Ивантер Бениамин Абрамович

Выстрел

Бениамин ИВАНТЕР

ВЫСТРЕЛ

Повести и рассказы

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Ивантера мы, его товарищи и сверстники, помним, как молодого талантливого советского журналиста, как писателя — автора книг для детей, и, главное, как редактора журнала «Пионер». Это было довольно давно, так что читатели «Пионера», который редактировал Б. А. Ивантер, может быть, стали уже отцами теперешних читателей журнала. Но поэтому и следует теперь рассказать ребятам о Б. А. Ивантере — верном сыне Коммунистической партии, товарище и друге пионеров, замечательном работнике детской литературы.

Б. Ивантер принадлежал к тому поколению советских людей, отрочество и юность которых, начало их сознательной жизни совпало с началом новой, революционной эпохи. Великая Октябрьская социалистическая революция призвала его в ряды своих бойцов, определила его путь, его судьбу.

Он родился в один год с Аркадием Гайдаром (в 1904 году), и, хотя они были разные люди, дорога, по которой они вступали в жизнь, была одна, общая, и привела она их к одному общему делу, и каждый из них по-своему потрудился для советских детей и внес свой вклад в создание новой, советской детской литературы. И оба они, как верные солдаты революции, в годы Великой Отечественной войны отдали свою жизнь за свободу и независимость своей родины, за счастливое будущее тех, кого они воспитывали своими книгами.

Вся жизнь Б. Ивантера была отдана революции, партии. Летом 1920 года шестнадцатилетним юношей он вступил в комсомол и пошел добровольцем в Красную Армию. Он учился на командных курсах в Киеве и был отправлен потом на Южный фронт. Отряд его не дошел до Перекопа, и в серьезных боях Ивантеру не пришлось принимать участия, так как он заболел тифом и надолго выбыл из строя. Но тот революционный порыв, который заставил шестнадцатилетнего Ивантера взять в руки винтовку и добровольно пойти сражаться за молодую Советскую республику, определил его отношение к миру, привел в лагерь борцов за новую жизнь.

За время своей службы в Красной Армии молодой боец многое увидел, многое пережил. На всю жизнь сохранил он память о людях, с которыми встречался на дорогах гражданской войны. Эти светлые воспоминания помогли Ивантеру, почти двадцать лет спустя, написать рассказ «Выстрел» и повесть «Четыре товарища», в которых оживают перед нами годы его юности. Здесь нет ни крупных военных операций, ни больших боев, ни громких военных подвигов, но как верно переданы в этих произведениях чувства и мысли подростка, делающего первые шаги в трудной солдатской жизни! Война показана здесь Иван-Ивантеромне блестящим победным шествием, не увлекательным приключением, как мечтается она многим мальчикам, но тяжелой и опасной работой, требующей терпения и внимания, постоянной, ежечасной выдержки, закалки характера, напряжения всех сил человека. Ивантер прошел сам эту краткосрочную для него, но суровую школу гражданской войны.

Война окончилась, и молодому человеку надо было найти свое место в жизни. Ивантера командировали в Москву — учиться.

Литература и театр увлекали его в то время. Он поступил учиться в Государственные режиссерские мастерские и стал работать в газетах. Был хроникером в Роста, репортером в газете «Труд», позже работал помощником режиссера в театре. Подлинное свое призвание Ивантер, как многие молодые люди, понял не сразу. Он был разносторонне талантлив: мог играть на сцене, ставить спектакли, писал агитационные пьесы для комсомольцев, печатал очерки и фельетоны в газетах, сочинял стихи. Это разнообразие талантов на первых порах даже затрудняло выбор профессии, мешало найти главное дело жизни.

В 1925 году Б. Ивантер начал работать в журнале «Пионер». «Пионеру» в то время исполнился всего один год, журнал еще не оформился, не имел своего лица. Но на его обложке был напечатан девиз: «К борьбе за рабочее дело будь готов», и у этого первого пионерского журнала был свой новый, требовательный и страстный, читатель. Отцы и старшие братья этого читателя с оружием в руках отстояли революцию и советскую власть и теперь строили социализм в своей стране. Их детей, выросших в годы суровых классовых битв, нельзя было питать сентиментальной нехудожественной стряпней дореволюционных детских журналов, вроде «Задушевного слова» и «Светлячка». Юный читатель «Пионера» требовал совсем другого чтения: он хотел прочесть о том, «что было на самом деле», жаждал найти в журнале — в рассказе, в повести — товарища себе, хотел знать обо всем, что делается в мире, хотел многому научиться, искал и веселую шутку, и головоломку, и самоделку.

И тут как нельзя лучше пригодились разнообразные таланты Ивантера, свойственная ему любознательность, общительность его и жизнерадостность, привлекавшая к нему сердца. В журнале все было нужно: и знание всех видов искусства, и понимание живописи и графики, и владение всеми литературными жанрами — от маленькой заметки, стихотворного лозунга, эпиграммы до политического очерка и агитпьесы в стихах.

И особенно нужен был «редакторский» талант — не только знать, что всего нужнее детям сегодня в нашей стране, но и уметь находить талантливых людей, чтобы отвечали пионерам на все их вопросы, увлекать писателей новыми темами, вдохновлять на создание новых книг. Этот дар привлекать к журналу талантливых людей — писателей, художников, ученых — помог Ивантеру сделать «Пионер» боевым и интересным журналом. Сам Ивантер прошел в «Пионере» все ступеньки редакционной работы: сначала работал секретарем редакции, потом заведовал редакцией и, наконец, в течение ряда лет был ответственным редактором журнала. Всю свою неутомимую энергию, всю свою душу вложил Ивантер в эту работу в журнале.

Сам он страстно любил литературу, знал наизусть множество стихов. Владея несколькими языками, он мог без конца читать стихи русских, украинских, французских, немецких поэтов. Эта любовь к поэзии, к литературе сближала его с поэтами, привлекала их в редакцию журнала.

При Ивантере частым гостем в «Пионере» был Владимир Владимирович Маяковский. Он приходил в редакцию, прочно усаживался на стул, клал на стол свою палку и серьезно беседовал с молодыми редакторами детского журнала. Он учил их говорить с детьми о самом важном и самом нужном «во весь голос». Поэт любил детей, поддерживал с ними живую связь. Однажды он рассказал в редакции о своем посещении детской коммуны в Сокольниках. Ребята ушли гулять и прикрепили на дверях записку: «Ключ от коммуны мы взяли с собой». Маяковский вырвал листок из записной книжки и рядом с запиской ребят повесил свою: «Рад, что ключ от коммуны находится в верных руках».

В редакции «Пионера» любили Маяковского и как поэта и как человека. Помню, как в 1928 году, когда я впервые пришел работать в «Пионер», Б. Ивантер встретил меня вопросом: «Любите ли вы Маяковского?» Отношение к поэзии Маяковского было в глазах редактора мерилом для оценки каждого нового сотрудника.

Журнал всегда стремился следовать славным традициям Маяковского. Н. Асеев, Э. Багрицкий, С. Маршак, С. Кирсанов, М. Светлов и многие другие поэты несли детям новое слово революционной поэзии.

Рядом с признанными мастерами — писателями старшего поколения, рядом с Сергеем Григорьевым, Борисом Житковым, Михаилом Пришвиным — в «Пионере» скоро появились и молодые писатели, выросшие уже в советское время. Среди них — Аркадий Гайдар, чьи рассказы и повести, печатавшиеся в «Пионере», читатели встречали с радостью, узнавая в его героях себя, своих товарищей, свои дела и мечты.

«Пионер» не только привлекал на свои страницы уже известных писателей, но и сам их выращивал. Деткор журнала, пионер Коля Богданов на страницах «Пионера» стал Николаем Богдановым, автором первых книг о пионерах, детским писателем. Лев Кассиль, напечатав в журнале свою первую повесть «Кондуит», стал постоянным его сотрудником на долгие годы, создателем фельетона для детей и до сих пор является членом редколлегии «Пионера». Сергей Михалков и многие другие выросли как писатели в журнале «Пионер».

Со страниц «Пионера» заговорили с детьми общественные деятели, крупные советские ученые, мастера труда, инженеры, колхозники, летчики, работники искусства, которых Ивантер умел подружить с читателями журнала.

Редактор журнала — организатор большого литературного дела, душа журнала, его ум и сердце. Б. Ивантер поистине был душой журнала «Пионер» в течение многих лет. И он по праву делит с лучшими нашими детскими писателями честь и заслугу создания журнала. Следы редакторской работы Ивантера видны и сейчас — и не только в традициях, которые живут в журнале «Пионер», но и в сотне детских книг, которые считаются теперь у нас «классическими», а впервые напечатаны были в журнале Ивантером, когда-то, давно, оценившим их и давшим им «путевку в жизнь».

В течение четырнадцати лет (с 1925 по 1938 год) жизнь и работа Б. Ивантера теснейшим образом связаны с журналом «Пионер».

Потом пришла зрелость — явилось желание писать, отразить в литературе свой собственный жизненный и литературный опыт. Вместо редакторского стола, на котором обычно скоплялись чужие рукописи, Ивантер засел за свой собственный письменный стол, где перед ним лежали листы чистой бумаги. Нельзя сказать, чтобы этот переход был для него прост и легок. Вместо того чтобы учить писать других, надо было самому учиться писать. Он уже был автором нескольких публицистических и очерковых книг, но теперь ему хотелось писать рассказы и повести — художественную прозу.

Всего три года работал Ивантер как писатель-беллетрист. И надо признать, что в такой короткий срок он сумел написать произведения, в которых видна подлинная писательская зрелость. Повесть «Четыре товарища», рассказы «Выстрел», «Витя», «Мальчишка» — настоящая проза, реалистическая и мужественная.

Б. Ивантер стал писателем, но его не успели узнать. Первая книга его рассказов и повестей вышла в 1941 году летом, в самом начале войны.

Война круто повернула жизненный путь Ивантера, как повернула путь миллионов людей во всем мире. Уже в первые месяцы войны Ивантер делал все, чем мог быть полезен делу обороны: как и все москвичи, он дежурил на крышах домов и боролся с зажигательными бомбами; он участвовал в военных передачах на радио; работал в железнодорожной газете неподалеку от линии фронта. Но всем сердцем он чувствовал, что его настоящее место там, где шли бои. Он видел, что война надолго, и без всякой суетливости искал работу, где мог бы принести наибольшую пользу родине. Наконец он получил желанное назначение.

В августе 1941 года я в последний раз виделся с Ивантером и с Гайдаром. Гайдар только что приехал с фронта, а Ивантер собирался на фронт. Оба они были хладнокровны, спокойны, оба верили в конечную победу, а первые поражения наших войск принимали как временные неудачи.

Мы долго ходили по Москве, любовались родной столицей. Ивантер был уже в военной форме, подтянутый, ловкий, весь в новеньких скрипучих ремнях — «как чемодан», шутил он. Живой, веселый, быстрый, он словно помолодел на десяток лет, и, если бы не седеющие виски под пилоткой, его можно было бы принять за комсомольца.

На Каменном мосту, бросая прощальный взгляд на Кремль, Ивантер сказал мне:

— Знаешь, кем я назначен?

— Судя по петлицам — политруком.

— Политрук — это звание, а вот на какую должность? — допытывался он.

Я не мог догадаться, и он с торжеством показал мне приказ наркома обороны, которым он, Ивантер, назначался в армейскую газету на должность писателя. Тогда действительно в штате фронтовых газет существовала такая должность — почетная для литераторов, ибо тем самым, как говорил Маяковский, перо было приравнено к штыку.

— Теперь мы с тобой можем не сомневаться, что я писатель! — смеялся он.

Ивантер уехал на Калининский фронт и стал работать в дивизионной газете «Врага на штык». Он писал очерки, фельетоны, статьи; большим успехом у фронтовиков пользовались его стихи, которые он подписывал именем «Борис Бойцов». Вот строфа из его стихотворения «Перед атакой»:

В руках твоих пулемет

Или простая винтовка.

Решает быстрый расчет.

Смелость, отвага, сноровка.

Поднят зеленый сигнал —

Двинулся огненный вал.

Ивантер был на фронте не только журналистом, но и политработником. Как знающий немецкий язык, он не раз был переводчиком при допросе пленных, сочинял листовки.

Трудности и лишения фронтовой жизни он переносил бодро. «Ты представить себе не можешь, — писал он жене, — как уютно в танке, когда идет осенний проливной дождь и все кругом, как утки, а там сухо. Лежишь, скорчившись в три погибели, все-таки не гостиная и не спальня, и чувствуешь — да, ей-богу, уютно. Или где-нибудь на сеновале, или просто в сарае, или в бане. Как странно кажется это понятие уюта».

«Приходится много ходить пешком, но это, ты знаешь, я люблю, каких-нибудь тридцать километров меня не пугают... Настоящие трудности — у людей в окопах... там действительно герои».

Вот эти люди в окопах и были для Ивантера самым дорогим и интересным на войне. Веселый, общительный, он легко сближался с бойцами и командирами. С гордостью говорил он, что в одном полку у него было около ста личных знакомых, в другом — пятьдесят, и он три месяца, пока полк стоял в обороне, встречался с ними, знал все о них — об их боевых и семейных делах.

«Я слишком много вижу героев и еще раз убеждаюсь, что человек нашего времени и нашей страны — это чудо, которому я не перестаю удивляться», — повторяет он в своих письмах с фронта.

Вместе со всей армией Ивантер пережил тот подъем, которым сопровождался переход наших войск от обороны к наступлению. «Это замечательно, конечно, — одним из первых входить в освобожденный город», — писал он. С большим интересом наблюдал он всю широкую картину наступления. «Я не представлял себе, что значит наступление большой армии. Это ведь колоссальная махина с огромным транспортом, с тылами, со связью, с хлебопечением. Это огромное количество машин и саней. Вообще война идет по дорогам. Вне дорог современная война двигаться не может. Перерезать дорогу — значит остановить армию противника».

Чем больше накапливалось у него наблюдений и впечатлений, чем больше рос его военный опыт, тем сильнее хотелось ему писать. Он думал, что настоящая работа писателя еще ждет его впереди, в будущем — дома за письменным столом. У него рождался замысел большой повести, он даже придумал ей заглавие: «Школа мужества».

Но уже и в те дни на фронте он стал писать маленькие рассказы, в которые вкладывал свое знание жизни и подлинное мастерство. Эти крошечные — в три — четыре страницы — рассказы отражали большую жизнь, войну и советского человека на войне. Часть этих рассказов напечатана в этой книге.

Здесь, как в самой жизни на войне, героическое переплеталось с обыденным и даже смешным, жестокое и страшное—с трогательным и человечным («Красная шапочка», «Зуб»).

Каждый, кто был на войне, знает по себе, как остро ощущается на фронте природа, ее красота, ее непрекращающаяся жизнь. В письмах Ивантера часто встречаются поэтические описания природы тех мест, где он воевал. «Еще когда в машине едешь, видишь изумительную природу, черные ели среди золотых берез, холмы и озера — уже все это чудесно. А потом, когда идешь пешком, даже если грязь, если дождь, если ветки бьют по лицу, — все это запоминается, остается и, кажется, навсегда... Рубят осинник — гатят дороги, и лес лежит уже под ногами, и сладковатый запах...»

В рассказе «Скворец» боец приходит в разрушенную фашистами деревню и на месте родного дома видит только груду золы и битого кирпича. И единственная примета прежней жизни — скворец. «Как ни старались враги уничтожить все живое, а вот уцелела скворечня, и прилетел скворец, и черная земля под ногами Семина выпустила из себя свежие зеленые былинки».

В каждом рассказе мы чувствуем правду жизни и глубокую взволнованность писателя. О рассказе «Смерть Гординского» Ивантер писал домой:

«Перед всеми, кто убит в этой войне, мы, которые останемся живы, — в неоплатном долгу. Дай бог, чтобы у меня хватило таланта и силы написать о них так, как они этого заслуживают. Я пишу это теперь потому, что узнал о том, что некоторые из новых моих знакомых убиты. Первый из них лично знакомый был Гординский — двадцатилетний лейтенант... Гитлер не может победить, потому что у нас такие люди. И их много...»

Удивительно, как сильно было тогда в Ивантере желание жить и работать дальше в литературе. «Может быть, чем черт не шутит, дойду и до настоящего мастерства в этом деле... У меня сейчас как будто источник раскрылся, на что ни посмотрю, о том и могу писать. Раньше этого не было», — писал он третьего июля 1942 года, почти накануне смерти.

Пятого июля дивизия, в которой работал Ивантер, атаковала укрепления врага. В разгар боя были введены в действие танки. Батальонный комиссар Б. Ивантер пошел с ними. Осколок вражеского снаряда поразил его в голову. Он умер, даже не поняв, что случилось. Вот как говорится о его последних минутах в письме редактора газеты «Врага на штык» вдове писателя:

«...Мы шли и смеялись, — рассказывал командир-танкист, которого он сопровождал к танкам. — Рвутся снаряды, шмякаются мины, а мы идем и поем... Батальонный комиссар рвет цветочки, прячет их в карман и рассказывает о «Войне и мире»...

— Я буду писать очерк о вашей храбрости, о вашем спокойствии под огнем, — говорит он мне.

— А вы сами, — отвечаю я, — товарищ комиссар... Мое дело привычка, а вот вы... Война ведь не ваша профессия...

— Отечественная война — дело каждого большевика, каждого советского патриота, — сказал он».

Старший товарищ и вожатый, друг советских детей, так много сделавший для советской детской литературы, отдавший жизнь за то, чтобы дети могли жить счастливо на свободной и мирной земле, — Бениамин Абрамович Ивантер и своими произведениями и всей своей жизнью учит, как надо жить, чтобы быть достойным звания Человека и Коммуниста.

И. Халтурин

ВЫСТРЕЛ

I

Такой длинный вечер! Кажется, будто он начался еще вчера. На дворе снег, и от снега в комнате серая полутьма. Я вижу только угол шкафа, спинку кровати, что-то белое в ногах и мамину фигуру у окна.

В этот вечер совсем не зажигали огня. Девочек увели уже давно в соседнюю квартиру, через черный ход. Я лежу после такого отчаянного приступа лихорадки, что мне даже руку поднять трудно. Проклятая малярия треплет меня каждый день по четыре часа подряд. Вот уже больше двух недель валяюсь в постели.

Что там делается, во дворе? С моей кровати ничего не видно. Такая досада! Пока я был здоров, я знал все, что делается в городе. Никто из ребят с нашего двора не бы вал там, где я бывал, не видал столько, сколько я видал. Другие ребята боялись нос за ворота высунуть, а я никогда ничего не боялся. Я ходил всюду, куда хотел. Я видел, как отступали красные, как вступали белые, как занимали город немцы.

Пока в городе стояли белые, я всех генералов перевидал: Деникина — на балконе городской думы, Мап-Маевского — пьяным на лихаче, Кутепова, с черной бородой, — на параде перед собором.

Я даже Шкуро видел, которого прозвали «волком». Помпю, я проходил мимо гостиницы «Астория», где помещалась контрразведка. Смотрю, выходит Шкуро — небольшого роста, сухой, серый; и в самом деле, на волка похож. Он сел в автомобиль и сразу взял третью скорость, а за ним, как волчья стая, понеслась вскачь личная охрана — человек пятьдесят верховых в кубанках и бурках, ни на шаг не отставая от машины.

Кто только не перебывал в нашем городе! И петлюровцы в синих жупанах, и гайдамаки с чубами на бритых головах, и махновцы под черным флагом. Кого только я не видал! А теперь вот лежу, как связанный. С моей кровати не видно даже, что делается во дворе. Виден только задний флигель гостиницы «Москва», да и от него — одна крыша.

А мама смотрит в окно и ничего не говорит. Раньше хоть девочки что-нибудь рассказывали.

II

Полгода назад из города уходили красные. Белые были уже совсем близко.

Наш дом выходит одной стороной на Киевскую улицу, другой — в Чеботарский переулок. Домком запер ворота, которые выходят в Чеботарский переулок, на засов, а парадное с Киевской улицы — на ключ. Ни со двора выйти, ни во двор войти.

С утра слышны были пушечные выстрелы, и все сидели по своим квартирам. Меня мама тоже не выпускала, я сидел дома и играл с сестрами в «шестьдесят шесть». Они ничего в картах не понимали, и я жулил как хотел. Долго играли. Потом я глянул в окно: жильцы вышли во двор и смотрят на небо. И Колька Колесниченко во дворе. Я бросил карты и выскочил. Мама и не видала.

Вышел во двор, поглядел—ничего особенного: облачка от снарядов. Колька дернул меня за рубашку и говорит:

— Идем, Борька, в парадное.

— Да там закрыто!

— Хоть через стекло посмотрим. Красные отступают.

Мы пошли. Парадное заперто, но сквозь стекло все видно.

Красные действительно отступали. Улица была полна до краев во всю ширину, как река в половодье. Шум, грохот, стекло дрожит. Я ничего не мог разобрать как следует — пушки, повозки, конные, пешие... Вдруг пушечный выстрел совсем близко, будто над головой. Испуганные лошади забились, пушки столкнулись, повозки налетели одна на другую... Все перемешалось. Потом кое-как разобрались — пушки прошли вперед, за ними повозки, потом верховые... Пробили пробку. Улица опустела, шум уходил все дальше, и наконец стало совсем тихо, как будто никого на улице не осталось. Мы посмотрели — и правда, никого. Колька подергал дверь. Она никак не открывалась. Потом на пустой улице появилось четверо красноармейцев. Один совсем отстал: бежать не может — хромой. Остановился как раз против нашей двери. На китайца похож.

А Колька говорит:

— Хорошо б его подстрелить, косоглазого! Р-раз — и ваших нет!

— Да что он тебе сделал?

— А чего он лезет к нам!

Потом и косоглазого нам не стало видно.

Мы еще подергали дверь — крепко. Пошли обратно во двор. Послонялись по двору. Дворник не то что за ворота — даже и к воротам не пускает. Мы — к Кольке на квартиру. У них и лавка и квартира окнами в переулок. Колькиного отца дома не было. Мы выскочили через окно и пошли.

Пошли по переулку. Никого! Постояли на углу, поглядели в обе стороны улицы — пусто. Пошли дальше. Полдень, а город пустой, будто все жители сразу пропали.

Вышли на Никольскую площадь. Пусто! Один памятник посередине — Суворов на лошади. Колька залез на пьедестал, я — за ним. Мрамор скользкий и покатый. Я ухватился за железную ногу лошади. Стоять неудобно, но видно далеко, во все стороны.

— Они с Москалевки придут, — сказал Колька.

Я стал смотреть на Москалевку, но ничего не видел. Я уж устал держаться и хотел слезть, а Колька говорит:

— Вот они, смотри!

Сначала ничего нельзя было разглядеть, кроме облака пыли, потом я рассмотрел верховых. Они приближались очень быстро. Уж виден флаг. Он развевается по ветру впереди отряда — большущий николаевский, трехцветный, как в старое время.

У меня с досады чуть слезы не выступили. Я соскочил с памятника и пошел.

А Колька кричит:

— Посмотри, Борька, уланы! Красота! — Он тоже соскочил с памятника. — Пусть старик делает что хочет, завтра же уйду в добровольцы записываться — красных бить.

А я говорю:

— Как бы, Колька, тебе красные не набили!

— Что? — спросил Колька и подступил ко мне вплотную.

— То, что слышал. И лучше отойди от меня, я тебе говорю!..

— Ну, подожди, сволочь! — сказал тогда Колька, отошел от меня и погрозил кулаком.

Я вернулся домой один, а на следующий день Колька и вправду пошел записываться в уланы.

Пошел часов в двенадцать, а возвратился только к вечеру, с солдатской кокардой на гимназической фуражке, на боку — шашка. Шпоры нацепил, дурак, и задается.

А старик Колесниченко и не посмотрел на его шпоры — в тот же вечер отхлестал его как следует ремнем с пряжкой и велел пойти выписаться.

Но Колька как ушел после порки, так больше во двор и не показывался.

Жили они одиноко. Колькина мать давно умерла. Старик был скупой, сам готовил обед, дальше лавки никого к себе не пускал; даже гостей у них никогда не бывало. Зимой и летом старик носил одну и ту же старомодную шляпу пирожком.

Дрался он очень больно.

После того как Колька ушел, старик совсем перестал с людьми разговаривать. С моим отцом даже здороваться перестал. Даже с Шполянским, у которого отец служил старшим приказчиком, не здоровался.

На днях мама стояла с несколькими женщинами во дворе, у крыльца портного Литвина. Сам Литвин, мрачный, длинный, с красным носом и висячими усами, сидел на ступеньках. Все почему-то думали, что он крещеный еврей и поэтому особенно не любит евреев. А он вовсе не был евреем, он был духовным портным и шил на попов.

— Ну, лавреи, — сказал он, — молитесь своему богу, чтобы белые не уходили. Уходить будут — всех вас побьют, чтобы вашей хитрой нации не осталось на свете!

— Вы всё так хорошо знаете наперед, господин Литвин, — сказала мать, — объясните же мне, будьте любезны, зачем же они будут всех нас бить?

— Про это, мадам, спрашивайте не у меня, а спрашивайте об этом, мадам, у Антона Трофимовича, господина Колесниченко. — Портной искоса пьяными глазам^ посмотрел на маму и поднял палец. — Антону Трофимовичу все известно... А что ему известно, то известно и в гостинице «Астория». Ша, лавреи, молчок!

— Это просто удивительно, — сказала мама и усмехнулась. — Смотрите, как этот старый Колесниченко стоит за справедливость! Его сына забрали белые — так он хочет, чтобы каждый получил свой кусок несчастья. Без этого ему плохо спится.

— Расходитесь, лавреи, — сказал Литвин, встал и пошел, пошатываясь, а потом остановился. — Идите в синагогу, лавреи, молитесь своему богу, чтобы белые не уходили.

Так все узнали, что старик Колесниченко указал белым на наш двор. А у нас половина двора — евреи, и мы тоже. Сегодня последняя ночь. Все ждут, что будет.

III

Часов в восемь вечера к нам пришел Шполянский прятать золото. Когда власть менялась, он всегда приходил к нам что-нибудь прятать. И мама этого очень не любила. А тут как раз мамы не было, она куда-то ушла.

Шполянский вошел в комнату как был — в шубе, в меховой шапке, холоду нанес и даже дверь не закрыл за собой.

— Закройте дверь! — сердито сказал я.

— Закройте дверь, Моисей, — буркнул Шполянский отцу: — надо кое-что спрятать.

— Пане Шполянский, — сказал отец, закрыв дверь, — вы знаете, какое время... Чужие вещи... Мало ли что может случиться! Я знаю? Красные, белые...

— Белые — шмелые! — передразнил отца Шполянский. — Что вы крутите? Если надо спрятать, так надо спрятать. У кого будут искать — у вас или у меня?

— Всего можно ожидать, пане Шполянский, — возразил отец. — Может быть, и у вас и у меня...

— Пустые разговоры! — пожал плечами Шполянский. — Я очень люблю такие разговоры... Веши, вещи! Все вещи — один пакет.

— Что касается меня... — вздохнул отец и взял сверток. — Ну куда я дену это золото?

— Ша! — шикнул на него Шполянский. — А если это золото, так нужно кричать об этом на весь город? Тише! У стен есть уши!

— Я не знаю, как у стен, но у меня, слава богу, уши есть, — сказала мама входя. — Я тебя прошу, Моисей: сейчас же отдай господину Шполянскому его вещи.

— Благословен пришедший! — протянул Шполянский. — Ее тут не было...

— Ну что у тебя за манера вмешиваться в чужие дела! — продолжала мама, не оборачиваясь к Шполянскому. — Ты много золота имел в своей жизни? Что за человек! Ты ведь можешь вежливо сказать: «Господин Шполянский, свои дети мне дороже, чем чужое золото». Что, это будет неправда? — Она взяла из рук отца сверток.— Господин Шполянский! Мы не будем прятать золото. У нас его не было и, слава богу, не будет.

— Ну-ну-ну, тише, сразу базар... — Шполянский взял свой пакет. — Не надо шуметь. Золото, золото! Какое это золото? Нет никакого золота.

— Кто говорит про золото? — удивилась мама. — Я ни про какое золото не слышала. И слышать не хочу. Я вам только скажу, господин Шполянский: все люди идут теперь домой. Через час можно уже не дойти и остаться на улице навсегда.

Когда Шполянский ушел, отец накинулся на маму и принялся бранить ее за то, что она ему портит отношения с людьми. Она не отвечала, и он успокоился, потому что в душе и сам был рад, что все кончилось благополучно.

IV

Так проходила эта тревожная неделя. Мне кажется, будь я здоров, все было бы иначе. В нашем дворе я мог бы спрятать от белых кого угодно — никакой бы контрразведчик не нашел. Сам хозяин дома, Шебеко, и дворник Семен не знают таких мест, какие я знаю. Никто, кроме меня, не знает, что под кондитерской Ферэ — двойной подвал; я хотел туда отправить Мейера, но он не стал меня слушать. Я бы и девочек спрятал, и маму, и кого угодно! Мне кажется, будь я здоров, и красные бы скорее пришли. Черт меня дернул заболеть не вовремя!

Теперь я лежу один, а мамы все нет.

Я уж было решил попытаться встать, но в это время в коридоре послышались шаги; дверь открылась, и вошла мама с каким-то бородатым стариком. В темноте я даже разобрать не мог, где у него кончалась борода.

— Это и есть ваш ребенок? — спросил старик по-еврейски, наклонившись ко мне. — Это у вас называется «ребенок»?

— Он же маленький, — торопливо сказала мама.— Двенадцать лет. Он так похудел — одни кости! Вы же здоровый человек!..

На самом деле мне был© четырнадцать, но я ничего не сказал.

— Кости!.. — сердито проворчал старик. — Пусть кто-нибудь другой таскает эти кости! Что я, ломовой извозчик? Если мне говорят «ребенок», так я понимаю, что ребенок маленький. А это же целый солдат! Мадам, покажите мне дорогу обратно. Если это ребенок, так я тоже ребенок...

Старик ушел, ворча. Мама его проводила.

— Зачем ты привела этого старика? Ребенок... Двенадцать лет... Зачем врать?

— Я тебя прошу, Боречка, лежи спокойно, не надо волноваться. Ну привела, ну увела...

Она опять стала у окна. Мне показалось, что я слышу скрип открываемых ворот и какие-то голоса.

— Они вошли, мама?

— Ну вошли, — ответила нехотя мама.

— Да почему ты ничего не говоришь? Ты ведь знаешь, что мне ничего не видно.

— Успокойся, Боречка, — просит мама. — Я тебе все буду говорить.

— Будешь! Допросишься у тебя! Вот возьму и подойду к окну!

— Лежи, лежи... Это просто интересно — что им здесь надо? Сейчас, сейчас, Боря...

— Ой, ой!.. — застонал отец в коридоре.

— И что это за человек! — с досадой сказала мама, не отворачиваясь от окна.—Только ребенка пугает. Ну, Боря, не бойся — они идут. Видишь, я тебе все рассказываю, а ты лежи и не волнуйся. Ну вот, подошли...

Сердце у меня колотится. Сейчас начнут стучать. Мы не откроем. Там, на двери, железный крюк, такой, что только с дверью оторвешь. Мама бы успела уйти... А и уж как-нибудь спрячусь. Но как?

Мысли у меня бегут лихорадочно быстро. Слезть с кровати я не могу. Я сползу на пол и подкачусь под кровать. Да нет, под кроватью не спрячешься: средние ножки не пустят. Нет, ничего не выйдет!

В эту минуту кто-то дернул дверь, и крюк залязгал: он неплотно входит в кольцо. Мама все стоит у окна, прижавшись щекой к раме, и смотрит влево, туда, где входная дверь. Она приложила палец к губам, чтобы я молчал.

Нет, мой план никуда не годится. Нужно сделать иначе. Они войдут, откроют дверь, а я крикну им что-нибудь страшное: «У меня тиф, не подходите!» Нет, тифа они, пожалуй, не испугаются. Надо что-нибудь пострашнее. Я крикну им, что у меня оспа... Оспы все боятся!

Что же они стоят? Почему ничего не делают? Хоть бы скорей, что ли!

— Мама! — говорю я шепотом. — Ты уйди, мама. Они меня не тронут.

Мама, не оборачиваясь, качает головой. Я знаю, она все равно не уйдет.

Вдруг — трах в дверь! Мама отошла от окна. Трах!.. Трах!..

— О-ох! — опять застонал отец в коридоре.

В дверь стучали не переставая. Стучали сначала кулаками, потом сапогами. Рвали и дергали дверь. Потом опять стучали. Сквозь этот стук, лязг и грохот я слышал шаги отца. Он ходил по коридору и, плача, пел какую-то еврейскую молитву, какой я никогда раньше не слыхал.

— Ай, ай, ай... — плакал отец. — Мы грешили... Мы лгали... Ай, ай, ай...

Мама нагнулась ко мне:

— Ну как, Боря?

— Ничего, мама. Что это он?

— А, не обращай внимания! Есть такая молитва — папа думает, что помогает.

Стучали. Рвали дверь не переставая. Как еще крюк удержался! Весь двор, должно быть, слышал, как ломились к нам. И все сидели, притаясь в своих норах, боясь высунуть нос наружу, боясь показать, что кто-нибудь есть за темными стеклами в молчащих квартирах.

Перед самым нашим окном появилась какая-то рожа. Человек в папахе прижался носом к стеклу, как будто хотел что-то рассмотреть. Но он никого увидеть не мог. Мама отодвинулась от окна и прижалась к стене, а я лежал далеко, и в темноте меня нельзя было разглядеть. Человек махнул рукой, и лязг прекратился. Кто-то стукнул еще раза два кулаком — и все.

Мама, все еще не двигаясь, стояла у стены. Отец замолчал.

Во всей квартире стало тихо. Я слышал только собственное дыхание. И вдруг сквозь двойные рамы с другого конца двора до меня донесся отчаянный, пронзительный женский крик, потом звон разбитого стекла и выстрел.

До утра мы больше ничего не слышали. Этой же ночью белые ушли. А утром мы узнали, что они увели с собой рыжего Мейера и ограбили старика Шполянского.

V

Когда я выздоровел и вышел на улицу, в городе давно уже были красные и шла совсем другая жизнь.

На углу Киевской и Ярославской стоял милиционер в рыжем полушубке, с красной лентой на папахе. На стенах домов было много плакатов. На Никольской площади против собора поставили сколоченную из досок красную трибуну. На здании присутственных мест повесили вывеску Губревкома.

Я пошатался по улицам. На площади перед городским театром человек двадцать мужчин и женщин убирали спег. В одном из них я узнал хозяина нашего дома, Шебеко. Некоторые работали как следует, но большинство совсем плохо — смешно было смотреть...

Я постоял около них, а потом пошел поглядеть на гимназию. Я уже знал, что она закрылась.

Директор Сергей Иванович убежал с белыми. Инспектор — тоже. Учителя разбрелись кто куда. А в здании гимназии разместили госпиталь. Я хотел было посмотреть, что делается в нашем классе, в шестом «А», но в здание меня не пустили. Вошел во двор, смотрю — в классе на окне сидит красноармеец с забинтованной головой и смотрит вниз. В углу двора навалены парты большой грудой, как дрова.

Я постоял, посмотрел и пошел обратно.

На следующий день я встретил Оську Гринберга. Оська Гринберг был у нас в классе самым активным. Его выбирали во все классные комитеты, даже в педагогический совет школы.

— Борька! — крикнул он мне через улицу. — Ты что, совсем выздоровел? — И, не дожидаясь ответа, продолжал:— Гимназию Голубцова знаешь? Четыре этажа, восемнадцать классов.

— Знаю, — ответил я. — А что?

— Ее нам отдали. Насовсем. Делай что хочешь. Собираем профессоров, будем школу-коммуну открывать, вроде университета. Нам в губоно сказали: «Валяйте учитесь чему хотите». А гимназия Голубцова все равно стоит пустая. Сам Голубцов удрал. Четыре этажа — ты понимаешь, что это значит? Пойдешь?

— Конечно, пойду! — сказал я.

И правда, гимназия Голубцова, все четыре этажа с подвалом и чердаком, была наша. Сторожа не было, и ребята сами хозяйничали в школе.

В этой школе ученики тогда сами нанимали учителей, платили им жалованье и сами решали, чему учиться. Нас там собралось человек полтораста из разных школ, из закрытых мужских и женских гимназий, из городского училища и просто так, ниоткуда.

Большой четырехэтажный дом стал моим роднЫм домом. Я приходил туда рано утром, раньше всех, залезал па крышу, смотрел на город, па речку, на деревья и думал о всякой всячине.

Крыша была не очень крутая. У самого края — перила. Лежать удобно. Не страшно, что упадешь. На этой крыше я начал писать стихи. Строчки складывались сами собой и я писал про все, что лезло в голову.

В школе никаких занятий пока не было, а хлеба с повидлом давали сколько угодно. Оська Гринберг был, как и везде, главным. Он собирал школьный совет, говорил речи, составлял вместе с приглашенными учителями программы. Я тоже не бездельничал — таскал парты с этажа на этаж, раздавал хлеб с повидлом, подметал полы и участвовал в театральной секции. Все это — и театральная секция, и хлеб с повидлом, и тасканье парт — было мне приятно и интересно. Ребята подобрались хорошие. Жизнь мне нравилась.

Я полюбил этот большой четырехэтажный дом гораздо больше своего.

Мы собирались часто в бывшей учительской и рассаживались там — кто на столе, кто на продавленном диване; курили, рассказывали разные истории, спорили.

Мы засиживались поздно — до одиннадцати, до двенадцати, расходились неохотно. Я возвращался домой, и все мне казалось дома не так: комнаты тесней, потолки ниже, и дышится не так свободно и легко, как среди товарищей. Я бы и совсем из дому ушел, да не знал, как про это сказать маме.

Как-то раз я пришел домой около двенадцати. У нас сидел Шполянский и играл с папой в «шестьдесят шесть». Я был злой и хотел спать. А спал я на кушетке в той же комнате, где они играли. Этот старик мог играть в «шестьдесят шесть» до двух часов ночи. После того как мама выгнала его с золотом, он было обиделся и даже перестал к нам ходить, а потом делать ему стало нечего, он и заладил чуть ли не каждый день. Черт бы его побрал!

— Двадцать! — объявил Шполянский, выкладывая даму и короля. — Моисей, я вас уже похоронил!

— А я ваши двадцать беру, пане Шполянский, — сказал отец. — Объявляю сорок, и вы у меня, я извиняюсь, лежите в земле, как хороший покойник.

— Я давно лежу в земле! — ответил Шполянский с досадой. Он собрал колоду и стал тасовать карты.— А что, нет? Я прихожу в гости к человеку, которого я кормил и поил двадцать четыре года... Верно я говорю, Моисей?

— Ну, верно, — неохотно сказал отец. — Так что?

— И приходит молодой человек... Я извиняюсь, Рахиль, — обращается Шполянский к маме, — ...приходит молокосос, и сказать «здравствуйте» ему уже трудно. Почему? Потому что Шполянский — буржуй, Шполянский лежит в земле, а Борис Моисеевич — большевик, он хочет плевать на Шполянского.

— Какой большевик! — говорит отец. — Пане Шполянский, что вы говорите? Он ведь еще мальчик... Боря, поздоровайся с господином Шполянским.

Я молчу и дую в блюдечко с горячим чаем.

— Борис, кому я сказал? — повышает голос отец.

— Что ты на него кричишь, Моисей?— говорит мама спокойно. — Дай мальчику выпить стакан чаю. Ты спросил у него, ел ли он сегодня?

— Я знаю, что ваша жена, Моисей, всегда была против меня. У Шполянского забастовка — она довольна. Шполянского ограбили — совсем хорошо. Забрали склад — что может быть лучше! Какая мать — такой сын.

— Молчи! — крикнул отец маме, хотя она в это время ничего не говорила. — Кто тут хозяин: я или ты?.. Борис, сейчас же извинись перед господином Шполянским! Ну, кому я сказал?

У меня внутри все кипело, но я молча дул в блюдце.

— Борис! — сказал отец громче.

— Что ты кричишь, Моисей? Он же слышит, — сказала мама.

— Чей хлеб ты ешь, босяк?! — вдруг закричал отец.

Я встал:

— Не буду я больше есть твоего хлеба!

— Вон! — заорал вдруг отец. — Вон отсюда!

— И уйду. Подумаешь!..—сказал я зло.

— Боря, — остановила меня мама, — пей чай!

— Я не буду пить его чая. Оставь меня, мама!

Я хлопнул дверью и выбежал во двор.

Было уже поздно. На дворе — никого. Взбешенный, я даже не подумал, куда пойду. Постоял, остыл и решил посмотреть, что делается в комнате. С края в окне, между косяком и занавеской, был просвет. Я прижался к стеклу и увидел, что отец стоит перед мамой и размахивает руками. Сквозь стекло ничего не было слышно. Мама что-то отвечала. Шполянский тасовал карты и раскладывал их стопками по столу. Потом мама вдруг вышла из комнаты. Я понял, что она идет за мной. Мне не хотелось, чтобы она знала, что я подсматривал. Я шмыгнул в дровяной сарай, рядом.

Мама вышла на крыльцо.

— Боря! — крикнула она. — Иди домой.

Я не отвечал.

— Боря! — крикнула она еще раз.

Я молчал.

Мама вздохнула и вошла обратно.

Я вышел со двора и зашагал куда глаза глядят. Я был зол на отца и решил, что домой не вернусь.

Не думая, я шел туда, откуда пришел, — в школу-коммуну. Куда мне было еще идти?

Вот оно — большое, темное здание школы. Я обошел его кругом — темно. Конечно, там никого нет. Кому быть в школе в час ночи? А ключи, конечно, у коменданта, у Илюшки. К Илюшке в час ночи не пойдешь. Он дома живет, с родителями.

С досады я подошел к двери, стукнул в нее ногой и дернул за ручку. Дверь неожиданно открылась. Вот удача! Эх, Илюшка, липовый ты комендант! Дверь забыл запереть!

Я вошел, закрыл дверь и очутился в совершенной темноте. Один на все четыре этажа. Тихо, только сердце стучит. Знаю, что никого нет, а все-таки страшно.

