороге пусть соберет солдат из других гарнизонов. Варвары Диких Земель – воинственные, преимущество в силе очевидно. С кочевниками они разберутся быстро.

– Согласен, – кивнул Янь Гун.

– После пусть присоединятся к основным войскам, которые выдвинутся в царство Цюй. Распорядись, чтобы оповестили все гарнизоны на пути в Восточную провинцию. Пусть стягиваются к границам царства Цюй. Войска поведу я. Не обсуждается, – добавил Ли Цзэ, увидев, что Янь Гун уже раскрыл рот, чтобы что-то возразить. – Иди выполняй приказ, через четверть часа встретимся в царских покоях. Мне еще нужно кое о чем с тобой потолковать.

Янь Гун поклонился и вышел, горестно вздыхая. Когда Ли Цзэ говорил таким тоном, евнух и так знал, что царь ему скажет.

– Я могла бы поехать с тобой, – задумчиво сказала Су Илань, выбираясь из-за пазухи Ли Цзэ и прижимаясь к его плечу.

– Я вернусь скоро и с победой, – сказал Ли Цзэ, нежно касаясь ее лица рукой.

Янь Гуну пришлось дожидаться в царских покоях три четверти часа, прежде чем Ли Цзэ вернулся из покоев Хуанфэй.

– Гунгун, – сказал Ли Цзэ серьезно, – ты остаешься в столице.

– Я так и знал, – кисло отозвался Янь Гун.

– Приглядывай за Су Илань, – велел Ли Цзэ, крепко сжимая плечо евнуха. – Министры затаились, но я им не верю. Помни, Гунгун, если с Су Илань что-то случится, я тебе голову сниму.

– Да что с этой змеюкой может случиться? – проворчал Янь Гун вполголоса, но громко и церемонно ответил: – Яньжэнь повинуется.

Ли Цзэ вместе с войском покинул столицу через несколько дней. До царства Цюэ они добрались за две недели. Царство Сы к этому времени успело занять несколько пограничных застав, но на этом «славные деяния» новой династии и закончились. Ли Цзэ не понадобилось много времени, чтобы отбить пограничные города и разбить войска царства Сы. Он этим не ограничился, дождался подкрепления из Диких Земель и вторгся в царство Сы.

Войскам Десяти Царств хватило всего полтора месяца, чтобы царство Сы пало. Видно, новую династию люди недолюбливали, поскольку охотно сдавались в плен и сдавали города. Столица не была исключением и сдалась без боя. Царь Сы позорно бежал, но его схватили свои же и убили.

Ли Цзэ разыскал наследников предыдущей династии – они томились в темнице – и вернул им трон. Мирный договор между царствами был перезаключен, Ли Цзэ даже побратался с новым царем Гу, который клялся в вечной верности и дружбе своему спасителю: он с братьями и сестрами ожидал казни со дня на день, так что, без преувеличений, был обязан Ли Цзэ не только возвращением трона, но и жизнью.

Покончив с этим, Ли Цзэ вернулся в столицу.

Въехав в ворота дворца, он резко остановил коня и воззрился изумленно и с неприятным холодком в душе на Янь Гуна и двух министров, которые при виде царя пали ниц и принялись биться лбами в землю.

Ли Цзэ слегка вздрогнул, спешился и сурово, но с замирающим сердцем сказал:

– Что?

– Прости, Цзэ-Цзэ, – дрожащим голосом сказал Янь Гун, не поднимая головы, – я не уследил.

Ли Цзэ похолодел. С Су Илань что-то случилось!

[605] Янь Гун винится

Ли Цзэ скрипнул зубами, схватил евнуха за шиворот и потащил за собой. На Янь Гуне лица не было: он помнил, что царь говорил ему перед отъездом, и теперь трясся от страха, что Ли Цзэ разделается с ним, даже не выслушав. Но Ли Цзэ дотащил его до павильона Феникса и зашвырнул в покои Хуанфэй, двери в которые были сиротливо распахнуты, а потом зашел сам и так глянул на крадущихся следом министров, что они подобрали подолы и умчались прочь с необыкновенной для их возраста прыткостью.

– Где Су Илань? – сурово спросил Ли Цзэ.

– Я не уследил, – сказал Янь Гун и вновь попытался удариться лбом в пол, но Ли Цзэ опять схватил его за шиворот и так вздернул на ноги, что у евнуха одежда затрещала.

– Разбить себе голову ты всегда успеешь, – сказал Ли Цзэ с угрозой, – и я даже тебе в этом помогу, будь уверен. Отвечай! Что они с нею сделали?!

– Кто? – не понял Янь Гун.

– Министры!

– Они ни при чем, – помотал головой Янь Гун. – Эта змеюка сбежала.

– Я ведь запретил тебе так ее называть, – гневно начал Ли Цзэ, но тут же осекся и широко раскрыл глаза. – Что ты сказал?

Евнух поежился и стал рассказывать.

Через неделю после отъезда Ли Цзэ царская наложница, по обыкновению, затворилась на три дня в покоях Хуанфэй. Это никого не удивило, Янь Гуна тоже: от Ли Цзэ он знал, когда и для чего змеиный демон скрывается от всех, – поэтому евнух честно ждал три дня. Обычно после трехдневного затворничества Юйфэй выходила в сад и часами сидела на камне под солнцем, если день был ясный. Четвертый день как раз был ясный, но Юйфэй не вышла. Янь Гун пошел проверить и обнаружил, что покои Хуанфэй пусты. Змеиный демон сбежал.

– Она не могла сбежать! – резко сказал Ли Цзэ. – Она не сбежала бы!

Янь Гун, скрывая жалость к другу, продолжил. Разумеется, обнаружив пропажу царской наложницы, евнух сначала обыскал покои Хуанфэй, потом павильон Феникса и наконец весь дворцовый комплекс. Змеиного демона не нашлось и там. Тогда Янь Гун взял людей и прочесал царский лес, куда, как он знал, уползала белая змея в полнолуние, разыскивая змеиную орхидею. Поиски ничего не дали. Скрывать пропажу Юйфэй уже было нельзя, потому Янь Гун рассказал министрам, что царская наложница сбежала. Обыскали всю столицу и прилегающие к ней земли на три дня пути во все стороны, но поиски были тщетны.

– Змеюка сбежала, – повторил Янь Гун. – А я ведь говорил, что демонам верить нельзя.

– Почему ты уверен, что это не министры? – резко спросил Ли Цзэ.

Он сам понимал, что вопрос глупый: разве кто-то что-то смог бы сделать со змеиным демоном, когда тот этого не хотел?

– Я уверен, в павильон Феникса никто не входил, – возразил Янь Гун. – Змеюка уползла и не вернулась.

– Значит, с ней что-то случилось, – теряя голос, сказал Ли Цзэ. – Она не сбежала бы! Она не бросила бы меня… так подло!

Янь Гун бы поспорил. Он не верил ни змеям, ни демонам.

– Я ее найду, – проскрипел Ли Цзэ, понимая, что вряд ли получится: если змеиный демон хочет скрыться, никто его не отыщет, Су Илань сама говорила. Но Ли Цзэ отказывался верить в предательство.

По приказу Ли Цзэ развернули полномасштабные поиски во всех Десяти Царствах. Он сам написал два портрета – Мэйжун, как он ее видел, и Су Илань – и велел их распространить.

«Это бессмысленно, – подумал Янь Гун. – Если каждый видит Мэйжун по-своему, от портретов толку не будет. Сомневаюсь, что эта змеюка будет разгуливать в своем настоящем обличье».

Но Янь Гун ничего говорить не стал, чтобы не расстраивать Ли Цзэ.

Ли Цзэ искал Су Илань двадцать пять лет. Министры пытались увещевать его, что это неразумно, просили забыть о коварной предательнице и жениться, чтобы дать наследника династии Ли, но Ли Цзэ ничего не желал слушать. Отчаявшись разыскать человека, он велел искать белых змей и привозить в царский дворец. Министры решили, что Ли Цзэ несколько помутился в рассудке, но Янь Гун наплел им, что по белым змеям можно гадать о пропаже вещей и людей, и они поверили: по части суеверий царскому евнуху равных не было. Но за все годы во дворец принесли только трех белых змей, и ни одна из них не была демоном.

Случилось ли что-то, или змеиный демон действительно предал Ли Цзэ и сбежал, но пора было признать: Су Илань потеряна для него безвозвратно.

[606] Потеря за потерей на пути к вознесению

Время неумолимо подъедало дни, недели, месяцы и годы, забирая с собой близких Ли Цзэ людей.

Первым умер Янь Гун, не дожив двух сезонов до шестидесяти лет. Ближе него у Ли Цзэ друзей не было, и он долго печалился.

Цинь Юань, узнав о смерти Янь Гуна, порвал струны своего гуциня, оделся в траур и отправился к гробу царского евнуха – оплакивать его смерть, а после остриг волосы, разорвал на себе одежду и пошел к Ли Цзэ на поклон. Он просил у царя позволения уйти в монахи, чтобы молиться за душу Янь Гуна. Ли Цзэ позволение дал: искреннее горе Цинь Юаня по утраченной дружбе тронуло его сердце.

Цинь Юань забрал гроб с телом евнуха и увез его в отдаленную провинцию, где и стал монахом. Прожил он там до глубокой старости. Святым он не стал, чудеса делать не научился, но если люди просили о помощи, то всегда помогал им, потому пользовался уважением. Когда ему пришло время умирать, он завещал, чтобы его похоронили подле Янь Гуна.

Монахов это завещание смутило: как можно хоронить монаха рядом с евнухом? Посовещавшись, они похоронили Цинь Юаня в другом месте. Но через несколько дней пошел сильный дождь, землю размыло, случился оползень, и гроб с телом Цинь Юаня обнажился. Монахи, не придав этому особого значения, перезахоронили его в другом месте. Но через несколько дней случилось землетрясение, затронувшее, по странной случайности или нет, лишь то место, где устроили новую могилу, и гроб с телом Цинь Юаня обнажился. Монахи подумали, что это злые духи мешают им похоронить Цинь Юаня, и провели несколько ритуалов изгнания и очищения, а после похоронили Цинь Юаня в освященном месте. Но через несколько дней из земли пробился бамбук, и гроб с телом Цинь Юаня обнажился, поднятый ими.

Тогда уже монахи испугались и не знали, что им делать. Какой-то хэшан, проходящий мимо, был зазван в монастырь. Известно было, что хэшаны, достигшие просветления и находящиеся в одном шаге от вознесения, славились необыкновенной мудростью.

Хэшан выслушал тревоги монахов и сказал:

– Всего-то и нужно исполнить последнюю волю умершего. Вам трижды был знак, что умерший недоволен.

– Но не пристало хоронить монаха в одной могиле с евнухом, – возразили монахи.

– Монахи и евнухи остались в мире смертных, в загробный мир отправились первозданные души, – возразил хэшан.

Он проследил, чтобы монахи похоронили Цинь Юаня рядом с Янь Гуном, велел насыпать сверху камней и сам прочел у могилы несколько молитв и заклинаний.

Некоторое время спустя на могиле выросло раскидистое дерево, не дающее ни цветов, ни плодов, а из камней забил родник, питающий его корни, и всякий путник, проходящий мимо, мог отдохнуть в тени ветвей и напиться прохладной воды, а заодно и послушать рассказы монахов о чудесной могиле.

Следом умер Цзао-гэ, к тому времени уже дряхлый старик, и многие из сотни Чжунлин.

Ли Цзэ начал задумываться о собственной смерти, которая, как он полагал, ожидала его в скором времени. Он был еще в силе и не знал немощи, но считал, что нужно подготовиться, чтобы смерть не застала его врасплох. Он распорядился, чтобы его похоронили возле пагоды Саньму и не устраивали по нему траура дольше положенного.

Царский трон он завещал внуку Синего министра, которого выбрал своим наследником и пестовал все эти годы, вылепляя из него будущего хорошего царя. Синий министр должен был радоваться, что следующая династия перейдет его кровному родственнику, но вместо этого не оставлял попыток убедить Ли Цзэ жениться и обзавестись сыном.

– Но ведь твой внук станет царем, разве ты не доволен? – удивился Ли Цзэ.

– Разве я о семье радею? – обиделся Синий министр. – Как может славная династия Ли засохнуть обломанной ветвью?

– Славная династия Ли… – усмехнулся Ли Цзэ. – Была славная династия Ли, станет славная династия Цинь.

– Так не полагается, – укоризненно сказал Синий министр. – Царь неразумен. Ведь столько лет прошло! Негодной женщины уже и на свете нет, а царь еще в силе и…

В это время на небе случилось то, что принято называть «чудесными явлениями». Облака сложились, подобно бумажной ширме, открывая в небесной сини сияющий всеми цветами радуги портал, и оттуда ударил в землю столп света. Небо и земля загудели отзвуками невидимых труб. Из светового столпа вышел немолодой мужчина в одежде чиновника, огляделся по сторонам и, увидев смертных, церемонно им поклонился. Ли Цзэ и Синий министр переглянулись и поклонились небесному гостю в ответ. Небесный чиновник с некоторым сомнением в голосе, как будто не знал, к кому обращаться, произнес:

– Царь Ли Цзэ?

Его смущение было понятно: за царя скорее можно было принять Синего министра, поскольку на нем были роскошные одежды, а Ли Цзэ до сих пор предпочитал одеваться просто и неброско.

– Это я, – сказал Ли Цзэ, чтобы облегчить небесному гостю задачу.

Небесный чиновник внимательно поглядел на него, одобрительно кивнул и махнул перед собой рукавом. В воздухе появился золотой свиток, который сам собой развернулся, и небесный чиновник голосом заправского глашатая, а может, и торгаша начал его читать:

– Земной царь Ли Цзэ за бесчисленные заслуги награждается повышением в ранге до бога войны и вознесением на Небеса в качестве оного личным повелением Почтенного.

– Кого? – невольно переспросил Ли Цзэ.

– Почтенный – это титул Небесного императора, – пояснил небесный чиновник уже обычным голосом и снова махнул рукавом. Золотой свиток пропал.

– Какая честь! – восхитился Синий министр.

– Слишком много чести, – усмехнулся Ли Цзэ.

– Не скажите, – возразил небесный чиновник. – Вас уже при жизни почитают богом.

Об этом Ли Цзэ слышал впервые и изумленно воззрился на Синего министра, который страшно смутился и пробормотал, что в Десяти Царствах молятся не богам, а царю. Да он и сам так делал.

– …отправлять вас в Круг перерождения не позволяет Изначальное Дао. Сам Непостижимый прислал распоряжение о причислении вас к лику богов.

– Кто? – опять невольно переспросил Ли Цзэ.

– Непостижимый – это титул Владыки сфер, – объяснил небесный чиновник и, видя, что смертные слышат это имя впервые, добавил: – Демиург, сотворивший этот мир и тысячи других.

У простых смертных в то время представления об устройстве Вселенной были весьма смутные.

– Не Паньгу разве сотворил мир? – удивился Синий министр.

Небесный чиновник поглядел на него с явным сочувствием:

– Паньгу – плод человеческого воображения. Непостижимому достаточно прищелкнуть пальцами, чтобы появился новый мир, для этого ему не нужно обращаться птицей или утруждаться черной работой. Непостижимый – непостижимый!

– А… – сказали Ли Цзэ и Синий министр разом. Как ни странно, это объяснение показалось им логичным, хотя, на самом-то деле, только подпустило туману.

Ли Цзэ поначалу собирался отказаться от вознесения. Он не считал себя достойным. Но потом он подумал: «Если я стану небожителем, то, вероятно, смогу разузнать о Су Илань. Разве небожители и небесные чиновники не всеведущи?»

– Хорошо, я согласен стать богом войны, – вслух сказал он с предельной вежливостью.

Небесный чиновник рассмеялся его наивности:

– Земной царь Ли Цзэ, ваше желание или нежелание особой роли не играет. Это повеление Почтенного, и его должно исполнить.

– То есть… если бы я отказался, меня бы забрали силой?

– Но разве кто-то из смертных отказался бы от бессмертия? – удивился небесный чиновник.

– Я, – совершенно серьезно ответил Ли Цзэ, и Синий министр покивал. С царя бы сталось!

Небесный чиновник несказанно удивился и долго смотрел на Ли Цзэ, словно усомнившись в его вменяемости. На его памяти еще не было ни одного смертного, кто бы противился вознесению.

– И что, меня прямо сейчас… вознесут? – уточнил Ли Цзэ, видя, что молчание затянулось и становится неловким.

– Разумеется, нет, – опомнился небесный чиновник. – Чтобы достойно завершить земной путь, вам дается лунный месяц.

– А если я за этот месяц успею-таки умереть? Я уже немолод. Смерть – такая вещь, никогда не знаешь, когда подкрадется.

– Нет, – снисходительно возразил небесный чиновник, – ваш список смерти у Почтенного, вы благополучно дождетесь вознесения.

Небесный чиновник поклонился Ли Цзэ, отступил обратно в столп света, который поджидал его, и вернулся на Небеса, задвинув за собой ширму облаков.

Ли Цзэ еще долго стоял и смотрел на истаивающие отблески света среди небесной хляби. Собственная участь его мало волновала. Вознестись или гореть заживо в аду, он бы на что угодно согласился, если бы это позволило ему найти Су Илань.

«Что ж, – подумал Ли Цзэ без особого трепета, – значит, стану богом».

[607] Вознесение

У Ли Цзэ был целый лунный месяц, чтобы «достойно завершить земной путь».

Заняться ему было особенно-то нечем: поскольку он уже отдал распоряжения, касающиеся наследования трона после его смерти, их всего лишь стоило немного поправить – «после его вознесения» – и завершение земного пути можно было считать выполненным.

К грядущему он отнесся спокойно, а вот люди царства Ли, услышав об обожествлении царя, страшно разволновались. Поначалу они обрадовались: если их царь станет богом, то молиться ему они смогут открыто и храмов понастроят, – но когда первая волна фанатичной экзальтации схлынула, то они призадумались, а так ли хорошо для них и вообще для всех Десяти Царств это вознесение. Их царь всегда помогал им, случись беда, а попробуй дозваться его, когда он станет богом!

Ли Цзэ навестил могилы друзей, раздал немногочисленное имущество тем, кто еще был жив, сделал последние распоряжения в должности царя – это касалось воцарения младшего Циня, – а оставшиеся дни провел праздно, сидя в беседке возле пруда и глядя на плавающих по дну разноцветных рыб. Мысли накатывали волнами, но долго не задерживались, Ли Цзэ чувствовал себя на удивление отрешенным. Быть может, люди на пороге вознесения отрешаются от мирских забот, как монахи перед постригом?

Когда лунный месяц истек, Ли Цзэ вышел попрощаться с жителями столицы, но его встретили не радостными возгласами, а стенаниями. Люди не хотели его отпускать и плакали по нему, как по покойнику. Ли Цзэ стало от этого не по себе. Синий министр страшно рассердился и велел солдатам разогнать неразумную толпу. Ли Цзэ вернулся во дворец, задумчивый и подавленный, ждать вознесения. Он понятия не имел, как оно происходит, потому не мог подготовиться, но надеялся, что особенных церемоний не понадобится. Синий министр и младший Цинь были неотлучно подле него.

– Проводите меня в последний путь, – пошутил Ли Цзэ, но вышло нисколько не смешно.

Младший Цинь даже не сдержал слез: прощаться с царем, которого он считал вторым отцом, юноше не хотелось.

Когда солнце поднялось высоко над горизонтом, Небеса загудели. Ли Цзэ понял, что время пришло, и несколько растерянно обвел взглядом царские покои. Он не знал, что с собой взять, и не был уверен, что вещи останутся при нем, когда он вознесется, потому ограничился отцовским мечом, с которым не расставался всю жизнь, и вышивкой, которую всегда носил за пазухой, – единственное, что осталось ему от Су Илань.

Говорили, конечно, что если человек возносится, то вместе с ним на Небо отправляются даже собаки и домашний скот, но Ли Цзэ в это не верил: в легендах всегда упоминались лишь единичные вознесения, скопом никто не возносился, а на Небесах, верно, и своих собак хватает.

Ли Цзэ вышел из дворца и поглядел вверх. Облака стягивались в единую точку и клубились, вырисовывая причудливые абрисы ворот не то дворца, не то храма и верхних ступеней лестницы. Ли Цзэ из легенд знал, что с Неба опускается лестница и возносящемуся приходится топать по ней, пока не доберется до самого верха.

«Это уж тогда скорее восхождение, а не вознесение», – подумал Ли Цзэ и стал ждать, когда Небесная лестница опустится на землю полностью.

Но вместо лестницы в землю ударил столп света, совсем как в прошлый раз, и в нем спустился прежний небесный чиновник. Где-то далеко грянули трубы.

– Земной царь Ли Цзэ, – почтительно сказал небесный чиновник.

– Вознесение отменяется? – отчего-то оживился Ли Цзэ.

– Нет, – удивленно ответил небесный чиновник, – почему вы так решили?

Ли Цзэ объяснил. Небесный чиновник засмеялся и сказал, что Небесная лестница соединяет мир смертных и Небеса, но не используется для вознесения, иначе это было бы восхождение, а не вознесение. Ли Цзэ тоже засмеялся: небесный чиновник оказался с юмором и повторил его шутку.

Небесный чиновник обеими руками указал на столп света:

– Земной царь Ли Цзэ.

– Я должен в него войти? – уточнил Ли Цзэ, пристально глядя на свет.

Со стороны столп света казался почти осязаемым. Казалось, сделаешь к нему шаг – и ударишься лбом в кристальную стену. Но это была лишь оптическая иллюзия.

Небесный чиновник объяснил, что вознесение свершится само собой, когда кандидат в небожители ступит в центр осиянной светом небесной печати. Ли Цзэ подошел ближе и увидел, что на земле светится замысловатый круглый узор с непонятными письменами.

– Это магия? – непонимающе спросил он. Ему сложно было воспринимать ирреальность происходящего. В земной жизни чудес не было. За редким исключением.

– Смертные называют это магией, – задумчиво сказал небесный чиновник. – Но это всего лишь облеченные в видимую форму духовные силы – небесная Ци. Вам еще многому предстоит научиться, земной царь Ли Цзэ.

Небесный чиновник, чтобы подать Ли Цзэ пример, вошел в столп света первым и стоял там, поджидая его. Ли Цзэ был не из робкого десятка, но когда он сделал шаг внутрь столпа вознесения, то почувствовал, что покрывается гусиной кожей: свет действительно был осязаемый, он всей кожей прочувствовал, как его обволакивает это сияние.

– С непривычки, должно быть, неприятно, – сочувственно сказал небесный чиновник. – Но это временные неудобства.

Как произошло само вознесение, Ли Цзэ не понял. У него вдруг почернело перед глазами, и он ненадолго утратил связь с реальностью. После, поразмыслив, он понял: вознесение было столь стремительно, что он, вероятно, ненадолго лишился чувств и потому не воспринял его. Опомнившись от этого затмения, Ли Цзэ обнаружил, что стоит на четвереньках на земле, и первой мыслью было, что вознесение не удалось, поскольку земля была самая обычная.

– Добро пожаловать на Нижние Небеса, – сказал небесный чиновник, за локоть поднимая Ли Цзэ с земли. – Ничего, сейчас головокружение пройдет. Поначалу всегда так.

Ли Цзэ крепко зажмурился, открыл глаза, ясность зрения вернулась к нему. И он был немало удивлен и даже разочарован, что Небеса мало отличаются от смертного мира. Он-то, начитавшись легенд, полагал, что на Небесах все сделано из облаков да тумана, а здесь была и земля, и трава, и деревья, и камни.

– Это Небеса? – с сомнением в голосе спросил Ли Цзэ и вздрогнул.

Голос прозвучал чуждо. Он машинально потянулся к горлу, но рука дрогнула и застыла на полпути. Ли Цзэ показалось, что это не его рука: не было на ней ни морщин, ни старческих пятен, ни седых волос. Рука эта явно принадлежала человеку молодому. Ли Цзэ быстро повертел головой, заметил невдалеке пруд, а может, большую лужу и ринулся туда, поражаясь, насколько легко ему идется: он словно подлетал. Наклонившись над водой, Ли Цзэ с изумлением воззрился на свое отражение. На него из воды смотрел не он сам, а… Нет, именно сам он на себя и смотрел, только это был не убеленный сединами старик, а молодой мужчина. Так Ли Цзэ выглядел в год становления или немного раньше.

– Почему я… – задохнулся Ли Цзэ и обернулся к небесному чиновнику, который терпеливо ждал его и с пониманием покачивал головой.

– Так всегда бывает после вознесения, – объяснил небесный чиновник. – Когда люди возносятся, то принимают тот облик, в котором были счастливее всего в смертной жизни. Поэтому среди богов так много детей: в детстве все счастливы.

«Я бы поспорил», – подумал Ли Цзэ, оглядывая себя.

На нем были доспехи, очень похожие на те, какие он носил всю жизнь, но сделанные из неизвестного Ли Цзэ металла, и меч в ножнах тоже был на своем месте, но Ли Цзэ сомневался, что это отцовский меч, его верный товарищ, с которым он побывал в стольких сражениях, если только меч тоже не изменился при вознесении. Ли Цзэ слегка выдвинул его из ножен: клинок был полупрозрачный, напоминал стекло или кристалл, но наверняка был очень прочный.

– Это не мой меч, – медленно сказал Ли Цзэ, задвигая меч в ножны, – и не мои доспехи.

– Они воссозданы точно по вашим, – возразил небесный чиновник. – Вы не смогли бы пронести оригиналы на Небеса.

Ли Цзэ слегка вздрогнул, сунул руку за пазуху и ничего не нашел. Вышивка пропала.

– Мой платок, – сдавленно сказал Ли Цзэ, – его нет.

Небесный чиновник посмотрел на него с недоумением, и Ли Цзэ понял, что воссоздано было лишь то, что полагается иметь богу войны. Он помрачнел.

– Вам предоставят все необходимое, – заверил его небесный чиновник, не понимающий, почему Ли Цзэ так расстроен утратой всего лишь платка.

– Он был дорог мне как память, – уныло объяснил Ли Цзэ.

