Русский бунт. Опора трона

Глава 1

Уважаемые читатели! Это 5-й том серии Русский бунт. Он пишется в соавторстве с Greko. 4-й том разбит на две части, частично переписан. Пожалуйста, перечитайте!

Душный, спертый воздух последних августовских дней едва колыхался в обитой выцветшим шелком утробе кареты. Екатерина откинулась на подушки, силясь унять дрожь в руках. За окном плыл унылый пейзаж — чахлые перелески, пыльная дорога, редкие, испуганно жавшиеся к обочине деревушки. Уже третий день пути из проклятого, охваченного паникой Петербурга, а легче не становилось. Наоборот, с каждой верстой, удалявшей ее от столицы, ледяное кольцо отчаяния сжималось все туже.

«Все, все посыпалось… Как карточный домик… В одночасье!»

Мысль эта, назойливая, как осенняя муха, билась в голове, не давая ни минуты покоя. Она закрыла глаза, но перед внутренним взором тут же вставали картины последних дней, одна страшнее другой. Курьер, бледный, с безумными глазами, доложивший о поражении войск под Вышнем Волочком. О тотальном разгроме! Ключ к столице, переправы через Волхов некем оборонять — наспех слепленная армия Севера исчезла, будто не было, и удержать самозванца, не дать ему двинуться на Петербург нет никакой возможности. Теперь все в руках Емельки, и его огромные полчища движутся на столицу.

Проклятый мужик, откуда в нем столько дьявольской удачи и… мыслей? Нет, не мужицкого это ума дело, тут кто-то иной за ним стоит, кто-то страшный, неведомый.

А армия его… Разделилась, донесли верные люди. Одна часть под предводительством этого выскочки Крылова, новоявленного генерала, идет к столице. А защищать ее некому! Гарнизон — смех один, остатки не переметнувшихся к бунтовщику батальонов. Гвардия… О, гвардия! Ее верная гвардия, опора трона! Где она теперь? Полегла под Москвой, часть, самая подлая, самая низкая, присягнула этому… Петру Федоровичу. Имя-то какое выбрал, Ирод! Будто издевается над ее прошлым, над ее несчастным супругом, которого она… Да, она — и нечего тут лицемерить перед самой собой — обрекла на смерть. Думала — во благо империи. А вышло…

Екатерина с трудом сглотнула. Горло перехватило спазмом. Ополчение! Она пыталась собрать ополчение из высшего сословия. Из всех этих любителей театров, маскарадов, балов и тех, кто повыходил в отставку и разбежался по своим поместьям, в великом множестве жалованных ею, раздаваемых направо и налево. Дворянство! Ее верное дворянство, облагодетельствованное ею, получившее вольности невиданные! И что же? Понеслись, как крысы с тонущего корабля. Кто с поля боя, кто за границу, прихватив богатства, кто по дальним имениям отсиживаться в ожидании, когда за ними придет собственная дворня с топорами. А часть… часть тоже предала! Переметнулась к самозванцу! Князья, графы, те, кто еще вчера клялся ей в верности, теперь лижут сапоги этому мужицкому царю. Или скоро будут лизать…

Оставаться в столице было уже не просто опасно — самоубийственно. Паника могла вот-вот охватить Петербург, когда широко разнесется весть о «шлюзовом кровопуске», как прозвали разгром. что учинили люди «маркиза» в Вышнем Волочке. «Если не поспешить, непременно завязнем в веренице колясок и карет, которые, подобно клопам на пожаре, устремятся из столицы». Так объяснил ей Захар Григорич, непрерывно отирая свой высоченный лоб, не прикрытый париком. Он, военный министр, ждал разноса за поражение, а услышал лишь слабый стон: «Спаси!»

Петербург разбегаться начал еще в середине лета. Цены на хлеб, и так безумно высокие, взлетели до небес, начались грабежи. Иностранцы первыми почуяли неладное, потянулись к портам. А шведы! Густав, этот паяц, этот… мужеложец, и тот ударил в спину! Фридрихсгам, Вильманстранд… Фридрих, ее друг Фридрих, коему она доверяла свои секреты, молчал, как в рот воды набрал…

Решение бежать далось нелегко. Это был позор, крушение всего, чему она посвятила жизнь. Но инстинкт самосохранения, звериное чутье, не раз спасавшее ее в прошлом, кричало: беги! Беги, пока не поздно! Через Ригу, в Польшу, к Стасеку…

Поможет ли Понятовский? Или тоже предаст, как многие? Неизвестно.

Но сейчас главное — вырваться, спастись, выиграть время. Южная армия, замершая на Оке, наконец проснется, и тогда…. А там, быть может, удастся собрать еще силы, найти союзников и вернуть себе столицу. Европа не может допустить, чтобы на русском троне сидел этот… этот…

Карету сильно тряхнуло, и Екатерина едва не стукнулась головой о стенку. Она раздраженно поправила сбившийся набок чепец. Прижала руки к разболевшемуся животу. Кортеж остановился.

— Что еще за напасть? — пробормотала Екатерина Алексеевна, выглядывая в запыленное оконце.

Узкий деревянный мост через мутную, лениво текущую Лугу. А на нем — затор. Какая-то телега, груженная доверху скарбом, видимо, сломалась, перегородив проезд. Вереница карет, повозок, всадников сгрудилась перед мостом. Крики, ругань, лошадиное ржание. Хаос.

«Даже здесь, даже в бегстве, этот проклятый русский беспорядок!»

Охрана, немногочисленная и нервная, суетилась, пытаясь расчистить путь. Впереди послышались хлесткие удары плеток и возмущенные вопли.

Рядом, на соседнем сиденье, Чернышев. Военный министр, один из немногих, кто не оставил ее, кто решился разделить с ней эту горькую участь. Хотя, кто знает, что у него на уме? Быть может, поедом себя ест за полный провал обороны Петербурга!

Он тяжело вздохнул, выглянул в окно. Подозвал начальника охраны, какого-то безусого прапорщика, спешно произведенного из унтеров.

— Что за жестокость, милостивый государь? — голос Чернышева был нарочито спокоен, но в нем слышались стальные нотки. — Вы полагаете, битьем и руганью вы добьетесь порядка? После того, как ваши люди плетками охаживают мещан и крестьян, те потом валом идут в армию самозванца! Уж не этому ли вы способствуете?

Прапорщик что-то залепетал в ответ, покраснел, но Чернышев его уже не слушал — кортеж, включая тащившуюся следом за императорской карету с братьями Паниными, решившими разделить судьбу с Екатериной, сдвинулся и медленно выехал на мост. Министр снова отвернулся к окну, и лицо его было мрачно.

Екатерина прислушивалась к этому разговору с тяжелым сердцем. Чернышев прав. Жестокость порождает жестокость. И ненависть. Эту простую истину она, казалось, забыла в последние годы, ослепленная властью и лестью. А Емелька… Емелька этим пользуется. Он ведь не только кнутом действует. Он и пряником манит. Свободой, землей, отменой податей… И народ идет за ним. Не только чернь, но и…

В этот самый момент, когда она пыталась уловить ускользающую мысль, мир взорвался.

Оглушительный грохот ударил по ушам, земля под каретой содрогнулась и вздыбилась. Мост, казалось, подпрыгнул в нескольких местах одновременно, словно гигантское чудовище вырвалось из речных глубин. Крики ужаса потонули в реве пламени и треске ломающегося дерева. Карету подбросило, швырнуло в сторону. Екатерина почувствовала, как ее тело отрывается от сиденья, ударяется обо что-то твердое. Мир перевернулся. Вода… Холодная, мутная вода Луги сомкнулась над головой.

Последняя мысль, вспыхнувшая в угасающем сознании, была до смешного обыденной, почти спокойной на фоне этого ада:

«Как все глупо…»

И потом — темнота.

* * *

— Государыня императрица повелела всем, кому дороги вольности дворянские, позабыть об оставлении воинской службы и немедленно собраться под знамена Империи. Очнитесь от недействия своего, от пребывания в праздности! Доколе прельщаться одной суетой и уповать на армию? Пришло время, на службу поворотясь, Отечеству и своему сословию послужить!

Весь июль по Петербургу шастали глашатаи и собирали дворянское ополчение. Не конное, не волонтерское, что плетется позади воинских колонн и на поле боя годится разве что на преследование бегущего врага. Пехотное ополчение — вот на что был расчет. На тысячи отставников с реальным боевым опытом, но, поддавшись искусу «Манифеста о вольности дворянства», бросивших службу и разбежавшихся по своим имениям. Отчего ж их не поставить в строй, когда тяжелая година наступила?

Так рассуждал Захар Григорьевич Чернышев, задерганный до крайности необходимостью решить одновременно две задачи: и заслон в Финляндии супротив шведа учредить, и подготовить ударный кулак для похода на Москву. Оружия в Арсенале хранилось с избытком, но попытки собрать боеспособные части с северо-запада Российской империи с помощью рекрутчины дали исключительно слабый результат. Полки появились — но что то были за полки⁈ Видимость одна, их учить и учить. И тогда в голову графа пришла нетривиальная мысль А что если собрать те же полки, но из отставных офицеров, число которых росло в столице не по дням, а по часам⁈ Сбежали от мужицких погромов? Пора им и ответить, как положено настоящим мужчинам, а не прятаться за женину юбку!

Двадцать тысяч помещиков-отставников и просто волонтеров, проживавших в Петербурге и его окрестностях, удалось поставить под ружье. Полковники превратились в командиров батальонов и рот, премьер- и секунд-майоры — взводов, а чины поменьше, капитаны да поручики, составили костяк войска, выбрав себе должности сержантов, фурьеров, капралов и ефрейторов. А то и, наряду с подпоручиками и прапорщиками и бесчисленной толпой дворянских недорослей, просто встали в строй рядовыми.

Недоросли… Вот же напасть! Кто их готовили к ратной службе?

— Прельщались мы одной суетою, — сетовали их отцы, успевшие потянуть лямку службы. — Старые бароны ост-зейздские обнимут свои гербы и зарыдают: все пропало! А мы-то сами, русаки природные, лучше? Довольствуясь праздной и бедственной жизнью, разве готовили мы отпрысков своих к храбрости?

Оказалось, что готовили. Тысячи юношей самых лучших фамилий расхватали в цейхгаузах ружья и ранцы и заняли место рядом со старшими братьями и отцами, доставших из сундуков свои старые армейские мундиры. То, что эти мальчишки не умели ни заряжать толком фузеи и мушкеты, держать равнение в строю и понимать команды и такты, отбиваемые барабанщиком, искупалось их энтузиазмом. За пару недель ежедневной муштры в лагерях у Волхова из этой оравы удалось слепить подобие воинской команды. Корпус последней надежды. Так его прозвали в гигантском обозе, битком набитым оставшейся верной челядью, любовницами, парикмахерами, актрисульками, «мамзельками» легкого поведения и женщинами строгих правил, возжелавшими разделять тяготы войны со своими любовниками или родными, превращенными в солдат.

От этой дикой обузы — многоверстной вереницы экипажей — удалось избавиться, переправив корпус через Волхов. Помогли морячки генерал-майора Назимова. Целая флотилия малых гребных и парусных судов, занятая ранее патрулированием студеных вод широкой северной реки, доставила корпус на другой берег.

— В нашем распоряжении семь полков полного штата. Легкой кавалерии три тысячи, составленной большей частью из добровольцев со своими лошадьми. С ней не все гладко — кони-то большей частью попривыкшие к охоте, а не к действию в эскадронном строю. Как они поведут себя при звуках выстрелов? — делился наболевшим начальник штаба на военном совете.

Это собрание высших офицеров было раздуто втрое супротив нужного. От сбежавшихся на него генералов весьма почтенного возраста не протолкнуться. Важничали, кряхтели, попердывали, чинились и хвастали былыми заслугами. Кто свою службу при Минихе вспоминал. Кто хвастал прогулкой по улицам взятого когда-то на штык Берлина.

— Какой штык⁈ Вам ключи вынесли на подушке! А вот мы одной дикой спаржей и молодым степным чесноком от голода бежали, когда шли на Крым…

— И как? Взяли тот Крым? Или вернулися обратно несолоно хлебавши?

— Да я тебя…

— Тихо, господа офицеры! Давайте говорить по делу!

— Да что там говорить! У мятежников двух полков не наберется. Местность им у Вышнего Волочка помогает, но численное преимущество за нас. Навалимся дружно, и магазины наши!

Слухи об огромный запасах зерна, о скопившихся в районе шлюзов барках, доверху заваленных провиантом, оказались той сладкой морковкой, за которой были готовы потянутся все питерцы от мало до велика, а корпусные квартирьеры — особенно. Если с амуницией и боеприпасами не было никаких проблем, то кормить многотысячную воинскую силу скоро будет нечем. А столицу — уже нечем. Генерал-фельдмаршал граф Чернышев топал ногами и требовал на совещаниях немедленного удара в юго-восточном направлении, который откроет путь на Москву.

— Румянцев уже на подходе к Оке. Все силы злодеев и возмутителей должны туда направиться. Разговоры о том, что Пугачев вот-вот выступит на Петербург не более чем враки. Он же не сумасшедший?

И граф, и командир корпуса, генерал-аншеф Петр Панин, сохранивший свое положение при дворе, несмотря на опалу старшего брата, не были уверены в истинности этих слов. Напротив, отчего-то с каждым днем они все больше и больше склонялись к мысли, что удар на Петербург и отрыв от войск Румянцева — это именно то, что предпримет самозванец. Это было настолько очевидно… Но время шло. «Маркиз» продолжал сидеть в Москве. Пришла пора атаки, согласованной по времени с южанами, и Чернышев буквально выпихнул Панина на другой берег.

Не успел корпус добраться до Новгорода, из Москвы пришла ошеломляющая весть. Разведка доложила: накануне своей незаконной коронации Пугач отправил армию на Петербург.

— Ты вот что, Петр Иванович, сделай, — решился на крайние меры Чернышев. — Беспристрастен я во мнении, что тебе с Емелькой не совладать. Опереди его. Ударь по Волочку, захвати магазины и быстро-быстро поспешай обратно за Волхов. Бог даст, продержимся за рекой до подхода Румянцева. А не то придется нам конину в котлы артельные пихать. Сожрем свою кавалерию.

Панину не требовалось объяснять прописные истины. Для того, чтобы батальоны смогли обеспечить на поле боя катящийся огневой вал, требовались месяцы подготовки. Про стрельбу нидерфален, когда первые пять шеренг 6-ти шереножного строя вставали на колено и первый залп выдавала задняя шеренга, а потом все остальные по порядку, можно смело забыть. Стрельба плутонгами, когда взвод за взводом поочередно вели огонь, также требовал немалого слаживания. Оставался лишь вариант залпового огня, который сразу превратится в беспорядочную стрельбу, толку от которой как от козла молока. Так что штык примкнуть, и ать-два на противника, выставив стальную щетину.

Полки корпуса заторопились, понукаемые старшим начальством. Им предстояло взобраться на валдайскую возвышенность. А в это время им навстречу, сначала по Волге, а потом по Тверце величаво и неторопливо следовала армада барок с Зарубинским егерским легионом.

* * *

Имея под боком озера, каналы, шлюзовую систему и великую русскую реку Волгу, организовать переброску шеститысячного легиона — не бог весть какая сложная задача. Но и не такая простая, как кажется на первый взгляд. Генерал Крылов лично руководил погрузкой полков, конского состава и артиллерии. Особое внимание было уделено телегам с многострельными артиллерийскими системами на телегах — продуктом самородного гения Чекалина, так хорошо зарекомендовавшие себя под Оренбургом.

Ефрейтор Сенька Пименов и его закадычный приятель Васятка только успевали хлопать разинутыми от удивления ртами. Думали, придется грязь по дорогам месить, а оно вона как повернулось. Расселись по лавочкам со всем удобством да и поплыли мимо заливных лугов да дремучих еловых и сосновых боров, густо облепивших берега с редкими вкраплениями деревенек. Харчевались во время коротких остановок — полевые кухни заранее доставили в нужные пункты, а потому задержек не случилось. Ложками поворочали в мисках, в кусты до ветру смотались — и поплыли дальше по прямому, как прошпект, каналу 17-ти саженные барки-плоскодонки, влекомые бечевой аль парусом, набитые егерями в неприметных зеленых куртках-мундирах.

Вышний Волочок встретил легион лесом мачт и гигантским затором у шлюза разномастных речных посудин. В год этот важнейший узел вышневолоцкой водной системы пропускал не менее пяти тысяч барок, и за лето скопилось их великое число. Настоящий затор, который еще разгребать и разгребать, когда будет восстановлено движение по каналам в сторону Петербурга.

Сенькин полк, не задерживаясь, выдвинулся к укрепленному лагерю, раскинувшемуся перед многорядными ратаншементами и окопами. Шанцов было выкопано столько, что без поводырей впору заплутать. Славно потрудились «арапчата»-фортификаторы!

Зарубина встретил лично Ожешко в сопровождении небольшой свиты. За месяцы стояния в Вышнем Волочке поляк заметно утратил офицерский лоск. Загорелый до черноты, со спутанной гривой волос, он смахивал на цыгана — только серебряного кольца в ухе не хватало. С видом опытного барышника он разглядывал выгружаемых на берег казачьих лошадей.

— Кавалерия — это то, чего нам так не хватало. Вся моя ушла вперед, чтобы гонять неприятельские разъезды.

— Панинцы далеко? — уточнил Чика. Его сразу ввели в курс дела, как только он ступил на берег: он уже знал и численность наступающего корпуса, и кто у них командир.

— Сутки марша.

— Готов к встрече?

— Кровью умоются, — пообещал поляк с кривой улыбкой.

Умылись — не то слово. Захлебнулись в красной юшке! Со смертельным исходом!

Панинский план битвы был прост и определялся особенностями местности. Узкое дефиле в полтораста саженей между рекой и каналом не позволяло совершить обходных маневров. Сложную сеть вражеских окопов, оседлавшую дорогу на Москву и опирающуюся одним флангом в каменные стены шлюза, с одной стороны, и в крутой берег Цны, с другой, удалось изучить весьма поверхностно. Оставалось уповать лишь на подавляющее численное преимущество. Выбор невелик — или путать противниками ложными атаками, имитирующими глубокий фланговый обход по другому болотистому берегу реки, и бить одновременно издали всей артиллерией, или строить войска одним большим каре в виде прямоугольника, спрятав внутри конницу, и продавить оборону, не считаясь с потерями. Опыт подсказывал: количество убитых и раненых составить под полтысячи человек. Некритично! Атакуем в лоб! Время не ждет!

Выставили вперед артиллерию и все утро закидывали ядрами и бомбами позиции мятежников. Без особого результата, ибо пугачевцы хорошо зарылись в землю. Несколько раз удалось поразить пороховые погреба. Каждый взрыв вызывал у маявшихся от безделья пехотинцев крики восторга. Но опытные офицеры, включая тех, кто временно превратился в рядовых, хорошо видели, что от артиллерии толку маловато.

Неожиданно из вымахавших за лето колючих репейников, густо усеявших невспаханное поле, во множестве раздались одиночные выстрелы. Подкравшиеся егеря Зарубина скосили многие расчеты полковых орудий. Больше ждать было опасно.

— Прострите на сих злодеев ваше человеколюбивое мщение! — этими патетическими словами Панин отправил полки в атаку на редуты.

Шеренги двинулись ровными рядами под грохот барабанов — дробь, палки, дробь с палками, потом «полный поход», а следом фельдмарш. Лица наступавших преисполнены не человеколюбия, а зверской жестокости. Офицеры и знаменосцы — впереди.

— Хорошо идут! Вот она голубая кровь! — умилился генерал-аншеф.

— Я боялся, что будет гораздо хуже, — согласился с ним его начальник штаба.

Он оглянулся за задние линии, состоящие из собранных в авральном порядке рекрутов из Новгородской, Псковской и Петербургской губерний. Там порядку обнаружилось намного меньше. Новобранцы равнение держали плохо. Криком заходились капралы. Палки офицеров загуляли по плечам.

Навстречу наступавшим полкам выдвинулся рассеянный строй егерей в странных нарядах и дурацких картузах. Они тут же открыли огонь — удивительно точный для такой большой дистанции. По заведенной Румянцевым традиции из плотных шеренг наступавших полков выбегали самые опытные стрелки, чтобы первыми нанести врагу булавочные, но болезненные уколы. Все вышло с точностью наоборот: они стали первыми жертвами пехотного каре. Их быстро повыбили. Потом пришел черед прапорщиков, несших знамена. Следом — их помощников, подпрапорщиков. Замена находилась быстро. Кого-кого, а офицеров в шеренгах хватало. Они заранее договорились о старшинстве и действовали на удивление четко. Батальонный флаг с изображением креста с расходящимися концами мгновенно подхватывался, стоило знаменосцу рухнуть или опуститься на одно колено, получив ранение.

Барабаны быстрее застучали «полный поход», и шаг ускорился.

— Ступай! Держать интервал между взводов! — нестройно надрывались офицеры, так же, как и знаменосцы, падая один за другим. — На шестидесяти шагах заходи в линию.

Шестьдесят шагов считались «верной чертой» пуль. (1) Шеренги приготовились к залпу, но не тут-то было. Егеря противника побежали назад, разрывая дистанцию. Снова град пуль от стоявшей на колени второй линии егерей. И та отступает, стоит к ней приблизиться, в то время как первая «перекатившаяся» цепь уже перезарядилась и готова продолжать стрельбу.

— Куда бежите, трусы! В штыки, атакуй в штыки! — закричали обескураженные панинцы. Противник показывает спину, но из боя не выходит — есть отчего удивиться.

— Кавалерией надо б прижать, мерзавцев! Ни стыда ни совести! — ворчали марширующие ветераны.

— У противника на флангах казачьи эскадроны прикрытия. Ублюдки, они все предусмотрели.

Все да не все: мятежным казакам на правом фланге доставалось от полевых единорогов, батарею которых Панин распорядился скрытно поместить на лесистом берегу Цны.

— Отчего молчит вражеская артиллерия? Мы же уже в восьмидесяти саженей от ложементов! Когда с шага не бег переходить?

— Они расставили ее за окопами. Нас встретят одновременные залпы…

— Буэээ! — вырвало безусого юнца с мушкетом в правой руке наперевес.

На его глазах пуля раскроила череп идущему впереди офицеру. Тот сделал еще несколько шагов, нелепо взмахнул шпагой и повалился набок. Шеренги, одна за другой, через него перешагнули, ломая строй и тут же его восстанавливая.

В ста шагах от первой линии шанцев, которых с этого расстояния можно было насчитать не меньше девяти, вражеские егеря неожиданно развернулись и, разбившись на несколько команд, как будто растворились, добежав до невысоких земляных валов.

Стоило зарубинцами соскочить в окопы и рассердоточиться между людьми Ожешко, линию мятежников заволокло белым дымом. К ружейной трескотне добавились ухающие звуки полковых пушек. О «цельной» стрельбе егеря и люди Ожешко тут же позабыли, даром что попасть в плотные шеренги каре труда не составляло, если сильно не задирать ствол фузеи и мушкета. Потери наступавших выросли кратно. Бывалые вояки не могли припомнить, когда их встречал столь плотный огонь.

— Бегом! Бегом! — вырвался приказ из глоток не только командиров, но и старых служак-офицеров, заменивших «дядек» в полках.– Кареи, строить колонны!

Строй сломался. Для грамотного развертывания в штурмовые группы не хватило выучки и слаживания в наспех слепленных полках. Скорее толпой, чем организованными группами панинцы ворвались в первую линию окопов. В пустую!

— Где противник⁈

Быстро обнаружили перпендикулярные шанцам траншеи. Сунулись. С дальнего конца этого тайного прохода жеребьем плюнули фальконеты, отбросив смельчаков обратно. Вопли и крики усилились. Чертыхаясь и костеря во всю Ивановскую хитрожопых выродков самозванца, взводы полезли наверх, собирая подобие строя. До следующей линии было меньше пятидесяти шагов.

Очередной стройный залп из окопов. Первые шеренги —как корова языком слизнула. Но мощный вал из озверевших людей в считанные минуты захлестнул свободное пространство между первой и второй линией. Сзади уже подпирала кавалерия. Только вперед!

В окопах снова пусто! Воспользовались паузой, чтобы сформировать ровный строй.

— Через взвод! Спуститься в ложемент, поднять ружья на плечи и сделать мостики для перехода!

Не успели сообразить, кому прыгать в окоп, как на фланги выехали запряженные тройками пугачевские телеги с поворотными кругами вместо станины под орудия.

Выстрел! Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Четыре пушки, закрепленные на круге, поочередно разрядили картечные заряды, пробивая до самой середины только-только сформированного шестишеренжного строя. Он пошатнулся. Ручьи крови залили земляные брустверы.

Кавалерия Панина бросилась на скорострельные телеги. Ей навстречу вынеслась казачья лава. Все смешалось в кучу-малу между двумя линиями окопов. Лошади падали, ломали ноги. Звенели сабли, Мелькали пики, выбивавшие из седел гусар и драгунов. Те огрызались пистолетным огнем. На помощь спешили пехотинцы, готовые штыками бить в лошадиную морду, грудь и даже в ноги.

— Стрелки, стреляй в ранжире! (2) Барабан — краткий сбор!

Телеги счастливо выбрались из свалки. Казаков крепко потрепали.

— Колонны! Ступай! Ступай! Атакуй! В штыки!

Бесполезно! Вторая линия. Третья. Четвертая. Все повторялось по шаблону. Потери росли. Противник постоянно избегал схватки холодным оружием. Счет убитым и раненым давно перевалил за тысячу. Особо большую груду тел навалило у каменных стенок шлюза. Это ужасно — видеть, как рядом гибнут товарищи и не иметь возможности ответить врагу.

На пятой линии вышла заминка. Атакующие колонны натолкнулись на рогатки. Пока их растаскивали, заговорила полевая артиллерия мятежников. 12- ти фунтовки! Каречь! Столь плотны были порядки наступающих, что чугунные градины разили без промаха, выкашивая целые просеки. Бедные духом начали прятаться в захваченных окопах, на удивление крепко устроенных. Шеренги сломались, плутонги перемешались, о правильных эволюциях позабыли.

— Батальонного огня!

Где те батальоны?

— Бери в полон!

Кого брать? Противника не видно.

— Не сметь никто пятиться! Ни четверти шага! Вздваивай плутонги в полудивизионы!

Тщетно. Противник усилил ружейный огонь. Солдаты валились снопами. Командиры повыбиты или растерялись.

— Отступ! Отступ!

— Задали нам кровопуск!

(1) Споры историков о дальности залповой стрельбы во второй половине XVIII века не дали однозначного ответа. Мы опираемся на указания А. В. Суворова из его книги «Наука побеждать». 60 шагов — «верная черта пуль», 60 саженей — картечная черта полковой артиллерии, 80 саженей — для артилерии полевой.Оттуды же взяты непривычные нам команды и названия барабанной дроби. Как говорится, практика — критерий истины, а в практическом опыте великого генералиссимуса мы не сомневаемся ни на секунду.

(2) Стрелять в ранжире — стрелять не сходя с места.

Глава 2

— Ну ты, брат, и дал им прикурить! Качай, его ребята!

Если бы Сенька родился лет через полтораста, его бы точно так встретили однополчане. Но в это время ни полетов в небо на руках товарищей, ни про «дать прикурить» еще не придумали, Так что возвращавшегося в лагерь Пименова с флагом одного из вражеских полков приветствовали проще — хлопали по плечу или выкрикивали что-то одобрительное. Зарубин же, которому было предъявлено знамя, спрыгнул с коня и обнял усталого ефрейтора.

— Поедешь в ставку к Государю вместе с эстафетой о нашей виктории! Лично ему передашь, — огорошил героя командир легиона. — Пусть он тебе награду назначает. Сей подвиг георгиевского креста достоин! От меня же авансом получай капральское звание!

— Я? К Государю⁈ — замотал головой огорошенный Сенька. — Я и верхами не умею…

— Ничего! Помчитесь на почтовых, как баре!

Пименов растерялся от неожиданности.

А в бою-то не плошал. Сколько на тот свет отправил дворянчиков? Со счета сбился.

Чика перед боем такую диспозицию обсказал своим легионерам:

— Никакой жалости к врагу! — кричал он, горяча своего жеребца, заставляя его выплясывать перед строем егерей. — Перед вами не ваши братья, насильно в солдаты забранные. Перед вами будут те, кто столетиями пил мужицкую кровь. Дворяне! Пришли снова нас в ярмо загнать. Никакой им пощады! Да не дрогнет в бою ваша рука!

Сенька вспомнил своего батьку, сгинувшего в господском руднике, и пообещал себе отправить на тот свет не меньше трех офицеров.

Трех? Да он человек двадцать уконтропупил. И товарищи от него не отстали. Кровавую баню панинцам устроили — с венечками из свинца и стали. Сперва, пока те вышагивали гордо под барабаны. Потом, когда заметались меж шанцев. А когда дрогнули, подались назад, смешавшись с кавалерией, когда первыми побежала задняя стенка каре, в вслед за ней — оставшаяся часть корпуса, вот тут-то и пошла потеха. В штыки! Кремень давно искрошился, патронов осталась самая малость, хотя брали с запасом, туго набив патронташи. Осталось лишь холодное оружие, да в спину им колоть вышло удобно, пусть и коротковата егерская фузея. Пардону никому не давали. Гнали и гнали ворога, добивая даже раненых. Егеря-то неслись, как на крыльях — пригодилась бегательная экзерциция.

Сеньке посчастливилось догнать прапорщика со знаменем в руках. Саданул ему сзади в шею, так что 12-ти вершковый штык в форме ножа вылез у того из носа. Упал покойником офицерик. И знамя выронил. А ефрейтор подхватил, когда с трудом высвободил фузею из плена головы мертвеца.

Сколько накрошили пугачевцы панинцев никто подсчитать не брался. Все поле и окопы за ним были завалены телами. Потоки крови сливались в реку, и спокойные воды Цны окрасились красным, потеплели и понесли в Вышний Волочок страшную весть о погибели корпуса последней надежды. Неизмеримое горе пришло в дворянские семьи…

— Поедешь вместе с четверкой других героев, с теми, кто тоже отличился, — так решил отважный Зарубин, лично зарубивший немало врагов.

Приказано — выполняй! Наутро на двух тройках тронулась в путь победоносная эстафета. Под переливчатый звон валдайских колокольчиков. От станции к станции.

На одной вышла заминка.

— Нету у меня лошадей! — сердито буркнул содержатель почтовой станции, плюгавый старичок забитого вида.

— Ах ты, чиновная морда! — завопил один из зарубинцев, старший по званию, замахиваясь плеткой на почт-комиссара в чине коллежского регистратора.

— Обожди! — перехватил руку младшего сержанта Сенька, плюнув на субординацию. Он после первой своей битвы вдруг почуял в себе какую-то неведомую ранее силу. — Не видишь разве: невелико счастье у государева человека. Мундир в заплатах и вид спуженный.

— Ваша правда, господин солдат. Уж я-то натерпелся от бар, что через станцию проезжали. Каждый в морду норовит дать.

— Не будет больше тебя никто бить! Мы таким барам так вломили, так вломили… Не почтовую карету им теперь подавай, а катафалк. О том и везем весть императору нашему, Петру Федоровичу!

— Что ж вы сразу не сказали, служивые! Да я… Да за ради такого дела… Поедете четверкой! Вот вам мой сказ!

Понеслись дальше. С ветерком.

Москву пролетели, толком не рассмотрев. Лишь Дом Правительства увидали, да кремлевские стены с башнями неподалеку. От чиновников военного министерства получили сопровождающего, который до последнего не раскрывал места, куда направлялись на юг. Ставка государя! То великая военная тайна! Лишь по прибытии узнали, что привезли их в село Турово — место удивительной неброской красоты: пологие холмы, мачтовые сосны, чистые озера и устье невеликой реки Лопасни, чьи воды впадают в Оку.

У избы, в которой проживал император, стоял почетный караул из муромцев. Сенька раньше их не видал и подивился их наряду. Даже расстроился слегка. Его карпуз супротив суконных шлемов смотрелся бедным родственником.

Царь вышел на крыльцо.

Пименов сперва думал бухнуться на колени, но потом вовремя вспомнил, что он не мужик какой, а зарубинец-егерь. Вытянулся во фрунт. Ружье за плечом, к плечу прижато зачехленное вражеское знамя.

— О, часовой! — узнал его царь. — С чем пожаловал?

— Эстафета от полковника Ожешко и бригадира Зарубина. Весть о великой виктории под Вышним Волочком! Корпус генерал-аншефа Панина наголову разбит. Его остатки сбежали в сторону Новгорода. И вот… — Сенька замялся, не зная, как докладывать. — Знамя. Полковое. Захватил во время боя!

— Экий ты молодец! Дай я тебя расцелую! — царь-батюшка троекратно облобызал растерявшегося Сеньку и обратился к остальным, кто прибыл вместе с ним. — Ну а вы что, тоже геройские герои? Чем похвалитесь?

— Знамя… Пушку отбил… Генерала в полон захватил…

— Как же вас мне наградить?

Младший сержант из полка Ожешко не растерялся:

— Цельный мешок наград привезли, Ваше Императорское Величество! С трупаков посымали!

Унтер аккуратно поставил перед ногами царя саквояж черной кожи. Открыл. Внутри блеснули золотом и бриллиантами ордена, а белой эмалью — кресты Св. Георгия на ленте цвета «дыма и пламени».

— Экий ты хитрец, младший сержант! Хочешь, чтобы я вам чужие офицерские награды вручил? Не пойдет! Подумаю и решу, как с вами быть. А пока назначаетесь в мой почетный караул!

* * *

После завершения сложного маневра с ложным выдвижением в сторону Петербурга и последующим маршем на Калугу и далее к Серпухову моя армия распределилась следующим образом.

Болвановскую дорогу от Коломны до Москвы мы посчитали вариантом неперспективным и внимания ей не уделили. Слишком далеко она отстояла от Тулы, к которой подходили со стороны Орла части южной армии. Точно также мы смотрели и на Калугу, оставив в ней всего один полк. Самой дальней точкой оказался Белев, куда был отправлен полуторатысячный отряд запорожцев. В его задачу входила охрана наплавного моста и огромных складов зерна, которое было доставлено с Орловщины и скопилось в большом количестве. Как и барки, на которых его обычно отправляли. На случае появления крупных сил противника Калнышевский получил указание барки и склады сжечь. Если в течении месяца румянцевцы себя не обнаружит, казаки могли выдвинуться им в тыл и перерезать коммуникации. Потрошить обозы — то казакам сечевым дело привычное.

У каширских бродов был создан укрепрайон в форме овала, прикрывавший дорогу на Москву, с Оренбуржской дивизией Жолкевского. Так поступили, ибо понимали, что противник может попробовать форсировать Оку не только через броды, но и выше, и ниже. Но, в конечном счете, все равно будет рваться к дороге — через густые леса ему армию не протащить.

Точно такой же логикой руководствовались, когда сооружали редуты на Серпуховской дороге. Окраины Серпухова, обращенные к Оке превратили в неприступную крепость, к которой справа и слева примыкали несколько треугольников из ретрашементов на наиболее опасных направлениях. Толковая переправа не везде была возможна — или берег был слишком крутым, или, наоборот, представлял собой открытую топкую низменность с илистым подходом к воде. Но встречались места, где впадающие притоки намывали песчаные отмели-косы. Во второй половине августа уровень реки падал… В общем, было сложно угадать, где решатся на переправу.

Чтобы не дать застать себя врасплох, на длиннющем участке от Каширы до Серпухова разместили многочисленные наблюдательные посты по казацкой методе. Скрытые в деревьях вышки. Рядом с ними большие соломенные фигуры, которые следовало поджечь, обнаружив намерение врага. Я хотел бы заменить их более продвинутой оптической связью, но времени катастрофически не хватало. Параллельно берегу проложили временную дорогу для быстрой переброски артиллерии.

Также был создан мобильный отряд конных егерей, вооруженных винтовальными карабинами — всего пара сотен, ровно столько, сколько нам успел отгрузить ТОЗ. В его задачу входила постоянное наблюдение за противником и расстрел прямо на воде групп, решившихся на переправу. В дальнейшем я рассчитывал довести численность такого соединения до нескольких полков. Будут моим кинжалом, способным нанести внезапный и смертельный удар.

И, конечно, воздушные шары. Их уже набралось несколько штук, и они почти постоянно висели в воздухе. Именно с одного из них вовремя заметили приближающиеся к каширским бродам колонны.

Ожидаемо. Собственно именно здесь я и предвидел появление войск Румянцева. Мы знали о них. Они знали, что мы знаем, что мы их ждем, что мы подготовились. На другом берегу Оки постоянно происходили конные сшибки мелких конных групп и разъездов. Хватало и перебежчиков. К сожалению, с обеих сторон, хотя поток в нашу сторону был намного более полноводным. Для всего моего штаба не было секретом, что первым делом будут предприняты попытки прорваться на наш берег, чтобы вскрыть позиции артиллерии. Через рвы, засеки, волчьи ямы. Ну-ну.