— А! — крикнул я, и голос мой отозвался где-то наверху, в четвертом этаже.

Фу ты, как страшно! На минуту я подумал, что Шполянский, пожалуй, убрался восвояси и я бы сейчас спокойно спал дома на своей клеенчатой кушетке. Но путь назад был уже отрезан. Ощупью, натыкаясь на стены, на какие-то столы и вешалки, я стал пробираться в учительскую. Спичек у меня не было.

Я нащупал дверь, открыл ее, добрался до дивана и пошел к столу, чтобы снять с него красное сукно — накрыться. Пошарил рукой по столу — и вдруг наткнулся на что-то теплое и живое. Перепугавшись до смерти, я отдернул руку. На столе кто-то зашевелился.

— Кто там? — услышал я Оськин голос.

— Оська?.. Это я, Борис!

Оська зажег спичку. Он лежал на большом столе, завернувшись в то самое сукно, которое я искал.

— Ты что это, Борька?

Я тут же ему все рассказал.

— Ну и не возвращайся, — сказал он спокойно. — Проживешь! Залезай ко мне на стол. Тут хватит места на двоих. А па диване нельзя: там все пружины вылезли и клопы кусают.

Оська уступил мне половину сукна, подсунул под голову связку каких-то дел и сразу уснул. Через минуту уснул п я.

Так началась моя самостоятельная жизнь.

VI

В первые дни я даже не умывался: не было у меня ни мыла, ни полотенца. Зато еды было довольно. Хлеба с повидлом я мог есть столько, сколько хотел.

Через неделю я все-таки решился зайти домой за бельем. Выбрал, конечно, время, когда отца не могло быть дома. Я шел и думал: как-то меня встретит мама?

Когда я открыл дверь, мама стирала в корыте белье. Она сделала вид, что ничего не случилось, будто я и не уходил.

— Сейчас, Боря, — сказала она, — подожди. — Вытерла мыльные руки и вышла из комнаты.

Я стоял и оглядывался, чувствуя себя уже чужим в этой комнате, у этого стола, накрытого клеенкой, возле старой кушетки с торчащими пружинами, на которой я спал столько лет — чуть ли не всю жизнь.

Неужели я еще буду жить в этой комнате, спать на кушетке?

«Нет, не может быть!» — решил я.

Моя семья была уже не здесь.

— Ну-ка, открой, Боря! — крикнула мама из-за закрытой двери.

Я открыл. Она вошла, держа в обеих руках полную тарелку борща.

— Садись, — сказала она.

Я сел за стол.

— Дети!—позвала мама через окно. — Идите: Боря пришел.

В комнату вбежали девочки и стали у дверей. Они смотрели на меня, широко раскрыв глаза, и не решались подойти.

Мама села напротив меня.

— Ну, Боря... — сказала она. — Нет, нет, ты кушай, . не отвечай. Борщ невкусный, а? Мало помидоров, а мясо было тоже неважное — одни жилы. Ты все-таки кушай. Похудел как! Ну, да летом все худеют. А потом, Боря... Ты постригись. Что это за волосы? Как у Самсона! Жарко, нехорошо.

Она помолчала.

— Ну, как борщ? — спросила она через минуту.

— Хороший, — ответил я.

Мне было неловко. Я видел, что мама хотела спросить совсем о другом, но не спрашивала, зная, какой будет ответ. Конечно, я не стану жить дома. Это ясно...

— Ну как? — все-таки спросила она.

Я покачал головой.

— Ты хоть белье приноси домой, мы тут постираем.

— Дай мне, пожалуйста, полотенце, — попросил я.

Мама подала мне уже приготовленный сверток. Я подумал, что она собиралась отнести его мне в школу-коммуну, но не решалась. Я взял сверток и собрался идти. Девочки нерешительно подошли ко мне.

— Ну что, дети? — спросил я.

— Боря, — запинаясь, проговорила Берточка, — можно нам взять твои картинки?

Я повел их к своему столу, вытащил всю свою коллекцию открыток — триста штук — и высыпал их горой на пол перед девочками, а сверху положил еще свой альбом для марок.

— Это все вам!

— Что надо сказать? — спросила мама.

— Спасибо, — сказала Берточка, и неожиданно обе девочки — сначала одна, потом другая — заревели.

Я ушел.

Лето было такое жаркое, что накаленные за день стены не остывали до позднего вечера. Занятия уже давно кончились. И драмкружок уже кончил, и хоровой пропел все свои песни, и ребята почти все разошлись по домам. Только небольшая компания — человек семь — восемь — сидела на каменном крыльце школы. Илюшка-комендант, Оська Гринберг, Вальтер Ульст, латыш, серьезный, молчаливый парень, Петька Потапов, Таня Готфрид, Катя, я и еще кто-то. Ребятам не хотелось уходить. Стемнело уже, но в воздухе еще висела духота, и не хотелось двигаться.

— Какие кирпичи теплые, — сказал я, приложив руку к стене. — Потрогайте.

Все потрогали кирпичи.

— Борис, — сказала Катя, — а тебе не страшно здесь ночью оставаться? Один в четырех этажах, классы пустые.

— А что? — спросил я.

— Бр-р! — помотала головой Катя. — Убейте меня, чтоб я тут одна осталась! Ну скажи правду, Борис: неужели ты не боишься?

Я пожал плечами:

— Чего же тут бояться?

— А здесь на чердаке когда-то гимназист повесился, — вдруг сказал Петька Потапов.

— Как — повесился? — спросила Катя.

— А так, на веревке. Ему Голубцов тройку по поведению в четверти поставил, а гимназист этот отца боялся: у него отец палачом служил в москалевской тюрьме — здоровый такой, он одной рукой мог человека задушить; борода черная, страшенный!

— Никаким палачом он не был, чепуха это; он в казенной палате служил чиновником, — сказал Ульст.

— А может, и чиновником; только ребята говорили, что палачом.

— Врут твои ребята!

— Да ты не мешай, Вальтер, — не все ли равно: чиновником, палачом... Ну, рассказывай, — нетерпеливо сказала Катя.

— А что тут рассказывать? Гимназист этот тройку на пятерку переделал — хвостик в другую сторону. Он только не знал, что Голубцов его отца к себе вызвал — палача. Отец пришел. Голубцов ему про тройку. «Какая тройка?» — спрашивает отец. А гимназист как только узнал, что отец у Голубцова сидит, сразу же — на чердак, сделал из своего ремня петлю и повесился.

— Ты же сказал — на веревке? — заметил Ульст.

— .Ну, может, на веревке...

— Вот он, должно быть, и ходит теперь по ночам из класса в класс по коридорам, на шее веревка... — сказала Катя.

— Глупостей не говори, — тихо сказала Таня.

Все замолчали, и мне ясно представился этот замученный гимназист — как он ходит с веревкой на шее из класса в класс.

— Ему бы Голубцова найти и взять его за горло, — сказал Ульст совершенно серьезно.

— Да только Голубцов теперь далеко — в Крыму, — усмехнулся Оська.

Да, Голубцов, должно быть, в Крыму. И наш Сергей Ивапыч тоже там, и директор пятой гимназии, и начальница женской Мариинской. Сидят небось на чемоданах и ждут, пока белые обратно наш город возьмут.

Стало еще темнее. В школе окна были черные — электричество не горело. Фасад здания выходил на реку. На набережной было совсем пусто. Другой берег пропадал в темноте. Где-то простучала по мостовой телега. Издалека с невидимого берега доносилась пьяная песня.

Мы сидели молча.

— Ребята, — начала опять Катя, — а что будет через десять лет?... О, это много — десять лет! — сказала она, не дождавшись ответа.— Мне будет... господи, двадцать пять лет! — Она зажмурилась. — Я совсем не представляю себе, как тогда будут люди жить.

— Тогда все будет иначе, — сказал Петька Потапов. — Только я не знаю как, а, должно быть, хорошо.

— Жалко, я буду старая, — сокрушенно вздохнула Катя: — двадцать пять лет!..

Все рассмеялись.

— Ты замуж выйдешь, — сказал я ей смеясь, — вот и все.

— Ничего я замуж не пойду, а если пойду, так не за тебя. За тебя вон Таня Готфрид пойдет... Пойдешь, Таня? Он ведь ничего, не безнадежный.

— Не говори глупостей, Катя, — ответила спокойно Таня.

Хорошо, что было темно. Я покраснел, да так, что щеки у меня стали горячими. Проклятая девчонка эта Катька! Умеет уколоть.

— Что, поддела? — издевалась надо мной Катька. — Молчишь? Я в сестры пойду. Плюну на все и уйду в сестры, а вы тут сидите. Пойдешь в сестры, Таня?

— Домой пора, — откликнулась Таня, и мне почему-то показалось, что она не так уж равнодушно выслушала то, что говорила про нас с ней эта ехидная Катька.

От такой мысли у меня на сердце стало сразу тепло, и я даже чуть не задохнулся. Я пытался разглядеть Танино лицо, но видел только неясные его очертания да белый воротничок на темном платье.

— И правда, пошли, — сказала Катя. — Вставай.

VII

Мы сидели в учительской и гримировались. Театральная секция ставила «На дне» Горького. Всей пьесы мы не осилили и ставили только четвертый акт, да и тот не полностью. Я играл Актера. Роль была совсем небольшая. Актер лежал все время на печке, говорил: «Обжирайтесь, мрачные умы!», пил водку и уходил на пустырь вешаться. А пустырь был уже за сценой. И самое выигрышное, на мой взгляд, место пропадало. Мне не очень хотелось играть этого Актера, но я подчинился дисциплине и согласился.

Гримировались мы не сами. Мы пробовали было, но ничего не вышло. Нас разделывал специально приглашенный гример городского театра, Иван Иосифович Жебровский.

Когда, запыхавшийся и красный, в учительскую влетел Оська Гринберг, я разглядывал себя в зеркало и дивился. На меня смотрела какая-то испитая, старая физиономия. Я широко открывал рот — и она тоже. Я высовывал язык, скашивал глаза — и она тоже. Это было очень смешно и интересно: и я как будто, и не я.

Оська влетел взволнованный.

— Кончай! — сказал он. — Кончайте, ко всем чертям!.. Борька, давай скамейки в актовый зал.

— Что случилось?

— Белые наступают. Комсомольская мобилизация объявлена. Идет набор добровольцев. Давай, давай скамейки!

Я сразу забыл про свою роль и как был, в гриме, побежал таскать скамейки.

Народу набилось — полно. Притащив последнюю скамейку, я сел сзади. Сердце у меня билось и щеки горели — не то от волнения, не то просто оттого, что я набегался по этажам.

На сцене Оська уже начал свою речь. В нашей гимназии он был самый лучший оратор. Оська ходил по сцене, размахивал руками и горячился, но я его почти не слушал. Положение на фронте я знал: у нас висела большая карта фронтов. Каждое утро я подметал классы и переставлял флажки на карте. Это была моя обязанность. За последнюю неделю флажки стали подниматься все выше и выше на север и заняли линию Мелитополь — Каховка; да и слева, с польского фронта, тоже передвигались ближе к нам. Белые начали наступление.

Я не слушал Оську и думал про свое. Идет набор добровольцев — а я что, хуже других? Из нашей гимназии, из старших классов, сколько уже пошло: Мальцев, Панасевич, Колесниченко Колька, Будберг — к белым; Чернецов, Кучинский, Барабаш, Эпштейн — к красным. А теперь и я пойду. Раньше бы отец не пустил. Теперь пусть попробует — все равно я с ними не живу!

Окончательно решив, что пойду, я с чувством своего превосходства искоса посмотрел на Ульста, который сидел рядом со мной. Это был самый спокойный парень во всей школе. Он никогда не волновался, говорил медленно, с латышским акцёнтом и никогда не отвечал не подумав. Я его знал несколько лет, даже один год сидел с ним на одной парте, но мы так и не сдружились.

«Ну, этот не пойдет, — подумал я. — Рыба, а не человек!»

Я вытащил бумажку, помусолил карандаш и написал: «Прошу зачислить добровольцем». Послав записку на сцену, я уже ни о чем не мог думать: сидел и волновался.

Оська кончил, ребята все зашумели.

— Тише! — закричал Оська. — Получена записка. Оглашаю. Слушайте: «Прошу зачислить меня добровольцем...»

Моя записка. Я замер...

— «Ульст Вальтер», — закончил Оська.

Все в зале обернулись к Ульсту и захлопали. Его окружили. Я тогда пробрался вперед, но не мог пробиться на сцену и стал из зала махать Оське рукой. Он меня заметил, засмеялся, покачал головой и показал что-то на пальцах. Я ничего не понял и обиделся. Потом я все-таки добрался до Оськи. Он карандашом расчерчивал лист бумаги и составлял список.

— А меня? — спросил я, подойдя к нему вплотную.

—- Не выйдет. Не моложе восемнадцати. И не проси, — сказал Оська, даже не поглядев на меня.

Я бродил по залу один. Когда я проходил мимо ребят, они начинали смеяться и показывали на меня пальцами.

Я ушел на черный ход и сел там на ступеньки. Было очень обидно. Я смотрел прямо перед собой на грязную стену. Хотелось плакать. Почему надо мной смеялись? Это все Оська. Показал, должно быть, мою записку ребятам. Нет настоящих товарищей на свете!

Я сидел на ступеньках долго... может быть, час или два, пока до меня совсем перестал доноситься шум из зала и вестибюля. Последняя кучка ребят вышла из школы. Из вестибюля я услышал, как звала меня Катя. Потом хлопнула дверь, и все затихло. Я посидел еще 'немного и поплелся к себе в учительскую.

Как всегда, я забрался на стол, завернулся в сукно и попытался уснуть, но обида не давала мне спать.

Так прошло с полчаса. Засыпая, я услышал шум открываемой двери и вспомнил, что забыл ее запереть. Шаги направлялись к учительской.

— Борис, ты здесь? — услышал я Оськин голос.

— Ну? — откликнулся я.

— Решил, что к своим праотцам сегодня не пойду. Двигайся. — Я подвинулся, и он лег рядом со мной. — Ты куда пропал? Тебя Катя искала, — сказал он улегшись.

Я не отвечал.

— Спишь, что ли? Все-таки троих мы отобрали. Завтра в райком пойдут.

— Свинство! — сказал я.

— Почему свинство? — с удивлением спросил Оська.

— Почему ты мою записку по рукам пустил? Зачем это тебе нужно было?

— Я? По рукам? Да она же у меня.

— А почему меня не записал?

— Ну я запишу, а что толку? Все равно завтра в райкоме вычеркнут. Сказано — не моложе восемнадцати, а тебе и шестнадцати нет.

— Ульсту тоже нет восемнадцати.

— Во-первых, почти восемнадцать, а потом — рост!

— Не в росте дело!

— Чудак! Я бы и сам пошел. Да ведь в райкоме знают, сколько мне лет. Все равно не пустят.

— Про тебя знают, а про меня нет. Я-то ведь еще не в комсомоле.

— Ну так что?

— А ты впиши меня в список. Тебе завидно, что ли?

— Знаешь, Борис, так думать — это мещанство! Пожалуйста, запишу хоть сейчас.

— Ты не сердись. А вправду запиши. Кому от этого будет вред? Ребята по тринадцати лет и то бывали на войне. Шестнадцать, восемнадцать — какая разница? Когда Колька Колесниченко ушел к белым, ему было семнадцать, а мы чем хуже? Давай запиши. А там посмотрим. И в комсомол, я думаю, тоже пора... Я сразу и на фронт и в комсомол.

Я видел, что Оська понемногу склоняется на мою сторону, и скоро уговорил его. Мы с ним еще долго толковали обо всем — о фронте, о комсомоле, о школе-коммуне, о ребятах. Я читал ему свои стихи, пока наконец мы не решили, что пора спать.

Однако я никак не мог заснуть. Перебирая все события этого вечера, я вдруг вспомнил, как ребята смеялись надо мной.

— Оська! — Я толкнул его в бок; он замычал. — Оська, если ты им ничего про меня не говорил, то почему они надо мной смеялись?

— Кто смеялся? — пробормотал Оська спросонок.

Я ему рассказал про свою обиду.

— Постой, постой... — вспомнил вдруг Оська. — Мне что-то ребята говорили, да я пропустил мимо ушей... Зажигай свет.

Я достал спички и зажег каганец — блюдце с маслом, в которое опущен фитиль. Оська посмотрел на меня и расхохотался, потом взял меня за руку и подвел к большому зеркалу.

Из зеркала на меня смотрело лицо старого пропойцы с подтеками от размазанного грима. Это было так неожиданно, что сначала я ничего не понял. Потом скорчил рожу, и зеркало ответило мне тем же. Хохоча и кривляясь, мы с Оськой начали дурачиться перед зеркалом, пока я не выронил из рук каганец. Он погас. В темноте мы не стали его искать и улеглись. Я — как был, в гриме.

В графе «возраст» Оська проставил: 19 лет.

VIII

Когда мы выстроились в две шеренги перед командиром роты, он усмехнулся.

— Молодцы, добровольцы! — сказал он. — Выше среднего, дальше аж некуда. Вполне!

Он начал переписывать нас, спрашивая у каждого, сколько ему лет. Вот этого-то я боялся больше всего. Через комсомольские комиссии я проскочил. Эх, кабы здесь пронесло!

Командир подошел к Ульсту:

— Какого года?

— Второго, товарищ командир.

Соврал. Он третьего, да что ему? Всего один год разницы, а у меня целых три. Зачем Оська, черт бы его побрал, написал девятнадцать, когда и восемнадцати было бы довольно?

Командир уже подходил ко мне. Прогонит, ей-богу, прогонит! Ведь вот прогнали вчера Леньку Тираспольского. Еще мать за ним приходила. А он всего на полгода моложе меня.

Я стоял на левом фланге, во второй шеренге с самого края. Передо мной стоял Бахман Наум, подручный слесаря с паровозного завода. Он такого же роста, как я, даже чуть поменьше. Но ему, я знал, и на самом деле девятнадцать: он мне документы показывал.

— Бахман Наум!

- Я.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот первый.

— Тебе девятнадцать лет?! Врешь, дальше некуда. Давай документы.

Бахман покраснел и полез за документами.

Командир рассматривал бумажки и удивлялся:

— Ну и народ, — прямо недомерки!

Он указал на меня. Я выпалил: девятнадцать лет. Он покачал головой, но на этот раз не удивился. Пронесло!

Все пушки, пушки грохотали.

Трещал наш пулемет.

Поляки отступали.

Мы двигались вперед.

Нам выдали винтовки, и мы начали маршировать на большом поле городского ипподрома. Первые десять минут маршировки наши штыки смотрели прямо в небо, но они очень быстро тяжелели, и через полчаса мне казал<хъ, Ч1<> па плече у меня не двенадцать фунтов, а все два пуда. Я наклонялся все больше и больше набок и так ковылял, не спуская ложа с ноющего плеча.

— Выше штык, молодцы! — кричал командир.

Я с усилием поднимал плечо, но через минуту мой штык так же безнадежно, как и прежде, глядел в поле.

Дня через три, однако, мы привыкли и лихо маршировали, метя штыками в середину небосвода.

IX

Назначен день отъезда. Накануне мы отпросились у командира роты, и он отпустил нас. Именинниками сидели мы за столом. В этот вечер всем дали двойную порцию хлеба с повидлом, а нам, отъезжающим, сколько влезет. Девочки разносили морковный чай, а Оська Гринберг сказал замечательную речь.

А потом, когда мы расходились, как-то само собой вышло так, что я провожал Таню Готфрид. Нам было по дороге. В небе висел узенький, тоненький серпик луны, и звезд было бесконечное количество. Мы шли молча. Потом я стал читать стихотворение, которое написал неделю назад. Мне оно казалось очень хорошим.

В синий бархат неба

Вплавлено золото звезд...

Так оно начиналось. Я дочитал до конца, и Таня Готфрид все время слушала меня очень внимательно. Когда я кончил, она взяла меня под руку, и мы пошли дальше. На улицах было пусто. По узенькому тротуару было неудобно идти вдвоем, но я шел рядом, боясь только, чтобы она не выдернула своей руки из моей. Я ее довел до дому. Около дома был сад, большой и тенистый. Мы пошли по дорожкам и так ходили долго, я не помню сколько. Было очень тихо, только слегка шелестели листья, изредка трещали какие-то кузнечики, хрустели веточки под ногами. У меня онемела согнутая рука. Когда стало совсем поздно, Таня Готфрид довела меня до калитки, потом вдруг обняла, поцеловала в щеку и убежала домой.

Утром мы уезжали. Кроме винтовок и подсумков, у нас не было ничего военного. Но мы уже чувствовали себя настоящими красноармейцами. Мы стояли в сквере перед вокзалом, ожидая, пока подадут состав. Красноармейскими ногами мы мяли чахлую городскую травку. Винтовки наши стояли в козлах, скрепленные, как полагается, веревочным колечком.

Я лежал на траве, грыз былинку и думал о вчерашнем. Ко мне подошел Ульст и сказал:

— Иди, Борис, родители пришли.

Я вскочил и хотел было взять винтовку, чтобы показаться в военном виде, но я не знал, как вытащить ее, не развалив козел.

Мама, папа и девочки стояли у ограды сквера. Мама улыбалась, но я подумал, глядя на ее лицо, что она, должно быть, только что плакала.

Я был, конечно, рад, что они пришли, но побаивался, как бы они не догадались сказать командиру, сколько лет мне на самом деле. Меня бы тогда, как Леньку Тираспольского, выставили в два счета.

Отец отвел меня в сторону и стал уговаривать, чтобы я остался и не уезжал. Я смотрел мимо него п молчал. Он увидел, что меня не уговоришь, и тоже замолчал.

Девочки держались за мамино платье и смотрели на меня серьезными глазами. Я уж не знал, что и делать.

— Становись! — раздалась команда.

Я стал прощаться. Мама обняла меня, и я почувствовал на щеке ее слезу.

— Ну, ну, не обращай внимания, Боря, это так, — ска-

зала она, вытирая ладонью глаза. — Иди, иди, там уже тебя зовут.

Я стал в строй и все чувствовал на себе мамин взгляд. Потом раздалась команда, и мы пошли.

X

В теплушке на свежевыструганных, пахнущих сосной нарах, положив винтовки рядом с собой, сидели и лежали мои новые товарищи, совсем молодые, как я, и старые, не знавшие другой жизни, кроме солдатской, с самого четырнадцатого года.

Старые солдаты были хорошие люди. Они относились к нам совсем не свысока. Для них мы были не мальчишки-добровольцы, а новобранцы, которые через месяц-другой станут настоящими солдатами, такими же, как они сами.

Только мы отъехали, как они занялись делом: один стал чинить проволокой сапог, другой, оставшись в одних бязевых кальсонах, присел поближе к свету ставить заплату на брюки, остальные устраивались на нарах, опытными руками укладывали походные пожитки, каждый по-своему, но несколько раз примащиваясь поудобней. Теплушка — товарный вагон с нарами по обеим сторонам и с кирпичной печуркой посередине — становилась настоящим жильем.

Мы ехали по хлебородной стране. Уж, кажется, сколько ее ни топтали люди и лошади, сколько ни взрывали снаряды, а что ни станция, что ни село—-то галушки, вареники, пшеничка-кукуруза, вишни, свинина, яйца...

В Харьковской губернии зрела пшеница, в Полтавщине, Кременчужчине у полотна дороги тянулись сплошные вишневые сады. Казалось, стоит руку протянуть из двери теплушки — и достанешь до этих вишен, краснеющих между листьями.

Ночью, когда вагон храпел, я отодвигал тяжелую дверь, садился на пол, свесив ноги наружу, и смотрел в небо. Там мигали звезды — должно быть, те же, что над моим городом, но здесь они казались ярче и крупней.

Я вспомнил школу-коммуну, Оську, Таню, наш двор, Кольку Колесниченко..,

В нашем дворе была целая компания специалистов лазить по крышам: Васька Полевой, Колька Колесниченко, я и еще ребята. Так, с крыши на крышу, мы путешествовали по целым кварталам. С одной крыши на другую, с нашего дома — на гостиницу «Москва», с «Москвы» — на кинотеатр «Эден», с «Эдена» — на номер три. Как-то раз за нами погнались городовые — приняли, должно быть, они нас за жуликов. Только где им было догнать нас — косолапым фараонам с селедками на боку.

Интересно, где теперь Колесниченко Колька? А вдруг мы с ним на фронте встретимся? И какой он, фронт? Ведь он широкий. Тысяча верст! Сколько же это людей? Рядом, что ли, все они стоят или как? И где там Колька околачивается — дурак такой, поротый улан, деревянный кавалерист?

Потом я взбирался к себе на нары, на вторую полку, и укладывался, стараясь не толкнуть Ульста. Мы с ним спали рядом, и только винтовка разделяла нас. Под стук колес я наконец засыпал и видел во сне все, что позади оставил, и все, чего ожидал впереди.

Мы, конечно, рвались на фронт, но везли нас не туда — не на юг, а на юго-запад, в Киев. Фронт был далеко, однако он мог открыться каждую минуту и здесь. Банды бродил» ио всему краю. Нам выдали по два подсумка боевых патронов. Я то и дело открывал кожаные крышки и любовался, как лежат патроны: носами вниз, железными обоймами кверху. Тяжелые подсумки оттягивали ремень на животе.

Мне нравилось заряжать винтовку: откроешь затвор, поставишь обойму боком, надавишь большим пальцем — патроны, сопротивляясь, уходят вниз, за стальные щеки магазинной коробки. И вот уже винтовка — не палка со штыком, а заряженное смертоносное оружие: нажимай только спусковой крючок, посылай патроны, и одна за другой вылетят пять смертей.

Как-то ночью мы слышали выстрелы. Я было схватился за винтовку, но поезд даже не остановился. Мы так и не узнали, кто это стрелял.

И вот наконец мы приехали в Киев. Я никогда не видел такого красивого города. Мы шли пустыми улицами мимо высоких домов с выбитыми стеклами, мимо заколоченных витрин, мимо вывесок, висящих на одном крюке. Мы видели следы пуль на здании, похожем на музей, мы видели внутренности домов сквозь бреши в стенах. Несмотря на все это, город был красив, и дышалось в нем легко. За поворотом улицы нас неожиданно встречал зеленый холм; деревья сопровождали нас по всему пути, они поднимались по крутым улицам вверх, спускались к Днепру, шумели зелеными листьями у полуразрушенных домов, как будто обещая, что они еще будут жить, что город только ранен.

Нас разместили в предместье, на Печерске, в бывшем военном училище — казенном здании с огромными залами. В каждом зале было десять — двенадцать спален со сводчатыми потолками. Они были отделены одна от другой капитальными стенами. Зато передней стены с дверью у спален не было — они выходили прямо в коридор, где стояли пирамиды с винтовками.

На стенах были нарисованы юнкера в различных боевых положениях. Эти нарисованные юнкера стреляли лежа, стоя, с колена, кололи штыком и делали гимнастику.

XI

На второй же день после приезда со мной случилась неприятная история.

Наш взвод нарядили в караул. Днем приехали, вечером был развод. Меня назначили на пост номер три, у арестованных.

Арестованные были свои же ребята. За всякие провинности им было назначено отсидеть — кому сутки, кому двое. Вальтер Ульст был разводящий. За пять дней дороги он устал не меньше меня, похудел и стал сразу старше и строже. Он все за мной приглядывал. Я думал: уж не мама ли его попросила?

Ульст скомандовал, и мы пошли. По дороге он спросил:

— Спать хочешь, Борька?

— Я? Спать? Ничего подобного!

— Ну смотри, а то заснешь — плохо будет.

Мне казалось, что я действительно не хочу спать.

Я остался в тускло освещенном коридоре у двери, за которой сидели арестованные.

Нет хуже наряда, чем стоять в карауле, да еще в коридоре около уборной. Опасности никакой, сторожи, как бы двери не убежали и стены не ушли. Арестбванным-то хорошо! Через дверь слышно, как они храпят. А ты стой, будто гвоздем прибитый. Два часа тянутся, как два года. Первые пять минут еще знаешь, сколько времени прошло, а дальше время течет, течет, а сколько его протекло? Полчаса? Час?.. Стоишь, думаешь. Пробежит кто-нибудь мимо — шинель внакидку, и опять тихо.

Простоял я первые два часа, с одиннадцати до часу, благополучно. Пришел в караульное помещение — четыре часа передышки. Времени уйма. Но, как назло, пока стоишь в карауле, время ползет, как улитка, а только сменишься — четыре часа проходят, как четыре минуты.

Ульст, разводящий, ушел. Чтоб не заснуть, я стал рассматривать свою винтовку. Хорошая штука — на семь верст бьет! Я ее приподнял на вершок от пола, потом опять поставил к ноге и осторожно отнял руку, — на гладком полу винтовка стояла сама, без моей помощи. Я отодвинулся, опять придвинулся и стал с ней рядом. Она все стояла.

Глаза у меня слипались так, что я пытался раздвинуть веки пальцами. Но веки были упрямые и не хотели разжиматься. Очень трудно было с ними бороться. Главное, все в голове путалось... Ну ладно, пусть глаза на минутку закроются. Винтовка — вот она, стоит рядом, шевельнешь пальцем — и чувствуешь.

Когда я открыл глаза, то сообразил, что сижу на полу у стены. Светало, но тусклая лампочка еще горела. Я шевельнул рукой, и сердце у меня замерло. Винтовки не было. Весь сон с меня как сдуло. На посту без винтовки! Лучше бы у меня ногу или руку утащили! Я оглянулся — голые казенные стены, а винтовки нигде нет. И с места нельзя сойти, нельзя оставить пост. Мимо прошло несколько ребят. Я их остановил, но объяснить ничего не мог. Впрочем, что объяснять? Сами видят. Часовой без винтовки — как голый человек на людной площади. Это сразу заметно. Я попросил их посмотреть, поискать. Они глянули по коридору, завернули за угол. Винтовки нигде не было.

Я вызвал разводящего. Ульст прибежал, встревоженный и растерянный. Я объяснил ему как мог, в чем дело. И он сменил меня с поста.

Что-то будет?

Через полчаса я очутился за той самой дверью, которую я так неудачно сторожил. Винтовка нашлась. Она стояла в трех шагах от меня, за стеной, в уборной. Какой-то приятель, видно, решил проучить часового.

Я сидел теперь один в большой комнате. Это была обыкновенная светлая, просторная комната, только решетки на окнах. Всех арестованных к этому времени выпустили — им вышел срок, — а на их месте очутился я.

Что делать? Как дальше жить?

Я ложился на постель и закрывал глаза, чтобы вызвать сон и убежать от самого себя, но заснуть мне не удавалось. Как пусто, темно и безнадежно было у меня на душе!

Между вчерашним днем и сегодняшним легла пропасть. А еще добровольцем пошел! Отобрали винтовку — так и надо. Посадили на гауптвахту — так и надо. Я весь холодел, когда вспоминал, что через две недели придется возвращаться в свою роту. Что делать, что делать? А Таня Готфрид! Как бы я хотел больше о ней не думать, совсем не думать, чтобы не было ни того вечера, ни тех стихов...

Но ни того вечера, ни тех стихов, ни прошедшей ночи я не мог вычеркнуть из памяти. И Колька Колесниченко со своей наглой рожей, с военной кокардой на гимназической фуражке смеялся мне в лицо.

Революцию пошел защищать, а у него винтовку сперли!

Я сидел на кровати лицом к стене и даже не обернулся, когда скрипнула дверь.

— Вельтман!

Я не отвечал. Не буду ни с кем разговаривать!

— Вельтман! Встать смирно!

Я встал и повернулся — передо мной стоял командир роты. Я стал смирно, руки по швам, развернув носки, как полагается.

— Вольно, садитесь!

Комроты Князев был человек небольшого роста, коренастый, с усами щеткой, бывший унтер-офицер царской армии, обстрелянный, как он говорил, «выше среднего, так что дальше аж некуда».

— Ну что: удивил людей, вояка? — сказал Князев.

Я молчал, глядя мимо командира в стену.

— Воюй с такими! — сказал он погодя. — Кашеваром, что ли, тебя? Мешалку в руки — авось не утянут... Смотри, чтоб в первый и в последний! Понял?

— Понял, товарищ командир роты, — ответил я с трудом.

Князев подошел к двери, постоял, потом вернулся.

— Посидишь, — сказал он, — подумаешь, авось поумнеешь.

После того как Князев ушел, мне стало легче, как будто он снял с меня какую-то тяжесть. Как — я даже не понимал. «Воюй с такими!» — это обидно, про мешалку тоже. Но все же на душе у меня посветлело. Мое черное отчаяние было мальчишеским отчаянием. Оно всегда бывает безграничным и безысходным. Когда я получил первую двойку, я впал в такое горькое уныние, что проглотил бы, не задумываясь, самый смертельный яд, лишь бы только он не был очень противен на вкус. А уже на следующий день мы еще с одним двоечником, Васькой Баландиным, пробирались зайцами в кинематограф «Эден», забыв о своих двойках.

После ухода Князева мне было стыдно думать о том, о чем я подумывал до его появления. Я понял, что все эти мои мысли пустяковые, и, может быть, не так уж важно, как меня встретит рота. Неприятно, конечно, но дело не в этом.

Я стал думать о другом.

Ну ладно... Я не удержался — заснул. А если завтра мне снова захочется спать, так сильно захочется, что веки не будут мне подчиняться? Что тогда? А ведь может случиться и хуже. Вдруг попадешь к белым и они тебя начнут мучить, как мучили Оську Оршанского, который потом умер? Что тогда? Как сделать, чтобы заставить язык молчать? И где тут середина между трусостью и геройством? Нет этой середины... Ведь если я не скажу ни слова — я герой, а если хоть на минуту разожму рот — подлый трус и самый последний предатель.

Раньше все это казалось очень легко и просто. Но ведь есть все-таки и такая сила, которая может заставить человека вынести все, что угодно, и не раскрыть рта. И я подумал, что это будет очень трудно, что это может быть нестерпимо, но если это выносят другие люди, то вынесу и я.

Пусть Князев ставит меня не по два, а по четыре часа в караул, пусть время будет падать по каплям! Нет, меня еще рано посылать кашеваром на кухню и совать мне в руки мешалку.

Я вернулся в роту не через две недели, а дней через пять. И мне казалось, что за эти пять дней я стал старше... Это было несомненно так, хотя зеркало в вестибюле здания отражало все того же вихрастого парнишку с лицом в веснушках, с красной жестяной звездой на мятой бескозырке.

Ребята встретили меня хорошо, даже сдержанный Ульст обрадовался, что я вернулся раньше срока.

— Ну как? — спросил он меня.

— Ничего, — ответил я ему, — в другой раз не засну!

XII

Вот и лето проходит и наступает осень, а мы всё не едем на фронт, хотя дела там вовсе не хороши. С юга наступает Врангель, на западе упорные бои с поляками, а нас всё учат маршировке. Маршируем мы, как заводные, а вот стрелять не умеем. Боевых патронов мало. А1ы всё заряжаем и разряжаем наши винтовки, да только патроны у нас деревянные, учебные, стрелять ими никак нельзя.

Осень наступила внезапно. Сразу все листья пожелтели. И предместье, где мы жили, и сам город засверкали золотом. Голубой Днепр поплыл в золотых берегах — золотые леса на высоком правом берегу, золотистый песок на левом.

Потом так же внезапно листья облетели, рано стало темнеть, и по утрам было холодно умываться. Ночи выдались темные, безлунные. Стоишь на посту, ждешь, ждешь, пока рассветет, а все не рассветает.

Вечером, после занятий, в плохо освещенной казарме, собравшись у одной какой-нибудь койки, мы пели песни. В нашем взводе было много украинцев, а я нигде не слышал лучших песен и лучших певцов, чем на Украине. Мы пели о том, как комар «тай на мус1 оженився», «Копав, копав криниченьку», пели про Сагайдачного, «що променяв жинку на тютюн та люльку», про Дорошенко...

Иногда к нам вдруг приходил Князев. Он подходил осторожно, на носках, чтобы не прервать песни, но всегда, когда он появлялся, Ульст командовал: «Встать, смирно!» — и песня обрывалась. Князеву было неловко, он махал руками и говорил: «Вольно, садитесь!» Он приходил к нам не как командир роты, а как любитель пения.

Я знаю много солдатских песен, и все — от него. Когда бывало мы пропоем все украинские и «Сами набьем мы патроны», «Слезами залит мир безбрежный», Князев осторожно затягивал:

Дороженька тырновая...

Я подтягивал:

Доро-оженька тырновая...

Потом подхватывали все:

Тырновая, да тырновая, да тырновая,

да тырновая...

С песен начиналось, потом шли воспоминания, рассказы о старой армии, про случаи на позициях... Наконец Князев вытаскивал свои огромные серебряные часы, чуть ли не с кулак величиной, и говорил:

— Побеседовали, ребята, выше среднего, дальше аж некуда. Спать пора— бывайте здоровы.

— Когда на фронт, товарищ командир?

Но Князев разводил руками: он знал об этом не больше нас.

А надоело, смертельно надоело сидеть в казармах и заряжать винтовки деревянными патронами. Мне было даже неловко перед ребятами, которые остались в школе-коммуне, перед Оськой Гринбергом и, конечно, перед Таней Готфрид: поехали на фронт называется!

От ребят шли письма. Откуда они, подлецы, узнали про Таню Готфрид? Я часто думал о ней, вспоминал ее голос, ее лицо. Ребята и девочки, как нарочно, в каждом письме писали про Таню. А сама Таня — как будто ее и не было: ни строчки не писала!

Но я ее понимал. Ведь я ей тоже не писал ни слова, да и как бы я ей стал писать? Как всем — нельзя. Как-нибудь иначе? Да как же напишешь иначе, если я ей за всю жизнь и слова ни одного такого не сказал!.. Кажется, я задохся бы от волнения, получив от нее хоть строчку. Нет уж...

А что там у нас делается сейчас? Все тот же хлеб с по-нидлом, все те же лекции, и вечера в университетском саду, и спектакли?.. Иногда хотелось снова хоть на минуточку сбегать туда, посмотреть, показаться, посидеть с ребятами — и сразу же обратно. Очень хотелось.

От мамы и от девочек я тоже получал письма.

Как сейчас, вижу мамин почерк, прыгающие крупные буквы, строчки сначала в несколько слов, а потом всё мельче и мельче. Маме никогда не хватало бумаги. Она поворачивала письмо вверх ногами и так писала, пока не оставалось места только для маленькой подписи «мама». Иногда оставалось так мало места, что даже последнее «а» не влезало.

Мама повторяла тысячу раз, чтобы я себя берег, чтобы не простужался. Сестренки писали обе одинаково, каждая на отдельной бумажке: «Милый Боречка, пожалуйста, приезжай поскорее».

Мама рассказывала новости — домашние, дворовые. Она писала и про старика Колесниченко.

«Старый Колесниченко, — писала мама, — совсем сходит с ума и ругает всех покупателей с нашего двора. Должно быть, беспокоится за сына. Я раз зашла к нему в лавку. Он меня выгнал, даже сказал: «Пошла вон!» Какое нахальство, — ты не находишь? Кажется, он скоро совсем закроет свою лавку: товару нет, и, конечно, теперь уже не та власть для него.

Его Колька еще на фронте и ничего не пишет. Ну конечно, какое писанье оттуда? Милый Боречка, если ты его встретишь где-нибудь на фронте, скажи ему, чтобы ехал домой. Хоть старый Колесниченко меня выгнал, а я ему зла не желаю. Про рыжего Мейера тоже ничего не слышно...»

А вдруг и в самом деле мы с Колькой встретимся на фронте? Нет, не может этого быть. Смешная мама, как будто фронт — это вроде двора или переулка.

Да когда мы еще попадем на фронт? Я уже начинал думать, что мы не нужны никому и про нас забыли.

XIII

Однажды ночью я проснулся оттого, что Ульст тряс меня за плечо:

— Вставай, Борька, тревога!

Я вскочил. Секунду я смотрел на него, моргая глазами, потом стал одеваться так быстро, как только умел. В полутьме я видел, как, разговаривая вполголоса, укладывали и увязывали мешки мои соседи.

Обмотки никак не хотели обертываться вокруг ноги. Эти подлые свивальники сползали с ног на первом же километре. Мука была с ними!

Наконец готово! Пяти минут не прошло — и мы стоим в строю с винтовками и вещевыми мешками. Сердце у меня бьется так, что можно услышать его стук сквозь полушубок.

Я стоял почти с краю на левом фланге. В темноте казалось, что правый фланг где-то совсем далеко. Слышалась приглушенная команда. Темные фигуры проходили мимо рядов, останавливались, всматривались. Это командиры проверяли, все ли в порядке. Кто-то сзади меня, шепотом ругаясь, завязывал шнурки у ботинок.

Ночью все выглядело не так, как днем. Сзади нас темной громадой стояли казармы, перед нами лежал плац. Днем это была небольшая прямоугольная площадка; сейчас плац уходил куда-то в бесконечность. И казалось, что именно там, впереди, в темноте, и находятся невидимые враги, а среди них Колька Колесниченко в своей гимназической фуражке с загнутым козырьком и глупой солдатской кокардой на синем околыше. Ну, вперед!

Мы пошли в темноту, мерно топая по мостовой — кто сапогами, кто австрийскими бутсами, кто деревянными подошвами. Вместо бесконечности за плацем оказалась знакомая улица, обсаженная липами, затем другая. Топот гулко разносился по тихим улицам. Мы шли по сонному городу, мимо высоких зданий, мимо музея, — я узнал его неясные очертания.

Серело, когда мы подходили к пристани. С реки дул холодный ветер, сама река была серой и неприветливой. Я посмотрел на другой берег, где за кромкой серо-желтого песка торчали какие-то кустики, и сказал Ульсту:

— Неужели мы там купались? Дай мне полфунта сахару, чтоб я сейчас в воду полез, — ей-богу, не полезу!

— И взбредет же тебе в голову! — сказал Ульст. — Ты смотри не прозевай мест на пароходе, чтоб рядом были...