– Воспоминания и привязанности смертной жизни должны остаться в прошлом. Теперь вы небожитель.

На самом деле вышивка пропала, потому что была создана руками демона. Вероятно, будь это обычный платок, воссоздали бы и его. Но Аура миров скрупулезно уничтожала любое демоническое присутствие. Ли Цзэ тогда об этом еще не знал.

Ли Цзэ лишь неопределенно кивнул, когда небесный чиновник сказал, что ему полагается забыть смертную жизнь.

Ли Цзэ не собирался ничего забывать. Воспоминания и делали его тем, кем он был.

[608] Поединок за право называться Чжаньшэнем

Небесный чиновник сказал, что сначала Ли Цзэ придется жить на Нижних Небесах, чтобы освоиться и обучиться тому, что должен знать бог войны и вообще любой небожитель. Если верить его словам, были еще Средние Небеса, Верхние Небеса и Небесный дворец, где жил Небесный император. Как Ли Цзэ понял, аудиенцию еще нужно было заслужить, но отчего-то нисколько не удивился. Небеса и мир смертных, как выяснилось, были очень похожи, вот только Ли Цзэ пока не знал, радоваться ему или огорчаться. На первый взгляд, не считая возвращенной молодости, ничего не изменилось.

– А теперь, – преувеличенно бодро сказал небесный чиновник, – я представлю вам других богов войны.

– Есть и другие? – удивился Ли Цзэ.

– Конечно, – кивнул небесный чиновник. – Небесному сонму полагается тринадцать богов войны, но сейчас, вместе с вами, их девять. В последней войне с демонами мы понесли большие потери.

– С демонами? – похолодел Ли Цзэ.

Небесный чиновник объяснил, что существует и мир демонов, с которым у Небес отношения исторически складываются непросто: нередко демоны нарушают границы, нападают на небесные патрули, а последний инцидент даже закончился полномасштабной войной и потерей четырех генералов небесной армии.

– Вот и пришлось искать новых богов на место выбывших, – заключил небесный чиновник. – Небесному сонму полагается иметь двенадцать богов войны и бога войны.

– Простите? – не понял Ли Цзэ. Ему показалось, что небесный чиновник оговорился.

Но небесный чиновник тарахтел, как ключиком заведенный, и не расслышал переспроса:

– Казармы расположены на Нижних Небесах, здесь лучшие тренировочные площадки для солдат и военачальников. Поначалу, пока учитесь военному искусству, вам придется жить здесь. Далее переселитесь на Средние Небеса, где обучитесь Небесному Дао, а после – на Верхние Небеса, где вам предстоит освоить управление собственной Ци или, как говорят смертные, магией.

Ли Цзэ подумал невольно, что по лестнице ему все-таки придется взбираться. По карьерной.

– А Небесный дворец? – уточнил Ли Цзэ.

– Вас представят Почтенному, когда вы станете полноценным богом войны, – ответил небесный чиновник. – А вот мы и пришли.

Небесные казармы оказались обычным дворцовым комплексом, но вместо садов и дворов были плацдармы и уставленные тренировочными марионетками закоулки. Небожители-солдаты, которых Ли Цзэ не отличил бы от обычных людей, тренировались и особого внимания на новоприбывших не обращали. Небесный чиновник тоже их проигнорировал, видимо, считая ниже своего достоинства заговаривать с рядовыми солдатами, и выискивая кого-то рангом повыше. Они миновали несколько плацдармов и через скругленный проем в стене прошли во внутренний двор, где их уже ждали девятеро небожителей.

«Боги войны», – понял Ли Цзэ и не ошибся.

Боги войны были разношерстной компанией: юноши, несколько стариков и даже ребенок лет восьми. А еще очень крупный мужчина, чем-то напоминавший хана Ын-Агыха, со свирепой физиономией и злобно оскаленным ртом. На Ли Цзэ он смотрел как на врага. Остальные – с любопытством.

Небесный чиновник начал представлять богов войны, и Ли Цзэ обратил внимание, что их ранги звучат несколько странно: бог войны и чего-то еще, например, пустынного урагана, или грозового ветра, или зыбучего песка. Ли Цзэ спросил, почему так, и небесный чиновник ответил:

– Двух одинаковых богов на Небесах быть не должно, поэтому к основному рангу добавляется дополнительный.

– Ясно. А кто я?

– Бог войны. – Небесный чиновник опасливо покосился на остальных богов войны.

– Бог войны и кто? – уточнил Ли Цзэ.

– Бог войны и все. Вы Изначальный бог войны. Вам не полагается дополнительного ранга.

– Как?

– Отсчет идет от вас, – пояснил небесный чиновник, – потому вам дополнительный ранг не нужен. Вы – Чжаньшэнь.

– Я же только что вознесся, – растерялся Ли Цзэ, – как отсчет может начинаться с меня?

– Так решил Непостижимый.

– А вот я не согласен, – возразил свирепый мужчина. – Чжаньшэнем должен стать я!

– Тихо ты, – шикнули на него другие боги, – спорить ты, что ли, с Непостижимым собрался?

Но свирепый мужчина не унимался. Он сделал к Ли Цзэ шаг и сказал:

– Я, бог войны и водяного смерча, вызываю тебя на поединок за право стать богом войны.

Воцарилось недолгое молчание, причем все, включая небесного чиновника, уставились на Ли Цзэ, словно чего-то ожидая от него. Он кашлянул и спросил:

– А… что должен сделать я?

– Согласиться на поединок, конечно же, – сказал бог-мальчик. – Если кто-то пытается оспорить у тебя твой ранг, полагается его проучить. Каждый должен знать свое место.

– Небесные поединки богов всегда насмерть, – добавил один из богов-стариков, потирая бороду.

– То есть, я должен его убить?

– Ха! – заносчиво сказал свирепый мужчина. – Ты сопляк, а я прожил богом десять тысяч лет. Не говори так, словно уже победил!

– Да, вы должны его убить, – подтвердил небесный чиновник. – Иначе пострадает ваша репутация как бога войны.

– А у меня уже и репутация есть? – несказанно удивился Ли Цзэ.

– Как же! – воскликнул один из богов-юношей. – Тебе еще при жизни молиться начали, твой ранг был бы выше наших, даже если бы ты вознесся обычным богом войны. Редко кому молятся еще в смертном воплощении.

– Но… убивать кого-то сразу после вознесения…

– Обычное дело, – отмахнулся бог-мальчик, – после вознесения всегда кого-то убивают.

– Особенно если ранги совпадают, – добавил бог-старик и похихикал себе в бороду.

– Или ты, или тебя.

Ли Цзэ поймал себя на мысли, что ему уже не нравится быть богом.

«Я ведь даже не знаю, сохранилась ли у меня сила», – подумал он, задумчиво глядя на свирепого мужчину, который сжимал кулаки и потрясал ими, грозясь при этом, что в порошок Ли Цзэ сотрет.

– Он Чжаньшэнем стать не должен, – тихо сказал бог-мальчик, подойдя к Ли Цзэ и дотронувшись до его руки кончиками пальцев; Ли Цзэ при этом ощутил прилив сил. – Победа да осенит тебя. Я, видишь ли, бог войны и удачи в бою. Да тебе и так везет. Потрясающий уровень положительной кармы, никогда такого не видел. Ты, поди, в смертной жизни и ранен ни разу не был?

Ли Цзэ смутился, потому что боги войны с живым интересом на него уставились, и сказал:

– Отчего же? Был, и не раз… и даже смертельно… но не до смерти.

Этот ответ, кажется, расположил богов войны к нему еще больше. Боги-старики одобрительно закивали, а бог-мальчик сказал, что Ли Цзэ должен непременно поведать им историю своего смертного пути воина.

– Некому будет рассказывать, – рыкнул свирепый мужчина и грубо добавил: – Эй, Проводник, объявляй Небесный поединок!

Небесный чиновник поморщился, но сказал:

– Небесный поединок между Чжаньшэнем Ли Цзэ и богом войны и водяного смерча Шуй Мо, инициированный последним, считается объявленным и засвидетельствованным. Правила поединка установлены по умолчанию согласно Небесному Дао: выбор оружия за участниками, место поединка равно месту вызова, отсрочек не предусмотрено, поединок заканчивается смертью одного из противников. Шуй Мо, ваше оружие?

Свирепый мужчина продемонстрировал огромный палаш и оскалил зубы в улыбке.

– Ли Цзэ, ваше оружие? – спросил небесный чиновник.

Ли Цзэ ответил не сразу. Он ничего не знал о своем новом мече, но был уверен в своих кулаках, поэтому вытянул руки и показал их остальным:

– Моя сила.

Странно, что такой выбор никого не смутил.

[609] Небесная стажировка

Закончилось все, едва успев начаться. Когда Шуй Мо понесся на Ли Цзэ, размахивая палашом, тот блокировал удар, подставив локоть и надеясь на крепость доспехов, а потом двинул кулак вверх, целя свирепому богу в челюсть. Ли Цзэ, когда был смертным, не дрался в полную силу даже с врагами, но теперь счел, что раз сражается с богом, то можно: вряд ли бога можно свалить таким ударом. Но сил у него, видно, прибавилось, или поединки между богами ничем не отличались от земных сражений. Оторванная глава описала полукруг в воздухе, струя крови – второй полукруг на земле, а тело грохнулось оземь.

– С одного удара, – с некоторой завистью пробормотал бог-мальчик. – А ведь нам бы всем вместе пришлось с ним провозиться не меньше часа.

Остальные боги одобрительно загудели, а небесный чиновник сделал себе пометку, что богов войны теперь восемь и придется разыскивать на одного кандидата больше.

У Ли Цзэ на душе остался неприятный осадок после этого происшествия. Но другие боги войны и небесные солдаты – слухи на Небесах разносились быстро – только исполнились к нему почтения и стали хвастаться перед обычными небожителями невероятной силой нового Чжаньшэня. Это не могло не разжечь любопытство, и в последующие дни Ли Цзэ перезнакомился с целой толпой небожителей и небожительниц, жаждущих узреть такого доблестного героя, что отрывает головы богам с первой же попытки. Ли Цзэ подумал, что история эта скоро обрастет домыслами и слухами, как история с Вантаем, валуном, превратившимся в гору. Репутации его это пошло только на пользу.

В сущности, Ли Цзэ никогда не обучался военному делу профессионально. Когда он был мальчиком, Цзао-гэ, Янь Гун и остальные разбойники учили его тому, что знали сами. Став юношей, он почерпнул знания из книг и огранил их в сражениях. Но его нечеловеческая сила не была ему подспорьем в этом, а наоборот – мешала. Большинство выученных приемов он попросту не успевал применить: враги «заканчивались» быстро, с одного-двух ударов. Теперь же Ли Цзэ мог учиться и тренироваться без оглядки на силу: небожители были гораздо сильнее людей.

Правда, первым же делом пришлось выучиться рассчитывать процент применения силы, чтобы никого не убить и не покалечить в тренировочных боях. Более-менее стоящими были тренировки с богами войны, но желанием участвовать в спарринге с Ли Цзэ боги не горели: приходилось долго их уговаривать, и они непременно начинали тянуть жребий, когда понимали, что отговориться не удастся.

В распоряжении Ли Цзэ оказались военные трактаты величайших деятелей трех миров. Небесный чиновник помогал Ли Цзэ в них разобраться, если тот чего-то не понимал, и отвечал на любые вопросы без запинки, даже если оные касались других сфер.

– А вы, простите, – вежливо спросил Ли Цзэ, – не бог мудрости?

Небесный чиновник так ему и не представился, спрашивать об этом было неловко, но еще более неловко было спотыкаться и неопределенно мычать, когда полагается обращаться к собеседнику по имени.

– Я Проводник, – ответил небесный чиновник. – Нас приставляют к только что вознесшимся небожителям и богам, чтобы мы помогли им освоиться на Небесах. Богом я не являюсь. Вы можете называть меня Саньжэнь – по моему порядковому номеру.

– Но вы очень много знаете, – заметил Ли Цзэ с уважением.

– В мои обязанности входит все знать, – просто ответил небесный чиновник.

Когда дело дошло до военных хроник Небес, Ли Цзэ пришлось задавать вопросы в два раза чаще прежнего: встречалось слишком много имен, приходилось расспрашивать, кто есть кто и кем кому приходится. История Небес походила на историю любого из земных царств: были в ней и междоусобные войны, и заговоры, и свержения царей. Вообще небожители, несмотря на высокий статус, мало отличались от простых смертных, когда дело касалось страстей и слабостей.

Почтенный – как называли нынешнего Небесного императора – пришел к власти, свергнув двоюродного дядю, о котором История отзывалась неодобрительно и с презрением. Почтенный бросил ему Небесный вызов. Саньжэнь обстоятельно рассказал Ли Цзэ, что такое Небесный вызов и как проводится. Был ряд ограничений, благодаря которому подобные поединки были исключительно честными. Ли Цзэ одобрительно кивнул.

В описании одного из сражений были упомянуты небесные зеркала, и Ли Цзэ сразу же вспомнил Су Илань. Та однажды сказала, что будто бы есть такие зеркала, в которых видны даже спрятавшиеся демоны. Мозг Ли Цзэ лихорадочно заработал.

«Если я получу доступ к небесным зеркалам, то смогу разыскать Су Илань», – подумал он.

– А как встретиться с богом небесных зеркал? – осторожно спросил Ли Цзэ.

– А вам зачем? – удивился небесный чиновник.

– Я хотел бы кое-что увидеть в мире смертных, – уклончиво сказал Ли Цзэ.

– Нового бога небесных зеркал еще не избрали, – со вздохом сказал Проводник. – Прошлый недобросовестно исполнял свои обязанности, и его… разжаловали.

Некоторая заминка перед этим «разжаловали» навела Ли Цзэ на мысль, что с богами на Небесах расправлялись легко и без особого пиетета. Видимо, придется вернуться к первоначальному плану: стать полноправным богом войны, заручиться поддержкой Почтенного и попросить у него разыскать Су Илань.

– А демонические войны… – с запинкой проговорил Ли Цзэ. – Небеса воюют только с демонами из мира демонов? А демоны мира смертных?

– Небеса не вмешиваются в дела других миров, – сказал Саньжэнь. – Демоны мира смертных подлежат справедливому суду, если нарушают законы миров. Если они этого не делают, то их никто не трогает. Так же и с миром демонов, и с любым другим из миров.

– А есть и другие? – удивился Ли Цзэ.

– Бессчетно! Никто точно не знает, сколько миров на самом деле. Только Великому подвластны они все.

Этот ранг Ли Цзэ слышал впервые, поэтому тотчас же переспросил, но небесный чиновник только приложил палец к губам. О Великом говорить было не принято. Он обмолвился лишь, что Непостижимый – один из Великих. Ли Цзэ решил, что существуют некие Высшие силы, которые стоят выше Небес, но о которых избегают говорить. Он был недалек от истины. Белых пятен было много не только в его знаниях, но и в самих «Небесных хрониках».

[610] Неожиданное повышение в ранге

Обучившись военному делу, Ли Цзэ переселился на Средние Небеса, где ему предстояло изучить этикет и Небесное Дао. Саньжэнь представил Ли Цзэ смотрителю библиотеки и велел помогать ему в обучении. Смотритель, забавный старичок с усами, похожими на лягушиные лапы, встретил Ли Цзэ радушно и сказал, что библиотека Средних Небес в полном распоряжении Ли Цзэ.

Этикет оказался причудливым, но Ли Цзэ было не привыкать: в земной жизни ему уже приходилось сталкиваться с подобным, и он неплохо справлялся. Кое-что совпадало с тем, что Ли Цзэ уже знал. К примеру, нельзя втыкать палочки в еду, потому что это дурное предзнаменование и оскорбление памяти предков; нельзя выплевывать еду или питье, даже если оно пришлось не по вкусу; нельзя ходить простоволосым, даже распущенные волосы необходимо закалывать шпилькой или диадемой. Ли Цзэ всегда носил волосы затянутыми в хвост и подкалывая их одной-двумя шпильками: в сражениях нельзя было отвлекаться по пустякам.

Когда дело дошло до Небесного Дао, Ли Цзэ с удивлением обнаружил, что свод законов нигде не записан и передается устно, а в книгах встречаются лишь отдельные выдержки, которые, как выяснил наблюдательный Ли Цзэ, иногда противоречат друг другу.

– Но как изучить Дао Небес, если оно даже не записано? – искренне удивился Ли Цзэ.

Смотритель только развел руками. Небесное Дао полностью не знал никто, небожителям приходилось обмениваться информацией по необходимости: кто-то знал одно, кто-то слышал другое.

– Но это неудобно. И Небесное Дао может быть искажено. В книгах встречаются прямо противоположные вещи, каким из них верить? Если каждый будет трактовать Небесное Дао, как ему вздумается, это приведет к хаосу в умах и настроениях.

Поразмыслив, Ли Цзэ решил сам записать Небесное Дао. Он попросил смотрителя подобрать ему книги, где упоминается Небесное Дао, и засел за работу. Для записи он использовал бамбуковый свиток, дощечки он связывал сам: записав очередное правило, Ли Цзэ прикреплял его к свитку шелковыми нитками. В земной жизни он видел, как это делается.

Скудные упоминания Дао Небес Ли Цзэ не удовлетворили. Он решил, что стоит обойти Средние Небеса, а потом еще и на Нижние вернуться и расспросить небожителей. Этот план сработал, и его бамбуковый свиток значительно пополнился.

Небожители охотно с ним разговаривали. Молодой бог войны со славной земной историей – личность примечательная, к тому же на Небесах давно не было вознесений, и небожители вперебой расспрашивали Ли Цзэ о мире смертных, о его подвигах и, конечно же, о поединке с Шуй Мо. Ли Цзэ внимание к собственной персоне утомляло, но он терпел ради своей цели.

Когда бамбуковый свиток пополнился сто двадцать пятой дощечкой, к Ли Цзэ пришел Саньжэнь. Небесный чиновник казался не то смущенным, не то растерянным.

– Чжаньшэнь, – почтительно сложил он кулаки, – пойдемте со мной.

– Куда?

– В Небесный дворец. Почтенный желает вас видеть.

Ли Цзэ растерялся:

– Но разве мне не полагается прежде изучить управление Ци?

– Почтенному доложили, что Чжаньшэнь составляет Небесное Дао. И Почтенный изъявил желание взглянуть на ваш труд. Не забудьте взять составленный список с собой.

Ли Цзэ невольно поежился и прямо спросил:

– У меня неприятности? Я сделал то, чего делать не должен был?

Саньжэнь пожал плечами. Ответа на эти вопросы он не знал, но совершенно точно был уверен, что никто прежде не брался составлять списки Небесного Дао. Как к этому относится Почтенный – знал только сам Почтенный.

Ли Цзэ ничего не оставалось, как взять бамбуковый свиток и последовать за Саньжэнем в Небесный дворец. Небесный чиновник на ходу наставлял Ли Цзэ, как вести себя в присутствии Почтенного, но Ли Цзэ слушал рассеянно: тревоги о собственной участи не давали сосредоточиться. Быть может, Ли Цзэ посягнул на небесную иерархию? Быть может, Небесное Дао мог составлять только сам Небесный император?

Его могли понизить в ранге, низвергнуть обратно к смертным или вовсе «разжаловать», что означало смерть. Если Почтенный сочтет его своеволие оскорбительным, с ним могут сделать что и похуже. Ли Цзэ не боялся ни пыток, ни смерти, но провал на небесном поприще означал бы, что он никогда не сможет разыскать Су Илань.

«Остается только молить о прощении», – мрачно подумал Ли Цзэ.

Он едва взглянул на красоты Небесного дворца, хотя тут было на что посмотреть. В воздухе витал сладкий аромат цветов и птичье пение, дворцовый комплекс буквально утопал в зелени. Золотые крыши дворцов и пагод неярко поблескивали на затуманенном облаками солнце, в прудах плескались редкие виды карпов, по саду бродили золотые павлины. Дворцовые феи забавлялись магией, и сотканные из Ци бабочки, стрекозы и пчелы кружились над цветами наряду с настоящими.

Небесный чиновник провел Ли Цзэ во дворец, небрежно отмахнувшись от расспросов царедворцев, и Ли Цзэ подумал, что Саньжэнь, должно быть, важная или даже приближенная к Небесному императору персона. Рядовому чиновнику не кланялись бы небожители в министерских шапках.

Стражники поспешно распахнули перед ним двери большого тронного зала. Небесный чиновник тихо велел Ли Цзэ идти следом за ним и делать все в точности так же, как делает он. Это было нетрудно: Саньжэнь сложил кулаки перед собой, наклонил голову, глядя в пол, и так вошел внутрь. Ли Цзэ сделал то же самое, но ему пришлось зажать бамбуковый свиток под мышкой, отчего сложенные кулаки несколько сместились от центра вбок. Войдя, небесный чиновник приветствовал Небесного императора очень длинным и мудреным титулом, состоящим из не менее чем тридцати пунктов, и доложил, что Чжаньшэнь прибыл по приказу Почтенного.

– Подойдите, – раздался низкий мелодичный голос.

Ли Цзэ выпрямился и увидел Небесного императора, который стоял у стола, положив ладонь на столешницу, точно опираясь на нее. Почтенный был еще не старый мужчина с едва тронутыми сединой волосами, с серо-голубыми проницательными глазами, с длинной, переплетенной золотыми нитями бородкой. Одежда на нем была из золотой ткани, но покроя простого, не отяжеленная драгоценными камнями, и тем величественнее Почтенный в ней выглядел.

Почтенный внимательно оглядел Ли Цзэ с головы до ног, словно старался составить о нем впечатление, и поинтересовался:

– Значит, вы, Чжаньшэнь, взялись составлять Небесное Дао?

Ли Цзэ не ответил. Небесный чиновник, бледнея, зашипел на Ли Цзэ: промолчать на вопрос Небесного императора считалось величайшим оскорблением.

– Почему же вы не отвечаете? – удивился Почтенный.

Ли Цзэ собрался с духом и сказал:

– Небесного императора полагается приветствовать полным титулом, но я, к своему стыду, его не запомнил. Как я могу отвечать на вопрос, прежде не поприветствовав Небесного императора? Это считается величайшим оскорблением. Поэтому я не знаю, как мне поступить – промолчать или все же ответить.

Почтенный хохотнул, тут же прикрыл рот рукавом и состроил серьезное лицо, хотя глаза его все еще смеялись.

– Полагаю, Небеса не опрокинутся, если вы назовете меня при ответе Хуанди или Тяньжэнем, – сказал Почтенный, сделав небесному чиновнику знак помолчать. – В земной жизни вы тоже были царем, верно?.. Ну, так что насчет Небесного Дао? Почему вы решили его записать?

Ли Цзэ вздохнул и изложил Почтенному соображения, которыми руководствовался. Небесный император задумался ненадолго, потом протянул руку:

– Покажите ваш труд.

Ли Цзэ подал ему бамбуковый свиток, и Почтенный долго и внимательно изучал его. Губы его иногда шевелились, словно он проговаривал отдельные фразы.

– Здесь далеко не все Небесное Дао, – заметил Почтенный, сворачивая свиток.

– Это все, что я успел сделать до настоящего момента, Тяньжэнь.

Почтенный прошелся вдоль стола, ведя по столешнице ладонью. Лицо у него было задумчивым, он не отрывал глаз от свитка.

«Ну, по крайней мере, не гневается», – подумалось Ли Цзэ.

– Эта важная и необходимая работа, – сказал наконец Почтенный, – но она не для бога войны.

Ли Цзэ с некоторым разочарованием подумал, что Небесный император сейчас запретит ему этим заниматься и отдаст бамбуковый свиток Саньжэню или кому-нибудь из других небесных чиновников. Как любили повторять его министры: «Не царское это дело…»

Но Почтенный сказал:

– Вы проделали большую работу, Чжаньшэнь, и даже исправили разночтения некоторых правил Небесного Дао. Я полагаю, лучше вас с этим никто не справится, поэтому поручаю вам составить полный свод правил Небесного Дао и назначаю вас на должность законника.

– То есть, – медленно сказал Ли Цзэ, – я становлюсь богом войны и Небесного Дао?

Почтенный засмеялся:

– Нет, вы были и остаетесь Богом Войны. Законник – ваша должность. Повышение в ранге не всегда означает изменение самого ранга. Ну что, возьметесь? – И он, не скрывая интереса, поглядел Ли Цзэ прямо в глаза.

Ли Цзэ знал, что по этикету полагается глаза отвести и ответить поклоном, но не сделал этого. Он сложил кулаки и сказал, продолжая смотреть на Почтенного в ответ:

– Да, Тяньжэнь.

– Вы прямой и честный человек, – сказал Почтенный, протягивая ему свиток. – Это мне нравится.

Когда Ли Цзэ забирал свиток, Почтенный протянул руку и доброжелательно похлопал Ли Цзэ по плечу. На этом аудиенция и закончилась.

– Почтенный оказал вам невероятную честь, – сказал Саньжэнь, когда они с Ли Цзэ уже вышли из дворца.

– Это такая важная должность? – удивился Ли Цзэ.

– Почтенный к вам прикоснулся, – с тихим торжеством сказал небесный чиновник. – Редко кто удостаивается такой чести. Вам следует морально подготовиться.

– К чему? – насторожился Ли Цзэ.

– К тому, что за этим последует…

Ли Цзэ ожидал чего угодно, но небесный чиновник подразумевал, что популярность Ли Цзэ на Небесах только возрастет, когда небожители узнают, какую благосклонность их император проявил к богу войны.

Так и вышло: уже буквально на другой день Ли Цзэ почувствовал себя городом, осажденным вражескими войсками.

[611] Новый законник Небес

Не всем небожителям пришлись по вкусу грядущие перемены. Небесное Дао, составленное Ли Цзэ, втискивало их жизнь в рамки строгих правил и налагало определенные ограничения. Но большинство согласилось, что порядка на Небесах после введения Небесного Дао стало больше, а дрязг и распрей меньше. Небесные судьи наконец-то получили передышку: рассматривать жалобы небожителей друг на друга стало проще, когда было на что ссылаться при вынесении решения.