Начиналась сложнейшая стратегическая игра. Кто кого переиграет — я Румянцева, или он меня? Руководить такой масштабной операции мне еще не довелось. Выпад, отражение… Обманный финт, ход конем или, пользуясь все той же фехтовальной терминологией, коварный удар из-под руки…

Я твердо знал одно: Румянцев, хоть и показывает мне два направления удара, всегда концентрирует силы на одном главном направлении. Оставалось понять, на каком. Мой выбор склонялся почему-то к Серпухову. Броды — это слишком предсказуемо.

— Савельев! — окликнул я свои глаза и уши на театре военных действий, то есть начальника армейской разведки. — Знаешь, куда отправилась бывшая суворовская дивизия?

— Село Уньки! — тут же откликнулся Карп Силыч.

— Это где?

— Почитай, напротив Серпухова.

— Понятно!

Мы с главными моими офицерами, за исключением Подурова, стояли на наблюдательном пункте на переднем крае «каширского укрепрайона», прозванного «старой крепостью» — в старину здесь стояла такая, защищая русскую землю от татарских набегов. Остатки ее валов мы использовали при возведении редутов. На одном из них возвели замаскированный широкий дощатый помост, приподнятый над землей, позволявший скрытно наблюдать за подходами к бродам.

«Переправа, переправа! Берег левый, берег правый…», — буркнул я себе под нос.

— Что? — переспросил Савельев. И тут же добавил, влюбленно поедая меня глазами. — Съешь яблочко, Государь!

Он протянул мне наливной плод, но я только отмахнулся.

— Что видно, что передают с шара?

— Колонны движутся повзводно, сохраняя интервал между собой в десять-пятнадцать шагов.

— Сейчас деплояды зачнут. По четверо в ряд положено броды переходить.

Я уже знал, что «деплоядами» называется развертывание. Колонны сузятся, превратившись в узкую гусеницу, менее уязвимую для картечи.

— Пора!

Крылов отмахнул дальнобойной батарее, пристрелявшей заранее подходы к бродам. Пушки, давно заряженные, плюнули шрапнельными бомбами.

— Заметались! — тут же доложили мне с шара, не дожидаясь царского рыка. — Перестраиваются. Отходят назад.

— Что это значит?

— По принятой в армии системе, Государь, — тут же откликнулся Крылов, — картечной чертой для самой дальней артиллерии считается 80 саженей. Эту опасную черту принято проходить бегом. Тода следующие картечные выстрелы пролетят над головой. Мы накрыли колонны на марше. Дистанция явно больше. И картечь свалилась на голову. Такую не пробежишь! У Румянцева офицеры опытные. Столкнувшись с непонятной конфузией, предпочтут ретираду, чтобы разобраться.

— Будут подбирать ключик?

— Именно так. Продолжить обстрел?

— Пускай отходят. Всем отбой.

Спустился с помоста. Оседлал Победителя и в сопровождении своего эскорта отправился в Турово, в свою ставку.

«Хорошее название у села. Небось, в старину в здешних лесах туры водились. Да вот беда: княжеская или царская охота всех повывела».

За пустыми мыслями скрывал свою тревогу. Игра началась, и ставки в ней задраны до предела.

Я еще не знал, что наутро ко мне в ставку прибудут гонцы и привезут благую весть: под Вышним Волочком мы победили, а, значит, в моей партии с Румянцевым противник лишился одной из фигур. Насколько критична эта потеря, покажет будущее, но для меня несомненно одно — настало время для Шешковскому сделать еще один шаг и убрать с доски королеву. Что, впрочем, не помешает Румянцеву нанести ответный удар.

* * *

Последующие дни прошли напряженно. Противник осторожно щупал подходы к бродам и, получив по кумполу шрапнелью, тут же откатывался назад. Пробовал затеять артиллерийские дуэли, но быстро отказался от сего намерения — опытный и осторожный Румянцев быстро сообразил решающее превосходство моих орудий как в дальнобойности, так и в огневом снаряде. В прибрежных заокских лесах застучали топоры. Убрав любые плавающие средства от Калуги до Коломны, вплоть до рассохшихся плоскодонок, я вынудил румянцевцев сооружать плоты. Пионерских частей у южан хватало, вот они и старались. Начались первые попытки форсирования Оки — большей частью неудачные. Одни пресекла артиллерия, другие попали в засаду. Один большой плот, внезапно, как казалось неприятелю, вынырнувший из камышовых зарослей, спешившийся конные егеря показательно расстреляли. Плот, а не людей. Солдаты попрыгали в воду и поспешили скрыться.

Ко мне доставили пленного офицера. который слишком любил семью, оказавшуюся в заложниках, а посему предпочел сдаться, как только оказался на нашем берегу.

— Скажи-ка мне, — спросил я офицера, поедая ароматную малину, — как вы форсировали в прошлом году Дунай?

— Когда мы возымели неприятеля в виду, — охотно отозвался капитан-поручик, — Румянцев разделил силы. Несчастный генерал Вейсман переправился со своей дивизией и разбил турок при Карасу, погибнув в том сражении. Это дало армии возможность переправиться. Правда, Потемкин где-то раздобыл несколько судов и перемахнул реку раньше всех.

Неожиданное уточнение. Выходит, концентрация сил произойдет позже. И удары могут последовать где угодно, а не там где главные силы Румянцева.

— Каковы настроения в войсках?

— Угнетенные. На солдат очень подействовал вид повешенных, когда они шли от Орда до Оки.

Эту дьявольскую забаву придумали Новиков и Соловьев. Сообразив, что для неграмотных солдат листовки не смогут послужить стимулом к побегу, они отдали приказ конным разъездам «украшать» деревья вдоль шляха висильниками. Кем они были при жизни — хоть графьями — значения не имело. Если обнаруживался труп, его одевали в крестьянскую одежду и вешали на дереве у дороги. Эффект превзошел все ожидания. В армии южан поднялся ропот. Все думали, что так развлекается авангард. Его уверения, что он тут не причем, никто и слушать не хотел. Вид казненных без суда и следствия гражданских в стране, где смертная казнь была отменена, очень способствовал упадку духа у румянцевцев.

— Что с провиантом?

— Еще не голодаем. Но подвоз хлеба с Орла практически прекратился. А вокруг Тулы ваши люди подчистили амбары до последней крошки. Отряды фуражиров часто бесследно исчезают. Скажите, что будет со мной?

— Что будет? — пожал я плечами. — Присягнешь и продолжишь службу. Или отправишься в трудовые лагеря — на заводах катастрофически не хватает работников. Или уедешь за границу. В любом случае, с семьей воссоединишься.

— Спасибо! — офицер попытался поцеловать мне руку, но я отмахнулся.

— Ваше величество! Его святейшество, патриарх Платон изволили прибыть в ставку. Просят вас об аудиенции, — доложил от порога вездесущий в ставке Почиталин.

Встретились в моем походном шатре для совещаний, разбитым в яблоневом саду. Платон покосился на мой красный кафтан, но ни слова не сказал. Я поцеловал руку патриарха, подвинул поближе к жаровне раскладной стул. Сам сел на такой же:

— По вечерам уже прохладно, тянет стылью от реки, — пояснил я присутствие жаровни с углями, забивавшими божественный сладкий аромат зреющих на ветках яблок. Заметил, что в левой руке у Платона пухлый томик Евангелий с закладками. Да он подготовленный явился!

Так и оказалось. Платон после интронизации увидел себя в роли главного отечественного миротворца. Брата на брата идет, русская земля стонет от крови и слез, души христианские отлетают к престолу Господню без покаяния… аргументы были ожидаемы.

Я понимал, к чему он клонит.

— Ваше Святейшество, не я начал эту войну. Не я покушался на законного монарха и не я держал народ в рабстве вековом. Жестокость порождает жестокость. И те, кто сеял ветер, ныне пожинают бурю. Я лишь пытаюсь направить эту бурю в русло закона, дабы она не смела все до основания.

— «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь», — мягко, но с укором произнес Платон, поднимая на меня глаза. — Не наши ли сердца должны быть исполнены милосердия и прощения, дабы остановить это кровавое колесо? Не примирение ли должно стать нашей главной целью, дабы спасти Россию от окончательного разорения и гибели?

— Милосердие и прощение… — я усмехнулся горько. — Хорошие слова, Ваше Святейшество. Только обращать их надобно не ко мне, а к графу Румянцеву. Это он ведет армию на Москву, не для мира, а для кары. Это его солдаты будут вешать и расстреливать, жечь деревни и топтать поля. Это он, исполнитель воли той, что отлучена от Церкви, несет русскому народу новое рабство и новые страдания. Я готов к миру. Но на каких условиях? Чтобы я снова отдал народ в кабалу дворянству? Чтобы те, кто поверил мне, кто сражался за свободу, снова оказались под пятой барской? Этому не бывать!

Платон вздохнул, и в его глазах мелькнула боль.

— «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими», — снова процитировал он Евангелие. — Государь, я не судья ни тебе, ни Румянцеву. Сердце мое болит о каждом погибшем христианине, о каждой слезе материнской. Но если есть хоть малая возможность остановить кровопролитие, разве не должны мы ею воспользоваться?

— И что же вы предлагаете, Ваше Святейшество? — я внимательно посмотрел на него. Он явно что-то задумал.

— Позволь мне, государь, отправиться в ставку генерал-фельдмаршала Румянцева. Позволь мне говорить с ним от имени Церкви, от имени народа русского, жаждущего мира. Я попытаюсь убедить его, что дальнейшее сопротивление тебе бессмысленно и приведет лишь к новым жертвам. Я предложу ему переговоры. Честные переговоры, на которых можно будет найти решение, приемлемое для всех.

Я задумался. Отправить патриарха к Румянцеву… Это сильно. И могло иметь непредсказуемые последствия. С одной стороны, это могло быть воспринято как моя слабость. С другой — как демонстрация миролюбия и готовности к диалогу. И кто знает, может, Румянцев, человек неглупый и, как говорили, не чуждый некоторого благочестия, прислушается к голосу Церкви? К тому же, сам факт таких переговоров, если о них станет известно, может вызвать брожение в его армии. Солдаты, узнав, что их ведут на войну, которой можно избежать мирным соглашением, могут и взбунтоваться. Рискованно, но… соблазнительно.

— Вы верите, что он станет вас слушать? — спросил я.

— Я верю в силу слова Божьего. И в то, что даже в самом закаленном сердце воина есть место сомнению и состраданию. Я готов рискнуть. Ради мира.

— Хорошо, Ваше Святейшество, — я принял решение. — Я даю вам свое согласие. Но при одном условии. Переговоры, если Румянцев на них пойдет, должны состояться на нейтральной территории. И безопасность ваша и его должна быть гарантирована обеими сторонами.

Платон заметно оживился.

— Это разумно. Я сам хотел предложить нечто подобное. Река Ока… она разделяет ныне ваши силы. Быть может, на плоту, посреди реки, и встретятся два военачальника? Под сенью креста и с моим смиренным посредничеством.

— На плоту… — я усмехнулся. — Весьма символично. Как два древних князя, решающих судьбы своих дружин. Что ж, пусть будет плот. Когда вы готовы выехать?

— Хоть сегодня. Нельзя терять ни дня.

— Договорились. Через двое суток, на рассвете, на Оке, напротив Серпухова. Я обеспечу вашу переправу и безопасность со своей стороны. Оповестите Румянцева. И да поможет вам Бог, Ваше Святейшество.

Платон перекрестил меня.

— И тебе, государь, да сопутствует мудрость и милость Господня.

Когда Платон вышел из шатра, на душе у меня было странное чувство. Смесь надежды и тревоги. Я сделал шаг, который мог изменить ход войны. Но в какую сторону — покажет лишь время. И Ока.

Глава 3

Два дня пролетели в лихорадочной подготовке и тягостном ожидании. Гонцы от Платона вернулись с известием — Румянцев, после некоторых колебаний и совещаний со своими генералами, согласился на встречу. Условия были приняты. Охрана на обоих берегах Оки была усилена, любые передвижения посторонних строго запрещены. Люди Румянцева выставили вдоль своего берега отряды кавалерии — кирасиры, драгуны, гусара-нижегородцы в приметных желтых доломанах и днепровские казаки из Донецкого пикинерного полка. Мои «орлы» из команды Савельева, мастера тайных дел, прочесали на нашей стороне все окрестные леса и перелески, дабы исключить любую возможность засады или провокации со стороны противника. Сам я почти не спал, прокручивая в голове возможные сценарии переговоров, подбирая слова, которые могли бы достучаться до сердца старого вояки. В успех я верил мало, но даже малейший шанс стоил того, чтобы за него ухватиться.

И вот, туманным рассветом, когда первые лучи солнца едва пробивались сквозь влажную дымку, на середине Оки, медленно покачиваясь на свинцовой воде, застыл удерживаемый якорями большой, наскоро сколоченный плот. Посреди него — простой деревянный стол и две скамьи под нарядным белым тентом с кокетливыми рюшками, совершенно лишним в данных обстоятельствах. С нашего берега к плоту шла лодка со мной и Никитиным. От противоположного, занятого румянцевскими войсками, двигалась такая же, с генерал-фельдмаршалом и его полковником-адъютантом. Патриарх Платон, в простом монашеском подряснике, уже был на плоту, встречая нас. Его лицо было сосредоточенно-печальным.

Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский. Я видел его портреты, читал о его победах. Но живьем… он производил еще более сильное впечатление. Высокий, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, все еще статный, хотя и несколько сутулый под грузом прожитых лет и военных кампаний. Лицо — пухлое, обветренное, изрезанное морщинами, нос с горбинкой, глаза — острые, пронзительные, цвета стали, смотрели тяжело, изучающе. На нем был темно-зеленый генеральский мундир, без лишнего золотого шитья, но с орденом Святого Андрея Первозванного на голубой ленте через плечо и звездой этого же ордена на груди. Белые штаны в обтяжку. В руке генерал-фельдмаршал держал простую поярковую офицерскую треуголку. Он первым ступил на плот, и доски под его тяжелыми высокими сапогами с позолоченными шпорами скрипнули.

Мы сошлись у стола. Рук не пожимали и не кланялись. Платон осенил нас крестным знамением.

— Да благословит Господь сию встречу и да направит Он ваши сердца к миру и согласию, — произнес он тихо. После чего, сошел в мою лодку, сел на корме. Не хочет вмешиваться. И правильно.

Первым нарушил молчание Румянцев. Голос его был глухим, чуть хрипловатым, но властным.

— Итак, именующий себя Петром Федоровичем, — начал он, не глядя на меня, а скорее на противоположный берег, где виднелись мои войска. — Вы желали говорить со мной. Я слушаю. Хотя, признаться, не вижу предмета для переговоров между законной властью и… бунтовщиками-самозванцами.

Я усмехнулся. Начало было ожидаемым.

— Граф, мы оба знаем, что «законная власть» ныне весьма сомнительна, особенно после того, как сама Церковь отлучила бывшую императрицу. А что до бунтовщиков… то весь русский народ, стонущий под ярмом крепостничества и произвола, можно назвать бунтовщиками. Я лишь возглавил его справедливую борьбу за свободу. И победы моей армии, взятие сначала Оренбурга, потом Казани с Нижнем и наконец, Москвы, поддержка народа — лучшее тому доказательство.

Румянцев медленно повернул голову и вперил в меня свой стальной взгляд.

— Победы, добытые кровью мирных и обманом? Поддержка, купленная пустыми посулами и разжиганием самых низменных чувств у черни? Вы принесли на русскую землю хаос, разорение и братоубийственную войну, сударь. И вы смеете говорить о справедливости⁈

— Именно о ней, граф! — я повысил голос. — О той справедливости, которой народ был лишен веками! О праве на землю, на вольный труд, на человеческое достоинство! Вы же, защищая прогнивший порядок, ведете солдат на убой, заставляя их проливать кровь своих же братьев. Я знаю, граф, что в вашей армии не все гладко. Солдаты не хотят воевать. Они бегут. Сотнями. Ко мне, к тем, кого считают своими. Потому что понимают, на чьей стороне правда.

Лицо Румянцева окаменело. Желваки заходили на скулах.

— Мои солдаты верны присяге и долгу, самозванец! А дезертиры и предатели будут наказаны по всей строгости военных законов! Вы же… вы развратили народ, выпустили на волю самые темные инстинкты толпы. Ваши «вольности» обернулись грабежами, убийствами, насилием. Вы залили страну кровью, и это кровь на ваших руках! Знаете, как вас называют в войсках, да и по всей России, те, кто еще не потерял разум и совесть? Антихрист! Сатана, пришедший погубить Русь!

Патриарх Платон едва заметно перекрестился, услышав эти страшные слова. Я же почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость.

— Сатана? — я горько рассмеялся. — Это я-то Сатана, граф? Я, который дал народу свободу, который хочет построить справедливое государство, где не будет рабов и господ? А кто же тогда вы, граф? Ангел света, ведущий карательную армию на свой собственный народ? Да вы хуже любого Сатаны, потому что прикрываете свою жестокость словами о долге и чести!

— Я служу России и законной Государыне! — отрезал Румянцев. — А вы — самозванец и убийца, поправший все божеские и человеческие законы! Вы разрушаете державу, созданную трудами и кровью поколений!

— Державу, построенную на костях рабов? Державу, где кучка дворян жирует, а миллионы крестьян мрут с голоду? Такой державе грош цена, граф! И народ это понял. Он больше не хочет так жить. И он пошел за мной.

— Народ темен и легковерен, — процедил Румянцев. — Его легко обмануть сладкими речами. Но прозрение будет горьким. Вы ведете русских людей и державу к погибели!

Мы стояли друг против друга, разделенные лишь узким столом, но между нами лежала пропасть ненависти и непонимания. Патриарх Платон несколько раз пытался вмешаться, призывая к сдержанности, но его тихий голос тонул в громе наших взаимных обвинений. Было ясно, что переговоры зашли в тупик. Никто не хотел уступать.

— Значит, вы не сложите оружия, граф? — спросил я наконец, когда мы оба немного выдохлись. — К чему нам, русским, лишнее кровопролитие?

— Пока это именно вы, ваши дальнобойные пушки, уносят жизни русских солдат.

— Вы так ничего и не поняли? Мы не стремились вас убивать ни у бродов, ни на воде. Это были предупреждения! Захотели бы, ваши колонны были бы сметены без остатка.

— Бравада! Пустые слова!

— Значит, мира не будет?

— Никогда, — твердо ответил Румянцев. — Пока я жив, я буду сражаться с вами и вашей сворой.

— Что ж, — я пожал плечами. — Выбор ваш. Значит, мы встретимся на поле боя. И пусть рассудит нас Бог и меч.

Я резко развернулся и, не прощаясь, шагнул к краю плота, где меня ждала лодка. Никитин уже был там, его лицо было мрачным. Я сел, и гребцы налегли на весла. Оглянувшись, я увидел, как Румянцев, все так же прямо и сурово, смотрит мне вслед, заложив руки за спину.

Мир не состоялся. Впереди была кровь. Большая кровь. И сердце мое сжалось от тяжелого предчувствия. Румянцев — не Орлов и не Иван Панин. Это был враг. Сильной своей славой победителя. И битва с ним будет страшной.

* * *

Ночную темноту разорвали сполохи огней от подожженных соломенных фигур на берегу Оки. Сработала казачья сигнализация. Противник, убедившись в тщетности дневных атак, предпринял то, что от него и ожидалось — переправу под покровом темноты.

Ожидать — не значит отразить. Можно перекрыть берег секретами. Можно создать мобильные группы для патрулирования и засад. Но нельзя моментально среагировать на перемещение большой массы войск через реку. Пока подтянутся войска и артиллерия… Пока противник будет обнаружен… На все нужно время. И воинская фортуна. Без нее на войне — никак!

— Где Подуров? — окликнул я Никитина, метавшегося с факелом по селу, поднимая своих людей и подбежавшего ко мне доложить обстановку.

Меня разбудил Почиталин, когда на реке взвились сигнальные огни. Накинул красный кафтан, не забыв ни шелковый «бронежилет», ни офицерский пояс. Прицепил к нему саблю, через плечо надел перевязь с двумя пистолетами. Еще парочка ждала меня в седельных кобурах на Победителе, которого побежал седлать Коробицын. Я же вышел на крыльцо и принялся заряжать свои пистолеты. Руки все делали сами, на автомате. Ничто не мешало мне вглядеться в ночную темень, в слабо различимые верхушки вековых боров, озаренных отсветами в небе гаснущих сполохов догорающих соломенных фигур. Красиво! И тревожно. Противник начал переправу чуть в стороне от моей ставки, находившейся всего в четырех верстах от Оки.

— Командующий отбыл в резервный лагерь, чтобы поднять казачков на отражение вражеского наступа! — по-военному четко доложил Никитин. — Муромцы заняли позиции согласно утвержденному мною оборонному регламенту. Каждый знает свой маневр. Кроме этих, — мой начальник охраны кивнул на пятерку егерей-зарубинцев, моею властью определенных в почетный караул.

Они тревожно озирались по сторонам и тискали в руках свои короткие фузеи с примкнутыми штыками — Никитин запрещал им заряжать ружья, находясь в двух шагах от меня.

«До чего нелепый штык у егерей, — подумал я, вставляя на место шомпол последнего заряженного пистолета. — Не штык, а тесак какой-то, с односторонней заточкой и обухом. Нужно будет не забыть этот вопрос поднять. Рана от него, конечно, страшная, но запросто может застрять. То ли дело пехотный штык — острое жало. А этот? Им впору колбаску нарубить к застолью. Или уши врагу обкорнать… »

Мысли о недостатках егерского вооружения выбила усилившаяся ружейная пальба за далеким лесом.

— Егеря! Фузеи зарядить и глядеть в оба! — распорядился я и снова обратился к Никитину. — Есть ли смысл выдвинуться поближе к месту событий?

— Побойся Бога, Петр Федорович! Что мы в темноте-то увидим? Только под ногами будем путаться у казаков. Подождем рассвета, докладов… Там и решим. Думаю, справятся и без нас.

Никитин оказался прав почти на сто процентов, хотя и многого не понял. Позже выяснилось, что противник решительным броском форсировал реку на лодках, отобранных у крестьян, проживавших между Тулой и Окой. Заняв плацдарм и расправившись с нашими секретами, мушкетеры из корпуса генерал-поручика Юрия Долгорукова совместно с пионерами навели понтонный мост и начали скорую переправу. На их беду из-за удобства подходов к воде они выбрали участок реки, упиравшийся на нашем берегу в густой елово-сосновый лес. Выстроить в нем плотные шеренги и атаковать, используя катящийся перед строем огневой вал, они никак не могли.

Прибывшие на отражение атаки казаки спешились, оставили лошадей под присмотром табунщиков, как и свои пики. И малыми группами исчезли в густых зарослях. В лесном бою шашка, кинжал и пистолет оказались куда более эффективнее, чем ружье, которым порою особо и не помашешь без риска всадить в сосну штык. Неразличимые в ночной лесной черноте в своих синих чекменях, казаки неожиданно выскакивали из-за деревьев и, действуя преимущественно холодным оружием, устроили настоящую резню. Поток пленных солдат, изрядно посеченных, выливался из леса, где их принимали подошедшие оренбуржцы Жолкевского. Долгоруковцы выдержали час такой бойни. Потом начали отступать. Организованно переправились по понтонам на свой берег, хотя и понесли серьезные потери. И встретили увлекающихся атакой казаков слаженной стрельбой плутонгами. Хорошо поквитались! Весь временный мост завалили трупами моих людей. Кому-то посчастливилось спастись вплавь. Кто-то из самых отчаянных сумел поджечь понтоны, и зарево пожара осветило печальную картину качающихся на воде трупов.

Никто так и не догадался, что атака была отвлекающей. Что цель ночной операции была совсем иной…

— Кто идет⁈ Пароль, пароль говори — убью! — раздался истошный оклик часового у южной околицы Турова. И сразу вслед за ним мучительный крик человека, которого лишили жизни.

— Аларм! Аларм!

Ночная тишина, прежде нарушенная отдаленным шумом кипевшего у Оки лесного боя, вдруг раскололась, взорвалась выстрелами, конским ржанием, звоном стали, криками атакующих, стонами раненых.

Никитин развернулся на пятках, согнул ноги в коленях и весь напрягся, напружинился, за секунду превратившись в опасного хищного зверя. В руках материализовались сабля и пистоль. Зарево первых пожаров в селе позволило разглядеть в отблесках пламени плотные порядки атакующей кавалерии

— Конница! Переправилась через Оку у Сенькиного брода и берегом Лопасни тайно к нам подошла. Секреты там стояли усиленные. Выходит, всех вырезали. По твою душу, Государь, пришли! Уходи!

Я спокойно спустился с крыльца, запрыгнул на подведенного Коробицыным Победителя и вгляделся в южном направлении. Столь ярко запылала соломенная крыша одинокой избы на краю Турово, что сумел разглядеть и драгунов в их треуголках, и желтых гусаров-нижегородцев в их смешных узких ведерках, перетянутых двумя лентами, и пикинеров в квадратных киверах. Во время встречи с Румянцевым его ждал на берегу эскорт из кавалеристов я нашел время изучить униформу нескольких конных полков. Среди тех, кто заявился меня убивать, не хватало лишь конногвардейских, тяжелой кавалерии.

— Не меньше трех эскадронов.

— Больше, — неуверенно откликнулся Никитин.

— Отправь эстафету конным егерям. Пушай поспешают на выручку. Нет, стой. Пусть скачет Ваня Почиталин. Дай ему эскорт.

— Государь! — взмолился мой секретарь.

— Разговорчики в строю! Поторапливайся. Уже рогатки ставят.

Муромцы,те, кто еще не вступил в бой, в срочном порядке перегораживали обе улочки села, расставляя конструкции из наклоненных и скрепленных между собой брусьев. Против конницы эффективно, но вот драгуны… Эти отлично могут действовать и в пешем строю.

За моим правым плечом грохнул ружейный выстрел. Оглянулся. Старый знакомец по Елдыгинову лагерю, Сенька спокойно досылал в ствол новый патрон, аккуратно действуя шомполом.

— Один есть! — похвастал он.

— Куда стрелял-то?

— От реки заходят.

Лопасня — это запад. Значит, нас уже атакуют как минимум с двух направлений. Как этот удалец разглядел что-то в темноте?

— Нужно помочь Почиталину прорваться. Собираем отряд и бьем в направлении реки. Ищи, Ваня, Подурова. Он, уверен, там, где лесной бой идет.

Общей верховой группой выметнулись в направлении деревенских бань, усеявших пологий берег у речки, две из которых уже подожгли. И сразу столкнулись нос к носу со смешанной группой драгунов и пикинеров.

Завертелась сабельная карусель. В меня метнул пику какой-то ухарь со смешной причесочкой под кивером с султаном, выдававшей в нем малоросса. Уклонился. Поднял Победителя на дыбы. Он взмыл свечей и передними ногами вышиб пикинера из седла. Когда приземлился на ноги, я от души рубанул удачно подвернувшегося под саблю драгуна. Прямо по голове. Звякнуло. Сабля отскочила. Драгун, живой и невредимый, замотал головой, пытаясь справиться с контузией. Затряслась его косица, перевязанная черной лентой.

Что за чудеса? У него под треуголкой шлем что ли? (1)

На!

Острием сабли ткнул ему под подбородок. Брызнула кровь. Всадник выронил из руки карабин и схватился за горло.

По соседству рубились мои бодиграды, разряжали пистолеты прямо в раззявленные в крике вражьи рты. Дым, грохот, конское ржание. И ни черта толком не видно. Как я разглядел косицу драгуна?

Враг поддавался. Его и было-то не так много — меньше полуэскадрона. И больше половины мы положили в первом лихом натиске. Кое-кто уже разворачивал лошадей в сторону реки. Туда же уже прорвался Почиталин. Улепетывавшие в том же направлении днепровские казаки из Донецого пикинерного полка, растеряв свои пики, с испугом оглядывались на, как они думали, группу преследователей (2). Через секунду все скрылись в темноте.

Завертел головой, чтобы найти, с кем еще схлестнуться.

Эти-то куда прут?

Увидел, что зарубинцы из почетного караула прибежали на своих двоих за нами и, расстреляв, похоже, патроны, крепили на фузеях штыки.

Поздно! Им наперерез устремился всадник, наводя острие своей пики прямо в бок Сеньке Пименову. Еще полминуты-минута, и пришпилить как букашку геройского парня.

Я бросил Победителя вдогонку. Выхватил из перевязи пистолет, навел на вражескую спину и нажал на спусковой крючок. В пустую. Замок щелкнул, искры не вышло. То ли кремень отвалился, то ли поврежден.

— Берегись! — закричал что есть силы.

Сенька в последнюю секунду оглянулся. Увидел несущегося на него всадника. От пики увернулся, но полетел на землю, сбитый конем на мягкую траву. Один из его товарищей успел чиркнуть острием штыка по ноге пролетавшего мимо пикинера. Тот покачнулся в седле, а потом и вовсе завалился набок — разошедшийся Победитель догнал вражеского коня и зубами вцепился в его круп. Казак чудом не вылетел из седла. Через мгновение смерть от моей руки все ж таки нашла его — разрядил ему в голову второй пистолет.

— Тпруу… — осадил я своего зверюгу. Конь встал как вкопанный. Оглянулся. — Все живы? Этот, который до чужих знамен охотник, цел?

— Да что со мной сдеется, царь-батюшка? — тут же откликнулся встающий на ноги и отряхивающийся Пименов. Нравился мне этот парень, шустрый не по годам.

— Вы чаво под ногами вертитесь? — заорал подлетевший Никитин, весь залитый кровью. Не только вражьей, но и своей. Из разреза на предплечье торчала нижняя рубашка и сочилась кровь.

— Не вопи! Геройские ребята! Жалую всех за храбрость старшим унтер-офицерским чином! Хотя за дурь вашу — вне каре на конников бросаться — следовало бы вас отправить нужники чистить.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! — тут же отозвалась хором вся пятерка.

— Отставить нужники! Кто мне драгунов выбивать будет?

— Слушаемся выбивать драгунов! — егеря тут же принялись заряжать свои фузеи.

— Что у нас, Никитин? Ты б перевязался.

— А…– отмахнулся бледный Афанасий и почесал старый шрам на лице. — На руке — так, царапина. Я потом на кафтане кожаную полоску нашью. Как у черкесов. Мол, смотрите все: я кормлю своей плотью холодную сталь.

Он хохотнул. Я лишь покачал головой. Ордена Красного Знамени ему мало. Полоски кожаные подавай, да побольше.

К нам подетели тяжело дышавшие бодиграды. Все целые, лишь у Коробицына голова перевязана тряпицей, а другой с трудом держался в седле, зажимая ладонью простреленный бок. Немногочисленные уцелевшие враги исчезли в ночи.

— Здесь мы закончили, — констатировал я. — Что на юге?

На южной окраине села дела обстояли хреново. Муромцев здорово проредили, выживших прижали. Драгуны, подлетев на расстояние ружейного выстрела, спешились, отогнали лошадей в безопасное место, залегли, выцеливая остроконечные шлемы. Люди Никитина отстреливались из-за изб, из самих домов через узкие окна. Неприятель подбирался все ближе и ближе, норовя поджечь укрытия стрелков. Нам бы их атаковать в конном строю, но драгунов прикрывали гусары, нарезающие круги в двухстах шагах от линии боевого столкновения. На случайные пули они внимания не обращали.

— Ну что, егеря, вот и пришло ваше время? Покажите, чему научились.

— Это мы могем! — тут же отозвался бывший младший сержант, а с этого момента подпрапорщик, и дернул Пименова за рукав. — Ты эта… Арсений Петрович! Коль мы ныне в званиях равны, бери на время боя наше малое капральство под свою команду. Люди сказывали, под Волочком-то у тебе справно вышло.

«Гляди-ка какой командир растет. Того глядишь в офицеры выйдет», — подумал я без капли усмешки. Добрый боец из мальца получился.

Сенька зарделся как рак, но справился с волнением.

— Капральство, слушай мой приказ! Растягиваемся цепью, как в обороне. Нарезаем себе ложементы — 250 шагов от драгунов. И цельный огонь по супостату! Патрон беречь, впустую не палить!

Я с удивлением наблюдал, как группа егерей, будто заправские снайперы, разбежались в пределах видимости друг друга, определили для себя сектора обстрела, сняли с фузей штыки и споро накопали себе позиции для стрельбы с колена.

«Выходит, неправ я был насчет штык-ножа? Он у егерей вместо саперной лопатки. И ветки им можно нарубить, устраивая позицию на дереве. Вот так вот, попаданец: век живи — век учись. И про лопатку бы не забыть. Очень важная штука — солдатская лопатка».

Драгуны уже почти праздновали победу, гусары готовились к последнему броску на Турово и пленению самозванца, как вмешательство пятерки егерей резко переломило ситуацию. Как позже скажет Никитин, «загремели под фанфары». Под ловким огнем Сенькиного малого капральства нападающие долго не продержались. Потеряв пяток товарищей и еще троих легкоранеными, они отбежали на безопасное расстояние и разобрали лошадей, плохо различимые в темноте. Возникла патовая ситуация. Им не хватало сил нас опрокинуть. Как и нам.

— Что будем делать, Петр Федорович?

— Ждать. Что нам еще остается?

Ждать нам пришлось долго. До самого рассвета. Драгуны вяло перестреливались с нами. Гусары попытались обойти село с востока, попали под беспокоящий огонь наших снайперов и вернулись на место. А потом и вовсе вдруг резко снялись и ушли на юг в сторону Оки вместе с драгунами и остатками пикинеров. Причина их ретирады открылась довольно быстро. К Турово примчался отряд конных егерей вместе с Почиталиным. Не вышло у Румянцева стереть меня с лица земли, как у белоказаков — Чапаева.

— Что у Оки, Ваня? Как там дела у Подурова?

Почиталин быстро ввел меня в курс дела. И про наши большие потери среди казаков. И про захваченных пленных, с которыми не все было ладно. Подуров, опасаясь еще нескольких прорывов, умчался в сторону Серпухова, оставив за старшего Жолкевского. Вот тут-то бригадир показал себя с новой, неожиданной стороны. С пленными его люди обращались жестоко. Никто раненых не перевязывал. Охаживали плетьми. Нескольких показательно зарубили.

— Выходит, поляку плевать на русские жизни? — задумчиво пробормотал я себе под нос, наливаясь гневом.

Оглядел своих утомленных до крайности бойцов.

— Никитин! Бери тех, кто может в седле держаться и айда со мной к Оке. У меня появилось срочное дело.

(1) На тулье драгунской треуголки крепился так называемый каскет из железа для защиты головы от сабельных ударов. Иногда каскет носился и под треуголкой.

(2) Донецкий пикинерный полк не имел ничего общего с донцами. Свое название получил от реки Северный Донец. Комплектовался из днепровских казаков и пандуров Славяносербии, сербов-переселенцев.

ПОНРАВИЛОСЬ НАЧАЛО 5-ГО ТОМА? ПРОДА УЖЕ СКОРО! СТАВЬТЕ РОМАН В БИБЛИОТЕКИ.

Глава 4

Временный лагерь, созданный на скорую руку, практически в темноте и под звуки лесного боя, поразил меня своей организованностью и продуманностью. И караулы на дальних и ближних подступах, и четкое распределение прибывающих-отбывающих соединений, и отсутствие обычной в таких обстоятельствах суеты и военной неразберихи. Недаром я подсунул Подурову и его подчиненным рукопись «Обряд службы» Румянцева, исчерканный моими пометами. Есть толк, есть! Одна быстрая передислокация ненужных уже в этом районе войск чего стоила! Бодро шагавшие к «старой крепости» у каширских бродов войска приветствовали меня радостными криками.

Жестким, если не сказать жестоким, диссонансом этой приятной моему глазу картине оказался вид лагеря военнопленных. Солдаты Румянцева, совершившие сложнейшую вылазку и попавшие в полон — кто по доброй воле, кто по нужде, кто по ранению — были загнаны в узкую расщелину. буквально впритык. Не имея возможности даже прилечь. Стояли и с тихой, безысходной тоской ждали своей участи. Обезглавленные трупы их товарищей, брошенные на глазах у всех, ничего хорошего им не обещали. Их так запугали, что толпа хранила безмолвие — скорее можно было расслышать писк комаров, чем чей-то стон.

— Довоевались, злодеи!

Жолкевский, разодевшийся в шитый золотом польский жупан с разрезными рукавами, был непохож на себя прежнего. В глазах некая спесь и брезгливость. Губа оттопырена. Весь из себя шляхтич на Сейме. Впору от такого услышать: «Не позволяем!» (1)

— Тебе, пан, наша форма не по нраву? — спросил я, с трудом пряча поднимающуюся в душе ненависть. Рука стиснула плеть. Но продолжения не последовало — сам себе наказал, что прежние времена в прошлом. Иначе отходил бы этой плетью наглую рожу. И золотой вышивке на плечах досталось бы.