Пароход загудел, и обе Украины — Правобережная справа, Левобережная слева — поплыли мимо нас. Оба берега были по-осеннему пустынны. Пароход шел, ощетинившись винтовками, потому что и на правом берегу и на левом погуливали бандиты: батько Ангел, Тютюнник, Григорьев, Маруся и еще неизвестные нам кулацкие атаманы.

Однако мы никого из них не видели. Правда, как-то по левому берегу, по степи, проскакали верховые, человек шестнадцать, в черных бараньих шапках, с винтовками за плечами. Мне хотелось думать, что это и есть бандиты, и я сжал винтовку в руках. Но всадники не стреляли в нас, да и вообще неизвестно, кто это был. Может быть, и наши из какого-нибудь продотряда.

Ульст в пути был какой-то хмурый. Я несколько раз пробовал с ним заговорить, но он отвечал односложно и неохотно. В конце концов я от него отстал.

Пароход наш выглядел грозно — все пассажиры с винтовками, — но плавание было мирное. Когда мне надоедало смотреть на берега, я подходил к решетке над машинным отделением. Внизу двигала металлическими локтями машина. Я подолгу глядел вниз. Оттуда несло теплом, а на палубе свистел осенний ветер.

Как-то раз я так задумался, что почувствовал себя маленьким мальчишкой, и будто даже мама где-то близко. Потом очнулся — никакой мамы нет, я взрослый, самостоятельный, и что ждет меня завтра, неизвестно.

А назавтра мы приехали в город Кременчуг, и я вдруг вспомнил, что здесь, в Кременчуге, живет товарищ, с которым я просидел два года на одной парте. Полгода едва прошло с тех пор, как мы расстались, а казалось, что было черт знает как давно.

Давид Кирзнер был бы первым учеником в классе, если бы согласился писать по субботам. Он был из такой набожной еврейской семьи, что по субботам не писал. Смешно! В гимназию ходит, а если письменная — не пишет. Сидит на парте, сложив руки, и смотрит на других. Ничего с ним нельзя было поделать.

В классе над ним издевались и ребята и учителя. Он все терпел и только виновато улыбался. Этой улыбкой он выводил меня из себя.

Давид был высокий, с большой головой на тонкой шее, с большим лбом, обтянутым гладкой желтоватой кожей. И сам он был желтый и такой худой, что, кажется, стукнешь посильней — переломится.

Я был маленький, самый маленький в классе, и не бог весть какой сильный, но мне приходилось всегда его защищать.

А какой он был математик! По субботам он решал самые сложные задачи в уме, не притрагиваясь ни к перу, ни к мелу. Мы относились друг к другу неплохо и сдружились бы еще тесней, если бы меня не раздражало то, что он не умел, а главное, не хотел защищаться.

Теперь я вспомнил, что он живет здесь, в Кременчуге, и решил его отыскать.

Это было нетрудно. На задворках города я нашел маленький домишко, где жил Давид с отцом, с матерью, с братьями и сестрами. Я знал, что у него много братьев и сестер, но не думал, что так много. Они рассыпались по двору, когда в калитку вошел красноармеец с ружьем. Этот красноармеец был я.

Увидев меня, Давид опешил. Он даже не поздоровался, а только потер лоб рукой:

— Вельтман? Борис? Это ты? Как ты сюда попал?

— Мама, мама! — кричал кто-то из ребятишек во дворе. — К Давиду солдат пришел!

— Да что ты, в самом деле, смотришь на меня, как на сумасшедшего? На фронт еду, на пароходе, проездом.

— Ты — на фронт? Почему?

В комнату вошла его мать. Я ее не знал раньше. В городе, где мы учились, Давид жил у дяди.

— Давид, — сказала она, — почему ты не предложишь молодому человеку сесть?.. Садитесь, молодой человек... А матери не надо сказать, что это за гость с ружьем к тебе пришел?

Давид объяснил ей, кто я такой.

— Ой, извините, вы же совсем ребенок! — сказала мать. — Поставьте свою игрушку куда-нибудь, чтобы она, не дай бог, не выстрелила, и садитесь. Может быть, вам помыться с дороги? Что делается на свете, что делается! Таких молодых берут на войну. Вы думаете, я сплю по ночам? Чтоб враги мои так спали! Я каждую ночь вижу, что моего Давида забирают.

— Да его не забрали, мама, — ответил Давид, — он сам пошел.

— Иди ты, сумасшедший... Не может быть! — Она всплеснула руками и заохала: — Ай-яй, что делается на свете!

— Довольно, довольно, мама, — сказал Давид грубовато, — не твое дело!

Я со своей винтовкой чувствовал себя человеком другого мира в этой низкой и темной комнате. Передо мной поставили стакан чаю, и, пока я пил его большими, глотками, захлебываясь и спеша, изо всех углов на меня смотрели ребятишки, а мать Давида, глядя на меня, охала и качала головой. В комнату набились еще какие-то люди — старик с бородой, две какие-то тетки, и все они смотрели, как я пью чай. Давиду тоже было неловко, и он как будто даже обрадовался, когда я сказал, что меня отпустили только на час.

Он пошел меня провожать.

— Неужели ты в самом деле поедешь туда и будешь стрелять из этого ружья?

— А то нет!

— Оно тяжелое?

— На, попробуй.

Я снял винтовку с плеча и надел ее на плечо Давиду, На нем были старое штатское пальто с вытертым воротником, застегнутое на одну пуговицу, и форменная фуражка с гербом. Герб был сломан, от него осталась только одна серебряная веточка, да и та сидела криво. Винтовка совсем не шла Давиду Кирзнеру.

— Знаешь, совсем не такая тяжелая, — сказал он, возвращая винтовку.

Я обиделся за нее:

— Не тяжелая!.. А ты поноси ее часов восемь не снимая, тогда узнаешь...

Мы пошли дальше.

— Вельтман, — сказал Давид помолчав, — я все-таки не знаю, зачем тебе нужна вся эта история.

— Какая история?

— Белые, красные... Это хорошо для таких, как Колесниченко, как Рогинский, как Панасевич, — стрелять, воевать, убивать людей.

— А ты знаешь, где Колесниченко? — спросил я.

— А что?

— Он у белых, твой Колесниченко.

— Тоже вот так?.. С винтовкой?

— А то с чем — с карандашом, что ли? Небось он встретит тебя — не пожалеет. Тебе что, очень хочется, чтобы белые пришли?

— Мне? Что ты! Не дай бог!

— А спрашиваешь, зачем я пошел!

Кирзнер посмотрел на меня:

— Я не знаю, сколько ты белых убьешь, я только знаю, что гимназию я уже не кончу и ты тоже. Чего стоило моей матери, чтобы я учился в гимназии! Я читаю и перечитываю учебники, я готовлюсь к экзаменам. А кто меня будет экзаменовать? — проговорил он грустно. — Послушай, Борис, — сказал он вдруг, — тебя же могут убить!

Я поправил винтовку:

— Ну так что?

— Неужели для того, чтобы все люди жили хорошо, надо обязательно кого-нибудь убивать? Двадцать мировых революций не помогут моей матери, если убьют меня одного.

Я пожал плечами. Что ему сказать? Мы подходили к пристани, я уже видел пароход, который повезет меня вниз, туда, на непонятный и страшный для Давида фронт. Я не мог подобрать слов, чтобы ему ответить, но чувствовал, что не он прав, а я.

— Наш пароход скоро уйдет, — сказал я ему. — А убить везде могут — не только там, но и здесь. Что, у вас здесь стреляют по ночам?

— Стреляют, — кивнул Давид. — Каждую ночь.

— Ну, всего, Давид! Я все-таки доволен, что тебя нашел.

— Эй, Вельтман! — крикнул кто-то снизу. — Тебя дежурный зовет!

— Иду! — крикнул я в ответ и побежал вниз.

Вдруг на берегу я подумал: а пишет ли Давид по субботам? Я остановился и обернулся. Мой одноклассник стоял наверху, на обрыве, придерживая от ветра свою фуражку обеими руками.

— Давид! — закричал я снизу. — Ты что, все еще не пишешь по субботам?

Давид не расслышал. Он приложил ладонь к уху, а потом развел руками. Ветер сорвал с его головы фуражку, и он побежал за ней.

Я прыжками стал спускаться вниз, так и не услышав ответа.

Надвигались сумерки. На пароходе уже зажгли огни.

XIV

Мы вылезли из теплушки на самой конечной станции. Здесь позавчера был Врангель, теперь он за сто верст.

Дальше ехать нельзя — там путь разрушен, взорваны рельсы, испорчены водокачки. И здесь тоже не все в порядке: в круглом кирпичном боку водокачки пролом, как будто кто-то пырнул ее в бок, а потом ушел, да так и оставил.

На этой станции у меня случилась беда. Мы сварили себе с Ульстом пшенную кашу в котелке на двух кирпичах. Только полили ее маслом, вдруг команда: «Становись!» Ульст задел котелок полой шинели, и вся каша, как была, вывалилась прямо на землю, в грязь. Мы только по две ложки подобрали с земли.

Мне жалко было этой каши. Никогда нам не удавалось так хорошо сварить ее.

Со станции мы вышли под вечер и до ночи прошли двадцать пять верст. У меня все разматывались мои проклятые обмотки. Я был занят ими и не замечал дороги. Пришли в какую-то деревню, нас довели до школы, и я, даже не оглядевшись, прикорнул где-то в углу.

Но не успел я, кажется, закрыть глаза, как меня разбудили. Оказывается, мы спали целых четыре часа. Я еле встал, шатаясь от усталости; болели ноги и спина, трудно было стоять прямо. Я не мог себе представить, что буду в состоянии снова шагать по дороге, но все-таки пошел. А через полтора — два километра ноги у меня как будто

размялись, и я почувствовал, что могу идти, не отставая от других. И действительно, шел не останавливаясь, даже как будто легко.

Чертовы обмотки меня мучили только первые два дня Потом они будто привыкли, приладились и перестали разматываться. Мы проходили по пятьдесят верст в день. Сутки, которые мы оставляли за собой, отпечатывались в памяти бесконечной лентой дороги. Казалось, что ей в самом деле нет конца. Дни мы мерили верстами: во вчерашнем дне было сорок девять верст дороги, в сегодняшнем — пятьдесят две.

Мы научились ходить машинально, мы научились жить на ходу. На восьмой, на девятый день похода мне уже казалось, что я никогда иначе и не жил, что я всю жизнь только ходил, точно заведенный. Можно было подумать, что в ногах у меня какая-то пружина, которая раскручивается только к ночи, а к утру снова становится тугой и напряженной.

Иногда, впрочем, мне удавалось поспать на ходу. Идешь, идешь, мерный шаг укачивает, глаза сами смыкаются, застилаются туманом. На ходу снятся даже какие-то странные сны, в которых участвуют и люди, и лошади, и двуколки, идущие рядом с тобой, и какие-то совсем уж несуразные вещи, которые могут мерещиться только во сне.

Первые два часа были самыми легкими — первые двеиадцать верст. Потом привал. Дальше идти уже было труднее.

Днем мы подгоняли себя песнями.

— Песенники, на середину! — командовал Князев, и мы с Ураловым и Степаненко, двумя голосистыми ребятами, выходили из рядов.

Каждую деревню проходили мы с песнями.

Пройти деревню с песней было делом чести для нашего командира Князева. Когда мы приближались к деревне, он подтягивал роту и «давал ногу».

Днем мы останавливались на привал там, где нас заставала тринадцатая верста: в поле — так в поле, в деревне — так в деревне.

Сначала мне было непривычно заходить в чужой дом, как все, не стучась и не спрашивая разрешения. В первый раз я было постучался, но товарищи подняли меня на смех, да и хозяева встретили с удивлением.

Непривычно было мне и то, что в каждой хате нас кормили совсем без просьбы с нашей стороны. Зайдешь в хату — хозяйка несет солому, растапливает печку и заваривает галушки, как будто так и нужно.

С неделю до нас во всех этих хатах стояли белые, а от белых нельзя было отделаться пустяками вроде галушек.

Третий год шла война в этих местах, и я только удивлялся, как еще хватало муки, мяса и молока.

Один только раз мы с Ульстом ушли из деревни, не подкрепившись. Мы с ним пошли в богатую хату, где хитрая хозяйка, сообразив, что мы еще совсем желторотые, выменяла у меня полотенце за две горсти пшена, да и пшено это оказалось просом, годным разве для кур, а не для людей.

Вскоре мы опять попали в такую же хату, но на этот раз с нами был Казеинов — бывалый человек, старый солдат лет сорока. Еще к началу мировой войны он был запасным и воевал уже седьмой год без перерыва.

Хозяйка, увидев сначала нас с Ульстом, стала было прицениваться к моей рубашке, обещая за нее курицу. Но тут вошел Казеинов. Он взял рубашку, свернул ее и сунул мне обратно в мешок.

— Кончай торговлю, браток. Тащи галушки, хозяйка! — весело сказал он.

— Яю галушки? — запела было хозяйка. — Хл1ба не мае, вот вам хрест, усе б1ли позабрали.

— Иди, иди, хозяйка, — подмигнул ей Казеинов, — а то пошукаем — может, сами чего найдем. Где тут у тебя погреб?

Ульст потянул Казеннова за полу шинели; Казеинов только отмахнулся:

— Вали, вали, хозяйка!

Хозяйка вышла.

— Я комроты доложу, товарищ Казеинов, — хмуро сказал Ульст.

— Поди доложи, — согласился Казеинов. — Хорошее дело! Скажи: Казеинов бедняка обидел; у того бедняка восемь лошадей стояли, шесть волов, двадцать коров да сотни две овец. Иди, чудак-человек,—он хлопнул ладонью по светлой голове Ульста, — а потом приходи, галушки с молоком на столе будут!

Ульст постоял, потом молча сел на лавку и стал разматывать обмотки. К Князеву он не пошел, но и галушек есть не стал. Так мы всё вдвоем с Казеиновым и съели.

После дневного привала оставалось еще тридцать пять — сорок верст. К вечеру я переставал понимать, как это у меня еще ноги ходят. Тут я больше всего боялся остановиться: остановишься — не встанешь. Такой случай однажды был.

Полагалось нам в тот день сделать пятьдесят одну версту. Конец нашего пути был в деревне Миролю-бовке.

Уже совсем стемнело.

— Какая это деревня? — спросили мы, войдя в деревушку.

Кто-то ответил из темноты.

— Миролюбовка! — закричали наши ребята. — Останови роту, старшина!

Старшина остановил роту, скомандовал «вольно» и куда-то ушел. Я, мой земляк Бахман и многие другие сразу сели на землю. Ульет остался стоять, опираясь на винтовку.

Старшина вернулся через пять минут:

— Ошибка, товарищи: не Миролюбовка это, а Любо-мировка. Миролюбовка дальше. Давай вставай! Еще две версты.

Бахман попытался встать, но не мог. Он только сел на корточки и опять свалился на бок. Я почувствовал, что и меня тоже ноги не слушаются, что, если мне не помогут, я останусь сидеть на земле, а рота пойдет мимо меня.

— Ульст, — попросил я вполголоса, — помоги встать, я ногу ушиб.

Ульст посмотрел на меня.

— Ну, ну, давай, — сказал он и потянул меня за руку. Пятеро из наших ребят так и остались в Любомировке. Они пришли в Миролюбовку только к утру, когда мы уж выступали.

Мы шли и шли. Никогда земля не казалась мне такой бесконечной.

Осень была на исходе, но зима, вместо того чтобы надвигаться на нас, отступала и уходила куда-то. Когда мы вылезли из теплушки, морозило, лужи были покрыты ледяной коркой. Она трескалась под ногами. А через два дня навстречу нам подул теплый ветер. Он поднял степную пыль. Петь нельзя было — сухая земля набивалась в глотку, песок хрустел на зубах; все мы стали чернокожими от насевшей на лица пыли. Блестели только зубы и белки глаз, совсем как у негров.

Мы шли на юг. Почерневшие, тронутые морозом листья деревьев остались позади, трава по обочинам дороги становилась все зеленее и зеленее, и солнце светило, как летом.

Мы двигались так быстро, что нагоняли ушедшее с севера лето, а перед нами, почти не утихая, шел пушечный гул, и мы никак не могли его догнать. Временами казалось — он совсем уже близко, к вечеру мы его нагоним; но после ночевки он опять уходил далеко вперед, и, может быть, слышало его только наше воображение.

Иногда мы шли ночью, и тогда нам чудилось, что противник, которого днем не видно было даже на горизонте, где-то совсем близко. Мы шли, стараясь не шуметь, говорили вполголоса; было тихо, шаги звучали приглушенно, скрипели только колеса двуколок.

Меня выслали в сторожевое охранение вперед и на пятьдесят шагов вправо от дороги. Я снял винтовку с плеча и, держа ее в руках, ушел вперед и вправо, как мне было приказано. Чуть только я сошел с дороги, сразу все пропало в темноте. За шуршаньем ковыля я не слышал даже скрипа колес. Темнота поглотила все. Я остался один. Ни людей, ни луны, ни звезд. Черное небо и ковыль.

Где враг? Может быть, он здесь, где-то рядом, — еще пятьдесят шагов, и я наткнусь на такого же передового, как и я сам? А может быть, и на триста верст вперед простирается пустая степь, и там тоже ничего не слышно, кроме шуршанья осеннего ковыля. Все-таки хорошо, что кругом не голая земля, а ковыль: он выше колена, упасть только — никто тебя не разглядит.

Я шел, стараясь ступать тише, слегка согнувшись, крепко держа винтовку наперевес. Я помнил, что позади рота — и Князев, и Ульст, и Бахман, и Казеинов, и Степаненко... Они идут спокойно, рассчитывают, когда привал, они знают, что я впереди, и надеются на меня.

Я думаю, что все они очень хорошие люди, особенно Ульст. И как это я мог водиться с Колькой Колесниченко, когда Ульст жил в том же городе и ходил в ту же гимназию, что и я? Правда, Колька учил меня кататься на велосипеде. А чего ради учил? Просто чтобы щегольнуть передо мной: вот, мол, у меня есть велосипед, а у тебя нет.

Колька, верно, тоже сейчас где-нибудь ходит, если не убили еще. Улан! Он и на лошади никогда не ездил. Дадут такому коня! У них офицеры и то небось сейчас пешком улепетывают. Вон сколько дохлых лошадей на дороге...

А вдруг я встречу его: «Руки вверх, Колька! Помнишь, как ты целился в того китайца? Теперь твоя очередь». Раз — и ваших нет... Как Тарас Бульба — Андрия!

Р-раз! Я спотыкаюсь о кочку и лечу в ковыль, штык в землю, а я носом обо что-то твердое. Хорошо, что никто не видел, а то засмеяли бы: на ходу заснул.

Я поднялся и пошел дальше, сжимая винтовку, не думая больше ни о Кольке Колесниченко, ни о ком другом, напрягая глаза и уши, чтобы не пропустить ни звука, ни отблеска в этой залитой чернилами ночи. Шуршал ковыль, пищали какие-то зверюшки. Никаких неприятельских частей или отдельных бойцов сторожевое охранение не обнаружило.

XV

Так мы всё шли, шли и никак не могли догнать проклятого Врангеля. Мы выступили слишком поздно. Где-то впереди грохотала пушка, а когда мы приходили, то заставали только следы боев, а сами бои гремели уже где-то впереди. Всех нас подгоняла одна мысль: идти все вперед и вперед, не останавливаясь, чтобы догнать наконец ту движущуюся линию фронта, которая убегала от нас в ту самую минуту, когда нам казалось, что мы вступаем в нее.

Однако она все-таки приближалась. Чем дальше на юг, тем больше павших лошадей мы видели по краям дороги. Вот проволочные заграждения, которые теперь, когда нет людей по обеим их сторонам, тянутся, как нелепые колючие заборы, посреди поля. Вот дымятся головни вчерашнего пожара...

Всего несколько дней назад мы шли по пустынным дорогам. Теперь уже совсем не то. Мы то и дело обгоняем бойцов, отставших от своих частей; нам навстречу идут пленные под охраной красноармейцев и свои — больные, ослабевшие, раненые люди.

— Эй, братишка! — подозвал меня на коротком привале красноармеец из чужой части.

Рука у него была на перевязи. Я подошел к нему. Он сидел на краю дороги.

— Ну-ка, сверни!

Он протянул мне здоровой рукой кисет с табаком и вытащил из кармана обрывок газеты.

Я стал скручивать собачью ножку.

— Э, да ты не курец, я вижу, — сказал красноармеец. — Ты пальцем, пальцем!

Он вертел тремя пальцами, показывая мне, как нужно сворачивать бумагу. Наконец я скрутил и насыпал табаку.

— Закуривай, — предложил он мне.

Я закурил. Это был зеленый, страшно едкий табак-са-мосад, он прямо прожигал глотку. У меня даже слезы вы-.гупили.

— Хорош табак! — сказал красноармеец. — Воронежской губернии. Мать сажала.

— А там как? — спросил я, показав в сторону фронта.

— Кадеты? — переспросил он. — Дроздовцы одни держат. А то бегут... Это ведь меня под Ореховым.

— Когда?

— Когда? — Он стал загибать пальцы. — Да в среду. Ну да, в среду, как раз до обеда. Так и не обедал — кухня ушла, а я остался. Теперь до эвакопункта иду.

— В среду, а сегодня пятница.

Я посмотрел на парня, чтобы увидеть на его лице отражение настоящего боя, но ничего особенного не заметил.

— Как ты думаешь, догоним? — спросил я у него.

— Догоните, — сказал он очень убежденно и вдруг прибавил:—А может, и нет, кто его знает! Бегут здорово!

Он докурил, затянул ремнем свою кацавейку, из которой торчали клочья серой ваты, и пошел.

Здесь только мы замечаем, как тепло и богато одета наша разномастная рота. У кого шинель, у кого полушубок, у всех ботинки или сапоги. На мне невероятные австрийские ботинки, огромные, как корабли. Они составлены из маленьких кусочков кожи, нашитых друг на друга. Удивительно, что они выдержали такую дорогу. За четыреста верст только один лоскут на заднике отстал. Вся рота смеялась над моими кораблями.

А навстречу нам шли люди, завернутые в лохмотья, которым трудно было подобрать название: женские кофты, шинели с отрезанными полами, рваные ватники. А на ногах! У многих ноги обернуты были тряпьем — на каждой ноге по узлу тряпья, перевязанного и перетянутого веревками, проволокой, мочалой. Такие люди шли не только с фронта, в тыловые эвакопункты. Такие люди шли и на фронт, с нами по пути, догоняя свои части.

Мы приходили в деревни, где еще висели свежие врангелевские листовки.

«Не верьте слухам об отступлении Добровольческой армии, — читали мы в листовках. — Эти слухи распространяют заклятые враги русского народа — большевики, жиды и коммунисты. За единую, неделимую Россию! С нами бог!»

ЛТы смеялись, рвали эти листовки и пускали по ветру клочки.

И вот расстояние между нами и фронтом стало измеряться не днями — между нами и линией боя оставались только часы.

От немецкой колонии Фриденфельд до деревни Екатериновки было всего версты три, и на все три версты простирался большой луг. И, как это часто бывает на безлесной, степной Украине, чуть только выйдешь из одной деревни, видишь другую, а за ней уже видна колокольня третьей.

Часа в четыре дня мы вышли из Фриденфельда. Перед нами открылось большое поле, оно было залито солнцем. Мне сказали, что здесь, на этом поле, часа три... может быть, четыре назад кончился бой. Я вертел головой, всматриваясь в поле, надеясь увидеть, что осталось от картины недавнего боя, но ничего не заметил. Поле было самое мирное, даже заграждений не было. Несколько возов, чем-то нагруженных, — мне издали не разобрать было чем, — двигалось по полю. Около них ходили люди. Было похоже, как будто снопы возят со скошенного поля, и я еще удивился про себя, что они возят так поздно осенью, когда на севере уже давно убрали хлеб.

Мы прошли еще немного, и я увидел, что люди поднимают с земли что-то — очевидно, тяжелое, но не снопы, потому что берут по двое и взваливают на возы. У меня сжалось сердце: я догадался, какую страшную жатву собирают эти люди.

Мы подошли еще ближе, и я увидел все. Возы — украинские мажары — были доверху нагружены телами красноармейцев. Это были наши красноармейцы, расстрелянные пулеметами белых. Они падали на этом поле, зажатые с двух сторон пулеметным огнем Дроздовских офицерских полков. Лошадей вели под уздцы крестьяне, дядьки из Екатериновки, а красноармейцы—не знаю, какой части, — ходили по полю и, найдя лежащего ничком человека, подзывали к себе мажару. Опа, скрипя, подъезжала, и красноармейцы, подняв мертвого своего товарища, укладывали его рядом с другими.

Мы пошли дальше молча, без песен. Вальтер Ульст шел рядом со мной. Он тоже молчал и смотрел куда-то вперед, в одну точку. Мне было не по себе. Не то чтобы я испугался — нет. Но я чувствовал себя так, как будто сразу стал старше и мне показали такое, чего детям не показывают, чтобы их не испугать. Как глупо все то, что лезло мне в голову вчера ночью в сторожевом охранении!

Когда мы подошли к Екатериновке, стемнело, небо заволокло, и посыпалась снежная крупа. Стало холодно. В стороне от дороги толпились люди: красноармейцы, крестьяне, бабы.

— Что там такое? — спросил Степаненко у какого-то мальчишки.

— Плшни, кого б1ли порубали, лежать! — закричал он.

В Екатериновке был у нас привал, и Князев всех распустил на отдых. Я пошел туда, где стояли люди, и протиснулся в первый ряд.

Когда я увидел то, на что молча смотрела толпа, у меня сжало горло и захватило дыхание от боли и злобы. Я чуть не заплакал. Прямо передо мной лежали истерзанные, изуродованные люди. Я знал, что так бывает, но никогда не мог представить, что это так выглядит.

Ногами ко мне лежали мертвые, в одном белье и совсем без белья, лицом в небо, прямо на голой земле, на холодном ветру, под мелким дождем и крупой. Они лежали в два ряда, как будто кто-то их нарочно выстроил перед нами. Так, плечо к плечу, лежала мертвая, ушедшая в бессрочный отпуск рота 270-го Сибирского пехотного полка. Мы шли ей на смену, мы должны были за нее отплатить. Тут — сам не знаю почему — я вспомнил о маме, и мне вдруг стало жалко ее. Потом я вспомнил Давида Кирзнера и снова подумал, что я поступил правильно, когда пошел на фронт.

Пока мы стояли около мертвых, кашевары стали раздавать борщ со свининой. Он доспел на ходу, между Фриденфельдом и Екатериновкой. Но я не смог проглотить ни одной ложки.

XVI

Рано утром мы выступили и снова пошли степью. Мы было обогнали осень, теперь осень снова нагнала нас, и за ней чувствовалось уже дыхание настоящей зимы. Снега еще, правда, не было, но ветер дул холодный и пронзительный. У всех покраснели на ветру лица и стало пощипывать уши, а у меня распухла и болела правая нога. Она распухла еще ночью, и так сильно, что я едва стащил свой корабль с ноги, а утром еле-еле снова натянул его. Меня знобило, и голова была какая-то мутная: вот-вот заболит. Ульст все потирал уши, а потом вытащил полотенце, обвязал голову, чтобы уши были закрыты, и нахлобучил бескозырку поверх полотенца. Скоро всех проняло, и все замотали уши полотенцами, платками, чем попало. В другое время показалось бы смешно, а тут никто не смеялся.

У меня тоже мерзли уши, но полотенце мое лежало на дне вещевого мешка — нужно было его снять, поставить па землю, нагнуться, а у меня ломило поясницу, и казалось, что, если я начну это делать, обязательно разболится голова. Ходить было легче, чем стоять. Я мог бы, кажется, целую неделю шагать не останавливаясь.

Со вчерашнего дня я ничего не ел. Не знаю отчего. II утром тоже не ел. Только воды выпил. Теперь у меня во рту было горько и сухо. Попить бы...

На боку у меня висела фляжка с водой, стеклянная фляжка, обшитая шинельным сукном. Я вытащил пробку, поднес фляжку к губам, но вода почему-то не лилась, а юлько капала. Капли были очень холодные. Я встряхнул фляжку, и в ней что-то зазвенело, будто стекляшки. Это в воде появились льдинки. Из-за них я не мог напиться как следует, а сосал по каплям. Во рту было все так же горько, и нога болела с каждым шагом сильнее. Я уже стал прихрамывать.

Мы пробыли целый день на холоде и на ветру. Смеркалось, когда мы вступили в какую-то деревню. Это была бесконечная деревня. Мы шли по ней полчаса, час, полтора часа, а она все не кончалась. Мы шли улицей, потом переулочками, мы видели мельницы на пригорках. Казалось, что деревня уже кончается, но за мельницей снова начиналась длинная улица. Мы никого почти не встречали на пути, и не у кого было спросить, что это за деревня, когда будет ее конец.

Так и не дойдя до края, мы остановились. Прибежал квартирьер и отвел нам несколько хат. Здесь мы могли располагаться.

С трудом волоча свои корабли, я пошел в самую ближнюю хату. Открыл дверь и остановился. После свежего воздуха у меня закружилась голова. Дальше идти было некуда. На полу вповалку, не оставляя ни одного вершка свободным, спали люди: здесь еще до нас разместилась какая-то часть.

— Некуда, некуда! — закричала хозяйка с печи. — Куды ж еще?

На столе посреди хаты спало двое или трое. При свете каганца я разобрал, что в углу хаты, у стены, стоит небольшой стол, на котором никто не спит. Я решил добраться до этого стола и, подняв винтовку, пошел, стараясь ступать между спящими. Я почти никого не разбудил. Один только красноармеец спросонья выругал меня, погрозил кулаком, а потом сразу упал и заснул.

Я добрался до столика, положил на него винтовку, лег на нее животом, и, вобрав голову в плечи, сразу уснул, как провалился.

Мне, должно быть, снилось что-го, и поэтому я долго не мог разобрать, во сне ли меня зовут или наяву.

— Борис, Борис! Борька Вельтман! Здесь ты, что ли?

Это было наяву. Я с трудом раскрыл глаза. Меня звали откуда-то издалека, с порога. Ломило кости, было жарко и по-настоящему уже болела голова. Я вглядывался в полумрак.

— Вставай скорей! К командиру роты. Князев зовет.

На плечах висела тяжесть, было трудно дышать. Я медленно сполз со стола, подтянул сбившийся ремень на полушубке, поправил подсумок, хотел взять и мешок, но потом решил оставить его и стал пробираться к выходу между спящими людьми.

Я вышел на улицу. На улице все переменилось. За несколько часов, что я спал, нас нагнала зима.

Крутила метель, все было покрыто снегом. Я глотнул холодного воздуха и пошел. Шел, дыша открытым ртом, ловя снежинки на язык. Они таяли у меня на лбу и на щеках.

Впереди меня шел Степаненко. Между нами было шагов пятнадцать, но я никак не мог его догнать, чтобы пойти рядом. Мысли у меня прыгали и вертелись лихорадочно и быстро, а ноги шли медленно и никак не могли догнать Степаненко.

В одной из хат за столом сидел Князев, перед ним стояло несколько ребят.

— Последнего привел? — спросил он Степаненко.

— Все, товарищ командир, — ответил тот.

— Ну вот, ребята, — сказал Князев, и голос его донесся до меня как будто издалека. — Вне очереди придется в наряд.

Он что-то говорил еще, но я понимал плохо.

— Поняли? — спросил он. — А ты тоже понял? — обратился он ко мне.

Я кивнул головой.

— Что, ребята, холодно выше среднего, а? Плевать, не у мамаши на печке. Ну, ты, герой! Тулуп дать, что ли?

Я замотал головой:

— Тулуп? Нет...

— Чего это ты? — удивился Князев. — Замерзнешь, дурень.

— Жарко, — проговорил я с трудом. — Не надо тулупа.

И в самом деле, мне было жарко. Я расстегнул верхний крючок полушубка и освободил шею.

— Ну, валите, только чтоб не спать, а то... дальше некуда.

— Пошли! — скомандовал Степаненко.

— Стой! — остановил его командир. — Вельтмана отставить. Четырех довольно. Пусть досыпает...

— Яс ними, товарищ командир, — пробормотал я.

Я хотел ему сказать, что не подведу, что он может меня послать спокойно куда угодно, что я оправдаю его доверие. Но вместо этого я бормотал что-то неразборчивое и несуразное, потому что мысли в голове очень путались.

— Ладно! — отрезал Князев. — Как я сказал...

Я вышел вслед за ребятами. Они пошли вправо, куда-то завернули и сразу пропали, как будто их и не было.

Я тупо соображал, куда надо идти. Метель и жар все спутали в моей голове. «Налево», — решил я и пошел налево.

Ветер дул мне в лицо, и снег забирался за ворот полушубка. Шерсть у шеи сразу смокла, и я все крутил головой, чтобы отвязаться от неприятной мокреди. Я повернулся спиной к ветру и шел задом наперед, пока не наткнулся на какой-то забор. Черт его знает, куда здесь нужно поворачивать, все хаты похожи одна на другую! Которая же моя? Ага, я забыл, ведь надо повернуть в переулок. Где же он? Этот, что ли?..

Я повернул в переулок — вот второй, третий, пятый дом по левой стороне. Нет, не то, там тополь будто около хаты стоял. Крутило так, что в двух шагах ничего нельзя было разобрать. Нет, все-таки не здесь. Я повернул назад, свернул еще куда-то и, неожиданно очутившись перед ветряком, прислонился к тыну. У меня закружилась голова, и я сел, вернее — сполз на землю.

Сколько я так просидел, не знаю. Стало холодно ногам. Снег давно проник в расползавшиеся швы моих кораблей и растаял внутри. Ноги окоченели. Я встал и опять пошел. Мне все казалось, что я где-то близко от своей хаты. Плюнуть, что ли, и постучаться в другую? Нет, надо ту найти во что бы то ни стало. Ведь у меня там вещевой мешок остался. Какая метель и как голова болит!

Я петлял по улицам и переулкам, и все они были одинаковые. Несколько раз я натыкался на мельницу, но никак не мог понять, одна и та же это мельница или все разные. Потом, чтобы отвязаться от этой надоевшей мельницы, пошел прямо по широкой нескончаемой улице.

Метель утихала, ветер слабел, снежинки уже не плясали в воздухе, а ровно ложились на землю. Снегу нанесло много.

Наконец улица кончилась и вышла в поле. Уже серело, и я остановился, прислонившись плечом к дереву.

«Почему это Князев сказал: «Отставить Вельтмана»? — вдруг подумалось мне. — От чего отставить? И от караула отставить? Не верит! Думает — засну, как тогда, у арестованных. Что, я хоть раз заснул после этого? Хоть один наряд получил?» Я был так взбудоражен своими мыслями, что даже замахал руками.

И вдруг я пришел в себя. По краю поля, приближаясь ко мне, двигались три черные тени. Они бежали, пригнувшись, потом остановились и пропали. Я даже подумал: не померещились ли они мне? Но нет, вот они опять побежали пригнувшись и опять остановились.

Голова моя стала работать ясно, и я вдруг забыл, что она у меня болит. Сердце забилось. Я прижался к дереву — совсем вдавился в него. Они подбежали еще ближе, потом еще, вот-вот будут около меня... Я выглянул из-за дерева. Что же это такое? От жара мне это кажется или на самом деле — у них на шинелях погоны! Кровь билась у меня в ушах. Что делать? Выждать? Стрелять? В магазинной коробке у меня пять патронов.

Они стояли, оглядывались по сторонам, потом двинулись по улице дальше, туда, откуда я пришел... Тихо пошли — даже снег под ногами у них не скрипел. Он был рыхлый.

Я нащупал свою винтовку. Я еще не знал, что сделаю в следующую секунду, но сразу вспомнил все, чему меня учили на деревянных патронах: тыльной стороной руки повернуть затвор, дослать патрон в патронник, нажать спусковой крючок.

Я повернул голову и в утренней мгле увидел, как во всю ширину поля прямо на меня цепью шли тени людей. Напрягая глаза до боли, я стал вглядываться в идущих на меня людей.

И вдруг в одном из них я узнал Кольку Колесниченко, в гимназической фуражке набекрень, с кокардой посередине. Он шел прямо на меня.

Не мерещится ли мне? Все равно! Ну, Колька, я или ты!

Я поднял винтовку, прижал приклад к плечу и прицелился. Теперь уже не один Колька, а двадцать, пятьдесят, двести Колек шли на меня. Я выбрал одного и, когда подвел мушку и рассчитал, что попаду, нажал спусковой крючок. Это был первый мой выстрел боевым патроном. Я почувствовал отдачу в плече и удивился, что она такая слабая. Но почему-то я не удержался на ногах и свалился. Я видел, как упал мой враг, услышал частый треск, крик, похожий на долгое «ура», и больше ничего не видел и не слышал.

XVII

Почти три месяца я провалялся в жестоком тифу. У меня их было два — сначала один, а потом сразу другой.-Несколько раз я приходил в себя и каждый раз не понимал, где я. Я валялся на соломенной подстилке в каком-то дощатом бараке, потом трясся в поезде, бредил, кричал и окончательно пришел в себя только в госпитальной палате с большими окнами в родном своем городе. Я лежал в постели, на чистой простыне, раздетый и страшно слабый... Голове было как-то непривычно холодно; я провел рукой по волосам — оказывается, меня остригли наголо.

Я лежал, закрыв глаза, и мне не хотелось говорить. Я вспоминал то, что со мной случилось, и никак не мог решить, во сне ли все это было, в бреду или на самом деле.

Я не мог этого решить и позже, когда уже начал вставать и,.держась за спинки коек, учился ходить по палате.

Ко мне заходили мои товарищи, приходили мама и сестры. Однажды заглянул Оська Гринберг, и я очень обрадовался ему.

Я расспрашивал своих гостей про все: про всех ребят, про школу-коммуну, про двор. Многое случилось за это время. Учителя сменились, вместо хлеба с повидлом в школе стали выдавать галеты. Комсомольская ячейка выросла: Петька Потапов, Валя Миронова, Гармаш и Аронович вступили в комсомол. Мама рассказала, что рыжий Мейер вернулся домой — он убежал от белых и теперь работает пекарем, а вот Колька Колесниченко так и не вернулся, его убили на фронте. Отец его как узнал об этом, закрыл лавку и куда-то уехал.

Мать Давида Кирзнера тоже не уберегла сына — он умер от тифа.

К весне я стал выздоравливать. Мне все время зверски хотелось есть. Я съедал все, что давали в больнице, что приносила мама и заботливые девочки из школы-коммуны, ел лепешки, галеты, пил прямо из бутылки подсолнечное масло, разгрызал кости так, что все товарищи по палате удивлялись крепости моих зубов.

— К тебе пришли, Борька, — сказала мне как-то сиделка.

Я вышел в коридор. Передо мной стоял Вальтер Ульст — живой, здоровый, обветренный старший мой товарищ.

От него я и узнал, что было на самом деле в ту ночь, когда меня свалил тиф. Оказалось, что белые решили воспользоваться пургой, внезапно ударить на село Большие Млыны и захватить наших всех на ночевке.

Может быть, они и в самом деле захватили бы нас, если бы не открыли стельбу раньше времени на том краю села, где наших никого не было.

Услышав стрельбу, Князев и командир батальона другой части, которая пришла в деревню раньше нас, подняли бойцов, зашли с двух сторон и уложили весь батальон. Их было человек двести.

— Ну, а меня где же нашли?

— А тебя нашли на краю села, когда раненых искали. Я тебя и нашел. Лежишь ты, смотрю, и винтовка рядом, а сам не раненый. Я позвал ребят, занесли тебя в хату, а потом я Князеву сказал.

— А Князев что?

— А Князев говорит, что тиф — дальше аж некуда. • Я уж, — говорит, — и раньше видел, что парнишка забо-,1ел, спать его послал, а он вон куда забрел...» Ну, я взял твою винтовку, чтоб разрядить, а там четыре патрона в магазине и стреляная гильза в патроннике. Тут мы и сообразили...

— Что сообразили?

— А то, что это из-за тебя белые раньше времени себя открыли. Ты стрелял в них, что ли?

— Не помню, — сказал я.

Тут мы с Ульстом заговорили о всякой всячине, о роте. Оказывается, дальше она не пошла. Под Перекоп не успела, не догнала. А белый батальон был дроздовский — после боя под Екатериновкой он отбился от своего полка и за Перекоп не попал. Вот они и ходили бандой, хотели пробиться на Дон, да ведь и на Дону уже тогда белых не осталось.

— Скажи, Вальтер, — спросил я как будто между прочим:— а там, среди убитых белых, Кольки Колесниченко не было?

— Колесниченко? С чего это ты взял? Это ведь был офицерский батальон.

— Нет, я так просто.

Мы поговорили с Вальтером обо всех своих делах, о том, что будем дальше делать, чему учиться, как жить. Было еще довольно холодно, и, несмотря на март, холод стоял собачий. Но шла весна, в окнах светило солнце, и впереди была вся жизнь.

Только в школе на комсомольском собрании я встретил Таню Готфрид. Она увидела меня, покраснела, но я подбежал к ней и взял ее за руки. И тут только, став рядом с ней, я увидел, как вырос за это время.

После собрания мы пошли с ней вместе — нам было по дороге.

ЧЕТЫРЕ ТОВАРИЩА

Полк вошел в город поздно вечером. Это был прифронтовой город на военном положении — он был темен и тих. Темно было и в степи, но там темнота была не такой плотной, как здесь. Несмотря на то что тяжелые тучи висели низко и звезд не было, все же мутный свет проникал откуда-то с далекого горизонта и разбавлял черную осеннюю тьму.

Миша Якорев механически передвигал ноги вот уже семь часов подряд — с последнего привала — по бесконечной дороге. Он устал, но усталость была не в ногах — она разлилась по всему телу: устала спина, на которую давил вешевой мешок, устало плечо, которое резал ремень от винтовки, и шея устала — трудно было держать голову прямо.

Город начался мостовой. Вместо привычной грунтовой дороги под ногами очутилась мостовая предместья, избитая колесами телег и копытами лошадей, вся в рытвинах и выбоинах. Миша стал спотыкаться и тут наконец почувствовал, как устали у него ноги. Выбитый из привычного

ритма, Миша качался, натыкался на соседей По строю. Он должен был собрать все свои силы, чтобы приказать себе идти прямо, не цеплять носками за каждый булыжник мостовой.