Ли Цзэ по распоряжению Почтенного поселили в Небесном дворце – в покоях, просторных и светлых, не роскошных, но достойных ранга их занимающего бога. Они подходили и для работы, и для отдыха, и для медитации, которую Ли Цзэ еще предстояло освоить, а самое главное – в них было запрещено входить другим небожителям. И это Ли Цзэ несказанно радовало.

Как и предрекал Саньжэнь, небожители, узнав, что Почтенный благоволит новому богу войны, тут же решили навязаться Ли Цзэ в друзья, а может, и в родственники. Ли Цзэ почувствовал себя осажденным городом. Небожители не давали ему прохода, все время кого-то представляли и рекомендовали.

Небожительницы откровенно пытались флиртовать, закрывая при этом лица круглыми, не раскладывающимися веерами, расписанными не всегда приличными картинами. Ли Цзэ не хотелось показаться невежливым, поэтому он стоически терпел домогательства, но это утомляло больше изнурительных тренировок.

После каждой такой встречи Ли Цзэ подолгу отмокал в горячей ванне, иногда погрузившись в воду прямо с головой, чтобы снять усталость.

Саньжэнь, которому Ли Цзэ пожаловался на докуку, рассудительно сказал:

– Полезные знакомства заводить не возбраняется. Вам не помешало бы приглядеться к небожителям, которые вас… хм… домогаются в том или ином смысле. Среди них есть достойные люди, дружба с которыми пойдет вам во благо. Что же до небожительниц, на Небесах не порицаются свободные отношения. Жизнь бессмертных длинна и приятно разнообразить ее подобными… знакомствами. Если вам приглянется кто-то…

Ли Цзэ сразу посуровел лицом и категорично сказал:

– Нет. Я не собираюсь заводить романы на стороне.

Саньжэнь неверно истолковал его слова и кивнул:

– Я мог бы порекомендовать вам хорошую семью, где есть незамужние…

– Нет, – прервал его Ли Цзэ, – вы меня не поняли. Жениться я тоже не собираюсь.

Небесный чиновник несколько растерялся, потом неуверенно предположил:

– Вы приняли обет безбрачия?

– В моей жизни была любовь, я не хочу ее предавать.

– Странно… Вы уверены?

– Что?! – вспыхнул Ли Цзэ. – В каком смысле?

– Нет-нет, я не хотел вас оскорбить, – поспешно замахал руками Саньжэнь. – Просто в вашем списке жизни ничего не сказано об этом. Впрочем, это неважно. Вы уверены, что хотите хранить верность смертной женщине, с которой вы никогда уже не увидитесь?

Эти слова неприятно резанули слух, но Ли Цзэ твердо сказал:

– Уверен. Никто другой мне не нужен. Я… понимаю, что пути смертных и бессмертных никогда не пересекутся, но все же предпочту одиночество праздным утехам или договорным бракам.

– Это достойно уважения. Но жизнь небожителей длинна.

– Некогда я поклялся Небом и Землей и не намерен нарушать клятву. Не знаю, может, после вознесения и клятвы списываются со счетов.

– Клятва Небом и Землей? – переспросил Саньжэнь. – Какой безрассудный поступок вы совершили! Она непреложна, только смерть снимает с поклявшегося обязательства по ее исполнению. Вы знаете, что с вами сталось бы, если бы вы нарушили ее в земной жизни?

– Мне это безразлично, – просто сказал Ли Цзэ, – я бы ее никогда не нарушил.

Саньжэнь покачал головой:

– Что ж, соболезную вашей утрате. Став небожителем, вы утратили шанс на перерождение смертным и не сможете встретиться с вашей возлюбленной, даже если умрете: вы умрете как бог и переродитесь богом.

Ли Цзэ ответил неопределенным мычанием, которое могло означать что угодно.

– А с другой стороны, – сказал Саньжэнь, – ваш целибат позволит вам сосредоточиться на работе и самосовершенствовании, ничто не будет вас отвлекать. Вам предстоит освоить небесные техники управления Ци. Почтенный велел небесным мудрецам помогать вам.

– Небесным мудрецам? – переспросил Ли Цзэ.

Саньжэнь прищелкнул пальцами, и ниоткуда взялся седовласый мужчина в белых одеждах.

«А почему он говорит о нем во множественном числе?» – не сразу понял Ли Цзэ.

Догадался он, лишь когда Саньжэнь представил ему небесного мудреца:

– Это Четвертый небесный мудрец, вы можете называть его по порядковому номеру – Сыжень.

Ли Цзэ кивнул, тут же широко раскрыл глаза и воскликнул:

– Так и вы небесный мудрец, Саньжэнь?

Саньжэнь засмеялся его реакции и утвердительно кивнул.

«Тогда понятно, почему он знает все на свете», – подумал Ли Цзэ.

Ему предстояло многому научиться. Культивации небожителей основывалась на совершенствовании не тела и даже не духа, а Ци – духовной энергии, из которой состояли тела небожителей. Чтобы дать Ли Цзэ представление о том, с чем ему придется иметь дело, небесные мудрецы продемонстрировали ему материализацию Ци. На их ладонях расцвели цветки беловатого пламени.

– Да разве это чудеса! – снисходительно отозвался на удивленное восклицание Ли Цзэ Сыжэнь и, превратившись в птицу, сделал круг в воздухе и вернулся обратно.

К удивлению и даже разочарованию обоих мудрецов, Ли Цзэ это чудо воспринял как должное, хотя превращение человека в птицу на глазах у бывшего смертного непременно, по мнению мудрецов, должно было его впечатлить больше пламени Ци. Но Ли Цзэ уже видел, как Су Илань превращалась в змею, потому и не удивился, спросил только:

– И во что угодно можно превратиться? Даже в змею?

– Во что угодно, – ответил Сыжэнь, – но кому нужно превращаться в змей?

«Мне», – подумал Ли Цзэ. Ему бы хотелось научиться.

Но до превращений было еще далеко. В мире смертных того времени о Ци знали немного. Даосов и хэшанов, овладевших чудесным искусством, можно было по пальцам пересчитать, а монахи только и делали, что медитировали, надеясь обрести просветление, но мало кто знал, что такое это самое просветление. Только тысячи и тысячи лет спустя культивация смертных приблизится к тому уровню, которым владеют самые слабенькие небожители: феи и духи.

Ли Цзэ понадобилось полностью перестроить собственное мышление, чтобы воспринять концепцию культивации. Для этого, прежде всего, нужно было осмыслить тот факт, что тело небожителя состоит не просто из костей и мяса, а из духовных частиц, а кровь, которая течет по венам, соткана из Ци.

Ли Цзэ поражался тому, как во время вознесения перестроилось его тело, и даже не подозревал, что это вовсе не его тело, а воссозданное, как доспехи и меч. Старое его тело осталось на земле и было с почестями погребено, как он и завещал, близ пагоды Саньму. Саньжэнь не счел нужным об этом упомянуть.

– Если хотите избавиться от шрамов, то вам следует окунуться в Первородный источник.

Сяньжэнь заметил на груди Ли Цзэ шрам, когда бог войны раздевался, чтобы начать медитировать под водопадом – первая стадия на пути культивации Ци.

Ли Цзэ накрыл ромбовидный шрам ладонью и сказал, нахмурившись:

– Этот шрам мне дорог. Я не хочу от него избавляться.

– Но шрамы – это несовершенство духовного тела, – заметил Сыжэнь.

– Я бог войны, – возразил Ли Цзэ, – мне полагается иметь шрамы или получать их.

– Я что-то такого не припомню в Небесном Дао, – растерялся Сыжэнь.

Ли Цзэ с самым торжественным видом пообещал вписать этот постулат в Небесное Дао в самое ближайшее время.

[612] Манифестация Ци

Ли Цзэ был доволен своими достижениями. Он успешно освоил основные культивационные техники и научился практиковать инедию. Духовные силы его возросли, и он обрел то, что называется аурой богов.

Первое время он забавлялся тем, что жонглировал Ци, как ребенок мячиками, но небесные мудрецы ни слова в укор ему не сказали: все вознесшиеся сначала сущие дети, они уже привыкли.

После Ли Цзэ научился манифестировать Ци, сгущая ее в едва ли не осязаемые предметы, и Саньжэнь научил его технике Воздвижения стяга. Все боги, хоть как-то связанные с войной, должны были уметь представлять или манифестировать себя на поле боя. Выглядело это как сотканный из Ци воздушный змей определенной формы, который взвивался над головой бога. К примеру, это мог быть тигр в доспехах или гигантская секира. Другие, более миролюбивые боги тоже владели этой техникой, но применяли редко.

Воздвижение стяга не требовало особой сосредоточенности, наоборот, нужно было максимально расслабиться, очистить разум и позволить Ци вырваться наружу и обрести форму.

Ли Цзэ закрыл глаза, чтобы ничто его не отвлекало, сложил пальцы рук в соответствующие мудры и позволил Ци течь, как ей заблагорассудится. Всплеск, устремленный во вне, он почувствовал, и тут же раздалось удивленное восклицание небесных мудрецов.

– Какая… необычная форма, – протянул Саньжэнь.

Ли Цзэ открыл глаза и запрокинул голову. Ци манифестировалась в довольно четкий силуэт змеи, закованной в броню. На голове змеи был шлем с развевающимся плюмажем из тринадцати нитей Ци, в глазах вместо зрачков поблескивали белые зигзаги молний.

– Тринадцать нитей Ци символизируют тринадцать богов войны, – пробормотал Сыжэнь. – Броня вполне объяснима: в манифестации Ци богов войны непременно присутствуют доспехи или оружие. Молния указывает на благословение Небес. Но почему именно змея?

– Я ожидал, что это будет меч, – заметил Саньжэнь. – Предыдущий Чжаньшэнь манифестировал Ци в меч, как и все боги войны до него, и я полагал, что меч – непременный атрибут Воздвижения стяга всех чжаньшэней.

Ли Цзэ смутился. Вероятно, до конца очистить разум он не смог, потому Ци отреагировала на его сокровенные мысли и воплотилась в змею. А может, природа его Ци изначально была такой, потому что в смертной жизни он попробовал кровь змеиного демона? Но в любом случае это змеиное воплощение Ци ему понравилось, и он с трудом скрыл довольную улыбку.

– А на Небесах недолюбливают змей? – спросил Ли Цзэ серьезно. – Я уже слышал, что здесь о них пренебрежительно отзываются.

– Это все из-за Змеиного бога, – поморщившись, сказал Саньжэнь. – Пренеприятная личность… была.

– Была? – переспросил Ли Цзэ.

– Его шкура растянута над Малыми небесными вратами Небесного дворца. – Сыжэнь притворился, что сплюнул в сторону, показывая, насколько неприятна эта тема для разговора. – Он нарушил Изначальное Дао. Когда он спускался в мир смертных, то едва не погиб, попав в снежную бурю, и его спас человек, который отогрел его у себя за пазухой. Но Змеиный бог вместо благодарности ужалил его, и тот человек умер. Тех, кто платит за добро черной неблагодарностью, полагается сурово наказывать. С него содрали кожу и вышвырнули обратно в мир смертных, где он превратился в тысячи слизней – самых презираемых и ненавидимых людьми созданий, потому что слизни портят посевы. Он вечно будет пытаться собраться воедино, но никогда не соберется, потому что люди убивают слизней, когда их встречают. Таково его наказание.

Ли Цзэ содрогнулся. В детстве он и сам убивал слизней, заползших на грядки. Неужели и они были частью наказанного Змеиного бога?

– Теперь на Небесах другой Змеиный бог. Но от дурной репутации сложно избавиться, тем более что новым Змеиным богом стала песчаная гадюка, а они ядовиты. Конечно, он заявил, что вырвал себе ядовитые зубы, но кто рискнет проверять?.. Вам нравятся змеи, Генерал Ли? – спросил Сыжэнь.

Ли Цзэ называли Чжаньшэнем, или богом войны, и генералом Ли, поскольку боги войны возглавляли небесные войска, но Сыжэнь произносил это «генерал Ли» таким тоном и с таким значением, что ни у кого не оставалось сомнений, что это именно «Генерал Ли», а не «генерал Ли».

Ли Цзэ хорошенько подумал, прежде чем ответить:

– Я считаю, что змеи бывают разные, совсем как люди. Некогда я спас виноградную змею, она никому не причиняла вреда. В пустыне я встречал гадюк, но они меня не жалили, а спешили скрыться. Но я сражался с гигантской змеей, которая убила много людей в моем царстве. Эту я бы убил, если бы смог, но ей удалось ускользнуть. Если это хорошие змеи, я не испытываю к ним отвращения и даже считаю их красивыми. Но злых змей, которые творят зло, я бы убил без колебаний, поэтому считаю, что прошлый Змеиный бог был наказан по справедливости.

– Это не объясняет манифестации вашей Ци, – пробормотал Сыжэнь себе под нос.

Ли Цзэ покраснел и опять-таки хорошенько подумал, прежде чем продолжить:

– У меня была ручная змея, очень похожая на ту, во что превратилась моя Ци. Быть может, поэтому.

– Та виноградная змея, которую вы спасли, Чжаньшэнь? – проницательно спросил Саньжэнь, не совсем понимая, почему Ли Цзэ смущается, говоря об этом.

Конечно, далеко не каждый станет держать питомца-змею, но не всем же любить котиков и кроликов? Некоторые даже сколопендр заводили, так что на их фоне увлечение Ли Цзэ змеями выглядело безобидным. Правда, в списке жизни Ли Цзэ ничего не было сказано ни о питомце-змее, ни о его увлечении ползучими гадами. Саньжэнь подумал, что списки составляются очень небрежно и стоит подать жалобу в Небесную канцелярию.

– Хм… да, – кивком подтвердил Ли Цзэ, но покраснел еще больше.

– Однако же, – сказал Сыжэнь, продолжая разглядывать змею-Ци, – какой детально проработанный образ! На доспехах даже различима гравировка, а у змеи можно пересчитать все чешуйки. С такой точностью управлять Ци может лишь Почтенный.

– И еще Черепаший бог, – добавил Саньжэнь, поморщившись, как будто упомянул не черепаху, а скунса. – Его водяные черепахи доставили нам немало хлопот!

– Да уж, – непередаваемым тоном сказал Сыжэнь.

Ли Цзэ не мог припомнить, чтобы среди представленных ему богов была черепаха. Он спросил об этом у небесных мудрецов, и те ответили, что Черепашьему богу не сидится в Небесном дворце, он вечно где-то слоняется и нередко пропадает на целые тысячелетия.

– Ну, с его-то черепашьей скоростью это простительно, – заметил Сыжэнь. – Пока доползет…

Саньжэнь с сомнением покачал головой:

– Уж кому-кому, а Черепашьему богу доверять нельзя! Хитрый и злопамятный, как и все черепахи, да еще и со скверным характером, сущее наказание, а не бог, но пользуется благосклонностью Почтенного и его лучший друг, поэтому ему все сходит с рук, а вернее, скатывается с панциря.

Ли Цзэ подумал, что ему хотелось бы познакомиться с этим Черепашьим богом.

– Почтенный будет доволен, когда мы ему доложим о вашей манифестации Ци, Генерал Ли, – довольно кивнул Сыжэнь. – По-настоящему сильные боги на Небесах – большая редкость.

Ли Цзэ подумал, что, вероятно, сейчас самое подходящее время обратиться к Небесному императору с просьбой разыскать Су Илань: Почтенный доволен его достижениями, расположение духа у него должно быть хорошее.

В это время к ним подошел какой-то небесный чиновник, сложил кулаки, кланяясь, и сказал:

– Почтенный приглашает вас к себе.

Ли Цзэ встрепенулся: не успел он подумать об этом, как шанс уже представился!

– Меня? – с волнением переспросил он.

– Всех вас, – возразил небесный чиновник и со вздохом добавил: – Плохо дело.

– Мы чем-то прогневали Почтенного? – испуганно спросил Сыжэнь.

Небесный чиновник покачал головой и сказал:

– Нет, все гораздо хуже.

– И что может быть хуже гнева Почтенного? – удивился Саньжэнь.

– Война.

[613] О противостоянии Небес и мира демонов

Ли Цзэ в сопровождении небесных мудрецов пришел в малый тронный зал, где уже собрались боги войны и другие небожители, некоторых из них Ли Цзэ видел впервые, но они едва обратили на него внимание, только двое обернулись и пристально посмотрели на Ли Цзэ. Один – седовласый старик в белых одеждах, его все называли Чжэжэнь, другой – высокий худощавый мужчина с волосами, заплетенными в косу, и яркими даже для небожителя или бога синими глазами.

Небесный император сидел не на троне, а на обыкновенном, пусть и украшенном драгоценными камнями стуле, придвинутом к столу, вокруг которого толпились боги и небожители. Ли Цзэ встал рядом с другими богами войны и незаметно разглядывал всех присутствующих.

– Позвольте спросить, – осторожно спросил Саньжэнь, складывая кулаки, но не адресуя поклон никому конкретному, скорее – всем одновременно, – что происходит?

– Демоны напали на патрулирующий границы отряд, – сказал тот, кого называли Чжэжэнем.

Ли Цзэ почувствовал, как от кончиков пальцев внутрь проникает холод, и не удержался от возгласа:

– Демоны?

Все посмотрели на него, он смутился, но Небесный император сказал:

– Верно, Чжаньшэнь еще недавно вознесся и не знает об устройстве трех миров. Чжэжэнь, сделай милость, расскажи ему, да и некоторым из собравшихся тоже будет полезно это послушать.

Чжэжэнь поклонился Небесному императору и простым и понятным языком рассказал, что Небеса и мир демонов имеют общие границы, где нередко случаются стычки между патрулями небожителей и демонов, которые иногда перерастают в самые настоящие войны с подтягиванием войск обеих сторон.

– Демоны хотят завоевать Небеса? – потрясенно спросил Ли Цзэ.

Все засмеялись, словно он сказал какую-то невероятно потешную вещь. Ли Цзэ слегка нахмурился.

Саньжэнь, заметив его взгляд, сказал поспешно:

– Это мое упущение, я еще не рассказал Чжаньшэню об Ауре миров. Я сейчас же исправлюсь.

Аура, у небожителей называвшаяся небесной, а у демонов – демонической, окружала каждый из миров невидимым, но непроницаемым барьером и охраняла их. Демоны не смогли бы вторгнуться на Небеса, а небожители – в мир демонов, поскольку их бы тотчас развоплотило. Чтобы противостоять Ауре миров, нужно обладать невероятно высоким уровнем культивации и соответствующими духовными силами. Только существа ранга Небесного императора или выше могут пересекать границы миров, однако же и они могут лишиться духовных сил или развоплотиться, если останутся на враждебной территории слишком долго.

Теоретически Ауру миров, как и любой барьер, можно разрушить, но для этого потребовались бы силы всех существующих и ныне отсутствующих богов. Но там, где два мира соприкасаются краями, небесная и демоническая ауры отталкивают друг друга, создавая пояс, свободный от воздействия Ауры миров. Именно там и происходят все инциденты.

– Демоны разрознены и никогда не нападают ордами, но силы некоторых превосходят силы рядовых небожителей. В этот раз на патрули напали демоны Гуй, которые не только убили, но и сожрали небесных патрульных.

Услышав это, Ли Цзэ почувствовал, как его охватывает гнев. Каннибализм в любом виде был омерзителен. Ли Цзэ до сих пор себя ненавидел, что пусть и исподволь, но ел человечину в земной жизни. И вместе с тем он почувствовал отчаяние: как он в сложившихся обстоятельствах может просить Почтенного разыскать Су Илань?

– Демоны Гуй, осмелев, подтянули к Свободному поясу головной отряд и пытаются разрушить небесную ауру, используя силу живых мертвецов.

– Чью силу? – потрясенно переспросил Ли Цзэ.

– Демоны Гуй, «поднимающие мертвых» оживляют трупы любой стадии разложения и превращают их в оружие. Не живые, не мертвые, не демоны, не небожители, не люди. Аура миров их попросту не видит, а значит, и уничтожить не может. Если демоны Гуй соберут многотысячное войско этой нежити и заставят их биться в одно и то же место небесной ауры, то велики шансы, что через несколько небесных лет они ее пробьют.

– Как будто им позволят! – проворчал кто-то из богов войны.

– Поэтому, – продолжал Чжэжэнь, – напасть нужно искоренять в зародыше. Я предлагаю послать в Свободный пояс богов войны, чтобы они разобрались с головным отрядом демонов Гуй. Их духовной силы достаточно, чтобы уничтожить нежить и отогнать демонов Гуй.

– Но боги войны еще не собрались полностью, – заметил кто-то из небожителей, – включая Чжаньшэня их всего девять, а значит, их общая духовная сила далека от Абсолюта. Тем более что и Чжаньшэнь лишь недавно вознесся и все еще обучается небесным техникам.

– Я полагаю, – сказал синеглазый мужчина, вскользь глянув на Ли Цзэ, – и силы одного Чжаньшэня хватило бы. Если отправятся все девятеро, отпадет надобность в том, чтобы отправлялся еще и я.

– Тайлун всегда отговаривается, – пробормотал кто-то из небожителей.

– Я слишком важная персона, чтобы тратить время на кучку жалких демонов, – высокомерно сказал тот, кого назвали Тайлуном. – Чтобы участвовали драконы или небесные звери, война должна быть уровня аннигиляции, не меньше. Смысл собирать небесное войско, когда противники всего лишь живые мертвецы да скелеты?

Глаза Ли Цзэ широко раскрылись, когда он осмыслил услышанное. Тот, кого называли Тайлуном, был драконом. Сейчас, приглядевшись, Ли Цзэ различил в синеве глаз узкие, похожие на змеиные зрачки, а на скулах – отсвет чешуи под кожей.

Небожители и боги заспорили. Почтенный некоторое время прислушивался, потом сделал повелительный жест рукой, и все смолкли. Обратился Небесный император к Ли Цзэ:

– Чжаньшэнь, а что скажете вы?

Ли Цзэ медленно сказал:

– Я не слишком разбираюсь в демонах: в земной жизни я видел всего двух и сражался лишь с одним, но тогда я был человеком. Вероятно, если я встречусь с демонами теперь, когда стал богом, то смогу одержать победу, пусть и не завершил еще обучение и совершенствование. Другие боги войны на Небесах уже давно и обладают высоким уровнем культивации. Я полагаю, наших общих сил должно хватить, чтобы усмирить демонов Гуй и их головной отряд нежити, незачем утруждать… драконов и небесных зверей, с которыми я еще не имел чести познакомиться, но которые, я уверен, необыкновенно могущественны.

– Юноша дело говорит, – весело сказал Тайлун.

Ли Цзэ не слишком понравилось это «юноша», но насмешки в голосе Тайлуна он не расслышал. Вероятно, решил Ли Цзэ, Тайлун из древних существ, для которых и небожители кажутся детьми. В земной жизни Ли Цзэ читал легенды, где было написано, что драконы – старше Неба и Земли.

Почтенный задумчиво потрогал бороду и сказал:

– Боги войны во главе с Чжаньшэнем в сопровождении малого небесного войска отправятся в Свободный пояс и отгонят демонов Гуй от наших границ. Постарайтесь уничтожить как можно больше воскрешенной нежити.

Ли Цзэ и боги войны сложили кулаки и поклонились Небесному императору:

– Будет исполнено!

[614] Боги войны сражаются с демонами Гуй

Ли Цзэ не слишком хорошо разбирался в устройстве Небес. Он знал, что между Нижними и Средними Небесами небожители перемещаются по Небесной лестнице. На Верхних Небесах он побывать еще не успел, но полагал, что Небесная лестница ведет и туда, а следовательно, и к границам двух миров. Но для перемещения войск, как выяснилось, использовали порталы. Принудительное искажение пространства создавалось духовными силами небожителей. Боги войны это делать умели. Ли Цзэ потихоньку подглядел и запомнил, чтобы попрактиковаться на досуге.

Когда Ли Цзэ впервые увидел демонов, он был потрясен. Они ничего общего не имели с его представлениями о демонах – в них не было ничего человеческого.

Нежить, управляемая демонами Гуй, методично кидалась в невидимый барьер: ее отбрасывало, скелеты рассыпались на кости, но тут же собирались вновь, с живых мертвецов валились куски гниющей плоти. Сами демоны Гуй выглядели ничуть не лучше. Источаемое ими зловоние распространялось далеко вокруг, и Ли Цзэ понял, почему перед входом в портал боги войны нанесли на крылья носа пахучую мазь и заставили его сделать то же самое: запах был отвратительный, тошнотворный, и мазь хотя бы немного его перебивала.

– Все… все демоны выглядят так… отвратно? – сдавлено спросил Ли Цзэ.

– Только эти, – мрачно сказал Шестой бог войны, – другие демоны выглядят иначе. Некоторых не отличишь от людей, и тем они опаснее, чем больше их напоминают. Самые сильные демоны так искусны в превращениях, что даже боги с трудом могут их распознать.

При виде малого небесного войска демоны Гуй заверещали, но ряды демонов не смешались, а лишь разделились: часть нежити ринулась к небожителям, остальные продолжили убиваться о невидимый барьер, восстанавливаться и убиваться снова. Выглядело это жутко, Ли Цзэ передернуло.

– Это с непривычки, – ободряюще сказал Третий бог войны.

– И как сражаться с этой нежитью? – глядя на ковыляющих к небожителям скелетов и полуразложившихся мертвецов, спросил Ли Цзэ.

– Тут вот какой фокус, – оживился Шестой бог войны, – возвращенных мертвецов грубой силой не возьмешь: сколько их ни ломай, они все равно восстанавливаются. Оружие против них бессильно, но если облечь меч в Небесную Ци, то они воспламеняются от первого же удара и сгорают бесследно. Не слишком быстро, но эффективно. Или же можно разыскать демона Гуй, который ими управляет, и убить его. Тогда все подчиненные ему ожившие мертвецы вновь станут трупами, а призванная нечисть сгинет. Но нужно сразу же сжечь трупы, чтобы другие демоны Гуй не захватили трупы и не оживили их вновь.

Ли Цзэ лишь кивнул, не в силах вымолвить и слова от шока.