Жолкевский что-то увидел в моих сузившихся, побелевших глазах.

— Что не так, Государь?

— Не так? Все не так!

Коробицын, безошибочно считав мой гнев, тут же приблизился вплотную к поляку и впился в него глазами.

— Не разумеем, — растерялся Жолкевский.

— Значит, не разумеешь? Кто тебе позволил, пан, русского человека мучить?

— Так-то враг, быдло!

Командующий моего главного узла обороны искренне не понимал, с какого рожна я к нему прицепился. Победили. Мы молодцы! Где награда? Отчего лаешься, ясновельможный пан король?

— Нет, пан, то не быдло! Быдло осталось в прошлом. Как и ваши шляхетские привилегии. Не взразумел⁈

Я выкрикнул это ему в лицо и схватился за пистолет на груди.

Коробицын посунул непонятно откуда взявшийся кинжал поляку в бок, в районе печени. Обозначил, так сказать, перспективу.

Жолкевский спал с лица.

— Не разумеем, — повторял поляк, как попугай.

— Под трибунал, пойдешь! Его еще нет, но для тебя специально создам! Разжалую в батальонные! Не дам тиранить русского человека! И ни тебе, ни товарищам твоим не позволю мерзость творить! Под караул его! — выкрикнул я бодигардам, и те бросились на бывшего командира Оренбуржской дивизии как натасканные на человека псы.

Почувствовал, что меня понесло, что мною эмоции движут, а не холодный расчет. Ничего с собой поделать не мог. Сжег в одночасье все резоны. Плевать, что на Жолкевском висит вся оборона левого крыла. Плевать, что десятки поляков офицерами служат в моих полках. На все плевать, кроме одного!

— Никто! Никто не посмеет закона нарушать и простой люд обижать! Никакие заслуги не спасут! Пленных — в человеческие условия и присягу от них принимать! Раненых — в госпитали! Мертвых — с почестями хоронить! Солдата нашего, того, кто завтра с нами рядом встанет в строй, потребно уважать!

Подскачивший Никитин ухватил меня за плечи. Уже знал меня как облупленного: в таком состоянии могу натворить бед.

— Полно, батюшка, успокойся. Сейчас все устроим по твоему разумению. И пленных обиходим, и Жолкевского. Пожалей сердечко, милостивец!

Я почувствовал, как замедлился бешеный ритм сердца, встряхнул головой, прогоняя взявшееся ниоткуда желание рвать и метать, и резать, резать…

«Однако — стоп, Петр Федорович! О насущном подумай. О чем нам говорит случай с Жолкевским? Случай с поляком говорит нам о том, что мне кровь из носа нужны в войсках комиссары! Не только рядом с бывшими — со всеми! С самыми, казалось, верными. Забыл, старый дурак, что любая власть развращает, а абсолютная — абсолютно!»

* * *

В рабочем кабинете канцлера повисла тяжелая, густая, как кисель, тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем здоровенных напольных часов в углу. Афанасий Петрович Перфильев, человек нрава деятельного и скорого на решения, сейчас чувствовал себя рыбаком, вытащившим вместо ожидаемого осетра какую-то диковинную, доселе невиданную рыбу — и что с ней делать, не очень ясно. Перед ним, сбившись в испуганную кучку у резной дубовой скамьи, стояло семейство Брауншвейгское. Только что после долгой и мытарной дороги, пыльные, измученные, они напоминали стайку светлых лесных пташек, силой загнанных в душную клетку.

Белокуры все как один, с теми ясными, чуть выцветшими северными глазами, что так редко встретишь в пестрой московской толпе. Нравом, сказывали сопровождающие казаки, не угрюмы, но до того скромны и тихи, что порой и не заметишь их присутствия. Сейчас же и вовсе съежились под суровым взглядом канцлера, который, положа руку на сердце, и сам не знал, чего от них хочет император.

Старшая, Екатерина Антоновна, дама уже за тридцать, с лицом миловидным, но тронутым какой-то застарелой печалью, то и дело прикладывала ладонь рупором к уху, силясь расслышать негромкие распоряжения канцлера слугам. Уронили ее, сказывали, в младенчестве, в суматохе того самого дворцового переворота, когда Елизавета села на трон. С тех пор и слышит одним ухом, да и то неважно. Оттого и речь ее была тихая, чуть нараспев, словно боялась потревожить тишину, в которой ей было привычнее.

Младшая, Елизавета Антоновна, напротив, держалась прямее сестры, хоть и бледность ее не уступала остальным. Во взгляде ее, впрочем, проскальзывало нечто властное, неуступчивое. Она, как доносили Перфильеву, и верховодила в их маленьком ссыльном мирке, решала, кому какой кусок хлеба и кому какую грядку окучивать.

Петр Антонович, кривобокий и кривоногий от рождения, сутулился, пряча глаза. Лицо его, окаймленное редкими светлыми волосами, было покрыто бисеринками пота, несмотря на относительную прохладу каменных палат. Он то и дело нервно перебирал пальцами скромные четки.

И самый младший, Алексей Антонович, дитя печали. Мать его, принцесса Анна Леопольдовна, умерла, его рожая. Слабенький, бледный, как восковая свеча, он казался почти прозрачным. Стоял, чуть покачиваясь, и судорожно цеплялся за рукав сестры Елизаветы, словно боясь, что его вот-вот унесет сквозняком.

Перфильев тяжело вздохнул, отгоняя минутную жалость. Не до сантиментов сейчас, когда на кону судьба России. Но и что с этими «арестантами» делать — решительно не представлял. Держать в заточении? Они и так полжизни в ссылке провели, света белого не видя. Выслать за Урал? Жалко. Могут и не доехать. Испуганные, забитые, словно зверьки. Никаких интересов, кроме своих огородов да саженцев. Сказывали, такой огород развели в Холмогорах, что вся округа дивилась. А как их переводили на новое место, так главным их горем была потеря какой-нибудь редкой капустной рассады или яблоньки-дичка, которую они холили и лелеяли.

Нет, надо писать в ставку. Пусть император решает.

— Эх, задача, — пробормотал канцлер себе под нос и велел кликнуть секретаря. — Ивана мне! И чтоб отыскал Андрея Тимофеича Болотова. Да живо!

Пока секретарь угодливо кланялся и спешил исполнить приказ, Перфильев снова оглядел Брауншвейгское семейство. Нет, решительно нет у него ни времени, ни охоты возиться с этими… прынцами и прынцесками в обносках.

Вскоре в приемную, чуть запыхавшись, вошел Андрей Тимофеевич Болотов. Человек уже немолодой, но еще крепкий, с живым, пытливым взглядом умных глаз и лицом, обветренным и загорелым от долгих часов, проведенных на свежем воздухе. Известный в узких кругах своим увлечением ботаникой и сельским хозяйством, автор «Записок» и знатный агроном, как его называли те, кто понимал толк в земледелии, он был в Москве по делам Вольного экономического общества, да и задержался по просьбе самого государя Петра Федоровича, имевшего на него какие-то особые виды. Обсуждали даже министерский пост для него, по делам земель и угодий, но пока почему-то решили повременить. Такую версию ему озвучил император, не вдаваясь в подробности. Канцлер давно догадался, что все не так просто, но язык не тянул — и без того забот хватало.

— Звал, Афанасий Петрович? — Болотов поклонился канцлеру, с любопытством косясь на застывшую у стены группу.

— Звал, Андрей Тимофеич, звал, — Перфильев махнул рукой в сторону Брауншвейгов. — Вот, полюбуйся на бедненьких сидельцев знатного рода. Доставили их из Архангельской губернии. Царь-батюшка наш, Петр Федорович, их судьбой отчего-то обеспокоен. Приказал их из Холмогор вызволить да в Москву доставить со всей возможной деликатностью. Исполнили. По пути казачки Архангельск захватили, все удачно, без потерь. А что с этими дальше делать — ума не приложу. Они, почитай, как малые дети. Ничего им не надобно, ничего не интересно. Пугаются всего, как те зайцы. Одно только им и по сердцу — огороды, грядки, саженцы всякие. Я как вспомнил твое увлечение ботаникой, так и решил — вот тебе и карты в руки. Займись ими, Андрей Тимофеич. Жилье мы им в Кремле определим, да охраной тайники снабдят. А дальше что? Вот и придумай, чем их занять, чтоб и они при деле были, и нам от них беспокойства никакого. Сад что ли какой затей. Был говорят такой на Москве — митрополичий.

— Крутицкий вертоград, — подсказал Андрей Тимофеевич.

Перфильев тоскливо отмахнулся. Крутицкий, Закрутицкий — один хрен с ботвой.

Болотов внимательно выслушал, переводя взгляд с канцлера на Брауншвейгов и обратно. Лица их, бледные и испуганные, не выражали ничего, кроме затаенного страха.

— Что ж, Афанасий Петрович, — медленно проговорил Болотов, потирая подбородок, — дело, конечно, не совсем по моей части… Я человек науки, а не тюремщик или душ врачеватель. Но, коли государь наш так решил, и вы просите… Попробую.

Он подошел к Брауншвейгам, которые при его приближении еще больше вжались в стену. Ему и в голову не могло прийти, что перед ним правнуки царя Ивана V, родные братья и сестры императора Ивана VI и люди, имевшие в нынешней России больше всех — даже больше, чем у царствующей Екатерины — прав на царский престол. Он видел перед собой обычных разночинцев нелегкой судьбы, которых большой город приводил в подлинный ужас, а сановная публика — в состояние каталепсии.

— Милостивые государи и государыни, — начал Болотов мягко, стараясь, чтобы голос его звучал успокаивающе. — Не извольте опасаться. Никто вам зла не причинит. Государь наш, император Петр Федорович, человек доброго сердца и великой справедливости. Он велел оказать вам всяческое содействие и попечение.

При упоминании Петра Федоровича глаза Екатерины Антоновны расширились от ужаса, она что-то невнятно прошептала, а Елизавета крепче сжала руку брата Алексея. Петр Антонович и вовсе затрясся мелкой дрожью.

— Они все еще под впечатлением от долгой дороги, Афанасий Петрович, — заметил Болотов, обращаясь к канцлеру. — И, видимо, не совсем понимают, что государь Петр Федорович, о котором я говорю, это тот самый, кто приказал их освободить.

— Объясни им, Андрей Тимофеич, объясни, — махнул рукой Перфильев, которому явно не терпелось избавиться от этой обузы. — А я пойду, дела государственные не ждут, говорят Кулибин пробует на реке корабль с паровым движителем. Хочу глянуть.

Канцлер вышел, а Болотов остался один на один с испуганным семейством. Он снова попытался заговорить с ними, рассказать о Петре Третьем, о том, что он, чудом спасшись, вернулся на престол, что народ его любит и поддерживает. Но слова его, казалось, не достигали их сознания. Они слушали, кивали, но в глазах по-прежнему стоял страх.

«Да, нелегкая мне досталась задача, — подумал Андрей Тимофеевич. — Как же их расшевелить, как вернуть к жизни?»

И тут ему в голову пришла мысль.

— А не угодно ли вам будет, милостивые государи и государыни, немного прогуляться? Воздухом подышать? Например, в Кремле? Место старинное, видавшее виды. Там есть чем любоваться. Может, и вам что любопытным покажется.

Болотов крикнул секретаря, вызвал бричку. Довезли всех быстро, внутрь Кремля только пустили не сразу, охрана послала курьера обратно к канцлеру за разрешением. Тот дал добро.

Андрей Тимофеевич, будучи человеком образованным и любознательным, начал рассказывать столичным гостям о древних соборах, о царь-пушке, что император велел вытащить из арсенала, о царь-колоколе, о стенах и башнях, свидетелях славных и трагических событий русской истории. Брауншвейги слушали рассеянно, больше глядя себе под ноги, чем по сторонам, ни на что не реагируя. Сердца их, казалось, были наглухо закрыты для внешнего мира.

И вот, когда Болотов уже почти отчаялся, они вышли к небольшому, запущенному участку земли, примыкавшему к одной из кремлевских стен. Когда-то здесь, по преданию, располагался аптекарский огород, где выращивали лекарственные травы для царского двора. Но со временем он пришел в запустение, зарос бурьяном и крапивой. Лишь кое-где еще можно было разглядеть остатки грядок да одичавшие кусты смородины.

И вот тут-то, увидев эту печальную картину, Брауншвейги вдруг оживились. Екатерина Антоновна, забыв о своей глухоте, шагнула вперед, наклонилась, коснулась рукой какого-то чудом уцелевшего цветка. Елизавета тоже подошла, ее цепкий взгляд хозяйки уже оценивал размеры участка, состояние почвы. Даже братья, Петр и Алексей, подняли головы и с интересом стали разглядывать заброшенные грядки.

— Здесь, — сказал Болотов, заметив их внезапный интерес, — по приказу государя нашего Петра Федоровича будет восстановлен аптекарский огород. Да не простой, а образцовый. Будут здесь выращиваться травы лекарственные для госпиталей, коих в Москве и по всей России теперь великое множество надобно. Государь о здоровье народа печется, о солдатах раненых, о сиротах и убогих.

Он говорил, а сам внимательно наблюдал за семейством. И видел, как разгорается в их глазах огонек. Не страха уже, а живого, неподдельного интереса. Тема огорода, растений, земли была им близка и понятна. Это был их мир, их единственная отрада в долгие годы ссылки.

— А… а кто же будет этим огородом заниматься? — неожиданно даже для самой себя спросила Елизавета Антоновна, и голос ее, обычно резковатый, прозвучал почти робко.

Братья и сестра с надеждой посмотрели на Болотова. В их взглядах читался немой вопрос, мольба.

Андрей Тимофеевич на мгновение задумался. Идея, конечно, была неожиданной. Доверить этим… бывшим арестантам такое ответственное дело? Да еще в самом Кремле? Но, с другой стороны, кто лучше них справится с этой работой? Кто вложит в нее столько души и старания? И, может быть, именно это дело, эта земля, вернет их к жизни, исцелит их израненные души?

Он тяжело вздохнул, как человек, принимающий непростое, но, возможно, единственно верное решение.

— Что ж… — протянул он медленно. — Коли есть у вас охота и знание дела… Думаю, государь наш не будет против, если вы приложите свои руки к этому богоугодному делу. Под моим, разумеется, присмотром и руководством. Поначалу. А там видно будет.

Лица Брауншвейгов просветлели. Екатерина Антоновна даже попыталась улыбнуться, и улыбка эта, слабая и неуверенная, показалась Болотову лучом солнца, пробившимся сквозь тяжелые тучи. Елизавета энергично кивнула, уже прикидывая в уме, с чего начать. Петр перестал сутулиться, а Алексей даже чуть порозовел.

— Мы… мы постараемся, сударь, — сказала Елизавета, и в голосе ее впервые за долгое время прозвучала не властность, а искренняя благодарность. — Землю мы любим. И травы знаем. У нас… у нас получится.

Болотов смотрел на них и думал, что, может быть, канцлер Перфильев, сам того не ведая, упомянув митрополичий сад, дал ему в руки ключ. Ключ к этим испуганным, измученным душам. И ключ этот — простой огород, клочок земли в самом сердце России. Место, где, быть может, не только лекарственные травы, но и надежда снова пустит свои корни.

* * *

Я как в прошлой, так и в нынешней жизни полевых госпиталей навидался. Мучительное зрелище. На улице буйство природной красоты, торжество жизни, а попадешь в такой лазарет — словно в Ад спустился.Не имеет значения, лежат раненые в каменных палатах или, как сейчас, под на скорую руку возведенными навесами. Везде, куда ни кинь взгляд, серо-бурмалиновые потеки гноя и свернувшейся крови, грязные тряпки, которые в руку взять кажется немыслимым, вонь, стоны и крики, части тел в широких посудинах. А еще солома на полах вместо матрацев, и в этой соломе копошатся черви. Брррр…Хорошо хоть Максимов поднял дело санитарии лечебных учреждений непереднего края на немыслимую для нынешнего времени высоту.

— Вы зачем такой ужас тут развели? — укорил я ученика Максимова, поставленного на госпиталь, куда свозили пострадавших у Оки во время ночного сражения. Специально туда примчался на следующий день, как только отоспался и принял доклад Подурова о последствиях Румянцевской вылазки. Вполне себе положительные последствия, если бы не множество раненых.

— Викентий Петрович нам наказали червяков не бояться. Они раны чистят от заражения, хоть и плоть выедают у несчастных. Но лучше пусть ямка в теле останется, чем ногу-руку у человека отнять из-за Антонова огня. Или вовсе на погост отправить.

Меня передернуло от омерзения. И в то же время я не мог не согласится с простой логикой эскулапов: бери все, что тебе природой дадено для спасения жизней человеческих. Помогают белые черви — принимай их на службу, сколь ни был бы их облик тягостен. Пиявки? И тех принимай — герудотерапия вполне себе здравствовала и в XXI веке.

— Не извольте беспокоиться, ввв-ваше ввв-велчество, — зачастил испугавшийся моего гнева лекарь, заикаясь и стискивая от волнения руки. — Прикажете убрать солому, тот час все ппп-по-по-выбросим.

Кто я такой, чтобы лезть в организованную тяжелейшими трудами работу? Дал общие принципы дезинфекции, научил кое-каким премудростям — и все! Антибиотиков точно не изобрету.

— Коль служат черви исправно, пущай остаются. Медалей не просят?

Эскулап шутки не понял.

— Никак нет. Безмолвствуют.

— Кто тут у тебя, казаки? — сменил я тему, чтобы не добивать окончательно и без того замученного лекаря своим троллингом.

— Ппп-почему ккк-казаки? — снова начал заикаться лекарь.

Только сейчас я сообразил, что под навесами госпиталя разложили всех вперемежку — и моих бойцов, и солдат из корпуса Юрия Долгорукова, тезки основателя Москвы. Или прямого потомка? Как же тягостно сознавать, что приходится проливать кровь русского человека! И как правильно поступили лекари, в том числе, и этот заика, что не делят на наших и ваших.

— Успокойся, добрый человек! Я всем доволен. Давай пройдем по рядам и подбодрим служивых.

Как мною было заведено, размежевания на офицеров и рядовых в госпиталях не должно было быть. Но все равно: социальные страты незримые границы устанавливали вне зависимости от царевых хотелок. Рядовые кучковались отдельно, офицеры — отдельно. Последние веселились больше всех — карты, фляжки по рукам, скабрезные анекдоты. А у «серой шинели» — песни да хохот, стихавшие при моем приближении. И никто не делился здесь на царевых людей и долгоруковских. Любо!

Прошелся по госпиталю. Сколь было сил и фантазии, выдал ободряющих слов. Безрукие-безногие забывали о своих потерях, поедая меня восторженными глазами. Столько искренней веры, столько надежды и любви! У меня в горле застрял комок, и я никак не мог от него избавиться.

— Ваше величество! — окликнул меня человек от Никитина, спасая от необходимости прятать слезы, выступившие на глазах. — Вам пакет от канцлера.

Принял бумаги. Взломал сургучную печать. Вчитался.

Помимо важных новостей присутствовал доклад о прибытии семейства Брауншвейгов. Ознакомился с ним внимательнейшим образом и заматерился.

Была у меня на них надежда, как на возможных соратников. Я же крестьянский царь, а они — живая икона и наглядное свидетельство того, что и принцы — тоже люди. Не небожители. Могут и козу подоить и все тяготы властей на себе испытать. Им не чужды страдания простого народа.

Перфильев писал:

' Из подробнейшего моего распроса вывел я следуюшие рассуждение. Семейство герцога Антона Ульриха ничего боле не желает, окромя остаться в теперешнем положении и проживать в уединении, в Холмогорах. Вот их сказ: «Мы всем довольны, мы там родились, привыкли к тамошнему месту и застарели». Самая бойкая из принцесс, Елизавета, попросила донести до тебя, Государь, следующее прошение: «Просим исходатайствовать у Его величества милость, чтобы нам было позволено выезжать из дома на луга для прогулки, мы слышали, что там есть цветы, каких в нашем саду нет. И чтобы пускали к нам дружить жен офицеров, дабы развеять скуку без общества". И последняя ее просьба: 'Присылают нам из Петербурга корсеты, чепчики и токи, но мы их не употребляем для того, что ни мы, ни девки наши не знаем, как их надевать и носить. Сделайте милость, пришлите такого человека, который умел бы наряжать нас».

Да чтоб тебя три раза через коромысло! Мне только бабскими лифонами не хватало заниматься! У меня тут война, у меня люди в соломе с червями барахтаются! У меня на носу новая встреча с Румянцевым, которую патриарх организует! И чепчики с корсетами… В Холмогоры я их отпустить не могу, пусть в Кремле аптекарские огороды разводят. Глядишь, у госпиталей лекарств прибавится.

Я в раздражении разорвал перфильевское письмо на мелкие клочки и отбросил их в сторону.

(1) «Не позволяем!» — главный крик польской шляхты на Сейме, который, по мнению многих, похорогил Речь Посполитую.

Глава 5

Август подошел к концу, наступила осень. Но жара и не думала спадать. Зримое доказательство великой путаницы в мозгах диванных историков будущего. 12 календарных дней разницы, а скоро 13, но мне от этого не слаще. Природа и бабье лето, увы, против меня. Нету сентябрьских дождей. Мелеет Ока, мелеет, и ничего с этим пока не поделать.

Солнце палило нещадно, превращая военный лагерь в раскаленную сковороду. Пыль, поднятая тысячами солдатских сапог, поршнями и прочей обувкой (до сих пор, несмотря на то, что мы захватили армейские подмосковные и смоленские склады, встречались и лапти), висела в воздухе рыжеватым маревом, оседая на мундирах, лицах, забиваясь в легкие. Я стоял под жиденьким навесом, сбитым из свежесрубленных березок, и наблюдал за учениями конных егерей. Не тех пеших егерей, коими командовал Чика, мой верный Ванечка Зарубин, «шлюзовой кровопускатель». А тех, кои принесут мне в будущем славу великого полководца. Любимые полки Наполеона. Авторитетный товарищ! Кто-то поспорит?

Их молодой командир, бывшая правая рука Чики Зарубина, Митька Петров, сын Петра — из тех, из беглых, Ивана непомнящих — прямо-таки сиял от гордости, гоняя своих орлов по плацу. И было отчего — за короткий срок из вчерашних мужиков, казаков и солдат-перебежчиков он сумел сколотить силу, способную на многое. Винтовальные карабины, дальнобойные, точные — вот что делало их грозой для любого линейного построения и даже для кавалерии. Но карабин — полдела. Лично мне нужен был стрелок от Бога.

— Тимофей Иванович, — окликнул я Подурова, тершего взмокший лоб цветастым платком. — Донесли мне, что надысь в муромску полку стрельбища затеяли. Кто победил? Как фамилия?

Подуров нахмурил кустистые брови, усы свои густые пожевал и сделал вид, что припоминает.

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Вы ж его знаете. Ваш караульщик, Пименов, кажись, Арсений. Молодой совсем, а глаз — алмаз. Никитин доложил. И в деле себя показал. Сказывают: под Вышним Волочком знамя вражеское добыл, за что по статуту положен ему Георгиевский крест! И персону нам твою сохранил…

— Нету у нас войны,Тимофей Иванович, если разобраться. Свара! Русский на русского пошел — разве ж это война? За что тут орденами награждать? — я поморщился, как от зубной боли. Сидела в сердце заноза, и никак от нее не избавиться. Обратился к Никитину, стоявшему за плечом. — Вот его-то, Сеньку, мне и приведи,. Да побыстрее. И вели лучший штуцер винтовальный, тот, что с гравировкой, принести.

Минут через двадцать, не более, передо мной, смущенно переминаясь с ноги на ногу, стоял тот самый Пименов. Не богатырь, но ладно скроенный, крепкий. Русые волосы выбились из-под зеленого егерского картуза-панамы, на скуластом лице — здоровый румянец да капельки пота. Глаза светлые, цепкие, смотрят с любопытством и почтительным страхом. В руках теребит свою укороченную фузею, словно боится с ней расстаться.

— Здрав будь, Арсений Пименов, — молвил я, — Слышал я о твоей меткости да удали молодецкой. Хвалят тебя командиры.

Сенька-Арсений вспыхнул до корней волос, но вытянулся во фрунт, как учили.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество!

Я кивнул подбежавшему оружейнику, и тот с поклоном протянул мне карабин. Вынул его из чехла. Ох, хорош! Ложе из темного ореха, приклад удобный, ствол вороненый, а на стволе — тонкая вязь золотой гравировки: «Ковалъ Царь Петръ Федоровичъ». Туляки прислали с оказией, решили, что не место такому оружию в музее.

— Вот, Арсений, — я протянул ему оружие. — Прими от меня сей дар. Служи с ним верой и правдой. Заслужил.

Глаза у парня округлились, он неверяще посмотрел то на меня, то на карабин. Потом неуверенно протянул руки.

— Да я, Ваше Величество… Да чем же…

— Тем, что лучший ты, Сенька, — я хлопнул его по плечу. — И делами своими сие доказал. А ну-ка, покажи, на что горазд. Вон, видишь, березка одинокая у оврага? Шагов триста будет, не меньше. Сумеешь в ствол попасть?

Подвели его к специально подготовленному месту для стрельбы. Выдали патронташ и кортик, полагавшийся вместо штыка. Сенька поправил им немного позицию, чтобы удобнее устроить колено, несколько раз глубоко вздохнул, привыкая к новому оружию. Повертел в руках хитрый шомпол с ограничителем. Сразу видно — оценил. Зарядил, приложил приклад к плечу, привыкая, тщательно выцелил. Грохнул выстрел. Мелко сыпанулась кора с березы, намного выше обозначенной точки.

Подпрапорщик хмыкнул. Перезарядил. Второй выстрел лег как надо. Талантище!

— А подале сможешь? — спросил я, впечатленный. Надо же! Со второй попытки пристрелялся. — Вон тот куст, у самой кромки леса. Шагов четыреста, а то и поболее.

Снова выстрел. Ветка на кусте качнулась и сломалась.

— Любо! — не сдержался Подуров. — Орел, а не егерь!

Я подождал, пока утихнут восхищенные возгласы. Подошел к Сеньке, взял его под локоть, отвел в сторону, подальше от любопытных ушей. Никитин со своими соколами тут же образовал вокруг нас живой щит, отсекая всех прочих.

— Слушай меня внимательно, Арсений, — заговорил я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Дело предстоит государственной важности, дело жизни и смерти. И доверить его могу только самому верному и меткому. Такому, как ты.

Сенька смотрел на меня во все глаза, ловя каждое слово, дышать перестал. Как есть, «в рот смотрел».

— Помнишь, сказывал я, что с Румянцевым, генералом ихним фельдмаршалом, переговоры вести надобно? Так вот, быть второй встрече. На Оке, на плоту, как в прошлый раз. Патриарх наш, Платон, удумал так, миротворец неугомонный. Боюсь я, Сенька, этой встречи. Ой, боюсь. Особливо после ночного нападения. Как бы гадости какой не вышло. Румянцев — вояка тертый, лис старый. А ну как замыслил недоброе повторить? Если кто из его людей на плоту дернется, если увидишь, что на меня покушаются… Вали Румянцева. Сразу. Без промедления. А за ним и остальных. Понял?

Лицо у Сеньки стало серьезным, даже суровым. Он коротко кивнул.

— Понял, Ваше Императорское Величество. Не сумлевайтесь. Ежели что — не дрогнет рука.

— Вот и добро, — я облегченно выдохнул. — Место тебе укажут мои люди. В кустах засядешь, на нашем берегу. И чтоб никто тебя не видел. Винтовку пристреляй хорошенько, чтоб бил без промаха. От тебя, Сенька, может, вся судьба России зависеть будет. Не подведи.

— Не подведу, Государь! — твердо ответил егерь, и в глазах его я увидел ту самую стальную решимость, которая и отличает настоящего воина от простого солдата. — Живот положу, а приказ ваш выполню.

«Дай-то Бог, чтоб до этого не дошло», — подумал я, глядя на этого молодого парня, на чьи плечи ложился такой тяжкий груз. Но в этой проклятой реальности, где каждый день приходилось бороться за жизнь и за будущее России, другого выхода я не видел. Доверять можно было только самым проверенным. И самому себе.

* * *

Солнце уже поднялось высоко, когда моя лодки достигла плота, сиротливо покачивавшегося на мутных спокойных водах Оки. С того берега, где чернели ряды румянцевских полков и виднелись желтые доломаны нижегородских гусар, отчалила такая же лодка. Первым на плот запрыгнул молодой круглолицый полковник, сопровождающий генерал-фельдмаршала. Подал ему руку. Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, прямой как трость, несмотря на свои шестьдесят с лишним, ступил на дощатый настил. Лицо его, суровое и обветренное, не выражало ничего, кроме холодной решимости. Рядом — патриарх Платон, в простом монашеском облачении, с крестом на груди, печально взирающий на нас. Все повторялось, как и во время первой встречи. Даже ветер пропал полностью. Тишина!

Переговоры, как и в прошлый раз, сразу пошли на повышенных тонах. Румянцев был неуступчив, словно скала. Обвинял меня во всех смертных грехах — в самозванстве, в казнях лютых лучших людей, в разжигании братоубийственной войны, в разорении державы. Я, в свою очередь, не оставался в долгу. И неудачную попытку нападения на мою ставку припомнил, и клеймил крепостничество, продажность екатерининских вельмож, указывал на то, что сам народ восстал против невыносимого гнета. Предлагал сложить оружие.

— Вы, граф, ведете на убой русских солдат, защищая власть, отлученную от Церкви! — гремел я. — Опомнитесь! К чему это кровопролитие? Неужто не видите, что правда за нами, за народом?

— Правда за законной государыней и за порядком! — отрезал Румянцев. — А вы, сударь, несете лишь хаос и анархию! Ваши «вольности» обернулись грабежами и насилием!

Патриарх Платон горестно вздыхал, пытался вставить слово, призывая к миру и христианскому смирению, но его тихий голос тонул в нашей яростной перепалке. Я чувствовал, как подкатывает знакомая волна бессильной злобы — ну как, как достучаться до этого солдафона, как заставить его увидеть очевидное? Он ведь не глуп, но присяга, долг, въевшаяся в кровь привычка подчиняться…

— Мы превосходим вас в огневом бое и разведке, ваша армия разбегается, с провиантом уже проблемы, — воззвал я к его профессионализму.

Тщетно.

И тут, в самый разгар нашего спора, когда, казалось, все аргументы исчерпаны и впереди лишь лязг стали, с того берега, где стояли правительственные войска, донесся отчаянный крик. Один, другой, потом целый хор голосов, в которых смешались ужас, растерянность и… что-то еще, чего я сразу не разобрал.

— Государыня!.. Государыня-матушка!.. Погибла!..

Крик был настолько громким и отчетливым, что его услышали и на плоту. Мы с Румянцевым замолчали, как по команде, уставившись на тот берег. Там, у самой воды, метались какие-то люди, размахивали руками.

Первая моя мысль была — провокация! Хотят выманить меня, отвлечь. Но что-то в этом крике, в этой сумятице на том берегу было неподдельное. И тут меня пронзил холодный пот. Сенька! Пименов! Он же там, в кустах, с пристрелянным карабином. А ну как он, не разобравшись, решит, что это сигнал к атаке? Что покушение началось? И…

Я похолодел и закрыл своим телом генерал-фельдмаршала. Сердце ухнуло куда-то вниз. Если он выстрелит сейчас, если убьет Румянцева… Все! Конец переговорам, конец надеждам на мирный исход. Начнется такая резня, что… Я судорожно пытался вспомнить, достаточно ли четко я ему все объяснил, понял ли он приказ правильно. Кажется, понял. Но в такой суматохе…

Румянцев тоже стоял, как громом пораженный. Лицо его, только что гневное и решительное, вдруг осунулось, побледнело. Он смотрел на своих солдат, на эту непонятно откуда взявшуюся панику, и, казалось, не верил своим ушам.

— Что… что это значит? — прохрипел он, поворачиваясь к патриарху, словно ища у него ответа или подтверждения.

Платон, бледный, но собранный, осенил себя крестным знамением.

— Похоже, граф, до нас донеслась весть великая и страшная, — с тоскою отозвался патриарх.

Я молчал, напряженно вглядываясь в прибрежные кусты на нашей стороне, где должен был сидеть Сенька. Ни выстрела. Ни движения. Слава Богу! Кажется, пронесло. Парень оказался не только метким, но и с головой. Не поддался панике, не начал палить без разбору.

Тем временем на том берегу сумятица нарастала. Какие-то офицеры на конях метались, призывно махали начальнику руками.

Румянцев, казалось, на мгновение потерял всю свою генеральскую выправку. Он обхватил голову руками, произнес:

— Не может быть… Этого не может быть…Я не верю! У династии нет наследника…

— Граф, — мягко сказал Платон, подходя к нему. — Примите сию весть со смирением. Пути Господни неисповедимы. Видимо, так было угодно Ему.

Румянцев поднял на него отсутствующий взгляд.

— Что же… что же теперь будет? — спросил он растерянно, и в голосе его уже не было прежней стальной уверенности.

Я понял, что это мой шанс. Шанс, который нельзя упускать.

— Вы служите России, граф, — сказал я твердо, подходя к нему. — Как и я. И сейчас, когда той, что разделяла нас, нет, не время для вражды. Время подумать о будущем страны. О народе, который ждет от нас мира и порядка. И о врагах за границей, которые только и ждут своего часа, чтобы в нас вцепиться.

Румянцев медленно поднял на меня глаза. В них уже не было прежней ненависти, только растерянность и глубокая, всепоглощающая усталость. Он долго смотрел на меня, словно впервые видя. Потом тяжело вздохнул.

— Мне… мне нужно время, — произнес он глухо. — Мне нужно подумать. И… узнать подробности. Убедиться…

— Возьмите бумаги! — не терпящим возражения тоном ответил я.

Сопровождавший меня Никитин тут же вытащил из-за обшлага мундира плотно набитый конверт. Передал его полковнику. Тот принял, без отнекиваний и не спрашивая у шефа разрешения.

— Что там? — вяло поинтересовался Румянцев.

— Мои условия. Более чем почетные, смею заметить.

— Ознакомлюсь.

Он встал, нетвердой походкой подошел к краю плота.

— Адъютант! Лодку! Срочно! — крикнул он своим людям.

— Постойте, генерал!

Он оглянулся.

— У меня для вас подарок.

Никитин призывно замахал руками. Из кустов на нашей стороне вынырнула лодка с женщиной на борту. С Елизаветой Михайловной, женой генерал-фельдмаршала, урожденной Голицыной. Я знал, что супруги не в ладах, что живут они порознь, что даже к собственным сыновьям Румянцев равнодушен. Но питал надежду, что он оценит мой жест доброй воли.

Он узнал жену, но особых эмоций не проявил. Лишь буркнул:

— А дочь, Таня? В темнице осталась?

— Бога побойтесь, Петр Александрович! Какая темница? Ваша дочь фрейлиной служит при моей невестке, Наталье Алексеевне.

— Пущай сразу на тот берег правят, — буркнул этот мужлан, даже не поблагодарив.

Через несколько минут его лодка уже отчаливала от плота, направляясь к тому берегу, где все еще царила сумятица. Румянцев сидел на корме, сгорбившись и не оглядываясь.

* * *

Петербург пал в руки венценосного императора Петра Федоровича как созревший плод — без крови и как-то сам собою. Можно сказать, обыденно. Случилось это так.

— К вам генерал с того берегу. С белым флагом, — в неказистую, кое-как приведенную в порядок комнату в крестьянской избе поблизости от Волхова сунулся вестовой.

Чика удивленно застыл, так и не донеся до рта недоеденную скибочку астраханского арбуза.

— Заводи! — отмер он и продолжил хрумкать сладкой мякотью.

Рядом сидел Ожешко в генеральском мундире. За «шлюзовой кровопуск» и поляк, и Зарубин были жалованы генерал-майорскими чинами. Почивать на лаврах герои не стали. Двинулись вслед за отступающим корпусом «последней надежды», добивая и захватывая его остатки. Быстренько устремились дальше. До самого Волхова, переправы через который контролировали балтийцы. Тут и затормозили, ожидая приказа императора куда и когда шагать дальше — на Петербург или на Новгород. На всякий случай, готовили переправочные средства и разрабатывали план операции. Выходило не очень. Не иначе как придется ждать льда. А тут нежданно-негаданно заявился парламентер в больших чинах. Чем, интересно, порадует?

Генерал-майор Назимов вошел в комнату твердым шагом. За столом сидел чернявый мужик, похожий на конокрада и лопавший арбуз, а рядом пристроился офицер в мундире. К нему и обратился.

— Назимов, Виктор Яковлевич. Командир ластовых экипажей Петербурга. С кем имею честь?

— Генерал-майор Ожешко, Михал. А это, — он кивнул на «мужика», — генерал-майор Зарубин по прозванию Чика. Или Иван Никифорович.