Дома по обеим сторонам улицы закрыли горизонт. Стало совсем темно.

Затерянный где-то в конце второго батальона, Миша Якорев плохо представлял себе весь полк целиком. Он знал, что перед вторым батальоном шел первый и что замыкал походную колонну третий батальон. Но в каждом батальоне было три роты, в каждой роте — три взвода.

Миша не знал еще всех красноармейцев своего взвода — их было сорок человек; все разные, не похожие друг на друга люди. Он знал хорошо троих: Ковалева — черного, насмешливого и самолюбивого парня с завода «Гельферих-Саде», Грацианского — худого, бледного юношу из Петрограда и Прокошина — старого солдата, воевавшего седьмой год, который в любой обстановке устраивался по-домашнему.

Батальон остановился у большого темного дома.

— Третья рота, слухай меня! — раздался голос старшины Полубийченко. — Стоять вольно, доки перва та друга рота не пройдут у дом, — сказал он, мешая русские слова с украинскими, — а тоди заходьте повзводно та занимайте третий поверх.

Где-то впереди слышалась команда. Батальон перестраивался, люди в строю по двое входили в здание. Миша стоял, опершись всем телом на винтовку, и думал только об одном — спать, спать, спать...

Так стоял он в полусне, пока

Ковалев не толкнул его в спину кулаком и проворчал:

— Заснул, ворона!

Вошли в здание. Внутри было темно, и только кое-где

на поворотах лестниц да в коридорах мерцали тусклыми огоньками каганцы. Миша не мог понять, что это за дом,

пока, войдя в одну из комнат на третьем этаже, он скорее

нащупал, чем увидел, парты. Несмотря на усталость, он

улыбнулся.

— Грацианский, — сказал он, — видишь, парты.

За Мишей в комнату вошел Прокошин с каганцом в руке. Колеблющийся огонек осветил класс, настоящий класс, с тремя рядами парт, с кафедрой у окна. Ребята уже хозяйничали в этой классной комнате, сдвигали парты к стене, громоздя их друг на друга. Несколько человек устраивались по углам. Грацианский стоял посреди комнаты и растерянно оглядывался. Он не сразу отозвался. Миша уже сидел на полу возле Прокошина, когда Грацианский наконец ответил.

— Парты, да... очень странно. У нас восьмой класс был точь-в-точь такой. — Голос у Грацианского был тихий и будто приглушенный.

— Да полно оглядываться! — крикнул ему Миша. — Иди сюда, а то место займут!

— Иди, браток, — подтвердил Прокошин. — Квартера — лучше не надо, освещение

электрическое, деньги вперед.

Он уже отгородил двумя партами угол на четырех и расстелил свою огромную шинель, которая мешала ему ходить, но была незаменима на привалах. Прокошин поставил каганец на сиденье парты, и неверный свет освещал этот один угол, оставляя все остальное в темноте.

Старый солдат сидел на полу и развязывал мешок; чудовищная тень его плясала на стене. Чья-то рука потянулась было к каганцу, но Прокошин проворно схватил блюдце с маслом, в котором плавал горящий фитилек, и переставил его на пол.

— Не тронь, милок, не твое, — спокойным голосом сказал Прокошин и, продолжая развязывать свой мешок, добавил: — И до чего же хитрый народ! Своего ума нет, так чужим хочет прожить... Ну, Витя, божья душа, садись. Я уж Ковалева за ужином наладил.

Грацианский сел рядом с Прокошиным и Мишей:

— Знаешь, Якорев, когда я вошел, мне показалось, будто это наш класс, только кафедра у нас стояла не так...

— Чудак, Виктор! Ты же учился в Петрограде, а то Украина...

— Ну да, конечно, ведь это я только подумал, —сказал он задумчиво.

Миша Якорев, чтоб не заснуть до прихода Ковалева, стал глядеть на огонь; он глядел, жмурился и не заметил, как задремал. Разбудил его голос Ковалева и запах борща.

— Дармоеды, инвалидная команда! — ругался Ковалев. — Жрать борщ их есть, а сбегать за борщом их нету!

— Не ругайся, Ковалев, — примирительно сказал Миша.

— Ну вас к черту! — огрызнулся Ковалев и вытащил из кармана ложку.

Прокошин стал нарезать хлеб, аккуратно, не роняя крошек.

Огромный круглый прокошинский котелок стоял на полу. Наполнять его доверху и приносить полным умел один только Ковалев. Он и был постоянным фуражиром четверки, что давало ему право ругаться столько, сколько он хотел. Он съедал большую часть принесенного, но при этом были сыты и все остальные. Другого такого ловкого, зубастого и смелого человека не было во всей роте.

Все четверо принялись за еду. Ковалев ел быстро, заедая борщ огромными кусками хлеба. Прокошин ел солидно и степенно, не проливая ни капли. Миша, глядя на Прокошина, подражал ему. Все трое ели большими деревянными ложками. Только Виктор, вытащив металлическую, еще домашнюю ложку, обжигаясь и дуя на горячий борщ, ел, наклонившись над общим котелком.

Ковалев перестал есть и посмотрел на Грацианского.

— Товарищ Прокошин, — сказал он насмешливо, — у меня сердце болит, когда я смотрю^ как кушает этот иптел-лигент. (Слово «интеллигент» он произнес почти «ин-теллихент».) У меня до тебя большая просьба: научи его кушать, как люди кушают, а не как свиньи над корытом.

Грацианский остановился и растерянно посмотрел на Ковалева.

— Что ты смотришь на меня? С твоей серебряной ложки в котелок капает.

— У него ложка не солдатская, — добродушно сказал Прокошин. — На, Витя, тебе способней будет, божья душа... И как только ты в солдаты попал? — Он протянул Грацианскому деревянную ложку.

Тот было хотел отдать в обмен свою, но Прокошин отмахнулся:

— Твоя, брат, ложка дорогая. Ковалеву отдай, он ее сменяет.

— То-то! — подмигнул Ковалев. — Учись у людей. — Он сунул ложку Прокошину и сказал: — Побережи, старик!

Горячая еда совсем разморила Мишу, он уснул, даже не разувшись, и уж не видал, как хозяйственный Прокошин убрал котелок, погасил каганец и, уступив часть своей шинели Виктору, улегся рядом с ним.

Миша проснулся оттого, что его расталкивал Ковалев:

— Вставай, чертяка! Тут из-за него весь взвод перебудили... Его старшина зовет, а из-за него людям спать не дают.

Ковалев преувеличивал: взвод спал, классная комната полна была храпом и сонными вздохами. Проснулся один только Ковалев, который спал чутко, по-звериному, и просыпался мгновенно.

Миша поднял голову и еще сонными глазами увидел в дверях дневального со свечой. Он поднялся, взял винтовку и вышел в коридор.

Старшина передал ему поручение командира роты: отнести пакет в штаб бригады — Канарская, 17 — и долго объяснял, как найти улицу, видимо и сам не зная точно, где эта улица находится. Запутавшись под конец, он спросил решительно:

— Ты что, в гимназии учився?

— Учился.

— Сколько классов прошел?

— Шесть.

— Образованный — сам найдешь.

Полубийченко отдал ему пакет и пропуск. Миша вышел на улицу, и свежий ночной воздух сразу разогнал сон. Он вздрогнул, расправил плечи, натянул ремень от винтовки и пошел по тротуару, отбивая шаги, как на строевом ученье.

На улицах было пусто. Город будто спал. На перекрестке Миша остановился и прислушался, затаив дыхание. Тишина. Но эта тишина казалась ему слишком напряженной; город не спал, как не спит человек, которого подстерегает опасность. За большими темными стенами домов, за темными окнами притаились и не спят жители прифронтового города, не зная, какое их встретит утро.

Миша легко нашел штаб бригады. Он разместился в небольшом двухэтажном особняке за оградой. Часовой у ворот направил его в политотдел. Во дворе стояли кони. Миша разглядел и тачанку с пулеметом. В самом деле, в большом зале на мягкой мебели, на полу и даже на столе спали красноармейцы — очевидно, взвод связи. Один связист вертел ручку полевого телефона и беспрерывно повторял в трубку:

— Петров, Петров, Петров...

Миша обратился к телефонисту; тот, не переставая повторять свое, мотнул головой в сторону ближайшей двери. Миша толкнул ее и вошел.

За столом спиной к нему сидел и что-то писал человек в гимнастерке без ремня — очевидно, комиссар. Ремень с револьвером лежал рядом на столе. Комиссар принял пакет, даже не обернувшись.

— Ну, а теплые шапки всем выдали в вашем батальоне?— спросил он, расписываясь, и, не получая ответа, обернулся.

— Павел Иванович... — тихо произнес Миша, еще сам себе не веря. — Павел Иванович, неужели это вы?

Миша весь дрожал от волнения.

Комиссар отодвинулся, чтобы не загораживать свет, и посмотрел на Мишу, не узнавая его.

— Да ведь это я, Якорев, Миша Якорев — ваш ученик!

Комиссар вскочил:

— Миша! Да может ли это быть?

Миша тряс его за руку, как будто желая удостовериться, что это именно он и есть Павел Иванович, студент Латышев, который готовил его после болезни в четвертый класс, студент Павел Иванович Латышев, который ухаживал за его сестрой Зиной, а потом исчез неизвестно куда, не оставив за собой никаких следов.

Встретить его здесь комиссаром бригады казалось Мише чудом, случаем, который возможен только во сне.

Но перед ним стоял живой Павел Иванович, только остриженный наголо и небритый. Латышев был изумлен, может быть, не меньше самого Миши, узнав наконец в этом молодом красноармейце худенького и болезненного мальчика, каким тот был когда-то.

— Ну и встреча! — сказал он наконец. — Как же ты сюда попал? Ведь тебе, насколько я понимаю, лет семнадцать...

Он усадил его, и Миша, путаясь и не по порядку, стал рассказывать и то, как он счел себя не вправе не идти на фронт, когда белые наступали, и как Зина, его сестра, уговаривала его остаться дома, и какие замечательные люди у них в роте, и вообще как замечательно и неожиданно, что он здесь его встретил.

Латышев, задумавшись, потер пальцем лоб — старый, хорошо знакомый Мише жест.

— Вот что, друг мой... — произнес Павел Иванович, будто задавая урок. (Сейчас скажет: к следующему разу параграф такой-то, задача такая-то.) — Вот что, друг мой: пойдешь ко мне в политотдел работать. Завтра откомандируем. Согласен?

Миша опешил:

— Я — к вам? Зачем?

— Ты парень грамотный, развитой, как раз такой мне и нужен. Ну, по рукам, что ли?

Латышев улыбался, глядя на ошеломленного Мишу, который не знал, что ответить. Встреча с Павлом Ивановичем была счастливой удачей. Теперь он предлагал перейти в политотдел, быть рядом с ним, ездить на тачанке. Больше не нужно будет таскаться в тяжелых ботинках по нескончаемым дорогам, и матери можно будет написать, чтобы не беспокоилась — тут не убьют. Эти мысли промелькнули очень быстро, как будто даже против его воли. Он не хотел об этом думать. Неуверенно спросил:

— А как же винтовку?

— Дам тебе записку. Сдашь старшине.

Латышев сел к столу и стал писать.

Значит, сдать винтовку... Прийти к старшине, показать записку, попрощаться с Прокошиным, с Виктором, с Ковалевым. А утром они выступят, и на его месте в строю, рядом с ними, будет кто-нибудь другой. Через неделю, а может быть, и раньше полк примет бой, и пули будут лететь, и снаряды рваться над головой, придет настоящая опасность, а в это время он будет сидеть в политотделе, в тепле, сытый, и писать под диктовку Латышева воззвания и приказы.

И Латышев предлагает ему переменить походную, полную опасностей жизнь на спокойное существование в политотдельской канцелярии. Он просто хочет уберечь его от опасностей, уберечь его, который стремится им навстречу и только одного хочет — оказаться достойным этих опасностей, не струсить, не увернуться, встретить лицом к лицу и голод, и усталость, и пули, и, если придется, допросы в контрразведке.

Может быть, Латышев нарочно испытывает его, может быть, он думает, что Миша — тот самый маменькин сынок, которому не давалась алгебра? Почему Латышев улыбался, когда смотрел на него?

А что скажет Ковалев, когда Миша придет прощаться с товарищами?

Миша ясно представил себе смуглое насмешливое лицо Ковалева и уже слышал обидные, язвительные словечки, на которые Ковалев был мастер.

А что скажут школьные товарищи, когда узнают, что Миша Якорев сменил винтовку на карандаш?

Он ни за что не пойдет в политотдел!

Миша тронул Латышева за рукав.

— Павел Иванович, — сказал он, — я не хочу идти в политотдел.

Латышев удивленно обернулся:

— Это почему?

— Да так, мне не нравится...

— Чудак-человек, да что же тебе нравится?

Миша мялся, не зная, что сказать. Не передавать же Латышеву мысли, которые могут показаться даже обидными для него! Мише ни на секунду не приходило в голову, что Латышев может уклониться от опасности. Но одно дело Латышев, другое — человек, который будет прятаться за его спиной. Это трудно и долго объяснять.

— Да что же тебе не нравится? — повторил Латышев свой вопрос.

— Дайте мне подумать, — проговорил наконец Миша, как говорил когда-то Павлу Ивановичу, когда нетвердо знал урок. — Если можно, я еще подумаю.

— Что ж, думай, — опять улыбнулся Латышев, — дело серьезное; завтра приходи.

Было около трех часов ночи, когда Миша ушел от Латышева. Он вышел за ограду. Ночь была по-осеннему темна, дул порывистый ветер, земля под ногами была схвачена легким морозцем — признак близкой зимы, лужицы затянулись тонкими, ломкими льдинками.

Миша обещал Латышеву подумать. Он думал, и каждая новая мысль подтверждала принятое решение. Он шел широкими шагами по знакомым теперь улицам и думал уже не о том, какой ответ дать Латышеву, а как выполнить долг, который он взял на себя, думал о том, что нужно сделать, чтобы оказаться не хуже тех людей, которых он ставил себе в образец: не хуже Латышева, не хуже Ковалева, который ничего на свете не боится, не хуже Прокошина, который вынес страшные четыре года в окопах под Карпатами, в Мазурских болотах, бои с Колчаком на Восточном фронте, голод, тиф и спокойно ждет новых боев и атак. Миша вспоминал трех матросов, застрявших с броневиком на Кузнечной улице, когда белые захватили уже весь город. Расстреляв все пулеметные ленты, они вышли с открытой грудью, с одними наганами в руках навстречу белым, и все трое полегли тут же на улице. Весь город удивлялся такой смелости. Их тела до вечера лежали на мостовой, он их видел и с тех пор не может забыть трех красных матросов.

Это были смелые люди. Но неужели им не было страшно выходить на верную смерть? Миша должен был себе сознаться, что он боялся и менее страшных вещей, и сколько усилий стоило подчас броситься в воду с высокого берега вниз головой, когда ноги как пригвожденные не хотели отрываться от земли. А ведь это пустяки, в которых стыдно признаться. Как можно сравнивать это с поведением человека в бою, в штыковой атаке, когда сама смерть идет прямо на тебя?

Надо сделать так, чтобы не бояться. Он идет не один — целый полк, тысяча людей идут вместе. Неужели он будет хуже любого из тысячи?

Доложив старшине о выполненном поручении, Миша пошел к себе во взвод. Он открыл дверь и даже не сразу решился войти. В комнате висел тяжелый, спертый воздух от трех десятков человеческих тел, отдыхавших после трудного перехода.

«Ну, вот еще нежности какие!» — подумал он про себя и стал пробираться к своему углу за партой.

Ковалев лежал, разметавшись. Миша должен был отодвинуть его, чтобы лечь на свое место, рядом с Виктором. Ковалев выругался спросонья, но подвинулся, и Миша улегся.

Спать ему уже не хотелось. Он лежал на спине с открытыми глазами, переживал эту неожиданную встречу с Латышевым, восстанавливал в памяти весь разговор, сравнивал Латышева — светловолосого студента в тужурке с блестящими пуговицами и этого Латышева — комиссара в солдатской гимнастерке и сапогах. И хотя Миша прекрасно знал, что это один и тот же человек, он не мог соединить аги два образа в одно. Но ведь и сам Миша — как он изменился! Павел Иванович ни за что не узнал бы его, не назови он себя. Ну, где ж узнать? Время, когда Миша готовился к экзаменам, ходил на реку с Пазлом Ивановичем, бегал с ребятами, ушло далеко-далеко. А сейчас наступило другое время, суровое и боевое, когда человек отвечает уже сам за себя и сам ищет свою дорогу между жизнью и смертью.

Прислушавшись, Миша почувствовал, что и Виктор не спит. Рука Грацианского лежала рядом, и пальцы его шевелились.

— Грацианский, — шепотом окликнул его Миша, -ты не спишь?

— Нет, — ответил Виктор. — Что у тебя случилось?

«Откуда он знает, что у меня что-то случилось?» — подумал Миша и шепотом стал рассказывать Виктору про встречу с Латышевым и про свой с ним разговор.

— Как ты думаешь, правильно я сделал? — спросил Миша.

Виктор ответил не сразу.

— Я не знаю, — сказал он помолчав. — Должно быть, правильно. Это надо судить по тому, как ты сам чувст вусшь.

— Я думаю, что правильно! — горячо сказал Миша. -Раз если пошел на фронт, так уж не надо выпускать винтовки, пока война не кончится... Ты что шевелишь пальцами? — вдруг спросил Миша, почувствовав, как Виктор перебирает концами пальцев по сукну шинели.

— У меня руки одеревенели, — как бы извиняясь, ответил Виктор.

Миша удивился:

— Это что же, болезнь? — Он слышал, что при некоторых болезнях деревенеют конечности.

— Нет, пальцы, знаешь, теряют гибкость. Это оттого, что долго не упражнялись. Мне бы сейчас надо шесть часов в день упражняться, так вот негде! А профессор настаивал, он предупреждал, что не будет инструмента, да я и сам знаю...

Миша плохо понял, о каком профессоре и каком инструменте идет речь.

— Профессор музыки. Я ведь играл и сочинял немного. Ты не знаешь, но ведь музыки очень много в жизни. Очень многое вызывает музыку в человеке. Видишь снежную площадь — одна музыка, завернешь в переулок — другая. И даже когда тихо в доме — все равно и тогда бывает музыка, да и тишина бывает разная. Все это трудно объяснить и даже бывает глупо объяснять, но я, пока себя помню, никогда без музыки не жил. Не странно тебе, что я это говорю? Может быть, не нужно...

— Нет, почему! — сказал Миша, но ему, конечно, было странно услышать вдруг разговор о музыке, до которой, казалось, было очень далеко теперь, ночью, посреди храпящего взвода.

— Уроки готовишь, — продолжал Виктор, — и вдруг возникает мелодия. Введешь скрипку, потом виолончель, потом осторожно медные... Понимаешь ты меня — это все в голове, никаких инструментов нет, но я их слышу, и поднимается соната или целая симфония. — Он тихо засмеялся. — Алгебру мне всегда перебивал Вагнер. Музыка очень громкая — все Гойе, Гойе, я из-за нее математика не слышал. Это был очень славный человек и всегда ставил мне двойки. Мы уж с ним потом встретились в концерте, Вестен дирижировал. Там играли Гайдна. Вот это...

Он стал тихо насвистывать, пропуская очень тонкий звук между зубами. Миша не уловил никакой мелодии.

— Ну, это все равно. Очень ясная музыка. Математик подошел ко мне в антракте и сказал: «Вы лучше слушаете Гайдна, чем алгебру. Приходите ко мне домой». Я к нему пришел. Играл ему. Мы подружились, а на алгебру я совсем перестал ходить и гимназию бросил. Да уж было все равно... Всеволожский — мой профессор — убеждал меня не уходить в армию, говорил, что может оставить меня при консерватории, достать академический паек, а то вся техника пропадет. И я вижу — он прав; техника пропадает, руки уже не те. Ты посмотри.

Он дал Мише пощупать свою худую горячую руку.

— Но я иначе не мог поступить. Ну, вот я и пошел в военкомат. Я знаю -— я плохой солдат. Вот и Ковалев меня сегодня ругал. Он прав, конечно. Это свинство — есть над котелком.

Он помолчал.

— Странно, теперь я по-иному стал слышать музыку Теперь я и писал бы иначе. Мыслей очень много, а запи сать их еще нельзя. И вот инструмента нет... Был бы инструмент — хоть поиграть...

— А спать вы дадите людям, чтоб вас черти взяли! -вдруг, поднявшись на локте, вполголоса сказал Кова лев. — Бухтят, бухтят, как бабы на базаре! Я уже, может, два часа слушаю, как они тут разоряются. Если ты не брешешь, что музыкант, я тебе инструмент очень свободна достану, чтобы ты народу спать не мешал. Вставай, Шаляпин!

Думая, что за этим предложением скрывается какая-нибудь злая шутка, Миша сказал:

- Что ты пристаешь к нему, Ковалев? Хочешь спать — лежи и спи.

— Не тарахти! — огрызнулся Ковалев. — Я тебе говорю, вставай! — обратился он опять к Виктору. — Инструмент здесь видел. Пойдем — покажу. Только какая может быть игра, когда темно, как в торбе.

— Это не важно, что темно... для меня это не важно, — волнуясь, сказал Виктор, и Миша почувствовал, что весь он дрожит.

— В темноте играть будешь? — удивился Ковалев. — И не брешешь? Ну, пойдем посмотрим — будешь нам баки забивать. Пошли.

Он сказал это так убедительно, что Виктор поверил и встал; поднялся и Миша. В темноте они задели спящего Прокошина. Тот проснулся и, увидя всех троих на ногах, потянулся, чтобы встать, но Ковалев уложил его на место:

— Лежи, старик. Пустяковое дело.

Легкими шагами, почти неслышно ступая по полу между лежащими телами, он пошел к двери, Виктор и Миша — за ним.

Они прошли в конец коридора в полной темноте, под-пились по узкой лестнице на следующий этаж и очутились в большом зале.

«Актовый зал», — догадался Миша.

Ковалев уверенно повел их через весь зал и привел к роялю.

— Вот! — сказал он, хлопнув ладонью по крышке, и звук гулко отозвался в пустом зале. — Играй, если не брешешь.

Виктор поднял крышку, ощупал клавиатуру, как будто желая убедиться, что это и в самом деле рояль, и осторожно тронул одну клавишу. Раздался высокий тихий и чистый звук, поднялся и замер на другом конце зала. Стоя, гак же тихо и осторожно он взял несколько аккордов. Рояль был почти в порядке. Потом Виктор нащупал табурет, сел, поерзал на нем, усаживаясь поудобней; табурет поскрипел, и стало совсем тихо.

— Ну, послушайте, — сказал Виктор к опустил руки на клавиши.

Музыка началась почти неслышно, в полной гармонии с тишиной и пустотой зала. Легкие и тихие звуки, сменяя друг друга в спокойных сочетаниях, поднимались над роялем. Потом они зазвенели, убыстрились, стали переливаться, будто перебегая друг другу дорогу, потом их стало много, они наполнили всю пустоту зала, завладели им, поднялись высоко и звенели под самым потолком.

Миша любил музыку, но плохо понимал ее. Как и многих людей, музыка, поразив сначала мелодией или сочетанием звуков, быстро утомляла его, он отвлекался от ее содержания, думал о другом, изредка возвращался к ней •нова, услышав уже знакомую мелодию и радуясь тому, что ее узнал. Необычность ли обстановки, волнение ли, пережитое им этой ночью, помогли ему воспринять всю музыку без остатка, но он слушал ее, не думая ни о чем другом, жалея только, что раньше он никогда не умел слушать и наполняться музыкой целиком, вдыхать ее в себя, как воздух, полной грудью.

Миша и Ковалев стояли рядом. Ковалев слушал, опершись локтями о стол, уперев подбородок в ладонь. Трудно было решить, о чем он думал. Когда Миша, неловко повернувшись, скрипнул подошвой, он повернул голову и прошипел:

— Цыть, ты!

Виктор играл уверенно и сильно. Миша, которому было всегда жалко беспомощного и неудачливого парня, удивился, с какой свободой он владеет музыкой, какие ловкие и сильные у него пальцы. Миша почувствовал уважение перед этой замечательной, но плохо ему понятной силой, какую он почувствовал в Грацианском.

А Виктор играл, и музыка его не ослабевала. Основная мелодия все возвращалась и каждый раз в новом звучании; мелодия эта так волновала Мишу, что даже кровь приливала к щекам, и он не замечал холода в зале, где были разбиты стекла. Через разбитые окна в зал влетал порывистый холодный ветер и, улетая, уносил с собой обрывки музыки.

Мелодия все поднималась и поднималась. Она звенела чистым серебром, а гудящие медные звуки толпились внизу, взбирались за ней и снова откатывались назад, и когда наконец оба потока звуков слились в один рокочущий и шумящий — музыка кончилась.

— Умеешь! — вздохнув, сказал Ковалев. — Значит, не брехал — и в темноте умеешь. Счастье твое, — добавил он не то угрожающе, не то шутливо.

— Это ты сочинил? — тихо спросил Миша.

— Это Лист, — ответил Виктор и снова с силой опустил руки на клавиши.

Но не успел прозвучать первый аккорд, как его перебил сильный стук в дверь — кто-то дубасил по ней кулаками.

— Отчиняйте! — услышали ребята голос Полубий-ченко.

— Ша, ребята, — прошептал Ковалев, — бежите до юстницы, — а сам на носках пошел к двери.

Полубийченко снова застучал, он стал трясти дверь. Дверь была заперта на ключ.

— Отчиняйте, — кричал старшина, — бо я все равно взломаю!

Он начал с силой рвать дверь и действительно вот-вот мог взломать ее. Тогда Ковалев решительно подошел к двери и крикнул:

— Ну, чего там?

Полубийченко снова затряс дверь:

— Отчиняй!

— А я что, фокусник из цирка, — сказал Ковалев, — отворять дверь, когда ключа нет? Нету ключа, старшина! Через другой ход приходи.

Полубийченко рассердился:

— Що це за безобразие таке! Який такий другой вход? Кто разрешив? Що за музыкант знайшовся середь ночи грать?

Ну так что? — вызывающе сказал Ковалев. — И играл!

— Як фамилия?

— Ковалев.

— О, Ковалев, скаженный! — нарочно стараясь сердиться, крикнул Полубийченко. — Два наряда вне очереди за цю музыку твою, музыкант, щоб тоби повылазило! — закончил он уже почти добродушно. — Иди до своего взводу.

— Приду!.. — отозвался Ковалев. — Два наряда заработал, — сказал он, хлопнув Виктора по плечу, когда все трое спускались по лестнице к себе во взвод.

Утром оказалось, что нужно выступать. Миша обрадовался этому — у него был прекрасный повод не заходить к Латышеву, и все складывалось совершенно естественно. Ну, а если Латышев вызовет его к себе, то он сможет твердо и уверенно ответить, что он хочет остаться у себя в роте, потому что еще не заслужил права быть в политотделе.

Никто почти не слышал ночной музыки, но со слов Полубийченко в роте знали, за что Ковалев получил два наряда, и за ним тут же укрепилось прозвище «музыкант».

Ковалев только посмеивался, а когда Виктор заикнулся было, что он хочет пойти объясниться со старшиной, то Ковалев погрозил ему кулаком, и Виктор понял, что лучше не связываться.

Перед тем как выходить из города, всю бригаду вывели на площадь и построили перед сколоченной из досок трибуной. Стояли по ротным колоннам, и Миша, как это бывало на всех парадах, из своего третьего взвода — в задних рядах — плохо видел, что делается впереди. Но в группе командиров на трибуне он все же разглядел Латышева в желтом полушубке, перетянутом ремнями, и в белой лохматой папахе. Латышев перегнулся через край трибуны и будто искал кого-то среди выстроенных на площади людей. Мише хотелось думать, что Латышев высматривает его, но ошибся, потому что Латышев, очевидно, нашел, кого искал, и, помахав рукой, подозвал его.

Подстроился третий полк, и митинг открылся. Миша плохо слышал речь комбрига, говорившего голосом низким и глухим. Тот же порывистый ветер, дувший ночью, теперь носил по воздуху мелкие колючие снежинки и вдруг уносил с собой слова из речи комбрига. До Миши доходили только обрывки. Когда начал говорить Латышев, Миша напряг всю силу слуха и, несмотря на ветер, не пропустил ни одного слова.

— Добить генерала Врангеля! — Сильный и звонкий голос Латышева пробивался сквозь ветер и был слышен во всех концах площади. — Опрокинуть в море белогвардейские полки, освободить Советскую землю от помещиков и фабрикантов, выгнать из наших пределов войска мирового капитала, раздавить многоголовую гидру контрреволюции!.. Товарищи красноармейцы, сыны рабочего класса, сыны трудового крестьянства! — слышал Миша голос Латышева. — Мы идем в решительный бой за советскую власть, за наше счастье, за нашу свободу!

«Идти в решительный бой» — о большем счастье Миша и по мечтал. Ничто в мире не могло бы его остановить. В сердце у него стало горячо. Да, это верно, это главное — идти в решительный бой, чтобы победить или умереть. Его охватило чувство необычайного подъема, и он уже почти не слушал того, что говорил Латышев, а только думал о том, какой это замечательный человек и как было бы хорошо хоть немного походить на него. Миша посмотрел вокруг себя, увидел напряженно слушающие лица, многотысячный строй штыков, куда хватал его глаз, до самого края площади, и крепко сжал винтовку, стоявшую «к ноге».

Потом они проходили под оркестр церемониальным маршем мимо трибуны.

— Да здравствует мировая революция! — крикнул Латышев, когда рота проходила перед трибуной. — Ура!..

— Ура! — откликнулся Миша во всю силу своих легких, и ему показалось, будто он крикнул громче, чем вся его рота.

Следующую ночь Миша провел уже далеко.

Город окружала степь. Как и вчера, до самого горизонта не было видно ни деревца, ни кустика. Летом на всем этом бескрайном пространстве поднималась пшеница. Край этот был обилен и богат. Миша, выросший в городе, не чувствовал и не понимал этого; он удивлялся, видя, как Прокошин поднимал ком земли с поля, разминал его в руке, рассматривал, сдувал с ладони и с сожалением говорил:

— Богатая земля!

Подходил кто-нибудь другой, из стариков, хлопал Прокошина по плечу и говорил:

— Что, хозяин, уж забыл, как и пашут!

У них начинался разговор про землю, про урожай, крестьянский разговор, которого Миша не понимал и который был ему скучен.

Черные поля, по которым ветер разбрасывал сухой снег, своей неприютностью даже щемили сердце. Веселей становилось, когда Миша, оглядываясь, видел снова знакомые лица. Рядом с ним, спрятав руки в рукава своей черной поддевки, шел озябший Виктор, слева — своей легкой походкой никогда не устающий Ковалев.

Сзади послышался топот. Обернувшись, Миша увидел обгонявшую их конницу. Батальон на ходу отодвинулся к правой стороне дороги, освобождая коннице проход.

Кавалеристы, непринужденно откинувшись в седлах, проезжали рысью мимо пехоты. В коротких полушубках и лохматых шапках они казались похожими только издали. Разглядев их вблизи, Миша удивился тому, какие разные это были люди. Мимо них проезжало несколько эскадронов интернациональной кавалерии. Здесь были черные и смуглые мадьяры; очкастые и белобрысые — должно быть, немцы; в рядах Миша увидел нескольких китайцев; а один из кавалеристов, поднявшись на стременах, выкрикнул приветствие на каком-то языке, похожем на польский.

Ковалев с завистью глядел на проезжавших кавалеристов и даже выругался с досады.

— Везет же людям, — сказал он, — что есть у них кони! Ходи тут, ходи, мешай грязь ногами, а толку с этого никакого. Ох, и поездил бы я верхом и порубал тех кадетов сколько хотел!

Ему не удалось попасть в кавалерию, он ссе мечтал как-нибудь вырваться из пехоты и завидовал каждому кавалеристу и даже кашевару, который изредка взбирался на свою кухонную конягу и, болтая локтями, трясся на ней к водопою.

Ковалев мог бы пойти к лошадям в обоз, но сидеть в обозе было не по нем; он остался в строю, ожидая удобного случая переменить свою пехотную судьбу.

В селе, куда они пришли к вечеру, ничто не говорило о близости фронта. Рота заняла улицу на краю деревни, и Прокошин, взяв с собой Виктора, чтобы пойти за ужином, отправил Мишу занять для них на ночь «вон ту крайнюю хату». Солдатским своим нюхом он умел находить хату самую удобную, просторную и часто никем не занятую. Он бы и сам пошел ее занимать, да Ковалев дневалил на кухне, выполняя наряд, заработанный им прошедшей ночью. Это был самый легкий наряд, отбывать который считалось не повинностью, а скорее удовольствием. Дневальные на кухне хоть и чистили картошку, чего никто делать не любил, но зато возвращались сытые на неделю вперед. Ковалев не страдал за свой самоотверженный поступок, и все говорило о том, что остальные трое тоже в обиде не останутся.

— Так гляди, браток, чтобы ту халупу уж никто не занял,—сказал Прокошин.—Деревня большая, места много.

Миша побежал к хате, на которую указал ему Прокошин. Она стояла на краю, за плетнем. Было приятно думать, как хорошо и тепло внутри, особенно после резкого ветра со снегом, который летел откуда-то с невидимого, холодного, черного неба.

И вдруг у Миши ёкнуло сердце. Возле хаты залаяла собака. Миша остановился, но собака, видно, уже заметила его и с заливистым лаем понеслась к плетню.

Миша боялся собак. Он боялся их с детства.

Собака уже прыгала возле самого плетня, наскакивала на него и лаяла с ожесточением. Мише очень хотелось убежать или хотя бы отойти на середину дороги, но ему было неловко перед самим собой; так он стоял у плетня, не решаясь двинуться, пока собака не побежала вдоль плетня, ища, должно быть, какой-нибудь известный ей собачий лаз. Тогда Миша двинулся и с неприятно скачущим сердцем пошел вперед, стараясь сохранить спокойный шаг.

Собака, увидя, что враг ее сдвинулся с места, оставила свое намерение, опять начала скакать у плетня и, лая все азартней, старалась просунуть морду в расщелины между прутьями.

Миша пытался убедить себя, что это обыкновенная дворовая шавка и, должно быть, даже не очень большая. Он искоса старался разглядеть ее, но видел только, что это темное, бесформенное, лохматое, злобное существо.

Уже несколько шагов осталось до ворот, в которые он должен был войти во что бы то ни стало. Надежда еще была на то, что они будут заперты; тогда он постучит — выйдет хозяин и отзовет собаку.

Он подошел и толкнул калитку; она легко подалась, и Миша с сильно стучавшим сердцем вошел в нее.

Собака кинулась к нему и попыталась укусить его за ноги. Но тогда он, словно сразу отрезвев, оттолкнул ее прикладом винтовки.

Он сразу потерял весь свой страх, и это, казалось, почувствовала и собака. Она отскочила, стала еще злобнее лаять, но уже не кидалась на него. Миша остановился, посмотрел на нее и даже удивился своему исчезнувшему, и так внезапно, страху.

Повернувшись, он пошел к дому и, перед тем как войти в дверь, показал собаке язык.

Через час все четверо, наевшись доотвала, сидели, развалясь на куче желтой соломы, наваленной перед печью. Хозяйская дочка, девочка лет двенадцати, подбрасывала в лечь охапки соломы, — солома горела ярким желтым пламенем, огонь трещал и гудел в печи. В черном казане кипела и клокотала вода для галушек, которыми хозяйка собиралась угостить своих постояльцев. Она жила одна с девочкой и малышами, муж уехал с обозом. Прокошин наносил соломы в хату, починил колченогую лавку, вытащил из кармана свистульку для малыша и показал себя таким домовитым и приветливым человеком, что хозяйка сочла невежливым не угостить его с товарищами, тем более что и так полагалось кормить всех приходящих на постой. Открыв сундук и порывшись в нем, она достала еще и табаку. Прокошин и Ковалев закурили и с наслаждением затянулись; Виктор отказался, а Мише отказаться показалось неудобным, и он, неумело свернув козью ножку, от первой затяжки ядовитого и горького дыма чуть не задохнулся. Слезы показались у него на глазах. Он закашлялся так, что хозяйка даже испугалась.

Хозяйка, молодая еще, чернобровая и черноокая женщина, разобрав, что гости ее — народ, которого можно не опасаться, разговорилась и уже говорила без умолку.

Певучим голосом она рассказывала про мужа, которого вот уже неделю нету, про кадетов, расстрелявших каких-то молодых, хороших хлопцев, удивлялась молодости Миши, худобе и неказистому виду Виктора.

На дворе между тем снег падал уже не отдельными мелкими снежинками, а пушистыми хлопьями, сплошной массой устилая твердую, мерзлую землю. Уже Ковалев, пришедший последним, нанес на ногах кучу снега. Он не успел отряхнуться у порога, потому что отбивался от собаки. Миша, выглянувший было за дверь, ничего не увидел, кроме летучего, кружащегося снега. Ветер, облепивший снегом соломенную крышу хаты, пытался сдуть его вместе с крышей, но смахивал только снежную пыль и уносил отдельные соломины из-под края крыши.

Сытная еда, огонь, пылавший в печи, певучий голос хозяйки — все это заставило четверых промерзших и усталых людей почувствовать себя совсем дома здесь, в этой чистой хате на краю села, черт знает как далеко от родных мест. В хату забежала было и собака Вовчок, ставшая уже совсем безобидной. Она так радостно прыгала, виляя хвостом и мотая ушами, что наследила по всему полу, и хозяйка снова выгнала ее на двор. Мише даже стало жалко пса, когда он представил себе его в холодной, засыпанной снегом конуре. Было так хорошо лежать на соломе, и Мише не хотелось засыпать, чтобы продлить это приятное чувство уюта и теплоты. Уже совсем засыпая, Миша подумал, что эта вот девочка Маруся, подбрасывавшая солому в печь, очень похожа на его младшую сестренку Таню. С этой мыслью он и заснул, так и не попробовав хозяйских галушек.

Утром проснулись они, когда на столе уже стоял казан с галушками. А хозяйка, предложив им поесть, улыбаясь говорила:

— Я бачу, вы спите, та думаю соби — хай воны сплять, бо сморились... И той молодый хлопчик — як тильки його маты пустила!.. Иште галушки, доки вони горячи.

Отряхнувшись и сполоснув лицо водой, товарищи уселись за стол; хозяйка вывалила галушки в большую красную миску, дала каждому по спичке — длинной палочке — и смеялась, когда Виктор, неуклюже насадив на спичку галушку, уронил ее на стол и, обжигаясь, насаживал руками снова на спичку.

Прокошин и Ковалев подмигнули хозяйке, и она поставила на стол еще и глечик с холодным молоком.

— Ну, спасибо, хозяйка! — поблагодарил за всех Прокошин. — Кончится война, приходи в гости! С Марусей приходи, с мальцом и с хозяином — всех накормим. Так, что ли, ребята?

— Та ничого! — засмеялась хозяйка. — Тильки прохаю я вас, коли зустринете мого Миколу — нехай скорише до дому иде, чего ему там робить! И коня вбить можуть... Микола его звать, Роздайбида прозвище, высокий чоло-вик, с вусами и очи в його таки: одне чорне, друге сине.

— Найдем, хозяйка, — сказал уверенно Прокошин, — найдем и скажем. А то непорядок: уехал и дом оставил без хозяина. Ну, до увиданьица!

Товарищи вышли на улицу. Все кругом было бело и тихо.

Прокошин оглянулся и сказал вполголоса:

— Э, да не проспали ли мы с вами, братки?

И действительно, странная тишина была на улице — такой не бывает, когда в селе стоит воинская часть. Ковалев кинулся в одну хату, в другую, и всюду ему говорили, что красноармейцы не то час назад, не то и два ушли.

— Кула ушли? — спрашивал Ковалев.

Но хозяева указывали всё разные дороги, и нельзя было понять, куда ушла часть. Нужно было выбирать одну, и, посоветовавшись, товарищи решили идти по южной дороге, в том ж< направлении, в каком шли вчера.

Отстать от части было обстоятельством неприятным, но поправимым. Бывало отставший дня два — три ищет свою часть, иногда неделю, по в конце концов находит и, получив свое от старшины или командира роты, становится на свое место в строю.

Ковалев издевался над Прокошиным.

— Старый солдат, сто лет воюет! — насмехался он. — Такие старые солдаты в Харькове на Благбазе семечками торгуют. Нашел людям хату на краю света, а какой малахольный пойдет нас туда искать? Галушки понравились! А хозяйка тебе не понравилась? Может, ты в той хате за хозяина не против остаться? Он и солому носит и пацанчика маленького уже качает...

Прокошин только крутил головой.

Товарищи уже вышли из села; перед ними лежала широкая снежная степь. Над степью нависло серое, мутное небо. Оно было светлей над головой и темнело к горизонту. Рыхлый снег, падавший ночью, был утоптан множеством ног, прошедших по дороге — по всей вероятности, недавно. Под ногами попадались и окурки, докуренные до основания, лошадиный навоз, какие-то обрывки, валялась брошенная продырявленная жестяная кружка. Товарищи надеялись нагнать полк на ближайшем привале или даже еще по дороге к нему. Вчера поговаривали, что передовые позиции совсем близко, и деревня, в которой они ночевали, — ближайшая к фронту. Первый привал и мог быть уже боевой линией.

Ровная вначале, как стол, степь стала волнистой, и видно было, как дорога, сворачивая влево, поднималась с бугра на бугор.

Они шли уже часа три и никого еще не встретили на дороге, когда наконец Мише показалось, что далеко впереди и влево движутся люди. Во всяком случае, на далеком увале, почти на горизонте, ползли черные точки, которые можно было принять за людей. Товарищи прибавили шагу, и хотя они никак не приближались к этим далеким точкам, им казалось, что они различают и лошадей и телеги обоза. Ковалев все присматривался, щуря глаза и будто вымеряя расстояние, а потом остановился. Остановились и остальные трое.