Шестой бог войны засмеялся и сказал, что это лишь на словах так заумно, а на деле все проще простого: пара всполохов духовной силы – и остается лишь кучка пепла, и тут же взялся учить Ли Цзэ использовать Небесную Ци для упомянутых целей. Ли Цзэ был неглуп, понял, как это делается: оружие обволакивало аурой Небесной Ци почти так же, как и тело при глубокой медитации или культивационных практиках, сломать его после этого было практически невозможно.

Ли Цзэ в земной жизни убил немало людей, потому знал, куда бить и с какой силой, чтобы удар был смертелен, но нежить – не люди, с ней пришлось повозиться: скелеты были на редкость увертливые, чтобы их убить, нужно было сначала в них попасть. Но уж если попал, то они вспыхивали и сгорали за долю секунды. Ожившие мертвецы превращались в чадящие факелы и рассыпались через несколько минут, нередко успевая поджечь неповоротливых, медлительных собратьев. Боли они, по всей видимости, не чувствовали и сознанием не обладали, как марионетки, подчиненные воле кукловодов.

Посчастливилось или не повезло, но Ли Цзэ наткнулся на демона Гуй, управляющего одним из выводков возвращенных мертвецов. Существо это напоминало человека, но у него было три пары рук, похожих на мушиные лапы, и непропорционально большие, широко расставленные выпуклые глаза. В каждой руке у демона Гуй было по ятагану, и он управлялся с ними довольно ловко.

Как выяснилось, на оружие демонов Небесная Ци не действовала. Потом Ли Цзэ узнал, что демонические кузнецы куют мечи из вулканической породы и закаляют их в магме недр земли: такое оружие не может считаться истинно демоническим, скорее природным, потому Небесная Ци его не развоплощает, но оно ломалось, как обычные мечи, если по нему вдарить со всей дури, а уж это Ли Цзэ умел.

Лишившись половины ятаганов, демон Гуй предпочел ретироваться, беспрестанно отплевываясь – похоже что ядом, потому что земля от плевков начинала дымиться и смердеть, – и бросая на преследующего его Ли Цзэ одного возвращенного мертвеца за другим. Создавать из Ци метательные ядра Ли Цзэ еще не выучился, потому метнул вслед демону Гуй собственный меч. Ли Цзэ никогда не промахивался. Демона Гуй разорвало в клочья, но Ли Цзэ так и не понял, то ли это Небесная Ци постаралась, то ли его собственная сила разнесла демона, как это нередко бывало с противниками Ли Цзэ в земных сражениях.

Разметав посланные на них выводки возвращенных мертвецов, боги войны ринулись на терзающих небесную ауру скелетов и мертвяков и скоро с ними расправились. Демоны Гуй отступили, но, перейдя границу, остановились и стали злобно скалиться и поносить небожителей последними словами. Солдаты малого небесного войска в долгу не остались и забросали демонов изысканными и витиеватыми ругательствами, которые грубыми не были, но звучали так гадко, что у Ли Цзэ даже уши покраснели. Боги войны до ругани опускаться не стали, но запустили в сторону границ мира демонов шаровые молнии Небесной Ци, что выглядело эффектно, – потому что, сталкиваясь, небесная и демоническая ауры взрывались фейерверком, – но никакого урона вражескому барьеру не причиняло.

Лишившись едва ли не половины скелетов и марионеток, демоны Гуй предпочли убраться восвояси. Небесные солдаты провозгласили победу, высоко вскидывая мечи и потрясая ими. Ли Цзэ подумал, что небожители мало чем отличаются от простых смертных: солдаты в его войске вели себя точно так же.

Боги войны, сговорившись, сложили кулаки и поздравили Ли Цзэ с его первым сражением в качестве Бога войны (Ли Цзэ нисколько не сомневался, что это был именно «Бог войны», а не «бог войны»!).

– И все небесные войны такие скоротечные? – спросил Ли Цзэ, когда они уже возвращались обратно в Небесный дворец.

– Это не война, – возразил Седьмой бог войны, – так, заварушка. Первая небесная война длилась сто тридцать небесных лет, но это было сто шесть тысяч лет назад.

– Сто семь с половиной тысяч лет назад, – уточнил Третий бог войны. – Тогда у демонов был свой Великий.

– Кто? – переспросил Ли Цзэ.

– Владыка демонов, объединивший разрозненные кланы, – объяснил Четвертый бог войны. – А еще до этого сражались мы за Великого адской сферы…

– Замолчи, – сурово оборвал его Второй бог войны, – или ты забыл, что об этом говорить воспрещается?

– Но разве Чжаньшэнь не должен знать о небесных войнах?

– О небесных войнах Чжаньшэнь, если пожелает, спросит у одного из небесных мудрецов, – бескопромиссно отрезал Второй бог войны.

Ли Цзэ не поленился и спросил у Саньжэня о прежних войнах. Тот замялся, но все-таки вкратце рассказал о победах и поражениях небесного войска в прежние времена. О Великом адской сферы Саньжэнь упомянул с неохотой: в сражении за право обладать такой ценной сущностью полегло немало небожителей и даже богов, но Великий все равно ускользнул и с тех пор о нем ни слуху ни духу.

– Но хотя бы демоны его не получили, – заключил Саньжэнь, – иначе бы они снова объединились.

– А этот… Владыка демонов… откуда взялся? – с запинкой спросил Ли Цзэ. – И где он теперь?

– Насколько я знаю, – подумав, ответил Саньжэнь, – Владыка демонов был родом из мира демонов и настолько силен, что другие демоны признали его своим повелителем. От пленных демонов мы узнали, что его убили свои же: может, из зависти, может, из страха. По счастью, такие выдающиеся демоны появляются редко, иначе бы войны не прекращались.

– Но зачем вообще воевать друг с другом? – подумав, спросил Ли Цзэ.

– А зачем воюют земные царства? – со смехом переспросил Саньжэнь.

Ли Цзэ кашлянул смущенно и ничего не ответил. Большинство войн в мире смертных начиналось на пустом месте: территорию не поделили, женщину похитили, оскорбили кого-то из правителей… Многие из причин и яйца выеденного не стоили, но разворачивались в кровавые многолетние противостояния династий или царств. Вероятно, с демонами и небожителями было точно так же: в самой их природе была заложена воинственность.

– Похоже, – серьезно сказал Ли Цзэ, – боги войны на Небесах всегда при деле.

– Самые востребованные боги из существующих, – так же ответил Саньжэнь.

Ли Цзэ лишь тяжело вздохнул.

[615] Небесные боги

Люди Десяти Царств между тем продолжали поклоняться Ли Цзэ. В провинциях побогаче строили новые храмы, в тех, что победнее, использовали пещеры и обычные домашние святилища.

Боги тем сильнее, чем больше людей в них верят. На Небесах бытовало мнение, что забытые боги лишаются сил или перерождаются в демонов, и Аура миров тут же расправляется с ними. Исчезновения небожителей приписывали именно этому. Ли Цзэ спросил у Саньжэня, так ли это, тот не слишком довольно ответил:

– Это суеверия.

– Так и небожители суеверны? – удивился Ли Цзэ. Он-то всегда полагал суеверие человеческой слабостью.

– К сожалению, – неодобрительно сказал Саньжэнь.

– Но ведь небожители куда-то пропадают, – заметил Ли Цзэ.

В исчезновениях небожителей не было ничего сверхъестественного.

Забытые боги, как объяснил Саньжэнь, действительно лишались сил и понижались в ранге до обычных духов: их переселяли на Нижние Небеса, где обитали рядовые небожители. Некоторые из них, дабы очистить карму, отправлялись на перерождение, чтобы прожить определенное количество наполненных страданиями жизней и вернуться на Небеса уже обновленными и получить шанс занять более высокое положение, чем до нисхождения в мир смертных.

Исчезновение рядовых небожителей, которые приписывались чему угодно, даже похищению демонами, чего уж точно никак быть не могло из-за защищающей Небеса Ауры миров, зачастую объяснялось тем, что они любили выпить и, разгуливая по Небесам и распевая песни, нередко оступались и падали. Кому-то везло больше, кому-то меньше, но тех, кто не промахивался и попадал к людям, разжаловали из небожителей в духов мира смертных. На Небеса им разрешалось приходить лишь в редких случаях: они были привязаны к месту, куда упали.

Рассказывали, насмехаясь, что однажды бог летнего дождя так напился, что кувырком полетел с Небесной лестницы и скатился в мир смертных, угодив не куда-нибудь, а прямо в реку. Пьяному и море по колено – бог летнего дождя не утонул, но на Небеса вернуться уже не смог: его понизили в ранге до бога мира смертных, и он стал Речным богом. Впрочем, говорили, что он неплохо устроился: в тех краях жили рыбаки, жизнь которых зависела как раз от прихоти речных богов, и Речной бог подкидывал людям чудеса, которые считались у богов заурядными, к примеру, хороший улов, чтобы укрепить их веру в себя.

Ли Цзэ еще спросил Саньжэня, почему на Небесах не может быть двух одинаковых богов. Он уже спрашивал, но в прошлый раз толком ему не ответили. Саньжэнь помялся отчего-то, потом подобрал два камешка и начертал на одном «некий бог».

– Допустим, это какой-то бог, – сказал Саньжэнь и положил камешек на землю, а сам начертал на другом камешке точно такую же надпись и положил рядом с первым. – Теперь смотрите, что будет.

Поначалу ничего не происходило, потом оба камешка задрожали и начали покрываться трещинками и осыпаться по краям, пока от обоих не осталась лишь пыль.

– А теперь сделаем так, – сказал Саньжэнь и, подобрав еще два камешка, написал на одном «некий бог», а на другом – «еще один некий бог» и положил оба камешка на землю. Ничего не произошло.

– Если на Небесах появятся два одинаковых бога и один из них не вызовет другого на поединок, то оба погибнут, – объяснил Саньжэнь изумленному Ли Цзэ. – Никто не знает, почему так. Объяснения этому не смогли найти даже небесные мудрецы. Вероятно, Небеса уже были созданы такими. Поэтому, когда появляется новый бог и его ранг совпадает с уже существующим, но тягаться за место единственного бога он не собирается, то ему приписывают к рангу «и кто-то еще». Боги дождя почему-то появляются особенно часто, на Небесах их тридцать восемь.

– Столько богов дождя, а мир смертных страдает от засухи, – неодобрительно сказал Ли Цзэ. Уж он-то не понаслышке об этом знал!

– Их так много, что люди не знают, кому молиться, и молятся просто богу дождя. А бог дождя полагает, что и без него справятся, раз, помимо него, имеется еще тридцать семь.

Ли Цзэ невольно подумал, что не мешало бы этих богов дождя… проредить, как грядку с редиской, или составить для них очередность, чтобы они сменяли друг друга и работали по очереди. О первом Ли Цзэ, конечно же, промолчал, а вот второе предложение озвучил. Саньжэнь сказал, что передаст его Небесной канцелярии, которая рассматривает подобные вопросы, но добавил, что вряд ли оно пройдет.

– Почему? – удивился Ли Цзэ.

– Потому что для принятия решения, касающегося нескольких богов, необходимо, чтобы с ним согласились три четверти из них, а в данном случае все тридцать восемь уж точно проголосуют против, ведь тогда уже не выйдет отговариваться и перекладывать друг на друга ответственность, а придется работать.

– Лентяи несчастные! – не удержался Ли Цзэ.

– Среди небожителей лень считается добродетелью, – пожал плечами Саньжэнь. – Чем дольше живет небожитель, тем больше ленится: вечность утомительна, если проводить ее в делах и заботах.

– А проводить ее праздно еще утомительнее, – категорично заявил Ли Цзэ. В земной жизни он всегда находил себе занятие.

– Посмотрим, что вы скажете… ну, хотя бы через десять тысяч лет, – с улыбкой возразил Саньжэнь.

Но и через десять тысяч, и через сто тысяч лет Ли Цзэ так и оставался деятельным богом, всегда находившим себе занятия. А уж когда на Небесах появился Лисий бог, то занятия находили Ли Цзэ сами, хотел он того или нет!

[616] Знакомство с Черепашьим богом

Как-то раз Ли Цзэ позвали к Почтенному. Инцидент с демонами уже успел позабыться, и Ли Цзэ понадеялся, что можно будет высказать просьбу Небесному императору, если тот заговорит о награде для него за составление Небесного Дао, которым он занимался до сих пор, дополняя и исправляя. Просить у Небесного императора что-то просто так не полагалось.

У Небесного императора уже был посетитель, какой-то незнакомый старик с прицепленным на спину котлом, как показалось Ли Цзэ сначала, но потом он разглядел, что это не котел, а самый настоящий черепаший панцирь, и догадался, что это Черепаший бог, о котором он немало услышал, но которого никогда не видел, потому что Черепашьему богу не сиделось на месте и он вечно где-то пропадал. Старик обернулся на вошедшего и запросто на него посмотрел, будто знал Ли Цзэ уже тысячу лет, а не впервые видел.

– А это, значит, Чжаньшэнь, – сказал он утвердительно.

– Генерал Ли, это Угвэй, бог черепах, – представил их Почтенный.

– А то бы он и сам не догадался, – насмешливо сказал Угвэй.

Ли Цзэ высоко вскинул брови. На его памяти никто не смел говорить с Почтенным таким тоном. Но Небесный император нисколько не рассердился, только отмахнулся:

– Будет тебе, старая черепаха: только вернулся, а уже ворчишь.

Видимо, как решил Ли Цзэ, отношения у этих двоих были приятельские.

– Угвэй – старейший бог Небес, – продолжал Почтенный и добавил, заметив, что Черепаший бог собирался высказаться и по этому поводу: – Не считая царя драконов, разумеется, но Тайлун в счет не идет, поскольку он не бог, а дракон и небесный зверь.

Черепаший бог явно был разочарован, что все это сказал не он сам, но, видимо, Почтенный так хорошо знал Угвэя, что легко предугадывал его поступки и слова. Это было настоящее, живое общение, и Ли Цзэ это понравилось.

«Совсем как мы с Гунгуном», – подумал он и слегка взгрустнул о давней утрате.

– Я подумал, знакомство с Черепашьим богом пойдет вам на пользу, Чжаньшэнь, – сказал Почтенный. – Мудрость черепах общеизвестна. Угвэй поможет вам с Небесным Дао. Он знает и помнит многое.

– Черепашья память непогрешима, – не без гордости заметил Угвэй.

– Да уж, – непередаваемым тоном сказал Небесный император, и Ли Цзэ прекрасно понял, что под этим подразумевалось.

Черепаший бог, вероятно, помнил или забывал что-то исключительно для собственной выгоды. Судя по его лицу, старик был тем еще хитрецом!

Ли Цзэ вежливо сложил кулаки и сказал, что ему приятно познакомиться с таким старым и мудрым богом. И, как ему послышалось, Угвэй, доброжелательно кивая, пробормотал себе под нос что-то похожее на: «Еще один мальчишка на мою шею, ну, спасибо тебе, Почтенный, удружил».

Ли Цзэ и вида не подал, что расслышал.

– Но позвал я вас обоих не только за этим, – сказал Небесный император.

– Я так и знал, – с обреченным выражением лица сказал Угвэй.

Почтенный с улыбкой погрозил Черепашьему богу пальцем и продолжил. Дело, за которым он позвал двух богов, касалось его сыновей.

У Небесного императора было две жены, ни одну из которых он не возвел в ранг Небесной императрицы, чтобы не вызвать у другой зависть. Относился он к ним одинаково, не выделяя ни одну из них никогда и ничем. Это было мудрое решение.

Когда пришло время, жены родили ему сыновей. Полагалось, чтобы старшего назначали наследником небесного трона с присвоением ранга Тайцзы, но обе жены исхитрились и родили сыновей не только в один день и час, но и с точностью до минуты, и страшно были довольны собой. Такого на Небесах еще никогда не бывало, и Почтенный записал обоих сыновей циньванами, чтобы позже решить эту головоломку, а при обращении к ним использовали имена. Но время шло, мальчики выросли и стали юношами, откладывать решение и дальше уже было нельзя.

– Поэтому я посоветовался с небесными мудрецами… – сказал Небесный император.

– А со мной не удосужился, – сварливо прервал его Черепаший бог.

– Чтобы с тобой посоветоваться, тебя сначала еще нужно найти.

Черепаший бог крякнул, но поскольку упрек был справедливый, то спорить не стал.

– Я посоветовался с небесными мудрецами, – повторил Почтенный, – и решил, что мои сыновья будут учиться у вас, а я, наблюдая за их успехами или неудачами, решу, кто из них достоин стать Тайцзы. Вопрос старшинства решится через несколько небесных лет.

– Это мудрое решение, – пробормотал Угвэй. – Что скажешь, Чжаньшэнь?

Ли Цзэ несколько растерялся:

– Но… чему я могу научить сыновей императора?

– Как быть хорошим царем, – сказал Черепаший бог. – Я слышал, ты как раз таким был: еще смертный, а люди тебе уже поклонялись. Объединение разрозненных царств и народов тоже не пустой звук.

Ли Цзэ подумал, что Угвэй слишком хорошо осведомлен о земных делах.

– Я разделю сыновей, – сказал Почтенный. – Генерал Ли будет учить принца Чангэ…

– Хватит уже звать его детским прозвищем, – проворчал Черепаший бог, страшно недовольный, что ему достанется другой сын императора, которого он, положа руку на панцирь, недолюбливал. – Принц Чанцзинь уже не ребенок.

– …а Угвэй – принца Гуанси, – не моргнув глазом, продолжил Почтенный. – Генерал Ли, я хочу, чтобы вы обучили принца Чангэ военному делу и управляться с оружием. Он увлечен изящными искусствами, но для хорошего правителя одной начитанности мало. Как и сказал Угвэй, научите его быть хорошим царем.

– Будет исполнено, – сложил кулаки Ли Цзэ. Но особой уверенности в его голосе не было.

– А ты, старая черепаха, сделаешь из принца Гуанси мудрого царя. Он только и делает, что носится по Небесному дворцу, потрясая оружием, и ввязывается в драки. Научи его, что хороший правитель сначала думает, а потом делает.

Черепаший бог лишь неопределенно кашлянул.

– Я пришлю к вам моих сыновей, – сказал Почтенный и отдал соответствующее распоряжение.

– Лао Угвэй, – вежливо обратился к Черепашьему богу Ли Цзэ, понизив голос, – вы не хотите учить принца Гуанси?

Черепаший бог и не скрывал этого, но голос при ответе тоже понизил:

– Этого паршивца не учить надо, а выдрать. Если он каким-то чудом станет наследным принцем, я разобью свой панцирь и уйду в монахи.

– А как же черепахе без панциря? – опешил Ли Цзэ.

Черепаший бог хмыкнул, преспокойно снял со своей спины панцирь, потом снова надел его. Ли Цзэ чуть рот не разинул от удивления. Угвэю его реакция, видимо, понравилась, он захихикал и доверительно сообщил:

– У меня двадцать четыре сменных панциря по количеству сезонов.

– А-а-а…

– Ну, в монахи я, конечно, не уйду, – продолжал Угвэй, – потому что куда без меня на Небесах?

«Не больно-то часто ты на них бываешь», – невольно подумал Ли Цзэ.

– Но я старая черепаха и, смею надеяться, мудрая, – нахмурился Угвэй, – а потому знаю, что если небесный трон унаследует принц Гуанси, то грядут великие бедствия. Моя бы воля, я бы ни за что не допустил его даже к испытанию на Тайцзы. Этот паршивец умен, изворотлив, пакостен и злопамятен. Будь с ним предельно осторожен, Чжаньшэнь, мой тебе совет, а я не так уж и часто раздаю советы, поверь мне.

Ли Цзэ нахмурился. Ему не слишком нравилось, когда людей осуждали за их спиной. Но вскоре ему предстояло убедиться, что Угвэй еще был мягок в суждениях.

– Сыновья Почтенного прибыли, – доложили за дверью.

И в зал вошли два циньвана Небесного дворца.

[617] Два циньвана Небесного дворца

Оба принца уродились в отца и унаследовали от него цвет глаз и волос, но друг на друга похожи не были.

У циньвана Чанцзиня волосы слегка вились, он носил их завязанными на затылке и заплетенными в косу, совсем как Тайлун, в верхний узел была воткнута шпилька, украшенная одним-единственным нефритом. Одет принц был без особых изысков, но одежда смотрелась на нем необыкновенно хорошо, поскольку он держался с достоинством, а внутреннее благородство украшает лучше золота и драгоценных камней.

Принц Гуанси был на полголовы ниже брата, но разницу в росте компенсировал золотой тиарой. Сухощавый и жилистый, он походил на напрягшегося перед прыжком зверя. Золотое одеяние было роскошным.

Но разительно отличались они манерой держаться. Принц Чанцзинь, войдя, церемонно поклонился отцу и, скользнув взглядом по богам, сразу же отвел глаза. Смотреть в упор считалось неприличным. Принц Гуанси поклонился очень небрежно, складывая кулаки как попало, и уставился на Ли Цзэ.

– Циньван Чангэ, циньван Гуанси, – сказал Почтенный, хлопнув ладонями, чтобы привлечь их внимание, – я принял решение, и вы должны его услышать.

Оба принца поглядели на отца.

– Вы пройдете обучение у богов, а после я решу, кого из вас сделать Тайцзы. Чангэ, ты будешь учиться у генерала Ли…

– Почему? – вспылил принц Гуанси, перебивая его. – Я хочу учиться у бога войны! Почему меня будет учить какая-то черепаха? Пусть они поменяются!

Почтенный нахмурился:

– Гуанси! Я так решил, не спорь. Чангэ недостает практики, тренировки с богом войны укрепят его тело и дух. Чангэ?

Принц Чанцзинь, если верить выражению его лица, тоже был далеко не в восторге от решения отца, но послушно и вежливо сказал, скрывая неудовольствие:

– Как пожелает отец.

– Гуанси же недостает сдержанности, – продолжал Почтенный, – медитативные практики будут полезны для…

– Я хочу учиться у бога войны! – опять перебил его принц Гуанси. – Я хочу бога войны, а не какую-то старую никчемную черепаху!

Ли Цзэ с тревогой посмотрел на Угвэя, но тот и ухом не повел, словно его нисколько не задели слова упрямого принца.

– Гуанси! – возвысил голос Почтенный, и лицо его залила краска гнева. – Немедленно прекрати! Это недостойное поведение.

– У бога войны должен учиться я!

Ли Цзэ слегка поморщился: голос принца Гуанси сорвался до визга и неприятно резанул по ушам. Вероятно, мальчиком он был капризным и добивался своего, закатывая родителям истерики. Хорошая порка мигом бы поставила его на место, но принцев, насколько Ли Цзэ знал, за проступки не наказывали, разве только сажали под замок.

– Почему ты продолжаешь спорить? – раздраженно сказал Почтенный. – Я не изменю моего решения. У бога войны ты ничему научиться не сможешь. Для хорошего правителя важно иметь трезвость рассудка и…

– Хороший правитель должен быть сильным и непреклонным, – опять перебил циньван Гуанси, все больше распаляясь. – Хорошего правителя должны бояться!

– Вот и я сейчас будут непреклонным. Чангэ учится у бога войны, Гуанси – у Угвэя. Если будешь спорить, я применю Небесную волю. Ты понял меня?

Услышав о Небесной воле, циньван Гуанси сразу присмирел и процедил:

– Да, отец.

О Небесной воле Ли Цзэ слышал. Когда Небесный император приказывал что-то Небесной волей, никто не мог ей противиться и принужден был выполнять приказ. В действии ее Ли Цзэ никогда не видел, поскольку Почтенный своей властью никогда не злоупотреблял, но даже одно упоминание Небесной воли могло поставить на место кого угодно, ведь ее власть над небожителями была абсолютна. Противостоять Небесной воле могла только воля, соразмерная по силе, но сопротивление было чревато последствиями – искажением Ци или даже смертью. Не в тех руках Небесная воля могла стать страшным оружием, но, по счастью, пользоваться ею мог лишь Небесный император.

– Итак, – сказал Почтенный уже спокойнее, – моим сыновьям предстоит многому научиться. Надеюсь на вас, генерал Ли, Угвэй. Мы можете забрать своих учеников и приступить к обучению.

Черепаший бог ткнул в сторону принца Гуанси посохом и велел:

– Иди за мной и без возражений. Мой посох тяжелый, учти.

– Отец, эта черепаха только что пригрозила мне расправой! – возопил принц Гуанси.

– Глупости. Черепаший бог не позволит себе ничего лишнего.

Принц Чанцзинь между тем подошел к Ли Цзэ и довольно вежливо сказал:

– Генерал Ли.

Ли Цзэ невольно посочувствовал Угвэю.

«Такой ученик достался, что действительно хоть в монахи уходи, – подумал он, припомнив, что говорил Черепаший бог. – Как же мне повезло!»

Как же он ошибался.

[618] Чтобы кого-то учить, нужно сначала этого кого-то изловить

Принц Чанцзинь предложил совершить небольшую прогулку по саду. Ли Цзэ согласился, решив, что беседа во время прогулки – отличное начало знакомства учителя с учеником. Очень многое можно понять о человеке, если внимательно смотреть и слушать.

– Генерал Ли, расскажите мне о вашем земном царствовании. Я слышал, вы завоевали Десять Царств с одной только сотней воинов.

Ли Цзэ кивнул. Рассказывать пришлось долго, но принц Чанцзинь слушал внимательно и даже задавал дельные вопросы, из которых становилось ясно, что в военном искусстве он разбирается.

– Генерал Ли, сегодня уже поздно, не лучше ли обучение перенести на день завтрашний?

Ли Цзэ поглядел на небо, слегка омрачившееся грядущим сумраком. К смене суток на Небесах он так и не смог привыкнуть. Иногда казалось, что они бесконечно долго тянутся, иногда – что пролетают быстрее выпущенной из лука стрелы. Сейчас закат подкрался совершенно незаметно.

«Неужели я так долго рассказывал?» – изумился Ли Цзэ и поспешно согласился:

– Да, конечно, продолжим завтра.

Циньван Чанцзинь вежливо поклонился ему и ушел. Ли Цзэ отправился к себе, размышляя, с чего лучше начать завтрашнее обучение.