Назимов на краткий миг остолбенел. Ну и времена настали: то императрицу взорвут, то сельцо родовое в Коломенском уезде пропадет, то встретишь генерала в простой косоворотке, коего от деревенского мужика не отличить!

Его замешательство от Чики не укрылось. Он усмехнулся:

— Не робей, генерал. Арбуза хош? — Назимов закачал головой. — Ну как хош, была бы честь… Ты не смотри на мои внешности. У нас с паном Михалом этот… как его… двумвиратий.

— Дуумвират, — поправил поляк.

— Ага, — согласился Зарубин. — Две головы, короч. Как на рубле у орла.

— Я знаю, что такое дуумвират, — отмер Виктор Яковлевич. — Господа, я прибыл к вам со слезной мольбой. Нужно спасать Петербург.

Настала очередь пугачевских генералов впадать в ступор. Чика даже арбуз отставил в сторону и вытер руки полотенцем, висевшим на его колене.

— Что сие значит? — полюбопытствовал Ожешко.

— В Петербурге совершеннейшая анархия. Голод. Винные кабаки разбивают, прохожих походя убивают, насилуют, грабят. До Зимнего дворца добрались. А ведь там ценности превеликие. Нету силы справится с бунтовщиками.

— А сам чаво? — съехидничал Чика, состроив хитрющую моську.

— В хлопотах здесь нахожусь, Волхов от вас охраняя.

— А теперь, значица, хлопотать перестанешь?

Генерал промолчал. Зарубин встал, вытащил из-под стола мятый темно-зеленый мундир с непривычной Никитину красной звездочкой на воротнике и без всякого золотого шитья. Оделся. Не забыл и оружие к поясу прицепить. Назимов отметил, что отсутствие ярких знаков отличия, как на его кафтане, не может не пригодится в бою, в котором егеря будут выцеливать старших офицеров.

— Ваши предложения, генерал? — спросил он строго, совершенно преобразившись. — Хотите нас на другой берег пропустить?

— Лучше! Я ваши войска на свои суда погружу и прямо к петербургским набережным доставлю.

— А не врешь? — подозрительно осведомился Зарубин, снова перейдя на «ты».

— Он не врет, Ваня, — вмешался Ожешко, тоже вставая и оправляя свой мундир.

— Тогда — по коням!

Через несколько дней егерские полки Зарубинского легиона вступили на бурлящие улицы Петербурга и быстро навели порядок в бывшей столице, хотя о потере своего статус город еще не подозревал. Вслед за егерями в северную Пальмиру потянулись барки с зерном. Показательные расстрелы и хлеб быстро образумили горожан.

Глава 6

Захудалого, бедного рода шляхтич, этот русский генерал с детства себе наказал: «не будь красной девкой, не стыдись, не красней, спрос не беда». Не велик порок, да немал иной: Михаил Федотович Каменский слыл в армии чудаком исключительно по той причине, что современная наука еще не придумала слова «психопат». Он был подвержен вспышкам неукротимого гнева, неоправданной жестокости, хотя порой мог позволить себе и благородные жесты, и мягкосердечие. Сегодня любезный, завтра мог нанести вам подлый удар, запутать в интриге. Король Фридрих, при дворе которого он служил военным агентом, обозвал его «молодым канадцем», то есть, почти дикарем.

Вторым грехом вздыбилось в нем честолюбие. О, в случае с Михал Федотычем это слово нужно писать со здоровенной заглавной буквы. С буквицы в затейливых узорах, как в старинных книгах! Он ратовал за «уравнение в награждениях», но свои успехи публично возносил до небес, а чужие пытался умалить.Если не выходило, срывался. До неконтролируемых вспышек ярости.

«Живи сколько можно не чвановато», — поучал он сына, а сам… Сам он поднимался с самого низа и останавливаться не желал. В мечтах виделись ему деревеньки с покорными рабами и грудь в орденах. Потому конкурентов ненавидел люто. Одно имя Суворова вызывало у него зубовный скрежет. Тот факт, что удалось его обскакать, окрылил, пока… пока… Пока не выяснилось, что хвалить-то, рукоплескать и слагать оды некому. Награждать — некому. Известие о смерти государыни императрицы оказалось для него настолько чудовищным ударом исподтишка, что он отказывался его принять. Он чувствовал, что судьба его влечет к командованию целой армии — да нет, бери выше — к федьмаршальскому жезлу! И что, все прахом? В одночасье⁈

Он благополучно добрался до Тулы со своим ополовиненным корпусом, приняв под Харьковым командование у Текели и отправив того оплакивать свою несчастную судьбу в славяносербскую колонию. Занял обывательскую квартиру по своей методе изображать простецкого парня. И чуть ее не разгромил, когда от Румянцева пришла эстафета с последними новостями.

Когда схлынул припадок бешенства, когда вернулась рассудочность, он неожиданно для себя понял и даже сумел четко сформулировать: «Бог дал мне случай употребить к умножению репутации. Настало время молодых генералов». Он уже не чувствовал себя глубоко оскорбленным. Ежели встретились бы с генерал-фельдмаршалом, он бы сказал ему в лицо: «не могши хорошо исполнять дело государево, лучше захотеть его оставить, нежели как испортить».

Он принялся мерить свою комнату шагами — быстрыми, как он привык носить свою невысокую тщедушную фигуру. Сверкнувшая в голове мысль — настоящее озарение — заставила его застыть. Он тяжело задышал, прижал ладони к лицу и произнес вслух лишь одно слово:

— Петербург!

Да, да! Именно Петербург! Он еще не знал, что столица пала в руки пугачевских генералов.

В голове тут же стали собираться в единое целое кусочки пазла. В его руках мощное воинское соединение. Пускай Румянцев рассыпается в любезностях узурпатору. Пускай две армии изображают стояние на Угре — Петру Александровичу не привыкать, он и через Дунай-то шагнул, лишь когда окрик из Петербурга пришел. Нет, Мишенька умный. Мишенька поступит хитрее и тактически ловчее. И всех-всех переиграет — через Калугу вырвется на оперативный простор и бросится со всех ног к столице. К граду Петра, а не к обветшалой Москве. Сметет как пушинку немногочисленные полки Емельки на государевой дороге. Выйдет им прямо в тыл через ответвление на Ржев и Волоколамск, построенное при Елизавете Петровне. И ворвется в столицу как триумфатор, восстановитель законной династии. Усядется на трон очередной немец, то не горе. Главное — все будут знать, кто есть истинный спаситель Отечества!

Конечно, он не мог вот так, с бухты-барахты, взять и развернуть свой полукорпус, не имея соответствующего приказа. Офицеры бы не поняли и возроптали. Выход, как ни странно, содержался все в том же письма Румянцева.

— Господа, командующий мне пишет следующее: «ежели провизия изойдет, худо придется армии», — Каменский потряс письмом генерала-фельдмаршала перед лицом офицеров, собравшихся на срочное совещание. — От нас зависит спасение всех. Без промедления выступаем на Белев.

— Как на Белев? Он же к западу, а нас ждут на севере, — удивились все присутствовавшие.

— В Белеве собраны огромные запасы зерна! Об этом мне сообщили местные чиновники.

Все! Шах и мат! Никто его не упрекнет в излишней инициативе. Потом, когда провиант окажется в руках его полукорпуса, он скажет, что нужно доставить его в Калугу, в Вышний Волочок, в Петербург. Чем дальше от них окажется Румянцев, тем легче Каменскому маневрировать. Никто не посмеет упрекнуть его в своеволии. В столице же на руках будут носить. А коли догонит его посланник Румянцева, он ему ответит свысока:

— Счастие в войне переменчиво, как и эстима публики: тот, кто героем казался поутру, иногда безвинно приобщается в вечеру к шутам. И наоборот! (1)

Войску Каменского, в отличие от остальной части южной армии, посчастливилось избежать проделок пропаганды Новикова и Шешсковского. Падения морального духа не случилось, полукорпус сохранил боеспособность — ни орловцы полковника Языкова, ни кавалеристы барона Розена, ни прочие части не утыкались взглядом в развешанных по деревьям мятежников. Бодро, с песнями, выдерживая положенный интервал между взводами, в темпе, принятым в армии за норму, замаршировали на запад. Задерживал арьергард, в котором плелся тульский батальон — сотни бывших подмастерий и подсобных рабочих с ТОЗа, которых Каменский насильно забрил в рекруты.

— Имеем привилегий!

Напрасно мастера взывали к закону. Генерал был полон решимости любыми путями восстановить свой корпус до штатного расписания, возместить потерю суворовской дивизии.

— Плевать мне на ваши привилегии! Державе должно послужить с оружием в руках! Спора не приемлю! Кстати, об оружии. Вооружить батальон вам повелеваю из собственных запасов.

От Тулы до Белева — 100 верст. Суворовцы могли и за три дня дошагать, каменцы с гирями на ногах в виде туляков за четыре так и не добрался. Каменский от такого сравнения внутренне закипел. Чтобы не взорваться, прихватил два полка гусар, конных карабинеров и выдвинулся вперед, под самый Белев. Решился на рекогносцировку, да только не учел против кого и, что еще важнее — с кем. Острогожский и Сербский гусарские полки принимали участие в ликвидации Запорожской Сечи. За их приближением внимательно следили разведчики кошевого атамана Калнышевского.

* * *

Казачий стан за Окой бурлил. Месяц бездействия пагубно сказался на отряде. Когда дошли вести с родины, все взорвалось. А тут еще добрались до табора сосланные в Сибирь и освобожденные пугачевцами гайдамаки с рваными ноздрями. С претензиями лично к кошевому. Именно Калнышевский выдавал их москалям, а некоторых своею рукою порол. В его адрес полетели открытые угрозы. Охрана не спускала рук с рукоятей ятаганов, дорогих сабель и тяжелых пистолей.

— Ты! Ты наши вольности продал! Ты виноват в порушении Сечи!

— Да что вы лаетесь на меня, бисовы дети⁈ — надрывал глотку старый атаман. — Одумайтесь, вспомните, где находитесь со мной! Разве не повел я вас к Пугачеву за правое дело⁈

— И что в итоге? Погибель?

Печально вздыхал Калнышевский в ответ. Сам понимал: порвалась тонкая нить судьбы. Советовался с ближниками, как быть дальше. Мудрый войсковой судья Павло Головатий высказал прямо, что у всех на уме, а войской же писарь Иван Глоба подтвердил:

— К турку уходить надо! По слухам, султан казакам жалует остров на Дунае. И клейноды — булаву да бунчуки. Быть тебе, Петро, гетманом!

— И что? Побросать все хозяйство? Все имения свои?

— А много у тебя останется, когда Емелька приде?

— Это — да! — пригорюнились все трое.

Кошевой быстро понял, чем пахнет русский бунт. Полным разорением! Не видать ему батраков, как своих ушей. И не поможет, что он вовремя переметнулся к самозванцу. Пугач его к себе близко не подпустил. Смотрел с подозрением. Чем-то наградит? Отсекновением седой головы «карачуном» на Болоте? Или на Соловки сошлет, когда в силу войдет?

— Мешкать не будем, панове. Тильки момент подгадать трэба.

— Добре, казаче, — дружно кивнули подельники и закурили свои люльки.

Момента ждать долго не пришлось, только все пошло не так. Принеслась на взмыленных конях дальняя разведка и доставила известие: на подходе главные обидчики Сечи, корпус Каменского. Мгновенно бранным лыцарским пламенем объялся кипевший табор. Полулголые, в одних алых шароварах, запорожцы спешно вооружались и сделали скакунов. Самые гульливые — и те расхватали непропитое оружие и побежали одолжиться у товарищей огневым припасом.

— Что будем делать, Петро Иваныч? — всполошились сотники.

Кошевой атаман вдруг почувствовал, как в старых жилах забурлили кровь, как в юные годы.

— Атакуем! Пехоты у ворога нема, а гусар мы как вошку ногтем раздавим.

Не успели гусарские полки показаться из-за дальнего леса, а конная казачья орда бросилась в Оку. Взвились брызги, засверкали на солнце золотые капли. Добрые кони выносили запорожцев на невысокий берег, где паслись городские коровы. Оставив за спиной сонный Белев с его купчинами, прятавшихся по чуланам, с его огромными лабазами, доверху забитыми зерном, сотни начали строиться для атаки. Перепуганная скотина металась между рядами и истошно мычала, пока ее не прогнали, надавав пастухам тумаков для порядку.

— Запорожцы! — ахнули в русских походных порядках.

Гусары растерялись, но продолжили движение, выбираясь на широкую луговину. Полковники Розен и немец Древиц, прославившийся жестокостью в борьбе с польскими конфедератами, командуя Сербским полком, съехались к Каменскому, чтобы немедленно принять решение, как поступить.

— Ретирада? — осторожно предложил Древиц. — Кони на марше поморены, а на узкой лесной дороге вытянемся в колонну. Придется жертвовать арьергардом.

— Имея численное превосходство? — взвился Каменский. — У нас два шестиэскадронных гусарских полка. Восемь сотен верхоконных карабинеров. Довершим незаконченное вами дело в украинских степях.

Генерал-поручик был решительно настроен на атаку.

— Согласен! — кивнул Розен. — Отродясь казацкая конница не брала верх над гусарией.

— Можно попробовать, — не решился спорить немец.

Обычно казаки верхом с большим кавалерийскими силами противниками старались не сталкиваться. Действовали как драгуны. Добравшись до поля боя, спешивались, возводили на скорую руку укрепления и открывали по врагу ураганный огонь из своих длинных ружей. Меткие были черти, оттого и побаивались их соседи. Завидев гуляй-поле из телег, предпочитали отступить. Каменский на этом и строил свой расчет: вынудим казаков укрыться в малых таборах, отступим и подождем подхода пехоты с артиллерией. Все вместе довершим разгром врага.

Генерал-поручик не учел один нюанс. За долгие годы многие запорожцы прошли русскую военную службу в составе именно кавалерийских полков и превратились в универсалов, одинаково удачно действовавших как в пешем, так и в конном строю. Последний несколько видоизменили: вместо плотных шеренг, которые уже начали формировать гусары, запорожцы быстро разъезжались в стороны, чтобы образовать дугу с усиленными сотнями на ее концах. Лава — вот какой строй всегда предпочитали казаки.

Такая атака только казалась беспорядочной и лишенной принципов организации. «Простая сложность» — так ее окрестили знатоки. Она требовала постоянной импровизации от ее участников. Того, что великолепно подходило вольному рыцарскому духу запорожцев, их необузданному своеволию.

Запели трубы, зазвенели литавры, вздрогнула земля под копытами тысяч лошадей. Гусары начали движение, встряхивая длинными кудрями, торчащими из-под высоких колпаков, и постепенно ускоряясь: шаг, рысь, галоп, при котором их щегольские ментики с меховой опушкой давлением воздуха отклонит назад, подобно одному крылу. На последних шагах перед линией противника легкие кавалеристы пошлют своих коней в карьер и, словно птицы, пронесутся сквозь вражеские ряды, раздавая сабельные удары направо и налево.

Им навстречу, поднимая пыль и вытаптывая порыжевшую за лето траву, сотня за сотней рванула казачья конница, ощетинившаяся пиками и всем многообразием накопленного Сечью колюще-рубящего оружия меньшей длины — килычами, ятаганами, прусскими палашами, кривыми саблями, венгерскими клинками с защитными кольцами для большого пальца и черкесскими шашками, не имеющими гарды. Умнее было бы в начале движения эти смертельные полоски стали прижать к плечу острием вверх, чтобы случайно не зацепить товарища. Но слишком великая ярость захлестнула запорожцев при виде главных обидчиков родных куреней. С диким «Гайда!!!» они устремились вперед — беспамятные, охваченные боевым безумием они напоминали берсерков. Сходство подчеркивали мелькавшие промеж жупанов голые торсы.

Сшиблись!

Зазвенела, засверкала на солнце холодная сталь. Загремели выстрелы. Полилась кровь на лошадиные гривы и на щегольские потники. Первые посеченные повалились под копыта лошадей, дико таращивших глаза. Забили в воздухе десятки длинных конских ног — боевые мерины и жеребцы падали на землю после столкновений. Многие кони, получив тяжелые ранений, продолжали свой бег.

Вскоре общая свалка разбилась на одиночные и групповые поединки. Прорвавшиеся сквозь казачьи шеренги гусары натолкнулись на «подарочек», который им приготовил хитрый Калнышевский. Он все же сумел незаметно перетащить на другой берег несколько десятков возов и составить их в несколько кругов на расстоянии ста шагов друг от друга. За телегами укрылись безлошадные или больные стрелки. Они встретили растерявших строй гусаров беглым огнем. Пали десятки русских. Их товарищи разворачивали коней и возвращались в гремящую сабельным звоном сечу — там, как оказалось, было больше шансов выжить. Между гулей-полями по направлению к Оке промчалось не меньше сотни потерявших своих всадников лошадей одной масти, вороной — Древиц требовал единообразия полкового лошадиного состава.

На флангах удача оставила запорожцев, несмотря на усиление. Они столкнулись с карабинерами. Те, не шибко удачно разрядив свои карабины прямо с седла, схватились за пистолеты и тяжелые палаши. Выучку показали отменную. На левом крыле лавы все пришло в полный беспорядок, завершившийся отступлением. На правом карабинеры завязли в рубке, и госпожа фортуна испуганной птичкой заметалась между противников. Каменский бросил туда резерв. Калнышевский поступил точно также. Битва закипела с новой силой.

Как правило, кавалерийские сшибки быстротечны. Но только не сегодня. Казаки пообещали себе и товарищам ни шагу не попятиться назад и довершить дело или полной погибелью ворога, или сложенной головой. Они вцепились в гусар, как бульдог в свою жертву — так плотно сжав челюсти, что не разжать. Гусары бы рады оторваться, перестроиться, сомкнуть ряды. Но не тут-то было. Сеча, кровавая и бескомпромиссная, давно уже беспорядочная, их не отпускала. Но успеха не было ни у кого.

Кашляя пылью и пороховой гарью, примчался казак-разведчик из секрета, следившего за дальней лесной дорогой. Доложил, срываясь на хрип, что к москалям подходит пехота. Не меньше полка. Вроде, орловцы.

— Вот что, панове-братове, я вам скажу, — вскинул голову кошевой, тряхнув седым оселедцем. Он обнажил свою саблю, проверил, хорошо ли наточена. Окружавшие его бойцы ждали, что скажет атаман. — Или сейчас, или потом будет поздно. Ударим в голову гадюке — тело-то и уползет.

Все сразу догадались, что задумал батько Петро. Атаку на Каменского и его штаб, следивших за течением боя на небольшом расстоянии от места общей схватки. Их прикрывало не меньше двух эскадронов гусар и карабинеров. Но и у кошевого в резерве оставалось полтораста отборных сабельников — поседевших в схватках, покрытых шрамами.

— Гойда!

Застучали копыта по изрытой, оскверненной братоубийственной войной земле. Двинулись берегом в обход, к залегавшему в стороне от места боя оврагу, по которому по весне неслись к Оке вешние воды, а к концу лета можно было хоть груженные камнем возы гонять. Этот овраг прорезал луговину, деля ее две неравные части, и скрывался в лесу, постепенно мельчая. Ставка Каменского одним боком, в паре десятков саженей, почти прижималась к балке, и этим стоило воспользоваться.

Когда из оврага внезапно вынеслись запорожцы, а часть их кинулась отрезать штаб от основных сил, генерал-поручик не растерялся. Призывно махнув рукой своему эскорту, он поскакал туда, куда никто не мог ожидать — все к тому же оврагу, только наискосок. Замысел его раскрылся очень скоро. Карабинеры спустили коней в балку и заняли по ее верху позицию для обстрела надвигавшейся толпы казаков. Загремели выстрелы. Запорожцы повалились в седлах. Достать саблей с коня карабинеров не выходило. Откатились, потеряв несколько товарищей.

— Пропади ж ты, пес смердячий! — в сердцах ругнулся кошевой, чувствуя, как захлестывает его злоба.

— Не спеши, батько, — остановил его Павло. — Спустимся обратно в балку и захватим русского без штанов.

— Недаром прозываешься Головатием! — одобрил план войскового судьи атаман. — Гойда!

Небольшой отряд, малая часть прежней группы, спустился в овраг и понесся обратно к Оке. Каменский и его офицеры вовремя заметили новую угрозу и бросились наутек. Вылетели к речному урезу, свернули на тропу на косогоре, уходящую прочь от Белева в сторону Калуги. Противники догоняли. Сшиблись уже на самом верху подъема от берега реки, над крутым обрывом.

Загремели пистолетные выстрелы. Покатились по тропе сбитые насмерть пулями и Павло Головатый, и Иван Глоба. Кошевого хранила накопленная ярость. Чудом проскочив наверх сквозь охранников-гусар, он силился достать до Каменского своей саблей с драгоценный камень в навершии. Но силы уже были не те. В 80 лет особо клинком не помашешь. Юркий генерал крутился в седле, ловко отбиваясь своей шпагой. Теряя силы, но все больше заходясь от злобы, Калнышевский попытался конем столкнуть лошадь Каменского в обрыв. Но тот оказался опытным бойцом и умелым наездником. Свою карьеру он начинал волонтером во Франции. Там научился и искусству вольтижировки, и искусному владению шпагой. Сделал обманный финт, перекрутил руку и всадил острое лезвие в грудь противнику.

Кошевой закачался и упал лицом в лошадиную гриву, генерал победно вскричал. С реки раздался выстрел. Каменский покачнулся, сполз с седла, успев освободить ноги от стремен. Силы его покинули внезапно, коварно. Он покатился с высокого обрыва.

* * *

Подпрапорщик Арсений Пименов удовлетворенно погладил ствол своего винтовального штуцера с золотой надписью про венценосного мастера. Личный подарок Государя, а бой-то, бой-то какой! Семьсот шагов! До генерала расстояние было поменьше, так что положил пулю точно в цель. Не даром потратил не один час, пока пообвыкся с новой винтовкой.

Как он оказался под Белевым? Неисповедимы порой военные тропы.

— Задание тебе, подпрапорщик, наиважнейшее, но дюже опасное. Нужно эстафету в Калугу передать. Так мол, и так: идет на Белев, ребятушки, силища жестокая. Подсобляй запорожцу, — инструктировал Сеньку Никитин, передавая царский наказ и пакет.

Пименов и другие зарубинцы после ночного боя у Турова с муромцами крепко сошлись. Принял их Никитин временно на полковой кош, но без официальных утверждений в должностях, хотя вакансий хватало. Состоят при царском карауле — и хватит с них. Само по себе почетно. И поручения ответственные найдутся. Стали егерям поручать разные задания. Вот и выпал Сеньке черед доставить важное — такое не всякому поручат.

— Я верхами не обучен, — повинился подпрапорщик, хотя сам напросился в эстафетчики.

— А тебе и не нать. На лодке поплывешь.

Лодка оказалась одно загляденье, с большим парусом. Летела себе по водной глади, да вот незадача — стреляли. На обеих берегах находились желающие Сеньку с Боженькой поближе познакомить. Да не вышло у них ничего! Пименов дырочку на носу накрутил и знай себе лодочнику подсказывает: правь влево, правь вправо. Пару раз на отмели налетали, пришлось пулям покланяться. Но вытянули. Добрались до Калуги.

Полковник, что их встретил, оказался хватом. Рассусолы разводить не стал: погрузил свой полк на барки — поспешай, православные, на выручку братьям-казакам.

Подпрапорщик напросился на первое судно. Не хотелось ему в стороне от хорошей драчки оставаться.

Не остался. К самому пиру поспел.

Видит Сенька: на крутояре старый казачина с хенералом бьется. На его глазах тот офицер старика-то и отправил в Рай. Очень обиделся за старинушку Сенька. Достал из чехла свое чудо-ружо да и стрельнул. Хенерал полетел вверх тормашками. В смысле, вниз, к самой Оке.

— Глянь, глянь, унтер, твой подранок-то живой! — заголосили солдаты-пугачевцы.

— Есть кто желающий со мной до ахфицера прокатиться? — обрадовался Сенька невиданному призу.

— Кудой? Там врагов полон берег!

— Ну и черт с вами!

Прыгнул Сенька в лодочку, к корме привязанную, и погреб, пока остальные ротозеи командира полка поджидали, не зная, где пройдет высадка. Погреб подпрапорщик, не обращая внимания на пули, которыми его с высокого берега принялись осыпать гусары. Ткнулась лодка в песок. Выскочил. Генерала осмотрел. Плохенький совсем, пуля в череп попала, мозгу видать и свинцовый привет от стрелка. Но дышит.

Закинул Сенька хенерала в лодку и к своим.

А тем уж не до него. Калужский полковник скомандовал к выгрузке. Полк лихо правил к берегу, высаживался и поднимался на крутояр строить ряды. Пушки на руках затаскивал, да только битвы большой не случилось. Так, подстреляли малеха, да и все! Оказалось, что Сенька главного командира в полон захватил, а уцелевшие к тому моменту офицеры растерялись и скомандовали ретираду. Тут туляки, сволочь известная, как дали им в спину. Запорожцы при виде подмоги навалились на гусар. «Калужцы» во фланг зашли, осыпав пехотные кареи шрапнелью. Первым дрогнул орловский полк, как выбило из седла их командира, полковника Языкова. Ну и пошла сдача в плен. Прихлопнули, как комара, супротивников царя-батюшки.

Обо всех этих славных подробностях Сенька узнал опосля. Когда пришел к нему полковник-калужинин обнимать-целовать за то, что виктории столь знатно поспособствовал.

— Бери, — говорит, — своего хенерала, что разом полкорпуса ухайдакал и вези его к царю-батюшке. Да пообскажи там, в ставке, как все вышло. Ты теперь большой человек, Арсений Петрович, в самом карауле у царя состоишь.

Сенька удивился невиданной высокой аттестации. Сам-то он караулом тяготился. Душа рвалась в бой, оттого и напросился и эстафету доставить, и на барках прогуляться с неизвестным результатом. Но перечить старшему командиру не решился.

— Доставлю и доложу все, как есть, вашвысьбродь!

По прибытии в Туров и передачи пленного генерала собрание офицеров муромского полка единогласным решением утвердила подпрапорщика Пименова в младшем офицерском чине. (2)

(1) "стима — почитание, уважение.

(2) В описываемое время в русской армии существовала традиция производства в первый офицерский чин общим собранием офицеров полка.

Глава 7

Александр Васильевич Суворов летел. Не во сне, а наяву. На воздушном шаре. Расскажешь кому, не поверят.

Он давно об этом мечтал. Даже порывался попросить у Пугачева, но гордость не позволяла. Его доставили в Серпухов и поселили в купеческом доме. Зачем-то самозванец желал иметь его под рукой. Так что на шар генерал-поручик насмотрелся. Его ежедневно поднимали на берегу, и Суворов не мог не отметить, какие выдающиеся тактические перспективы открывала эта удивительная конструкция. Настоящая революция в военном деле! Видеть все передвижения противника, вовремя на них реагировать… Александр Васильевич предположил, что задержка с форсированием Оки Румянцевым вызвана в том числе и этим обстоятельством. Скрытность уничтожена под корень!

Неожиданно от Пугачева пришла записка. «Не желаете ли прокатиться на шаре? Если да, то милости прошу». Генерал не просто желал, а жаждал. Он даже не стал доедать свою любимую гречневую кашу с белыми грибами. Как прочел записку, отбросил в сторону оловянную ложку с костяной ручкой и потребовал от охраны немедленно отвести его на берег, к месту запуска шара.

Припустил почти бегом, вприпрыжку — из-за ранения он не мог наступать на пятку. Охрана еле поспевала.

— Явились, господин генерал? — насмешливо спросил разудалый юнец, Ванька Каин, которому, несмотря на несолидный возраст, как знал Суворов, подчинялись все летуны на шарах, да и сигнальщики тоже. — Так и знал, что сразу примчитесь — меня предупреждали. Полезайте в корзину.

Александр Васильевич в дополнительных приглашениях не нуждался. Лихо перепрыгнул борт и замер в ожидании чуда. Сердце стучало ритмично и быстро. Страха не было, но волноваться волновался.

— Поехали! — задорно закричал Ванька.

Взлетели.

Суворов сперва внимательно осмотрел заокский берег. Отметил расположение военных лагерей. Потом достал из кармана подзорную трубу и принялся изучать дальние и ближние окрестности.

Чуть не задохнулся от упоения. Ему показалось, что он видит солдат своей бывшей дивизии и даже знакомый ему дом в Дворяниново, принадлежавший Болотову. Мог, конечно, и ошибиться: ракурс был совершенно незнакомым.

Начал накрапывать мелкий дождик, поднявшийся ветерок трепал кудри, но генерал его не замечал. Смотрел и смотрел в трубу, отбросив все постороннее в сторону.

Ветер усилился. Неожиданно корзина дернулась и немного накренилась. Суворов оторвался от наблюдений и схватился рукой за веревку, чтобы устоять на ногах.

— Канат порвался! — закричал Ванька и, перевесившись через край, принялся командовать. — Удерживай! Удерживай! Подтягивай меня к земле!

«И меня!» — захотелось Суворову пошутить, но не вышло. Корзина снова резко дернулась, закачалась, и генералу стало понятно, что шар полетел в сторону.

Ванька Каин заблажил:

— Оторвались! Оторвались от канатов!

— Как же мы спустимся?

— Воздух в шаре остынет — и спустимся. Наука, понимать надо!

Генерал-поручик ни секунды не сомневался, что пацан про науку от кого-то услышал, вот и повторяет. Но опровергать его слова не стал. Парень по-любому в воздухоплавании опытнее его намного.

— Ты хоть раз так летал?

— Не-а,– мотнул головой Ванька. Глаза его ярко горели, а на лице был написан совершенное ликование.

Шар, покачиваясь и дергаясь, двинулся в северо-восточном направлении — туда, куда влек его ветер.

* * *

Кто сказал, не царское это дело — рыбалка? Плюньте тому в глаз.

Так я и заявил Никитину, когда уведомил о своей блажи. Вот захотелось. Природа навеяла. Осень наконец поимела совесть и подарила уставшей от жары Окской долине легкий дождик. Самое то посидеть с удочкой на озере — карась хорошо берет в такую погоду. Неподалеку от Турова плескалось небольшое озеро — туда и направился.

Охрана, понятное дело, мигом все оцепила. Неподалеку, уверен, разместился и отряд конных егерей. Никитин и так был параноиком, а после ночного нападения готов уже на воду дуть. Так что никто меня не беспокоил. Сидел себе на бережке, накинув трофейную драгунскую епанчу, и таскал себе карасика за карасиком.

Поклевки думать не мешали. Рассуждал о Разумовском, об известиях, доставленных курьером от Шешковского. Еще в Москве, на следующий день после коронации, Степан Иванович доложил, что схваченный убийца прибыл по мою душу от бывшего гетмана. А нынче, докладывал мой тайник, навострил лыжи в Вену. Последний раз его заметили в Киеве, где он долго не задержался. Намерения его прозрачны — намылился на свиданку с Таракановой, с «племяшкой». После смерти Екатерины ее шансы заметно подросли.

«Нужно будет иезуитов подключить. Они мастера на всякие комбинации. Вот пусть и придумают, как самозванку нейтрализовать».

— Государь! С берега передали: генерал-фельдмаршал Румянцев просит о свидании.

— Передайте: царь рыбачить изволит! Недосуг ему! Хочет встречи, пусть сюда едет.

— О как! — изумился Никитин. — Сей момент отправлю гонца.

Я сразу загадал. Если приедет Румянцев, все у нас с ним сладиться. Ну а на нет и суда нет. Так разволновался в ожидании ответа, что даже удочку отложил. Лишь смотрел на мелкие расходящиеся круги на воде, по которой легонько шлепали дождевые капли.

— Едет! — обрадовал меня Никитин.

Я тут же схватил удочку и забросил в воду снасть. Как пацан, право слово, которого застали за бездельем.

— Ваше Императорское Величество! — обратился ко мне подошедший генерал-фельдмаршал, прибывший на рыбалку вместе со своим постоянным сопровождающим, полковником, и я уже по обращению понял, что лед не просто тронулся, а бесповоротно сломался. — Разрешите принести мои самые искренние извинения за недостойные действия вышедшего из-под моего началия генерал-поручика Каменского. Я его на Белев не отправлял. Это была исключительно его инициатива. На войне так бывает.

— Не извиняйтесь. Вашего Каменского Бог наказал. Привезли его давеча с пулей в голове. Не жилец! Доктора боятся пулю тронуть, и оставить нельзя. Отходит.

Румянцев перекрестился. Вздохнул.

— Садитесь рядышком. Не желаете поудить? Я уже прилично карасей набрал. На сковородочку хватит. Любите карасей в сметане?

— Костлявые.

— Это вы их жарить не умеете. Нужно крупные косточки сеточкой надрезать, вот они и сгорят на сковородке. Объедение.

Румянцев и его спутник посмотрели на меня с удивлением. И согласились присоединиться к рыбалке. Коробицын, нехорошо улыбаясь, притащил из ближайшего орешника нарезанных удилищ, оснастил их и вручил каждому.

— Полковник, тебя как величать?

— Безбородко я, Александр Андреевич.

Ого! Неужели этот Шурик — тот самый статс-секретарь Екатерины, который десятилетиями был серым канцлером русской дипломатии? Полезный товарищ, нужно мне его к рукам прибрать. Такими кадрами не разбрасываются. Я же только недавно себе сказал: мне нужен министр иностранных дел. И вот же он, получите и распишитесь!

— Ты, Александр, присядь в стороночке. Мне с Петром Александровичем пошептаться нужно.

— От Саши у меня секретов нет, — Румянцев забросил удочку. — Он всегда при моей ставке в армии состоял. И к секретам важным допущен. Готовил переговоры с турками в Кишиневе и Бухаресте.

Есть! Теперь точно уверен, что не ошибся я насчет личности полковника.

— Тогда пусть остается. С чем пожаловали, Петр Александрович? Не ради простых извинений отправились на другой берег реки? Не карасей же захотели? — я увидел, как дергается поплавок. Повезло генералу. С первого заброса. — У вас, кстати, клюет.

Румянцев дернул удочку, и в воздухе закачалась темно-золотистая рыбка размером меньше ладошки. Безбородко присвистнул:

— Быстро пошла!

— Под дождик всегда так. Притомился карась от жары.

Румянцев снял карасика с крючка, забросил в мое ведро и отложил удочку в сторону.

— Вы мне сделали воистину щедрое предложение. Саша, дай Указ.

Безбородко вытащил из кармана знакомый мне пакет. Указ, о котором упомянул генерал-фельдмаршал, я знал до последней буквы. «О составлении Заднепровского наместничества из земель, именуемых Восточный Едисан, отошедших к Российской империи по миру с Турецкой империей, заключенному в селении Кучук-Кайнарджи летом сего года». Кому поручалось «составление и главноначальство» новообразуемого наместничества сказано не было — вместо фамилии оставлено пустое место. Осталось лишь вписать, и Румянцев догадался, кто туда попадет. Он — собственной персоной!

— Вам что-то осталось непонятно?

— Ведь это же вице-королевство! — немного нервно произнес Румянцев. — А на какие шиши?

Да, именно вице-королевство, ведь усмотрению наместника, как гласил Указ, поручались «отношения с иностранными государствами, а именно: с Турецкой империей, Речей Посполитой и обретшим независимость крымским Ханством в вопросах, касающихся охраны и нерушимости южных границ, дел торговых, мореходных, консульских и прочих». Он же по своему выбору мог выделять новые области и уезды, имел все права учреждать морские порты на Черном море, равно как и крепости, города, торги и селения. Получал всю полноту военной и гражданской власти над огромной территорией между Днепром и Южным Бугом, но при условии, что не будут нарушаться общие основания управления Российской империей. Собирай подати, не препятствуй воинскому призыву, не уклоняйся от исполнения царских указов, следуй законам государства. Все прописано четко и ясно.

— Деньги и люди — вот два главных вопроса, решив которые мы освоим эту благословенную землю. Где сокровища Царьграда?

Мои слова выбили Румянцева из колеи.

— В крепости Александршанц, в устье Днепра.

— Вот вам и деньги.

Ошеломленная реакция генерала на столь простое и оригинальное решение мне показалась забавной.

— Теперь по людям. Как вы понимаете, никаких купленных в Центральной России крепостных не будет. У вас будут три помощника. Первый — это мой Указ о веротерпимости. Мы сможем начать широкую переселенческую кампанию из Европы, в первую очередь, из немецких земель. Лютеране, протестанты, католики — все они устремятся в Заднепровское наместничество при условии, что вы обеспечите им охрану, а в вопросах своей веры они не встретят притеснения. Второй помощник — это флот.

— Флот? — удивился Румянцев.

— Да, именно флот. По мирному договору мы получили право проводить свои корабли через проливы. Где сейчас Средиземноморская эскадра?

— О ней давно нет известий. Полагаю, плывет в Кронштадт.

— Жалко. Тогда остается черноморский флот. С его помощью я предлагаю вывезти всех желающих из Греции. Огромное количество людей нам помогало в последней войне. И теперь они разумно ожидают репрессалий со стороны османов — новая война на островах не за горами. Спасти их и одновременно помочь развитию наместничества — более чем благородная задача.