— Вот что, хлопцы-рыболовцы, — сказал он, — а чи не дунуть нам прямиком до этого обоза? По этой скаженной дороге нам и до завтра не догнать.

— Не собьемся? — осторожно спросил Прокошип. Он чувствовал себя виноватым и всю дорогу молчал; впрочем, молчали и остальные. — Да и снегу навалило вон сколько...

Ковалев свернул с дороги и прошел несколько шагов по полю. Снег был не очень глубок.

— Ну, потопали, ваше благородие! — крикнул Ковалев. — Близко, рукой достать. Двинули...

И он пошел по полю наперерез. Миша и Виктор глядели на Прокошина. Тот поскреб в затылке, покрутил головой и, пробормотав что-то себе под нос, двинулся вслед за Ковалевым. Миша и Виктор пошли за ним.

Идти было нетрудно. Под неглубоким рыхлым снегом была кочковатая, но крепкая земля. Они прошли с километр гуськом: впереди Ковалев, сзади всех Виктор. Снег был неглубокий, пока они шли по гребню, с которого снег сдувало, но высокое место кончилось, они спустились чуть пониже, и здесь снег был глубок. Впрочем, скоро они опять поднялись, снова увидели исчезнувший было обоз и с полкилометра шли межой, разделявшей два больших поля.

Потом путь неожиданно пересекла неглубокая балка. Здесь снегу было по пояс, а пока они перебирались через нее, точки на горизонте исчезли. По их расчетам, до увала, по которому шла оставленная ими дорога, осталось километра три — четыре.

Еще когда они шли по меже, поднялся ветер. Теперь он усилился, и поле уже курилось легкой снежной пылью. С горизонта надвинулись темные тучи, и в воздухе помутнело, как перед вечером. Ветер засвистел в ушах, шла позёмка. Прокошин надвинул глубже на уши свою папаху.

— Эй, браток, — крикнул он Ковалеву, — обожди!

Ковалев остановился:

— Ну, чего? Сдрейфил или что?

— Погоди, герой, куда спешишь? Не видишь, человек отстал!

Они подождали Виктора, который ковылял сзади, проваливаясь в снег.

— По дороге оно, видать, было бы лучше, — сказал Прокошин, пока подходили Миша с Виктором.

— Не бухти! — резко оборвал его Ковалев.

Они снова пошли. Между тем ветер усилился. Начиналась метель. Ветер, который, казалось, дул отовсюду, смешивал снежную пыль со снегом, летевшим сверху, и кидал сначала пригоршнями, потом охапками в лицо идущим, засыпал за шиворот, наваливал под ногами сугробы так, что было трудно вытаскивать ноги из этого тяжелого, мягкого снега.

Стало жарко. Пот лил из-под глубоко надвинутых на лоб шапок, и снежинки, садившиеся на горячую кожу, таяли. Вода, смешиваясь с потом, текла по лицу. Миша облизал губы, и на языке у него остался солоноватый вкус.

Товарищи шли, сбившись тесной кучкой. Стоило отойти друг от друга на несколько шагов, и уже ничего не было видно.

Уж лучше было идти не останавливаясь. Миша хотел было передохнуть; он встал и выпрямился, но ветер со снегом чуть не сбил его с ног. Он должен был пригнуться и пойти, пробивая себе дорогу плечами и лбом, сквозь эту крутящуюся и воющую массу воздуха и снега.

Миша настолько устал в борьбе с метелью, что даже плохо сознавал, какая им грозила опасность. Они шли уже несколько часов, а дороги все не было, да теперь уж и надежды не осталось набрести на эту дорогу. Ковалев старался вести их в том же направлении, в каком они свернули с дороги, но он и сам не верил, что оно осталось прежним.

Но идти нужно было, и Ковалев с насупленным, хмурым лицом упрямо пробивался вперед, за ним молча шли остальные.

Сумерки густели. Наступала ночь. Если бы не Ковалев, Миша, пожалуй, сел бы в снег, да так бы и остался... Ко гда уже казалось, что сил совсем-совсем уже нет, Прокошин опять остановил Ковалева.

— Видишь, — сказал он ему, протягивая былинку, мокрую от растаявшего на ней снега. — Да и сеном пахнет — либо деревня, либо стога близко.

Теперь он стал во главе и повел товарищей, свернув чуть влево. Пройдя шагов двадцать, он остановился перед большим стогом сена. Он был облеплен снегом. Прокошин стал разгребать сено.

Миша уж и не помнил, как врылся в плотно слежавшееся сено и как »аспул.

Он проснулся оттого, что холодно стало ногам. Было уже светло. Он старался согреть ноги, поджимая их к телу, но отяжелевшие ботинки были мокры, и все внутри было сыро. Очень хотелось есть. Если бы не мокрые ноги, Миша и не вставал бы: ломило тело, и все мускулы болели. Рядом под одной шинелью лежали Прокошин и Виктор. Ковалева рядом с ними не было. Осторожно, чтобы не разбудить спящих, Миша вылез из стога и стал топтаться в снегу, осматриваясь по сторонам. Стог стоял одиноко посреди поля, и кругом не было видно ни деревьев, ни следа человеческого жилья.

Однако, отряхивая с себя приставшую былинку, Миша с удивлением заметил на ней какое-то шевелящееся насекомое, похожее на комара, но меньше и тоньше. Казалось чудесным, что среди этой снежной пустыни, после метели, в которой чуть не погибло четверо сильных и здоровых людей, остался жить маленький голый комар, такое беспомощное и слабое существо. Это было поразительно. Миша осторожно сунул комара с его былинкой в стог и подумал, что они четверо, наверно, не погибли бы в этой метели.

Он продолжал топтаться, и ногам понемногу становилось теплее. Топчась, он заметил еще одно живое существо — по снегу резво бежал черненький жучок на тонких ножках. Миша зачерпнул ладонью снег — жучок свернулся. Миша опустил его на снег, и он побежал. Жизни, оказывается, кругом было много.

Он опять осмотрелся. С увала к нему приближался человек с винтовкой. Миша собирался было вскинуть свою винтовку, но человек оказался похожим на Ковалева. Это и был Ковалев.

— Хоть бы одна собака, — сказал он. — Ни черта кругом нет.

Проснулись и Прокошин с Виктором. Виктор моргал глазами, прежде чем окончательно проснуться, а потом вылез весь в сене.

Прокошин долго осматривался, ходил вокруг стога. Он был озабочен больше, чем хотел показать. Они с Ковалевым отошли шагов на сто от стога, там осматривались и советовались о чем-то, не обращая внимания ни на Виктора, ни на Мишу, как будто те были детьми. Между тем Ковалев был ровесник Виктору, если не моложе его.

Миша не очень беспокоился, все это казалось ему приключением, одним из тех приключений, которые он и ожидал встретить, уходя добровольцем в Красную Армию. Он верил опытности Прокошина и был убежден, что все кончится благополучно, только есть так хотелось, что он чувствовал, как у него сжимается желудок. Миша уж порылся в карманах шинели и штанов, но нашел там только клочки слежавшейся пыли да какие-то соринки. Он спросил у Виктора, нет ли у него какой-нибудь завалящей корки, но и у Виктора не было. Виктор, казалось, даже есть не хотел и с любопытством смотрел по сторонам.

— Неужели ты есть не хочешь? — спросил у него Миша.

— Нет, почему же... хочу, — ответил Виктор, — только вот видишь, нету.

Подошли Прокошин с Ковалевым. Прокошин сел переобуваться, потом развязал свой мешок и вытащил краюху хлеба фунта в два. Он разделил ее на четыре части.

— Запас человеку всегда надо иметь, — сказал он. — Авось и набредем на добрых людей — тут как будто де-ревни-то должны быть.

Поев, двинулись в путь. Теперь впереди шел Проко шин. Миша и не спрашивал, почему они идут именно в эту сторону. Что до него — он и представления не имел, куда можно было идти, и один пошел бы просто куда глаза глядят.

Шли они, не встречая жилья, довольно долго, пок? Виктор, зацепившись за что-то торчавшее в снегу, чуть н< упал. Подойдя к нему, Миша увидел конец штыка, о который споткнулся Виктор. Миша потащил за штык, но тот не поддавался. Миша стал раскидывать снег ногами и-вдруг увидел торчащую из снега руку со сведенными пальцами.

Сердце у него будто упало. Он хотел крикнуть, но голос сорвался. Прокошин и Ковалев обернулись. Он замахал им рукой, и они подошли.

Прокошин передал свою винтовку Мише, а сам руками стал разгребать снег. Показалось серое сукно шинели, а потом и человек, лежащий ничком. На шинели были солдатские погоны с номером.

— Мобилизованный, видать, — сказал Прокошин, повернув убитого и посмотрев ему в лицо. — Ну-ка, ребята, походите-ка вокруг да пошарьте по снегу!

Миша посмотрел на поле. Оно лежало перед ним, ровное и чистое. Странно и неправдоподобно было, что под этой белизной и чистотой могут лежать еще десятки или сотни мертвецов, что совсем недавно, может быть даже вчера, на этом поле люди убивали друг друга. Странно было, что вот сейчас он пойдет и наткнется еще на трупы.

Ребята пошли вразброд по полю. Не пройдя и двадцати шагов, Миша наткнулся еще на одно тело, потом на другое... Робко ходил по полю Виктор — и он натыкался на убитых. Это поле было как кладбище, на котором лежали непогребенные мертвецы.

— Было дело, — сказал Прокошин, когда товарищи снова сошлись. -— Оно похоже, будто наши пулеметы работали: все беляки лежат.

— А где же могут быть наши? — спросил Миша. Только теперь он начинал понимать опасность положения, в которое они попали.

— Где наши? Кто его знаег, — ответил Прокошин. — Недалеко должны быть. Бой, видать, вчера начался — метель помешала. Вишь, убитых-то не убрали, так в шинелях и лежат.

— А мы-то где?

— Вот кабы мы знали... Может, на нашей стороне, может, на белой, а и то может быть, что и посередке. А уж где бы ни были, куда ни то надо подаваться. Того и гляди, к кадетам в плен попадешь.

— Что это за разговор идиотский — про плен! — вдруг огрызнулся Ковалев. — Последнюю пулю в голову, а в плен не пойду!

— А чего хорошего в плену? — спокойно согласился Прокошин. — Уж от них милости не жди. Надо, ребятки, как ни то пробиваться к своим.

И тут Миша вдруг испугался. Широкое поле, такое широкое, пустынное и открытое, что даже укрыться негде, и откуда может прийти опасность, неизвестно, и куда идти, тоже непонятно — этого не знают ни Прокошин, ни Ковалев, и они также беспомощны перед опасностью, которая может прийти каждую секунду. Миша посмотрел на них. Ковалев был хмур. Прокошин, казалось, слегка озабочен, только у Виктора лицо было безразличное — должно быть, от усталости.

Миша вдруг подумал, что у него на лице отражается страх, который он ощущал. Он знал, что на лице у него всегда и против его желания отражалось все, что он чувствовал. А чувствовал он себя теперь плохо — в положении зайца на открытой поляне, которого со всех сторон подстерегают охотники. И сердце у него билось, как у зайца, и на лице был, должно быть, написан жалкий заячий испуг. Он искоса посмотрел на товарищей — они шли рядом и не обращали на него внимания. Тогда, преодолевая страх, он придал лицу, как ему казалось, беспечное выражение и старался его удержать.

Как это ни странно, от этого усилия страх почти прошел.

Вот теперь обязательно должно случиться что-нибудь серьезное, опасное, настоящее, что бывало со многими взрослыми людьми, которые встречались лицом к лицу со смертью. И не самая смерть пугала Мишу — он не мог ее себе представить. Он боялся только одного: как бы не испугаться, не струсить, не опустить глаза перед настоящей опасностью.

И сейчас он с любопытством наблюдал самого себя... Идешь, брат? Иди, иди вперед: сейчас, куда ни пойдешь, все будет вперед, назад дороги нет; а впереди неизвестность...

Миша пошел быстрее, стараясь держаться рядом с Ковалевым, но никак не поспевал за его легким и быстрым шагом. Ему приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отстать от Ковалева.

— Ковалев, а куда мы все-таки идем? — спросил он, с опаской ожидая ответа.

— А до Пока идем.

Миша с удивлением посмотрел на него.

— Чего смотришь! До Пока, в кондитерскую, пирожные кушать. И чего ты пристал ко мне? Чи я тебе папа, чи мама! Иди ты знаешь куда... там и спрашивай и отлезь от меня за ради бога!

У Миши чуть слезы на глазах не показались — таким незаслуженно обидным почувствовал он ответ Ковалева. Он не нашел слов, чтобы ответить, и ему захотелось теперь же, вот сию минуту, назло ему повернуться и пойти в другую сторону. Теперь все равно, куда идти. Так пусть же Ковалев знает, что он от него не зависит.

Миша пропустил мимо себя Прокошина и Виктора и поплелся сзади с чувством горькой обиды, раздумывая, куда же, собственно говоря, сворачивать, да так никуда и не свернул, понимая, что это было бы глупым мальчишеским поступком.

Так шли они долго. Короткий зимний день казался им нескончаемо длинным, и Миша так устал, что даже забыл про обиду: ему хотелось сесть прямо в снег и не подниматься. Он шел по ровному полю, не думая ни о чем, ставя ноги в след впереди идущих товарищей.

Было уже часа три дня, когда они попали в какую-то овражистую местность. Миша шел по ровному полю, глядя под ноги, и вдруг, подняв голову, не увидел перед собой ни Ковалева, ни Прокошина, только Виктор стоял на краю оврага и глядел вниз. Миша подошел и стал спускаться, спотыкаясь и проваливаясь. Ковалев уже шел по дну оврага, Прокошин — за ним.

В другое время Миша легко выбрался бы из такого оврага, но теперь подниматься по склону оврага было очень трудно: снег лежал ровным слоем, но под его рыхлой поверхностью была промерзлая скользкая земля, какие-то выступы и колдобины. Миша скользил, падал, он взбирался вверх, опираясь на винтовку, и чуть не напоролся на собственный штык, пока не вылез из оврага. За ним с таким же трудом пробирался Виктор. Они выбрались наконец наверх, и тут оказалось, что вся местность изрезана оврагами. Через двадцать шагов они снова подошли к какому-то крутому обрыву, пошли было в обход, зашли далеко, запутались в кустарнике, стали продираться, опять наткнулись на крутой склон, пошли обратно и. чтобы не потерять взятого направления, стали спускаться вниз.

Полчаса еще они выбирались из второго оврага, и когда Миша, измученный, тяжело дышавший, взобрался наконец наверх, он увидел Прокошина и Ковалева, лежавших в снегу.

— Ложись! — махнул ему Ковалев.

Миша тяжело опустился на снег и подполз к Прокошину. Они лежали на высоком месте, на краю холма, изрезанного оврагами. Отсюда склон шел довольно полого. Внизу лежала большая равнина, на которой совсем недалеко, в полукилометре от них, а быть может, и ближе стоял одинокий хутор.

Три дома — один красный кирпичный, под железной крышей, и две мазанки, крытые соломой, несколько сараев, колодец с журавлем — это и был весь хутор. Больше на всей равнине не видно было ни одного дома, ни одного дерева.

Трубы курились легким дымком. Отсюда уже был слышен собачий лай. Лаяли две собаки: одна отрывисто, сердитым басовым хрипом, другая, должно быть маленькая, заливалась высоким лаем. Потом маленькая завизжала, будто кто кинул в нее поленом.

На хуторе были люди. Миша заметил какие-то черные фигуры, но кто это — конечно, разобрать нельзя было.

— Ужинать будут скоро, — сказал Прокошин и мотнул головой.

— А что? — спросил Миша.

— Вон кухню растопляют. — Он показал в сторону большого сарая.

Миша и в самом деле разглядел походную черную кухню, из которой вдруг пошел густой, черный дым.

— Дурак, сырые дрова напихал! — заметил Прокошин.

— Прокошин, — шепотом, чтобы не услышал Ковалев, спросил Миша, — а это наши?

— Чудачок! — отозвался Прокошин. — А мне откуда знать? Походная кухня — значит, ясно-понятно, солдатская еда. А погонов отсюда не видать. Скорей всего, тут обоз с охраной... ну, не обоз, а, как бы сказать, часть обоза. Вон за домом телеги стоят...

Миша вгляделся и в самом деле увидел между домами что-то, что можно было принять и за телеги.

— Что же нам делать? — опять шепотом спросил Миша.

— Маненечко подождем. Стемнеет — спокойней будет, кто ни то пойдет посмотрит.

Все четверо лежали рядом. Миша втянул голову в плечи, и ему от близости товарищей будто стало не так холодно, только пальцы на ногах сводило, и он непрерывно шевелил ими, чтобы они совсем не замерзли.

Вечер надвигался медленно. Небо становилось все темней, хуторские постройки стали серыми и понемногу сливались с серой массой снега. Слабый, чуть заметный огонек зажегся в одном из окон, потом в другом.

Когда стало совсем темно, Ковалев встал, сбросил с себя вещевой мешок и, не сказав ни слова, стал спускаться вниз по склону. Миша следил за его темной фигурой на фоне серого снега, потом Ковалев пропал, исчез, как будто растворился, как будто его и не было.

Кругом было тихо, хутор молчал — даже собаки не брехали. Миша не слышал ничего, кроме дыхания Прокошина, лежавшего рядом. Миша прислушался, и ему показалось, будто Виктор не дышит. Он обернулся к нему и увидел мертвенно-бледное его лицо с закрытыми глазами.

«Умер!» — вдруг показалось Мише, и он почувствовал острую жалость к Виктору. У него кольнуло в сердце. Миша схватил Виктора за руку — рука была холодная. Виктор открыл глаза.

— Ты знаешь, Ковалев ушел! — сказал Миша шепотом. — Я думал, ты спишь.

— Пет, я не спал. Я думал, что он может не вернуться, — тогда я пойду.

— Нет, он вернется, — уверенно возразил Миша. — Ты знаешь, какой он ловкий. В крайнем случае, винтовку бросит... хотя нет, не бросит.

— Я думал, что уж больше не смогу идти, — сказал Виктор. — И когда я готов был совсем упасть, откуда-то взялись еще силы, и я пошел даже легче, чем раньше. Теперь я мог бы даже драться...

Миша с сомнением взглянул на него. Лицо его было по-прежнему бледным, почти синим, но глаза были открыты и лицо стало живым.

Они замолчали и стали слушать, но, как и раньше, ничего нс было слышно. «Интересно все-таки, кто там, на хуторе, — белые или наши? А если белые, то что мы будем делать?» — думал Миша. Теперь он спокойно и трезво расценивал положение и не видел никакого выхода. Белые должны были быть на хуторе в девяти случаях из десяти. Плен, голодная смерть или смерть от пули — три выхода. Из них самым неприемлемым был плен. Да и плен все равно кончится смертью. Их приняли бы за разведчиков. А Ковалев и Миша к тому же комсомольцы. Ковалев ни за что не выбросит красный билет — даже перед угрозой расстрела. А он, Миша, чем хуже? Где он, кстати, этот билет? Да, в кармане гимнастерки.

Миша вспомнил, как ему и еще троим ребятам, вступившим в комсомол во время комсомольской мобилизации на фронт, принесли билеты прямо в клуб и выдали на собрании при всех. Этот билет он не отдаст никому, не выбросит в снег — пусть хоть сто винтовок наведут на него!

Ни звука не доносилось с хутора, а прошло уж, должно быть, полчаса.

— Эх, курнуть бы! — вдруг вздохнул Прокошин, который, казалось, спал до этого. — А нельзя. Уж до свету придется не куривши сидеть. Хлеба нет, а с куревом оно как бы легче.

Миша обрадовался тому, что Прокошин заговорил.

— Прокошин, — спросил он, — отчего так тихо? Или не дошел он...

— А тихо — лучше. Значит, никто про него не знает. Если бы его взяли, он бы пальнул или уж крикнул бы. А тихо — значит, хорошо: ни в кого, значит, не стреляют. Покурить бы только... А ну-ка, браток, подвинься поближе да шинель давай сюда. Была не была — покурим!

Он свернул папиросу, придвинулся к Мише, закрылся полой его шинели, зажег спичку и, пряча огонек папиросы в ладонь, стал курить, глубоко затягиваясь. Он предложил и Мише, но у того и так закружилась голова от дыма, и он отказался.

Вдруг залаяли собаки. Прокошин притушил папиросу пальцами, подтянул к себе винтовку. Миша и Виктор, глядя на него, тоже приготовили винтовки. Они были заряжены на пять патронов, как полагалось в походе.

Собаки полаяли немного, перестали, и опять стало тихо. Товарищи лежали, держа винтовки перед собой.

Так пролежали они еще довольно долго. Мише два раза послышался было крик, но ни Прокошин, ни Виктор даже не шевельнулись, и Миша понял, что это ему почудилась от напряжения слуха.

Потом ему показалось, что с горы, справа от него, покачиваясь, поднимается черное пятно неопределенной формы. Он ничего никому не сказал, боясь попасть впросак, и норовил каждую секунду взять это пятно на мушку, как вдруг услышал негромкий и сердитый голос Ковалева:

— Чи вы сказились, черти, ищи вас тут по всей горе!

— Давай сюда, браток! — откликнулся Прокошин.

Медленно и тяжело ступая, Ковалев подошел к товарищам и опустил на землю пулемет «максим», который он нес на руках впереди себя, сам сел возле него на снег и сплюнул.

Это было настолько неожиданно, что все вскочили, стали вокруг и только вопросительно смотрели на Ковалева. Потом Прокошин присел на корточки, потрогал пулемет рукой, как бы желая убедиться, что это в самом деле пулемет.

— Как же это ты, милок, спроворил? Цельный «максим»!

— Сейчас... Дай закурить!

Он закурил.

— Та что тут особенного, — стал рассказывать Ковалев. — Дураки, халабуды, охраны не выставили, их тут со всем барахлом можно позабрать, они до воскресенья не прочухаются. Иду я, до сарая дошел — никого. Хоть бы для смеху часового поставили. От, думаю, малахольные: кругом война, а они как на дачу приехали, и собаки не брешут. Неужто, думаю, наши? И тут какой-то прямо на меня. Ничипорук чи еще как он меня назвал... Вылез на мою голову... Стукнуть его, думаю... «Иди, — говорит, — его благородие тебя шукает», и сам в сарай. Я к возам — там от обоза возов восемь, двуколки тоже. На каких люди спят, какие так стоят. Один воз с хлебом, а на нем дядько храпит, свою бабу во сне видит. Я потянул буханку — он как повернется! Я уж сказал про себя: до свидания, мамаша, на том свете увидимся. А он глянул на меня и опять спать. Посидел я под возом сколько надо, потом сказал тому дядьку: спите, папаша, — и взял буханку...

— Где же она, буханка-то? — прервал его Прокошин.

— Скушал! — огрызнулся Ковалев. — Вот так всю и скушал! — Он помолчал. — Иду я со своей буханкой, дохожу до каменного дома с крыльцом, а около крыльца «максим» стоит да две эти... коробки с лентами. Бросил буханку, взял того «максима». Или мы с ним пропадем, или отобьемся.

— Отчаянный ты, Ковалев, из-под носу утащил' Жалко, буханочку бросил.

— «Бросил»! — рассердился Ковалев. — Что я, лошадь, чи что?.. Пулемет четыре пуда, да две коробки с патронами на пальцы повесил, да своя винтовка — понеси попробуй!

— Да кто говорит! — примирительно сказал Прокошин.

— Нечего даром и трепаться!

Миша никогда не имел дела с пулеметом. Его оружием была винтовка, и он знал ее довольно хорошо. Пулемет казался ему очень сложной и малопонятной машиной. Из четверых только двое умели обращаться с пулеметом: Прокошин и Ковалев.

Только час назад их было четверо бесприютных людей, без крова и без пищи, с неизвестностью впереди. Ничего с тех пор не изменилось, разве только стало известно, что впереди враги, но Мише казалось уже, что их не четверо, а пятеро — пулемет стоял, как молчаливый, но уверенный и надежный пятый товарищ.

— Ну, давайте, ребятки, подумаем, чего будем делать. «Максимки»-то хватятся скоро... — сказал Прокошин.

— Я думаю... — вдруг раздался голос Виктора, — я думаю, что нужно пойти достать хлеба. Ковалев уже ходил, теперь я пойду.

Он поднялся и стал поправлять и прилаживать ремень от винтовки.

— Ия пойду с ним, — сказал Миша и тоже поднялся.

«Как жалко, что не я первый это предложил! — подумалось ему. — Ну да все равно!»

— От не терпится им, чтоб их, как цуцыков, кадеты позабрали! Прямо как цуцыков. Скажи им, Прокошин, чтобы они без меня не ходили, а то они и взаправду пойдут. Он, Виктор, отчаянная голова! — весело усмехнулся Ковалев. — Вместе пойдем, хлопцы, по буханочке хлеба Прокошину принесем... Добре, старик, мы пойдем, а ты «максима» постережи. Понял? А мы тихесенько...

Ковалев вдруг сделался весел, он хлопнул Мишу по плечу и приладил Виктору ремень от винтовки.

— Ну, папаша, пошли хлопцы рыбку ловить! — сказал он на прощанье Прокошину, и все трое стали гуськом спускаться по склону.

Внизу они остановились, и Ковалев прислушался.

— Вот идиоты! Тут до утра тихо будет, — сказал он шепотом. — Мы на тот край зайдем, по-за сараями пройдем, до возов, а там коло красного дома — и назад, на горку.

Миша и Виктор пошли за Ковалевым через поле.

Хутор ничем не был огорожен; они подошли к сараю и постояли около него. Запахло сухим сеном.

Легким, осторожным шагом двинулся Ковалев. Миша пошел за ним и вышел из-за сарая. Потом Миша вспоминал все, что было дальше, как сон. В поле и ночью все было ясно, как днем; здесь, между постройками, Миша не мог узнать самых простых вещей. Непонятные, бесформенные предметы тянулись длинным рядом от сарая до большого дома, темневшего где-то впереди. Казалось, кто-то движется и шевелится в темноте; между тем людей не было видно. Когда Миша подошел ближе, он увидел телеги и двуколки с торчащими оглоблями. Распряженные лошади стояли рядом и ели овес из торб. Странная фигура с огромной шеей оказалась колодезным журавлем. Ковалев шел впереди, залезая рукой то в одну телегу, то в другую. Ковалев говорил, что их должно было быть с десяток. Между тем Мише казалось, что их бесконечное количество. Он шел рядом, и ноги у него сами собой подгибались. Наконец Ковалев остановился у одной из телег. Миша услышал где-то дыхание и подумал, что это дышит лошадь — она стояла рядом. Ковалев шарил по дерюге, которой была покрыта поклажа. Миша неверной рукой провел по какой-то неровной, кожаной на ощупь поверхности и, попав рукой в шерсть, вдруг понял, что шарит по человеку в тулупе; страшно испугался и отдернул руку. Это не лошадь дышала — это сопел человек, лежащий на возу. У Миши совсем подогнулись ноги и занялось дыхание, он чуть не сел на снег, потому что боялся ухватиться за край телеги. Ковалев схватил его руку, ткнул ее под край дерюги. Миша почувствовал под рукой шероховатую корку. Это был хлеб. Собравшись с духом, он, зажмурив глаза, потянул буханку и, вытащив ее, неловко и неудобно прижал к себе.

Ковалев махнул рукой, и они пошли дальше. У последней телеги к ним присоединился Виктор. Ковалев оглядел его. В руках у Виктора ничего не было.

— А хлеб? — тихо спросил Ковалев.

Виктор растерянно пожал плечами.

— На третьем возу отсюда, малахольная душа! — шепотом выругался Ковалев. — Иди, мы тут подождем. Чи постой... может, лучше я сам пойду.

Но Виктор уже отошел.

Мише страшно хотелось удрать. Вот так отсюда прямо наперерез по полю, пока еще ничего не случилось. Но он заставил себя стоять на месте и даже поправил буханку под мышкой. Ему казалось, что Виктор нескончаемо долго возится там у телеги.

— Положи, положи, тебе говорят! — раздался вдруг оттуда сонный и хриплый голос.

Ковалев и Миша подскочили к телеге, где Виктор молча вырывался из рук обхватившего его обозного. В темноте обозный навалился на Виктора сзади. В несколико секунд, во время которых началаси и кончиласи эта сцена, Миша только и успел разглядеть огромное темное туловище обозного на спине у Виктора и страшную косматую бороду над его головой. Миша бросил свою буханку, схватил обеими руками винтовку и ударил прикладом изо всей силы, метясь, как пришлось. Виктор вырвался

— Стой! — закричал обозный, как показалось Мише — оглушительно громко.

Тут Ковалев ударил его прикладом по голове, и все трое бросились бежать, не разбирая дороги, прямо в поле. Виктор бежал впереди всех, прижимая к себе отвоеванное добро, за ним — Миша и Ковалев. Не успели они пробежать и ста шагов, как раздался выстрел. Мише казалось, что выстрелили прямо по нем; он шарахнулся, споткнулся о какую-то кочку и упал, больно подвернув правую ногу. Он захотел встать, опять упал, и тут снова раздались выстрелы. Виктор остановился и оглянулся.

— Ложись, Виктор! — махнул ему рукой Ковалев, а сам, пригибаясь, подбежал к Мише и лег возле него. — Куда ранили? — спросил он, и Миша почувствовал его горячее, прерывистое дыхание.

— Да не ранили, — ответил Миша, — просто ногу подвернул.

С хутора раздавалась беспорядочная стрельба. Стреляли, видно, куда попало.

— Ты лежи, не беспокойся, — сказал Ковалев. — Те дураки и не знают, куда пуляют, — так, в белый свет.

Ковалев лежал рядом с Мишей и говорил совсем спокойным голосом. И Миша, стараясь быть похожим на него, ответил тоже, как ему казалось, совсем спокойно:

— А, плевал я на них! — Он помолчал немного, а потом прибавил: — Знаешь, Ковалев, я ведь хлеб-то выронил там, с Виктором...

— Хай они подавятся тем хлебом! — шепнул Ковалев. — Лежи тихо.

Мише было очень больно, но он старался даже не морщиться; потом боль стала утихать. Так пролежали они с полчаса, пока совсем не перестали стрелять. Тогда они ползком стали передвигаться к себе. Когда они решили, что с хутора их разглядеть уже нельзя, то побежали, все же на всякий случай пригибаясь.

Когда они взбирались по склону, Ковалев предложил Мише:

— Ты, Мишка, хромой, давай винтовку.

Но Миша отказался.

Прокошин их встретил радостный. Он даже не знал, что сказать от волнения, и все хлопал себя руками по ляжкам.

— Ну, братки, а я уж думал... а я уж думал... — повторял он бессвязно. — Один бы остался — тут и конец. Витя, и ты жив, божья душа?

Миша никогда не видел Прокошина в таком возбуждении. Он даже не спрашивал ничего.

Ребята сели на снег отдышаться.

— Ну, чего там с тобой случилось, Виктор? — спросил Ковалев.

— Да я не знаю, — смущенно ответил Виктор. — Я потянул хлеб из-под брезента, кажется... Вдруг он как навалится на меня сзади — тут вы и подбежали.

— Эх, жизнь наша! — мотнул головой Прокошин. — За кусок хлеба так голову и оставишь... Ну... давай, что ли, хлебушка-то!

Виктор протянул свою добычу Прокошину, и тот с удивлением спросил:

— Что ты мне, милок, даешь?

В руках у Прокошина был полевой телефон. Никчемный здесь, никому не нужный ящик с телефоном. Вот из-за чего они, оказывается, рисковали головой и чуть-чуть не попались! Виктор так и застыл, увидя, что он принес.

— Какая глупость! — сказал он и потер себя рукой по виску.

Как ни досадно было Мише, но ему стало очень жалко Виктора, и он боялся, как бы Ковалев не стал над ним насмехаться. Но Ковалев, против ожидания, даже не выругался. Он протянул Прокошину свою буханку и сказал спокойно:

— Ну, папаша, режь. А чего нет, того пет.

К счастью, буханка была большая: каждому пришлось по краюхе. Миша ел и чувствовал, как у него отогреваются руки и ноги, будто топлива подложили.

Поев, Ковалев и Прокошин стали устраивать пулемет. Они подтащили его повыше, утоптали снег, поставили над крутым обрывом за кустарником, так что кустарник с одной стороны немного замаскировал его. Тут Прокошин распоряжался. Ковалев его слушался и беспрекословно выполнял все, что он предлагал.

Мише и Виктору Прокошин указал их места. Виктору — шагов на тридцать вправо, а Мише — влево от пулемета.

— Будет у нас позиция лучше не надо, а там, что бог даст, — сказал Прокошин, когда пулемет уже был установлен.

— Все у тебя бог да бог! А какого тут черта бог — пулемет бы не заело! — рассердился Ковалев.

— Ну, не бог, все одно солдатская моя судьба чего-нибудь завтра скажет. Выходу тут, ребятки, у нас, правду сказать, никакого нет, а скорей всего, что живы будем... Пока не помрем, — улыбнулся он. — Только, скорей всего, думаю, не помрем.

— Как же, Прокошин, не помрем, а выхода, сам говоришь, нет? — спросил Виктор.

— Э, сынок, да сколько раз у меня бывало так, что нету ничего — помирать приходится, а все жив! Человек, он хитрый: туды-сюды, туды-сюды — глянь, и выжил. Да, скажем, какой мне сейчас расчет помирать? От бабы я письмо получил: земли прирезали, и уж я знаю, какую землю прирезали — та земля должна быть ничего...

Что говорил Прокошин дальше, Миша не слышал: он задремал и опять проснулся, когда говорил Ковалев.

— А зачем такая сволочь на земле живет? — услышал Миша голос Ковалева. — Порубал бы я их без остатка, только коня мне не дали. Я просился в комитете: пошлите меня до кавалерии, так нет — иди, куда послали. Дисциплина, дисциплина! — сказал он с досадой. — Не так моя жизнь повернулась, а то была бы у меня житуха что надо, я бы с коня не свалился! А теперь пропаду ни за пустяковину.

— Знаешь, Ковалев, — раздался голос Виктора, — а я уже думал, что совсем пропал, когда этот обозный на меня навалился. Только и мелькнуло: конец, больше ничего не будет. А теперь я сам себе не верю: неужели я тут с вами сижу на снегу? Я никогда в жизни ночью на снегу не сидел — всегда спал на кровати в комнате. Тебе, может быть, это смешно — ты привычный ко всему человек и не боишься ничего.

— Дурак только ничего не боится, — сказал Ковалев.

— Не знаю, но сегодня у меня так глупо получилось, и вас я чуть не погубил. Как все это странно! Моя жизнь должна была быть совсем другая. Но я ни о чем не жалею. И если мы пропадем, то не за пустяковину.

— А кто говорит? Так только, для смеху, — пожал плечами Ковалев.

— Я раньше как-то не замечал людей вокруг себя и вообще ничего не замечал. Мне казалось, что самое главное у меня внутри — мои мысли. В этом году я увидел много разных людей, и каждому своя жизнь очень дорога. А сколько людей идет на смерть! Я никак сначала не мог понять. Чтобы лучше жить? Так ведь он-то уж больше не будет жить...

— А так, как жили, милок, раньше, при старом режиме, тоже большого расчета нет, — прервал Виктора Прокошин. — Податься народу некуда, вот и воюет, чтобы чего ни то отвоевать, чтобы получше стало. А еще тебе скажу: не каждый идет свою жизнь терять, всякий старается как бы их побить побольше и самому целым остаться. Ты тоже, Витя, на хутор бегал небось не голову там оставить, а скорее, как бы сказать, хлебушка принести.

— Верно, конечно, — согласился Виктор.

Все замолчали. Миша сидел, уткнув голову в колени, лицом в шершавое и влажное шинельное сукно, и думал о том, что говорилось. Конечно, он в комсомоле — ему бы надо сейчас рассказать про социализм, про мировую революцию. Он все, казалось ему, очень хорошо понимал, только не мог найти подходящих слов. Миша стал вспоминать политические книжки, которые он прочитал, и вспомнил, что прочитал только две: одну тоненькую книжку Карла Маркса «Наемный труд и капитал», которую он плохо помнил, и еще другую — «Пауки и мухи», но пересказывать ее сейчас было не к чему. «Вот бы хорошо сейчас рассказать, как люди будут жить при социализме!» — подумал он, но никак не мог связать мыслей. Он знал, что это будет прекрасная жизнь, но представить себе ее не мог; лезла только в голову обложка какой-то книжки — встающее солнце с лучами и рабочий с разбитой цепью в руках.

— Ни одной звезды не видно, — услышал он опять голос Виктора, — а над тучами ведь они светят, и Питер есть на свете и Москва. Все будет иначе в жизни, — сказал он, как бы отвечая на Мишины мысли. — Другая жизнь! Нам сейчас трудно представить. Вот вокруг все снег и снег... А весной здесь зеленая трава вырастет.

Миша представил себе зеленым пригорок, на котором они сидели, заросшие зеленью овраги, зеленое до самого горизонта поле и даже вздрогнул от контраста — так ярко все это привиделось ему. Он открыл глаза и увидел темные съежившиеся фигуры товарищей на сером снегу.

— Прокошин, скажи сказку, — неожиданно попросил Ковалев, — а то холодно сидеть.

— Отчего сказку не рассказать, сказку можно, — отозвался Прокошин. — В германскую войну я на весь взвод сказки рассказывал. Я их много знаю. Какую и рассказывать, не знаю... Почудней какую? Или солдатскую?

Миша услышал, как он завозился, устраиваясь поудобнее и закуривая.

— Сидел солдат в окопах, — начал Прокошин. — Какая солдатская жизнь — ни дня тебе, ни ночи! Каждый день смерть приходит. Тут тебе и шрапнель, тут тебе и пулемет. Скучно стало солдату: дома жена осталась, ребятишки какие ни на есть. В отпуск бы надо. Оно хотя и надо — так взводному нечего сунуть, а уж без этого верное дело, что до отпуска на тот свет уйдешь. Ничего у солдата нету, а что было, то уж давно сменял; а что сменял, то уж и съел давно. Думает солдат: «Ничего-то у меня не осталось. Душа одна — да и та вот-вот вылетит. Черту, что ли, ее продать, солдатскую душу?» Только он подумал, как черт тут как тут в окопе, подходит к солдату. Черт-то черт, только его сразу не признаешь. В штатском ему в окопе нельзя, в своем виде тоже неспособно — черти-то хоть и с хвостом, с рогами, а все голые. Время было — зима. Ну, шинелька на нем, фуражечка с кокардой; офицер не офицер, а все же вроде чиновник военного времени. «Ты, — говорит, — солдат, душу продаешь?» Солдатик-то было испугался: время военное, строгость. А потом поглядел: с-под шинели будто кончик хвоста виднеется да изнутри будто рога фуражку подпирают, и осмелел. «Продаю, — говорит, —• ваше благородие. Желаете купить?» — «Желаю, — отвечает черт. — Какая твоя цена?» — «Недорогая, — говорит: — домой к бабе возвернуться и свое, что мне положено до смерти, дома прожить, а там и душу отдам». — «С запросом! — говорит черт. — Такую цену я за душу вашего взводного не дам, а ты рядовой. Тем более я твои мысли слышал, и сколько полагается на солдатский отпуск — две недели, — я согласен. Тебе на этой позиции доле все одно не продержаться. Мне самому, уж на что я не человечьей породы, и то боязно. Давай по рукам!» Что бедному солдату делать? Вытащил черт расписочку — она у него готовая была, — солдат руку приложил. Тут же ему черт отпускное свидетельство выдал. «Только, — говорит, — пройдут твои две солдатские недели — возьми с собой хлеба на три дня. Выйдешь из деревни, в Чертову балку попадешь, Чертовым полем пройдешь, через Чертову гору перелезешь, будут там заперты ворота, постучи — примем гостя. Ну, — говорит, — закрывай глаза, откроешь — дома будешь».

Миша, все еще сидевший, опустив голову на колени, вдруг сильно зажмурил глаза, сам не зная, зачем он это сделал. Ему показалось на миг, что чудесное все же существует на свете. Вот он зажмурил глаза. А куда пожелать вернуться? Домой — очутиться на своей железной кровати, а головой на подушке, чтобы в соседней комнате сидели мама, и сестра Зина, и Павел Иванович в студенческой тужурке? А может быть, у Латышева в политотделе? Лежать на полу в хате и смотреть, как он пишет приказы... Нет, честнее всего у себя в роте, где бы она ни была: в поле, в походе, под обстрелом. Вот этого он хочет больше всего. Эти мысли в одно мгновение промелькнули в туманном его сознании, где появилась смутная надежда на возможность чудесного. Он поднял голову и широко открыл глаза.

— Что, или разбудил? — спросил Прокошин.

— Нет, нет, ничего, — пробормотал Миша и снова опустил голову на колени.

— Так вот, открыл он глаза, — продолжал Прокошин, — и смотрит: стоит он у своих ворот, и собака его, Жучка, лает, и уж жена навстречу бежит, и ребятишки, которые повыросли. Прожил солдат свои две недели и делать нечего — назад к черту в пекло собирается. Собрала ему баба хлеба на три дня, поплакала, честь по чести проводила. Вышел солдат из деревни и пошел на Чертову балку, куда добрые люди сроду не ходили — знали, что там нечистая сила водится. Долго шел солдат по Чертовой балке — все она, проклятая, не кончается. Уж и дню скоро конец. Только собрался солдат переобуться да хлеба поесть, видит — стоит человек, кожа да кости, одно слово — шкилет, только одежа солдатская. «Куда идешь?» — спрашивает. «В теплое место», — отвечает солдат. «Возьми меня с собой в товарищи». — «Смотри не прогадай». — «Да я пригожусь тебе!» — «А ты что делать умеешь?» — «Хлеб есть». — «Ну, это и я мастер, — говорит солдат. — Да уж ладно». Сел солдат, переобулся, раскрыл свою котомку. «Присаживайся», — говорит. Только солдат кусок хлеба в рот взял — глянь, а уж ничего не осталось...

Ковалев засмеялся.

— Это про меня, — сказал он.