Обучение пришлось начать… с поисков ученика.

В назначенное время принц Чанцзинь не явился. Ли Цзэ подождал немного, но когда стало ясно, что принц не опаздывает, то не осталось ничего другого, как пойти его искать. В павильоне циньвана Чанцзиня сказали, что принц давно уже ушел. Ли Цзэ обошел весь дворцовый комплекс, но принца так и не обнаружил.

– Но ведь не мог он просто исчезнуть? – пробормотал Ли Цзэ озадаченно. Разве только в павильоне ему солгали, но кто бы осмелился лгать богу войны?

– Чжаньшэнь, – окликнул Ли Цзэ проходивший мимо Саньжэнь, – что вы здесь делаете?

Ли Цзэ обернулся к нему и сказал рассеянно:

– Ищу принца Чанцзиня. У нас должен быть урок сегодня.

– Понятно, – сказал Саньжэнь таким тоном, точно ничего другого услышать и не ожидал.

– Вы что-то об этом знаете? – насторожился Ли Цзэ.

– Принц не любит учиться, – сказал Саньжэнь, улыбнувшись, – поэтому всегда прячется от учителей.

– Но… вчера принц так увлеченно слушал меня.

– Нисколько не сомневаюсь, – кивнул Саньжэнь. – Но слушать о том, как другие размахивают мечом, и размахивать мечом самому – разные вещи. Принц Чанцзинь не любит утруждаться. На вашем месте я бы поискал его в саду, но не особенно уповал на то, что вам удастся его припрячь.

– Но ведь Почтенный велел мне обучать принца военному делу, – беспомощно сказал Ли Цзэ.

– Сочувствую.

Ли Цзэ не привык сдаваться. Дворцовый сад он обошел три раза, прежде чем сообразил посмотреть вверх. Пропажа обнаружилась на ветке одного из деревьев: принц Чанцзинь сидел, вытянув ноги, и читал какую-то книгу. Ли Цзэ он не заметил или сделал вид, что не замечает.

Ли Цзэ остановился подле дерева и позвал:

– Циньван Чанцзинь.

Принц поглядел на него поверх книги и равнодушно сказал:

– Генерал Ли?

– Предполагалось, что сегодня вы будете обучаться владению холодным оружием.

– Не хочу, мне это не нужно, – отозвался принц Чанцзинь и снова углубился в чтение.

– Циньван Чанцзинь! Циньван Чанцзинь, спускайтесь, – попросил Ли Цзэ. Все еще вежливо, но бровь у него уже успела пару раз дернуться.

– Нет, – с легким удивлением ответил принц, – и не подумаю. Мне и здесь хорошо.

Ли Цзэ нахмурился, но принц опять перестал обращать на него внимание и уткнулся в книгу. Ли Цзэ остался стоять под деревом. Разумеется, принца можно было попросту стряхнуть с дерева: достаточно и одного удара кулаком по стволу, чтобы принц свалился с ветки, как спелая слива. Или можно снять принца с ветки за шкирку, но Ли Цзэ сомневался, что с циньванами полагается поступать так же, как с застрявшими на дереве кошками.

Прошло, должно быть, два или три часа, прежде чем принц Чанцзинь соизволил вновь взглянуть на Ли Цзэ.

– Вы еще здесь? – поразился он. – Долго вы еще будете там стоять?

– Долго вы еще будете там сидеть? – невозмутимо спросил Ли Цзэ.

– Быть может, до вечера, – с ноткой раздражения в голосе ответил принц.

– Хорошо, – кивнул Ли Цзэ.

Если принц мог сидеть на ветке сколько угодно, то и Ли Цзэ мог стоять под деревом сколько угодно.

– И вы не собираетесь уходить.

– Чем скорее вы спуститесь, тем скорее начнется, а значит, и закончится наша тренировка, – спокойно сказал Ли Цзэ. – Если же предпочтете сидеть там, пожалуйста, я подожду, торопиться мне некуда.

– Мне не нравятся мечи, – сказал принц Чанцзинь.

– Вы можете выбрать какое угодно оружие, я умею управляться с любым, – сказал Ли Цзэ с прежней невозмутимостью. – Какое оружие вы предпочтете?

На лице принца промелькнуло раздражение. Он окинул взглядом сад, жалея, что не умеет перепрыгивать, как черти, с дерева на дерево, и тут заметил слугу, который мел садовую дорожку.

– Вон ту метлу, – сказал принц Чанцзинь, указав на слугу пальцем.

– Что? – переспросил Ли Цзэ.

Принц Чанцзинь был страшно доволен собой. Он полагал, что такой выбор поставит Ли Цзэ в тупик: бог войны сочтет ниже своего достоинства брать в руки метлу.

– Метлу, – повторил принц. – Отнимите у слуги метлу.

– Но почему именно метлу? – растерянно спросил Ли Цзэ, не двигаясь с места.

– Потому что метла – та же палка, – торжествующе сказал принц Чанцзинь. – Чем она отличается от копья?

Сравнить метлу с копьем было проявлением неуважения к Духу оружия, который незримо присутствовал в каждом оружии или связанном с войной предмете, например, в доспехах. Принц полагал, что бог войны непременно рассердится и начнет ему выговаривать.

Но Ли Цзэ задумчиво поглядел на слугу и пробормотал:

– Действительно, та же палка… В безвыходной ситуации приходится использовать то, что под руку попадется. Циньван Чанцзинь, это мудрое решение.

– Что? – не понял принц Чанцзинь.

Тут же его глаза округлились: Ли Цзэ подошел к слуге и преспокойно отнял у него метлу, а пока возвращался к дереву, то отщипывал с нее прутики, чтобы превратить метлу в подобие посоха.

– У вас нет чувства собственного достоинства? – воскликнул принц Чанцзинь. – Бог взял в руки метлу! Что о вас подумают?

– Какое мне дело до того, что обо мне думают другие? – удивился Ли Цзэ. – И ничего зазорного в том, чтобы брать в руки метлу, нет. Вы были правы, что угодно можно использовать, как оружие.

– Я не… – раздраженно начал принц Чанцзинь, но осекся, потому что понял: Ли Цзэ сказал это нарочно, с самого начала догадавшись, что задумал принц.

– Я не собираюсь вас муштровать, – заметил Ли Цзэ. – Просто спуститесь и попробуйте меня ударить… или даже коснуться. Тренировка закончится, когда у вас получится.

Принц Чанцзинь сузил глаза, но на его лице вдруг промелькнуло озарение, он спрятал книгу в рукав, легко спрыгнул с дерева и подошел к Ли Цзэ.

– Тренировка закончится, если я сумею вас коснуться? – уточнил он, забирая метлу.

– Да, – сказал Ли Цзэ.

– Как? Вот так сгодится? – спросил принц, несильно ткнув концом метлы Ли Цзэ в руку.

– Да, – кивнул Ли Цзэ.

Он был доволен, что принц уступил, и несколько утратил бдительность. И совершенно зря.

Принц Чанцзинь удовлетворенно кивнул и… разжал пальцы. Метла упала на землю.

– Что вы делаете? – удивился Ли Цзэ.

– Тренировка закончена. Я вас коснулся, – объяснил принц Чанцзинь.

– Это не считается! Тренировка еще не началась! – возмутился Ли Цзэ.

– Вы и не говорили, что это должно быть во время тренировки, – возразил принц Чанцзинь, не скрывая торжества, – вы лишь сказали, что тренировка закончится, когда я вас коснусь. Я сделал все в точности, как вы сказали, генерал Ли.

Ли Цзэ понял, что его провели.

[619] Поединок между богами

На другой день Ли Цзэ встал засветло и пошел к павильону принца Чанцзиня. Он рассудил так: чем снова полдня разыскивать пропажу, лучше позаботиться о том, чтобы она не пропала. Поэтому он встал напротив дверей павильона и застыл, подобно каменному изваянию. Через несколько часов двери отворились, на пороге показался принц Чанцзинь и, не ожидавший кого-то увидеть в столь ранний час, вздрогнул и попятился.

– Генерал Ли? – нервно спросил он. – Что вы здесь делаете?

Ли Цзэ невозмутимо сказал:

– Пришел проводить вас на урок. В прошлый раз, как я понимаю, вы заблудились.

Принц Чанцзинь покраснел, но это скорее была краска гнева, чем смущения.

Когда они пришли в сад для тренировок, Ли Цзэ с прежним невозмутимым видом вручил принцу вчерашнюю ободранную от веток метлу и встал напротив него. Принц не скрывал отвращения к происходящему и держал метлу так, точно боялся испачкаться, но, заметив, что Ли Цзэ так и остался безоружным, спросил:

– Почему вы не обнажили меч, генерал Ли?

– Он мне не понадобится.

Метла не понадобилась и принцу Чанцзиню. Поняв, что от тренировки не отвертеться, он лениво махнул метлой, но в это время в саду появился Черепаший бог.

– Ага… – протянул Угвэй, вприщур поглядев на обоих.

– Наставник Угвэй! – Принц Чанцзинь даже не скрывал облегчения от того, что тренировку прервали.

Черепаший бог поглядел на Ли Цзэ и сказал:

– Урок в самом разгаре? Поздравляю.

– Вы издеваетесь? – вспыхнул Ли Цзэ. С какой стороны ни посмотри, но тот ленивый взмах метлой даже слепец не принял бы за тренировку.

– Нет, – совершенно серьезно сказал Угвэй, – удалось же тебе его как-то поймать?

Ли Цзэ пристально посмотрел на него и сказал:

– А… где циньван Гуанси?

– Возжелал отправиться на охоту. Что, непосильную задачу Почтенный задал?

Ли Цзэ слегка нахмурился. Насмешливый тон старой черепахи ему не нравился.

– А почему бы вам не сразиться? – неожиданно сказал принц Чанцзинь.

– Что? – одновременно спросили боги.

Ли Цзэ прекрасно понимал, что принц Чанцзинь лишь ищет способ увильнуть от тренировки, но предложение это счел неразумным.

– Я же бог войны.

– Ты на меня свысока смотришь? – возмутился Черепаший бог.

– Нет, – рассудительно сказал Ли Цзэ, – но если бог войны затеет драку с мирным богом… Так не полагается.

– Не припомню такого в Небесном Дао, – подумав, сказал Угвэй. – Только что придумал?

– Это здравый смысл. Разве поединки между богами проводятся не для того, чтобы занять чье-то место?

– Но это предложил циньван Чанцзинь, – заметил Черепаший бог, – разве не должны мы подчиниться?

Согласно небесной иерархии, подчиниться боги должны были, потому что сыновья Небесного императора обладали почти такой же властью, но Ли Цзэ полагал, что руководствоваться в таких делах нужно не иерархией, а здравым смыслом.

– Хотя, конечно, если ты боишься… – пожал плечами Черепаший бог.

Ли Цзэ вспыхнул:

– Что?!

– Просто хочу показать тебе, что мирные боги не всегда бывают мирными, – спокойно ответил Черепаший бог. – Ты недавно на Небесах, многого еще не знаешь. Никто не говорит, что нужно лупить друг друга со всей дури или сшибать друг другу головы.

Ли Цзэ при этих словах смутился. Угвэй явно намекал на поединок богов войны.

– Кто первый дотронется до другого, тот и победил, – закончил Черепаший бог, приподнимая свой посох.

– Хорошо, – согласился Ли Цзэ и взял услужливо предложенную принцем Чанцзинем метлу.

Черепаший бог на правах старшего устанавливал правила и сказал, что отдает право первого удара богу войны. Ли Цзэ пожал плечами и сделал выпад… но тут же осознал, что каким-то невероятным образом Угвэй уже стоит подле него и касается концом посоха его плеча.

– Еще раз, – нахмурился Ли Цзэ.

Но и в следующий раз, и в последующий все повторялось. Ли Цзэ не понимал, почему так происходит. Черепашьего бога явно забавляло смятенное выражение лица бога войны.

– Генерал Ли, – заметил принц Чанцзинь, – у вас не получится, сколько бы раз вы ни пытались.

– Почему?!

– Черепашьи боги управляют временем. Вы этого не замечаете, но наставник Угвэй просто останавливает ваше время и пользуется этим, чтобы изменить ход поединка.

– Вот же сопляк, – сокрушенно сказал Черепаший бог, – кто тебя за язык тянул? Раскрывать тактическое преимущество противнику!

– Он ваш противник, не мой, – рассудительно сказал принц Чанцзинь, даже не обидевшись на «сопляка».

– Управляет временем? – повторил Ли Цзэ и нахмурился еще больше. – Поединки должны быть честными.

– Какая наивность! Удивляюсь, что с таким мировоззрением ты дожил в земной жизни до преклонных лет.

– По-вашему, честность – недостаток? – распалился Ли Цзэ.

– Нет, добродетель. Но, когда дело касается спасения собственной шкуры, все средства хороши. Я, видишь ли, нисколько не уверен, что выдержал бы твой даже слабый удар.

Ли Цзэ не поверил ни единому слову старой черепахи. Он уже выучился считывать ауру небожителей и точно мог сказать, что Черепаший бог в силе ему не уступает. Но Угвэй зачем-то преподал Ли Цзэ этот урок. Это было явное предупреждение, что Ли Цзэ не стоит доверять… Но кому?

[620] Иногда даже богам приходится идти на крайние меры

Поскольку Черепаший бог невольно помешал тренировке, Ли Цзэ пришлось пробовать счастья на другой день. Но принц Чанцзинь опередил его: из павильона он ускользнул раньше, чем туда пришел Ли Цзэ, и богу войны снова пришлось его искать.

Ли Цзэ не был особенно вспыльчив – на Небесах его считали одним из самых уравновешенных и рассудительных богов – но сейчас он вышел из себя. Принца Чанцзиня ему удалось разыскать только через несколько часов, подходящий для тренировки момент был упущен: у Ли Цзэ были и другие занятия, помимо учительства. Старший из богов войны должен был следить за остальными, к тому же, Ли Цзэ все еще работал над Небесным Дао. Время он до сих пор оценивал мерилом смертного и считал часы поисков бесцельно потраченными.

Принц Чанцзинь прогуливался в саду, разглядывая усыпанные цветами кусты небесных роз и наслаждаясь их ароматом. Ли Цзэ, удостоверившись, что принц его заметил, взмахнул рукой. Волна духовной энергии резаком прошлась в шаге от принца Чанцзиня, розовые бутоны и листья взвились в воздух.

– Что вы делаете? – поразился принц Чанцзинь. Его осыпало цветочным сором, он тряхнул волосами, на землю посыпались листочки и соцветия.

Ли Цзэ не ответил. На его ладони расцвел бутон духовного огня, окутанный аурой бога войны. В следующую секунду он уже летел прямо на принца Чанцзиня, набирая при вращении силу и превращаясь в настоящую комету с искрящимся хвостом. Ци на это Ли Цзэ не пожалел. Принц вскрикнул и закрылся руками, блокируя удар. Бледновато вспыхнул окруживший его барьер, отразил искрящуюся комету, но при этом распался и сам. Принц Чанцзинь тяжело дышал.

– А, так вы все-таки умеете сражаться, – спокойно сказал Ли Цзэ, закладывая руки за спину и неспешно приближаясь к нему.

– Вы! – отдышавшись, воскликнул принц, и лицо его покрылось пятнами. – Вы посмели на меня напасть! Вас казнят за это!

– Что ж, – прежним тоном сказал Ли Цзэ, – меня все равно казнят за неисполнение приказа императора. Раньше или позже это произойдет – особого значения не имеет.

– Вас что, не заботит собственная жизнь? – поразился такому равнодушию принц Чанцзинь.

Ли Цзэ задумался. Свою жизнь он никогда особенно не ценил: дорожить он ею начал, когда стал делить ее с Су Илань. Но все это было в его смертной жизни.

– Не настолько, чтобы забыть о чувстве собственного достоинства. Я обещал Почтенному заняться обучением принца Чанцзиня, но я не обещал терпеть издевательства и насмешки. Проступки требуют наказания, кто бы их ни совершал. И я надеюсь, что вы быстро бегаете, принц Чанцзинь.

– Что? – не понял принц.

На ладони Ли Цзэ расцвел очередной бутон духовной силы. Глаза принца Чанцзиня широко раскрылись.

– Вы… вы не посмеете! – задохнулся принц от возмущения.

– Проверим?

Ли Цзэ два с половиной часа гонял принца Чанцзиня по саду, пока тот совершенно не выдохся. Ли Цзэ не всегда специально промахивался по нему, и духовных сил на отражение атак принц потратил слишком много, чтобы продолжать убегать.

– А, тренируетесь? – спросил Почтенный, который уже с четверть часа стоял поодаль, никем не замеченный, и наблюдал.

Ли Цзэ только поклонился и ничего не сказал. Принц Чанцзинь с трудом смог сложить кулаки, руки у него дрожали, а сбившееся дыхание мешало ответить.

– Да, отец, – кое-как выговорил принц Чанцзинь.

Признаться, Ли Цзэ даже был удивлен, что принц не нажаловался отцу. Видимо, гордость взыграла не только у него самого.

Почтенный продолжил прогулку, за ним в отдалении следовали телохранители-небожители.

– Если бы вы поступили так с моим братом, вас бы уже казнили! – сказал принц Чанцзинь со злостью.

– Тогда мне стоит радоваться, что вы не ваш брат? – уточнил Ли Цзэ невозмутимо. – Думаю, я вполне мог бы отговориться тем, что на тренировке произошел несчастный случай. Нет свидетелей – и говорить не о чем.

– Вы серьезно?! Вы… покалечили или убили бы меня?..

– Циньван Чанцзинь, неразумно дергать тигра за усы, а потом жаловаться или обижаться, что он вас изранил. Вы плохо слушали, когда я рассказывал вам о моем земном пути? Я завоевал Десять Царств и в сражениях убил больше людей, чем вы можете себе представить. На Небесах я к общему счету прибавил одного бога. Мне бы не хотелось, чтобы к нему прибавился еще и принц, но, боюсь, мое терпение не безгранично: в следующий раз я могу и не промахнуться.

– Вы!.. – задохнулся принц Чанцзинь.

Ли Цзэ поклонился ему и ушел.

«Если он неглуп, то сделает выводы».

На другой день, когда Ли Цзэ пришел в тренировочный сад, принц Чанцзинь уже был там, недовольный, взъерошенный, прожигающий Ли Цзэ взглядом насквозь, но все же смирившийся с неизбежностью обучения.

Ли Цзэ подошел, в одной руке – бывшая метла, в другой – сформированное пламя Ци, и осведомился:

– И как предпочтете тренироваться?

Нужно ли говорить, что выбрал принц Чанцзинь?

[621] Для чего учиться владению оружием

Надо заметить, рьяности к военному делу у принца Чанцзиня нисколько не прибавилось. Он выполнял уроки исподволь, но хотя бы не сбегал с них, как вначале. Ли Цзэ, как и обещал, муштрой не занимался, но голая теория – ничто без практики, потому все же приходилось заставлять принца Чанцзиня брать в руки оружие или использовать Ци.

– Я вообще не понимаю, для чего мне этим заниматься, – недовольно сказал принц Чанцзинь.

– Тайцзы должен уметь обращаться с оружием, поскольку однажды унаследует небесный трон и станет править Небесами, – ответил Ли Цзэ.

– Отец в самом расцвете сил! Он будет править Небесами еще тысячи тысяч лет. Тот, кого назначат Тайцзы, успеет состариться, пока придет его время занять трон.

– Разве небожители старятся? – удивился Ли Цзэ.

– Это фигура речи, – недовольно сказал принц Чанцзинь. – К тому же, может, отец и не меня выберет, а приходится утруждаться зря…

«В этом весь принц Чанцзинь, – невольно подумал Ли Цзэ, – не любит утруждаться».

– Если вы преуспеете в обучении, то Почтенный это отметит и сделает выбор в вашу пользу, – резонно сказал Ли Цзэ.

– Так уж ли это мне нужно? – сухо отозвался принц Чанцзинь. – Мой брат жаждет власти. Разве правитель не должен быть амбициозен?

– Не мне судить о престолонаследовании на Небесах, – помолчав, сказал Ли Цзэ, – но обычно наиболее успешным правителем становится тот, кто наименее алчет именно власти.

– Почему? – удивился принц Чанцзинь.

– Те, кто стремится к власти ради власти, зачастую злоупотребляют ею, до нее дорвавшись.

– А вы в земной жизни разве не стремились к власти? – с некоторым ехидством уточнил принц Чанцзинь.

– Нет. Власть мне нужна была, чтобы изменить жизнь людей Десяти Царств. Если бы я мог сделать это, оставаясь простым человеком, я бы это сделал, но без царской короны ничего не изменишь, даже если вылезешь вон из кожи.

– Простым человеком вы никогда не были. Вашим отцом был наследный принц, вы так и так бы унаследовали трон. Достаточно было бы просто прийти во дворец и…

Ли Цзэ засмеялся. Пока он не пришел во дворец, он и не подозревал, что является наследником царства Хэ. Да если бы и знал, все равно начал бы свой путь с завоевания провинции за провинцией. Разве люди поверили бы в него, если бы он не разделял их тяготы? Свалившийся с неба наследник трона порадовал бы только царедворцев, но для людей оставался бы чужим и недосягаемым человеком.

– Тогда бы я не стал богом войны. Если хочешь сдвинуть горы, начинать нужно с крупицы песка.

– Все равно это бессмысленно, – упрямо сказал принц Чанцзинь, с отвращением глядя на палку в руках.

– Но вы хотя бы научитесь защищать себя, – решил зайти с другой стороны Ли Цзэ. – Если случится так, что вам будет грозить опасность…

– Есть небесные стражи и боги войны, они меня защитят, – возразил принц Чанцзинь.

– А если их не окажется рядом? Я уже убедился, что бегаете вы быстро. Но не от всякой опасности можно убежать. А если вы столкнетесь с демонами? А если к вам подошлют убийц?

Принц Чанцзинь покраснел, застигнутый врасхплох недавним воспоминанием о собственном бегстве, и нахмурился:

– Убийц? И кому понадобится меня убивать?

Ли Цзэ сделал неопределенный жест. Озвучивать он это не собирался.

– А, демоны? Разве демоны доберутся до Небес? – продолжал принц Чанцзинь. – Аура миров с ними расправится, едва они сюда сунутся.

– А если вы окажетесь там, где Ауры миров нет? Или… если демоны найдут способ разрушить ее? Я видел, они пытаются. Что вы сделаете, если столкнетесь с настоящим демоном?

Принц Чанцзинь нахмурился еще сильнее:

– Ну, уж с каким-то демоном я и так справлюсь. Мои духовные силы…

– Вы когда-нибудь видели настоящего демона? – перебил его Ли Цзэ.

– Нет, но…

– В земной жизни я видел двух демонов мира смертных и сражался с одним из них. Люди слагали легенды о том, что я победил демона, но я не победил. Я лишь ранил его, но он обхитрил меня и сбежал. Признаюсь честно, я не уверен, что смог бы одолеть его, если бы столкнулся с ним вновь в моей земной жизни. Он был чудовищно силен, даже благословение Небес не было мне подмогой в том сражении. Он едва не убил меня.

– Но сейчас вы…

– Но сейчас я бог войны. Я видел тех, кто пришел из мира демонов. Особенно сильными они не казались, но они были изворотливы и необыкновенно коварны, – посуровел Ли Цзэ. – Мы практически ничего не знаем о них, не знаем их тактик и техник, в небесных книгах о них упомянуто весьма скупо. Небесная аура и грубая сила – вот контрмера любой демонической атаки, но вы должны свободно управлять своей Ци и использовать любое доступное оружие. Черепаший бог был прав: когда доходит до спасения собственной жизни, все средства хороши, пусть даже это будет всего лишь метла садовника.

Ли Цзэ умолк, заметив, что слушатель отвлекся и сосредоточенно разглядывает приземлившуюся ему на палец небесную стрекозу.

– Принц Чанцзинь, – строго позвал его Ли Цзэ.

– А вы знаете, что стрекоз можно подманить, если выставить палец вверх? – спросил принц Чанцзинь. – Генерал Ли? Что с вами, генерал Ли?

Воспоминания больно резанули по сердцу, Ли Цзэ невольно дотронулся до шрама на груди. Су Илань научила его подманивать стрекоз, когда они проводили время в садах дворца.

– Прошу прощения, закончим на этом. Мне… нездоровится.

– Богу войны нездоровится? – поразился принц Чанцзинь.

Ли Цзэ бледно улыбнулся и, еще раз извинившись, ушел к себе в покои. Там он лег на кровать (она была двуспальная и очень походила на ту, что стояла в его земных покоях), перевернулся на бок и уставился на пустую подушку на другой половине кровати. Свои ночи в смертной жизни он всегда проводил так, зачастую без сна. Не изменил он своим привычкам и на Небесах.

Несмятая подушка на другой половине кровати…

Ли Цзэ закрыл глаза. Он отдал бы свое бессмертие, без сожалений расстался бы с рангом бога войны, только бы снова увидеть Су Илань. Открыть глаза и обнаружить, что другая половина кровати более не пуста…

Но чудес на Небесах было не больше, чем в мире смертных, не стоило и надеяться.

[622] Весна и весны

Некоторое время спустя принц Чанцзинь вновь стал пропускать тренировки, а если и приходил, то был очень рассеян и скоро отпрашивался, ссылаясь на какие-то неотложные дела или нездоровье. Ли Цзэ был уверен, что никаких дел у принца нет (если присутствие циньвана Чанцзиня требовалось на государственных советах, Саньжэнь сообщал об этом Ли Цзэ заранее). Насчет нездоровья принца Ли Цзэ справился отдельно, потому знал, что принц Чанцзинь к лекарю не обращался еще с прошлого небесного года.

Ли Цзэ преодолел искушение устроить принцу марафонский забег по саду в наказание за небрежность к занятиям и решил за ним проследить, когда тот в очередной раз отделался от занятий каким-то неубедительным предлогом.