— Нам многие помогали и в Силистрии, и в Царьграде… Не только греки, но и болгары, сербы… И уже вывозили…

— Отлично! Это я упустил из виду. Вам все карты в руки. Теперь третий помощник. Это армия. Да-да, ваша в том числе. Согласно моему Указу все прослужившие более пяти лет могут покинуть службу. Так мы постепенно избавимся от рекрутчины. Предлагаю за символические деньги раздавать участки ветеранам, а для прочих будет аренда, которой вы будете наделять переселенцев по согласованному с правительством договору и тарифам.

— Это что же получается? Вся земля в наместничестве будет мне принадлежать, государь?

— Я разве не сказал? Да, именно тебе, генерал-фельдмаршал. Награда за выигранную войну. Еще жалую тебе титул Задунайского! Если, конечно, мы договоримся.

Румянцев сглотнул и провел ладонью по высокому лбу, словно желая помочь мозгам быстрее впитывать информацию. Мой царский «подгон», в отличии от моего тыкания в ответ на’государя', не укладывался в его сознании. Одним росчерком пера я мог превратить его в крупнейшего в Империи латифундиста. Да что империя, бери выше — в мире! Испанские-то вице-короли уже утратили свои необъятные владения в Южной Америке. Получить в личную собственность территорию размером с крупное европейское княжество или герцогство — такое дорогого стоило.

— Я не понимаю, — честно признался Румянцев. — Почему вы уверены, что я, обосновавшись за Днепром, не брошу вам вызов?

Конечно, я боялся. Своими руками создать себе Вандею — такое вполне могло случиться. Но плюсы солдатской колонизации юга России и понимание, что лучшего защитника русско-турецкой границы, чем Румянцев, мне не найти, перевешивали все риски. Идеального решения не существовало, да и где мне найти толковых администраторов, способных потянуть такую работу? Все это я и попытался донести до генерал-фельдмаршала.

В его глазах росло понимание. Найдя общий язык, мы смогли пойти еще дальше и обсудить широкий круг вопросов. Например, о возможном включении Екатеринославской губернии в наместничество при условии изысканий железной руды в Кривом Роге. О моей идеи договориться с турками построить у крепости Хаджибей город порто-франко и через него развивать зерновую торговлю, используя очень хорошую тамошнюю бухту. О взятии под контроль сивашских соляных озер и организации ее добычи в промышленных масштабах, ведь соль в нынешнее время — это настоящее белое золото. Пусть это и территория крымчаков, но наш ручной хан может отдать промыслы в аренду.

— Ханство… — задумчиво произнес я. — С ним нужно что-то решать. Независимость — это промежуточное решение.

— Османы посчитают нарушением договора, если мы ханство присоединим, — неожиданно вклинился Безбородко, и Румянцев поощрительно кивнул — видимо, он не возражал против разумной инициативы подчиненных.

— Вот и нужно нам с ними так отношения построить, чтобы из врагов в добрых друзей превратить. Через ту же торговлю.

— Посол наш в Царьграде, Обрезков не выдюжит, — задумчиво протянул Безбородко.

— А у кого получится?

— Я не знаю состава нашей дипломатической службы.

«Скоро узнаешь», — хмыкнул я про себя.

Заведя разговор о Крыме, я не мог не спросить о Долгоруковом:

— Какова будет реакция генерал-аншефа?

Разумовский снова проявил некоторую растерянность.

— Я не могу сказать. Даже не догадываюсь, как он все воспримет. И давить не буду. Каждый решает за себя. Воевать он без меня не сможет — в войсках голод и пороха мало.

Момент настал!

— Петр Александрович! Так каково же ваше положительное решение в главном вопросе? Насчет нашего противостояния.

Румянцев рассмеялся.

— Положительное решение… Именно положительное, вы правы. Но форма меня совершенно не удовлетворяет. Сдаться победоносной армии, сложить оружие? Противно нашей чести…

— Что вы предлагаете?

Румянцев, похоже, привык к моей резкой манере выхватывать самую суть.

— Присяга! На нашем берегу!

Я замялся. Сунуть голову в пасть этим волчарам? Но… Но армия не примет труса как своего истинного царя.

— Согласен!

Генерал-аншеф впечатлился, принялся нахваливать и только собрался перейти к обсуждению процедуры, как наше внимание отвлек пронзительный крик с неба. Мы задрали головы и увидели падающий на нас воздушный шар.

— Это же Суворов! — не сговариваясь, вскричали мы втроем и бросились врассыпную — нам показалось, что шар падал прямо на нас.

В последний момент, когда он почти коснулся земли, Васька Каин выбросил из корзины все, что можно, включая горелку. Шар дернулся вверх и снова рухнул — на этот раз в воду. Через несколько минут к нам присоединился мокрый генерал-поручик, выглядевший, на мой взгляд, совершенно счастливым. Я закутал его в свою епанчу. Васька прятался за его спиной, опасаясь «царской грозы». С него ручьями стекала вода.

— Иди сюда, Аника-воин! Дай я тебя расцелую!

— Точно драться не будешь? — нахохлился Васька, дрожащий не то от холода, не то от страха.

— Точно-точно! Ты же первый в мире полет на воздушном шаре совершил! Подъемы с канатом — это одно, но полет… Нужно будет медаль по этому случаю выбить! И вручу ее тебе и Александру Васильевичу. Не возражаете, господин генерал-поручик?

— О! Какой восторг!

Румянцев и Безбородко вылезли из кустов, за которыми временно прятались, и подошли. Только сейчас Суворов понял, в какую компанию попал. Он наморщил лоб.

— Нешто договорились⁈

* * *

Поле на правом берегу Оки, оставленное рачительным помещиком под травы, было безжалостно вытоптано солдатскими сапогами и конскими копытами, строившихся «покоем» для торжественной церемонии. Здесь, в глубоком молчании, застыли полки бывшей Южной армии. Пехота, кавалерия, артиллерия, пионеры, военные лекари. Знамена были приспущены, а у некоторых полков и вовсе свернуты и зачехлены. Воздух, казалось, звенел от невысказанного напряжения, от горечи недавнего, хоть и не генерального, но чувствительного поражения у Белева, от осознания неотвратимости происходящего.

Смерть Екатерины, известие о которой, подобно молнии, поразило армию несколько дней назад, выбила последнюю опору из-под ног тех, кто еще колебался. Сражаться за мертвую императрицу, когда на троне в Москве уже сидит другой, коронованный патриархом, когда столица северная — Петербург — по слухам, вот-вот падет или уже пала под натиском войск самозванца… За что? За кого?

Граф Румянцев-Задунайский, бледный, осунувшийся, но не сломленный, стоял перед строем своих генералов и полковников. Его тяжелый взгляд обводил лица соратников — тех, с кем он делил тяготы походов, горечь поражений и радость побед. Сегодня им предстояло принять, быть может, самое трудное решение в их жизни.

— Господа офицеры, — голос фельдмаршала, обычно зычный, сейчас звучал глухо и устало. — Вы знаете ситуацию, говорено не один раз. Императрицы… нет. Страна на пороге великой смуты, и кровь русская уже льется рекой. Дальнейшее сопротивление приведет лишь к новым жертвам и окончательному разорению Отечества. Я… я принял решение.

Он сделал паузу, тяжело вздохнув. В рядах офицеров пронесся ропот, кто-то нервно кашлянул.

— Тихо! — рявкнул генерал-фельдмаршал.

Строй покачнулся, но никто из него не вышел.

— Я принял решение… присягнуть новому государю. Петру Федоровичу. Дабы сохранить армию, дабы прекратить братоубийство и обратить наши силы против истинных врагов России — шведов, что терзают северные пределы, и ногаев, что вновь, как в старые времена, угоняют наших людей в полон.

Тяжелое молчание было ему ответом. Лишь ветер шелестел приспущенными знаменами.

Вдалеке показались пыльные клубы, и вскоре на их фоне вырисовалась конная группа. Впереди, на вороном Победителе, ехал он — Петр Федорович, или тот, кто называл себя этим именем. В простом черном кирасирском мундире, без лишней мишуры, но с той властной уверенностью во взгляде и осанке, которая невольно приковывала внимание. На голове — шапка Мономаха, в одной из рук — простой жестяной рупор. Рядом — его ближайшие сподвижники: Подуров, суровый и немногословный, Овчинников, с лицом стратега, уже, видимо, прикидывающий, как использовать новоприобретенную силу. Немного поодаль — казачий эскорт, сверкающий кривыми саблями, да несколько десятков человек в странных, незнакомых мундирах — то ли егеря, то ли еще какая-то новая конная гвардия самозванца. В возке позади свиты ехал патриарх Платон. Именно ему приписывали успех миротворческой миссии. Именно ему страна была обязана окончанием смуты.

Петр Федорович медленно ехал вдоль застывших полков. Его взгляд, цепкий и внимательный, казалось, проникал в самую душу каждого солдата, каждого офицера. Он останавливался, заговаривал с командирами, которых ему представлял Румянцев.

— Полковник Языков, Орловский пехотный, — Румянцев кивнул на высокого, худощавого офицера с бледным измученным лицом и забинтованными головой и грудью.

— Знаю ваш полк, полковник, — голос у Петра был ровный, без тени высокомерия. — Храбро бились под Белевым. Жаль, не за ту правду. Но доблесть ценю. России такие воины нужны.

Языков лишь молча склонил голову. Что он мог ответить?

Представления шли одно за другим. Закончив объезд, Петр Федорович выехал на небольшое возвышение в центре «покоя». Он поднял рупор, громко в него прокричал:

— Солдаты! Офицеры! Сыны России! — голос его разнесся над затихшим полем. — Горечь и смута терзали нашу землю. Брат шел на брата, и кровь невинная лилась рекой. Но Всевышнему было угодно положить конец этому безумию. Той, что сеяла рознь и держала народ в рабстве, нет более. Царство ее кончилось.

Он обвел взглядом тысячи лиц, обращенных к нему.

— Я, Петр Федорович, волею Божьей и поддержкой народа русского, вернувшийся на престол отцов своих, пришел к вам не как победитель к побежденным. Я пришел к вам как брат к братьям! Ибо все мы — одна семья, одна Россия! Я принес вам не месть, а мир. Не рабство, а свободу! Свободу от крепостной неволи, которая уже отменена моим указом по всей земле Русской! Каждый из вас, кто отдал пять лет службе Отечеству, отныне волен! Пять лет — и домой, к семье, к земле, которая теперь ваша! А кто пожелает остаться, кто чувствует в себе силы и призвание служить дальше — тому дорога открыта! Унтер-офицер, обер-офицер, даже штаб-офицер — вот ваш путь! Доблестью и усердием, а не родовитостью и богатством будете вы пролагать себе дорогу к чинам и славе!

В рядах солдат прошел оживленный ропот. Пять лет… Это было почти невероятно после пожизненной рекрутчины. Да и возможность сделать карьеру офицера… Это многого стоило. Глаза загорелись надеждой.

— Но свобода — это не только право, но и долг! — продолжал Петр, и голос его вновь обрел стальную твердость. — Отечество наше в опасности! С севера грозят шведы, алчущие наших земель. С юга набегают орды ногайские, уводя в полон жен и детей наших! В Крымском ханстве неспокойно. Забыв о распрях, мы должны встать единым щитом на защиту России! И вы, солдаты и офицеры армии графа Румянцева, вы, покрывшие себя славой в битвах с турками, вы нужны России! Ваша доблесть, ваш опыт, ваша верность — все это нужно для грядущих сражений!

Он указал рукой на столы, покрытые красным сукном, где уже лежало Евангелие, стопки бумаг и чернильницы с перьями. Там же стоял патриарх Платон в окружении священников.

— Я не требую от вас присяги мне лично. Я призываю вас присягнуть России! Присягнуть новому порядку, где нет места рабству и произволу! Присягнуть свободе и братству! Те, кто готовы служить новой России — подойдите и подпишите присягу. Бывшие дворяне — подпишите отказные письма. Помните: отныне мы все — одна армия, армия русская, и враг у нас один!

Патриарх отслужил молебен. Войско встало с колена. Началась процедура присягания.

Первым, тяжело ступая, к столу подошел граф Румянцев. Он взялся одной рукой за развернутой знамя 1-й армии, другую положил на Евангелие. Твердым голосом зачитал текст присяги и, не дрогнув, поставил свою подпись на бумаге, лежавшей на столе. Затем, не сказав больше и слова, распустил свою туго заплетенную косу и специальными ножницами, которые уже держал наготове адъютант, состриг ее. Бросил на землю. Этот символический жест — отказ от дворянской привилегии, от старого мира — произвел на всех огромное впечатление.

За ним потянулись другие генералы, полковники, офицеры. Кто-то шел уверенно, с просветленным лицом, кто-то — пошатываясь, словно во сне. Косы летели на землю, перья скрипели по бумаге. Солдаты смотрели на это с изумлением и облегчением. Их судьба решалась здесь и сейчас. И, кажется, решалась к лучшему. Скоро придет и их черед подойти к столу, взяться рукой за полковое знамя и присягнуть царю и новой жизни.

Тех, кто отказывался присягать, собирали отдельно, под охраной казаков. Их было немного — несколько старых, упрямых генералов, пара полковников, с десяток офицеров помладше. Лица их были мрачны, но полны решимости. Они выбрали свою долю. Петр Федорович, проезжая мимо них, остановился.

— Господа, — сказал он, и в голосе его не было гнева, только усталая печаль. — Я уважаю вашу верность, хоть и не разделяю ее. Россия вас не забудет. Но служить ей отныне вы будете иначе. Возможно, на пользу ей пойдут ваши знания и опыт в делах иных, не ратных.

Он не стал уточнять, каких именно. Время покажет. Может, на уральских заводах понадобятся толковые управляющие, а может, в Сибири — землемеры и строители. Главное — не на плаху. Крови и так пролито слишком много.

Солнце поднималось все выше, разгоняя утренний туман. И вместе с туманом, казалось, рассеивались страхи и сомнения. Новая армия, объединенная, свободная, стояла на этом поле, готовая к новым битвам. Но уже не друг против друга, а за Россию.

Глава 8

Путь до Москвы по воде был неспешен и полон раздумий — не доезжая Коломенского, наша компания с лошадей и экипажей перебралась на нарядно украшенные гребные барки. Я смотрел на проплывающие мимо берега, на сжатые нивы, на стога сена, на пасущиеся стада коров, на деревеньки с церквами, давно требующих ремонта, на мужиков, что, завидев нашу скромную эскадру под красным царским штандартом, снимали шапки и истово крестились. Что ждет их? Сумею ли я оправдать их надежды? Ведь одно дело — обещать свободу и землю, а другое — дать их так, чтобы не ввергнуть страну в еще больший хаос. Черный передел уже полыхал вовсю, и мои указы о временном закреплении земли за теми, кто ее обрабатывает, лишь отчасти сдерживали стихию. Нужны были законы, нужен был новый Уложенный собор, или как я его назвал — Земское Собрание. И оно должно было состояться в Москве, в древней столице, как символ возвращения к корням, к народной правде.

Мысли мои все время возвращались к присяге 1-й армии и части 2-й. Купил ли я Румянцева? Конечно, купил. С потрохами. За почести, деньги, славу, земельные наделы. За чемодан без ручки. Это сейчас он пребывает в эйфории — как же, сорвал такой куш! А как доберется до устья Днепра, как оценит, какой груз на себя взвалил — белугой взвоет! И бросить жалко, и пупок вот-вот лопнет. Зато скучать ему не придется, и времени не будет на разные глупости, вроде изобретения государственного заговора. Войск я ему почти не дал, мне еще со шведом разбираться. Хочу им устроить натуральную показательную порку — такую, чтобы вся Европа вздрогнула и задохнулась от ужаса, надолго позабыв о мыслях лезть к нам с мечом.

Так что получил Румянцев только части 2-й армии, квартировавший в Малороссии. А 1-я целиком попала в цепкие руки Подурова и Овчинникова. Вот кому сейчас не позавидуешь: на них свалилась забота, не менее тяжелая, чем у Румянцева с его Заднепровским наместничеством. Перетасовать полки, убрать подальше ненадежных офицеров, укрепить штабы комиссарами. А потом… Треть объединенной армии пойдет на юг причинять добро неприсягнувшим городам, начиная с Орла, Харькова и Киева, а две трети через всю страну двинутся на северо-запад, откель грозить мы будем шведу. На юг же потащат обозы с провиантом, причем, не только для Румянцева, но и для крымского корпуса — я решил, не дожидаясь решения Долгорукова, накормить его людей. Не шантажировать же их голодом? Достаточно уж того факта, что в их направлении движется сила, превышающая все войска, расквартированные в Крыму. И только им решать, быть битве или братанию.

Боялся ли я, отправляясь на заокское поле, где принимал присягу? О, еще как! Никитин, тот вообще заикаться начал. Муромцев не брать, плотным кольцом меня не окружать, армию видом моей охраны в смущение не приводить… Многие тысячи вокруг — и все с оружием. Страшно, аж жуть, как пел Владимир Семенович. Пронесло! Не сработал эффект висящего на стене ружья. Все-таки что-что, а дисциплина в старой армии — это что-то с чем-то. И верность полковому знамени — тоже. Меня удивило, что лишь ничтожный процент старослужащих солдат выбрал статус ветерана и покинул свою часть…

По мере приближения к Москве река становилась все шире, многолюднее. Навстречу попадались груженые барки, рыбацкие лодки. А потом, когда уже показались вдали золотые маковки кремлевских соборов, я увидел его. То, что должно было стать еще одним символом новой России, символом ее движения вперед, к прогрессу, к новой жизни.

Посреди реки, пыхтя и окутываясь клубами белесого пара, медленно, но уверенно, против течения, двигалось нечто невиданное. Деревянный корпус, похожий на большую барку, но без парусов. А по бортам его мерно вращались огромные колеса с широкими лопастями, взбивая воду в пену. Из высокой железной трубы, торчащей посреди палубы, валил густой дым, смешиваясь с паром. И от всего этого сооружения исходил ритмичный, глухой стук и шипение, словно там, внутри, ворочался и дышал какой-то гигантский железный зверь.

— Что это, Господи Иисусе? — воскликнул патриарх, осеняя себя крестным знамением. В глазах его, обычно столь проницательных, сейчас плескалось изумление, смешанное с опаской. — Не дьявольское ли наущение?

Я усмехнулся.

— Отнюдь, Ваше Святейшество. Это — будущее. Машина под названием пароход. Движется силой пара. Наш Иван Петрович Кулибин сотворил.

Колесный пароход медленно развернулся и пошел нам навстречу, приветственно прогудев низким, утробным голосом. На палубе виднелись люди, махали руками. Толпы на берегах, привлеченные невиданным зрелищем, ахали, кричали, указывали пальцами.

«Вот она, наглядная демонстрация силы разума, — подумал я. — Пусть видят, что новая власть не только карать умеет, но и созидать».

Нас встречали у будущего Васильевского спуска, пока застроенного неказистыми домишками, лавками и рядами, торговавшими живой рыбой. Толпа — не протолкнуться. Крики «Виват!», «Слава царю-освободителю!», шапки летят в воздух. Казаки моего конвоя с трудом сдерживают напор. Впереди, в расшитом драгоценной нитью канцлерском мундире, с золотой цепью на груди, Афанасий Петрович Перфильев, мой верный соратник и глава правительства. Лицо его сияет.

— С возвращением, Ваше Императорское Величество! — громогласно возгласил он, едва я ступил на берег и обнял его. — Москва счастлива видеть своего Государя! А я… я счастлив доложить: Петербург наш! Окончательно и бесповоротно! Генералы Зарубин и Ожешко передают вам нижайший поклон и ждут ваших дальнейших распоряжений!

— Любо! — крикнул я и это «любо» прокатилось по всей набережной.

— Благодарю, Афанасий Петрович, — я пожал руку канцлеру. — Знаю, нелегко тебе пришлось. Но теперь, надеюсь, полегче станет. Армия Румянцева присягнула. Остался Долгоруков в Крыму, и смуте в армии конец.

Пока на берег сходил Платон со священниками, члены правительства целовали руки, получали благословения, мы коротко обсудили текущие дела. Две станции оптического телеграфа уже построены, Брауншвейги пристроены к делу…

Считаю, я их спас от страшной участи. Как я объяснил Румянцеву, когда речь зашла о судьбах династии, эти четверо детей герцога — зрелые люди с исковерканными мозгами, к которым опоздала свобода — в лучшем случае превратились бы в марионеток в руках аристократов. Ничего путного, как от правителей, от них ждать не приходилось.

— Опаздываю я везде, государь, — повинился канцлер. — Не хватает меня на все. Москву держу в небрежении. Потребен нам генерал-губернатор.

Я вздохнул. Кадры, кадровый голод превращались в мое главную головную боль. Где найти лучших? Снова звать аристократов? Теперь, думаю, они косяком пойдут, да вот беда: привыкли они к вседозволенности, к воровству лютому, ничем не стесненному. Опереться разве что на иностранцев? Среди них не только авантюристов хватает, но и людей, подобных герцогу Ришелье, час которого еще не пришел. Но в общей массе преобладают сребролюбцы — все фоны и бароны присягнули поголовно на заокском поле и и первым — командир Московского легиона, генерал-майор Баннер. Иностранцам, казалось, все равно, кому продавать свою шпагу.

— Университет московский просит о встрече, — продолжил нагружать меня Перфильев.

— Просят — приму. Сам к ним съезжу. Послезавтра.

— Торжества бы организовать. По случаю завершения замятни в государстве Российском.

— До завершения еще далеко. А торжества? Футбольный матч проведем. Как только успели-то? — кивнул я на пароход, что пришвартовался неподалеку, все еще попыхивая паром.

К нам подошел Кулибин, поклонился. Он был перепачкан сажей, но сиял как медный пятак.

— По вашим указаниям, все делали. Нарекли сей водоход «Скороходом». А что быстро вышло, объясню так, — мастер огладил свою длинную бороду, хитро прищурился и пустился в долгие разъяснения.

По его словам, идея создания судна с движителем зародилась в нем с детства, со времен его жития в Нижнем Новгороде, где он воочию наблюдал тяжкий труд волжских бурлаков. Когда перебрался в Петербург, занялся этим вопросом вплотную. К моменту нашей встречи у него уже был готов проект барки с колесами, которая могла идти вверх по реке, благодаря исключительно течению и заведенному вперед канату с якорем.

— Как порешали мы с вами, государь, паровую машину конструировать, сразу решил соединить два проекта. Барку нашли быстро — этого добра на Москве-реки хватает. Соорудить колеса и приводные механизмы совсем нетрудно, когда на руках готовые чертежи. А машина… Так не сложнее часов будет, кои делать и чинить я большой мастак и охотник.

С этими словами Кулибин протянул мне серебряное в узорах яйцо с откидной крышкой. Под ней прятался циферблат. Заводились часы позолоченным ключиком и каждый час исполняли «Боже, царя храни!» Иван Петрович меня уверил, что было бы у него времени побольше, он сделал бы часы, в которых через открывающуюся дверку можно разглядеть настоящее представление.

— Это очень тонкая работа, Ваше Величество. А машина паровая, она попроще будет. И есть у меня, кому заказ исполнять на части для такой машинерии. Прошу на борт, Ваше Величество, самолично убедиться.

Мы с Перфильевым, патриархом и Кулибиным поднялись по трапу на палубу парохода. Мастер косо глянул на Платона, но промолчал. Я знал, что он твердых убеждений старообрядец, даже отказался принять дворянское звание, чтобы не сбривать бороду.

— Ну, Иван Петрович, рассказывай, показывай, — улыбнулся я Кулибину. — Удивил ты нас всех, признаться.

Кулибин расцвел. Он сбивчиво, но с огромным энтузиазмом начал объяснять устройство своего детища. Мы спустились в машинное отделение. Жар здесь стоял неимоверный, несмотря на открытые люки. Огромный медный котел, обложенный кирпичом, пыхтел, как разъяренный бык. В топке, под ним, ярко пылали дрова, рядом стояли двое чумазых кочегаров.

— Вот, Ваше Величество, сердце машины, — Кулибин указал на два массивных чугунных цилиндра, из которых торчали толстые, отполированные до блеска штоки. — Пар из котла поступает сюда, толкает поршни. А те, через кривошипно-шатунный механизм, вращают вал, на коем гребные колеса насажены.

Он показал на сложную систему рычагов и шестерен, что с мерным лязгом и скрипом передавали движение от поршней к колесам. Пахло горячим металлом, маслом, углем и еще чем-то незнакомым, но явно машинным.

— А размеры какие у твоего «Скорохода»? — спросил я, стараясь говорить так, будто разбираюсь в этом не хуже него. Мои-то знания были чисто теоретические, из будущего, а он все это руками сделал!

— Длиною, Государь, восемнадцать саженей, шириною — четыре с половиной. Осадка — аршина полтора, не боле. Машина паровая, почитай, лошадиных сил двадцать пять выдает, а то и тридцать, ежели поднатужится. Против течения Москвы-реки верст пять в час идет, а по течению — и все восемь даст. Грузу может взять до трех тысяч пудов, либо человек сто пассажиров. Корпус деревянный, сосновый, просмоленный. Колеса тоже деревянные, лопасти дубовые.

Я удовлетворенно кивнул. Для первого раза — более чем впечатляюще. Если обшить пароход стальными листами, да убрать гребные винты, заменив их на обычный, в корме… У меня будет свой броненосец!

— А ну-ка, Иван Петрович, прокати нас на ту сторону реки и обратно. Пусть народ еще раз подивится, да и патриарх наш святой оценит мощь инженерной мысли российской. Он тебе потом его и освятит. Дабы разговоров лишних не было.

Платон, до того молчавший и с опаской косившийся на пышущий жаром котел, перекрестился.

— Да будет воля твоя, Государь. Но, признаться, боязно мне сие… сооружение. Не развалится ли по пути?

— Не извольте беспокоиться, Ваше Святейшество, — заверил Кулибин. — Крепко сделано, на совесть.

«Скороход» дал протяжный гудок, оттолкнулся от пристани и, взбивая воду колесами, двинулся вверх по реке. Народ на берегах ревел от восторга. Я стоял на палубе, рядом с Платоном, и чувствовал, как гордость распирает грудь. Это было только начало. Впереди — железные дороги, электричество, новые машины… Россия должна была стать не просто великой, а передовой державой!

Когда мы причалили у Кремлевской набережной, у подножия древних стен, и я, поблагодарив Кулибина и пожав ему руку, собирался сойти на берег, меня окликнул тихий, но твердый голос:

— Ваше Величество, позвольте слово молвить.

Я обернулся. Передо мной, отделившись от группы генералов, стоявших поодаль, вытянулся в струнку Суворов. Мой будущий гений войны.

— Говори, Александр Васильевич, — я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, хотя сердце забилось чаще. Судьба Суворова — это не просто судьба одного генерала. Это, в некотором роде, судьба всей русской армии.

На Оке, когда принимал присягу Румянцева и его людей, позвал с собой и генерал-поручика. Видно было, что он колебался — разные желания раздирали его на части. И все же он отказался. Заявил, что стыдится солдат своей бывшей дивизии, что, если был бы все это время с ними, это одно, а в положении пленника — это другое.

Раз сам теперь обратился, что-то изменилось в его голове.

Суворов несколько мгновений молчал, словно собираясь с духом. Потом резко, по-солдатски, рубанул:

— Ваше Величество! Долго я думал, маялся душой. Присягал я императрице… Но ее нет. И России той, что была, тоже нет. А есть… есть вы. И народ, что за вами пошел. И… — он кивнул на дымящий пароход, — и вот это. Будущее. Я солдат, Ваше Величество. И место мое — в строю, а не в праздных раздумьях. Коли вы примете мою службу… я готов присягнуть вам. Верой и правдой. До последней капли крови.

Он выдержал паузу, и я увидел, как в его глазах блеснула слеза, тут же, впрочем, смахнутая резким движением руки.

— Тяжело мне, Государь, слово сие вымолвить… Но… не могу я иначе. Россия — она одна. И служить ей — мой долг.

Я смотрел на него, и у меня у самого комок к горлу подкатил. Я знал, чего ему стоило это решение. Знал, какую внутреннюю борьбу он прошел. И ценил это безмерно. Его-то я не покупал, как Румянцева — он сам дошел до нужного мне решения.

— Александр Васильевич, — я шагнул к нему, положил руки ему на плечи. — Я не просто принимаю тебя службу. Я… я счастлив, что такой великий воин, Ахиллес, будет сражаться рядом со мной. Вместе мы сделаем нашу Родину такой, какой она должна быть — сильной, свободной, процветающей. Однако…

Генерал-поручик дернулся как от удара, освободил плечи. Напряженно всмотрелся в мое лицо.

— Я понимаю. Доверие надо заслужить…

— Правильно понимаешь, генерал-поручик. Доверяй, но проверяй! Есть у меня для тебя поручение сложное. С отражением набега ногаев вышло нехорошо. Не справился мой человек, Федор Дербетев. Донесение вчера пришло плохое. Многие селения пострадали. Мне нужно, чтобы ты отправился на Дон, возглавил силы обороны и решительным броском расправился с ногаями. От Ейска до Кизляра. Кубань и Терек не переходить, чеченцев и черкесов не задевать. Последних нужно постараться на свою сторону притянуть. Ногаев переселить поближе к южному Уралу. Яицкие казаки за ними присмотрят.

— Можно соединиться с войсками, выходящими из Грузии, — задумчиво протянул Александр Васильевич.

Я удивленно вскинул брови. Суворов охотно мне все растолковал в двух словах. По инициативе грузинской стороны, Имеретинского царства, в Грузию был отправлен отряд генерал-майора Тотлебена. Сначала слабенькая, эта экспедиция вскоре пополнилась Томским полком и другими частями. Всего около четырех тысяч человек. Совершив труднейший переход через Дарьяльское ущелья, русские войска оказались в Грузии. Действия их были признаны весьма противоречивыми. Теперь же, после заключения мира, эта серьезная боевая единица должна была вернуться в Россию.

— Рад, что ты, генерал, сразу мыслишь, как победить. И, уверен, твое появление многие головы остудит и поклясться мне в верности склонит. У нас ведь как на Руси? Сегодня ты каратель от императрицы, а ныне злодей и возмутитель. Делом надо заниматься, делом. Чтобы в чувство людей привести, отправлю я с тобой несколько комиссаров. И к тебе персонального приставлю.

— Надзирателя? — вскинулся Суворов, задетый до глубины души.

Я погрозил пальцем. Уже норов свой знаменитый показывает.

— Да хоть бы и так. Но и не так. Он тебе защитой сможет послужить. Думаешь, донские казачки, встретив генерала, на грудь к нему упадут со слезами на глазах? Или в грудь эту ткнут чем-нибудь остреньким? Как полагаешь? Молчишь? То-то же. Новации военные ты разглядел, а что дух в войске изменился, не заметил. Теперь не только молитва да приказ командира солдата на бой поднимает. Ему теперь есть за что воевать — за землю и свободу. И чтобы правильно направить, укрепить его волю — вот для этого и нужны комиссары. В командование лезть не будут. Не сомневайся.

— Я человек военный, Государь! Прикажешь взять комиссара с собой — быть посему! — признание Суворову далось нелегко, тем более удивительной мне показалась его широкая улыбка — Ваше Величество! Оглянитесь! Кажется, вас кое-кто ждет.

Обернулся. В проеме Спасских водяных ворот, ведущему от набережной внутрь Кремля, столпилась кучка наездниц, и впереди Августа с Аглаеей — и все по-прежнему в «печальных одеждах». Заметив мой разворот, они дружно замахали букетами цветов. Лицо само собой расплылось в улыбке, в то время как мозг в панике заметался: «Наступил второй квартал траурного года. Интересно, меня сразу убьют или сначала отлюбят, а потом все равно убьют за то, что я не выделил им денег на новые платья?»

* * *

Суровому северянину, выходцу из протестантских краев, этот город должен казаться квинтэссенцией упадка католического мира, а его жители — отвратительными конформистами, лишенными тяги к абстрактным идеям и променявшими их на обед за тридцать крейцеров. Зачем кричать на углах о замшелости этого мира, погрязшего в средневековье, если за столь малую сумму можно получить суп, два мясных блюда, вдоволь хлеба и литровую кружку вина? Откуда взяться мятежному духу в тех, чьи лица заплыли от жира? В тех, кто исповедует только один принцип: живи хорошо и давай жить другим!

«Нет, — думал Фарнезе, — шведу в Вене должно быть дискомфортно. Этот город не для него. Я же себя чувствую в нем великолепно».

Несмотря на свои четыре обета, иезуит в глубине души оставался итальянцем. Принципы «дольче вита» столь глубоко укоренились в его душе, что он не насиловал себя, предаваясь чувственным удовольствиям. Отличная венская еда, впитавшая в себя традиции множества народов, населявших империю, полностью удовлетворяла его склонность к гурманству на грани червоугодия. Тоже грех, между прочим, не позволительный, казалось бы, святым отцам.

«Отмолю!» — пообещал себе Луиджи и с наслаждением захрумкал гусиными шкварками со сладким луком, запивая их легким вином с венских холмов.

Его собеседник, швед Андер Свенсон, прибывший из Потсдама, смотрел на тарелку иезуита с такой недовольной, на грани презрительности, миной, будто на дворе был не благословенный сентябрь, а дни Великого Поста.

«Стойкий парень», — удовлетворенно кивнул сам себе Фарнезе, на самом деле проводивший небольшой эксперимент для того, чтобы проверить своего будущего напарника. Швед привез послание из Москвы, в котором содержалась просьба совместно с русским агентом провести операцию по дискредитации самозванки, именующей себя княжной Таракановой и дочерью почивщей в бозе императрицы Елизаветы. Причин отказывать Луиджи не видел. Пусть окончательно с русским императором по рукам еще не ударили, но намеченные контуры соглашения предусматривали взаимодействие разведок. Более того, просьба недвусмысленно намекала на то, что Петр Федорович уже видит в иезуитах партнеров. Можно и о встречной услуге попросить. Много чего можно…

— О княжне, дорогой Свенсон, мне известно все и ничего. Поразительно богатая на приключения особа. Несмотря на юные годы, успела побывать в Киле, Берлине, Лондоне, Париже и в восхитительной Италии. Играет на арфе, знакома со светским этикетом, разбирается в искусстве, говорит на нескольких языках.

— Она русская? — хмуро поинтересовался Андер, которому общество иезуита как кость в горле.

— По внешности не скажешь. Лицом ни черна, ни бела, тело суховатое, глаза большие и открытые, брови темно-русые, на лице веснушки.

— Вы хорошо осведомлены. Если бы я только сегодня не передал вам письмо от моего хозяина, мог бы подумать, что вы давно занимаетесь этой особой.

— Привычка, — улыбнулся иезуит. — Собираешь крупицы сведений, никогда не зная, когда они пригодятся. Но в данном случае я пока пасую, хотя вхож в дома, где бывает княжна.

— Как же вам это удается?

Луиджи промочил горло глотком вина, с сожалением констатировав, что караф скоро покажет дно.

— Мне не сложно попасть туда, куда людям с улицы вход заказан. Кто же откажется от приема члена герцогского дома Фарнезе?

Швед удивленно присвистнул и попытался придать своему лицу более приятное выражение. Протестант протестантом, но почтение к знатным родам пустило в Европе слишком глубокие корни, чтобы разом от них избавиться.

— Не спешите радоваться. Как я уже сказал: о самозванке мне неизвестно ровным счетов ничего такого, за что можно зацепиться. Она много болтает разных глупостей — женщинам это простительно. Но еще больше она скрывает.

— И что же делать?

— Есть некий граф, Филипп Фердинанд фон Лимбург-Штирум. О нем известно, как об одном из самых богатых и влиятельных итальянских ухажеров самозванки. Правда, он имел связь с дамой, назвавшей себя персидской княжной Али-Эмите. Но ходят сплетни, что персиянка и Тараканова — это одно лицо. Если он нам не поможет, не знаю, сможет ли помочь кто-то еще.

— Звучит, как план, — одобрительно кивнул швед.

— Скрепим вином наш союз?

Андер неожиданно избавился от своего постного ханжеского вида.

— Какой же старый солдат откажется от доброй чарки! Только не ту бурду, прошу, которой вы запивали еду. Предпочту токайское, да покрепче!

— Дружище, мы с вами в Австрийской империи, а не у черта на куличках. Удивлюсь, если нам откажут в столь простом заказе. Кабатчик! Принеси-ка нам бутылочку Токая, да смотри, чтоб изюма в ней оказалось в достатке! (1)

(1) Сорта токайского вина отличаются по количеству корзин заизюмленного винограда, которые добавлялись на бочку. Вот почему на этикетке хорошего Токая можно встретить изображение нескольких корзин.