— ...Все проглотил, а еще зубами ляскает — есть хочет. «Силен, — говорит солдат, — да чего ж делать, давай спать ложиться». Легли. Утром встали, вышли из Чертова лога, пошли по Чертовому полю. Шли, шли, видят озеро без воды, у озера человек стоит, такой — лучше не глядеть на него. В товарищи просится. Мол, знаю, куда идете, — пригожусь. «Л ты чего умеешь делать?» — «А я пить умею. Что воду, что вино — для меня все одно». Стали ложиться. Хлеба нет, солдат бутылку вытащил — была у него припасенная. Выбил пробку и говорит новому-то: «Понюхай». Тот только понюхал — глянь, а бутылка пустая. «Экий ты!» — сказал солдат. Так спать и легли...

— Без бутылки, — засмеялся Ковалев. — Ну и жлоб!

— ...Без бутылки. Утром пошли, а уж за Чертовым полем Чертова гора поднимается. Шли они в гору, шли, упарились. Жарко стало. Шинельки скинули. Только скинули — что-то холодно стало. И что ни дальше, то холодней. Полверсты не прошли, видят — человек стоит и зубами от холода стучит. «В теплое место идете, — говорит, — возьмите меня в товарищи». — «А ты что умеешь делать?» — «Сами увидите, — говорит, — я человек простуженный». — «Ладно, коли так, — говорит солдат, — идем». Дошли они до верха Чертовой горы, стали вниз спускаться, по Чертовой тропе до ворот и дошли. Ворота здоровые, железные, сразу видать — чертова работа. Постучали: открывайте, мол, а то уморились. Ворота сразу не открылись, а отворилось окошечко, вроде как в теплушке; той черт, солдатов знакомый, оттуда высунулся и говорит: «А это что за солдаты?» — «А это, — говорит, — мои товарищи». — «Ладно, коли так! — обрадовался черт, открыл ворота, поздоровался с солдатами, а их четверо было, ворота закрыл на четыре замка. — Ну, идите, — говорит, — прохлаждаться». Пошли наши братишечки. Оглядывается солдат — пекло как пекло. Кругом черти бегают черные, голые, и тот знакомый тоже как есть черт, шинель ему, видать, в пекле без надобности — потому тепло. Только ничего особенного. Грешников не видать, народ-то больше на войне кончается. А с войны уж такое правило — прямо в рай. Ходит солдат, оглядывается. Котлы стоят, крючья тупые, у чертей вилы. «Ну, — говорит он, — у нас в окопах пострашней будет: у ваших чертей, кроме вил, ни хрена нету; у наших наверху много боле будет. Газами, — спрашивает, — не пользуетесь?» А черти-то с вилами и не знают, чего это. Газ у них один — сера. Клопов им морить. Осмелел солдат, стал насмехаться над чертями: и то у них не так, и это, мол, не этак. Рассердились черти. «Какие ни на есть,— говорят, — а пожалуйте на вилы или, скажем, сейчас сковороды разогреем!» Видит солдат, чертей много: не отбиться, и маленько загрустнел. Только виду не подает. Тут ему первый его товарищ и говорит: «А ты хлеба попроси». Солдат и говорит: «Мы, мол, с дороги уставши, у вас тут покеда сковороды разогреются, вы бы нам хлебца дали». Черти смеются: «Этого добра у нас довольно!» А солдатов знакомый черт, что у него душу покупал, и говорит: «Я как на землю выходил, интендантским чиновником был — так хлеба этого наворовал сколько хочешь». Привел, показал — хлеба целая гора, пудов тыща будет, а может, и весь мильон. «Ну, — говорит первый товарищ, — подпустите меня до этого хлеба. Я, — говорит, — за всех солдат, которые хлеб не доели: я голодный». И пошел, и пошел! Не хлебами и не пудами, а прямо — сто пудов, и нет, сто пудов, и нет. Черти со всего пекла сбежались смотреть. А тот поел весь хлеб и кричит: «Я, — говорит, — теперь в силу вошел и в охоту! Давай еще, а то вас, чертей, глотать сейчас начну!» Черти испугались, побежали до своего главного. Тот разбранил их и говорит: «Моментально выкатить бочку спирта и напоить, а уж с пьяными мы, — говорит, — справимся». Черти выкатили бочку спирта и приглашают: «По-жалте выпить! Мы для вас, вы для нас». А второй товарищ и говорит: «Выпейте по чарочке, а уж больше ни-ни». Выпили товарищи по чарочке. Хотел было солдатик по другой, тут его товарищ, который пьющий, подошел — так на донышке только и осталось...

— Что, не заснули? — спросил Прокошин.

— Кто спит, нехай спит, — сказал Ковалев.

— Нет, я не сплю, — сказал Виктор.

Миша не пошевельнулся, хотя он и не спал. Слова Прокошина доносились до него как будто издалека. Он бы, может быть, и уснул, если бы не было холодно спине и ногам, особенно пальцам ног.

— ...Выпили, значит, они все запасы, какие были у главного черта в погребе, и пошли по пеклу буянить: котлы перевернули, смолу повылили, крючья повыдернули. Шумят, кричат — сроду в пекле такого гаму не было. Ходят наши содатики по пеклу, и все им нипочем — того и гляди, до самого главного черта доберутся. Собрал тогда он своих чертей и говорит им: «Растопляйте скорее баню. В бане мы их и изжарим». Растопили тут черти лучшую баню — железная у чертей была баня — и бегут до солдат: «Господа хорошие, пожалте в баню!» — «Пойдем, — говорит солдат. — Это хорошо, а то вша заела». Подходят к бане, а баня вся раскаленная стоит. Солдат уж пятится, а черти его туда толкают. «Пустите-ка меня вперед, — говорит товарищам последний, которого на Чертовой горе нашли. — Я человек простуженный, больной». Вошел он в баню. Стало там похолодней. Снял он с себя шинельку — уж и совсем холодно. «Поддай жару! — кричит солдат в окошко. — Холодно мыться». Подкинули черти дровец, а тот, простуженный, скинул гимнастерку — и вода замерзла. Вышел он из бани как есть без всего, от него мороз идет — хуже, как в Сибири. Сразу в пекле климат холодный стал, снег пошел — все равно как здесь. А чер-ти-то голые, пробирает их мороз: разбежались все, к главному черту прибежали. А у того самого зуб на зуб не попадает. «Какой черт, — говорит, — их на нашу голову приволок, пускай их и обратно уведет!» Пришел тот черт, что душу купил, и говорит: «Бери, солдат, свою расписку да иди с товарищами на белый свет». А солдат ему: «Не желаю, я и у вас, чертей, хорошо проживу». Приходит тут их главный черт, мундир на нем генеральский, погон золотой, на хвосте турецкая бломба золотая. «Так и так, дорогие гости, не пора ль домой?» — «Давай, — говорит солдат, — нам одёжу хорошую, сапоги новые да по тыще рублей». — «С нашим удовольствием!» — говорит главный черт. Дали им одёжу, сапоги, денег и проводили честь по чести. Вышел солдат с товарищами на белый свет. Узнает, чего тут случилось. А царя за то время скинули. Глянул солдат в мешок, где деньги лежат. А деньги-то все керенками! Надул-таки черт солдата! Пошел он тогда по свету своей доли искать. Ходил, ходил — по сю пору ходит. Только надо сказать спасибо: сапоги хорошие и сейчас носятся.

Тут Прокошин неожиданно похлопал себя по голенищам.

— От чертов солдат! — засмеялся Ковалев. — Сам ты до того пекла ходил чи как?

— Это уж, браток, сам понимай, а сказке здесь и конец.

Потом Миша заснул — вернее, даже не заснул, а впал в состояние оцепенения. Ему мешали и мерзнущие ноги и встревоженное сознание, где усталость боролась с возбуждением. В дремоте все мешалось и путалось: обозные в тулупах шерстью вверх, черти с вилами из прокошинской сказки; шевелилось неясное представление о завтрашнем дне: ему представилось, будто он у пулемета, пулемет стреляет сам без него и вдруг перестает стрелять. На гору лезут белые, а он, Миша, не знает, как пустить пулемет в ход; и Ковалева нет. Он тогда в страхе усилием заставил себя проснуться, открыл глаза, пришел в себя и тут же снова опустил голову на колени. Потом ему показалось, будто он на хуторе, стоит у телеги с хлебом. Он должен вытащить хлеб из-под спящего обозного, а пока проводит рукой по шерсти его тулупа; он опять заставил себя проснуться и увидал у своих колен собаку. Он подумал сначала, что ему не удалось проснуться, но потом убедился, что это настоящая собака, небольшая дворняжка, белая с черными пятнами на боках. Она, должно быть, прибежала за ними с хутора, сообразил он кое-как, погладил ее и пришел в себя. Собака благодарно заскулила и повиляла хвостом. Потом на одно мгновение Миша перестал чувствовать холод в ногах, опустился на правый бок, положил голову на руку и так рядом с собакой уснул.

Разбудил его Прокошин. Начинало светать. Прокошин сунул ему кусок хлеба фунта в полтора и пошел с ним к месту, которое указал ему вчера.

Часть холма, обращенная к хутору, которую они заняли, представляла собой почти полукруг, в середине которого рос довольно густой кустарник, где Прокошин и Ковалев замаскировали пулемет. Миша и Виктор заняли края этого полукруга. Получилось так, что все могли видеть друг друга. Пока еще с хутора их не могли разглядеть, Прокошин помог Мише наскрести снегу, чтобы устроить небольшой бруствер, за которым можно хоть голову укрыть. Прокошин пожалел, что у них нет ни одной лопаты, чтобы окопаться как следует, хотя это было бы не так легко сделать в промерзшей, твердой земле.

— А ну, ложись! — сказал Прокошин.

Миша лег, поворочался, укладываясь поудобней и прилаживая винтовку так, чтобы удобно было целиться.

Прокошин отошел, посмотрел, потом подгреб ногами еще немного снега и, оглядев Мишу еще раз, выпростал из-под него неудобно завернувшуюся шинель.

— Вот так оно ладно будет. Да смотри без толку себя не выдавай — не стреляй, — сказал он и пошел к Виктору.

Светало очень медленно. Миша вглядывался в утренний полумрак, и ему казалось, что никогда не станет светло. И хотя день не сулил ничего хорошего, Мише хотелось, чтобы он поскорей пришел. Теперь Миша прекрасно понимал, что они в петле, из которой вырваться нельзя. Уходить — значит еще больше захлестывать ее на себе: вряд ли найдется лучшая позиция для самозащиты. Как ни мал был военный его опыт, это он все же мог понять. Оставаться здесь — значит сидеть в петле и ждать, пока ее затянут белые. Одно преимущество, впрочем, у них было: здесь они могли отбиваться до последнего патрона и до последних сил.

Миша все прекрасно понимал, и хотя сердце у него замирало, когда он вспоминал, что это, быть может, последний день в его жизни, но голова оставалась ясной; во всяком случае, ему казалось, что мысли у него ясны.

Он ждал последнего испытания. Ему было не по себе, когда он думал о том, что через несколько часов его, наверно, убьют. Но пока-то все было еще тихо. Пока не было еще никакой опасности, никто не стрелял, он может и голову поднять, и встать, и пойти — вперед, назад. Нет, пока еще настоящего страха, того страха, прихода которого Миша так боялся, он не чувствовал. Пока еще он может и песню запеть и пошутить над Виктором. Того, что есть сейчас, он совсем не боится; он боится того, что будет. Поскорей бы рассвело...

Но все же понемногу светало. У Миши зябли руки и ноги. Счастье, что теперь самое начало зимы и настоящего мороза еще нет; чуть-чуть только ниже нуля, не больше чем два — три градуса, и ветра нет. А будь ветер, да еще настоящий мороз, совсем было бы плохо.

Уже видны стали хуторские постройки. Можно было разглядеть и окна в большом доме. Будто скрип раздался оттуда, и снова стало тихо.

Миша вспомнил про собаку, пригревшуюся ночью возле него, и поискал ее глазами. Она лежала рядом с Виктором, и он гладил ее по спине. Миша приподнялся, чтобы позвать собаку к себе, но тут Прокошин, лежавший у пулемета, стал махать ему рукой, указывая на хутор.

По полю, наклоняясь и рассматривая что-то — может быть, следы, — шло пять или шесть человек. Потом на поле из хутора вышло еще несколько, тоже что-то рассматривая и ища. Они держались у самого хутора, не отходя далеко. Очевидно, они выясняли направление, в котором ушли ночные гости. Это нетрудно оказалось выяснить, потому что снег был свежий, а они шли прямо по полю. Скоро обе группы сошлись и пошли по направлению к оврагам, держась цепью в нескольких шагах друг от друга. Теперь Миша легко мог их сосчитать — их было двенадцать человек. Вот один из них остановился, к нему подошел другой, потом третий. «Это, должно быть, там, где я упал вчера ночью», — подумал Миша. Они снова пошли, но так, что впереди было двое, остальные десять цепью шли сзади.

Они были всё еще далеко. Миша протянул вперед руку и, поглядев сначала правым глазом, потом левым на поднятый большой палец, решил, что до них шагов четыреста.

Все еще было тихо, и Миша, хотя он весь дрожал от напряжения и от волнения, совсем забыл о мерзнущих руках и ногах. В эту минуту он и не думал о том, что эти вот фигуры людей несут с собой опасность и смерть. Он глядел через прорезь прицела на мушку, и ему досадно было, что она дрожала и прыгала, несмотря на то что винтовка лежала на неподвижной опоре, а приклад он крепко прижал к своему плечу.

А между тем белые подходили все ближе и ближе. Вот уже осталось шагов двести. Двести шагов — двести секунд. «Раз, два, три, четыре...» — считал Миша. Он не успеет сосчитать до двухсот, как начнется... Когда же он должен начать стрелять? Мушка все прыгала перед его глазом. Он переводил ее с одного человека на другого, а они всё двигались — уже осталось совсем мало до склона холма, уже видны их лица. Он может поймать мушку и выстрелить. Он наверняка попадет. Цель крупная, гораздо крупнее, чем на учебной стрельбе. Но стрелять ему нельзя. «А что же пулемет? Неужели испорчен?» — вдруг мелькнуло у него в голове. Тут у него замерло сердце и в горле сдавило от страха. Ему захотелось убежать, уползти, как-нибудь укрыться, зарыться в землю. Он глотнул, чтобы освободить горло. «Неужели я трус?» — подумал он. Повернув голову, он увидел, что Прокошин и Ковалев лежат у пулемета. «Так нет же, вот буду лежать здесь, пока вплотную не подойдут», — подумал Миша. И вдруг пулемет заработал.

«Так-так-так-так-так-так...» — услышал он первую очередь.

Значит, началось. Какие-то люди упали, какие-то бросились бежать. Что теперь должен делать он, Миша? Главное — лежать и не стрелять; не стрелять — так сказал Прокошин. Это главное, что от него требуется. А там, на поле, уцелевшие бежали сломя голову, и Миша боялся, что они уйдут. Он бы мог догнать из своей винтовки двоих... одного во всяком случае. Миша кусал себе губы, чтобы удержаться и не нажать спусковой крючок. А может быть, Прокошин позволит? И Миша посмотрел налево, в сторону пулемета.

«Так-так-так-так-так», — затрещал и задрожал пулемет в руках Ковалева. Прокошин лежал спиной к Мише и придерживал ленту.

На поле упали еще люди, и только один бежал далеко-

далеко — он был у самого хутора. У Миши даже лицо скорчилось — так хотелось ему выстрелить, но он опять удержался. И тут Миша вдруг сообразил, что стреляют и по ним. Не все упавшие были убиты, и из хутора далекие черные фигурки стреляли по холму. «Значит, я под обстрелом, — подумал Миша. — Вот это да!»

Лежать совсем без движения было страшно. Неизвестно для чего он переставил прицел сначала на шестьсот, потом на двести, потом в первоначальное положение. С замирающим сердцем он посмотрел на поле и вдруг увидел, что один из белых целится прямо в него. Миша опустил голову, но выстрела не услышал. Потом опять затрещало, потом совсем близко раздался жалобный певучий звук от рикошетной пули.

Все это произошло очень быстро, так что Миша даже не мог сообразить, что было раньше, что позже и когда все кончилось; он не мог бы сказать, сколько белых спаслось, хотя все происходило перед его глазами. Теперь все было тихо. Перед его глазами простиралось до хутора то же белое поле и на нем несколько лежащих ничком серых фигур.

Что бы ни было дальше, Миша чувствовал, что он выполнил свой долг. Правда, он немножко испугался, особенно когда подумал, что пулемет испорчен, но все-таки он не убежал, ни на шаг не отступил, и пули, должно быть, летели мимо него, одна даже совсем близко. Все-таки у него есть какая-то воля — ведь удержался и не стрелял, хотя не стрелять, может быть, еще трудней было, чем не убежать. Нет, кажется, все было в порядке. Интересно, что будет дальше?

Немного погодя Прокошин помахал ему рукой, подзывая к себе. Миша отполз немного назад, потом, пригибаясь, перебежал к пулемету. Туда же перебежал и Виктор. Миша посмотрел на товарищей, ожидая увидеть в них какую-нибудь перемену, но Виктор и Прокошин были такими же, как всегда. Ковалев же наклонился над пулеметом, проверяя что-то в замке, и Миша лица его не видел.

— Ну, ребятки, — сказал Прокошин, — чего делать-будем дальше, не знаю, только сегодня уж мы продержимся, коли к ним подмога не поспеет; видать, второго пулемета у них нет, а коли есть, все одно им сегодня нас не взять. И завтра бы не взяли — были бы только патроны. Потратили мы сколько, Ковалев?

— Ну, шестьдесят стратили. Не стоят они тех шестидесяти патронов! — отозвался Ковалев и плюнул.

— Так осталось на пулемет четыреста сорок, у Ковалева тридцать ц подсумке, у меня шестьдесят. У тебя, Витя?

Виктор посмотрел в подсумок. Он расстрелял одну обойму целиком и еще два патрона; осталось у него двадцать три. «Значит, Виктор все-таки стрелял, и Прокошин ничего ему не сказал...» — мелькнуло в мыслях у Миши.

— Девяносто и двадцать три — сколько будет? Сто тринадцать. Да у тебя, — обратился Прокошин к Мише.

— У меня все целы — тридцать штук, — скромно ответил Миша.

— Не стрелял, значит? — удивленно спросил Прокошин.

Миша почувствовал, что здесь что-то неладно.

— Ты же сказал — не надо, — сказал он неуверенно.

— Так я ж сказал — до времени, пока не узнают, где мы тут схоронились, — стал объяснять Прокошин.

И Миша увидел себя самым последним дураком. Лучше б его подстрелил этот белый... Ему сразу стало холодно, и в горле у него пересохло. Значит, никакой воли у него не было, а была одна глупость... Ковалев его будет презирать, как труса. Кто может знать, чего ему стоило не стрелять, а объяснить этого никак нельзя.

— Ну ладно. Значит, сто сорок три. Оно и лучше. Без толку и тратить их не надо. Как только удержался?

Миша не знал, что и думать. Он ждал, что скажет Ковалев, но Ковалев даже не обернулся.

Приблудившаяся ночью собака подошла к Мише, ткнулась мордой в его шинель и заластилась: махала хвостом и умиленно глядела на него.

— Очень ласковая собака, — сказал Виктор. — Вон какое у нее выражение лица. Я думаю, они все-таки что-то должны понимать...

Он вынул из кармана маленький кусочек хлеба и подозвал собаку к себе. Собака мигом проглотила хлеб.

— Еще просит, — показал Виктор на собаку. — Ну, как же не понимает? — Он снова полез в карман за хлебом.

— А ты не дури! — неожиданно строго сказал Прокошин. — Кажная крошка на счету, а ты пса кормишь.

Рука Виктора так и осталась в кармане.

— Извини, я не сообразил, — сказал он виновато, а потом виноватыми же глазами посмотрел на собаку.

— Был у нас в деревне дурачок такой, побираться ходил, а что ни насбирает, то собакам и скормит. Так и помер с голоду, — уже, как всегда, добродушно прибавил Прокошин. — Патронов у нас будто бы и ничего, а хлеба маловато. Без хлеба туго будет. Сегодня, ребятки, весь не съешьте. Малость надо и на завтра оставить.

— Вот что, хлопцы, — поставив наконец замок на место, обернулся к ним Ковалев. — Восемь кадетов на тот свет перекинулись, и остальные там будут, как на нас пойдут. Нам тикать отсюда нет расчету. Только смотрите, как бы они сами не драпанули в ту сторону, за хутор.

Было вполне понятно, что эта отбившаяся от крупной единицы часть обоза постарается связаться с ней. Нужно было следить за тем, чтобы ни один человек не ушел с хутора. Это было нелегко. Если бы было несколько ящиков патронов, можно было бы создать стену пулеметного огня, за которую не выбрался бы ни один человек. С четырьмя сотнями патронов сделать этого нельзя было. А в восьмистах — девятистах шагах было мало шансов сбить пешего связного.

Посидев с полчаса рядом, товарищи решили снова разойтись на свои места. Белые должны были что-нибудь предпринять. Уходя, Миша позвал собаку. Она было побежала за ним, но Виктор только щелкнул языком, и собака убежала к нему.

Падал легкий мирный снежок. Миша лежал и смотрел, как снежинки мягко опускались кругом и сразу сливались и пропадали в снежной пелене, как они ложились на сукно шинели. Миша пристально рассматривал тончайший узор какой-нибудь похожей на звездочку снежинки, потом дышал на нее — она таяла и исчезала, ничего не оставив после себя.

Маленьким мальчиком он любил лежать в высокой траве и рассматривать близко-близко листья, травинки, муравьев, бегавших в траве, как в лесу. Он удивлялся тогда тонким жилкам, переплетающимся в листке, продольным дорожкам, идущим по всей длине былинки, так же как и теперь он удивлялся тончайшему узору легкой снежной звездочки.

«Как это они складываются сами собой в такие сложные узоры?» — подумал Миша. Впрочем, он вспомнил, что когда-то у него возник такой же вопрос, и Павел Иванович ему подробно объяснил, почему так именно устроены снежинки. Что-то с кристаллами... Но он этого не мог попять, как не мог понять некоторых вещей, несмотря на долгие объяснения. Так, он до сих пор никак не может понять и объяснить, как устроена отсечка-отражатель в винтовке, тогда как все остальные части он знает хорошо.

Теперь он уже спокойно думал о разных вещах. Он внимательно рассматривал хутор и рассчитывал, откуда они сейчас станут наступать. Неужели они опять пойдут фронтом от хутора на овраги? Это было бы бессмысленно, решил Миша.

Однако белые на хуторе были не меньшими стратегами, чем Миша Якорев. Через два или три часа после первой так неудачно закончившейся для белых вылазки, не получая никакого ответа на выстрелы, они снова решили попытаться прощупать овраги. Они сделали попытку обойти овраги слева. Миша увидел, как группа белых, теперь уже человек двадцать пять, цепочкой пошла влево от хутора. Не отошли они и двадцати шагов, как заработал Ковалевский пулемет. Тогда белые сразу легли на землю и стали стрелять по оврагам, надеясь подшибить пулеметчиков.

Теперь Миша спокойно лежал за своим снежным окопчиком. Было мало вероятия, что они попадут на таком расстоянии в цель, которую едва различают. Миша сам прицелился и выстрелил раз, потом другой в одну из черных точек у хутора и сам почувствовал, что это бесполезный перевод патронов.

Пропустив две очереди, ковалевский пулемет замолчал, потом, когда несколько белых поднялись и попытались двинуться в том же направлении, что и прежде, он опять пропустил очередь, и те опять легли.

Между тем собаке, очевидно, надоело лежать возле Виктора: когда застучал пулемет, она с лаем кинулась к нему. Пулемет замолчал, и она, потеряв к нему интерес, остановилась на полдороге, понюхала что-то в снегу, повертелась вокруг себя и побежала по склону вниз. Тут белые снова начали стрелять, и вдруг Миша услышал жалобный визг: пуля подбила собаку. Она пыталась всползти наверх по склону. Но у нее, очевидно, была перебита задняя часть туловища, и она только беспомощно рыла снег передними лапами и при этом пронзительно визжала. Было невыносимо слышать этот отчаянный визг.

— Ложись, ложись! — закричал Прокошин.

Он кричал Виктору, который встал, должно быть, за тем, чтобы спуститься за собакой. На крик Прокошина он только махнул рукой и, неловкий, длинный, неуверенный, пошел по склону. Выстрелы со стороны хутора участились.

— Вертайся, сволочь! — вдруг закричал Ковалев. Он поднял винтовку. — Вертайся, а то убью, как собаку!

Но Виктор только остановился, будто хотел что-то объяснить; он так и остался стоять, показывая на собаку, а та все визжала, визжала и все царапала лапами землю.

Тут раздался выстрел, и визг сразу прекратился. Это Ковалев убил собаку.

— Иди! — закричал Прокошин.

Мише страшно было смотреть на Виктора, стоявшего мишенью на склоне, и он тоже закричал ему и замахал рукой. Но Виктор все стоял, растерянный и непонимающий. Потом, будто очнувшись, он, спотыкаясь через каждые два шага, побежал к себе и лег.

А белым так и не удалось обойти слева. Каждый раз, как они поднимались, Ковалев со своим пулеметом снова укладывал их, и в конце концов они убрались.

Потом к Мише пришел Прокошин.

— Ну как, браток?.. Не скучаешь? — спросил он и похлопал Мишу по спине. — Эх, кабы у нас хлеба было побольше! На такой позиции — тут и против батальона устоишь. А и то скучать не надо.

— Да нет, я не скучаю, — сказал Миша. Он посмотрел на добродушное, небритое лицо Прокошина, и ему вдруг показалось, что он с детства знает и любит его и что этот человек сейчас, может быть, ему роднее всех на свете. Раньше Миша не замечал, что Прокошин не только старше его годами, но умнее опытом и пониманием жизни. И он спросил у Прокошина, тронув его за рукав: — Прокошин, а как я — ничего?

— Ничего, хорошо, — кивнул он головой. — Яснопонятно, как надо. Только вот ты бы к Вите туда перешел. Оно для позиции-то все равно, да присмотрел бы ты за пим, а то из-за собаки, вишь ты, мог и пропасть.

Миша перебрался к Виктору и лег рядом с ним. Виктор обрадовался его приходу, подвинулся, и они устроились рядом довольно удобно.

— Ты видел? — спросил Виктор погодя. — Я, кажется, опять что-то не то сделал? Она уж очень жалобно визжала.

— Да ладно, чего там! — ответил Миша.

Так и прошел почти весь день. Белые не решались идти прямо под пулемет, да это было и бессмысленно. Преимущество позиции было не на их стороне.

Короткий день был уже на исходе, когда из хутора во весь опор, видимо по дороге, помчался всадник. Ковалев замешкался у пулемета и не сразу начал стрелять, потом пустил небольшую очередь, но всадник все скакал. Он был далеко. Миша прицелился чуть-чуть вперед цели, выстрелил, но, нажимая спуск, он чувствовал, что промахнется: очень уж было далеко. Он выстрелил еще несколько раз, но безрезультатно.

Пока Миша, ругаясь, выпускал патрон за патроном, Виктор не стрелял. Он только целился. Потом выстрелил, и лошадь упала сначала на передние ноги, потом совсем. От лошади отделился всадник и побежал назад к хутору.

— Вот здорово! — позавидовал Миша. — Как это ты попал?

— А я знал, что попаду, — ответил Виктор. — Знал наперед: ведь у меня рука довольно твердая — это от рояля. Берешься что-нибудь делать и знаешь наперед, хорошо сделаешь или плохо.

— Хорошо! — крикнул им Прокошин. — Хорошо, Миша!.. (Миша показал пальцем на Виктора.) Хорошо, Витя, вали дальше, милок!

Остаток дня прошел тихо. Стемнело. Шла третья ночь с тех пор, как они отбились от своих. Товарищи сидели, сгрудившись, и молчали. Когда стало совсем темно, Ковалев сказал:

— Пойдем, что ли, Прокошин...

— Вы куда? — спросил Миша.

— А недалеко. Вы тут посидите, ребятки, а мы враз.

Они стали спускаться, оставив свои винтовки, и скоро вернулись. Они принесли с собой две винтовки и груду всякого добра, которую свалили в кучу и стали разбирать на ощупь. Тут были четыре подсумка с патронами, две шинели, ремни, кожаный портсигар с английскими папиросами без мундштуков, небольшой, с полфунта, кусок свиного сала, две папахи: одна — простая солдатская, другая — баранья, очень теплая.

Шинели тут же расстелили и уселись на них. Это было все же лучше, чем лежать прямо на снегу.

— Папаху кому, ребята? — спросил Прокошин. — Хорошая папаха — фельдфебельская. Виктору, что ли? Держи, Витя. Никто не отнимет, разве что с башкой оторвут.

Виктор замотал головой:

— Нет, нет, пожалуйста, не надо!

— Ты чего? — удивился Прокошин.

— Я не могу... — сказал он запинаясь, — она с мертвого.

— Образованный, интеллигент! — сердито вмешался тут Ковалев. — Копейку они стоят, те интеллигенты, какие с покойников трусятся. На, бери мою, пока я еще живой.

Он стащил с Виктора его драную шапку, из которой торчали клочья, и нахлобучил ему свою.

— Кадетов не видел! — сказал он и выругался. — Ты еще живой будешь, а он с тебя барахло поснимает, рубаху последнюю стащит, а потом порубает на такие вот шматки.

— Да ладно, Ковалев, — сказал Прокошин.

— Злость у меня! — скрипнул зубами Ковалев. — Злость у меня... Я бы их всех, как они есть, в одну могилу поклал, а он с покойника шапки пугается!

Ковалев взял папаху, помял ее с досадой и надел.

Прокошин прибрал все имущество, набил патроны в ленту, разрезал сало на четыре части и роздал каждому по куску.

За весь день Миша почти ничего не ел. От хлеба, который ему дал Прокошин, оставалась еще половина. Весь день он не чувствовал голода, была только легкость во всем теле и слегка кружилась голова. Он уже решил, что остаток хлеба прибережет на завтра, и гордился про себя своей выносливостью.

Прокошин дал ему его долю — совсем маленький кусочек сала. Миша услышал его запах и тут только почувствовал, какой невыносимый голод проснулся в нем, как сжимается у него желудок. Миша пытался подавить ощущение голода, старался восстановить в себе прежнее чувство легкости в теле, но это ему никак не удавалось. Он дал себе слово, что не тронет ни хлеба, ни сала до завтрашнего дня, но голод был сильнее. Миша отщипнул в кармане небольшой кусок хлеба, потом другой. Он и не заметил, как от хлеба и сала ничего не осталось. Он стал подбирать хлебные крошки из кармана, выковыривал их из швов вместе со слежавшейся пылью и горькими крошками бывшей когда-то в кармане махорки.

Голод мучил его и не давал уснуть. В конце концов ему удалось забыться, свернувшись калачиком на разостланной шинели. Засыпая, он услышал далекий гул и подумал еще о том, что от голода у него гудит в ушах.

Потом опять настало утро, но Мише казалось, что это все еще длится бесконечный, длинный день, такой необыкновенный день в его жизни, который начался уже очень давно, в котором несколько раз свет сменился тьмой. Миша никак не мог сосчитать, сколько же времени сидят они здесь на холме, сколько времени находится перед ними хутор и далекое поле. Сон не прояснил его мыслей, а как будто еще больше запутал их. Все тело его продрогло, во рту было горько, и страшно хотелось выпить чего-нибудь горячего. Горячего чаю или просто горячей воды, из жестяной кружки, чтобы края обжигали губы, — как было бы хорошо!

Прокошин и Виктор стояли на коленях, глядели на хутор и о чем-то говорили. Они были тут же, рядом. Миша слышал их разговор, но почему-то ничего не понимал, хотя слова были самые обыкновенные и каждое в отдельности он знал хорошо. Он никак не мог их соединить в своем сознании.

«Что такое? — сказал он сам себе. — Как лошадь — ничего не соображаю!»

Он помотал головой и протер кулаками глаза, чтобы стряхнуть тупое оцепенение, но оно не проходило.

— Что вы там смотрите? — спросил он тогда.

— А вот гляди, милок. Видишь чего ай нет? — Прокошин показал на хутор.

Миша стал вглядываться, но ничего не замечал. Все было как вчера: те же дома, тот же сарай, колодец с журавлем.

— А телеги, телеги-то где?

Тут Миша сразу понял весь разговор, который он слышал. Они о том и говорили, что телег нет, что на хуторе тихо, что обоз ушел. Они и советовались о том — идти на хутор или выждать.

— Темно еще было, а Витя меня толкает: «Слышь, Прокошин, скрипит». А я ему: «Мерещится тебе, чему тут скрипеть». Видать, они, Витя, тогда и уходили, — обратился Прокошин к Виктору.

Виктор лежал навзничь на разостланной шинели. Он не отвечал.

— Простыл малый, — сказал Прокошин и накрыл Виктора второй шинелью.

Миша придвинулся к нему и потрогал его лоб рукой. Лоб был очень горячий.

— Нет, нет, ничего, — сказал Виктор. — Пожалуйста, не надо. — Он откинул полу шинели и приподнялся на локте. — Все это пустяки!

— Так пойду я для смеху тот хутор займу, — сказал Ковалев. — Невже ж все подгребли? — и стал спускаться.

— Постой, Ковалев, и я с тобой, — вдруг решил Миша. Ему захотелось обязательно что-нибудь сделать, куда-нибудь пойти, только не сидеть на месте, только не ждать в бездействии и в неизвестности.

Он вскочил, и тут земля стала неожиданно уплывать из-под него так, что ему, чтобы удержаться на ногах, пришлось опереться на винтовку. Это у него закружилась голова.

— Ну! — сказал поджидавший его Ковалев.

Миша с силой зажмурил глаза и потом открыл их. Все прошло, и он стал спускаться вслед за Ковалевым.

Они не успели дойти до низу, как услышали встревоженный голос Прокошина, который звал их назад.

Далеко на краю огромного снежного поля, будто вынырнув из-под снега, показались черные пятнышки и точки.

—- Пришли, холеры, на пашу голову! — выругался Ковалев, ложась и пристраиваясь у пулемета. — Верняк тут роты две есть, а, Прокошин?

— Кто его знает, — отозвался Прокошин, — может, и есть.

Точки и пятнышки вынырнули еще в нескольких местах, как будто очень далеко друг от друга, потом исчезли, но в пространстве между ними появился еще ряд точек. Белые наступали довольно редкой, но широкой цепью.

— Порешили нас, как генералов, хоронить, сказал Прокошин и стал растирать рукой свой щетинистый подбородок, точно у него зубы болели. — Никак, целый батальон привели!

— Рано хоронить — мы еще живые, — сказал Ковалев. — Мы еще кого в могилу положим, сами сверху ляжем — дешево не продадимся!

Батальон наступал тремя ротами. Ближняя, казалось, шла на овраги, вторая — на хутор и третья, может быть, тоже на хутор, только откуда-то с другой стороны, словно предполагая перед собой противника многочисленного и крепко засевшего.

Прокошин не мог понять, в чем тут дело, и тихо переговаривался с Ковалевым, но Миша и не слышал этого и все равно не понял бы ничего. Они лежали теперь все рядом. И Миша знал про себя, что ему остается только винтовка, что в ней все: и жизнь и смерть; решил твердо, что ни за что ее не отдаст и что не уйдет со своего места, не отступит ни на шаг— все равно уходить некуда.

Белые всё приближались. Они перестали быть точками и пятнышками. Это были люди. В просвет между облаками вдруг выглянуло солнце, и все поле заискрилось и заблестело. Что-то блеснуло и у белых в цепи, но все было тихо. И хотя Миша уже знал, как такая тишина рассыпается от первого выстрела, ему все же, как и тогда, не верилось, что вот-вот начнется...

— Ты пулеметчика сымай, главное — пулеметчика,— тихо сказал ему Прокошин.

Миша стал искать глазами пулеметчика, но нигде его не находил — все фигуры были одинаковые. Они то продвигались вперед, то вдруг падали в снег.

«Будто в прятки играют», — решил про себя Миша, но тут же подумал, что, должно быть, так надо.

Потом вдруг, как тогда, тишины сразу не стало. Миша вздрогнул — застучал пулемет, и тут Миша сразу увидел его. Цепь против хутора легла в снег, пулемет был сзади, и около него лежали люди.

Пулемет обстреливал хутор очередями — короткими и длинными. В перерывах между ними с хутора слышался хриплый басовый собачий лай: собака рвалась с цепи.

Потом люди встали и пошли под прикрытием пулемета, и казалось, что пулемет стреляет прямо по ним. Потом начал стрелять второй пулемет, где-то близко, против холма, где они четверо лежали, и Миша увидел его. Ну, теперь он не будет таким дураком, как тогда! Оглянувшись, он увидел Ковалева в профиль. Руки его будто приросли к пулемету. Казалось, он, как кошка, притаился и вот-вот прыгнет.

«Я раньше», — мелькнуло в голове у Миши.

Уже ничего не видя, кроме мушки и цели — людей, копошащихся у пулемета там, внизу, и даже не очень хорошо понимая, что он делает, каким-то чутьем почувствовав, что так нужно, Миша ударил из винтовки — туда, в центр этой живой, копошащейся группы, потом второй раз и третий. Пулемет замолчал. Около него завозились и оттащили подальше. Тут Миша услышал частый, оглушительный треск рядом с собой. Это начал стрелять Ковалев. Белые, которые успели под прикрытием пулемета продвинуться к хутору мимо холма, спутались, смешались и побежали в разные стороны. Некоторые падали в снег.

Но у белых было все-таки два пулемета. Один из них, тот, что стрелял по хутору, теперь направил огонь по оврагам. Миша видел, как прямо под ним в нескольких местах подряд взметнулся снег.

Наступало самое страшное: белые оправились; они отбежали немного под огнем Ковалевского пулемета, но теперь, под прикрытием своего, пошли прямо на овраги. Ковалев пускал короткие очереди. Белые ложились, стреляли и вскакивали, как только Ковалев замолкал, а их пулемет все строчил и строчил без передышки. Нащупывая цель, он обстреливал холм поверху. Ударившись о щиток, улетела куда-то с неприятным визгом рикошетная пуля.

Для Миши все кругом было как в тумане: где-то трещал пулемет, где-то сбоку были Прокошин с Ковалевым; кажется, рядом лежал Виктор — как это он сюда приполз? Все кругом было в тумане, делать надо было только одно: подавать патрон в патронник, целиться и стрелять, и не в этих, которые лезут уже под самый холм, а туда, где пулемет.

«Ты пулеметчика сымай, главное — пулеметчика!» — остался в ушах у него голос Прокошина, и он слал пулю за нулей в группу белых у пулемета,

«Попал, — говорил он себе. — Попал... мимо...»

Все тело его напряглось до дрожи. Но не от страха. Страх исчез, пропал куда-то совсем. Он будто опьянел, как пьянеют люди, пробираясь сквозь метель, глотая холодный воздух со снегом. Кругом все было в тумане. И вместе с тем в мозгу была поразительная ясность. Остались две обоймы, десять патронов. Он вложил в паз предпоследнюю обойму; она стала косо; он надавил на патроны и ободрал себе палец; не заметил этого, но лицо его искривилось будто от сильной боли. Искаженное его лицо увидел Прокошин.

— Или ранен? — крикнул он ему.

«Кто ранен?» — подумал Миша и вдруг забеспокоился, оглянулся. Рядом с ним лежал с расширенными глазами Виктор. Он тяжело дышал. Патронов у него не было. Винтовка лежала рядом.

«Нет, не ранен», — увидел Миша.

— Дать патронов, Виктор? — спросил он.

Но Виктор не отвечал, а только дышал тяжело.

А белые подбирались уже совсем близко. Они лезли на холм, и Ковалев уже не мог их отбросить. Мишу вдруг охватила страшная ярость.

— Сволочи! — закричал он. — Сволочи, не возьмете!

Теперь он стал стрелять в ближайших. Уже одна только обойма осталась.

— Мишка! Бережи последние патроны, Мишка! — крикнул Ковалев. — Я свои сейчас до последнего страчу.

«Так-так-так-так», — затрещал пулемет. И Миша, вдохнув в себя воздух и остановившись, ждал, когда придет конец этой очереди — конец всему.

А белые опять бежали, падали, ложились, снова бежали; какой-то, съежившись, катался по снегу — должно быть, от боли. Ковалевский пулемет вдруг умолк, но белые всё бежали; они бежали, не оглядываясь, кидая винтовки, неуклюже взмахивая руками. Мишу так и поднимало, он не мог лежать на месте и вскочил на колени.

— Ковалев! — крикнул он не в силах сдержаться. — Бей их, Ковалев, бей их, сволочей!

Ковалев и сам вскочил на ноги и, размахивая замком, вынутым из пулемета, сам кричал что-то настолько невероятное, что Миша подумал, будто ослышался.

— Наши, наши! —кричал Ковалев и махал замком. — Братишечки, наши!

Миша вскочил. Мимо хутора, прямо на бегущие белые цепи, во всю мочь, галопом скакали конники.

Вертя клинками над головой, они неслись наперерез по полю за передовым в ярко-желтом полушубке и большой белой папахе, а дальше, за хутором, цепями наступали еще люди с винтовками, и от них сломя голову бежали белые.

А Миша стоял, все видел, но еще не мог себе поверить и не мог понять, как все это случилось. У него защекотало в горле, и что-то теплое побежало по лицу; он вытер ладонью щеку и почувствовал слезы. Он оглянулся. К счастью, никто его не видел.

К ним на холм, со стороны хутора, уже лезли красноармейцы.

— Сдавайся! — кричали они.

— Свои, свои! — подняв винтовку над головой, пошел им навстречу Прокошин.

Красноармейцев было человек десять. Передние шли с винтовками наперевес. Один из них спросил:

— Зеленые, что ли?

— Да красные, братки, ей-богу, красные! — все еще кричал Прокошин.

Миша, растерянно улыбаясь, глядел на красноармейцев, и горло у него сжималось. Он хотел что-нибудь сказать, но боялся: заговорит — и вдруг опять потекут слезы.

Красноармейцы подняли Виктора. Он встал, пошатываясь, сделал несколько шагов и остановился.

— Да, — сказал он, оглядев людей блестящими от жара глазами, — все это правильно...— и провел перед собой рукой, как слепой. Он был в бреду...