Времяпрепровождение это можно было счесть праздным, но принц Чанцзинь сбегал от Ли Цзэ, чтобы встретиться и совершить прогулку, держась на почтительном расстоянии, но все же ближе, чем полагалось дворцовым этикетом, от какой-то феи. Девушка была миловидная и смешливая, как и все феи. Принц казался несколько смущенным, но с лица его не сходила улыбка.

«Так принц Чанцзинь влюбился», – подумал Ли Цзэ.

На Небесах свободные отношения не порицались, как это бывало в мире смертных, а непорочность не считалась непременным условием заключения свадебного соглашения. Небожители даже шутили: если выбрать из толпы наугад небожителя и небожительницу, то наверняка окажется, что между ними уже была любовная связь, а если еще нет, так будет.

Это не было распутством: романы заводили обстоятельно и по всем правилам этикета, с долгими или не очень, зависело от характера и нетерпения будущей пары, ухаживаниями, и многие длились годами, а то и веками. Расставания редко сопровождались скандалами.

Странников южного ветра в клетки для свиней тоже никто не сажал: многотысячелетняя жизнь необыкновенно скучна, пикантные подробности лишь добавляют ей остроты. Некоторые пары сохранялись на всю жизнь. Первый бог дождя, к примеру, и богиня радуги уже не одно небесное столетие шли по жизни рука об руку и ничего не желали знать о других. Эта была на редкость счастливая и гармоничная пара: один устраивал дождь, чтобы другая могла устроить радугу. Но они слишком часто друг друга этим радовали, потому на западе Небес, где поселились влюбленные, небожителям всегда приходилось носить с собой зонт.

Прямого запрета, что принцам нельзя влюбляться и заводить романы, не было, но существовал ряд ограничений. Заботиться следовало не о ранге выбранной партнерши, а о том, чтобы эта связь не стала угрозой небесному трону: детей все же предполагалось заводить от жен или официально выбранных наложниц. Незаконная линия наследования могла посеять смуту.

О личной жизни принца Чанцзиня Ли Цзэ ничего не знал, но небожители шептались, что принц Гуанси весьма несдержан на нефритовый жезл и счет его романам идет на десятки.

– Генерал Ли, – с некоторой мечтательностью в голосе сказал принц Чанцзинь, когда понял, что Ли Цзэ знает его тайну, – была в вашей жизни Весна?

Ли Цзэ не хотелось это обсуждать, поэтому он отозвался весьма и весьма пространно:

– В жизни каждого мужчины однажды бывает Весна.

«Или не однажды», – добавил он мысленно, вспомнив о заведенных на Небесах порядках. Сам он был однолюбом, потому даже представить себе не мог, что это может быть кто-то другой, а не Су Илань.

– Вы не женаты, не заводите романы, – заметил принц Чанцзинь. – Вы как монах, генерал Ли.

– Мне это не интересно, – попытался отделаться общей фразой Ли Цзэ.

– Но на Небесах так много красавиц, неужели никто не смог тронуть ваше сердце? – продолжал настаивать принц Чанцзинь.

– Ключ от моего сердца только один, да и тот утерян, – строкой из стихотворения ответил Ли Цзэ. – Циньван Чанцзинь, мне неприятен этот разговор, прошу вас не продолжать его. Я был тактичен и не расспрашивал вас, окажите мне ответную любезность.

Принц Чанцзинь слегка нахмурился, но расспрашивать не перестал:

– Это была какая-то трагическая история? Не помню, чтобы на Небесах об этом говорили.

– Это было не на Небесах и не трагическая история. Эта история началась и закончилась в мире смертных.

– Но не можете же вы всю оставшуюся вечность провести в одиночестве? – растерялся принц Чанцзинь.

– Почему нет? – пожал плечами Ли Цзэ. – Как я и сказал, в жизни каждого мужчины однажды бывает Весна. Но у кого-то это весны, а у кого-то – одна-единственная Весна.

Принц Чанцзинь надолго задумался, потом проронил:

– Я бы не смог. Получается, это все-таки весны.

– Вы еще молоды. Первая влюбленность – это…

– Ну, почему же первая… – смутился принц Чанцзинь. – Но странное дело, я всегда думаю, что увлечен серьезно, но это чувство быстро проходит и ничего не оставляет в душе.

– Значит, это не ваша Весна, – рассудительно сказал Ли Цзэ.

– Да, должно быть… – задумчиво проговорил принц Чанцзинь. – Но как понять, что это Весна, а не одна из весен?

– Когда придет время, вы поймете. Вы даже сами не поймете, как это поймете, – убежденно заверил его Ли Цзэ.

[623] Зреющая ненависть

Случая обратиться к Почтенному все не представлялось. А Почтенный не торопился с выбором Тайцзы и, кажется, не особенно интересовался успехами или неудачами сыновей в обучении. Во всяком случае, Ли Цзэ с докладом не вызывали, а что поделывал Черепаший бог никто не знал. Ли Цзэ было не до того, чтобы выяснять: принц Чанцзинь иногда взбрыкивал, приходилось выдумывать контрмеры. Ли Цзэ полагал, что Почтенный просто хотел чем-то занять сыновей, а решение он наверняка давно уже принял, только не озвучил пока.

Между тем доложили, что демоны снова сцепились с пограничниками, и Почтенный собрал совет, пригласив на этот раз, помимо богов войны, и обоих сыновей.

– Циньван Чангэ, – сказал Почтенный, делая пригласительный жест, – как ты считаешь, что нам следует сделать?

Принц явно не рассчитывал, что отец захочет узнать его мнение, потому растерялся и ответил не сразу. А вот Ли Цзэ это не удивило: Небесный император решил поглядеть на сыновей в деле, потому позвал обоих на военный совет.

– Переговоры, – сказал принц Чанцзинь. – Я думаю, стоило бы выяснить, почему демоны так отчаянно рвутся на нашу территорию. Хоть наши миры и разнятся, но мы все – разумные существа. Разве не можем мы договориться?

Хоть Ли Цзэ и знал, что подобные переговоры обычно ни к чему не приводят, рассудительность принца ему понравилась: так поступил бы мудрый правитель, чтобы избежать лишних жертв.

– Чушь! – резко возразил принц Гуанси, даже не дожидаясь, когда Почтенный обратится к нему. – Разговаривать с демонами? Нужно отправить войска и перебить их всех! Уверен, можно отыскать способ разрушить демонический барьер, вторгнуться в мир демонов и вырезать всех этих мерзких тварей, пока они первыми этого не сделали. Всех демонов нужно искоренить с лица земли!

Ли Цзэ удивился такой кровожадности. Глаза принца Гуанси сверкали, ноздри раздувались, а лицо перекосило злобной гримасой.

– Гуанси, я ведь еще не позволил тебе говорить. – Почтенный явно был недоволен. – И твое предложение неразумно. Нападают на границы всегда одни и те же кланы, но другие никогда не вмешиваются, а значит, с ними можно договориться или считать их потенциальными союзниками.

– Мерзкие демоны все одинаковые! От них нужно избавиться. И чем раньше, тем лучше: угрозу нужно уничтожать в зародыше. Начать лучше всего с этих поганцев Мо! Отец, если я возглавлю войска…

– Хватит! – поморщился Почтенный, – Твое предложение не уничтожит угрозу, а само является угрозой существованию Небес. И ты не Чжаньшэнь, чтобы возглавлять войска. Чжаньшэнь, что скажете вы?

Ли Цзэ сложил кулаки. Общее внимание обратилось на него. Принц Гуанси явно глядел на него с надеждой, буквально прожигал взглядом: мол, вместе-то мы зададим этим гадинам перцу! Принц Чанцзинь смотрел на Ли Цзэ с некоторой опаской, понимая, что если Изначальный бог войны поддержит предложение принца Гуанси, то, вероятно, остальные боги войны тоже с ним согласятся. Это будет означать полномасштабное вторжение, от которого, в отличие от навязанных занятий, уже не удастся увильнуть.

Но Ли Цзэ сказал:

– Худой мир лучше доброй войны, так говорят в мире смертных. Полномасштабное вторжение ни к чему хорошему не приведет, лишние жертвы Небесам ни к чему, тем более что боги войны еще не собрались полностью, а сражаться пришлось бы на чужой территории, о которой мало что известно. По одним только демонам Гуй нельзя судить обо всей демонической расе. Необъективность – злейший враг любого правителя.

– Считаете, нужно предложить демонам переговоры? – спросил Почтенный.

– Нет, – честно сказал Ли Цзэ, – я не думаю, что переговоры что-то изменят. Если другие кланы до сих пор не вмешались, это значит, что они не желают иметь с нами дела, а может, молчаливо поддерживают демонов Гуй, но не хотят сами пачкать руки. Проблемы нужно решать по мере их поступления. Демоны Гуй напали на границы – нужно отбить их нападение, как мы сделали в прошлый раз.

– Очень трусливая стратегия для Чжаньшэня! – с вызовом сказал принц Гуанси, сверля Ли Цзэ глазами.

– Гуанси! – неодобрительно прервал его Почтенный.

Ли Цзэ нисколько не задели эти слова. Он спокойно выдержал взгляд принца Гуанси и сказал:

– Всегда нужно держать в уме общую картину и мыслить в перспективе.

– Но ведь вы сами завоевывали царства в земной жизни, – заметил, не удержавшись, принц Чанцзинь.

– Да, завоевывал, но не завоевания ради, не для того чтобы пролить реки крови, искореняя народы, а чтобы объединить их и восстановить мир. Я никогда не вторгался в царство, только чтобы стереть его с лица земли. Завоевание и аннигиляция – разные вещи.

– Я принял решение, – сказал Почтенный, поднимая ладонь. – Малое небесное войско отправится к границам и разберется с нарушителями.

– Почему циньван Гуанси так ненавидит демонов? – удивленно проговорил Ли Цзэ, когда они с принцем Чанцзинем возвращались с совета.

– А, вы, верно, об этой истории не знаете, – протянул принц Чанцзинь, – это было еще до вашего вознесения.

Однажды принц Гуанси возжелал отправиться к границе Небес, чтобы вместе с патрульными объехать их от края до края. Тогда между мирами был относительный мир, патрульные обеих сторон хоть и сталкивались в Свободном поясе, но не нападали друг на друга, ограничиваясь перебранкой.

Отряд небожителей столкнулся с отрядом демонов Мо, и принц Гуанси повел себя вызывающе, что демонам Мо, разумеется, не понравилось. Они поймали принца и подвесили его в назидание за ногу к дереву, предварительно разрезав его одеяния, так что висел он в весьма неприглядном виде, пока к нему не пришли на помощь и не сняли его с дерева. Горделивый принц так и не забыл пережитого унижения, хоть и сам был виноват в своих злоключениях, и возненавидел демонов лютой ненавистью.

Как-то комментировать эту историю Ли Цзэ не решился.

Мимо прошел принц Гуанси, толкнув брата и Ли Цзэ локтями. Лицо у него было перекошенное.

«Слышал», – понял Ли Цзэ.

– Он сам напросился, – сказал принц Чанцзинь, глядя вслед брату. – Зачем было оскорблять тех, кого встретил впервые в жизни? Демоны Мо, я слышал, высокого мнения о себе и своем достоинстве и не прощают оскорблений.

– Но один частный эпизод – это не повод, чтобы развязывать полномасштабную войну, – заметил Ли Цзэ.

– Не повод, – кивнул принц Чанцзинь. – Да и согласитесь, ответная мера демонов Мо была… ха… хм… скорее ребяческой выходкой, чем карательной мерой.

– Действительно, – согласился Ли Цзэ и с удивлением заметил, что принц Чанцзинь едва сдерживается, чтобы не заулыбаться.

Сам Ли Цзэ позволил себе лишь скупую улыбку, которую можно было счесть вежливой: смеяться над принцами не полагалось.

Пожалуй, они впервые друг с другом согласились, а эти улыбки их сблизили, и ученик с учителем вскоре стали добрыми друзьями.

[624] «Подлость остается подлостью, хоть в шелка ее заверни»

Через несколько небесных лет Почтенный объявил, что выбрал для принца Чанцзиня невесту. Небожители, посовещавшись, решили, что это верный знак того, что Тайцзы станет циньван Чанцзинь: наследные принцы всегда женились первыми. Сам принц Чанцзинь после этого объявления казался подавленным.

– Что такое? – спросил Ли Цзэ.

– Но я ведь даже не видел ее, – смятенно сказал принц Чанцзинь. – А если мы друг другу не понравимся?

Сам Ли Цзэ договорные браки не одобрял, полагая, что решать должно сердце, а не родительская воля. Но он знал, что Почтенный сыновей любит, так что наверняка подошел к вопросу с ответственностью и выбрал достойную партию.

– Сначала встреться с невестой, – сказал он вслух. – Все верно, вы еще не виделись, но Почтенный дал вам время узнать друг друга. Дату свадьбы он ведь еще не озвучил, верно?

Принц Чанцзинь несколько приободрился.

Девушка, которую выбрал для сына Небесный император, была из почтенной семьи, отец ее служил в министерстве. Встретившись с нею, принц Чанцзинь не сказать, чтобы был ею очарован, но согласился, что это достойная партия: девушка была скромная, благонравная, из таких выходят хорошие жены и верные спутницы жизни. А взаимоуважение со временем может перерасти и в чувства, Небеса знавали такие примеры.

– Но все же… это не моя Весна, – покачал головой принц Чанцзинь.

– Но все же ты согласился на свадьбу, – заметил Ли Цзэ.

– Отец так решил, я не могу оспаривать его волю, – возразил принц Чанцзинь. – К тому же об этом уже объявлено на всех Небесах. Разрывать помолвку – величайший позор, это затронет обе семьи. Я, быть может, полюблю ее со временем. Она хорошая девушка. Ты обязательно должен с ней встретиться, Ли Цзэ, тогда и увидишь.

Ли Цзэ невеста циньвана Чанцзиня понравилась. Действительно, хорошая девушка, скромная, разумная, миловидная. Они с принцем Чанцзинем хорошо смотрелись вместе. Ли Цзэ не сомневался, что этот брак будет крепким и счастливым.

Но до свадьбы дело не дошло.

Ли Цзэ отдыхал после осмотра небесного войска, когда к нему вбежал запыхавшийся Саньжэнь и выпалил:

– Генерал Ли, скорее! Принцы сейчас поубивают друг друга! Нужно их разнять, но никто не решается.

– Что?! – Ли Цзэ слетел с кровати и помчался следом за Саньжэнем.

Принцы сцепились прямо в одном из залов дворца. Когда Ли Цзэ добежал туда, они кружили по залу, ухватив друг друга за воротники. Лицо принца Чанцзиня было багровое от прилившей крови, он буквально рычал:

– Я убью тебя, подлец!

Ли Цзэ был потрясен. Он никогда не видел принца Чанцзиня в гневе и никогда не слышал, чтобы братья открыто ссорились.

– Что стоишь? Разнимай! – рявкнул на Ли Цзэ Черепаший бог, явившийся буквально следом за ним.

Они вдвоем набросились на принцев и оттащили их друг от друга.

Принц Чанцзинь вырывался:

– Пусти! Пусти меня! Я убью этого негодяя!

– Чанцзинь, успокойся, – увещевал его Ли Цзэ.

– Я ради тебя же старался! – вопил принц Гуанси, лягаясь, чтобы вырваться из цепких рук Угвэя. – Моему брату не должна достаться недостойная женщина!

Ли Цзэ еще не знал, что стало поводом для ссоры, но его поразило выражение лица, с которым принц Гуанси это выкрикивал. На нем явно была написана братская забота, но… она была насквозь фальшивой. Он явно наслаждался происходящим, хоть и уверял в обратном.

Уже после Ли Цзэ узнал, что принц Гуанси соблазнил невесту принца Чанцзиня. Легковерная девушка решила, что он женится на ней, как клятвенно заверял ее, и отдалась ему. Но когда все случилось, то принц Гуанси стал рассказывать направо и налево, какая распутная у принца Чанцзиня невеста, а от своего обещания отрекся. Теперь же принц Гуанси изображал из себя любящего брата, радеющего за честь семьи, но подлость остается подлостью, под каким бы благовидным предлогом она ни была совершена. Ли Цзэ преисполнился отвращения, когда обо всем этом узнал.

Но дракой дело не кончилось. Почтенный, узнав об этом, посуровел и велел принцу Гуанси жениться на опозоренной им девушке. Принц Гуанси отказался, заявив, что первым у нее не был, а значит, и ответственности за нее не несет. Он ведь всего лишь хотел проверить ее честность по отношению к его любимому брату.

Ли Цзэ сильно сомневался, что все было именно так, как рассказывал принц Гуанси. Он видел, как рыдала опозоренная девушка. Принц Чанцзинь в гневе объявил, что разрывает помолвку и отношения с братом. Но о разрыве объявить не успели: девушка, не выдержав позора, покончила с собой.

Отношения между братьями после этого окончательно испортились. Принц Чанцзинь с тех пор и полслова принцу Гуанси не сказал, а тот строил из себя невинного страдальца и настраивал против брата небожителей, которые разделяли его мнение, что женщин перед свадьбой должно проверять, чтобы они не навлекли на семью и будущего супруга несмываемый позор.

Почтенный запретил говорить об этом. Однако среди небожителей прошел слух, что Небесный император счел поведение принца Гуанси недостойным, потому подготовил небесный указ о присвоении принцу Чанцзиню ранга Тайцзы, и собирался объявить об этом, вероятно, перед церемонией Становления, чтобы совместить торжественные события.

Ли Цзэ ничего об этом не слышал, но считал, что Почтенный, если слухи правдивы, поступил мудро и справедливо.

«Подлецам не место на троне», – подумал Ли Цзэ.

Но подлецы считали иначе.

[625] Обрушившиеся Небеса. Часть первая

Боги, желающие повысить уровень или совершить прорыв в культивации, затворялись в уединении и уходили в глубокую медитацию астрального уровня на сто небесных лет. Нередко такими местами затворничества становились пещеры в волшебных горах. Небесные мудрецы тоже ими пользовались, и когда настало время совершенствоваться Чжаньшэню, то Саньжэнь указал Ли Цзэ подходящую для его уровня гору. Находилась она на окраинах Средних Небес, и сам Саньжэнь нередко ею пользовался, чтобы обрести очередной уровень просветления. Ли Цзэ отправился на гору, Саньжэнь пообещал пробудить его через сто небесных лет.

Для отсчета времени при медитации использовали особые палочки благовоний, которые помогали погрузиться в транс и максимально открыть чакры, чтобы последующими духовными практиками совершенствования повысить культивационный уровень или привести Ци в состояние полного равновесия.

На палочки благовоний наносились отметки-деления, каждая означала сто небесных лет. За процессом горения обычно следили культивационные помощники: сам медитирующий не должен был отвлекаться на такие пустяки, да и не мог, поскольку глубокая медитация превращала богов в живые статуи. Которые вполне могли стать мертвыми, если помощники относились к своим обязанностям небрежно: из астральных дебрей можно было и не вернуться, если забрести слишком далеко. Помощники должны были следить не только за временем, но и за состоянием медитирующего: проверять, достаточно ли ровный у него пульс, хватает ли ему солнечного света для инедии. Поскольку помощником вызвался стать Саньжэнь, Ли Цзэ нисколько не волновался и со спокойной душой погрузился в транс.

Самым сложным было очистить разум. Предполагалось, что ни одна мысль не должна омрачать совершенствующееся сознание. Для этого в благовония, из которых делали тысячелетние палочки, подмешивали одурманивающие травы, лишающие мозг остроты мышления, но не мешающие сознанию исследовать само себя в Астрале.

Ли Цзэ очнулся от медитации сам. Внутри у него что-то щелкнуло, прошлось акупунктурой по духовным меридианам и сдавило виски, как бывает, если «заспишься». Ли Цзэ расправил плечи, скорее ощутил, чем услышал хруст собственных суставов, поморщился невольно и медленно открыл глаза, по предыдущему опыту выхода из медитации зная, что зрение будет обострено после столь долгого пребывания в темноте. На какой-то момент ему показалось, что и веки захрустели, но Ли Цзэ тут же оборвал эту мысль как нелепицу: слух тоже был обострен, потому звуки в первые минуты после выхода из медитации воспринимались мозгом искаженно.

В пещере стоял полумрак и благовонная дымка. Ли Цзэ медленно повернул голову из стороны в сторону, но Саньжэня не увидел.

«Я, должно быть, очнулся раньше срока», – с неудовольствием подумал Ли Цзэ.

Прерванная медитация означала, что совершенствование не завершено должным образом, а причин могло быть превеликое множество.

Ли Цзэ посмотрел на палочку благовоний, чтобы узнать, сколько времени провел в медитации, и вздрогнул всем телом. Палочка благовоний старательно дымилась, сгорая и отсчитывая время, вот только делений в ней уменьшилось ровно наполовину. Полтысячи лет? Он медитировал полтысячи лет вместо положенных ста, а Саньжэнь почему-то не разбудил его в должное время. Ли Цзэ рассердился на такую небрежность.

«Нужно было в помощники взять кого-то из младших богов войны, а не небесного мудреца», – подумал Ли Цзэ.

– Хотя бы в статую не превратился, – проворчал Ли Цзэ, с трудом поднимаясь из позы лотоса и разминая суставы. – Нужно выговорить Саньжэню. Полтысячи лет в Астрале – это вам не шутки!

Он сам проверил собственную Ци, удостоверился, что она течет по духовным каналам свободно. Разумеется, за полтысячи лет он стал намного сильнее, чем если бы за сто, но во всем должен быть порядок.

А вот порядка-то как раз и не было.

На Средних Небесах творился хаос… Ли Цзэ, даже не особенно вглядываясь, насчитал сразу с десяток нарушений Небесного Дао, но когда он сделал небожителям замечание, что это неподобающее поведение, то они посмотрели на него так, словно он с луны свалился.

«Что за бардак!» – недовольно подумал Ли Цзэ и поспешил в Небесный дворец.

Еще не входя в дворцовый комплекс, Ли Цзэ споткнулся на ровном месте и застыл с широко раскрытыми глазами. Половина дворца была украшена праздничными флагами, а другая – траурными фонарями и лентами, и это выглядело так нелепо, что Ли Цзэ не знал, как ему реагировать. Неприятная иголочка потыкалась в шрам на солнечном сплетении и переместилась в шрам от удара молнией. Ли Цзэ машинально потер оба места и поморщился: дурное предчувствие!

Он поспешил войти, думая разыскать кого-нибудь из небесных мудрецов или богов войны, чтобы расспросить о положении дел в Небесном дворце, и с неудовольствием заметил, что Небесное Дао нарушается и во дворце. Небожители были одеты небрежно и вели себя развязно, на замечания не реагировали вовсе или вели себя вызывающе в ответ. Ли Цзэ это не понравилось. Кто знает, что бы он сделал, руки так и чесались отвесить с дюжину оплеух, но тут к нему подошел небесный чиновник и сообщил, что император, узнав о возвращении Ли Цзэ, желает его видеть. Ли Цзэ сразу же пошел следом за небесным чиновником: если у кого и спрашивать о беспорядках на Небесах, так у самого Почтенного.

Ли Цзэ впустили в тронный зал. Он поднял руки, готовясь складывать кулаки для приветственного поклона, но так и остался стоять в нелепой позе, поскольку прежде бросил взгляд на трон и не увидел на нем Почтенного. На троне сидел принц Гуанси в золотом императорском одеянии, голову его украшала Тиара Небес.

«Что он там делает?» – машинально подумал Ли Цзэ.

– Генерал Ли, – с преувеличенной радостью сказал император, – наконец-то вы вернулись. Из всех богов войны только вы еще не присягнули мне на верность. Сделайте это.

Ли Цзэ почувствовал, что его колени подгибаются, по позвоночнику прокатилась липкая, омерзительная дрожь. Он не испытывал на себе этого прежде, но сразу же понял, что к нему применили Небесную волю. Чудовищным усилием воли Ли Цзэ удержал себя от позорного коленопреклонения, встал лишь на одно колено и сложил кулаки, с усилием выговорив:

– Чжаньшэнь подчиняется.

Тут же его отпустило, он поспешно вскочил на ноги, тяжело дыша и с трудом подавляя гнев.

Император Гуанси с безмятежной улыбкой сказал:

– Вы так долго были в затворничестве и многое пропустили. Расспросите Саньжэня, он вам расскажет, а после приступите к своим прямым обязанностям.

– Каким обязанностям? – выдавил Ли Цзэ.

– Боги войны должны охранять меня. Вы назначаетесь начальником охраны. Распределите обязанности остальных сами, на ваше усмотрение. В конце концов, богов войны вы знаете лучше моего.

– Будет исполнено, – процедил Ли Цзэ, чувствуя, что Небесная воля опять подминает его собственную.

Очень унизительно. И это было только начало.

[626] Обрушившиеся Небеса. Часть вторая

Выскользнувший неизвестно откуда Саньжэнь потянул Ли Цзэ за собой. Лицо небесного мудреца ничего не выражало. В голове у Ли Цзэ был полный сумбур, но начал он все же с упрека:

– Почему вы не разбудили меня в положенное время? А если бы я окаменел? Неконтролируемая медитация опасна.

– Я собирался вас разбудить, но мне не позволили, – сказал Саньжэнь хмуро. – Я не могу не подчиниться Небесной воле.

Ли Цзэ потрясенно округлил глаза, но Саньжэнь предварил его вопрос:

– Следить за вами мне не запрещали. Я проверял ваш пульс и заботился, чтобы ваше тело получало достаточно света для инедии. Вас не собирались убивать, просто хотели отсрочить ваше возвращение.

– Почему? – машинально спросил Ли Цзэ.

– Потому что вы явно начали бы задаваться вопросами, которыми задаетесь сейчас, – уклончиво ответил Саньжэнь.

– Да что здесь вообще произошло? – воскликнул Ли Цзэ. Заботиться о собственном благополучии стоило меньше всего.

Саньжэнь с запинкой сказал:

– Почтенный и принц Чанцзинь мертвы.

– Что?!

Саньжэнь подхватил Ли Цзэ под локоть. Ноги у того дрогнули, колени подломились. Может, слишком долгая медитация, может, потрясение. Саньжэнь отвел его к скамье, усадил на нее и принялся рассказывать.