Глава 9

Теплый осенний ветерок трепыхал занавесы открытого до половины французского окна. Вечерняя Вена дарила звуки непрекращающегося уличного праздника. Знать не скупилась на празднества, на роскошную одежду и мебель, и в кармане простолюдина-ремесленника всегда мог завалиться талер-другой, чтобы после рабочего дня хорошо повеселиться. Эта же знать знала толк в утонченных удовольствиях и жила весело, разгульно, в то время как их императрица исповедовала простоту, граничившую с суровым аскетизмом. За это венцы ее любили, а заезжие аристократы морщили носы.

Андрей Разумовский был из их числа. Только днем молодой наследник и любимчик бывшего гетмана Малороссии ехидничал на эту тему на обеде у русского посла — приватная встреча была обставлена со всей пышностью хлебосольства русского барина, являя яркий контраст с приемом, оказанным при дворе молодому красавцу из Петербурга. Но сейчас ему не до пышнотелой и скупой Марии-Терезии вечно в черном платье и чепце. Его взору открывалась куда более приятная картина. Напротив разобранной постели, в которой развалился князь в бесстыдном неглиже, стояла арфа, и на ней играло очаровательное создание, еле прикрытое кружевным полупрозрачным пеньюаром — девушка знала, как подать себя в выгодном свете. Постельный шпиц был безжалостно изгнан со своего законного места и теперь, укоризненно посматривая на вторженца, жался у ног своей хозяйки.

Она просила звать ее отныне княгиней Елизаветой Владимирской, титул княжны Таракановой был оставлена в прошлом. Андрей откликался на имя Анжей. Так обращалась к нему его прошлая любовь — темпераментная царевна Наталья Алексеевна. Нынешняя любовница оказалась не менее страстной, но куда более опытной. Сколько мужчин грело ее постель, оставалось только догадываться. Десятки? Сотня?

«Не была бы она такой дурой, цены бы ей не было, хотя формами не удалась», — лениво подумал Разумовский, разглядывая грудь и бедра подруги.

Словно услышав его мысли, Лиза выдала очередную глупость:

— Мой старший брат Петр III расчистил мне дорогу к трону. Когда ты представишь меня австрийской императрице?

Анжей с силой хлопнул себя ладонью по лицу.

— Когда же ты запомнишь, дорогая, что покойный император Петр Федорович тебе совсем не брат, а нынешний смутьян и тиран маркиз де Пугачев — и вовсе самозванец?

— Но газеты пишут… — капризно надула губки княжна.

— Кто читает газеты? — перебил ее Анжей, закатывая глаза.

— Я сейчас тебе кое-что покажу.

Девушка упорхнула в будуар и чем-то там загремела.

Князю хотелось пить, но вставать было лень. Он откинулся на подушки.

«Отец потребовал, чтобы я уложил Тараканчика в постель — самое удивительное его поручение в моей жизни. И совсем нетрудное. И не лишенное приятности».

Андрей был третьим, но самым любимым среди шестерых сыновей Кирилла Разумовского. Избалованный повеса, от женщин он не знал отказа. Княжна Тараканова-Владимирская исключением не стала. Он успел послужить на флоте, поучиться в Страсбургском университете и поблистать при дворе покойной императрицы Екатерины Великой. С таким послужным списком мужчине сам бог велел покорять женские сердца.

Бедная Екатерина. Какое блестящее царствование, и какой прискорбный финал. Теперь, судя по всему, о «Великой» забудут, если только не выйдет с планом бывшего гетмана. Тот решил сделать ставку на эту венскую вертихвостку, добиться ее воцарения, а сына сделать фаворитом по примеру сиятельного дядюшки. Задумка сложная, но осуществимая — лучше самозванка, зависящая от аристократии Российской империи, чем самозванец, отправляющий эту аристократию на плаху. Слухи о страшной казнительной машинерии Пугачева будоражил умы Европы. Газеты смаковали подробности.

— А вот и я!

В комнату как пава вплыла русская царица из далекого прошлого, не иначе. На голове кокошник в речных жемчугах, длинное прямое платье усеяно драгоценными блестками и расшито золотыми узорами.

— Манифик! — только и оставалось выдохнуть Анжею. — Ты божественна, душа моя. В таком наряде можно и ко двору.

— И когда это случится? — сверкнула глазками Елизавета.

— Когда в Вену прибудет мой батюшка. А пока он в пути, и нас есть время заняться более приятными вещами. Иди ко мне, моя императрица!

«Царица» одним движением скинула незашнурованное платье, кинулась в постель к любовнику. Хотела избавиться от кокошника, но Анжей не дал.

— Давай в нем!

* * *

К моему приезду в Москву, Баженов решил реабилитироваться. Объявил, что ударным трудом удалось отремонтировать царские мыльни на втором этаже Теремного дворца. Восстановлено может не как во времена Алексея Михайловича, но очень близко. Разумеется, я захотел смыть пот, расслабиться. Позвал камердинера:

— Жан! Вели топить мыльни! Погорячей!

Мой верный слуга, появившийся словно из воздуха, поклонился.

— Слушаюсь, Государь! Будет исполнено в лучшем виде!

Я скинул тяжелый пропотевший красный кафтан, оставшись в исподней рубахе и портках. Прошелся по палате. Неуютно. Все еще неуютно. Этот Теремной дворец, хоть и отделан заново, пах стариной, пылью и… не мной. Слишком много здесь было чужого, давно ушедшего. Но мыльни… Баженов обещал, что царская банька будет словно заново рожденой. Восстановлены в точности по чертежам.

Я ждал. Слуги засуетились, забегали. Из коридора доносились приглушенные голоса, скрип дверей. Я успел поработать с документами, прочитать европейскую корреспонденцию. В Лейпциге Гете анонимно опубликован роман «Страдания юного Вертера». Большой фурор. Английский химик Джозеф Пристли выделил кислород в виде газа. Тоже важное открытие. Я велел «шведам» не ограничиваться только политическими событиями — присылать мне любые новости из мира науки, искусства. Интересовали также удачные и неудачные морские путешествия, любые судовые журналы, что получится достать, карты и атласы.

Наконец, Жан вернулся.

— Государь, мыльни готовы! Пар — что надо! Так банщики сказали, сам я не дока в русской помывочной забаве.

— Веди!

Мы двинулись по переходам, вниз по лестницам. Постепенно воздух становился теплее, влажнее, доносился легкий древесный аромат. Вошли в большие сени. Здесь было светлее, чем в коридорах, благодаря нарядным узким окошкам, и царила особая, чуть блаженная атмосфера. На лавках были аккуратно разложены чистые полотенца, веники — дубовые, березовые, даже пихтовые. Огромный медный таз для обливания сиял чистотой. Пахло можжевельником и свежим деревом.

Освободился от надоевших сапог, прошел дальше, осматривая сами мыльни. Баженов не подвел. Внутри горели масляные фонари со слюдяными стеклами, отбрасывая мягкий, таинственный свет. В бане был красный угол! Возле икон в серебряных окладах теплилась лампадка. Ну надо же… Пол в бане устлали сеном, покрыли для удобства полотном. По углам разложили пучки ароматных трав и цветов, а еще мелко нарубленный можжевельник. Запах был головокружительным. Стены и потолок побелены, окна забраны фигурными решетками.

— Отлично, Жан, — удовлетворенно сказал я. — Баженов постарался.

Решил отблагодарить архитектора премией.

Я заглянул в парную.

— И натоплено, как надо.

— Благодарю вас, Государь. Цирюльника звать?

Я потрогал свой подбородок. Небрит уже несколько дней. Щетина жесткая.

— Нет, Жан.

Слуга удивленно поднял брови.

— Как же так, Государь? Вы же всегда…

— Я обещал солдатам бриться, пока не займу трон, — перебил я его. — Трон я занял. Все. Хватит. Отращивать буду. Крестьянский царь — ему борода к лицу.

Жан кивнул, осторожно спросил:

— А… банщик нужен, Государь? Размять кости, пропарить? Или… может, банщица?

Я усмехнулся, подмигнув слуге.

— Банщица, Жан. Пожалуй… Зови Агату.

Глаза Жана расширились, но он тут же взял себя в руки. Поклонился.

— Слушаюсь, Государь. Сей момент!

Он вышел, оставив меня в предвкушении. Агата. Я скучал по ней. И она, кажется, по мне. Этот месяц в Москве, эти общие ужины с Августой, ее отчаянный визит ночью… Да, Агата Львовна, княжна Курагина. Непокорная красавица, ставшая моей… Ну, не совсем фрейлиной, но и не просто любовницей.

Дверь мыльни снова скрипнула. Вошла Агата. В простом полотняном халате, с волосами, собранными в пучок. Лицо немного усталое, но глаза блестят. То ли от нетерпения, то ли от волнения. Она остановилась, словно смутившись, увидев меня одного в мыльных сенях, в этой интимной обстановке. Я стоял, опершись рукой о деревянный столб, босой, в одной рубахе и портах, чувствуя, как тепло разливается по телу от близости жарко натопленной парной.

— Ваше величество… Вы звали?

— Звал, Агата. Иди сюда.

Она подошла ближе. Я протянул руку, коснулся ее щеки. Кожа теплая, нежная.

— Устала?

— Тяжелый день. Августа много капризничала.

— Вот и хорошо. Раздевайся. Идем в парную.

Она кивнула, сбросила халат. Под ним — ничего. Только молодое, прекрасное тело. Высокая, полная грудь с розовыми сосками, тонкая талия, крутые бедра. Я уже видел это тело, но каждый раз оно вызывало благоговейный трепет и нетерпеливое желание. Она стояла передо мной, беззащитная и прекрасная.

— Идем, красавица, — я взял ее за руку, повел в парную.

Шагнули в жаркий, густой пар. Дышать стало труднее, но тело расслабилось мгновенно. Запах трав и можжевельника стал еще сильнее. Язычок пара лизнул кожу, вызвав приятное покалывание. Сели на полки. Дерево горячее, сухое. Тишина. Только шипение камней, на которые, видно, только что плеснули воды. Что у нас тут в жбане? Квас? Отлично. Я взял ковшик, тут же добавил на каменку.

— Горячо? — спросил я, глядя на разрумянившееся лицо Агаты.

— М-м-м… Да. Но хорошо.

Я лег на полóк, прикрыв глаза, расслабил члены. Почувствовал, как она укладывается рядом. Ее тело коснулось моего. Кожа к коже. Жар парной, жар наших тел. Все смешалось.

— Пропаришь меня, банщица? — прошептал я, открывая глаза и проводя рукой по напрягшимся соскам.

Девушка покраснела еще больше, улыбнулась. Взяла в руки веник. Сначала осторожно, потом смелее. Легкие, поглаживающие удары по спине, по ногам. Листья пахли еще сильнее. Потом перевернула меня, прошлась веником по груди, по животу. Ее движения становились увереннее, чувственнее. Она наклонилась надо мной, ее волосы рассыпались по моей груди. Веник упал. Руки Агаты скользнули по моему телу. Коснулись паха.

— Ты… хочешь? — прошептала она, и в голосе ее не было ни тени смущения, только предвкушение и страсть.

— А ты не видишь? Хочу, моя красавица! Очень хочу.

Я обнял ее, притянул к себе. Наша кожа была влажной и горячей от пара. Ее губы нашли мои. Поцелуй был долгим, глубоким, жарким. Ее тело прижалось ко мне. Я чувствовал каждый изгиб, каждое теплое, влажное местечко. Руки скользили по ее спине, по бедрам, возвращались к груди. Большие, упругие полушария, влажные от пара, с набухшими сосками. Я ласкал их, целовал. Она застонала, прижимаясь сильнее,.

Мы забыли обо всем. О троне, о войне, о мире. Только жар парной, наши тела, наши желания. Она двигалась, ее руки скользили по мне, ее дыхание стало прерывистым. Я чувствовал, как нарастает напряжение, как оно вот-вот прорвется. Я потянул ее на себя, и она податливо села сверху, обхватывая ногами мои бедра. Наши тела соединились. Влажные, горячие, скользкие от пота и пара. Она двигалась, я помогал ей, поддерживая за талию. Стоны, выдохи, горячее дыхание в ухо. Мир сузился до этой тесной, жаркой парной, до этого движения, до этого слияния. Я чувствовал, как она приближается к пику, как ее тело напрягается, как она сжимается вокруг меня. Сам был на грани. Еще немного… Еще…

Выдох. Стоны. Блаженство.

Мы лежали на полке, прижавшись друг к другу, тяжело дыша.

— Хорошо… — прошептала Агата, уткнувшись лицом мне в шею.

— Очень хорошо, моя банщица.

Полежали еще немного, не в силах пошевелиться. Потом встали, облились холодной водой из кадки. Тело вздрогнуло от контраста — кожу словно иголочками закололо, — но потом почувствовало приятную свежесть и легкость.

Вернулись в сени. Здесь было прохладно и уютно. Баженов и здесь постарался. Лавки были широкие, удобные, на них лежали мягкие матрацы и подушки. Мы легли, прижавшись друг к другу. Агата закуталась в большое полотенце, я — в такое же. Чувство блаженства разливалось по всему телу.

Я потянулся к графину, оставленного слугами на столе среди прочей мыльной снасти. Налил нам холодного вина. Ароматного. Выпили, наслаждаясь каждым глотком.

— Устала? — спросил я, поглаживая Агату по плечу.

— Немного. Но так хорошо… Словно заново родилась.

— Вот и я так себя чувствую. Как будто сбросил с себя все заботы мира.

— Ты… правда собираешься отращивать бороду? — спросила она, глядя на меня с любопытством — Колется!

— Привыкнешь. Хочу быть ближе к народу.

Мы помолчали, прислушиваясь к тишине и собственным ощущениям. Лежали рядом, укрытые полотенцами, расслабленные, немного опьяневшие. Мир за пределами этих мылен казался далеким и нереальным.

И тут дверь сеней снова скрипнула.

На пороге, освещенная светом фонарей, стояла Августа. В одной исподней рубашке, тонкой, полупрозрачной. От влажности и тепла мылен ткань облепила ее тело. Она остановилась, увидела нас, лежащих на лавках, и глаза ее широко распахнулись. Смущение, удивление, а потом яркий румянец залил щеки, шею…

— Государь!.. Я… я не знала… Простите! — Она тут же развернулась, собираясь уйти.

— Стой! — окликнул я. — Куда же? Раз пришла мыться — иди мойся.

Она замерла на пороге, не решаясь ни войти, ни уйти. Посмотрела на Агату, потом на меня. В глазах — смесь смущения и любопытства. Агата, закутанная в полотенце, спокойно наблюдала за сценой.

— Но… Ваше Величество… Я…

— Иди сюда, Августа, — я снова повторил. — Не стесняйся. Здесь все свои.

Она медленно, нерешительно вошла. Дверь за ней тихо закрылась. Остановилась в нескольких шагах от нас. Стояла, прижимая руки к груди, пытаясь прикрыть то, что уже нельзя было скрыть.

— Я… я думала, вы уже закончили…

— Мы только начали, — усмехнулся я. — Баня — дело долгое. Особенно хорошая баня. Вот, смотри, какие тут мыльни. Баженов постарался.

Я говорил, стараясь отвлечь ее от смущения, но сам не мог оторвать глаз от ее фигуры. Августа была более спортивной, чем Агата, с не такой пышной грудью, но зато с длинными, стройными ногами. В исподней рубашке она выглядела одновременно нежной и… доступной.

— Раздевайся, — сказал я, уже не шутя, голосом, в котором звучала властная нотка, которую она хорошо знала. — Идем в парную.

Я стащил с Агаты полотенце, та взвизгнула. Августа же еще больше покраснела.

Медленно, очень медленно стала распускать завязки на рубашке. Ткань соскользнула с плеч, открывая еще больше тела. Молодое тело, светлая кожа, уже знакомые мне изгибы. Она была прекрасна в своей нерешительности и смущении. Прикрывала руками грудь, но уже не так плотно, как вначале. Я чувствовал, как снова просыпается желание, только что утихнувшее.

— Иди к кадкам, — велел я, кивнув в сторону мыльни.

Августа медленно, словно нехотя, подошла к большой деревянной ванне, наполненной водой и застеленной изнутри холстиной. Рядом стояли кадушки поменьше и медные черпаки. Она взяла один, зачерпнула воды.

— Обливайся, — сказал я.

Она осторожно плеснула водой на плечо. Вздрогнула от прохлады. Потом смелее. Вода стекала по ее телу, смывая пот и, возможно, остатки смущения. Она мылась, черпая воду, растирая себя руками. Я наблюдал. Агата тоже смотрела, красная как рак.

И я понял, что не хочу останавливаться на этом.

Я встал с лавки. Полотенце соскользнуло. Подошел к ней. Коснулся плеча.

— Ты прекрасна, Августа.

Она вздрогнула от моего прикосновения. Подняла на меня голубые глаза. Смущение еще не ушло, но в них уже появился другой огонек. Задорный. Грудь начала вздыматься, губки приоткрылись…

— Иди сюда, — я взял ее за руку, потянул к парной.

— Ваше величество! — голос Августы дрожал. — Но я никогда не была в русской бане…

— Все когда-то случается в первый раз, — я развернул к себе спиной девушку, открыл дверь. Шлепнул по попе, направляя внутрь.

Августа вскрикнула, заскочила внутрь. Я повернулся к Курагиной:

— Агата! И ты иди с нами!

Княжна тут же встала с лавки, двинулась за нами, нагая и покорная.

Глава 10

Ох, лепота!

Я сидел на открытой терраске Златоверхого Теремка, закутанный в тулуп, пил чай с травами и, кажется, допотевал. Укутался на всякий случай — как-никак сентябрь месяц, уже ощутимо веяло прохладой.

Наслаждался расслабленным после банным покоем в одиночестве. Девушки из мыльни поднялись к себе, чтобы переодеться, и пообещали присоединиться ко мне в самом скором времени. Знаю я их «скорое». Пару чашек успею в себя влить, пока они марафет наведут.

Так и вышло.

Только поставил вторую чашку на стол, как сзади раздался голос Августы.

— Петя, оцени мой вид.

Я встал из кресла, уронив на спинку тулуп, и развернулся. Царевна Наталья Алексеевна закружилась на месте — ее длинный черный шлейф заполоскал за ее спиной, подобно гейсу на мачте корабля.

Хороша чертовка!

— Как тебе мое новое платье?

Стоп! Новое⁈ Как там мне ответил Румянцев? А на какие шиши?

Спросил в более культурной форме, и от услышанного взревел потревоженным в берлоге медведем. Мне на голубом глазу было заявлено, что деньги эта змея подколодная выцыганила через Перфильева у моих финансистов. Конкретно, у Бесписьменного. Ну я им устрою!

— Сколько?

— Самую малость. Шесть тысяч с копейками.

Рука-лицо. «С копейками»⁈ Десять самых больших 32-фунтовых осадных пушек. 1200 фузей или 900 винтовальных карабинов…

— Нашел, с чем сравнивать, — с невинным видом парировала Августа, когда я озвучил ей цифры. — Роскошь всегда стоит дорого.

— Роскошь стоит дорого потому, что европейцы, включая твоего папашу, за бесценок скупают у нас металл, лес, сало, пеньку, а взамен везут всякое тряпье, накручивая на него цену в десятки раз превышающую исходную стоимость.

— Мой отец, — возмутилась Августа, — не торгаш. Он поставляет солдат в иностранные армии.

Боже, с кем я сплю⁈ С дочерью торговца «пушечным мясом»!

Постарался взять себя в руки и говорить спокойнее — у Августы глаза уже были на мокром месте, а из-за ее плеча выглядывала испуганная Агата.

— Послушай меня, дорогая. Времена безумной роскоши и непозволительных трат Екатерины уже в прошлом. Бережливость, близость к народу во всем — вот, чего ждут от меня мои подданные.

— Ты рассуждаешь, как противный Фридрих прусский! Скопидомство мне дома надоело.

— Выходит, ты поехала в Россию срывать дорогие цветы удовольствия?

— И за этим тоже, — выкрикнула Августа. — Я царевна!

— Вот и не забывай о своей роли. Найди себе точку приложения сил. То, чем ты могла бы быть полезна мне и державе.

Наталья Алексеевна смутилась.

— Я подумаю.

Агата осмелилась вмешаться, судорожно тиская в руках какие-то бумаги.

— Хочешь, я выброшу это платье и буду носить старое?

— Чего уж теперь. Носи это.

Княжна Курагина смущенно протянула мне нечто вроде прошитых тетрадей.

— Это мой подарок тебе к возвращению. Сборник стихов русских поэтов, напечатанный в типографии Московского университета, но еще не сброшюрованный. Я включила в него несколько тех, ты знаешь от кого.

Х-мм. Она все-таки сделал это. Стихи Пушкина доберутся до людей.

— И я осмелилась написать торжественную оду, — скромно потупив глазки прошептала девушка. — В честь твоей победы. Ты разрешишь мне ее прочитать?

Я кивнул, уселся обратно в кресло, махнув Августе, чтобы присоединялась, и приготовился слушать.

* * *

В квартире ординарного профессора Десницкого в доме, арендуемым Императорским Московским Университетом, с раннего утра поднялась суета. Тесное, неуютное жилье — в таком семью не заведешь, а получая в год 500 рублей за лекции и 100 за преподавание английского языка, даже промышляя частными уроками, на собственный дом денег не накопишь. Найти бы себе купеческую дочку с приданым, да какой же купец отдаст свое чадо за хоть благородного, спасибо чину, но бедного как церковная мышь представителя ученого сословия?

Суету создавали приходящая прислуга, приводившая в порядок красный профессорский мундир, панталоны и башмаки с пряжками, и сам хозяин квартиры, тщетно пытавшийся расчесать свой парик и привести его в порядок с помощью пудры.

В дверь постучали.

Семен Ефимович чертыхнулся: его ждал, как предупредил собрат по ложе Новиков, ответственнейший день. Хотелось за утренние часы не только с противным париком совладать, но и собраться с мыслями и поискать в голове ярких образов, чтобы в очередной раз блеснуть красноречием. Недаром его сравнивали с Ломоносовым и прозвали мастером элоквенции. Вертя в голове фразу «призываю Русских, чтобы они к славе воинского оружия присоединили и славу правосудия» и чувствуя, что с ней что-то не так, Десницкий пошел открывать.

На пороге стоял солдат в странной форме. В чудной мятой фуражке с козырьком и откидными «ушами», просторной зеленой куртке и широких шароварах, сужающихся ниже колена. Профессор гостя узнал сразу, несмотря на маскарад.

— Николенька, ты ли это⁈ Так возмужал!

— Я, мой дражайший учитель!

Они обнялись. Десницкий не выдержал и пустил слезу, настолько эта встреча была невероятной. Коля Смирнов, его ученик, крепостной мальчик с невероятной тягой к знаниям, подававший такие надежды, который влип в странную и страшную историю и пропал семь лет назад. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Семен Ефимович учил его частным образом английскому и помог без записи в студенты посещать занятия в Университете. Юноша освоил зачатки французского, итальянского и английского, обучался российскому красноречию, истории, географии, мифологии, иконологии и начальным основаниям физики и химии. В праздные дни и часы разные учителя преподавали ему рисовальное искусство, живопись, архитектуру, геодезию и начатки математики. Мечтал продолжить образование в иностранных университетах. А потом исчез.

— Проходи же, проходи. И рассказывай, рассказывай. Чаем тебя не напою, так хоть квасом. Жалование задерживают, но квасник мне еще в кредите не отказал…

— Что рассказывать, Семен Ефимович? Всевышний творец наказал меня за бесчисленные мои преступления.

Смирнов повесил голову.

— За преступления? — замер Десницкий. — Что ж ты мог сотворить такого, чистая душа?

— За границу пытался бежать, чтобы продолжить образование. А еще украл у папеньки три с половиной тысячи рублей, чтобы было на что жить, — ученик печально вздохнул. — Постыдное сие предприятие явилось следствием безмерного замешательства и смущения мыслей моих.

— Как же ты осмелился?

— Много раз просил я помещика своего дать мне вольную. Но встречал лишь насмешки. Батюшка, служа у нашего князя управляющим и не бедствуя, в ногах у него валялся, но следовал постоянный отказ. Землемером меня хотели употребить, лишние знания посчитали обузой. В бродящем моем воображении прогуливался я по улицам Рима и Неаполя или слушал лекции в аудиториях германских. И тогда выправил себе фальшивую подорожную на имя итальянского купца. Отправился в Новгород, имея намерение из оного поворотить влево чрез Псков в Ригу, и там искать способного случая перебраться за границу.

— Не преуспел, — сочувственно заключил Десницкий.

— Поймали. Сперва попался я в лапы хитрого мантора Поля, сумевшего вызвать мою приязнь и все средства употребившего, чтобы избавить меня от денег. Потом заболел, и сыскали меня в номерах помещиком посланные люди. Был суд. Приговорили к повешению за одно преступление, а за другое — к публичному наказанию кнутом, отрезанию левого уха, вырыванию ноздрей и отправке в кандалах в Ригу в каторжную работу. По неизреченному императорскому милосердию и за отменой смертной казни осужден был на сдачу в воинские команды солдатом (1). В Оренбург.

— Боже мой! Неужели нельзя было войти в молодые твои годы и понять порывы юности беспечной? Что дальше?

— Дальше? — Смирнов залпом осушил кружку кваса, смачивая пересохшее от волнения горло. — Дальше пришел царь наш народный, царь истинный и справедливости восстановитель, Петр Федорович! Он-то меня и освободил.

— Я восхищаюсь императором, чтоб ты знал! Всегда я всей душой ненавидел крепость. Рукоплещу деяниям Петра Третьего, вольность крестьянскую утвердившего и право вознесшего на небывалую высоту! Мне, профессору юриспруденции, сие особо отрадно.

— Порадую вас, мой учитель, еще одной, приятной для вас новостью. Вы же готовились к работе в Уложенной Комиссии, когда случилось мое несчастие? Она будет восстановлена.

— Откуда ты знаешь?

— Своими ушами услышал от самого императора. Когда он давал нам, комиссарам, свой наказ.

— Комиссарам? От самого царя? — Десницкий в волнении сжал руки, в которые случайно попался парик. — Боже! Что я наделал! Мне же тоже сегодня предстоит встреча с Петром Федоровичем! Как я пойду в таком виде⁈

Смирнов рассмеялся, выхватил парик из дрожавших рук профессора, ловко его расчесал щеткой, обсыпал пудрой из деревянной коробки и аккуратно водрузил его на голову собеседника, тщательно расправив.

— Мой спаситель! — вскричал Семен Ефимович. — Как тебе сие удалось?

— Невелика наука, учитель. В армии освоил.

— Теперь я готов предстать перед императором! Он соизволил удостоить сегодня Университет своим посещением, а мне, возможно, случится блеснуть красноречием, — Десницкий манерно выставил голую ногу из-за полы своего залатанного халата, смутился, и оба собеседника расхохотались. — Поведай же мне, о каком комиссарстве ты помянул. Провиантском?

— Нет, профессор. Оно называется политическим. Разъясню, в чем суть, иначе не поймете. Я и мои товарищи назначаемся в армию на ответственные посты. Вменено нам в обязанность разъяснять солдатам основы державного устроения и новые указы, на благо народное направленные, обучать их грамоте и воодушевлять на подвиг ратный. А также следить за офицерами из бывших дворян, дабы они не учиняли измены и иных разных возмущений.

— Так ты стал кем-то вроде нашего университетского цензора, который следит за поведением студентов?

— Что-то вроде того. Только «студент» мой генерал-поручиком будет. Отправляюсь на юг с его превосходительством Суворовым. Ногаев к порядку приводить.

— Так ты сам теперь генерал! — пораженно воскликнул профессор, дальше 8-го чина не шагнувший, все также пребывая в коллежских асессорах.

— Нас к «Табели о рангах» еще не привязали. Но будет своя шкала. И своя форма. Я пока в солдатской хожу.

— Вот это взлет! Из солдата — в генералы! Откуда вас таких набрали?

— Император нас назвал «крепостной интеллигенцией». Среди солдат много людей, имеющих хорошее образование.

Десницкий засыпал вопросами своего бывшего ученика, превратившегося в сильного, закаленного испытаниями и уверенного в себе мужчину. Тот отвечал охотно: и про осаду Оренбурга, и про поход, завершившийся для него в Москве, и про работу в Министерстве обороны в Правительственном дворце, и про отбор кандидатов в комиссары.

Сам же Смирнов поинтересовался, как идут дела в Университете. Ответы его не порадовали, хотя многое изменилось к лучшему. Факультетов так и осталось три — философский, медицинский и юридический. Первые два года у студентов — занятия на философском факультете для всех без исключения, а потом разделение. Порадовало, что уже введено преподавание на русском, а не на латыни, которую многие слушатели не понимали. Что новый Куратор грек Мелиссино поощряет и народное просвещение силами профессоров, и русские преподавательские кадры из числа бывших студентов (2). Что университетская типография активно печатает полезные книги и даже журналы. Больше всего огорчило, что основное здание в Аптекарском доме у Воскресенский ворот дышит на ладан, хотя его делят с Московской городской думой.

— Поэтому встреча с государем состоится в арендуемом с давних пор доме князя Репнина на Моховой в Актовом зале. Не хватало, чтобы из-за наплыва сиятельных визитеров полы провалились. Они могут, дом в ужасном состоянии, — посетовал Десницкий.

— Волноваться не о чем. Нынче по Москве знаете сколько дворянских да княжеских дворцов? Что-нибудь да подберут под университет в правительстве.

— Дай то бог! Заболтались мы с тобой, Коля. Мне пора отправляться.

— Я провожу.

Идти было недалеко. От жилого дома Университета на Леонтьевском переулке рукой было подать до дома Репнина. Дошли в несколько минут. Крепко обнялись на прощание.

Придерживая рукой шпагу на боку, Десницкий поднялся в парадный зал. Его заполнили красные мундиры профессоров, партикулярные сюртуки Информаторов университетской гимназии, а студенты нарядились кто во что горазд — хорошо, что шпаги не забыли (3). Эти шпаги давали им благородство, но кому оно ныне нужно, когда царь высшее сословие ко всем прочим приравнял? Семен Ефимович вздохнул. А ну как бурсаков из разночинцев станет еще меньше, раз дворянства им теперь не достичь? Но тут же воспрял духом, вспомнив историю Николая. Запишется в студенты ныне тот, кто ранее не мог — косяком пойдут бывшие крепостные-самородки!

Порадоваться ему не дали. Десницкого окружили профессора, состоявшие преимущественно из его сверстников, людей тридцати годов отроду. Новость, которую они рассказали, огорошила. Михаил Васильевич Приклонский, директор Университета, сослался на болезнь и от встречи с царем уклонился. Все пришли к одному заключению: потомственный дворянин из древнего рода присягать Петру Третьему откажется.

— Семен Ефимович! Выручайте! Берите на себя временно бразды правления Конференцией и от ее имени поприветствуйте императора!

— А эти? — презрительно кивнул профессор на служащих университетской Канцелярии. Обычно надменные, считающие себя пупом земли, сегодня они тряслись от страха и жались к стеночке.

— Безмолвствуют!

Шум в зале стих как по команде. В помещение вбежали известные на всю Москву солдаты в суконных шлемах. Выстроились полукругом, цепью, спиной ко входу, лицом к собравшимся. В руках тесаки, пистолеты и ружья. Все замерли. В этой тишине гулко раздались приближающиеся шаги. Вышел Он, царь.

Приветливо обратился ко всем, совсем не такой суровый, как его привыкли видеть. За его спиной стояли Новиков и Радищев.

Вперед вышел Десницкий. Охранники его пропустили.

Он начал свою речь с приветствия и искреннего восхваления императорских деяний. Далее попытался разъяснить роль высшего учебного заведения Москвы:

— Университетское красноречие отзывалось разумным словом на события государственные, двигавшие вперед просвещение и содействовавшие благополучию народному. В этих стенах мы боролись с предрассудками невежества, которое враждовало с науками и разъясняли многие вопросы в тех случаях, где наука может быть приложена к жизни. Наконец, Университет утверждал самые основания наук в России, согласно с основаниями отечественной жизни, возбуждал к ним любовь и открывал великие надежды в будущем для их развития.

— Мне по нраву столь ответственные задачи созданного гением Ломоносова московского университета. Не оставлю его своим попечением. Испытываете ли вы, профессора, в чем нужду?

Старший канцелярист попытался перехватить инициативу. Запинаясь, стал нахваливать петербургского Куратора.

— Я пришел не к безграмотным подьячим, а к научным светилам, — взревел император. — Вон отсюда! Позже вами займусь.

Чиновник побледнел, зашатался, после чего упал в обморок. Его коллеги подхватили несчастного и потащили из зала. Тихо шептались между собой, вскроется ли передачи денег из университетской казны одному из почетных попечителей «для некоторого особого, известного ему употребления» без решения Правления. Не эта ли история — причина царского гнева?

— Господа профессора! Я пришел к вам как друг, желающий помочь, облегчить, наградить. Высказывайте без утайки все, что у вас на сердце накипело.

Боже, что тут началось! Словно плотину прорвало. Профессора, позабыв о степенности, перебивая друг друга, принялись вываливать свои беды. Возможно, их откровенность простимулировало присутствие Радищева с Новиковым, связанных дружескими и иными, тайными, отношениями с собравшимися.

— Где нам в нашей бедности взять подкрепление?

— Ужели наставники и образователи умов хуже службу ведут, чем вороватые чиновники? Между тем выходят последние в губернаторы и советники, а мы по восемь-десять лет в одном чине. Не велик кураж и не велика честь пребывать в учебном сословии.

— Нас, как израильтян, желают держать в египетском рабстве.

— Презираем мы постыдные способы достигать мнимых достоинств. Крепостных не имели и родовых имений, в тишине скромной жизни трудимся для общей пользы. Возлагаются на нас разные другие занятия, которые исполняем безвозмездно.

Десницкий со значением взглянул на Новикова и показал ему тайный масонский знак. Он намекнул, что не все так нищенски-благостно в Университете. К примеру, профессор Рост, полиглот и математик, весьма успешен в коммерции и собственный трехэтажный дом имеет в Старосадском переулке. Оттого и прячется за спинами коллег, все равно приметный в своем рыжем парике.

Новиков понимающе кивнул и, наклонившись к уху царя, что-то ему зашептал.

— Отчего университет не имеет права производить в вышние академические градусы? — не унимались ученые мужи. — Отказывают нам в праве напечатать за границей труды российские на латыни. Оттого и пренебрежительно относится Европа к нашим стараниям.

— Царь-батюшка, защити от книгопродавца Вевера: в присутствии профессоров он всю Конференцию поносил грубейшими ругательствами, говоря: «Нахалы в Конференции не должны мне ничего приказывать! Они мне не начальство! Пусть они сначала получат чины, а тогда командуют! Плевал я на всю Конференцию!»

* * *

Последняя реплика меня добила окончательно. Да уж, была надежда на академическую сдержанность, но куда там?

— Господа профессора, соискатели, студенты! Я понял, что бед ваших много, что потребно нам чистить Авгиевы конюшни!

Мой громкий голос притушил страсти, но не до конца.

— А ну тихо!!!

Тишины я добился, но испуганный вид научно-преподавательской братии меня огорчил.

— Не пугайтесь! Все ваши нужды будут услышаны и пути их решения найдены. Сейчас я с вашим коллегой ординарным профессором Десницким проследуем в отдельную аудиторию и постраемся резюмировать все ваши пожелания.

Упомянутый мной профессор побледнел. Ощутил на себе множество завистливых взглядов, но и надеющихся на лучшее.

— Прошу, Ваше Величество! — указал он мне дорогу.

Прошли в небольшой класс. Еле усадил рядом испуганного преподавателя.

— Скажи-ка мне, Степан Ефимович, про какие градусы мне толковали?

— Вышние градусы — это докторская степень. Ее мы присуждать не можем, только магистерскую. Пробовали через написание диссертаций, но последовало возражение, что специальные работы могли быть написаны другими докторами или профессорами от имени студентов. К сожалению, такие оказии случаются.

Я аж крякнул. Ничего себе: оказывается, практика писать дисеры за бабки вон еще когда появилась!

Десницкий собрался с духом и изложил мне по порядку все главные университетские проблемы. Здания в бедственном состоянии. Финансирование жалкое, бюджет Университета всего 6000 рублей в год (я тут же припомнил наглую Августу с ее платьями). Общественное положение профессуры ужасное, а с отменой дворянской привилегии станет еще хуже. Материальная база нищенская. Студентов недобор: на 36 профессоров не более 30 бурсаков, а то и меньше. Значение русской науки за рубежом сильно принижено из-за отношения властей. Приезжие иностранцы получают оклады выше, но их уровень и отдача довольно низкие. Не у всех, но встречаются. Ну и еще много чего, но по мелочи.

Я поспрашивал дополнительно и пришел в ужас. Шел на эту встречу с мыслями подкинуть прогрессорских идей, а выяснилось, что ни научных планов не существует, ни подходящих кадров. Было, правда, «Вольное русское общество», научное содружество, на которое можно было бы опереться. Но сперва требовалось начать с основ, с огрвопросов.