Они уже с полчаса сидели в красном доме на хуторе. Миша долго не мог согреться и дрожал, хотя в доме было тепло. Они сидели в большой кухне на широкой деревянной лавке. Дом принадлежал, должно быть, богатому немецкому колонисту. На кухонной полке остались еще разные банки и коробочки с аккуратными надписями готическим шрифтом: «Хпскег», «8а!г», «КаГГее».

Миша механически прочитал про себя эти надписи несколько раз подряд, а потом вдруг удивился: «Неужели я помню по-немецки? Вот странно!»

Прокошин уже успел рассказать красноармейцам, пока их вели, всю историю, и те, еще не очень веря всему этому, натащили им хлеба, сала, принесли сахар; только вот горячего ничего не было. Но в печке уже закипал котелок с водой.

Виктор лежал в углу на лавке и бредил.

Со двора раздался конский топот. Кто-то из красноармейцев выглянул в окно.

— Приехал, — сказал он.

В рыжем полушубке, в большой белой папахе, с шашкой па боку вошел, будто втиснулся, в маленькую дверь Латышев.

— Ну, что тут случилось? — весело спросил он у подскочившего к нему молодого парня в красных штанах. — Кого поймали?

— Павел Иванович... — поднялся с лавки Миша,— Павел Иванович, это опять я...

— Явился? — сказал Латышев. — Надумал наконец! Это хорошо.

— Да нет, это я... это мы... это нас привели сюда, — наконец объяснил Миша.

— Ничего не понимаю! Говори толком.

Латышев сел, и Миша сбивчиво принялся рассказывать ему все, что с ними случилось.

— Что ж," отлично! — сказал Латышев, выслушав его. — Накормили вас? Очень хорошо. А спать небось хочешь?

И тут Миша почувствовал, что он в самом деле смертельно хочет спать. Все напряжение разрядилось, тяжелые, набухшие веки опускались сами собой.

— А товарищи твои — вот они? Пускай укладываются прямо здесь, где потеплей. Один что у вас, болен?..

Дальше Миша уже не слышал. Он добрел до печки, лег на пол, на сухие, нагретые теплом от печки голые доски и, даже не успев примоститься как следует, уснул.

На следующий день товарищи прощались. Виктора уже увезли на санитарной повозке — он все время бредил и никого не узнавал. Мише грустно стало, когда он посмотрел в последний раз на осунувшееся, посеревшее лицо Виктора.

— Ты полегче там... Как бы не растрясло — он слабый, — еще раз напомнил Прокошин санитару, уминая сено под головой Виктора.

— Учи, учи еще! — сердито отозвался санитар.

— Ну, прошли. Витя!—сказал Прокошин.

Повозка тронулась.

— Стой! Стой! — закричал Прокошин, когда она отъехала уже довольно далеко. Он побежал за ней...

«В чем дело?» — удивился Миша. Прокошин вернулся запыхавшийся.

— Ты что? — спросил Миша.

— Ложку забыл отдать. Помрет — не увидимся. Жив будет — так где его найдешь! А ложка серебряная — гляди, на что и сменяет...

Теперь Прокошин и Миша сидели на ступеньках крыльца хуторского красного дома.

Прокошин увязывал свой вещевой мешок.

— Тебе комиссар сродственник или так, знакомый? — спросил он.

Миша покраснел.

— Да, знакомый! — торопливо ответил он. — Только ты не думай, Прокошин, что я просил его оставить меня в политотделе. Он просто сказал, что откомандирует меня, и всё. Я даже не хотел, я и Виктору говорил...

Прокошин удивленно поглядел на него:

— Вот чудной, чего ж тут не хотеть?

Миша хотел ему сказать, что он пошел на фронт не в политотделе отсиживаться, но тут же вспомнил, что Латышев и был тем всадником в полушубке, который несся на лошади впереди отряда, и он снова покраснел от своей, как ему показалось, нестерпимой глупости.

Миша так ничего и не ответил Прокошину на его вопрос.

Прокошин надел свой мешок, но что-то ему показалось неудобно, и он снова снял его. Он вынул из мешка все свои солдатские пожитки и укладывал их снова, чтобы мягкие вещи легли к спине, потом сел переобуться. Миша глядел, как ловко и удобно Прокошин обертывает ноги портянками.

— Никак не могу научиться, — сказал Миша, — все время сбиваются.

— Хитрая наука! — засмеялся Прокошин. — Приладиться надо. Для пехоты — первейшее дело. Собьются портянки — никуда не дойдешь. А вот кавалерия — у них другая беда: у них ноги мерзнут. И так, рассказывают, мерзнут...

Он натянул сапог и постучал ногой об землю.

— Ну, я пойду. Ковалева, видно, не дождаться. Как с утра пропал, так его и нету. Видать, одному идти...

Он уже было совсем собрался уходить, как вдруг непонятно откуда верхом на костлявой рыжей лошади выскочил Ковалев и остановился у крыльца. Ковалева не узнать было. Он сменил свою шинель на короткий кавалерийский полушубок, и лицо его, обычно хмурое или насмешливое, вдруг стало веселым, мальчишеским, почти детским.

— Грубой конь! — по-ребячьи похвастался он и громко крикнул: — Тпру, черт! — хотя лошадь стояла смирно и только помотала головой.

— Ты что ж, в интернациональный эскадрон? — почти позавидовал ему Миша.

— А то нет?

— А как же ты с ними будешь говорить?

— Сговоримся! — подмигнул Ковалев. Он сбил папаху на затылок и смотрел на товарищей сияющими, совершенно счастливыми глазами. — А то давай я кого из вас туда же — там одна свободная коняга есть. Как, старый, пойдешь?

— Не-е, — отказался Прокошин, — мое дело пешее...— Он похлопал лошадь по шее. — Подкормить — хороший будет конь.

— Ну, всего, братишки! — сказал Ковалев и дернул поводья. Лошадь мотнула головой и двинулась. — Пошла!.. — стегнул ее Ковалев и поскакал.

Миша только удивился, как уверенно сидит он в седле.

— Ну, прощай, браток! — сказал Прокошин.

— Что же, Прокошин, увидимся мы еще?

— Чего на свете не бывает! Может, и увидимся, — улыбнулся Прокошин. — Ну, да ладно, пора!

Он пошел не оглядываясь.

Миша подумал о том, что они и действительно, пожалуй, никогда больше не встретятся, но все равно они останутся товарищами, даже и не встречаясь. Эти дни связали четыре их жизни одним узлом. Их никогда не вырубишь из памяти, даже через десять лет, даже через тридцать. А может быть, они все-таки встретятся... Хорошо бы!

Миша встал, потянулся и подвигал мускулами. Они немного болели — должно быть, потому, что спал неудобно.

Но все было хорошо. И ощущение каждого мускула, и чистый холодный воздух, и чувство жизни, которая в нем билась — в пульсе, в дыхании, в работе мозга, рождающего точные, ясные мысли.

— Ты Якорев? — окликнул его вышедший на крыльцо парень в красных штанах. — Иди, там тебя комиссар зовет.

— Иду! — отозвался Миша, вспрыгнул, не разбегаясь, через четыре ступеньки на крыльцо, засмеялся и вошел в дом, мимо слегка опешившего парня в красных штанах.

ЧУДЕСНЫЕ ВАРЕЖКИ

Сказка

Подарок бабушки Маланьи

Остался еще один подарок.

Капитан брил правую щеку и, скосившись, смотрел на посылку. Кому же ее отдать? Аккуратный пакет был перевязан шнурком. И только на одной стороне холстины виднелась надпись химическим карандашом.

«Дорогой товарищ командир! — было написано на подарке. — Посылка эта особенно дорогая. Просим вас выдать ее самому, какой у вас найдется, смелому бойцу, чтобы она была ему на пользу.

Сельсовет «Крутые бережки».

Иван АфанасьевичПетровых».

«Кому же отдать? — подумал еще раз капитан. — «Самому смелому»... Легко сказать!.. И Орлов ничего, и Хоменко — молодец, и Каладзе как будто бы тоже подходит...»

Но Муромцев казался капитану после последнего боя наиболее достойным. И посылку получил сержант Муромцев.

Муромцев сидел у себя в землянке и чистил автомат, когда дверь открылась и старшина бросил посылку прямо ему на колени.

— Получай! — крикнул он. — От комбата!

Черт возьми! Это было очень приятно.

Сержант повертел посылочку в руках и вдруг увидел надпись.

— Ну, уж и самый смелый! — сказал он. — Небось все-таки не самый.

Однако это было лестно. Он даже не стал сразу вскрывать посылку, а просто держал ее в руках, разглядывая ее со всех сторон; затем ножом вспорол холстину.

В посылке оказались два полотенца, зубная щетка, флакон одеколону, два куска мыла, мешочек конфет, иголки, нитки, варежки или перчатки (в полутьме было не разобрать) и, конечно, кисет с табаком.

Муромцев свернул папироску, достал спички, закурил и подумал, что председатель, видно, хороший человек. Потом потрогал мыло, понюхал одеколон. Пахло хорошо. Муромцев вылил на руку несколько капель, потер щеки. Пора было посылочку убирать.

И тут ему попались под руку варежки. Он поднес их к свету. Варежки были старые и даже, можно сказать, худые.

Но подарок — все же подарок. Сержант хотел уж было положить их в мешок, как из одной варежки выпала бумажка.

Письмо! Муромцев обрадовался ему, пожалуй, больше, чем всей посылке.

Писем сержант ни от кого не получал, и писать было вроде некому. А хотелось бы получить письмо от какой-нибудь красивой девушки. Сержант развернул бумажку и прочел:

«Товарищ боец, варежки эти просила передать старушка Маланья Устиновна Чикарева самому смелому бойцу. «Наденет, — сказала, — сам увидит». У нас, правда, люди надевали, но результату никакого. Но как бабушка может вскорости помереть, то посылаем по ее просьбе. И как она неграмотная и сама написать не может, то передаем, что она также просит бить иродов беспощадно и посылает благословение.

С тем извините! Уважающий председатель Петровых».

Сержант засмеялся и повертел в руках варежки.

Он надел одпу варежку, потом другую. И вдруг обе они исчезли. С ними вместе пропали и руки. Сержант посмотрел на ноги — ног не было. То есть они были. Он мог ими двигать, наступать на камень, на снег, на веточку, но ног не было видно. Может быть, в блиндаже было темно? Муромцев подвинулся к свету, но и на свету себя не увидел. Тогда он ощупал себя руками. Все было на месте: и шинель, и тело, и руки, и ноги, — но ничего не было видно...

Сержант протянул руку к двери, взялся за скобу — и дверь открылась как бы сама. Он вышел из землянки.

— Что за черт! — сказал Муромцев. — Ну и варежки! Сержант стал невидим...

Что случилось дальше

— Ну, Вася, — сказал он себе, — а не хватил ли ты, друг, лишнего из фляжки?

Но тут же сержант вспомнил, что сегодня еще и не завтракал. Он ущипнул себя за руку. Нет, он не спал. Он дышал, двигался, говорил и вместе с тем был прозрачен. Он приложил руку к глазам и сквозь нее увидел деревья, небо, падавшие снежинки, протоптанную к блиндажу тропинку и батальонную кошку Маруську, которая бегала за батальоном всюду, даже в атаку.

— Кис, кис, кис! — позвал он,

Маруська выгнула спину и обернулась не сразу, но. когда обернулась, Муромцев увидел ее удивленную морду.

— Кис, кис! — позвал он опять. — Иди сюда, дура...

Но кошка, сделав несколько шагов по направлению к нему, фыркнула, отскочила и, подняв хвост трубой, осторожно стала уходить.

Тогда он быстро стащил варежки и вдруг появился — весь как есть. Он стоял на тропинке и увидел всего себя: ноги в валенках, и руки, и всю свою небольшую, ловкую и крепкую фигуру. И кошка тоже увидела его, потому что подбежала и стала тереться об его ноги.

Муромцев осмотрел варежки, даже вывернул их. Ну положительно ничего в них особенного не было: ни кнопок, ни пружин. Он даже понюхал их, но они ничем не пахли. Шерсть как шерсть, деревенские варежки.

На тропинке вдали с двумя котелками показался Ма-имбет Махатов, командир отделения.

«Ну вот, сейчас проверю», — решил Муромцев.

Он надел варежки и стал ждать. Котелки были полные. Махатов торопился, потому что бежал по морозцу без шинели. Он шел прямо на Муромцева, как будто его и не видел. Сержант посторонился, но Махатов все-таки задел его и, как только что сделала это кошка, удивленно оглянулся. Он было растерялся. Он даже поставил один из котелков на снег, да так неловко, что тот чуть было не опрокинулся. Муромцев, который не любил, чтобы щи зря проливались на землю, невольно подхватил его, и котелок вдруг исчез.

— Что за штука! — пробормотал Маимбет. — Котелок на снег поставил — пропал! Шайтанский штука!

Маимбет был лучшим наблюдателем в батальоне. Если уж он пе видел сержанта и котелка — значит, бабушкины варежки и в самом деле невидимки.

Муромцеву вдруг стало смешно. Особенно смешно было глядеть на Маимбета Махатова. Сержант еле удержался, чтобы не расхохотаться, и, зажав рот рукой, только фыркнул. Маимбет попятился, и Муромцев со всех ног бросился в землянку, оставив Маимбета на тропинке с одним котелком.

Осторожно, чтобы не расплескать, Муромцев поставил на стол котелок, и тот стал видимым, пар поднимался над щами.

Значит, вот еще каково свойство этих варежек. Он взял кружку со стола — она пропала; поставил — появилась. Он взял ложку — и та пропала.

Тут вошел в землянку Маимбет.

— Ай-яй-яй! — сказал он, увидев котелок со щами на столе. — Маимбет с ума сошел, совсем дурак стал, все забыл. Нехорошо, Маимбет! Сегодня суп принес — забыл когда, завтра винтовку забыл почистить, послезавтра совсем старик стал, зубы потерял, глаза потерял!

Маимбет был славный парень, только очень разговорчивый. Его недавно назначили командиром отделения, и, когда ему некого было поучать, он отчитывал и поучал самого себя.

Так он долго разговаривал сам с собой, но, однако, заметив, что суп стынет, стал искать сержанта; вышел из землянки, вернулся и принялся есть.

— Сам виноват, — сказал он, — холодный будет. Кушать надо. Ему половину оставлю.

Он присел к столу, нарезал хлеб и стал есть. Тут Муромцев и сам почувствовал голод. Оказывается, невидимость не мешала аппетиту. Он подсел к Маимбету и стал ему помогать. Маимбет и сам с увлечением работал ложкой и вдруг, выпучив глаза, увидел, что в котелке осталось только на донышке.

— Плохой ты человек, Маимбет, — сказал оп,— не товарищ! Чужое скушал. Совсем испортился, Маимбет! Доложу командиру роты — оп тебе два наряда даст...

У него было очень огорченное лицо.

На Муромцева напало озорство. Он поднял оба котелка, потом поставил их на стол, потом опять поднял. Снял шапку с головы Маимбета и стал ее подбрасывать. Поднял стол — так, что он исчез и опять появился. Погладил Маимбета по голове, потянул за нос. У бедного Маимбета глаза выскочили на лоб, и он схватился за голову.

— Температура сорок пять! — сказал он с огорчением и страхом. — Маимбет заболел, с ума сошел, в санчасть ложился...

Он поднял свою шапку и, осторожно оглядываясь, боком пробрался к выходу, открыл дверь и побежал.

Сержант Муромцев почесал в затылке.

— Ну и дела! — сказал он. — Надо идти к комбату.

Разговор с капитаном

Сержант постучал в дверь блиндажа капитана Беркутова.

— Войдите, — сказал капитан.

Муромцев вошел. Капитан Беркутов сидел боком к двери и не видел, как она открывалась.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан, — сказал сержант.

— Муромцев? — спросил капитан, не оборачиваясь. — Ну что?

— Не знаю, как и доложить, товарищ капитан... — запинаясь, сказал Л1уромцев. — Дело в том, что... проще сказать... вид я потерял.

— То есть как это — вид потерял? — строго спросил капитан. — Этого я от вас не ожидал. Надо следить за собой. И вместо того чтобы приходить ко мне докладывать, нужно просто привести себя в порядок: побриться, почиститься и принять тот вид, какой полагается младшему командиру. Идите и исполняйте.

— Разрешите, товарищ капитан, объяснить. Вид у меня есть, но вроде как бы исчез по причине варежек из посылки...

Муромцев был в отчаянии. Ну как объяснить такую непонятную вещь?

Капитан обернулся и, не видя Муромцева — тот так и забыл снять свои чудесные варежки, — удивленно сказал:

— Ушел?! Что с ним такое?

— Никак я не ушел, товарищ капитан, — произнес сержант.

Капитан протер глаза.

— Черт знает, как темно у нас в блиндаже! — сказал оп. — Где вы?

— Здесь я, перед вами.

И тут капитан заметил, что голос идет из пустоты. Он протянул руку по направлению к нему и наткнулся на шинель сержанта.

— Что-то у меня с глазами, Муромцев, — взволновался капитан, — я вас не вижу.

Тут наконец Муромцев получил способность говорить и как мог объяснил комбату, что с ним случилось.

— А ну-ка, снимите варежки, — сказал капитан недоверчиво.

Муромцев снял варежки — и появился.

Капитан обошел его кругом, осмотрел и даже ощупал.

— Да, — сказал он, — история! Такого на свете не бывает. И вижу сам, а поверить этому не могу.

— И я не могу, товарищ капитан. И техники тут никакой нет — одна шерсть. Я бы так подумал, что это предрассудок, да ведь сами видите...

— Это не предрассудок, — усмехнувшись, сказал капитан. — Это, Муромцев, мечта! Сказка! И не будем мы гадать, отчего да почему, будем действовать. Ладно?

— Ладно, товарищ капитан, — согласился Муромцев. — А как вы думаете, по начальству-то надо доложить?

Капитан засмеялся и покачал головой:

— В уставе не упоминается.

— Так разрешите, товарищ капитан, действовать.

— Действуйте, вот карта, — сказал капитан, подходя к столу.

Часа через полтора Муромцев в своем виде, с варежками в кармане, выходил из блиндажа комбата.

Уже стемнело, и первая звезда, большая и яркая, как маленькая луна, появилась в темно-синем небе.

Сержант произносит речь

Муромцев шел по знакомой тропинке, по какой он ходил обычно, отправляясь к гитлеровцам на разведку. Звезда осталась впереди и чуть левее. Она стояла над белым лесом, а тоненькие лучи ее, падая на снежные ветви, заставляли сверкать и светиться то одну, то другую снежинку из миллиардов, покрывших этот лес. Идти было хорошо. Снег поскрипывал под валенками, и морозный воздух был прозрачен до самых звезд. Муромцев дошел до чистого, белого озера. На том берегу был враг. Сержант вынул варежки и минуту помедлил. Что-то вдруг не захотелось ему расставаться даже на время со своим привычным видом. Не такой уж он был красавец, а все-таки кто ни посмотрит на эти крепкие плечи, на открытое лицо, скажет, что на парня можно положиться.

Но делать было нечего. Такое уж дело война: если нужно, и верблюдом станешь, не то что невидимкой.

Он надел варежки и вышел на озеро. Фашисты трево-

жились, как всегда. Пускали ракеты. Снежная гладь рефлектором отражала их мерцающее сияние, и на озере становилось ослепительно светло. Муромцев хотел было, по привычке, свернуть туда, где потемнее, но, вспомнив, что он невидимка, плюнул и пошел на самый свет.

Как обычно, фашисты время от времени стреляли короткими очередями вслепую. Светящиеся пули то там, то здесь прошивали пространство над озером. Одна очередь легла почти у самых ног сержанта. Но к этому было не привыкать, и он продолжал свой путь.

Немецкие блиндажи были уже близко. Сержант подошел к самому окопу, где на краю его чернела фигура часового.

Муромцеву очень захотелось снять его ловким ударом приклада, но тут он вспомнил твердый приказ командира:

«Мелочами не отвлекаться». И Муромцев оставил гитлеровцу жизнь. Однако интересно было посмотреть поближе, что это за фашист такой. Муромцев подошел так близко к часовому, что слышал даже его хриплое, простуженное дыхание. При свете ракеты он разглядел и лицо, заросшее бородой, рваную шинель, замотанные полотенцем уши.

Сержанту вдруг вздумалось поговорить с фашистом. Но как это сделать? По-русски, подлец, не поймет, а по-немецки и сам сержант был не очень умудрен. Какие немецкие слова он знал? Гитлер, Геббельс, Геринг, еще два — три таких же ругательных слова. Речи из них не составишь.

И вдруг он вспомнил: капут! Очень хорошее слово. Оно и по-немецки многое означает — погибло, пропало, кончено, безнадежно, в гроб, в могилу... Речь была готова.

— Гитлер капут, — дождавшись порыва ветра, сказал он шепотом в самое ухо фашиста.

Тот заморгал глазами и попятился.

— Капут Гитлеру, — сказал сержант уже погромче в другое ухо.

Фашист замотал перед собой рукой, как бы отмахиваясь.

— Не любишь, гадина? — сказал Муромцев по-русски и продолжал: — Гитлер капут, Геббельс капут, Геринг капут, Гиммлер капут, фашизм капут...

Это он говорил ему прямо в лицо. При свете ракеты видно было, как физиономия фашиста перекосилась, глаза расширились. Ему казалось, что сам ветер с востока кричит ему в лицо эти погибельные слова.

Сержант еще немного поговорил по-немецки в этом же духе. Тут он вдруг заметил на руке у фашиста овчинные рукавицы, которые тот, очевидно, отнял у какой-нибудь русской женщины.

— Рукавицы капут, — сказал он и, потянув за одну рукавицу, стащил ее с руки часового. Рукавица исчезла. — Ну, ну, давай! — сказал он.

Фашист сам протянул другую руку, и вторая рукавица пропала из глаз.

— Майн гот! — в ужасе прохрипел часовой.

— Эх ты, бандит! — сказал сержант, уже совсем не заботясь, понимает ли его гитлеровец. — Счастье твое, что комбат приказал не размениваться.

И все-таки душа не позволяла сержанту оставить фашиста безнаказанным. Разве разговором его проймешь! Между тем капитан запретил поднимать шум. Сержант подумал немножко и все-таки разок стукнул часового кулаком. Тот не понимал, откуда это. Тогда сержант стукнул легонько еще раз, и гитлеровец свалился на снег.

— Ганс капут, — сказал Муромцев, наклонившись к уху солдата.

Тот ничего не отвечал. Он действительно умер от страха. Тем и закончилась речь сержанта Муромцева.

Две собаки

Сержант двинулся дальше. Путь лежал еще далекий. Навстречу сержанту шли гитлеровцы — должно быть, на смену караула. Один из них был, по-видимому, офицер. Он вел на поводу собаку. Почуяв чужого, собака рванулась вперед.

Она вырвала поводок из руки офицера и кинулась к Муромцеву.

— Ней, иси, Рекс! — крикнул офицер и побежал догонять собаку.

Это была немецкая овчарка, сильная, злая, с великолепным чутьем. Она ткнулась с разбегу в шинель Муромцева, вцепилась в нее зубами. Однако все это происходило на ярком свету, и фашисты, конечно, не поняли, в чем дело. Они только видели собаку, которая, словно взбесившись, прыгала вокруг пустого места.

«Вот, черт, еще навязался!» — подумал сержант и ударил собаку прикладом автомата. Она взвизгнула, отпустила шинель, и в ту же минуту офицер поймал ее за поводок.

Офицер, не очень молодой, коротконогий, плотный, тяжело дышал, стоя в глубоком снегу. Собака рвалась с поводка. Он притянул ее к себе, ударил в бок и что-то пробормотал. Удар был короткий, точный и расчетливо злой.

«Спец!» — подумал сержант.

Он стоял к офицеру так близко, что слышал запах коньяка. И офицер тоже вдруг принюхался и, раздув ноздри, стал, точно собака, втягивать в себя воздух.

«Одеколон, — вспомнил сержант. — Кажется, только каплю вылил себе на виски, а как долго держится! Или шох у него такой собачий?»

Двинуться с места Муромцев не мог. Он был невидим, но сохранял свою тяжесть и вовсе не собирался на виду у офицера оставлять следы на снегу.

Так они стояли друг против друга—две собаки и один человек.

Наконец офицер, словно нехотя, пошел обратно, еле вытаскивая ноги из глубокого снега, и увел за собой упиравшегося пса.

Сержант подождал, пока они ушли подальше, и, сверившись со своей звездой, пошел на запад, изредка поглядывая на снег, в котором появлялись один за другим следы невидимых валенок.

«Следы оставляю — по целине ходить бы не следовало», — подумал сержант и вышел на тропинку.

Так же поскрипывал под его подошвами снежок, такая же была кругом родная земля, как и на том берегу озера. Но он ходил по ней невидимый. Это было обидно и больно сердцу. Ему казалось, будто он ночью, в темноте, на цыпочках, ходит по родному дому, который внезапно захватила целая шайка разбойников и хозяйничает в нем. Родные ели, покрытые снегом, стояли строго и молча. Тихо, не шевеля тонкими, протянутыми к небу ветвями, стояли в инее березы. Они-то, уж наверно, видели, как по тропинке лесом и полянками ходил невидимый человек в шапке с красной звездой, с автоматом через плечо. Они видели и то, что у него было на сердце. Может быть, кому-нибудь и покажется странной такая проницательность у белых березок, но ведь это были родные его сердцу русские березки, а во всей этой истории, как уже условился сержант Муромцев с капитаном, есть много странного/фантастического и даже вовсе необъяснимого.

Он ходил по тропинке мимо немецких блиндажей и даже заглянул в один, в другой...

Осмотрев систему укреплений, сержант вышел на большак, на тот самый большак, который был ему нужен.

Здесь они с капитаном наметили первый отдых.

Где же все-таки отдыхать? Недалеко от дороги виднелся одинокий домик. Сержант обошел его кругом. Домик как будто был пуст.

Сержант вошел. На столе горела коптилка, стояла открытая банка консервов и бутылка коньяку, уже выпитая наполовину. В доме было тепло.

Сержант присел к столу, поел, выпил рюмку коньяку и залез на печку погреться.

Но не успел он расположиться, как услышал шум шагов на крыльце, лай собаки и разговор на чужом языке.

В доме у большака

Сержант правильно рассудил, что лучшая позиция для него — у лампы. В темноте он терял все преимущества невидимости. Он спрыгнул с печки и сел у стола.

Пока снаружи нащупывали щеколду, собака, повизгивая и лая, царапалась в дверь. Она первая проскользнула в открывшуюся щель и кинулась к столу. Это была та самая проклятая овчарка. Она не успела еще вцепиться зубами в ногу сержанта, как он схватил ее за ошейник и поднял от земли. Собака исчезла из глаз. Она было взвизгнула, но сержант другой рукой сжал ей челюсти, и она умолкла.

Гитлеровцы, вошедшие вслед за собакой в дом, не успели даже заметить, что произошло.

— Рекс! — позвал офицер.

Собака дернулась, и сержант чуть было не выпустил ее из рук. Гитлеровцы стали искать собаку по всей избе. Они так тщательно осматривали и обыскивали комнату, что удивительно было, как они не наткнулись на сержанта, который стоял посреди комнаты со своей добычей. Надо сказать, что это было не так легко. Если кто-нибудь сомневается, тот может сам попробовать подержать на весу невидимую злую собаку, выдрессированную для охоты на людей.

В углу избы стоял офицер, которого сержант давеча встретил на дороге, и звал свою собаку. Теперь уж сержанту стало ясно, что он имеет дело не с обычным офицером полевых войск: это был майор войск СС, офицер-каратель со знаком мертвой головы.

Однако с собакой нужно было что-нибудь сделать. Проклятая тварь извивалась в руках и, того и гляди, могла задеть хвостом или лапами кого-нибудь из фашистов. Сержант стал пробираться к двери. Он благополучно открыл ее и вышел на улицу Тут он разделался с собакой очень скоро: сжал ей горло, задушил и забросил подальше в сугроб.

Вернуться в дом было теперь нетрудно, хотя часовые и стояли чуть ли не у каждого окна и вокруг домика бродили солдаты, которых майор послал искать свою собаку. Но домик был окружен лесом, и фашисты, покричав и посвистев, не шли дальше опушки, боясь войти в густую лесную тьму.

А в доме сидел майор один у стола и рассматривал на свет рюмку с коньяком, прежде чем ее выпить.

Невидимый сержант сел напротив него на лавку.

Если бы сержант умел писать повести или рассказы, он, конечно, нашел бы способ точно определить, какое лицо было у этого майора. Но сержант не писал повестей, он был простой человек и, глядя на злодейское лицо фашиста, просто-напросто его ненавидел.

«Нет, — решил сержант, — он слишком легко отделается, если я его сейчас пристрелю. Ты еще увидишь свою смерть, прежде чем помрешь!»

На столе лежали карты, книги, стопа чистой бумаги. Сержант взял красный карандаш и написал:

«Каюк тебе пришел, мерзавец!»

Перед тем как написать последнее слово, Муромцев, чтобы обратить внимание фашиста, постучал невидимым карандашом по столу. Майор как раз допил рюмку и, еще держа ее в руке, смотрел, как на чистой бумаге одна за другой появляются красные буквы.

Он даже не казался очень ошеломленным.

— «Каюк тебе пришел, мерзавец!» — медленно прочитал он вслух с немецким акцентом. — Каюк? — повторил он и, взяв со стола маленький словарик, стал искать в нем это, очевидно, непонятное для него слово.

Сержант заметил, как напрягались у него все мускулы, как шевелились ноздри, когда он смотрел в словарь.

«Опять одеколон», — успел только подумать сержант, когда фашист выхватил маузер и дал в его направлении несколько выстрелов.

Сумасшедшая машина

Пуля обожгла сержанту ухо. В первую секунду он инстинктивно хотел было стащить варежку, чтобы пальцами зажать ранку, но вовремя сдержался.

Майор между тем, выстрелив, прислушался, снова втянул в себя воздух и, неожиданно взмахнув перед собой рукой, чуть не задел сержанта по плечу. Тот неслышно отошел в угол, к печке. Майор же стал ходить по комнате и вдруг, словно невзначай, взмахивал то одной рукой, то другой. Потом он стал ловить невидимый запах, как ребята ловят мух, складывая ладони горстью.

Офицер увлекся. Он не заметил, как дверь отворилась и в комнату вошел его денщик. Увидя странные движения майора, солдат остолбенел. Глядя со страхом то на майора, то на бутылку с коньяком, он, очевидно, подумал, что майор его допился до белой горячки и ловит чертиков по углам. Денщик что-то хотел сказать, но поперхнулся и только кашлянул.

Майор сразу остановился. Ему, видно, неприятно было, что денщик застал его врасплох. Черт знает, какая слава могла пойти про него! Но он только сказал:

— Что нужно, болван?

— Ауто, — запинаясь, сказал денщик. — Польшие Бетуки.

«Ага, — подумал сержант, — должно быть, подали машину в Большие Петухи. Это мне как раз по дороге. Ну да майор всегда при мне останется!»

Машина действительно стояла у крыльца. Шофер возился у радиатора. Сержант поудобнее уселся на заднее сиденье и затих. Машина была сильная, хорошей марки. Муромцев кое-что понимал в этом деле.

Майор подошел, сел рядом с шофером, и машина тронулась.

Путешествие было настолько спокойным, что, право же, сержант подумывал было даже немного вздремнуть. Однако засыпать ему никак нельзя было: товарищи говорили, что он во сне храпит. И хотя сам сержант всегда отрицал это, утверждая, что это очевидный поклеп на него, все же поостерегся засыпать в одной клетке с гиеной.

Машина скоро пришла в Большие Петухи и теперь шла по улице. Трудно было назвать улицей эту печальную дорогу, где по бокам стояли сожженные фашистами дома. Одни только трубы, возвышаясь над черным снегом, смотрели в холодное небо. Так вот, разоренной улицей, посреди пепелища, шла большая немецкая машина, в которой ехал никем не видимый, но видящий все сержант Василий Муромцев.

Машина остановилась у здания клуба. На дверях висела немецкая вывеска. Толпа оборванных людей, мужчин и женщин с детьми, стояла перед деревянным зданием. Иные стояли на снегу прямо босиком.

— Гераус, — приказал майор шоферу, когда машина остановилась.

Шофер выскочил из машины в одну сторону, майор — в другую. И не успел сержант опомниться, как майор уж запер машину на ключ.

Майор поднялся на крыльцо, за ним потянулись подталкиваемые солдатами люди. А сержант Муромцев сидел в машине запертый, не имея возможности выйти. Заперты были все двери. А стекла были толстые, непроницаемые для пуль, и, как ни колотил в них сержант кулаком, они не разбивались.

«Ну и влип!» — подумал сержант.

Но нужно было все же принимать решение. Не сидеть же в этой бронированной клетке на колесах!

Ключи были у шофера. Сержант видел, как майор их ему передал. Муромцев быстро пересел на сиденье шофера, включил мотор, и машина тихо двинулась за шофером. Тот шел, не оглядываясь, прямо по дороге. Встречные солдаты даже не замечали, что машина идет сама собой. Шофер повернул за угол, сержант свернул за ним. Шофер повернул за дом, и машина — за ним, пока, наконец, не толкнула его в спину. Шофер обернулся и начал неистово креститься. Был он колбасник, баварец и набожный человек. Заодно перекрестил он и свою машину. Но она стояла на месте и не рассыпалась. Шофер отскочил. Машина двинулась за ним. Шофер спрятался за столб. Машина подошла к столбу и загудела.

Она гудела так настойчиво, что шофер, крестясь и что-то шепча, все-таки подошел к ней и открыл дверцу. И в тот же момент она умолкла, и кто-то невидимый толкнул его в грудь так, что он отлетел метра на два. Невидимый сержант поспешил к клубу.

Конец майора

Клуб уже не был похож на клуб. У дверей стояли немецкие часовые. В зале, на полу, валялись красные лоскуты изорванных лозунгов вперемешку с черепками и осколками.

Муромцев прошел мимо часовых и смело открыл последнюю дверь.

В комнате вокруг стола, склонившись над картой, стояли и сидели немецкие офицеры. Тихо закрыв за собой дверь, невидимый сержант внимательно огляделся. Майор был здесь, и, кроме него, еще шесть человек. Среди них маленький седой генерал и два полковника. На столе были разложены бумаги и карты.

«Штаб! Прибыл, значит, по месту назначения!» — подумал сержант.

Маленький седой генерал все время вздрагивал и дергал головой. Майор, отвернувшись от стола, уже несколько минут пристально смотрел на то место пола, где стоял сержант. Сержант опустил глаза и увидел, что с его невидимых валенок натекла лужа талого снега. Отделившись от валенок, струйки воды становились видимыми и растекались по чисто вымытому полу.

Внезапно майор вскочил и кинулся к двери. Сержант едва успел посторониться, и тот с размаху ударился о косяк. Все обернулись. Седой генерал вскочил со стула и затрясся еще сильнее. Полковник с толстыми складками на шее, похожий на бульдога, пролаял что-то очень сердито.

Майор пошарил руками по двери, потянул носом и неохотно вернулся к столу, продолжая оглядываться.

А сержант спокойно обошел вокруг стола и стал за стулом генерала. Сержант осторожно протянул вперед руку и потянул за угол большой конверт, лежавший на краю стола. Как только рука сержанта коснулась конверта, тот стал невидим и исчез, шурша по сукну стола. Другие бумаги, лежавшие около, зашевелились как будто сами собой.

Похожий на бульдога полковник придержал рукой бумаги, а потом встал и затворил поплотнее форточку.

Посередине стола лежала большая карта с нарисованными на ней красными и синими стрелками.

И сержант понял, что он не только попал точно по назначению, в штаб фашистской части, но и попал как раз вовремя, когда в штабе составлялся план нового наступления.

Сержант неплохо умел разбираться в картах и, следя за спорами штабных и за направлением красных и синих стрелок, старался уяснить себе план предполагаемого наступления. Это ему удалось: он понял все.

«Теперь нужно действовать осмотрительно, — подумал сержант.— Только бы не испортить дела! Главное — не торопиться. Дать им кончить и потом аккуратненько доставить капитану Беркутову все их приказы. Хорошо бы карту с собой прихватить, да как бы не-испугать бандитов!»

Так рассуждал сержант Муромцев, в то время как офицеры спорили над картой.

Он улучил минуту и снова потянул к себе какую-то бумагу, которая тут же исчезла из глаз. Но майор как раз подвинулся, переставил локти на столе и нечаянно прижал невидимый край бумаги. Сержант дернул ее к себе. Майор завертелся и стал беспорядочно шарить и бить по столу, потом обернулся и бросился в сторону Муромцева, растопырив руки. Одну минуту сержанту показалось, что майор видит его — так верно тот шел на едва уловимый шорох бумаги, которую сержант как раз опускал в свою полевую сумку. Муромцев замер, и майор остановился в одном шаге от него, с растопыренными руками.

«Эта собака меня еще, чего доброго, поймает! — подумал сержант. — И слух у него и нюх не хуже, чем у овчарки».

Сержант стал тихонько отступать в сторону, бесшумно переставляя ноги в мягких валенках. Но майор, глядя прямо перед собой своими змеиными глазами, упорно продолжал ловить руками воздух, и уже снова приближался к сержанту

«Только бы он меня в угол не загнал!» — думал сержант, обходя вокруг стола.

Нс все уже заметили странное поведение майора. Его стали звать. Похожий на бульдога полковник подошел к нему и решительно взял его за плечо в ту самую минуту, когда тот чуть не коснулся шинели сержанта. Он подвел сопротивляющегося майора к столу и почти насильно усадил рядом с собой. Другой офицер налил в стакан воды и протянул майору. Тот сердито оттолкнул стакан.

«Ну спасибо! Придержите-ка его еще немного!» — засмеялся Муромцев про себя и вдруг, перегнувшись через стол, ловким движением сдернул с генерала полевую сумку.

Невидимая сумка задела генерала по лицу.

Все вскочили. Поднялся невообразимый шум. Гитлеровцы кричали, не слушая друг друга, генерал сполз со стула на пол.

Майор выхватил револьвер и направил его в сторону сержанта. Но Муромцев опередил фашиста.

Раздался выстрел.

Падая, майор опрокинул два стула Все бросились к нему, кроме генерала, который, закрыв руками голову, трясся, сидя на полу. Сержант Муромцев быстро сдернул со стола карту и все, что на нем еще лежало, и, пере прыгнув через стул, выскочил в дверь. Навстречу ему мчались часовые и охрана. Сержант толкнул в грудь одного, сшиб с ног другого и вихрем пронесся по лестнице, оставляя за собой запах от еще дымившегося после выстрела автомата.

Машина майора стояла у крыльца. Шофер спокойно стоял, прислонившись к дверце. Одним ударом кулака Муромцев опрокинул шофера, вскочил в машину и, развернувшись, помчался прямо на восток. Позади послышалась беспорядочная стрельба.

Сержант снимает варежки

Задание капитана Беркутова было выполнено. Надо было возвращаться к своим.

Машина шла лесной дорогой. Приятно было мчаться на предельной скорости мимо отягченных снегом, притихших деревьев. По небу иногда пробегал луч прожектора или падала звездой ракета. Шум машины заглушил отдаленную стрельбу, и поэтому казалось, что в лесу стоит та особенная, зимняя тишина, когда ветви деревьев, заваленные тяжелым снегом, не в силах пошевелиться.

Сержант даже размечтался немного. Однако ехать дальше было опасно. Гитлеровцы могли опомниться, послать погоню за своей пропавшей машиной и предупредить свои посты. Если бы машину обстреляли, каждая пуля, направленная в шоферскую кабинку, могла убить хотя и невидимого, но вполне смертного сержанта.

Муромцев выбрал удобное место, замедлил ход, осторожно спустил машину с дороги в овражек, подрулил к кустам и поставил ее так, чтобы ее не видно было с дороги. Потом он сверился с картой и компасом, спрыгнул в снег и тихо пошел по лесу. Оставалась самая легкая часть задачи: незаметно перейти линию фронта.

Но тут-то сержанту не повезло.

Луна зашла за тучу. Сержант с трудом ориентировался в темноте, но, главное, он терял чудесное свое преимущество, так как ночью снайперы стреляют по слуху — на скрип шагов или треск сучка.

Кроме того, сержант скоро заметил, что сбился с пути. Он уже должен был, казалось ему, подходить к переднему краю обороны. Но вокруг был тот же частый лес, и сержант, пробираясь в темноте без дороги, все время тонул в сугробах. С высоких ветвей на плечи ему падали тяжелые комья снега и, тая, затекали за воротник. Он уже выбился из сил, а лесу, казалось, и конца не будет. Наконец Муромцев остановился, положил на снег свой компас и карту и рискнул осветить ее карманным фонариком.

Треск и вспышки выстрелов всполошили лес. Несколько пуль просвистели возле самой головы сержанта. Он не успел даже взглянуть на карту. Где-то близко над его головой сидел на дереве фашистский снайпер и, может быть, даже не один. Сержант потушил фонарь и замер. Теперь, в темноте, чудесные варежки ничем не могли ему помочь. Фашисты не видели его, но, очевидно, хорошо угадывали по шороху шагов..

Двигаться было нельзя. Сержант старался даже не дышать, так как стреляли где-то совсем близко, с соседнего дерева. ЛАуромцев долго стоял не шевелясь.

«Не стоять же так, в самом деле, до утра! — подумал сержант. — Это похуже майора!»

Положение казалось безнадежным, а впереди предстояла еще долгая ночь.

Где-то над головой сержанта хрустнул сучок, а дальше, в глубине леса, послышался шум. Муромцев понял, что окружен невидимыми стрелками и что они стерегут его и не выпустят из лесу живым. На этот раз все преимущества были на стороне врага.

Одного только не мог понять сержант: как это гитлеровцы в него не попали, когда он зажег фонарь? Он уже совсем было решил, что фашисты просто не умеют стрелять. Он даже, осмелев, немного переставил застывшую ногу. Но тотчас же защелкали выстрелы. Одна пуля пробила носок валенка, не задев ноги (валенок, к счастью, был очень просторный). Нет, фашисты хорошо умели стрелять даже в темноте. И тут только сержант внезапно догадался, что свет фонаря не выдал его, а спас ему жизнь. Снайперы били мимо, потому что никого не увидели в луче света на том месте, где стоял сержант.