Почтенный выбирать наследника не торопился, но среди придворных кто-то распространил слух, а может, и не слух, что предпочтение он отдает принцу Чанцзиню. Приближенные к императору говорили, что будто бы видели уже подписанный указ о повышении в ранге, правда мельком. А может, это и не указ о повышении в ранге был, но им так показалось, а значит, так оно и было. Сам Почтенный слухи не пресекал, но и не подтверждал их.

Небесный император затворился для медитации на полсотни лет, но не прошло и четверти установленного срока, как Почтенный скончался от искажения Ци, которое настигло его во время глубокой медитации. Несколько дней спустя была обнародована последняя воля Почтенного, наследником и новым императором был объявлен… принц Гуанси.

– Подождите, – поднял ладонь Ли Цзэ. – Вы хотите сказать, что воцарение нового императора прошло без соблюдения должного траура? Небесный император умер. Небеса должны были погрузиться в траур, по крайней мере, на тысячу лет, не говоря уже о сыновнем соблюдении траура по почившему отцу. В Небесном Дао есть соответствующий раздел.

– Новый император отменил Небесное Дао, – возразил Саньжэнь.

– Как это?!

– То есть, – тут же исправился небесный мудрец, – не совсем отменил, но значительно сократил.

Его не разбудили по той простой причине, что он возразил бы против изменений в Небесном Дао и, вероятно, смог бы его отстоять. Саньжэнь понял, что подразумевал под этим коротким восклицанием Ли Цзэ, и согласно кивнул.

Небеса разделились: кто-то соблюдал траур, кто-то праздновал. Многим нововведения не пришлись по вкусу, но были и те, кто поддерживал новый, ни к чему не обязывающий порядок. Новый император подписал множество указов об упразднении тех или иных правил, не заботясь о том, что это привело к хаосу на Небесах.

Принц Чанцзинь был очень недоволен происходящим и попытался усовестить брата, но тщетно.

Новый император устроил небесную охоту тысячи молний в мире демонов, а потом и в мире смертных. Под звучным возвышенным названием скрывалась обычная резня: получив власть, принц Гуанси решил отомстить врагам, опозорившим его перед нижестоящими чинами. Убивали всех без разбору, но рогатых демонов, в отличие от других, ждала медленная и мучительная смерть. Принц Чанцзинь в этом участвовать отказался, и многие небожители его поддержали. Теплых чувств к демонам никто не испытывал, но не измываться же над ними таким чудовищным образом?

Еще немного спустя объявили, что принц Чанцзинь участвовал в заговоре против Небесного императора и был казнен: принц Чанцзинь, узнав, что трон будет отдан принцу Гуанси, а не ему, отравил Почтенного ядом, вызывающим искажение Ци. Известие о предательстве сына лишь ускорило кончину императора…

– Подождите, – опять поднял ладонь Ли Цзэ. – Что это вы такое говорите? Принц Чанцзинь убил собственного отца ради небесного трона? Я никогда в это не поверю!

– А остальные поверили, – бесцветно кивнул Саньжэнь. – Да и имеет ли это значение, когда уже давно все кончено? Принца Чанцзиня казнили, и новый император собственноручно развеял его прах над Небесами.

Ли Цзэ не верил, что принц Чанцзинь отцеубийца. Вероятнее всего, кто-то оговорил принца, а новый император поверил, поскольку брата недолюбливал из-за прошлых ссор. Ли Цзэ запретил себе думать, что могло быть иначе. Он слишком хорошо знал принца Чанцзиня, чтобы поверить в его виновность. Ли Цзэ мог бы вмешаться, будь он в ту пору во дворце, потребовал бы обстоятельного расследования, но… Вот именно – «но». Слишком многое под ним подразумевалось, но Ли Цзэ предпочел вообще об этом не думать. Ему хотелось верить, что все это – ошибка, он и мысли не допускал, что брат оговорил брата, чтобы получить желанную власть, да и доказательств тому не было.

Новый император к богам войны благоволил, но то и дело поигрывал Небесной волей. Ли Цзэ исполнял свои обязанности исподволь, однако его ни в чем нельзя было упрекнуть. Ему страшно не нравилось его новое положение и нисколько не хотелось охранять нового императора, но приказы он исполнял своевременно, хоть и без рвения, не дожидаясь, когда ему пригрозят Небесной волей, как нередко случалось с другими богами.

[627] Обрушившиеся Небеса. Часть третья

Находиться на Небесах становилось все тягостнее: былое величие затмевалось недостойными деяниями. Небесное Дао, выпотрошенное императором, было позабыто, небожители жили абы как, прежние авторитеты ни во что не ставились. Император провозгласил Небесную волю и собственную персону основополагающим законом Небес.

Относительный порядок был только в войсках: Ли Цзэ удалось подмять под себя и богов войны, и солдат, и дисциплина в небесном войске была строже прежнего. Не всем это нравилось, но возразить Ли Цзэ никто не осмеливался: они еще помнили, как он с одного удара снес голову мятежному богу Шуй Мо.

Ли Цзэ вел скромную жизнь затворника, покидал свои покои только для несения службы, в банкетах участвовал лишь по принуждению, не был замечен ни с женщинами, ни с мужчинами, лишней роскоши себе не позволял и слуг не держал. Его за глаза называли богом-монахом. Ли Цзэ не возражал. Радость давно покинула сердце, и мирские соблазны нисколько его не трогали.

Поразмыслив, Ли Цзэ решил покинуть Небеса и отправиться в мир смертных. С его силами бога можно хотя бы попытаться разыскать Су Илань. Но чтобы покинуть Небеса, нужно было испросить разрешения у Небесного императора. Ли Цзэ так и сделал.

– Мир смертных? Что вы там забыли? – удивленно спросил Небесный император.

– Я хочу кое-кого найти, – уклончиво ответил Ли Цзэ.

– Для этого не нужно покидать Небеса, – возразил Небесный император. – Небесные зеркала могут разыскать кого угодно. Скажите, кого вы хотите найти?

Ли Цзэ едва не сказал правду: обманчивая доброжелательность и сердечность императора вводила в заблуждение. Осознав это, Ли Цзэ осекся, в глазах его секундной вспышкой мелькнул ужас.

– Кого-нибудь из моих потомков, – сделав над собой усилие, выговорил Ли Цзэ. – Я хотел бы взглянуть на родные места.

– Небеса теперь ваш дом, – возразил Небесный император. – Я запрещаю вам покидать Небесный дворец.

Ли Цзэ поклонился и вышел, сохраняя на лице безразличное выражение. В своих покоях он заперся, сполз по стене на пол и закрыл рот ладонями. Кого он собирался просить? Того, кто упивался небесной охотой тысячи молний? Нет, и словом об этом при императоре обмолвиться нельзя! А если бы он что-то заподозрил и Небесной волей заставил Ли Цзэ говорить правду? Да если бы император узнал, что Ли Цзэ пытается разыскать демона, он наверняка сделал бы это первым и принес голову или шкуру белой змеи в качестве трофея, а потом насмехался, притворяясь озадаченным: «Но ведь я его разыскал, как вы и просили. Что же вы не сказали, что он нужен вам живым?»

Ли Цзэ принял сложное, но единственно правильное решение: оставить все мысли разыскать Су Илань, ее же безопасности ради. Змеиный демон неглуп, сможет ускользнуть от небесных молний, если случайно с ними столкнется, в ловушку не попадется, а при необходимости затаится и спрячется на длительный срок, для змей скрытность – вторая натура.

Небесный император между тем запретил вообще всем богам покидать Небеса. Это вызвало очередную сумятицу, переросшую в хаос.

Боги привыкли спускаться в мир смертных, это было частью их обязанностей – устраивать чудесные явления в ответ на усердное почитание или моление. Делали они это нечасто, если мерить время мерилом смертного мира, раз в поколение – достаточно, чтобы поддерживать веру в себя. Но теперь, когда спускаться к людям, было запрещено Небесной волей, боги оторопели: если они не будут подбрасывать людям чудеса, то люди перестанут в них верить, а это приведет к тому, что боги лишатся сил и превратятся в забытых богов, которым место на самых задворках Небес. Обойти прямой запрет боги не могли: Небесная воля подавляла их собственную, несколько богов, попытавшихся не подчиниться Небесной воле, лишились рассудка, и участь их была ужасна.

Наконец кто-то из богов придумал, как выполнять свои обязанности, не нарушая при этом Небесную волю: осенью, когда пауки летели из одного конца света в другой на паутинках и залетали даже на Небеса, боги цепляли к паутинкам крупицы своих духовных сил и отправляли в мир смертных. Чудеса стали необыкновенно редки, но тем лучше запоминались.

Но небожители, приближенные к императору, продолжали спускаться в мир смертных, чтобы развлечься охотой, и тем снискали недобрую славу. Охотились они не только на зверье или демонов, но и на людей, а потом на небесных банкетах, задыхаясь от смеха, рассказывали, как загоняли до смерти какого-нибудь бедолагу или изнасиловали женщину. Когда Ли Цзэ это слышал, ему хотелось встать и размозжить «охотнику» голову. Но Небесному императору эти похождения казались забавными, и он их поощрял. Людей он ни во что не ставил: жалкие твари! – и сам нередко присоединялся к своим подручным, чтобы «поохотиться».

У многих богов поступки Небесного императора вызывали негодование, но, связанные Небесной волей, они предпочитали молчаливо порицать оное.

Ли Цзэ, хорошенько пораскинув мозгами и изучив Небесное Дао, пришел к выводу, что справиться с Небесной волей все-таки можно – если бросить Небесному императору вызов и оспорить его право на небесный трон. Тогда Небесная воля подчинялась правилам Небесного поединка, поскольку они были древнее и считались частью Изначального Дао, дарованного небожителям самим Непостижимым.

Но кто бы бросил Небесному императору вызов? Даже Ли Цзэ сомневался, что у него хватит сил победить, а ведь он был сильнейшим богом из существующих ныне. Начинать же поединок без должной уверенности в победе Ли Цзэ считал бессмысленным: если он проиграет, его наверняка казнят, как потенциальную угрозу небесному трону, и он ничего не добьется, только голову сложит.

Черепаший бог, вероятно, мог бы потягаться с Небесным императором, поскольку управлял временем, но Угвэя еще нужно было разыскать: Черепаший бог все время где-то пропадал, невзирая на запреты покидать Небеса. Когда Ли Цзэ удалось-таки его поймать, Угвэй, выслушав его, покачал головой и сказал:

– Небесный император тоже управляет временем. Быть может, вдвоем у нас получилось бы, но Небесный вызов – это всегда поединок один на один. Оставь это, Ли Цзэ.

– Но я с трудом могу все это выносить, – сдавленно сказал Ли Цзэ.

– Уж постарайся, – сказал Черепаший бог, – должен же на Небесах остаться хоть один вменяемый человек.

– А вы как же? – растерялся Ли Цзэ.

– А я черепаха, – ухмыльнулся Угвэй, – что с меня взять?

[628] Несчастливое «4»

Когда Небесный император решил жениться, его забросали портретами красавиц: желающих породниться с правящей династией было много.

Император выбрал дочь одного из небесных чиновников, женщину красивую и амбициозную настолько, что она в качестве свадебного дара потребовала титул императрицы. Укрепив таким образом свое положение, императрица принялась рожать детей. На трех она остановилась, поскольку четыре считалось несчастливым числом, стало быть, и рожденный четвертым ребенок был обречен на несчастливую судьбу.

Третья принцесса, как поговаривали, родилась хилой и слабой. Лекари предрекали, что она не доживет и до первого года, но ребенок выжил и выправился, хоть здоровье у нее осталось слабым.

Некоторое время спустя небожители начали поговаривать, что у Небесного императора роман с богиней небесных зеркал. Ли Цзэ в это верить не хотелось: богиня небесных зеркал была женщиной приличной, с безупречной репутацией. Как она могла опорочить себя такой связью? Небожители разошлись во мнениях. Кто-то говорил, что император пустил в ход личное обаяние, а другие – что Небесную волю.

У Небесного императора и до этого были интрижки, но они никогда не длились долго: он был ветрен и быстро охладевал к любовницам. Этот роман тоже долго не продлился, но кончился он не скандалом, какие обычно закатывала императрица неверному супругу.

Богиня небесных зеркал забеременела и так ужаснулась, что пыталась избавиться от ребенка. Но тщетно: ни ядовитые снадобья, ни даже духовные техники не помогли, ребенок твердо был намерен появиться на свет и не желал умирать прежде времени. Знали об этом со слов служанок. Небесному императору об этом тоже донесли, и он Небесной волей велел богине небесных зеркал родить этого ребенка.

Четвертый принц родился в установленный срок. Говорили, что богиня небесных зеркал на него даже не взглянула и сразу отдала кормилице.

Император смотреть на нового сына не пришел. Он и первых-то трех детей не любил, а тут четвертый, да еще и обреченный на несчастья согласно порядку рождения. Императрица этим воспользовалась и нашептала, что ребенок родился хилым и страшненьким, нисколько не похож на красавца-императора. Она надеялась, что император лишит младенца присвоенного ему ранга циньвана, но принц так и остался принцем.

Первые дни после рождения Четвертого принца богиня небесных зеркал только и делала, что плакала, и ее красивое лицо подурнело от слез. Императрица, увидев это, осталась довольна и с того дня повадилась ходить к богине небесных зеркал и с мстительной жестокостью доводить ее до слез.

Прошло несколько недель. Богиня небесных зеркал спохватилась: все эти дни плакала она сама, но никогда не слышала плача из детских покоев. Быть может, с ребенком что-то случилось? Сложно сказать, испытывала она беспокойство или радость избавления от нежеланной обузы, но в детские покои перейти поспешила.

– Почему ребенок не кричит? – строго спросила она у кормилицы.

– Он никогда не кричит, – ответила кормилица. – Странный ребенок.

Богиня небесных зеркал подошла к колыбельке, чтобы в первый раз взглянуть на сына. Это был исключительно красивый мальчик. Он унаследовал черты обоих родителей, но глаза у него были точь-в-точь, как у Небесного императора. Он не кричал и не плакал, но с нехарактерной для ребенка нескольких недель от роду задумчивостью рассматривал то, что попадало в поле его зрения: подвешенные к колыбельке игрушки, потолок покоев, лица склонившихся к нему женщин.

– Он не болен? – уточнила богиня небесных зеркал.

– Лекари осмотрели его и сказали, что он здоров, – ответила кормилица, – и изначальный запас духовных сил у него велик, больше, чем у старших принцев сейчас.

– Но он не плачет, – сказала богиня небесных зеркал.

Кормилица пробормотала, что ребенок, вероятно, смирился с несчастливой судьбой четвертого сына.

– Откуда младенцу знать об этом? – раздраженно оборвала ее богиня небесных зеркал.

Кормилица с неслыханной для служанки дерзостью ответила:

– Если даже родная мать к груди не приложила, так уж точно несчастливая судьба. Мыкаться ему до конца его дней, тут никаких слез не хватит.

– Что ты болтаешь! – рассердилась богиня небесных зеркал.

– Так сказал приглашенный гадатель, – возразила кормилица.

А было принято приглашать гадателей, предсказывающих судьбу, к только что родившимся детям. Правда, обычно выслушивали предсказания родители, а не кормилицы, но поскольку богиня небесных зеркал к ребенку не подходила, то кормилица взяла на себя смелость и пригласить гадателя, и выслушать предсказание, и даже спросить, как ребенку изменить предназначенные ему несчастья.

Гадатель сказал очень странную вещь:

– Ему нужно умереть, чтобы прервать круг несчастий, и умереть не единожды. Если умрет дважды и выживет, так его ждет великая судьба.

Кормилица в философских материях разбиралась плохо и с неудовольствием выпроводила гадателя, пожелав ему на дорожку всего хорошего и побольше за такие предсказания. Но гадатель, верно, имел в виду не столько физическую смерть, сколько духовную, что обычно вело к очищению души и вообще Кармы. Предсказания эти кормилица велела записать и теперь показала богине небесных зеркал в качестве подтверждения своей правоты.

Когда богиня небесных зеркал прочла предсказание, она переменилась в лице и велела привести к ней гадателя. Но посланные слуги не смогли его разыскать, он словно сквозь облака провалился, да и никто не мог припомнить, чтобы такой гадатель на Небесах вообще был. Тогда богиня небесных зеркал велела позвать кого-нибудь из небесных мудрецов, чтобы расшифровать предсказание. Слугам первым попался Саньжэнь, его они и привели.

Саньжэнь выслушал всю историю и встревожился. На Небесах ходили легенды, что Высшие силы иногда вмешиваются в дела небожителей, но прямых доказательств тому не было. До сегодняшнего дня. Гадатель, о котором никто не знал и который бесследно исчез, туманное предсказание… Саньжэнь прочитал записанное предсказание несколько раз, но даже вся его небесная мудрость не помогла в расшифровке. Говорилось ли в предсказании о Круге перерождения, или это было иносказание, Саньжэнь так и не понял.

– Раз так предсказано, – уклончиво изрек он, – значит, исполнится. Но сказать точно я могу только одно: не дело ребенку расплачиваться за родительские ошибки.

Богиня небесных зеркал вспыхнула. Говоря это, Саньжэнь глядел на нее в упор, словно видел ее насквозь и знал о ее сомнениях и недостойных надеждах.

– Не лучше было бы отдать ребенка императрице? – между тем предложил Саньжэнь.

– Что?! – воскликнули в голос и кормилица, и богиня небесных зеркал.

Но Саньжэнь неумолимо продолжал:

– Даже дурная мачеха лучше равнодушной матери.

– Еще чего! – воскликнула богиня небесных зеркал, хватая Четвертого принца на руки. И с того момента она его уже с рук не спускала.

Саньжэнь улыбнулся в усы. Быть может, предсказание Высших сил и оказалось ему не по зубам, но он точно знал, что судьбы определяются не только предсказаниями или Высшими силами. Судьбы вершат сами люди. Или небожители.

[629] Принц-потеряшка

Время шло, сыновья императора подрастали. Отец был к ним равнодушен и не интересовался ими, полагая их лишней обузой. От императрицы, неустанно хвалящей собственных сыновей и поливающих грязью сына богини небесных зеркал («такой глупый мальчик, что ложку вместо рта в ухо несет, а надевая сапоги – правый с левым путает»), Небесный император только отмахивался. Но мстительная женщина пользовалась своей властью и положением, чтобы сделать жизнь соперницы невыносимой.

Богине небесных зеркал отведенный для нее павильон покидать было запрещено. Императрица, притворяясь почтенной матроной, выискала в Небесном Дао, что жены и наложницы императора, пусть и покинутые, не должны покидать Внутренний двор, а родившие императору детей – тем более. Исключительно забота о нравственности и репутации Небесной семьи. На деле же павильон превратился в тюрьму, а надзирательница не упускала случая поиздеваться над пленницей или унизить тем или иным способом. Богиня небесных зеркал все придирки и оскорбления сносила безропотно.

Но и этого императрице показалось мало, и когда сыновья подросли, то она стала настраивать их против младшего брата.

Ли Цзэ впервые увидел Четвертого принца так.

В дворцовом саду, куда Ли Цзэ заглянул в поисках Черепашьего бога, Первый принц врезался в него с разбегу и завопил:

– Смотри куда идешь!

– Тише, это же бог войны, – трусовато одернул брата Второй принц.

Но Первый принц нахально и с явным вызовом уставился на Ли Цзэ. Больше всего тому хотелось отвесить невоспитанному мальчишке подзатыльник, но, разумеется, он не мог, поэтому очень сдержанно извинился, и принцы побежали дальше, расталкивая встреченных придворных и заставляя тех извиняться перед ними, хотя виноваты были сами. Ли Цзэ исполнился отвращения. Вседозволенность развращает, и он не сомневался, что ничего путного из мальчиков не выйдет.

Дальше в саду слышались испуганные возгласы и вскрики. Ли Цзэ решил проверить. Феи-служанки метались по саду, следом за ними, словно неприкаянная, бродила богиня небесных зеркал. Ли Цзэ подошел, сложил кулаки и осведомился, что происходит. Богиня небесных зеркал была так расстроена, что не смогла вымолвить ни слова, а одна из фей-служанок сказала:

– Четвертый принц пропал. Генерал Ли, вы не поможете найти его?

– Но разве не проще воспользоваться одним из небесных зеркал? – рассудительно предложил Ли Цзэ.

Богиня небесных зеркал одарила его бесцветным взглядом и выговорила:

– Мне запрещено ими пользоваться.

Запрещать богу или богине пользоваться способностями, которые делают их богами? Ли Цзэ был потрясен до глубины души.

– Я помогу искать, – только и сказал он. Ему-то пользоваться способностями никто не запрещал.

Четвертый принц между тем был заперт в темном амбаре: старшие мальчики втолкнули его внутрь и заперли дверь. Он пытался стучать и звать на помощь, но амбар стоял в отдаленной части сада, а толстые стены поглощали любые звуки. Устав и сорвав голос, Четвертый принц забился в угол, обвил колени руками и спрятал в них голову.

В темноте амбара было очень страшно, чудились странные шорохи и скрипы. Казалось, невидимые глаза наблюдают за ним и замышляют недоброе. Вероятно, это были всего лишь мыши и крысы, живущие в амбаре, но ребенку и они казались злыми чудовищами. Четвертый принц не плакал, просто сидел в углу и дрожал всем телом.

Ли Цзэ воспользовался небесным зрением, чтобы разыскать пропажу. Эту технику он изучал вот уже пять сотен лет, но так и не научился толком ею пользоваться. Вероятно, успех в данном случае зависел от врожденных талантов, а не от сил или стараний. Ли Цзэ никогда не мог использовать небесное зрение дольше, чем полминуты. Чтобы найти Четвертого принца, Ли Цзэ применил небесное зрение сто раз: каждая краткая вспышка озаряла лишь короткое расстояние, приходилось переходить на другое место и повторять попытки снова и снова.

Вызволив Четвертого принца из амбара, Ли Цзэ отнес его богине небесных зеркал. Та обхватила мальчика руками и принялась плакать, феи-служанки тоже. Четвертый принц не плакал. Ли Цзэ это показалось странным: потерявшиеся дети наверняка пугаются и плачут. Богиня небесных зеркал поблагодарила Ли Цзэ за помощь и унесла мальчика в павильон. Феи-служанки остались и наперебой засыпали Ли Цзэ благодарностями и похвалами.

Ли Цзэ поморщился и попытался перевести разговор:

– А Четвертый циньван храбрый мальчик. Другой бы испугался и заплакал.

– Четвертый принц вообще не плачет, даже когда старшие братья его обижают, – сказала одна из фей-служанок, оглянувшись по сторонам. – Несчастный мальчик, выпало же родиться четвертым сыном в семье!

Ли Цзэ был не слишком суеверен и полагал, что счастье или несчастье зависит вовсе не от того, каким по счету ты явился на свет. Но сложно это оспорить, когда все остальные в это верят.

Однако же, Четвертый принц сумел изменить судьбу: он как-то привлек внимание Небесного императора и получил повышение в ранге до Первого принца.

– Посчастливилось, – сказал Ли Цзэ, разговаривая об этом с Угвэем.

– Ты думаешь? – с сомнением спросил Черепаший бог.

– А разве нет? Если его повысят в ранге до Тайцзы, его жизнь изменится в лучшую сторону.

– Ты лично с мальчишкой не знаком? – спросил Черепаший бог, усмехаясь.

– Нет.

– Понятно, – нисколько не понятно заключил Угвэй.

Ли Цзэ удивленно приподнял брови.

Черепаший бог пригладил бороду и сказал:

– В этом дворце ничья жизнь не может измениться в лучшую сторону.

Хотел бы Ли Цзэ что-то на это возразить, но как возразишь, когда это чистая правда?

[630] Мятежный принц

До церемонии Становления Ли Цзэ видел Первого принца лишь мельком. Представлен он ему не был, потому ничего не знал ни о его характере, ни о способностях. Говорили, что юноша несказанно красив, и Ли Цзэ смог в том убедиться, когда Первый принц под звуки Небесного горна был введен в тронный зал. Первый принц был очень хорош собой и лицом напоминал отца: те же льдистые глаза, прямой нос и выраженные скулы. В золотом парадном одеянии он был похож на ожившую куклу. Пожалуй, на его лице читалось легкое неудовольствие происходящим.

Небожители принялись восхищенно цокать языками. Небесный император казался довольнее всех. Если так радуется наследнику, значит, они с ним одного поля ягоды. Ли Цзэ поглядел на Первого принца чуть пристальнее, но составить о нем впечатление не смог.

Небожители принялись шептаться, что будущий Тайцзы не только красив, но и невероятно силен. Будто бы он может сражаться наравне с Черепашьим богом. Ли Цзэ машинально взглянул на Угвэя и удивился: старая черепаха была страшно недовольна происходящим. Ли Цзэ знал, что Угвэй был наставником Первого принца, но обычно учителя радовались успехам своих учеников, а большего успеха, чем стать наследником Небесного трона, сложно представить, но Ли Цзэ показалось, что…

«Он не хочет, чтобы Первый принц становился Тайцзы», – сообразил Ли Цзэ и озадачился, почему.

Вероятнее всего, Угвэй, как учитель, знал Первого принца лучше остальных и полагал, что тот недостоин.

Ли Цзэ ошибся. Недовольство Черепашьего бога было вызвано вовсе не Первым принцем, а самой церемонией Становления. Ли Цзэ не знал, что Небесный император перекроил упомянутую в Небесном Дао церемонию, сделав ее зрелищной и кровавой.

Первый принц принял небесное копье – символ Тайцзы, и Небесный император, осыпав наследника похвалами, провозгласил:

– Да начнется церемония Становления!

«Разве она еще не началась? – удивился Ли Цзэ. – Церемония Становления ведь заключается в передаче небесного копья наследнику престола. Копье уже в руках Первого принца. Или церемонию Становления дополнили?»

Дополнили! Еще как! Ли Цзэ широко раскрытыми глазами смотрел, как из-под пола выдвинулась платформа, на которой в цепях висело изуродованное до неузнаваемости существо.

– Убей демона, – сказал Небесный император, и остальные небожители подхватили этот клич.