Здание. В большом градообразующем проекте Казакова было намечено строительство университетского корпуса на Моховой, благо окружающие дом Репнина участки мы просто конфискуем. Мосоловы, Фонвизны, Барятинские, Ивашкины, Волконские пойдут лесом. Но Казаков не сможет разорваться. Может, все же Боженову проект поручить? Или реквизировать какие-то свободные здания?

— Музы его работы достойно украшают дом Репнина, — подсказал Новиков, когда я вслух выразил сомнение в Баженове. — Он справится, если поймет задание Вашего Величества.

— Мы обсуждали на Конференции переезд на Воробьевы Горы, — вдруг вмешался Десницкий.

Я удивился? Нет, я замер с открытым ртом. То, что случиться почти через два столетия, обсуждается уже сейчас? Какие Воробьевы горы? Это же даже не Москва.

— Именно на Воробьевых горах в Спасо-Преображенском монастыре царский дьяк Ртищев впервые в России открыл училище, где обучали языкам славянскому и греческому, наукам словесным до риторики и философии. Оставлять бурсаков в самом центре столицы — значит, подвергать их ежедневному соблазну. Мы потому и перенесли жилые клети из Аптекарского дома на Моховую, чтобы не нарушали они честь, закон божий и гражданский у буного торга у Воскресенских ворот, — пояснил свою мысль Десницкий.

— Помогло?

— Отчасти. Неглинка отрезала шалопаев от главных искусов.

— Так тому и быть. Иного места, кроме Маховой, не вижу.

Перешел к вопросам финансов. Обещал сразу вдвое увеличить бюджет. И передать его в ведение профессорской Конференции.

— А как же Куратор? — испугался Десницкий.

— Больше никаких кураторов. Никаких Директоров. Ректор и автономия. Полная! Если вы в таких теснейших рамкам смогли отстоять дело просвещения в России, уверен, что под моей ненавязчивой опекой расправите крылья.

Десницкий помертвел от нахлынувших чувств. Он закончил университет в Глазго, и европейская университетская система его вдохновляла.

— Мы составим новый Устав. И включим в него мои условия. Обязательные. Во-первых, массовость. Никаких больше тридцати студентов. 100–200, и это для начала. Казнокошные студиозы, отобранные из лучших, по вступительным экзаменам. Деньги я найду, в том числе, и на кампус. Научная работа по утвержденному Конференцией плану. Подключение профессоров к общественно значимым проектам и их участие в Земском Соборе. Публичные лекции и прочие просветительские мероприятия, вплоть до посещения с этими целями провинциальных городов. На платной основе! На ней же выполнение государственных заданий. Остальное соображу по мере подготовки и обсуждения Устава.

— Кто же все это будет готовить?

— Как — кто? Вы же правовед, вам и карты в руки. Отчего вы так побледнели? Коробицын! Быстро холодной воды будущему ректору Московского Университета!

(1) реальная история с реальными персонажами, только случившаяся в 1785 г.

(2) Куратор Московского Университета — это специально назначенный чиновник высокого ранга, который курировал всю деятельность Университета. Его Директор был послушным исполнителем присылаемых из Петербурга решений. Не имея иных источников, кроме государственных, профессорская корпорация через свою Конференцию, субботнее собрание, могла лишь кое-как отстаивать зачатки автономии.(3) Информатор — это преподаватель. Темно-зеленые мундиры у студентов Университета ввели лишь в 1801 г. До этого они ходили на занятия в чем угодно, вплоть до нагольных тулупов.

Глава 11

Кажется, лишь совсем недавно мы стояли с Румянцевым на плоту посреди Оки, определяли будущее России, а дни уже летят, как перепуганные зайцы от гончих. Фельдмаршал ушел в Заднепровье, осваивает новое наместничество. Чика с Ожешко взяли Питер, баржи с зерном пошли в голодающий город. Суворов с немногими полками ушел к ногаям, разъехались и новые губернаторы по России — налаживать гражданское управление в захваченных регионах. Как же их пока мало!

А я сижу на сколоченных на скорую руку деревянных скамьях, что изображают трибуны, смотрю футбольный матч. Под ногами утоптанная земля какого-то московского поля, прямо у кремлевской крепостной стены, где еще недавно коров пасли. Народу вокруг — тьма. Полки мои, гарнизонные, московские, да и просто горожане, любопытные. Толпятся, шумят, грызут семечки — это, кстати, с Васькиной подачи пошло, быстро прижилось. Запашок стоит… специфический, смесь солдатского пота, дегтя, семечек и мокрой земли — недавно прошел дождь.

На поле — зрелище прелюбопытное. Два полка — муромский и орловский — сошлись в битве. Битве не на жизнь, а за… мяч. Да, именно в футбол играют. Примитивный, конечно, любительский. Бегают толпой, пинают бычий пузырь, набитый шерстью. Мяч этот летит криво, прыгает непредсказуемо. Игроки — сплошь мужики здоровые, в гимнастерках навыпуск и солдатских рубахах, кто в сапогах, кто и босиком. Толкаются, падают, матерятся. Судьи — тройка ротных. У одного свисток, у двух других, линейных, флажки.

Я сижу, смотрю и улыбаюсь. Энергия прет, народ доволен. Да и солдаты тоже. Гоняли их по плацу, муштровали, а теперь вот — отдушина. И мне хорошо. Наглядно вижу, как орловцы с муромцами вроде бы и врагами недавними были, а теперь вместе по полю носятся, друг друга по плечу хлопают после удачного паса. Сплачивается армия моя, вот что главное. И это сплачивание идет через такие вот простые, понятные вещи — через общий азарт, через крик поддержки товарищу. Главное, чтобы до мордобития не дошло. А то в Казани были прецеденты. Когда одна команда на другую стенкой.

Рядом Перфильев сидит, сдержанно улыбается. Никитин, как всегда, нахохлился, взглядом рыщет по толпе, выискивает врагов незримых. Сенька Пименов с товарищами из караула стоят чуть поодаль, тоже на поле смотрят, видно, себя представляют в этой свалке. Хороший парень Сенька, глаз алмаз. Привез он мне этого Каменского, пулю ему в голову положил. Тот так и помер через пару дней, не приходя в сознание. Вроде, и грех на душе, а вроде и облегчение — меньше врагов. Каменский был бы опасен, слишком уж неуемный и амбициозный.

Вдруг шум вокруг как-то приутих. Народ начал расступаться. Вижу — идет патриарх Платон со свитой. В черных рясах, степенные, неторопливые. Словно облако священного тумана над языческим игрищем. Народ кланяется, снимает шапки. Я встаю, приветствуя.

«Ну вот, — думаю, — сейчас начнется. Духовность против телесности. Вера против развлечений».

Платон подходит, благословляет меня. Я целую его руку. Лицо у него скорбное, печальное. Глаза, казалось, видят не эту толпу и это поле, а что-то другое, более важное и более горестное.

«Голод, разруха, братоубийство, — читаю я в его глазах. — А ты тут в мячик играешь».

— Ваше Императорское Величество, — голос у Патриарха мягкий, но слышен в нем укор. — Дивные дела вижу. Собрание народа великое, шум и суета… Слышал я, что по всей Москве, по всем городам нашим такие вот… забавы устраиваются. Народа много стекается, забывая о прочих делах.

Он делает паузу, обводит взглядом поле, игроков, трибуны.

— Не отвлекают ли сии пустые развлечения от главного, государь? От дел духовных? От церкви, от веры? Скорбит сердце мое, видя, как народ наш увлекается мирским, оставляя горнее. Не время ли воззвать к покаянию, к молитве, к укреплению в вере, дабы искупить грехи наши и восстановить благочестие в земле русской? Не в этом ли спасение наше от всех бед?

Ждал я этих слов. Киваю почтительно.

— Ваше Святейшество, я понимаю ваше беспокойство. И ценю его. Вера… она, конечно, великое дело. Спасение души, утешение в скорбях. Но вера, она ведь не в том, чтобы по приказу в церковь идти или креститься вовремя. Она внутри. Либо есть в человеке искра Божия, либо нет. И никакими запретами, никакими укорами эту искру не зажечь, если ее нет. Да и не потушить развлечениями.

Я делаю жест рукой, показывая на поле.

— А вот это… это, Ваше Святейшество, тоже спасение. Спасение от тоски, от злобы, от пьянства, от безделья, которое, как вы знаете, мать всех пороков. Мои солдаты, да и народ московский, устали. Устали от войны, от перемен, от неопределенности. Им нужна отдушина. Нужна радость, пусть и простая. Им нужно почувствовать себя единым целым, не только в бою, но и в мирном деле. И если ради этого они полтора часа по полю с бычьим пузырем бегают, то… пусть бегают! Это не против веры. Это просто… жизнь. Такая, какая есть.

Патриарх слушает внимательно, но, кажется, не убеждается. Его взгляд по-прежнему печален. Он явно не видит в этом «футболе» ничего, кроме греховной суеты.

И тут, словно в подтверждение моих слов о «жизни такой, какая есть», раздается дикий рев! Рев тысяч глоток! На поле что-то произошло. Орловцы, кажется, забили. Мяч, вернее, пузырь, неуклюже ввалился в ворота. Игроки одной команды навалились друг на друга, обнимаются, прыгают. Игроки другой — падают на колени, хватаются за головы. Трибуны взрываются. Люди кричат, машут шапками, подбрасывают вверх что-то. Звук такой силы, что, кажется, стены Кремля дрогнут!

Я невольно улыбаюсь шире. Вот она, эта энергия! Живая, необузданная!

Патриарх Платон вздрагивает от неожиданности. Его печальное лицо искажается. Он с ужасом смотрит на бушующую толпу, на этот триумф мирского над духовным. Его плечи опускаются. Кажется, в этот момент он осознал всю тщетность своих призывов к тихому благочестию посреди этого бушующего моря страстей.

— Простите меня, государь, — тихо, почти шепотом произносит он, когда первая волна шума схлынула. — Вижу, сердце мое не может вместить все то, что видит око. Пойду.

Я киваю.

— Как будет угодно, Ваше Святейшество.

Платон, сопровождаемый своей свитой, медленно идет прочь от поля, от шума, от этой жизни, которую он, видимо, не смог понять и принять. В его фигуре, удаляющейся в сторону тихих кремлевских церквей, читается печаль.

Как только Платон скрывается из виду, Перфильев подходит ближе. Выражение его лица меняется — с почтительного нейтралитета на деловую озабоченность.

— Ваше Величество, — голос у Перфильева низкий, без всяких там реверансов к отвлеченным материям. — Подуров заканчивает тасовать румянцевские полки. Все готово к выступлению. Успеть бы до распутицы бы! Когда выходим на Питер?

Сидящий рядом Безбородко встрепенулся, тоже навострил уши. Да-да, я все-таки сманил его от Румянцева. Как и Суворова ранее, я его «прикармливаю». Заданиями не гружу, просто пока даю привыкнуть к «руке». Пусть вникает в наши планы, думает про них.

А Перфильев задал правильный вопрос. Впереди — следующий шаг, решающий. Закрепиться в Петербурге, взять мятежный Кронштадт, в котором заперлись морячки. И желательно взять без крови. Утвердиться на северо-западе окончательно. Мой последний экзамен.

— Да, Афанасий Петрович, — отвечаю я, глядя на поле, где игроки уже снова сцепились в куче-мале за мяч. — Подуров докладывал, что все по плану. Я принял решение. Первого октября выступаем. Артиллерия пораньше.

* * *

Был в моей прошлой жизни один случай. Вернее, не у меня, а у моего богатого соседа — к счастью, меня Бог миловала такой ерундой маяться. Пришлось ему однажды подбирать себе домработницу. Агентство по найму притащило к нему на собеседование трех теток. Он их по очереди приглашал, собеседовал.

«Сижу, — делился он, — задаю им вопросы, а сам офигиваю. О чем их спрашивать? Как вы докатились до такой жизни, что готовы стать поломойкой? Вы умеете мыть посуду и зеркала? Вам можно доверить глажку тонкого белья? Короче, поговорил, прочувствовал себя в полной мере идиотом и… нанял соседскую женщину, нуждающуюся в подработке».

Вот и я сегодня оказался в его тарелке, хотя выбирал не домашнюю прислугу, а будущих губернаторов, причем, из соискателей-иностранцев. О чем их спрашивать? Поговорил с один — с большим, признаться, энтузиазмом. Потом со вторым, третьим… На четвертом понял, что начинаю выдыхаться, задаю вопросы на автомате, не особо вслушиваясь в ответы.

Сказал Почиталину, чтобы временно поток кандидатов притормозил. Задумался.

Что я делаю не так? Я чувствовал, что они чем-то меня раздражали. То ли я заранее подозревал их в нечистой игре, то ли я внутренне презирал их за то, что, не сумев состояться у себя на родине, они искали шанс отличиться в стране, чуждой их культуре, образования и происхождения, то ли бесили их надменные рожи и незнание русского языка. Мне помогал с переводом Безбородко, если говорили по-французски. Его я тоже в каком-то смысле собеседовал и собой отчасти перед ним торговал. Похоже, пока не особо успешно.

Какой прок от моих вопросов, типа «что заставило вас приехать в Россию» или «как вы относитесь к моему указу о вольности крестьянства»? Что я хотел услышать? Я выбираю себе толковых администраторов высокого уровня или пытаюсь понять, хороший человек передо мною или полное дерьмо, а то и вовсе шпион? Можно быть ангелом, но полностью завалить работу в губернии размером с добрую европейскую страну.

Побарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями.

— Давай, Ваня, следующего.

Зашел какой-то шотландец, высокий, в роскошном парике. Немного расслабленный — видимо, успел пообщаться с предыдущими соискателями, сделавшими вывод, что их будущий работодатель — лопух. Немного рассказал о себе. И вот тут-то пришел мой черед доказать, что здесь вам не тут.

— Что вы предпримите, когда будете готовить выборы в Земское Собрание, какова будет ваша цель? Вы знаете, что за казнокрадство и взятки высших чиновников я планирую наказывать ссылкой в сибирские рудники? Слышали о господах Соколове и Шешковском? Они очень эффективны. Каковы должны быть отчисления из общих налогов в местные бюджеты? Как вы планируете строить отношения с городскими думами? Из каких источников возможно формирование новых местных политических элит? В вверенной вашему попечению губернии возник вооруженный конфликт между уездами за пограничную землю — ваши действия?

И все в таком же духе. Вплоть до штабных игр.

Бодрый вначале скотт к концу собеседования серьезно сник. Безбородко пялился на меня с таким выражением на лице, будто увидел сошествие ангела на землю. Почиталин хлопал глазами — отчасти влюбленными, отчасти уверовавшими.

Так дальше и продолжил с оставшимися соискателями — даже парочку из первой четверки повторно вызвал. Завел себе лист бумаги с таблицей, в которой пронумеровал свои каверзные вопросы — против каждого ставил плюс или минус. Почему-то больше всего кандидаты сыпались, когда я спрашивал, на какую зарплату они рассчитывают. Те, кто догадался ответить на первый вопрос, что будут стараться продвинуть в Земское Собрание поборников моих идей, тут же зарабатывали в моих глазах лишние очки (один на серьезных щах даже выдвинул прообраз предвыборных каруселей, заслужив мои внутренние аплодисменты). Умники — большинство из масонов, — которые начинали распинаться на тему свободного волеизъявления народа, тут же отправлялись восвояси. Мне только доморощенных либералов тут не хватало!

После полутора десятков опросов снова почувствовал, что спрашиваю на автомате. Но взбодрился, когда очередной соискатель назвал свое имя.

— Готтлоб Курт Генрих Тотлебен! Генерал-поручик из Саксонии.

Где-то я это имя уже слышал. От Суворова?

— Брал Берлин! Мы с вами, Ваше Величество, кажется там встречались (1).Невинно оклеветан, приговорен к смертной казни, но помилован вашей супругой и выслан без апшида из России.

Безбородко мне шепнул:

— «Без апшида» — значит, с позором, без рекомендательных писем.

Я благодарно кивнул.

— Продолжайте.

— Потом вернулся снова в Россию, поступил на службу и, получив под свое начало экспедиционный отряд, отправился в Грузию, где принес славу русскому оружию.

— Разрешите мне, Ваше Величество, — вдруг вмешался Саша Безбородко.

— Давай, — удивился я.

— Вы, господин генерал-поручик, России в Грузии наделали вреда больше, чем турки. Ваше дело разбиралось в ставке Румянцева. Вмешательство в борьбу между грузинскими князьями, происки против друга России, царя Ираклия, неудовлетворительное командование…

— Но я побеждал! И безвинно страдал от старого режима! Когда я узнал про вас, Ваше Величество, тут же покинул Варшаву, где в то время пребывал, но дорогой сильно заболел. Еле выкарабкался с того света.

— Пошел вон! — хмуро бросил я.

— Но государь…Я же подал вам мысль о сходстве…

— Вон!!! — заревел я. — Ваня! Шешковскому на заметку: если через 24 часа сей господин не покинет Москву, в темницу, тройка, Болото, «карачун»!

Тотлебен зашатался, но взял себя в руки и, не прощаясь, выбежал из комнаты.

Я чувствовал, что мои силы на исходе.

— Остался последний, Государь, — доложил Почиталин. — Некий француз виконт Мирабо.

— Кто⁈ — встрепенулся я. Мне не послышалось? Один из самых ярких деятелей начального этапа Французской революции?

— Оноре Габриэль Рикети, сын графа де Мирабо. На родине подвергался королевскому преследованию, чуть было не был заключен в замке Иф, но бежал в Россию, узнав о наших успехах. За него хлопочут господа Новиков и Радищев.

Все понятно. Он из этих, из масонов. Похоже, моя догадка верна.

— Зови!

В комнату вошел мужчина средних лет. Лицо изрыто оспой, но глаза горят внутренним пламенем, движения порывисты, но не лишены аристократического изящества. Он галантно поклонился, тронув пыль на полу пером своей шляпы.

— Я счастлив, сир, быть представленным столь выдающейся личности, как Ваша. Не примите мои слова за лесть. Я страстный поклонник идеи ниспровержения застарелых устоев, внесудебных расправ, от которых лично пострадал, и великой свободы, равенства и братства! Разрешите вручить вам мой труд «Очерк о деспотизме», где я высказал некоторые смелые мысли об управлении и необходимости постоянной армии. Они созвучны вашим деяниям!

Я благосклонно кивнул, принял довольно толстую книгу и благожелательно произнес:

— Расскажите немного о себе.

— О, Ваше Величество, признаюсь в молодости я немало покуралесил, постоянно конфликтовал с отцом, который то и дело отправлял меня в тюрьму. Его тирания отчасти сформировала мои взгляды. Когда до Франции докатились вести о ваших свершениях, я понял, что не могу остаться в стороне…

— За что вас хотели заключить в тюрьму?

Виконт потупил глаза:

— За вызов на дуэль обидчика сестры.

— У вас были долги?

— Увы! Молодость беспечна.

— Вам знакомо практическое хозяйство?

— Я управлял поместьями отца. Довольно успешно, хотя расходился с ним во взглядах на экономическую теорию.

— Дуэлянт, повеса, транжира, практик, теоретик, бунтарь и писатель с нестандартным мышлением… Вы приняты. Будете управлять Московским генерал-губернаторством.

Немая сцена. Челюсти попадали.

Я наслаждался. Пусть только попробуют меня спросить, почему я так быстро принял решение без всех своих каверзных вопросиков? Мой ответ будет краток — патамушта! Как мне еще объяснить, что Мирабо — это тот, кто мне нужен? Не знает русского и русских реалий? Не беда, Перфильев и все министры под рукой — помогут, подскажут, поправят. Гигантский бюджет, который будет направлен на нужды Москвы хотелось бы отдать в надежные руки. Он точно не будет воровать. Это на родине мог себе позволить наделать долгов. А здесь, в сердце чужой страны? Да еще переживающей невероятный социальный эксперимент? Да он из кожи вон будет лезть, чтобы оправдать, доказать и самоутвердится. Иначе ему придется ждать еще полтора десятка лет до нового шанса.

В общем, решено: Мирабо на Москву, а мне пора собираться в Питер. Заждалась меня бывшая столица.

* * *

Новый городской скотный двор у Штубенторского моста и прилегающие к нему городские улицы — одно из самый скучных мест австрийской столицы. Но только не сегодня, во время ежегодного прогона венгерских длиннорогих быков. Охочие до зрелищ горожане никак не могли пропустить такого развлечения, тем более бесплатного. Их предупреждали об опасности, процессию даже сопровождали драгуны с обнаженными саблями и пехотицы с примкнутыми штыками… Тщетно — зеваки толпились на тротуарах, подпирали спинами стены домов, высовывались из окон из дверей открытых лавок, даже наряжались как на праздник. Каждый надеялся на яркое происшествие. И очень часто их ожидания сбывались.

Луиджи Фарнезе специально выбрал этот день и гостиницу для ночевки в этом районе, рассчитывая затеряться в толпе и оторваться от возможных шпиков. В Вене все следили друг за другом, а за иностранцам особенно. Прачки, парикмахеры, гулящие девки, профессиональные нищие, камеристки, уличные музыканты и даже солидные коммерсанты — одним словом, все доносили кому следует. Предстоящая иезуиту встреча была слишком важной, чтобы полагаться на волю случая. Вот почему он покинул гостиницу, как только донеслись радостные крики толпы, гудение труб и звон литавров. Завернувшись в темный плащ, отправился к месту, где средней ширины переулок вливался в улицу, по которой двигался «парад быков».

Человек, в котором никто бы не опознал святого отца, не торопясь, но и не ускоряясь, шел туда, откуда уже доносилось тоскливые мычание, крики погонщиков с острыми палками, лай сторожевых собак, улюлюканье публики. Один бык не выдержал этой какофонии. Он выскочил из строя покорно бредущего на заклание скота, ударом широко расставленных кривых рогов откинул в сторону лошадь драгуна и свернул в переулок — прямо навстречу приближающемуся Фарнезе.

Не родился на свет такой бык, который мог бы испугать Луиджи, проведшего полжизни в Испании, видевшего десятки коррид и общавшегося со многими тореадорами. Были в его жизни моменты, когда он делил рабе де торе, рагу из бычьего хвоста побежденного быка, с его победителем, обсуждал тонкости схватки, восхищался «танцем смерти» или, наоборот, осуждал чье-то нечестную игру. Пути члена Общества Иисуса порой неисповедимы.

Случилось так, что на коротком отрезке между быком и человеком не оказалось ни одного укрытия. Фарнезе мог полагаться только на себя. Поэтому он тут же обнажил шпагу и скинул на левую руку свой черный плащ.

Бык начал разбег, выставив вперед рога. Внезапно перед его мордой взвилась черная ткань. Животное не обуяла слепая ярость, оно был лишь испугано и возбуждено. Его вели инстинкты и бойцовский характер. Бык притормозил, попытался поддеть черную ткань рогами, мотнул ими вверх и, следя налившимися кровью глазами за падающим плащом, начал опускать башку.

Фарнезе только этого и ждал. Скользнув в опасной близости от левого рога, он зашел сбоку от быка, дождался, когда бык опустит голову максимально низко, и сильным ударом вонзил двадцативосьмидюймовый клинок с клеймом Толедо между основанием черепа и первым позвонком.

Дескабельо — так назывался этот удар. Им матадоры добивали смертельно раненное животное. Считалось подлым его использовать, если бык мог еще сражаться. Но Луиджи было плевать. Был бы у него пистолет, он воспользовался бы им и выстрелил зверю за ухо. Была только шпага — ею он и устранил препятствие. Играть он намерен не был. Все, как он делал всегда — точный расчет, риск, сведенный до приемлемого, точный удар.

Бык замер, когда сталь вышла из его шеи. Он еще не понял, что проиграл, что он уже мертв. Из его глаза скатилась слеза, ноги задрожали.

Иезуит не стал дожидаться агонии. Быстро спрятав шпагу, накинув плащ на плечо, он двинулся дальше, навстречу скакавшему драгуну с занесенной над головой саблей, бежавшему за ним солдату, радостно оравшему во всю глотку, выставив перед собой штык, поспешавшей следом группе ротозеев, боявшихся пропустить, как будут забивать быка холодным оружием. В этот раз их ждало большое разочарование, и Фарнезе не желал, чтобы все догадались, что виновен в испорченном развлечении. Закутался плотнее в плащ и ввинтился в толпу, продолжающую реветь, свистеть и топать ногами, подзуживая быков на новую попытку.

Иезуит спокойно пробирался все дальше и дальше к концу процессии. Его никто не замечал: все глядели на поток из серых шкур, под которыми перекатывались мощные мускулы, и на качающиеся в воздухе рога, напоминающие острые персидские шамширы. Лишь одна собака что-то почувствовала. Прекратив лаять на мелькавшие бычьи ноги, она подняла голову, оглядела человека, от которого пахло смертью, и, поджав хвост, двинулась дальше. Фарнезе свернул в очередной безлюдный глухой закоулок.

Эта узкая тропа, извивающаяся подобно угрю между сгрудившихся старинных домов, петлявая и не знавшая солнечного света, вывела его к неприметному дому. Такому же мрачному, как и соседние, но еще не пошатнувшемуся под напором безжалостного времени. Крепкая калитка, скрепленная толстыми железными полосами, бесшумно приоткрылась после условленного стука. Безликий мужчина, изображавший привратника, молча посторонился. Он прятал мощные плечи под бесформенной накидкой, но холодный безразличный взгляд его синих глаз выдавал в нем бойца, а не прислугу.

Луиджи кивнул и проследовал во двор.

— Вам направо и по лестнице на второй этаж.

Не удостоив стража врат ответом, иезуит свернул, стал подниматься по высоким каменным ступенькам, вдоль стены, оплетенной багрянеющим виноградом. Осторожно распахнув дверь, он прошел по закрытой галерее второго этажа, спрятанной за окнами из кусочков слюды в свинцовых переплетах.

Новая дверь. Фарнезе постучал. Ему ответили. Приняв тихий отклик за разрешение войти, он прошел в комнату и тут же уперся взглядом в коротко стриженный затылок, торчащий над спинкой изящного кресла. Эту голову, посаженную на узкие покатые слабые плечи, он узнал с первого взгляда. Встреча была неожиданной и могла закончится чем угодно. Иезуит почувствовал, как мурашки пробежали по его спине, а руки непроизвольно дрогнули. Этот человек должен был находится в тюрьме за тысячу миль от Вены, но он был здесь. Никто иной, как Черный Папа.

(1) Существует легенда, упомянутая А. С. Пушкиным, что именно Г. Тотлебен подал подал казаку Пугачеву, участвовавшему в Семилетней войне, мысль о его сходстве с Пером III. Тотлебен первым штурмовал Берлин и подписал капитуляцию его гарнизона, оклеветав при этом графа З. Чернышева, сделавшего намного больше. Отчаянный авантюрист. В реальной истории умер от горячки в Варшаве в марте 1773 года. Видимо, перспектива занять место у самого трона спасла его от болезни.

Глава 12

Задержанные за домогательство к прохожим, уличные девки под присмотром городского стражника подметали улицы по решению Комиссии целомудрия. Заметили приближающегося мужчину в темном плаще и усиленно заработали метлами, посылая в его сторону клубы пыли. Развлекались.

Стражник рявкнул на них и извинился перед прохожим. Спешивший на встречу с Андером Свенсоном Фарнезе был слишком погружен в свои мысли, чтобы как-то реагировать.

Вновь и вновь он перебирал в памяти детали разговора с генералом Ордена Иисуса, Лоренцо Риччи, которого часто называли Черным Папой. Невероятная встреча, и еще более невероятные вещи услышал Луиджи.

Генерал высоко оценил поездку своего подчиненного в Россию и достигнутые договоренности с русским императором. Именно они освободили Риччи из застенок замка Святого Ангела — верховный понтифик Климент XIV настолько впечатлился перспективой распространить свет католичества на Дальнем Востоке, что немедленно поменял судьбу Черного Папы.

— Скоро, сын мой, ты услышишь о моей скоропостижной смерти в римской темнице. Не волнуйся: умрет мой двойник, — поделился генерал тайной информацией, и Луиджи понял, что его позиции среди братьев очень серьезно укрепились. — Мы получили шанс — невероятную возможность возродить Орден. Упустить его мы не имеем право. В деле такой важности нельзя пренебрегать ни одной деталью. Вот почему ты воспользуешься своим каналом связи с русскими и договоришься о моем посещении Петербурга. Я желаю лично встретиться с новым царем московитов.

Чтобы русские агенты поспешили связаться со своим начальством, было решено бросить им кость пожирнее. Генерал передал Фарнезе ответы графа фон Лимбург-Штирума, проливающие некоторый свет над тайной личности княжны Таракановой. Следы вели в Богемию, в Прагу. Продолжить поиски нужных доказательств придется теперь Свенсону — чехи люто ненавидели иезуитов. Там, где Луиджи грозила смерть от руки местного антиклерикала, швед мог преуспеть.

— Я немедленно туда отправлюсь, у меня есть зацепки в тамошних краях. И я обязательно сообщу в Москву о вашей просьбе о встречи вашего хозяина с моим, — пообещал Андер, когда встретился с Фарнезе и получил от него все добытые сведения.

Свенсон выехал в Прагу. Первым делом отправился в таверну «Мальвазия» на Градчанах, в которой не так давно стал свидетелем сборища моравских заговорщиков.

— Мне нужно встретиться с гернгутерами. Я привез им привет из России, — обратился швед к кабатчику.

Тот долго отговаривался незнанием, но упоминание Свенсоном нескольких имен — Зайделя из Теплицы и Жегака из Слатина — решило исход дела.

— Я пошлю весточку нужным людям, — решился кабатчик. — Зайдите ко мне через пару-тройку дней.

Андер отправился на свою старую квартиру, и ее хозяйка, фрау Марта смогла-таки осуществить задуманное — затащить в койку красавчика-скандинава. Время до назначенного срока швед провел в полном своем удовольствии.

Через три дня он встретился в «Мальвазии» с Зайделем, Жегаком и Антонином Нивлтом из Ртыне — все теми же заговорщиками, жизнь которых он спас, хотя они об этом не подозревали.

— Привет вам, уважаемые, от вашего собрата кузнеца Карела. Он благополучно добрался до Москвы и скоро вернется обратно с хорошими новостями. Прочтите это письмо.

Недоверчивые моравские братья тут же растаяли, как только ознакомились с документом. На лицах расцвели улыбки, а на столе тут же появилось разные закуски, вепрево колено в обрамлении доброй стопки кнедликов, свежее пиво и домашний сливовый самогон. Когда с едой было покончено, Антонин огладил свои усы и поинтересовался у шведа с тем добродушием, которое бывает у чеха только тогда, когда он от души поел и закусил:

— Драгоценный Андер, можем ли мы быть вам чем-нибудь полезны?

Оказалось, что могли. Свенсону требовалась их помощь в сборе сведений об одном лице. О молодой девушке, которая умеет играть на арфе, много путешествует по Европе, знает несколько языков. О невысокой красавице с большими глазами и веснушками, которая исчезла из Богемии несколько лет назад.

— Мы наведем справки, — серьезно кивнул Нивлт. — Чехия страна маленькая, что-нибудь да всплывет.

Через неделю встретились снова. Собранные вождями гернгутеров сведения оказались настолько же невероятными, насколько драматичными. Андеру удалось подкрепить их рядом документов. Посчитав свою миссию выполненной, он — к огромной печали фрау Марты — немедленно выехал в Вену, чтобы обрадовать Фарнезе.

* * *

Начался октябрь, и я, следуя данному обещанию, получил возможность лично ознакомиться с состоянием главной дороги Российской империи. А заодно понять трудности со снабжением Питера. Народная армия со мной во главе выдвинулась на северо-запад. Мое путешествие из Москвы в Петербург приятным назвать язык не повернется. Несмотря на усилия Никитина, который готовил поездку, ни места для ночевок, ни почтовые станции, где меняли лошадей, не говоря уж о дорожном покрытии, нельзя было признать удовлетворительными. Рваная скорость движения поражала: то разгонимся, то еле плетемся, преодолевая такие грязи, что экипажи, засевшие по днище, приходилась вытаскивать быками. И это в начале осени, когда дожди только зарядили и распутицы еще нет. Я очень жалел Подурова. Что у него сейчас творится с пушками… представить сложно. Чаще мы двигались верхами, но обоз не бросишь — в Петербург отправился не просто полки, но еще и правительство почти в полном составе, которое даже в пути продолжало работать.

До Вышнего Волочка добирались три дня, что считалось очень быстро. Там я уделил немного времени для осмотра водной пуповины, связывающей Петербург со всей страной. Состояние Вышневолоцкого водного пути оказалось вовсе не блестящим. До 1774 года он находился в частных руках, у семейства Сердюковых. Даже подумал: не предки ли это «мебельного» министра обороны из будущего? Последний отпрыск нынешних Сердюковых, Михаил, серьезно запустил гидротехнические сооружения, участились аварии, гибель судов и грузов. Екатерининские вельможи планировали в этом году выкупить Вышневолоцкую систему в казну, но не успели. Теперь всем этим безобразием предстояло заниматься мне. Выкупать я, конечно, ничего не собирался, конфискация, особенно у воров — наше все! Но где взять толкового администратора, способного потянуть этот груз? Это вопрос, который можно было задать в отношении всей России…

Ради интереса решил на себе испытать прелести водного сплава. В Вышнем Волочке нашлись несколько судов, которые спешно строились для запланированного еще до моего появления в Москве большого путешествия императрицы для осмотра водной системы (1). Погрузились. Прошли несколько шлюзов. Добрались до Мстинских порогов. Далее начался рафтинг, причем не на надувных лодках, а на длинных деревянных барках. Уровень Мсты искусственно подняли, спустив воду из озер. Она кипела, как в котле, барки мчались с бешеной скоростью, преодолев за час 35 верст. Не дай бог перевернешься… Глубина местами не превышала аршина, но сверхмалая осадка судов — 14 вершков — и искусство лоцманов позволили избежать несчастья.

Добрались водным путем до Боровищей, остановились в доме купца Гуттуева, чтобы перевести дух. Сперва хотел дождаться правительства и провести совещание с министрами, но потом передумал. Что я им скажу? Какие планы двигать в первую очередь? Тут бы от грязи отмыться в баньке и выспаться.

Умом понимал: Вышневолоцкую водную систему бросать никак нельзя. За исключением зимнего периода, когда наладится санный путь, она являлась главным связующим звеном со всем северо-западом и балтийскими портами и играла, помимо всего прочего, градообразующую роль. Считай, стратегическая «артерия» страны. По Руси-матушке я проехал изрядно и не мог не отметить относительно цветущий вид городков и сел вдоль каналов. Можно решить проблему Мстинских порогов, одеть в гранит шлюзы и проложить бечевники по Тверце, Мсте и Волхову — это все вполне выполнимая задача по нынешнему времени (2). Благо нужный специалист неожиданно нашелся. Серьезный гидроулик, то есть специалист по гидротехнике, ожидал меня в Боровищах. Им оказался приглашенный в прошлом году Иоганн Конрад Герард. Он согласился составить вместе со смотрителями участков водной системы и шлюзовыми мастерами смету ближайших работ и их же возглавить. Технический персонал, включая чиновников всех рангов, мне благополучно присягнул. А куда им деться?

С другой стороны, правильнее было бы развивать сухопутные дороги. Шоссейные требовалось одеть в «каменные одежды», т.е. построить насыпи и отсыпать щебнем, настелить поверху плиты — безумно дорогой проект по состоянию моих финансов. Железные? Когда еще будут! Кулибин наткнулся на неожиданную проблему, касающуюся даже конок. Как заставить крутиться железные колеса под большой нагрузкой? Пришлось нарисовать ему эскиз примитивного подшипника скольжения. Мой гениальный изобретатель возбудился, принялся рассуждать о прототипе самобеглого экипажа…

— Петрович! — пришлось мне немного вправить ему ума перед отъездом из Москвы. — Очень ты увлекающаяся личность. Разбрасываешься. То часы удивительные, то подъемную кабину мне хочешь в Теремок провести, то в Нижнем канатную дорогу, движимую силой воды, устроить, чтобы ярмарку в Кремль с берега поднять… Вникни, прошу, в главное. Коммуникации для нас важнее всего.

— Уж больно мудрено Ваше величество изволит выражаться, — тяжело вздохнул Кулибин

— Коммуникации — сиречь разные пути. Водные, дорожные…

— Теперь понял.

— Желаешь и другие проекты? Творчество твое ограничивать не имею права. Но и ты меня пойми. Держава сама себя не устроит. Создавай изобретательские конторы по направлениям и следи за их работой. Перфильев тебе финансы выделит — золото с Урала пришло.

— Что самое важное?

— Довести водоход до ума. Ну, чертеж железной дороги изволь мне представить через месяц. С указанием всех размеров. Хорошо бы бюджет.