Решение было принято мгновенно.

«Проскочу!» — решил Муромцев.

Он зажег фонарик и бросился вперед. Расчет оказался верен: фашисты подняли беспорядочную стрельбу, но ни одна пуля не тронула сержанта. Фрицы были сбиты с толку: они видели свет, но не видели руки, которая его держала. Свет плыл по лесу без посторонней помощи, освещая вокруг только стволы деревьев.

Так сержант благополучно проскочил опасное место к скоро вышел на опушку леса. В это время из-за туч глянула луна, и он уже смело пошел по тропинке прямо к немецким блиндажам. На этот раз сержант не стал заглядывать внутрь: он торопился. Впереди уже показалась ₽ лунном свете чистая снежная гладь знакомого озера.

«Вот я и дома!» — подумал Муромцев.

И родной блиндаж представился ему действительно теплым и милым сердцу домом.

Сержант потрогал рукой полевую сумку, полную немецких припасов, и другую, которую он стянул у генерала. Все было на месте.

Еще последний немецкий окоп, несколько кустиков и... там уже свои. Но вдруг сержант споткнулся, загремел автоматом, выругался печаяппо вслух, и в ту же минуту пулеметная очередь прострочила снег возле самых его ног. Сержант едва успел упасть. Тучка скрыла луну, и фашисты из последнего окопа остервенело били по тому бугорку, за которым залег сержант. Падая, он снова нашумел, и теперь в темноте они целились наверняка.

— Пет, нет, так дешево я им не дамся! — прошептал сержант Муромцев, прилаживая автомат.— Уж если погибать, так я их прежде хорошенько пощелкаю!

Автомат дал несколько выстрелов и замолчал. Сержант с досадой дернул затвор — ничего. А гитлеровцы всё строчили, и Муромцев чувствовал, что никогда еще он не был так близок к гибели. Он снова дернул затвор, стал поправлять диск, но варежки мешали.

Тогда сержант сбросил свои волшебные варежки, и автомат вдруг снова заговорил.

Тучка ушла, стало светло как днем. Но сержант так и не подумал о своих чудесных варежках. Чудеснее, чем они, казался ему бой, который он вел один здесь в снегу со смертельным врагом, разя его метким огнем из своего автомата. И сержант Муромцев вдруг поднялся из-за своего бугорка, видимый и грозный для врага. Увидев русского бойца с автоматом, фашисты в панике полезли из своего окопа; бросая оружие, они пустились наутек.

А сержант все стрелял и стрелял им вдогонку. И когда он кончил, поблизости не было ни одного живого фашиста: те, которых пощадила пуля, уже скрылись в лесу.

Тогда сержант спокойно поднял свои варежки, сунул их в карман и легким шагом пошел напрямик через озеро домой.

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

Здесь, в небольшом верховом болотце, совсем не было видно войны. Победно звенели комары, облачком роясь над головой. Раскачиваясь на ветке, торчащей прямо из сырого мха, отчаянно щебетала какая-то мелкая пичужка, и стрекоза, живая модель самолета, трепеща сухими крыльями, висела в воздухе.

— Вот, — сказал бойцам лейтенант Кузьмичев, —- глядите— высотка, за высоткой лес, а там и населенный пункт Бычиши — выйдем с юга.

Он объяснил бойцам задачу обхода методически и суховато, как учитель математики. Он и собирался быть учителем, да война помешала. Только и дал несколько пробных уроков, так же строго и суховато, каким был и сам на вид, несмотря на свою молодость. Ему было всего двадцать два года.

— Ох, хорошо! — сказал Борновалов, немолодой уже боец с рыжими усами щеткой. — Любитель я такого леса, товарищ лейтенант.

-— Да, — коротко сказал лейтенант, вглядываясь вглубь. — А что это там впереди вроде мелькнуло? А ну-ка, выдвиньтесь вперед, Борновалов.

— Лиса, вполне возможно, — сказал Борновалов и легким, быстрым шагом пошел вперед.

По это была не лиса. Когда Кузьмичев подошел, он увидел среди своих бойцов ребенка, девочку лет восьми, в пальтишке, в красной шапочке, с большой корзиной, из которой торчало горлышко бутылки с молоком.

— Ты куда идешь, девочка? — спросил он нахмурившись.

— К бабушке, — сказала девочка серьезно. — К бабушке в Бычиши.

— Обратно же, дочка, там фашисты, — присев на корточки, сказал Борновалов. — Небось не пустят.

— А фашистов сегодня выгонят, — сказала девочка убежденно.

— А ты почем знаешь?

— А я уж знаю, — сказала она и улыбнулась.

У Кузьмичева в сердце вдруг потеплело и защекотало в горле, как будто теплая волна подступила и, не найдя выхода, осталась внутри. Он нахмурился, и молодое лицо его стало совсем сердитым.

— Я уж знаю, — повторила девочка. — И вы, дяденьки, небось идете Бычищи брать.

— Это, девочка, для тебя не важно, — сказал лейтенант. Он поджал губы, думая, что делать с этим ребенком.

— А я, дядя, с вами пойду, я не боюсь, — сказала девочка, глядя прямо ему в лицо. — У нас вчера одну тетеньку бомбой убило, а я все равно не боялась. Сначала немножко боялась, а потом совсем не боялась.

— Как же тебя мать отпустила? — спросил Борновалов.

— Она не отпустила, она уехала в район еще вчера, а я подумала...

Девочка была разговорчивая, она щебетала бы еще долго, если бы Кузьмичев не остановил ее.

— Ладно, — сказал он и пожал плечами.

Он в самом деле не знал, что делать. И отсылать назад нельзя — далеко, и не брать же ее в самом деле с собой! Борновалов, как бы отвечая на его мысли, сказал осторожно:

— Тут, когда я в разведку ходил, окопчики видел... с прошлого года еще... хорошие такие окопчики, с перекрытием. Там ее и оставить. Чуть подальше будет, с полкилометра...

Кузьмичев кивнул головой. Бойцы двинулись, и Кузьмичев видел, как девочка, идя рядом с Борноваловым, что-то рассказывала ему, деловито размахивая свободной рукой.

— Вот тут останешься, — сказал Кузьмичев, — и смотри смирно сиди!

— Ладно, — согласилась девочка. — Пока Вы будете Бычищи забирать и бабушку забирать...

Ей показалось смешно, что будут забирать бабушку, и она вдруг засмеялась. Кузьмичев тоже усмехнулся.

— Будем бабушку твою вызволять, -— сказал Борновалов. — А ты смотри только не балуйся, сиди тихонько, вроде мышки.

Деревню приказано было взять штурмом к 22.00. И, глядя, как опускалось на западе огромное малиновое солнце, ожидая зеленой ракеты, Кузьмичев не мог не думать о девочке, которая, сидя в окопчике, ждала, убежденно веря в то, что увидит сегодня свою бабушку и донесет до нее молоко.

Зеленой звездой полетела в темнеющее небо ракета, и в ту же секунду с трех сторон затрещали пулеметы. Взвод пошел в атаку.

Было уже темно, когда в середине деревни, усталый, оглушенный миной Кузьмичев наткнулся на Борновалова. Тот выходил из избы.

— Какие тут бабушки! — сказал он громко и сердито, вытирая с лица кровь. — Тут они не только бабушки — кошки живой не оставили! Мучители жизни, прах их побери!

Они, не сговариваясь, вместе пошли к лесу, где оставили девочку. Когда дошли, Кузьмичев посветил фонари-, ком. Положив голову в красной шапочке на корзинку, из которой торчало горлышко бутылки с молоком, ребенок спал.

Кузьмичев погасил фонарик. Теплая ночь тихо стояла в темпом лесу.

— Скисло небось молоко-то, — заметил Борновалов.

Осторожно, чтобы не разбудить, он взял девочку на руки. Кузьмичев подал ему корзинку.

— Что ж, — сказал он тихо, — отнесите к матери. К утру возвращайтесь. — Он еще раз посмотрел на розовевшие в тусклых лучах фонарика щеки ребенка и легкой рукой поправил красную шапочку. — Пускай спит, — сказал он и добавил своим суховатым голосом: — Пусть все это будет ей как сон.

Борновалов с ребенком на руках пошел по тропке, по темной тропе, которая и днем терялась в густой и высокой траве.

СКВОРЕЦ

Чем ближе подходила маршевая рота к фронту, тем сильней и беспокойней стучало у Семина сердце. Л иногда его вдруг охватывала такая неожиданная слабость и так бросало в пот, что ему казалось даже, что он заболел или рана снова вскрылась и кровоточит. Рота шла по сожженной земле. Дорога была трудной. К маю она еще не просохла, и машины, как корабли по волнам, качались по ухабистым, грязным колеям. Бойцы шли обочинами, по и там ноги вязли в размякшей глине.

Семин шел молча и даже не отвечал, если товарищи спрашивали у него о чем-нибудь. Он был высок, худ, костист; длинные руки его заканчивались огромными, как лопаты, кистями. Это был, видно, очень сильный человек.

С каждым поворотом дороги он мрачнел все больше и глядел в землю. Между тем фронт становился все ближе, и уже слышны были не только орудийные выстрелы, но и следовавшие за ними разрывы снарядов.

Растянувшуюся по дороге роту остановили у деревни Филькино. Деревни, собственно, никакой не было. У бугра стоял столб с надписью и, как черные оспины, лежали на земле следы того, что прежде было домами.

Семин стоял молча, потом вдруг сдвинулся с места и пошел, не выбирая дороги, тяжело ступая пудовыми от налипшей грязи сапогами.

Он прошел меж двух обугленных столбов тропинкой, которая вела к дому, и остановился у груды золы, головешек и черного битого кирпича. Вот он — его дом.

Он стоял молча, сразу отупев и окаменев, не чувствуя ничего, как не чувствует боли человек, которому страшным ударом снаряда сразу оторвало полтела.

Потом он медленно осел, и, стоя на коленях, как это делали многие люди у своих разоренных жилищ, стал перебирать кирпичи и головешки, словно надеясь найти еще что-нибудь от своего добра.

Как не сгорел дотла этот маленький детский валенок, каким чудом сохранилась под печным кирпичом полуобгоревшая школьная тетрадка? Семин развернул ее и, водя пальцем по строчкам, читал: «Солнце — солнечный, сердце — сердечко, поздний — опоздать, радостный — радость». «Посред...» — стояла отметка, «ственно» сгорело.

Семин заплакал. Он не заметил, что плачет. Просто слезы потекли сами из глаз, текли по обветренной щеке и падали на шинель, как в известной шутливой песне: «А слеза его катилася...»

И вдруг кто-то засвистел над его головой. На высоком шесте уцелел маленький домик с двускатной крышей, и черный скворец, прилетевший из-за моря, стоя в дверях, засвистел свою песенку. Как ни старались враги уничтожить все живое, а вот уцелела скворечня и прилетел скворец, и черная земля под ногами Семина выпустила из себя свежие зеленые былинки.

Семин встал. Маленький валенок, словно игрушечный, лежал на его большой руке. Он посмотрел на него и сунул в карман. Поглядел на тетрадку, положил ее за пазуху и, не вытирая лица, зашагал к роте.

Через два часа бойцы были на месте. А вечером пришел приказ атаковать деревню на бугре, занятую фашистами. Это была другая деревня, и дома в ней были еще целы. Там и засели враги. Взвод, куда попал Семин, накапливался для атаки в маленькой лощинке. И, проползая под разрывами мин по мокрой земле со своей, ставшей легкой, как перышко, винтовкой, Семин все слышал, будто над самым ухом, веселый свист знакомого скворца. Скворец свистит, трава растет, живут люди, растут дети, и чтоб все это росло и цвело, чтобы жизнь продолжалась, — не жалко было отдать свою жизнь. Впрочем, Семин не думал об этом. Он это чувствовал. И детский валенок лежал у него в кармане, и свист скворца сопровождал его, когда он шел в атаку на бугор, где стояла деревня.

ЗУБ

У Зуйкова болел зуб. Он болел от всего: от горячего, от холодного, от ветра, от дождя, утром и вечером, ночью и днем. Его нужно было вырвать ко всем чертям. Но когда в батальон приехал зубной врач, бойцы никак не могли найти Зуйкова. Он вылез из кустов, когда врач уже уехал, и, виновато поглядывая на товарищей, маленький, с помятым, страдающим лицом, присел с ложкой к котелку, держась за левую щеку.

— Боюсь! — сказал он. — Что хотите, братцы, делайте, а боюсь.

К вечеру зуб разболелся так, что Зуйков, уткнувшись головой в глинистую стенку окопа, совершенно ошалел.

Линия наших окопов проходила перелеском. И когда началась атака, Зуйков, бывший словно в тумане от этой забравшейся в зуб свирепой боли, выскочил и побежал, даже не соображая куда. Он бежал изо всех сил, не пригибаясь, в полный рост, не видя ничего кругом. Впрочем, и видеть ничего нельзя было. Ночь стояла непроглядно темная, только по кустарнику шел шорох да хлестали по лицу ветки. Он бежал так без дороги и вдруг остановился, счастливый. То ли от быстрого бега, то ли от волнения атаки, но боль сразу прошла, как будто ее и не было. И тут Зуйков обнаружил, что он один в лесу. Он и нс заметил, как не то обогнал своих, не то взял в сторону. Ночная атака шла без крика «ура», а пулеметы били и справа, и слева, и спереди, и сзади. Но сзади били наши пулеметы — он узнал по звуку, — а впереди фашисты. Эх, была не была! И Зуйков, вдохнув в себя воздух, словно напившись ночной сырой свежести, ’сразу ожил и быстрым шагом пошел туда, где, ему казалось, должны были быть его товарищи.

Перелесок кончился. Зуйков стоял на опушке. Несколько домов, спиной и боком к лесу, еле видные, проступали в ночной черноте.

«Хутор, деревня?» — подумал Зуйков. И тут из одного дома или сарая — кто его разберет! — застучал пулемет, и одна за другой полетели по широкой дуге красные трассирующие пули.

С совершенно ясной головой и счастливо бьющимся сердцем Зуйков тенью подобрался к огневой точке. Это был сарай с амбразурой и вырезанной задней стенкой. Сзади Зуйкову было видно, как бились частые вспышки выстрелов у ствола пулемета. Зуйков кинул гранату, упал на землю; вскочил, подбежал к другому дому, кинул гранату в окно; потом к третьему... У него было четыре гранаты с собой, но четвертую он не стал тратить, а упал в траву, слыша вокруг суматоху, крики на чужом языке и беспорядочную стрельбу. Потом все стихло.

Зуйков пролежал до рассвета в густой траве на том месте, где упал. Когда стало светать, он огляделся. Фашистов не было. Он дополз до сарая. Двое солдат лежали рядом с ручным пулеметом. Пулемет был цел.

Потом совсем рассвело, запели птицы, и, видно, кроме птиц и Зуйкова, никого не было в деревушке. Зуйков решил удержать ее за собой. Осторожно он обошел все дома, втащил немецкий пулемет на чердак, да так и просидел там весь день, с тревогой думая только об одном: не вернется ли снова проклятая зубная боль.

Но боль не приходила, а фашисты показались было на опушке, но он их обстрелял, и они скрылись. В сумерках Зуйков собрался назад к себе.

— Занял деревню, — доложил он командиру. — Пулемет захватил, восемь фрицев уничтожил, но главное не то... Главное, решился я, товарищ лейтенант... — Отчаяние звучало в его голосе. Он услышал, как начало постреливать в нижнюю челюсть. — Решился я, — сказал он с усилием, и пот проступил у него на лбу. — Пускай бойцы не считают меня трусом. Была не была! Разрешите сходить зуб вырвать, товарищ лейтенант.

ГИТАРА

Митя Токарев все-таки трусил, когда командир роты вел его во взвод. День был чудесный, высокая мокрая трава блестела на солнце, а среди этой зелени меж качающихся лютиков в лужах от недельного дождя голубело небо, точно глядя из земли и травы.

— Что это у вас на голове, лейтенант? — спросил его командир батальона, когда Митя представлялся ему.

— Волосы, товарищ капитан, — покраснев, ответил Митя.

— Волосы? — переспросил, усмехнувшись, капитан.

— То есть они не причесываются еще, — постарался объяснить Митя, сразу вспотев.

И действительно, не успевшие еще как следует отрасти волосы торчали из-под пилотки взъерошенным пухом во все стороны, как у галчонка, если бы только существовали на свете такие светлоперые галчата.

Он стоял, как мальчишка, перед капитаном, хотя одним из первых кончил школу лейтенантов. Он попал туда из десятого класса средней школы, где тоже играл, в общем, не последнюю роль. Впрочем, конечно, он был еще очень молод — девятнадцатый год. И ничего еще не делал в жизни, то есть еще не работал — только учился. И вот теперь идет в свой взвод.

Рота стояла в боевом охранении и занимала хуторок перед самым передним краем врага. Бойцы жили в домах, и когда Митя вошел со света в избу, то сначала вообще ничего не разобрал.

—• Ваш командир взвода, — сказал комроты, — лейтенант Токарев.

И тут Митя вдруг увидел Шурку Костина. Он стоял и улыбался всем своим широким ртом, в который когда-то, в школьные годы, вкладывал целое большое яблоко, да так и съедал, не вынимая изо рта. Да Шурка ли это? Возможно ли такое чудо?

Они не виделись два года, с тех пор как Шурка вышел из восьмого класса и пошел в ремесленное. Шурка стоял вытянувшись; два треугольника краснели в его петлицах. Он был сержант, командир отделения.

Когда они нашли возможность поговорить, Шурка сказал:

— И гитара есть, понимаешь, а играют, как сапожники.

Митя весь вспыхнул. Черт побери, гитара и Шуркин тенор! Неужели и здесь можно песни петь под гитару? Вот это было бы здорово!

Все оказалось гораздо проще, чем Митя думал. Гораздо больше походило на класс. И трусить не надо было. Ребята во взводе были все молодые, и хотя они называли его «товарищ лейтенант», но он-то в глубине души чувствовал себя скорее старостой в классе, чем командиром; хорошим старостой, которого уважают и слушаются.

Рота занимала оборону. На участке было тихо. Проверив караулы, Митя приходил к себе, и Чичинадзе, большой, черный и веселый человек, доставал гитару.

— Эх, гитара! — говорил он и щипал за одну струну. — Красивая вещь, прямо барышня, а не инструмент. Поиграй, пожалуйста, товарищ лейтенант.

Он начинал играть, и все, кто был свободен, собирались слушать. Митя был очень музыкален, игра его трогала сердце. Шурка садился рядом. Это Митя особенно любил. У Шурки был удивительно мягкий тенор, и он умел петь. Он пел лучше, чем певцы с эстрады, потому что пел только тогда, когда ему хотелось. Это было просто счастье, что они встретились.

Живет моя отрада В высоком терему...

Взвод больше всего любил эту песню. Голос Шурки звенел высоко, поднимаясь до самого этого терема, где жила его отрада. Гитара оставалась внизу, и внизу же глуховато вторил, чуть бубня в нос, Митя, у которого хотя голоса и не было, но был зато великолепный слух.

...А в терем тот высокий Нет входа никому.

Так пели они довольно часто, потому что в обороне было тихо. Хранитель гитары Чичинадзе приносил красавицу и в дзот, где стоял полевой караул, если погода была сухая и сырость не могла ей повредить.

Шурку ранило на рассвете. Фашисты вдруг стали обсыпать высотку, где стоял караул, минами, и Шурку ранило осколком. Когда Митя прибежал, он лежал за бугорком, испачканный сажей от близкого взрыва и темной кровью. Чичинадзе обтирал его лицо бинтом. Оно было бледно и спокойно.

Шурка пошевелил губами, широкими своими губами, посиневшими от потери крови. Митя не понял и покачал головой. Шурка повторил, с трудом раздвигая губы, и опять без звука. И тут Митя услышал, вернее — увидел и понял.

— Отраду? — переспросил он.

Шурка опустил веки. И минуту или даже меньше, пока Чичинадзе бегал за гитарой, Митя смотрел на бледное и милое лицо товарища с волнением, в котором и разобраться не мог, — тут была и боль, и жалость, и желание помочь, и, главное, желание что-то сделать сейчас же, сию минуту, чтобы возместить то несчастье, сделать то, что Шурка сделать не успел. Потом он взял гитару и заставил ее вести мелодию за двоих: за себя и за Шуркин высокий голос, подпевал ей глухо, почти без мелодии, слова, которые так задушевно и мягко получались у Шурки.

Слушал ли Шурка? Да, он слушал, потому что поднял свои отяжелевшие веки и на секунду посмотрел в высокое небо. Потом опять опустил.

И тут, зашипев где-то высоко, громко треснула мина, и в тот же момент из лощины послышался пулемет. Шурка лежал неподвижно и, кажется, не дышал. В красивом теле гитары зияла большая бесформенная дыра, пробитая осколком.

— Командира третьего взвода ко мне! — услышал Митя голос командира роты.

Когда через три часа Митя со своим взводом ворвался в деревню, откуда фашисты на рассвете начали атаку, обломок гитары — один только гриф с обрывками струн — был все еще сжат, как оружие, в его левой руке. В правой был пистолет.

СЕДОЙ

Городишко, глухой и тихий, весь порос травой. Трава обступила вплотную оставленные жителями деревянные домики, ползла на тротуары, росла посреди мостовой и даже забралась, поднимаясь со ступеньки на ступеньку, на площадку серой от старости каланчи. Вероятно, и до войны это было самое тихое и незаметное местечко в стране. Теперь, когда жителей в нем не было — немногие, уцелевшие при немцах, оставили город, в котором горе смотрело из каждого окна, — он иногда казался тихим кладбищем. И, как страшное напоминание о сотнях несчастии, качался на воротах городского сада от малейшего ветерка обрывок веревки, на которой фашисты повесили заведующего райпотребсоюзом.

Город был плоский, как ладошка. Но на берегу озера — говорят, еще при Наполеоне — был насыпан высокий холм; на холме разбили сад, и в саду стоял красивый многооконный белый дом, который построил для себя председатель Государственной думы Родзянко, высокий старик с огромным и длинным, как мешок муки, животом. Трудно сказать, как он набрел на это тишайшее в мире местечко, но выбрал место для дома хорошо, потому что виден был из него во все стороны километров на двадцать широкий и спокойный русский пейзаж, с лесами, болотами, озерами и деревнями.

На чердаке этого дома, у стереотрубы, я и увидел Ту-таева, красноармейца лет двадцати, с равнодушным, как мне показалось, безразличным лицом и совершенно седой головой. Вот его история. Она гораздо проще, чем можн было предполагать.

Целый месяц стереотруба, почти невидимая из-за гребня крыши, показывала ему все, что делалось перед ней на всем пространстве этого русского пейзажа. Опа приближала в двенадцать раз, и фашисты, ходившие по тропинкам, ездившие на велосипеде по деревне Бураково, были видны явственно, хотя деревня находилась в шести километрах от наблюдательного пункта. Враги, может быть, и знали, что их видят, но знали они и то, что за шесть километров никто не станет стрелять из пушек по маленькой группе в три — четыре человека. И они ходили по деревне свободно, а когда время подходило к двенадцати и если погода была хорошая, раздевались догола и, не стесняясь жителей, загорали на солнце.

Тутаев наблюдал и записывал целый месяц. Теперь он знал всю округу наизусть и всех вражеских солдат и офицеров наперечет. Знал, когда у них смена караула, когда гуляют, когда спят, когда приезжает начальство, когда привозят водку, и все это было записано в книгу наблюдений.

Чтобы глаза не слишком уставали, он смотрел через светофильтр, а сквозь эти стекла цвет мира менялся: вода из голубой становилась зеленой, желтел прозрачный воздух, н бледные, с прозеленью тела немцев лежали на буроватом песке. Но глаза все-таки уставали, и тогда, чтобы отдохнуть, Тутаев оглядывался назад, где зеленел тихий городок, голубела вода, прозрачный чистый воздух прорезали быстрые ласточки и летали в нем тяжелые вороны.

Потом он снова принимался смотреть в стереотрубу.

Через месяц он пришел к командиру и, глядя, как всегда, равнодушно и даже как будто куда-то в сторону, попросил разрешения сходить с пехотной разведкой. Лейтенант Черныш, новый человек в дивизионе, удивился, поглядел на его безразличное лицо и отказал. Тутаев ушел и сел за свою трубу, но на следующий день пришел опять. Так он приходил целую неделю подряд, пока лейтенант не запретил ему приходить. Он перестал и каждый день с тем же выражением равнодушия сидел и глядел в трубу.

Прошло две недели, и, когда понадобилось для проверки данных пустить артиллерийского разведчика с пехотной разведкой, лейтенант вспомнил про Тутаева.

«Просился, — подумал он. —• Пошлю-ка его».

Тутаев явился, молча выслушал приказание. И, глядя на него, лейтенант было усомнился: а правильно ли он делает, посылая этого диковатого как будто парня? Но приказание было отдано, и Тутаев уже уходил с ручным пулеметом за плечами, неся его легко и свободно, как простую винтовку.

Когда разведчики дошли до высотки, откуда начинались ничейные места, они остановились, чтобы вглядеться. Лощина поросла мелким ельником, и рядом с каждым деревцем, прижимаясь к нему, поднимался из болотистой низинки туман, и вся лощина вдруг оказалась полна дымчатыми туманными кустами. И тогда сразу, уверенно и не оглядываясь, пошел вперед Тутаев.

Ночью, стоя на крыше, лейтенант Черныш слышал отчаянную пулеметную трескотню в расположении врага и видел вспышки взрывов.

Днем он застал Тутаева на своем месте. В книге наблюдений был отмечен разрушенный дзот у большака Понизовье — Кресты. Лейтенант сам посмотрел в трубу и увидел, что дзот и в самом деле разрушен.

— Вы, что ли? — спросил он у Тутаева.

С тех пор Тутаев стал уходить каждую ночь, и каждую ночь прибавлялись новые записи в книге наблюдений. Он ходил и с пехотной разведкой, но больше один со своим пулеметом и полудесятком гранат. Пленные, которых он приводил, рассказывали, что их участок, который до последнего времени считался самым тихим, теперь стал самым опасным и беспокойным, что русские, очевидно, изобрели человека-торпеду, потому что иначе нельзя объяснить неожиданные разрушения, которые происходят каждую ночь.

Вот, собственно, и все. «Но почему он сед? — думал я. — Все-таки, очевидно, не даром дается эта отчаянная смелость и каждую ночь встреча со смертью, почти неминуемой».

Тутаева вызвали в город к командиру дивизиона. Нам было по дороге. Мы сошли с полутемного чердака под ослепительное солнце, которое остановило нас на крыльце силой своего добела раскаленного блеска. Тутаев сорвал былинку и закусил ее зубами, словно пробуя, какова на вкус эта пронизанная солнечным жаром зелень.

— Скажите, Тутаев, — наконец решился я спросить, — почему это у вас волосы седые? Может быть, очень трудно вам дается война?

Тутаев улыбнулся. Я вдруг увидел, что то, что казалось равнодушием и безразличием, было просто выражением рабочей напряженности. Оно сошло от улыбки, как сходит усталость или забота. Это было очень простое лицо.

— Все интересуются, товарищ командир, — сказал он. — Думают, переживания, а между прочим, не было никаких переживаний, просто у нас порода такая: и отец и брат младший. А на войне что на войне... Я на войне еще здоровей стал, чем был...

Как все оказалось просто! Ну конечно, с чего я взял, что он должен был поседеть от своих ночных экспедиций? Когда человек уничтожает своих врагов, ведь он крепнет и сердце у него мужает. Так всегда и было.

— Какой городишко хороший! — сказал Тутаев, когда мы шли по улице. — Я так считаю, что из этого места хороший курорт получится. Только не для них, конечно,— улыбнулся он. — Ну, просто не мог я смотреть, как они там загорают!

Мы шли по городу по колено в траве; одичавшая кошка перебежала улицу; густые ветки тянулись к нам из-за заборов, где стояли пустые дома, напоминая о цели, ради которой мы живем на войне.

СМЕРТЬ ГОРДИНСКОГО

Он глядел в глаза винтовке. Он погиб, как надо.

Э. Багрицкий

Гординскому было всего двадцать лет. Двадцать лет и четыре месяца войны. Поэтому все считали его взрослым, зрелым человеком. На войне человек созревает быстро. И вместе с тем ему насчитывалось все-таки только двадцать лет, и это была сама молодость — умная, смелая, скромная молодость.

Он спал в блиндаже, вернувшись к своим после трех суток непрерывного боя в тылу у врага. В блиндаже играла гармонь. Было очень весело, потому что вернулись те, кого считали погибшими. Гординского тоже считали погибшим. А теперь он спал под звуки веселой польки, и все кругом громко разговаривали и смеялись, зная, что на фронте, когда человек хочет спать, ничто ему помешать не может.

Но спал он только час — полтора, не больше. Его разбудили, чтобы он рассказал о подробностях боя. Он проснулся, даже нс рассердившись, что его будят; на лице его не было ни следа усталости, и глаза глядели ясно, будто не спали. Небольшого роста, плотный, спокойный парнишка. И лицо приятное, хорошее. Большинству девушек нра-дятся такие лица.

Он очень просто рассказывал подробности операций, где был помощником лейтенанта Голубева и вел разведку. Он подробно рассказывал о других и молчал о себе.

Но о Гординском нам рассказали его товарищи, пока гот спал. Он первый поднял взвод в атаку, был там впереди и в упор застрелил фашистского офицера, который выскочил из блиндажа с гранатой в руке.

Наутро Гордипский провожал нас к отряду Голубева, за озеро. Он ходил по этим местам между минными полями, по тропке и по чистому снегу, как по своей комнате; потом, придя в отряд, он деловито и спокойно ходил по лесу от взвода к взводу с бумажкой в руке, собирая сведения, нужные ему как начальнику штаба подразделения. И он даже не оборачивался, когда близко, совсем близко, трещал вражеский пулемет и между деревьями падали мины, как будто знал, что эти пули и мины его не тронут.

Снег падал с дождем, и тучи ходили так низко, что казалось — их можно задеть рукой. Ожидалась атака фа -шистских автоматчиков. Они были где-то близко, метрах в двухстах, на лесистой высотке. А Гординскому нужно было уходить: его ждали в штабе части.

— Интересное дело — бой, я люблю... — сказал он вдруг уже на обратном пути, должно быть отвечая на какие-то свои мысли, и, видимо, чтобы не сочли его слова за похвальбу, прибавил: — Только, знаете, рискованное, конечно...

В этот день он получил рекомендацию в партию, а на следующий день началась подготовка к новой операции.

Потом прошла неделя, а может быть, и больше.

Тот же гармонист Дудко растягивал в знакомом блиндаже мехи гармони, и капитан Беркутов, еще не успез побриться после боя, улыбаясь и потирая черную щетину, встречал знакомых корреспондентов. И, как всегда, полон был народу блиндаж гостеприимного капитана. И все-таки мы сразу почувствовали — не было Гординского. Не было этого нешумного паренька, который, сдержанно улыбаясь, смотрел, как пляшет, расходившись, его любимую полечку Дудко.

Потом, когда полечка кончилась и Дудко забрался на нары и стал тихонько перебирать лады, капитан рассказал про смерть своего начштаба. Он рассказывал, морщась, словно от боли, и все потирал свою небритую щеку.

Это случилось в том же лесу, который он знал и по карте и в натуре, как собственную комнату. Он убедил комбата, что именно он должен вести в атаку эту роту. И пошел. И очередью фашистского пулемета ему перерезало грудь.

Беркутов увидел его, когда он уже лежал на палатке и санитары несли его в тыл.

— Кого несете? — спросил капитан.

Гординский был еще жив. Он узнал капитана. Он мог еще говорить.

— Комбат, — сказал он, — дорогой, милый комбат...

И мальчик — видно, мальчиком еще был этот двадцатилетний начальник штаба. — закрыл глаза и, словно отцу, сказал:

— Поцелуй меня, комбат...

Он закрыл глаза. А когда открыл, увидел секретаря комсомольского бюро Смирнова.

— Ну как? — спросил он, страшно бледный от потери крови. Слова давались ему с трудом. — Ну как, достоин я быть коммунистом?

— Достоин, — ответил Смирнов, еле сдерживая волнение. — Конечно, достоин.

ГВАРДЕЙСКАЯ ЧЕСТЬ

Посвящается гвардейской части.

Капитан Пучков вошел в избу. Чадила коптилка, холодный дым от горевших в печке сырых, промерзших дров ел глаза. Мороз клубящимся туманом врывался через дверь, оседая толстым слоем инея на подушках, которыми были заткнуты окна. Разведчики только что пришли, только что затопили печь, и некоторые уже спали, лежа вповалку на полу.

— Все, что ли, здесь? — спросил капитан. Это был веселый толстый человек с маленькими закрученными усиками на круглом гладком лице.

— Все, товарищ капитан, — сказал комвзвода Куку-бенко, раздувавший дрова в печурке.

— Ах, братцы, мало нас, голубчики, немножко! — нараспев сказал капитан, покачивая головой. — И ведь устали небось!

— Как не устать, есть слегка, — подтвердил Куку-бенко.

Он встал, вытянулся и со своей серьезной, даже как будто задумчивой улыбкой смотрел на капитана.

— Понятно! — все так же весело согласился капитан. — Так вот, друзья-товарищи: и устали мы с вами, и сухарей у пас одна ерунда, а пойдем нынче брать северо-западную окраину.

— Кто ж пойдет, товарищ капитан? — осторожно спросил Кукубснко. — Чи еще батальон какой?

— Все пойдем, — махнул рукой капитан. — Все, как есть в хате. Сколько тут нас всего?

— Двадцать семь.

— Сила, — сказал капитан, — сила! Таких двадцать семь — это двести двадцать семь. Попятно? Двести двадцать семь у нас бойцов, Кукубенко. И враг не знает, не понимает, что мы у него здесь, под носом. Он ведет бой на подступах к юго-восточной окраине, считая, что отход свободен. Значит, остается одно — полчаса отдохнуть, встать, пойти и разбить фашистов. Понятно?

— Есть разбить фашистов! — серьезно повторил Кукубенко.

— Мы работаем за батальон, товарищи командиры взвода, — объяснил потом капитан, разложив на колченогом столе карту, — и, пока у нас есть хоть один человек, мы выполняем задачу батальона. Понятно вам? Сколько бойцов из вашего взвода, Кукубенко?

— Сорок, — сказал серьезно Кукубенко и, секунду помедлив, добавил: — Со мной пятьдесят.

— Правильно, сержант! — засмеялся капитан. — Правильно. Вот тебе задача на взвод: оседлать эту дорогу, а мы будем выгонять фашистов на тебя. Это у них один путь — значит, положить надо всех и взять к утру эти вот дома.

При коптилке почти ничего не было видно. Капитан осветил на карте район предстоящей операции карманным фонариком. Маленький, уютный городок, всего в семьсот домов, аккуратно разграфленный, лежал меж двух голубых озер, окруженный зелеными лесами и перелесками.

На деле же городок лежал в сыпучих снегах. Он выходил на окраины безглазыми, полуразрушенными домами, одичавшими улицами, оцепленными колючей проволокой, перегороженными пулеметным огнем.

Кукубенко вышел первым со своим взводом. Это были: маленький, на воробья смахивающий, отчаянный Че-кунов, молчаливый Фахрутдинов и неразлучные, как близнецы, и даже друг на друга похожие Кошкин и Белкин, однодеревенцы из Рязанской области.

Кукубенко повел бойцов над озером. Городок стоял на другом берегу. Бесшумным желтым пламенем горело несколько домов в разных местах на окраине. Фашисты зажгли их для освещения местности.

- Пошли! — сказал Кукубенко. — Только, смотри, аккуратнее.

Вот он, домик у дороги. Здесь ее нужно оседлать. Разведали домик. Он пуст, стекла выбиты, и мертвый хозяин его с окровавленной головой лежит на полу у кровати.

Взвод занял свои позиции: близнецы — у домика, Фахрутдинов с Чекуновым — у кустов по ту сторону большака, Кукубенко один с пулеметом — в сугробе у самой дороги. Стояло безмолвие. Капитан Пучков еще не начал атаки.

Близнецы устроились рядом у бревенчатой стенки, рукав к рукаву. От этого казалось теплее. Чекунов, лежа у кустов, ругался шепотом от усталости, от холода, от нетерпения. Фахрутдинов молчал. Тишина казалась настолько долгой, что Кукубенко даже подумал, не зашел ли он куда-нибудь в другую сторону. Приподнявши ь на локте, он взглянул в небо, нашел среди звезд еще пи сельской жизни своей знакомый Воз, а по нему за собой и чуть левее — холодную Полярную звезду. Все был I правильно.

Наконец в тишине послышалась первая короткая ое редь, потом вторая, потом с перерывом третья и дальш. уже без счета. И хотя стояла та же морозная тишина, Кукубенко по своему опыту знал, что бой идет настоящий, как нужно.

Первые немцы показались на санках. «Ля-ля-ля-ля-ля!» — по-своему кричали они и погоняли коней. Фашистов подпустили близко и расстреляли всех. Один отстреливался из-за убитой лошади. Чекунов подполз к нему сбоку и убил одиночным выстрелом из автомата. Фашистов было пять пли семь.

Потом пошло их много. Они уже знали, что путь закрыт, п обстреливали темноту красными трассирующими пулями. Не получая ответа, враги подходили ближе, и тогда илп близнецы, или Чекунов с Фахрутдиновым давали очередь с фланга, и фашисты поворачивали назад.

Взвод закрыл дорогу. Одна вражеская колонна решила прорваться. Пошла в рост прямо на Кукубенко и чуть было не прошла, потому что Кукубенко сгоряча сбросил варежку, и пальцы его прилипли к диску так, что пришлось отрывать их с силой. Он оставил кусок кожи на металле, но пулемет заработал, и фашисты откатились назад.

Сколько их было, Кукубенко нс мог бы сказать, но, должно быть, немало. Он крепко надеялся на близнецов и боялся только одного: как бы отчаянный Чекунов не зарвался слишком далеко вперед.

Почему-то вдруг загорелся еще один дом, совсем недалеко впереди. Вспыхнула соломенная крыша, высокое вертикальное пламя поднялось прямо в небо. И при свете этого пламени Кукубенко увидел, как гитлеровцы возились около пушки.

«Хотите открыть дорогу? — подумал Кукубенко.— Брешешь!»

И тут ударила пушка. Снаряд разорвался недалеко. Потом то впереди, то сзади стали рваться мины. Потом около Кукубенко очутился один из близнецов. В темноте он не мог разобрать кто.

— Ты Кошкин чи Белкин? — спросил он сердито.

— Белкина убило, убило Белкина! — сказал Кошкин и взял его за рукав. — И домика того нет...

«Сорок осталось», — подумал про себя Кукубенко, а вслух сказал:

— А видишь ты вон ту пушку, щоб она сказылась? Иди за Белкина, с ними расчет сделай. Только аккуратно, смол ри!

Кошкин мотнул головой и пополз вперед.

Потом и сам Кукубенко, все беспокоясь за Чекунова. продвинулся вперед, и мины стали рваться сзади него. Че кунов был на месте.

— Давай вдарим, Кукубенко! — сказал он. — Терпежу нету. Уж разом ко всем чертям!

— Будешь выполнять, товарищ Чекунов! — строго сказал Кукубенко. — Разрешения не даю. Заходь аж за тот вон дом, открывай огонь и вертайся обратно.

Теперь фашисты были окружены с трех сторон. Они снова валом повалили на дорогу и снова откатились назад к белому дому. Фахрутдинов стрелял удивительно вовремя.

— Ну, як ты, Фахрутдинов? — спросил Кукубенко.

Фахрутдинов только кивнул головой.

Уже поднимался поздний зимний рассвет, когда командир дивизии, молодой генерал в белом полушубке, приехал на командный пункт полка, на высоту, откуда был виден и город в утреннем тумане и вся позиция с севера и северо-запада.

— Ну, как с северо-западной? — нетерпеливо спросил генерал. Он не спал ночь, но ему досадно было, как всегда, что он одновременно не мог быть везде.

— Капитан Пучков, товарищ генерал. Вот он, — сказал командир полка, — сам доложит.

— Разрешите доложить, товарищ генерал! — сказал Пучков, вытянувшись и отдавая приветствие забинтованной рукой. Веселые усики его поседели от густо насевшего инея, и через всю гладкую щеку шла багровая широкая полоса. — Задача выполнена, опорный пункт противника ликвидируется.

Генерал посмотрел туда, куда показал рукой Пучков. В сильный артиллерийский бинокль были ясно видны дорога, сваленные в кучу сани, лошади, рухнувший домик — весь беспорядок боя, и дальше, направо между делениями и цифрами на стекле, — три фигуры. Три человека с винтовками в руках бежали к большому белому дому.

— А это кто там болтается? — спросил генерал. — Ваши люди, что ли?

Пучков посмотрел в свой бинокль. Он был не так силен, и капитан не мог узнать, кто этот маленький — один из близнецов или отчаянный Чекунов.

— Разрешите доложить, товарищ генерал-майор. Взвод Кукубенко идет в атаку на белый дом.

— Кто поддерживает? — спросил генерал.

— Гвардейская честь, товарищ генерал-майор, — быть взводом до последнего.

Генерал смотрел в бинокль, больше ничего не спрашивая. Он знал, что такое гвардейская честь.

Последний опорный пункт неприятеля был взят на его глазах. Часть входила в город с четырех сторон.

Content

Ивантер Бениамин Абрамович Выстрел

Бениамин ИВАНТЕР ВЫСТРЕЛ Повести и рассказы

ВЫСТРЕЛ

ЧЕТЫРЕ ТОВАРИЩА

ЧУДЕСНЫЕ ВАРЕЖКИ

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

СКВОРЕЦ

ЗУБ

ГИТАРА

СЕДОЙ

СМЕРТЬ ГОРДИНСКОГО

ГВАРДЕЙСКАЯ ЧЕСТЬ