Ли Цзэ словно заледенел изнутри. Они все напоминали свору бешеных псов, кричали и размахивали руками, как бесноватые. Таких диких и жестоких людей Ли Цзэ не встречал даже среди варваров.

«И это небожители?» – с ужасом и отвращением подумал он.

Первый принц убьет демона и станет Тайцзы – вот в чем заключалась новая церемония Становления!

Ли Цзэ обвел взглядом беснующихся гостей и ни в ком не нашел сочувствия. Они жаждали насладиться чудовищным зрелищем – убийством демона. Один только Угвэй неодобрительно хмурился и качал головой, но кого волнует мнение старой черепахи? Ли Цзэ стиснул кулаки и поглядел на Первого принца. На лице того было выражения… удивления, что ли?.. До настоящего момента он, видимо, не знал, в чем заключается церемония Становления.

– Убей демона! – повелел Небесный император.

Ли Цзэ прикрыл глаза, смотреть на это ему не хотелось. Но в наступившей тишине ожидания прозвучал недоуменный голос Первого принца:

– А что он сделал?

Тишина ожидания превратилась в зловещую. Ли Цзэ распахнул глаза и потрясенно посмотрел на Первого принца.

– Что ты такое говоришь! – недовольно сказал Небесный император. – Это демон. Убей его.

Первый принц подумал с минуту и уточнил:

– То есть я должен убить его только потому, что он демон? Не потому, что он совершил какое-то преступление?

– Быть демоном и есть преступление, – уже сердито сказал Небесный император. – Что за вопросы!

Первый принц слегка нахмурился и… осторожно положил небесное копье на пол. Убивать демона он не собирался.

– Если, чтобы стать Тайцзы, нужно совершить недостойный поступок, – тихо, но твердо сказал Первый принц, – то лучше я не стану Тайцзы.

Страшно и представить, что случилось потом! Такого скандала Небеса еще не видали. Небесный император разгневался и сослал Первого принца в мир смертных.

Ли Цзэ был впечатлен поступком Первого принца. Он нисколько не был похож на отца. Честный, храбрый, со своими принципами, которые он не побоялся нарушить, осмелился нарушить приказ Небесного императора и оспорить его.

«Если бы он стал императором…» – подумал Ли Цзэ.

О мятежном принце долго ничего не было слышно, потом Небеса всколыхнулись: Первый принц вернулся! Небесный император сменил гнев на милость, как это подали, и дал Первому принцу еще один шанс. Церемония Становления назначена на ближайшие дни, Первый принц сам возжелал ее пройти.

Ли Цзэ, услышав это, смутился. Неужели Первый принц изменился? Небесному императору удалось его сломать и подчинить своей воле? Церемонии Становления Ли Цзэ ждал с затаенным страхом.

Первый принц очень изменился за тысячи лет изгнания. Он был по-прежнему красив, даже стал еще красивее, но, как показалось Ли Цзэ, теперь это была устрашающая красота. Его аура была невероятно сильна, но мало напоминала прежнюю. Ли Цзэ не смог ее распознать и озадачился. Как будто вернувшийся принц был не вполне собой.

Первый принц вступил в тронный зал с высоко поднятой головой, величественный, как восходящее поутру солнце. Небожители принялись восхищенно цокать языками. Но Ли Цзэ не оставляло чувство, что с Первым принцем что-то не так. Он пригляделся и различил, что зрачки у Первого принца неправильной формы: не круглые, как у всех небожителей, а продолговатые. Почти такие же были у Су Илань. В сердце Ли Цзэ что-то екнуло.

Церемония Становления была еще роскошнее прежней. Первый принц держался холодно и даже высокомерно, как показалось Ли Цзэ, и это несказанно печалило. Небесное копье Первый принц принял и теперь подкидывал его на ладони, словно размышлял, а не метнуть ли его… куда-нибудь. Или в кого-нибудь. На губах принца при этом играла странная полуулыбка.

– Убей демона! – прозвучало в тронном зале тысячами голосов.

Первый принц едва взглянул на закованную в цепи жертву и спросил:

– А что, для церемонии Становления любой демон сойдет или именно этот?

Вопроса такого от Первого принца не ожидали, даже Ли Цзэ не понял, зачем Первый принц это спрашивает. Небесный император растерянно сказал, что сойдет любой, и Первый принц одобрительно кивнул:

– Хорошо, я убью демона.

Ли Цзэ разочарованно цокнул языком. Все-таки принц испортился за тысячи лет изгнания.

Но то, что произошло дальше…

– Узрите же сильнейшего демона смертного мира, Девятихвостого Ху Фэйциня! – громогласно провозгласил Первый принц и сам демоном обратился.

Огненно-рыжие волосы заструились, как вулканическая лава, за спиной взвились девять лисьих хвостов, темная демоническая аура окружала его фигуру, а на лице светились зеленоватым огнем настоящие лисьи глаза.

В тронном зале воцарилась паника. Ли Цзэ стоял неподвижно, широко раскрытыми глазами глядя на Первого принца. Демон, в которого превратился принц, был невероятно силен. Если бы он хотел, он мог бы перебить всех присутствующих, но… предпочел убить себя. Небесное копье взвилось и проткнуло Первому принцу живот, а он засмеялся окровавленным ртом и сказал:

– Я слишком хорош для этого гадюшника.

Дальнейшее Ли Цзэ помнил плохо: Небесный император воспользовался тэшанем и исказил время. Тайцзы сделали богом, как Ли Цзэ потом узнал.

Встретиться с Первым принцем снова Ли Цзэ довелось еще нескоро, и новая встреча произошла на поле брани, когда мятежный принц привел к границам Небес демонические войска.

Чем это закончилось, уже известно: Небеса получили достойного, хоть и несколько эксцентричного нового императора – бога, небожителя, демона и только Шинсяо знает кого еще в одном лице.

[631] Лис(ы) – на-троне

Когда два войска выстроились друг напротив друга, во главе одного – Небесный император, во главе другого – Тайцзы, и прозвучал Небесный вызов, Ли Цзэ уже принял решение, и много времени это не заняло.

Ли Цзэ слишком хорошо знал императора, чтобы поверить, что поединок будет честным, а потому решил для себя, что вмешается, пусть это и чревато последствиями. Он не был уверен, что его воля сможет сломить Небесную волю императора, но полагал, что в противоречии двух законов верх одержит более древний и справедливый.

Так и вышло: Небесное Дао, которое Ли Цзэ твердым голосом процитировал в ответ на откровенно подлый приказ императора, смогло переломить Небесную волю, и Ли Цзэ почувствовал, словно с его плеч обрушилась, разбиваясь на тысячу кусков, страшная тяжесть. Ли Цзэ не знал, чем закончится поединок, но был уверен, что лучше примет смерть (в случае проигрыша Тайцзы его несомненно ожидала такая участь, и на легкую смерть рассчитывать не стоило и надеяться), чем вернется под стяги Небесного императора.

Но Тайцзы одержал победу, и Ли Цзэ, церемонно подойдя к нему, опустился на одно колено, складывая кулаки, чтобы поклясться ему в вечной верности.

Ли Цзэ был воодушевлен. Он нисколько не сомневался, что из Ху Фэйциня выйдет достойный император. Да, конечно, он молод и неопытен, и его суждения местами наивны, но для того и существуют опытные наставники вроде небесных мудрецов и советников, чтобы наставлять правителей.

Ху Фэйциню чужие советы были нужны, как змее лапы. Едва отзвучали коронационные горны, новый император тут же принялся менять Небеса на свое усмотрение, и перемены эти, на взгляд Ли Цзэ, были только на пользу и Небесам, и небожителям.

Первым же указом, не слушая никаких возражений, Ху Фэйцинь отменил небесную охоту тысячи молний, пригрозив, что если кто-то посмеет ослушаться, то сам станет добычей в охоте, но загонщиками будут не молнии, а кое-что другое, и при этом так сверкнул глазами, в которых разлилось зеленое демоническое сияние, что ни у кого не осталось сомнений: натравит он на провинившихся вовсе не собак, а демонических лис, не меньше!

Странный лисий дух, который объявился на Небесах и повсюду таскался за новым императором, называя его шисюном, услышав указ, сделал пару па невероятной лисьей джиги и тоже сверкнул глазами на небожителей, повторяя за шисюном. Надо заметить, вышло у него даже свирепее, чем у императора.

Небесное Дао понемногу возвращалось в первозданный вид. Ху Фэйцинь решительно вымарал из него все добавленные отцом правки и вернул утраченные пункты, прибавив немало своих собственных. Ли Цзэ чувствовал греющее душу удовлетворение при мысли, что на Небеса вернулся мир и покой…

Как же он ошибался!

Ху Фэйцинь, несмотря на молодость и неопытность, оказался несгибаем, когда дело касалось принятых решений, и своенравен. Конечно, он стоически терпел навязанные ему этикетом ограничения – ношение Тиары Мянь, многослойные одеяния, бесконечные церемонии, – но лис то и дело вырывался наружу: император мог и зарычать вдруг, когда ему что-то не нравилось, и пропустить такое словечко, которое не полагается знать не только императорам, но и вообще никому, если этот кто-то считает себя приличным человеком, и хвосты выпустить, невзирая на с треском рвущиеся при этом одежды, рассчитанные на одну хризантему, а не на девять лисьих хвостов.

Небесный этикет новому императору особенно не нравился, и противостояние неусыпно бдящих министров и Лиса-на-троне не прекращалось с первой же минуты воцарения оного.

Ху Фэйцинь не возражал, когда лисий дух лез к нему в тарелку во время трапезы, а нередко даже ел с ним из одной тарелки, нисколько не брезгуя, и позволял ему залезать к себе на колени во время церемоний, а то и вовсе валяться на троне. Недопесок, страшно скучавший во время этой нудятины, старательно изображал при этом дохлую лису, вываливая набок язык и закатывая глаза и тем самым выражая свое отношение к происходящему.

Ли Цзэ выходки нового императора и его лисьего подручного поначалу забавляли. Жизнь в Небесном дворце перестала казаться ему скучной. Но постепенно (Ли Цзэ и сам не заметил, как это произошло) разгребать проблемы, при этом возникающие, пришлось ему.

Боги и небожители почему-то решили, что раз Ли Цзэ глава личной охраны императора, то они могут приходить и жаловаться ему и на императора, и на его лисьего духа, и вообще на любую несправедливость, словно он был магистратом, а не богом войны. Разумеется, Ли Цзэ не мог позволить, чтобы Тяньжэнь обо всем этом узнал, потому старался решать все возникающие проблемы собственными силами, и у него это даже получалось, но далеко не всегда.

Самый громкий скандал, который Ли Цзэ замять не удалось, случился, когда лисий дух передушил всех мышей в небесных садах. Если бы речь шла об обычных мышах, никто бы на это и внимания не обратил, только порадовались бы, что вредителей на Небесах помелело, но были-то это небесные мыши, подручные Мышиного бога!

Когда Мышиный бог узнал об этом, то брякнулся в обморок, очнулся и снова брякнулся, а потом, собрав мышиные хвостики в качестве доказательств, отправился жаловаться Небесному императору. Ли Цзэ не успел среагировать вовремя, и Мышиный бог засыпал жалобами и мышиными хвостиками Ху Фэйциня.

Ху Фэйцинь, как показалось Ли Цзэ, не сразу понял «масштаб мышекатастрофы». И то верно, новый император был пусть и демонической, но все же лисой, а лисы охотятся на мышей и не видят в том ничего предосудительного. Недоуменная морда лисьего духа только подтверждала это.

Когда Ху Фэйцинь понял, что произошло, то страшно смутился и пробормотал, что лисьего духа в том винить нельзя, поскольку он сделал это в качестве приношения Лисьему богу. Мышиный бог, услышав это, притих, а потом с непонятным воодушевлением воскликнул:

– Мышеприношение?

Небесный император неуверенно кивнул. Мышиный бог тут же повеселел и развил бурную деятельность, пытаясь внести в Небесное Дао пункт о регулярном мышеприношении в честь Лисьего бога, но Ху Фэйцинь поспешно сказал:

– Ни за что! Никаких мышеприношений!

Мышиный бог и лисий дух явно были разочарованы столь категоричному отказу.

Потом лисий дух захватил небесные сады и прилисил, как сам выразился, должность небесного садовника. Придраться было не к чему, дело он свое знал и цветы любил, но, вопреки элементарным приличиям, переметил каждое дерево и под каждое подрылся, а потом подрылся и вообще под весь дворцовый комплекс.

Лисьи норы появлялись в самых неожиданных местах, и небожители снова пошли к Ли Цзэ жаловаться: у кого-то пол в доме провалился, кто-то угодил ногой в нору и получил увечье. Ли Цзэ сказал, чтобы они зарыли мешающие им норы, а не отвлекали бога войны по пустякам. Небожители засмеялись его наивности и сказали, что на месте зарытой норы сразу появляется две, а то и три новых, так что зарывать бесполезно. К тому же лисий дух заручился поддержкой Кротовьего бога, и они оба возвели под землей такие галереи, что страшно даже представить, что будет, если они все вдруг обрушатся. А самое главное, делается это с молчаливого одобрения императора, который, превратившись в лиса, нередко совершает вылазки в эти лисьи норы, чтобы, как он сам выразился, «размять лапы».

По счастью, Недопесок свое дело знал, и ни один лисий ход не обрушился. Ли Цзэ честно пытался поговорить с лисьим духом насчет его подкопайства, но лисий дух его почему-то боялся и сразу прятался в упомянутых норах, а то и вовсе под подол Небесного императора. Ли Цзэ это огорчило: неужели он такой страшный?

На самом деле Недопесок скорее смущался, чем боялся. Ему всегда нравилось «обмурдирование», а бог войны, не снимавший доспехов, казался ему верхом совершенства и, без преувеличений, божеством, и когда такая важная персона попыталась с Недопеском заговорить… Его можно понять.

Ли Цзэ подумал, что разговор придется отложить, пока лисий дух не обвыкнется на Небесах и не перестанет его бояться, потому небожители получили следующую резолюцию: «Норы не трогать, смотреть под ноги».

А уж когда на Небеса явился Владыка демонов, еще нахальнее и лиснее, чем император и лисий дух вместе взятые…

[632] Головная боль Ли Цзэ

На Небесах вскоре стало одним лисом больше: в Небесный дворец явился Владыка демонов. Явление это было из разряда невероятных событий: никогда еще не бывало, чтобы Аура миров пропустила демона на Небеса, не подпалив ему при этом шкуры.

В бытность прошлого императора пленных демонов доставляли в Небесный дворец, закованными в кандалы из небесного хрусталя напополам с небесным железом, это перекрывало их демоническую ауру, и они не развоплощались.

Но на Владыке демонов кандалов, разумеется, не было. Он ураганом прошел по дворцу, устраняя все помехи на своем пути, будь то запертые двери или отправленные остановить его стражники и даже боги войны.

Когда младший бог войны потерпел неудачу, Ли Цзэ вышел взглянуть на тогда еще неизвестного нарушителя сам. Лисью породу Ли Цзэ узнал, даже не глядя. Ху Вэй с вызовом взглянул на Ли Цзэ: останови, мол, если сможешь. Но Ли Цзэ останавливать его не стал, вместо этого он довольно вежливо ему поклонился и исчез. Можно было, конечно, проводить этого лисьего демона в тронный зал, но Тяньжэнь ждал от Ли Цзэ донесения и стоило поспешить. Ли Цзэ нисколько не сомневался, что Ху Вэй сможет добраться до тронного зала самостоятельно.

На поле сражения Ли Цзэ кое-что подметил, кое-что додумал сам, но в общих чертах не ошибся: Ху Вэй для Ху Фэйциня был не только соратником или хорошим другом. Над ними витала неуловимая аура чего-то большего. Явившийся в тронный зал лисий демон только подтвердил его догадки, во всеуслышание объявив не только о своем ранге Владыки демонов, но и о том, что он спутник Небесного императора на пути совершенствования.

Ли Цзэ, как знатоку Небесного Дао, пришлось отвечать накинувшимся на него министрам, является ли подобное заявление предосудительным. Ли Цзэ был очень осторожен в суждениях, но ответил честно, что доселе такого не бывало.

– Положено начало доброй традиции! – осклабился Ху Вэй и тут же переругался с министрами, которые отказались признавать это.

В выражениях лисий демон не стеснялся, и Ли Цзэ подумал, что кое-какие словечки уже слышал от Тяньжэня, но лисий словарный запас у Владыки демонов был явно богаче.

На банкете лисами был раскрыт заговор против Небесного императора. Владыка демонов лично разобрался с заговорщиками, принеся в банкетный зал оторванные головы. Ли Цзэ помрачнел: заговорщики плели интриги прямо под его носом, а он их не заметил! Конечно, все обошлось, но подобное недопустимо!

Ли Цзэ молчаливо одобрил и оторванные головы, и придушенного предателя-советника. С трупами он поступил так, как поступали крестьяне в его далеком земном прошлом с воронами, попавшимися на краже или пакостях в крестьянских огородах: предателя подвесил на воротах, а головы натыкал на специально возведенный по такому случаю частокол, – другим в назидание.

От безглавых трупов пришлось избавляться в срочном порядке, хотя и их полагалось выставить на всеобщее обозрение в разных частях Небес: у трупов кое-чего не хватало. Ли Цзэ проверил – сердца были вырваны и бесследно пропали. Гадать о том, куда они делись, не приходилось: когда Владыка демонов вернулся с оторванными головами в тронный зал, Ли Цзэ заметил в углу его рта каплю крови, а лисьи демоны, как Ли Цзэ знал, едят человеческие сердца и потроха, чтобы повысить свой культивационный уровень. Вряд ли это было нужно Ху Вэю, и без того сильнейшему среди демонов, и Ли Цзэ предположил, что съел сердца тот тоже в назидание.

Много времени на то, чтобы очистить Небеса от потенциальных угроз, не потребовалось: Ли Цзэ получил от Небесного императора зеркало Чжэньли и вычислил всех неблагонадежных небожителей. Конечно же, ни вешать их, ни отрывать им головы он не стал, но все они были сосланы на Нижние Небеса, где за ними следили неусыпные стражи.

Между тем было решено заключить мир с демонами, а Небесный император решил пожертвовать собственной свободой и согласился на договорной союз с Владыкой демонов, чтобы укрепить этот мир. Ли Цзэ прекрасно знал, что дело обстоит вовсе не так, как болтают небожители, но разубеждать их не стал: они только больше зауважали Небесного императора, пошедшего ради всеобщего благополучия на такую жертву. К тому же, как прибавляли небожители, когда еще доведется погулять на такой роскошной свадьбе? Когда императоры вступали в брак, торжества длились сотнями, а то и тысячами небесных лет.

Ли Цзэ, довольный, что на Небесах наступил наконец-таки мир, подумывал, чтобы улучить минутку и испросить разрешения у Тяньжэня спуститься в мир смертных. Но спуститься ему пришлось второпях и без позволения: Ли Цзэ обнаружил, что Небесный император сбежал из Небесного дворца вместе с Владыкой демонов.

Ли Цзэ все Небеса вверх дном перевернул, но лисов и след простыл! Причем следы лисьи демоны так умело замели, что Ли Цзэ нипочем бы их не обнаружил, если бы сигнальной ракетой не расцвела среди небес вспышка духовных сил, принадлежавших императору: облака сложились в причудливые соцветия. Произошло это в мире смертных.

Ли Цзэ, вне себя от беспокойства – духовные всплески просто так не происходят! – спустился с Небес, чтобы найти Тяньжэня и устроить ему выволочку.

Однако нашел он там… Су Илань.

Content

Джин Соул
Девять хвостов бессмертного мастера. Том 5

Выдержки из «Лисьего Дао»

Решается судьба наследников Ху

Серебристый лис

В подмастерьях

Проверка удачи

«Лисоцвет? Кто бы мог подумать!»

Ученица Верховного лисьего знахаря

(М)ученичество Сюаньшэн

Новый взгляд на Ху Баоциня

Феномен

Самоволка Ху Сюань

Темная сторона лисьезнахарства

Посвящение в младшие лисьи знахари

Неведомая хворь?

Ху Сюань неможется

Лисий гон

Лисодержимость

Лисья ересь

Возвращение домой

Лисий вой

Взлеты и падения

Хвосты просто так не волнуются

«Назови меня по имени»

«Тот самый» дракон

Небесный дворец

«Достопримечательности» Небесного дворца

О жизни в Небесном дворце (и немного о лисах)

Рутина Небесного императора

Мышиный призыв

Лисоподвиги Недопеска

Ху Вэй приходит в ярость

Недопесок наводит лисий шорох

Очень деятельный распорядитель лисьих свадеб

Недопесок обходит Великие семьи

Что подарить на небеснолисье торжество?

«У каждого своя лисья правда»

Трое лисов и один лисьекусь

Недопесок на Лисьей горе

Лисий культ

Недопесок лиспоряжается на горе Хулишань

Вездесущая лисья лапа

Недопесок лиспоряжается в Речном храме

Шисюны и шицзе Недопеска

Недопесок лиспоряжается на Небесах

Лисья ярость

Свадебный остров

«Царственный дядя»

«Лисам не годится пред свадьбой суетиться»

«На тысячу веков!»

Лисьи прятки

Дуракаваляние продолжается

Гадательное покрывало

Послеторжественное утро. Что бы это ни значило

Да кто вообще такое дарит?!

Тайный план Ху Вэя

Кто сильнее?

Поединок Ху Вэя и Ли Цзэ

Улисывание с Небес

Двумя лисами в мире смертных больше

Явные недоразумения и чудесные явления

Подходящий титул для Ху Вэя

Традиционное столичное печенье

Седьмая владычица ада

Ниточка, ведущая к Великому

Допрос грешника-небожителя

Кому возвращать Великого?

Покушение на Небесного императора

Кто осмелится возразить Великому?

Напрасное обольщение

Нюансы перерождения демонов

Благословляя адские проклятия

Явление Владыки миров

Улиснувшие попались?

Правители царства Вэнь

Коварные лисьи планы

Внезапная несдержанность характера

Змеиная Орхидея

Мать, доведенная до отчаяния, пойдет на что угодно, чтобы спасти сына

Иногда проклятия приводят к благословению Небес

В горах Чжунлин

Прямиком в ловушку!

В логове горных бандитов

Условия поединка

Так зародилась легенда о Ли Цзэ

Новый главарь банды Чжунлин

Первое убийство

Ли Цзэ становится… ваном?

«Я завоюю это царство»

Ли Цзэ и его разбойничья сотня

Застава Фэнлинь

«Пошел вол с горой тягаться…»

Как стать правителем царства?

На исходе года

Ли Цзэ спасает белую змейку

В столице царства Хэ

«Прошел в ворота дворца – царство можно считать завоеванным»

Царские регалии

Наследник царской династии

«Не царское это дело…»

Как проверить мужественность царя

Наложница для царя

Весенний дом на Лотосовой улице

Испытание загадками

Явление красноглазой змеи

Сражение с красноглазой змеей

Чудесное спасение

Мэйжун подкидывает очередную загадку

Поиски сбежавшей красавицы

«Я не царская наложница!»

«Царская наложница едет!»

Ли Цзэ встречается с Мэйжун

«Речной гуль в юбке»

Укрощение Мэйжун

Подарок по сердцу строптивой красавице

Три дня затворничества

«Та ветвь не увянет, что никогда не цвела»

Вторая загадка Мэйжун

Легенда о Цзяосяо

Какая вуаль не намокнет?

Тяжелая «ноша»

«Та вуаль не намокнет…»

Портрет красавицы

Попытка извиниться

Сто дней затворничества

В полумраке покоев Хуанфэй

Правда и домыслы о Белой змее

Беседа за чаркой вина

Белую змею, оказывается, тоже можно озадачить

Демонстрация меча

Ли Цзэ хотят отравить?

Зелье храбрости

Злопамятная змея

Ловля разноцветных рыб

Ли Цзэ выздоравливает

Ловушка хана Диких Земель

Змеиная полнолунная орхидея

Предвестником чего считается поцелуй (по мнению белых змей)

Что по чину полагается царским евнухам

Су Илань рассуждает о змеях

Бьющееся сердце и змеиный румянец

За один шаг до становления мужчиной

«Присыпанный снегом сливовый лепесток»

Настоящий облик Су Илань

«И Десять Царств возликуют!»

Что на самом деле произошло в покоях Хуанфэй

Подарки царской наложнице

Нерушимая клятва

Время завоевывать Дикие Земли

Ли Цзэ отыскивает путь в Дикие Земли

Волчья Пасть

Сражение с ханом Ын-Агыхом

Когда одолевают предчувствия

Можно ли надеяться на чудо, когда других надежд не осталось?

Секрет «чудесного исцеления»

Тягостное ожидание

О чем Янь Гун даже не подозревал

Ли Цзэ околдован?

Цена спасения

Секрет благовоний

Пагода Саньму

Сплетницы

Пилюля отрешенности

Юноша с несчастным лицом

Ши-чжун царского евнуха

«На всю жизнь»

Расстроенная свадьба

«Змеиные тонкости»

Прячущийся в темноте зверь

Победа над красноглазой змеей

Хитроумные демоны

Год становления

Беда не приходит одна

Янь Гун винится

Потеря за потерей на пути к вознесению

Вознесение

Поединок за право называться Чжаньшэнем

Небесная стажировка

Неожиданное повышение в ранге

Новый законник Небес

Манифестация Ци

О противостоянии Небес и мира демонов

Боги войны сражаются с демонами Гуй

Небесные боги

Знакомство с Черепашьим богом

Два циньвана Небесного дворца

Чтобы кого-то учить, нужно сначала этого кого-то изловить

Поединок между богами

Иногда даже богам приходится идти на крайние меры

Для чего учиться владению оружием

Весна и весны

Зреющая ненависть

«Подлость остается подлостью, хоть в шелка ее заверни»

Обрушившиеся Небеса. Часть первая

Обрушившиеся Небеса. Часть вторая

Обрушившиеся Небеса. Часть третья

Несчастливое «4»

Принц-потеряшка

Мятежный принц

Лис(ы) – на-троне

Головная боль Ли Цзэ