В общем, дороги, дороги, дороги… Сколько раз я еще вернусь к вам в своих думах? Засыпал я в купеческом доме с тяжелым сердцем. Меня ждали не менее трудные вопросы государственного управления. Питер со всеми его коллегиями, их архивами и сотрудниками. А еще война…

* * *

Град Петра встретил меня настороженно. Нет, полки Ожешко и Зарубина бурно приветствовали своего царя, не скупясь на эмоции. Но их не хватило даже на весь Невский. А обыватели попрятались. Лишь редкие кучки горожан пялились с перекрестков улиц на мой кортеж да толпились за плотными шеренгами легионеров, построенных на Дворцовой площади для торжественной встречи и награждения.

Я спешился с Победителя под громкое «Ура!» от казаков. Прошелся вдоль их рядов, раздавая медали «За взятие Петербурга» особо отличившимся. Эти награды были изготовлены на Московском монетном дворе специально для этой церемонии.

У входа в Зимний меня с моими товарищами встречала многочисленная прислуга — лакеи в ливреях, не уступавшим фельмаршальским мундирам, истопники, полотеры, прачки, кухарки в накрахмаленных фартуках и чепцах, гоф-фурьеры, мундшенки-виночерпии, кофешенки, тафельдекери и прочие официанты с мундкохами, камердинеры, горничные… Несколько тысяч — целый полк дворцовой челяди, поголовно обладающей классным чином и не имевшей права переходить на гражданскую службу. И ведь никто не сбежал! Хотя многие тут мягко сказать не бедные. На меня смотрели с нескрываемой тревогой за будущее и со страхом за собственную жизнь. Куда их девать, я придумать пока не мог.

Не только обслуга, но и сам дворец, его интерьеры поразили воображение казаков, бывших мелких дворян и разночинцев, составлявших мою свиту. Им достаточно было очутиться у подножия Парадной лестницы, ведущей на второй этаж к сердцу зимнего Дворца — к Тронному залу. Я поднялся по мраморным ступеням до первого поворота, оглянулся — стоят застывшие, глаза выпучили и не дышат. Словно пришельцы, словно не в Россию попали.

Все иное. Запах другой. Не пыли веков и ладана, как в Кремле, ни печного духа, как дома. А чего-то нового, блестящего, почти бездушного или неживого. Свежие краски, лак, блеск и сияние люстр, мрамор, резьба. Оттого, может, и ощущение было такое — будто вступаешь в театральную декорацию, а не в прежнюю бысть верховной власти. Кремль — он свой, хоть и запущенный, почти порушенный. Дышит стариной, кровью, молитвами. Там чувствуешь себя хозяином земли русской. А тут…

— Чего застыли, как неродные? Айда за мной!

Двинулись по лестнице, по которой обычно поднимались важные послы и знатные гости из стран заморских. Мои орлы — Перфильев, Чумаков, Зарубин и прочие — все эти мужики, что не раз в лицо смерти смотрели, что Кремль брали да Смоленск, что Румянцева под Серпуховом остановили и Каменского под Белевым разгромили, вдруг стушевались. Глаза округлились. Идут, словно по стеклу, боятся наступить лишний раз на мраморную ступеньку.

С грехом пополам добрались до верхней площадки. Глянули сквозь длиннющую анфиладу залов, и снова ступор. Словно увидели бесконечный лабиринт, созданный для того, чтобы потерять простого смертного. Зеркала, огромные, от пола до потолка, множили пространство, теряешься в их блеске, не понимая, где стена, где отражение. Потолки, кажется, уходят в небо, расписанные так, что голова кружится, если долго смотреть. Золото. Везде. Неприкрытое, кричащее. Не только на стенах, в лепнине, на мебели, на дверных ручках, на рамах картин. Оно даже на полу! Наборный паркет, узорчатый, словно тканый ковер, но сделанный из разных пород дерева, инкрустированный, сияющий под сотнями свечей в хрустальных люстрах. Резьба. Дорогущая. Не только по позолоченному липовому дереву, но даже по кости, по перламутру. Инкрустация на мебели, на стенах. Столики, кресла, стулья — каждый предмет, кажется, произведение искусства, на которое потрачено столько труда и умения, что уму непостижимо.

Картины… На стенах лица незнакомые, важные, в париках, в шелках, в драгоценностях. Смотрят свысока. Чужие. Интересно, а Катька уже успела купить полотна Рембранта и Рафаэля? Увижу ли я тут «Данаю» и «Святое семейство»? Слава богу, что Зимний не разграбили. Ожешко догадался сразу при входе в город поставить караулы. Которые я прикажу еще больше усилить. Ведь тут такое богатство хранится!

Что у моих людей в голове? Какие мысли бродят? Восторга что-то не видать. И осуждения. Лишь оторопь.

А ведь могли подумать: «это же сколько всего за энтакие деньжищи можно было бы в стране сотворить?» Или по-другому: «сколько же крови из простого люда выпито, чтоб такое устроить?» Неужели не одному из них не могла в голову прийти мысль, что вся эта красота тоже нужна? Что может, может она послужить народу! Пусть приходит, любуется. Смотрит на все это без страха, без унижения. Пусть видит, куда уходили их труды, их кровь, их пот. А может, кто-то из простых людей, из талантливых, вдохновится? Увидит эту красоту, эту резьбу, эти картины. Захочет стать архитектором? Или художником? Или скульптором? От этого большая польза государству выйдет.

Наверное, не готовы они еще к таким откровениям. Об этом мы поговорим завтра. А пока…

Стараясь аккуратнее топать сапожищами по штучному паркету — войлочных тапочек-то для уличной обуви еще не завели, — я повел ближников сквозь анфиладу залов второго этажа. За окнами плескалась Нева, а суровые бастионы Петропавловки хмурились на роскоши противоположного берега. Вдоль стен скользили лакеи, показывая дорогу, пытаясь изображать из себя тени.

Добрался до Большого тронного зала. Семь ступенек эскедры с кариатидами и с высоченными столбами, поддерживающими резной балдахин над троном в нише, преодолел не заметив. Уселся на седалище императорской власти. Развалился. Даже слегка попрыгал, словно пытался выбить пыль из насиженного романовскими задами места. Мягко.

Мне стало смешно — еле удержался, чтобы не хихикнуть. Столько пафоса, мишуры — и что в итоге? И вообще… Как здесь можно жить-то, помещенным в такое гигантское пространство, под этими расписными плафонами, теряющимися в вышине? В чем тут величие, когда чувствуешь себя букашкой в безразмерной золотой расписной клетке? Зимний хорош как музей, таковым его и сделаю, но здесь обитать… Бррр. Мне эта вопрос всегда приходил на ум, когда посещал в прошлой жизни шедевр Растрелли.

Отныне Зимний застынет в вечности. Не доберется теперь гениальный Кваренги до здешних интерьеров. Вряд ли. Жалко? Как бы не так! У меня дороги в таком состоянии, что впору удавиться. Люди живут в землянках, кутаясь в завшивленные шкуры. В скоромные дни радуются пустым щам, а то и корочке хлеба. Вот когда последний мой подданный получит свою булку с маслом и крепкую крышу над головой, вот тогда и подумаем о красоте, лепнине и прочей позолоте. Конечно, найдутся морализаторы в будущем, которые меня осудят и назовут скопидомом. Их бы сюда, на самое дно народной жизни, на котором копошится подавляющая часть населения империи!

— Человек, — кликнул я ливрейного, почтительно замершего в сторонке. — Кто тут у вас за банкеты ответственный?

— Гоф-фурьеры и старший мундкох. Изволите позвать, Ваше императорское величество?

О как отчеканил без запинки! Прогиб засчитан.

— Валяй!

К трону быстро приблизился немолодой, но крепкий мужчина с угодливой улыбкой на лице. Она тут же стерлась, когда он услышал мои слова:

— Мне совещание нужно устроить. Здесь слишком просторно. В одном из залов анфилады, через которую мы прошли, большой стол накройте по числу моих спутников. И что-нибудь на него метните. Свежего хлеба, окорока, рыбки копченой, сыров… Икры не нужно, надоела. И всяких паштетов-рулетов тоже ни к чему. Попроще, без деликатесов.

— Когда Ваше Величество изволили проживать во Дворце, очень уважали биточки по-кенигсбергски. Подать?

Эко он ловко меня лизнул. Мол, помним, любим, не забыли. Всегда, что надо подскажем, где нужно поддержим.

— Можно и биточки. А еще пиво. Пиво есть?

Думал встретить отказ, смешанный с укоризной, и прикрикнуть в ответ «царь я или не царь? Царь пива желает!». Но не тут-то было.

— Всенепременно! — прижал к груди руки гоф-фурьер, склоняясь в поклоне. — Варим на кухне Русский Имперский стаут. Англичанин на то выписан из заграницы.

— Стаут сгодится, — успокоился я. А внутри порадовался. Темное пиво!

Челядь забегала. Как по мановению волшебной палочки, в соседнем зале, называвшимся антикамерой, появились столы. Лебедями вспорхнули белоснежные скатерти, из ниоткуда посыпалось на столешницы столовое серебро, хрустальные бокалы заняли свое место, стройные и высокие, как лейб-гренадеры. Сложные многоэтажные конструкции, заполенные разнообразным закусоном, плоские блюда с нарезкой, графины с пивом так и замелькали в руках официантов в ливреях.

При виде стаута отмер наконец Чика, в остолбенении наблюдавший, как и все прочие, халдейскую суету сквозь отрытые проемы Невской анфилады. Моим ближникам, сиротливо столившимся у самого входа в Тронный зал, было нетрудно разглядеть в подробностях, что происходит.

— Вот это по-нашему! А то в Москве, царь-батюшка, у тебя на столе все квас да морс…

— Особо не увлекайся. Всем говорю. Будем думу великую думать, как будем дальше действовать. Проходите, гости дорогие, за столы.

Все расселись. Выпили-закусили чем Бог послал. Официантов, замерших вдоль стены, выгнали, чтобы уши не грели. Перешли к насущным вопроса.

В первую очередь, Сенат, включая Тайную экспедицию, здание Двенадцати коллегий на Васильевском острове, Тайная канцелярия в Петропавловке, казначейские экспедиции, Ассигнационный банк и Монетный двор, таможня. Каждому прибывшему со мной министру в составе московского десанта — госструктура по его профилю.

— Ждите, что на вас будут смотреть как на заезжих варягов. Непременно столкнетесь с саботажем. Берите с собой людей Ожешко, и сразу прикладами, прикладами… Без церемоний. Архивы опечатать. Людям из Счетной палаты Немчинова приступить к ревизиям. Сперва по верхам, потом к расширенным. Желающим служить дальше чиновникам — присягу под нос, а кто заартачится, тех сразу под домашний арест. После ревизии освободим.

— Московский гость хуже татарина, — хохотнул Чика.

На него зашикали. Нарезанные мной задачи были слишком ответственными, чтобы веселиться. Один Шешковский, отправившийся со мной в Петербург и расставшийся с начальником Соколовым, оставленным на Москве, тихо чему-то улыбался. Не иначе как лелеял будущие расправы над давними недругами.

— Ты особо, Степан Иванович, не лютуй, — предупредил его, чтобы не увлекался. — Петербург скоро совсем обезлюдит. А город-то для нас крайне важный. Окно в Европу как-никак.

— Скорее ложа для благородных господ, из которой они в бинокли театральные разглядывали европейское благолепие, чтобы потом его бездумно копировать.

— И это тоже, согласен. Но как центр культуры, как торговый порт и стоянка флота Петербург для нас все также бесценен. Что у нас с Кронштадтом?

— Заперлись морячки и молчат. Парламентеров отсылают, не давая к берегу подойти. Ждут. Не иначе как средиземноморскую эскадру. О ней сведений нет, — тут же добавил мой начальник военной разведки.

— Плохо. Ну да пусть пока сидят — выделите несколько батальонов их блокировать. Зима придет, хлебушка попросят. Что у нас еще по военным делам?

Прибывший со мной Крылов тут же отрапортовал.

— Шведы малыми силами осаждают выборгский замок. Армия Густава где-то по финским лесам скитается. Поскольку его флот контролирует балтийскую лужу, сведений поступает очень скудно и медленно. Прибалтика нас встретит в штыки. Остзейские бароны настроены на решительное сопротивление. Рассчитывают на поддержку русского корпуса, оставшегося в Польше. С целью их устрашения командующий Подуров ведет армию из Москвы в направлении Новогород-Псков.

— Полагаю, вся эта прибалтийская шушера сразу подожмет хвосты, как только подойдут наши войска.

— Я такого мнения, Ваше Величество.

— В таком случае у нас есть немного времени, чтобы обустроить наши дела в Петербурге. Лично я намерен заняться Иностранной коллегией. Мало того, что была она фактически обезглавлена с отставкой Панина, так еще важнейшие государственные бумаги оказались без присмотра.

Новиков закашлялся и судорожно глотнул пенного стаута.

— Что с тобой, Николай Иванович?

— Не знаю, как сказать…

— Говори прямо, как про меж нас принято.

— Архив коллегии иностранных дел хранится в Москве, в особняке на Потешном переулке. Там же и все важнейшие бумаги, до державы имеющие касательство. В прошлом году там работал. Духовные грамоты русских князей изучал.

— Так что же сразу не сказали! — вспылил я, отпил пива. — Там же важнейшие документы, договоры с иностранными державами! Понимать надо!

— Архив под нашей охраной и плотной опекой, — тут же вмешался Перфильев.

— Ладно. А что ж у нас в Петербурге?

— Секретная и публичная экспедиции в здании на Исаакиевской набережной, — тут же доложил Безбородко. — Политическими делами ведает первая, а всякого рода объявлениями, почтой и прочим — вторая.

— Вот завтра мы с тобой туда и наведаемся. Непорядок, что такая важнейшая для государства работа осталась без контроля.

— Что с Выборгом будем делать, Государь? — решил уточнить Крылов. — Непорядок, что у нас под боком враги промышляют.

— Твоя правда, генерал. Отправим-ка мы туда Чику с его легионом. Пусть как следует шуганет супостата. А потом подумаем, как Густаву по шапке надавать.

Чика подскочил на стуле:

— Разреши, царь-батюшка, выступить поутру!

— Не терпится тебе? Что ж с тобой поделать. Отправляйся!

Не ведал, не гадал я, что своим решением послал на смерть многих дорогих мне людей.

(1) В реальной истории это путешествие состоялось в 1785 г. Флотилия из более чем 30 судов была полностью подготовлена к 1775-му. Суда строились в Вышнем Волочке и в Боровищах (старое название Боровичей). Остается только диву даваться, чем 10 лет (!) занимались полностью снаряженные экипажи.

(2) Бечевник — дорога вдоль канала, по которой двигались лошади бечевой тяги грузовых барок.

Глава 13

Море. Гладь свинцовая до горизонта.

Сенька Пименов, как и тысячи других легионеров, не мог налюбоваться этим дивом дивным. Он хоть горы видал, а многие его однополчане окромя лесов и ополья ничего другого в жизни не встречали. Топали по дороге, вьющейся вдоль песчаного берега, усеянного соснами, и все время косили глазами налево. Наплевать, что мелкий дождик моросил не переставая — егерь ко всякой погоде привычен. Зато интересно!

Прапорщик Пименов выступал впереди батальона. На плече зачехленное знамя, за спиной винтовальный карабин, за правым плечом подпрапорщик, его заместитель, за левым — барабанщик, отбивающий темп ходьбы. Военный шаг на марше в аршин. Крепко смазанные ваксой короткие егерские сапоги отбивали нужное расстояние, держали интервал.

Сенька отпросился от муромцев у Никитина, когда только добрался вместе с ними до Петербурга и увидел родной легион. Его производство в младший офицерский чин все резко изменило. Прапорщика не поставишь в почетный караул вместе с солдатами и унтер-офицерами. А куда? Вечным дежурным по роте, по полку, ответственным за чистоту в обозе и при кухнях? В рунд, проверявший дозоры? Или нужники с младшими профосами досматривать, чтоб вовремя были засыпаны, ежели нечисты? Его включали в состав таких команд — и к полевым кухням, и к ямам помойным, — но чаще он чувствовал себя неприкаянным. Все вакансии знаменосцев в полку были заняты. Его временно включили в резерв, он прошел обучение, как должно поступать младшему обер-офицеру при несении флага. Да вот беда: муромцы не участвовали в атаках, когда прапорщиков со знаменем в руках выбивали одного за другим. Вечный запасной — такая участь не соответствовала кипучей Сенькиной натуре.

Пименов встретил Зарубина, выходящего из Зимнего Дворца, как отца родного. Разве что в ножки не упал.

Чика его узнал, крепко обнял:

— Уже офицер? Красавчик! Небось снова отличился?

— Было дело, — потупил Сенька глаза и рассказал, не вдаваясь в подробности, про свою беду. — Заберите меня с собой, господин генерал! В свой батальон хочу вернуться!

Зарубин все эти «ваше превосходительство» и «выше высокоблагородие» на дух не переносил. Порядок обращения к офицерам в легионе был простой — «господин генерал», «господин полковник», а промеж офицеров и вовсе по имени-отчеству. Сенька об этом знал прекрасно и потому не подкачал.

— Откуда про поход узнал? — удивился Чика, но сразу сообразил, что выступление к Выборгу тут не причем. — Сейчас порешаем!

Никитин прапорщика отпустил с чистым сердцем, но остальных егерей оставил при карауле. Ему нравилось, что охрану у царского шатра, квартиры или покоев несли геройские старшие унтер-офицеры. Ставил теперь их по очереди в смену.

Командир батальона, премьер-майор Синичкин, Василий Степанович, крепкий телом и улыбчивый, Сеньке обрадовался.

— До чего ж ты, Арсений Петрович, вовремя к нам прибыл! Наш-то знаменосец первой роты впал в порочные поступки и невоздержания. Отстранил от службы. А ты уже тут как тут. Не иначе, Всеблагой пособил. Все ли нужные приемы и артикулы знаешь? Сможешь ли должность такую важную с достоинством снести? Знамя первой роты — это знамя всего батальона!

— Хватило времени изучить, господин премьер-майор.

— Вот и славно. Завтра по заре выступаем на север!

От Петербурга до Выборга без малого сто верст. Зарубин рассчитывал подвести легион максимально близко к городу за три дня и атаковать осадный лагерь шведов утром четвертого. Немного путали карты ночевки — хуторов вдоль побережья было маловато на такую ораву, батальоны по отдаленности квартир вставали на постой на приличном расстоянии друг от друга. Утром много времени тратили на то, чтобы заново построить полковые колонны — сказывалась нехватка строевых офицеров. Казачьи разъезды уходили с дозорами в ночь, чтобы на восходе солнца егерей не застигли со спущенными штанами.

Батальон Синичкина в последний день марша оказался в авангарде. Сеньку распирала радость от возвращения в родной батальон и гордость — выходило, что он со своим знаменем двигался на острие легиона, как наипервейший зарубинец.

Все бы ничего, но что-то мешало ему в сапоге. Подложил он охлопочков шерстяных по совету своего подпрапорщика, да то ли неудачно, то ли сбились к носку. Прихрамывал.

Как побудок отстучали по заре, как помолились «Господи Иисусе Христе Боже паситель» и «Богородице Дево радуйся», роты в колоннах двинулись к Выборгу. В молочном тумане, когда и дорогу еле-еле видать, капралы с ноги сбились, чтобы держать положенные двойные интервалы на шаг между взводами.

От самого Петербурга дорога вилась меж густого леса, поредевшего на подходе к Выборгу. А сегодня, только тронулись, выбрались на странное открытое пространство. Боковое охранение доложило: песок и молодые сосенки меньше аршина. Видать, свели вековой мачтовый лес, раскорчевали и новые деревья засадили. Им еще рости и рости.

Прилично, надо сказать, лес порубали. Батальон все шел и шел, а опушки нового бора нет как нет.

— Что-то давно от передовых дозоров нет известий. Не шлют казачки эстафету. И от основных сил мы порядком оторвались, — обеспокоено заметил Синичкин, подозвав к себе ротных капитанов.

Туман начинал постепенно уступать набежавшему утреннему ветерку. Рвался на клочки, истаивал, и за этой белесой паутиной уже проглядывали близкие контуры очередного векового леса — так приблизились, что можно было разглядеть отдельные деревья.

— Останавливайте колонну, — распорядился премьер-майор.

Зазвучали команды, далеко разносясь по вырубке:

— Рота, стой, фузеи под курок!

Взвод за взводом замирали по стойке «смирно»: ружья за шейку приклада под курок и отвесно у правого плеча.

— Господин премьер-майор! — окликнул Сенька командира. — Разрешите сапог переменить. Успею, пока стоим?

Батальонный махнул рукой — действуй. Пименов передал знамя подпрапорщику, плюхнулся на задницу, стянул левый сапог, расстегнув суконные штиблеты (1). С наслаждением пошевелил пальцами ног и склонился над раструбом сапога, вытаскивая клочки шерсти. Это его и спасло.

Рассветную тишину разорвал грохот ружейных выстрелов. Залп следовал за залпом. Стреляли, казалось, отовсюду — с земли, деревьев, с фронта, флангов. Полностью рассеявшийся туман сменил белый пороховой дым.

Первая рота егерей оказалась под перекрестным огнем. Ее смели практически полностью за несколько минут, хотя обычно в колонном построении потерь было меньше, чем в шеренгах. Но слишком много оказалось врагов в засаде, и командовали ими не новички.

Позднее выяснилось: Густав III пребывал в отчаянии из-за бессмысленных осад русских крепостей Олафсборг, Фридрисхгам и Выборгслот и своего метания по Финляндии. Не помогали даже атаки с моря и активная поддержка со стороны финнов. Тогда он принял решение сосредоточиться на Выборгском замке. Погрузив лейб-гвардию и другие полки на галеры, шведы отправили эту ударную группу на Карельский перешеек. Никто не мог им помешать при их полном господстве на Балтике. Не успели выгрузиться, из Петербурга поступили тревожные новости: легион русской легкой пехоты с кавалерией и легкими орудиями выступил на север для деблокады Выборгского замка. Лейб-драбант Курт фон Стедингк, к военным советам которого Густав прислушивался, предложил организовать засаду. Выбрали подходящее поле с сосновым подростом и густым хвойным лесом за ним. Получая через финнов исчерпывающую информацию о движении легиона, спокойно и не торопясь подготовили скрытые позиции. Отборные пехотные части доукомплектовали местной ландмилицией. Эти финны-добровольцы очень пригодились, когда до леса добрались казачьи разъезды. Их вырезали ножами без единого выстрела. Потом эти же милиционеры забрались на деревья на опушке, приготовившись к стрельбе, а гренадеры и фузилеры устроились на земле, прикрывшись нарезанными ветвями. Глупые московиты подошли почти вплотную. Что-то почувствовали, но это их не спасло. Сине-желтые атаковали внезапно и безжалостно.

Мало того, что егерский батальон был застигнут врасплох, он еще и оказался в несвойственной роли дичи, хотя его готовили быть охотником. Инструкция, по который готовили легион гласила: «Егерю приучаться к быстрому беганью, подползать скрытыми местами, скрываться в ямах и впадинах, за камнями, кустами, возвышениями, стрелять только цельно и, ложась на спину, заряжать ружье. Использовать с умом свою фузею с должной дистанции, стараясь не пересекать верную черту вражеских пуль». Где прятаться? Кругом ровная песчаная поверхность, в которой и ямку выкопать затруднительно, и дохлые сосенки, только путающиеся под ногами. До кромки леса, откуда шведы повели огонь, не более ста шагов — самая невыгодная дистанция для дальнобойных егерских фузей, позволявших убивать, находясь в безопасности. Вот почему уцелевший при первых залпах премьер-майор Синичкин отдал, казалось бы, позорный приказ для победоносного зарубинского легиона.

— Ретирада! Убитых и раненых на руках уносим.

Прапорщик Пименов вскочил на ноги, так и оставшись в одном сапоге. Подхватил выпавшее из рук сраженного подпрапорщика знамя и запрыгал прочь от леса. Его бывшая вторая рота бросилась ему навстречу, чтобы подхватить павших товарищей и их оружие. Васятка Щегарь, Сенькин односельчанин, добежал первым до убитого подпрапорщика, взвалил его на плечо и поволок в тыл. Пули, продолжавшие лететь из леса, жужжали злыми осами над головой или с тупым звуком бились в мертвое тело в зеленой куртке с обер-офицерскими лычками на воротнике — даже в смерти унтер защищал рядового.

Не всем Васяткиным товарищам повезло. Капральство за капральством валилось на землю убитыми, ранеными. Стоны и проклятья понеслись в сторону леса. И редкие, но точные выстрелы. Прежде чем подхватить погибшего однополчанина, редкий егерь не разряжал фузею в сторону противника.

Из леса принялись выбегать шведы в своих шапках-цилиндрах с огромными цыплячьего цвета султанами. Формировали шестишеренжечный строй, чтобы обрушить на убегающих русских огневой вал, под сигналы барабанщиков, сопелочников и рожечников в живописной форме со множеством галунов и прочих украшений. Лейб-гвардейцы уже считали, что победили, что русские в панике бегут. Что еще одно усилие, дивизионный залп плутонгами — и с московитами будет покончено. Король Густав, наблюдавший за разворачивающейся трагедией в подзорную трубу, радостно воскликнул:

— Курт, твоя задумка полностью удалась! Выпускай кавалерию, пока не подошли главные силы московитов! Это вам не за стенами прятаться! В чистом поле мы покажем вам, где раки зимуют!

— Слушаюсь, Ваше Величество!, — склонил голову фон Стедингк и слегка ожег коня плетью, чтобы поскорее передать эскадронам королевский приказ.

Шведы ошибались. Батальон был потрясен, почти ополовинен, но не утратил ни сил, ни желания сражаться. Легион был на подходе, нужно было продержаться немного — полчаса, час. Рота арьергарда уже разворачивалась в цепь, чтобы прицельной стрельбой прикрыть отход товарищей, выносивших раненых и убитых.

Ее меткий огонь заставил надвигавшихся лейб-гвардейцев сбавить шаг. Не успели они изготовиться к стрельбе, как русская цепь подалась назад, за новую линию егерей в зеленых мундирах, заметных на бледно-сером фоне лесной вырубки. Не просто перебежали, но и помогли товарищам выносить тела все дальше и дальше.

— Оторвемся? — спросил на бегу Синицын у капитана, командовавшего ротой арьергарда.

— Не могу знать, господин майор.

Василий Степанович поморщился, но промолчал. В обычных обстоятельствах он бы не упустил случая отчитать немогузнайку — премьер-майор терпеть не мог таких ответов.

— Где ваш сапог, прапорщик? — окликнул догнавшего его батальонного знаменщика. Командир был приятно удивлен, что тот выжил, но непорядок с формой его неприятно поразил.

— У леса остался, прошу прощения, — извинился Пименов. Он приложил руку козырьком к бровям, всмотрелся вдаль на правый фланг и тревожно вскричал. — Кавалерия!

— Отрезать хотят! Не успеем теперь оторваться.

Он горестно закрутил головой. Уперся взглядом в тяжело дышавшего Щегаря, продолжавшего удерживать на плечах тело подпрапорщика. Премьер-майора удивило количество пуль, впившихся в спину убитого унтер-офицера.

Васятка догадался, на что смотрит старший командир. Дал пояснение, напрочь позабыв в горячке отступа о принятых в легионе правилах:

— Спаситель мой, вашбродь. Все пули мои на себя принял.

Синичкин вздохнул. Вдруг глаза его яростно сверкнули.

— Батальон, слушай мою команду! Строй баррикаду из убитых тел!

Дикий для любого православного приказ сперва ошеломил солдат, они уставились на батальонного как на сумасшедшего. Бережное отношение к павшему, серьезное суждение о смерти, традиция вымаливать усопшего для избавления от вечных мук — все это восставало против, душа восставала против. Но премьер-майор был спокоен.

— Патронташи снимать, а потом клади тела по косой внахлест!

Первыми отмерли унтер-офицеры. Они принялись громкими криками подбадривать егерей, охаживая замерших шомполами по спинам и плечам.

Немного поколебавшись, решился и Васятка Щегарь. Он бережно опустил тело унтера на землю. Перекрестил его, поцеловал в бледное лицо, которое уже покинула жизнь.

— Спасибо, что спас, родной! Век за тебя буду бога молить! — с этими словами он снял патронташ, отложил его в сторону и проверил свою фузею.

— Сооружай полукруг! Раненых в центр! Пименов! Знамя распустить и поставить на баррикаде!

— Слушаюсь, господин премьер-майор!

Красное знамя егерей с зеленой нашивкой в виде скрещенных еловых веточек заполоскалось на ветру. Захлопали фузеи — егеря, получив подобие защиты, усилили огонь. Последние капральства из роты прикрытия спешили укрыться в «кровавом бастионе».

Наступавшие батальоны лейб-гвардейцев подались назад. Им показалось, что на них накинулся рой огненных ос. Закачались и поклонились земле желтые султаны. Офицеры закончились первыми — Пименов постарался со своим винтовальным карабином, не знавшим промаха. Потом пришел черед сопельщикам с барабанщиками, унтер-офицерам… Шведы показали спину.

— Коница! Коница! Заходят с фланга!

— Приготовиться к построению в каре! Штыки из портупей — долой! Штыки примкнуть по моей команде!

Шведская кавалерия до хликого укрепления русских не добралась. Неожиданно над ней вспыхнули разрывы шрапнели. В бой вступила полковая артиллерия легиона, бившая не на 60 саженей, а на все 100–120 — дальше, чем полевая. Набиравшие скорость эскадроны смешались, начали поворачивать коней. Конницу буквально выкосило под ноль — спаслись буквально отдельные всадники.

«Кровавый бастин» разразился радостными криками.

— Штыки убрать! Продолжить цельную стрельбу! — надрывался Синичкин и вдруг захрипел, зашатался, повалился с пробитой насквозь грудью.

Рядом с ним попадали многие офицеры, не укрывавшиеся от вражеского огня за бруствером из солдатских тел. Это вступила в дело шведская артиллерия, накрывшая русские позиции картечью.

Новые тела отправились на верхи баррикады. Лишь батальонного командира и двух сраженных капитанов положили рядом с ранеными. Их накрыли спасенным знаменем второй роты.

В батальоне состояло 990 человек, разбитых на шесть рот. Ими командовали два штаб-офицера, четыре капитана, шесть поручиков и девять подпоручиков. Так вышло, что картечные залпы почти обезглавили егерское подразделение. В строю остались лишь два поручика, один из которых был легко ранен и продолжал сражаться, и пять подпоручиков. Все прапорщики, кроме Пименова, были уничтожены финнами-охотниками, которым обещали заплатить золотом за каждого убитого знаменосца.

— Гренадеры! От леса наступают лейб-гренадеры!

Давно миновало то время, когда гренадеры использовали в бою гранаты. Эффективность стрельбы усовершенствованных кремневых ружей сделала бомбометание смертельно опасным. Гренадеры, в которых отбирались самые сильные и высокие солдаты, превратились элитные штурмовые части. Шведские еще и отличились во время переворота в Стокгольме в 1772 году. В честь этого замечательного события они носили на рукаве белую повязку, подражая свите короля.

Несмотря на плотный огонь с бастиона, потерю офицеров, шагавших в первых рядах, и постоянно падающие знамена, они добрались до дистанции в сто шагов. Ротные командиры и барабанщики заняли позицию позади строя и потому уцелели.

— Нидерфален!

Первые пять шеренг опустились на колено. Шестая произвела залп. За ней пятая, вставшая в полный рост, затем четвертая…

Рой пуль обрушился на «кровавый бастион» — столь плотный, что егерям пришлось спрятаться. Убитых и раненых резко прибавилось.

— Батальон! В штыки! — шведский подполковник был уверен, что сопротивление полностью подавлено.

Погорячился он с выводами. Баррикада ответила столь плотным беглым огнем, что буквально смела гренадеров. Фузей хватало с избытком. Зарубинцы не тратили время на перезарядку. Ружья снаряжали раненые, прошедшие длительные экзерциции заряжания на спине, и передавали их в первую линию. Даже Пименов временно отложил свой винтовальный карабин, патронов к которому почти не осталось. Принимал очередную фузею. И стрелял, стрелял, стрелял… За плотным дымом ничего не разглядеть. Бил наугад. Крики пораженных его огнем шведов звучали для него победным маршем.

— Арсений Петрович! — слабым голосом окликнул его подпоручик со смешной фамилией Цибулька. — Вы остались один из офицеров батальона. Принимайте командование на себя!

Пименов оглянулся. Подпоручик с помертвевшим лицом лежал среди раненых и командовал заряжанием. Рядом с ним бредил поручик, исполнявший обязанности батальонного адъютанта. У него из ушей и носа сочилась кровь.Уже третий ротный флаг закрывал тела погибших офицеров.

Пименов встал в полный рост, не обращая внимания на пули, которых почему-то становилось все меньше и меньше. Рядом с ним криво повисло на покореженном древке батальонное знамя. Полотнище напоминало огромное решето.

— Батальон! Слушай мою команду! Старшим унтер-офицерам возглавить роты и взводы!

— Сенька! Ложись, дурной! — закричал что есть мочи позабывший в тревоге за друга о субординации Васятка Щегарь. Крик дался ему нелегко: вся его щека была глубоко располосована пулей.

Стрельба на мгновение стихла. Порыв ветра отнес пороховое облако немного в сторону. Еле дыша из-за кислой вони, пораженные егеря увидели, что гренадеры закончились. Нет ни одного, всех повыбили или сбежали. Сзади и чуть правее раздалось громкое «Ура!» — зарубинские полки, развернув перекатные цепи, энергично наступали, а шведы откатывались. Оказывается, пока остатки батальона Синичкина дрались с гренадерами, по соседству происходили не менее драматичные события. Легион вступил в бой, опрокинул шведов и финскую ландмилицию и теперь преследовал отходящего врага. Слева от «кровавого бастиона» заходила по широкой дуге казачья лава, намеренная отрезать сине-желтую пехоту от леса. От их гиканья и дружного «Сары!» у врагов стыла кровь в жилах, а у людей покойного премьер-майора, напротив, само собой вырвалось дружное «Виват!».

Пименов вгляделся в тыл отступавших шведов. За спинами батальонов, готовых вот-вот обратиться в бегство, гарцевала группа всадников с такими же, как у покойников-гренадеров, белыми повязками на левой руке. Среди них выделялся один — судя по всему главный.

Сенька подхватил свой отложенный на время карабин. Проверил, хорошо ли держится кремень. Прочистил иголкой запальное отверстие, скусил патрон, точно и аккуратно сыпанул пороху на зарядную полку и прибил шомполом осаленный бумажный кулек со смертельным гостинцем. Приладился на бруствере, выложив штуцер на спину погибшего товарища. Он так привык к этой безбожной защите, что не испытывал никаких горьких чувств — даже сейчас, когда появилась возможность перевести дух. Перегорел.

— Лови, швед, гостинчик!

Он выстрелил. Удовлетворенно кивнул. Шведский командир в нарядном котелке с пышным белым султаном и с голубой лентой через плечо опрокинулся в седле.

Прапорщик не знал, что его выстрел сразил короля Густава. Не нашлось у того за пазухой золотой готовальни, какая спасла прусского Фридриха от русской пули в Кунесдорфском сражении. У шведского монарха при себе был лишь надушенный платок. Именно им фон Стедингк безуспешно попытался заткнуть страшную рану в боку короля.

Безразличное к человеческим страданиям и смертям Балтийское море все катило и катило низкие свинцовые волны в сторону берега. На желтый песок падали сосновые иголки.

— Кто мне мой сапог принесет, того в приказе отмечу! — весело гаркнул прапорщик Пименов.

Дружный смех уцелевших двух сотен егерей стал ему ответом.

(1) Изначально штиблетами назывались кожаные или суконные гамаши, гетры на пуговицах. Их носили поверх коротких сапог и панталон навыпуск.

Глава 14

В центре варшавского кафедрального собора Святого Иоанна Крестителя на массивном деревянном постаменте, обитым черным бархатом, стоял закрытый гроб на черном катафалке с серебряными эфемерами и знаками скорби. В изголовье скромно лежал венок из белых лилий — единственный намек на былое величие Императрицы Всероссийской Екатерины Алексеевны.

Чудовищное преступление, унесшее жизнь русского монарха по пути в Варшаву, повергло в шок не только Польшу, но и всю Европу. И повлекло за собой большие перемены. Первую можно наблюдать прямо здесь: крещенную в православии русскую императрицу принесли в католический храм, и начальник русского корпуса, генерал Романус не посмел возражать. Такова была воля польского короля. Кто знает, кем он станет дальше? Вдруг претендентом на русский престол? Выходец из Австрии на русской службе уже чувствовал себя в Варшаве не защитником власти ставленника Петербурга на польском троне, а гостем, которого терпят из приличия. И что в прошлом делали с такими «гостями» поляки тоже было известно.

Тишина в храме была почти осязаемой, нарушаемая лишь приглушенным эхом шагов и тихим шорохом тяжелых одежд священников. Свечи мерцали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменные стены.

У центрального гроба стояли двое — король Станислав Август Понятовский. Позади него — генерал-поручик Аврам Иванович Романус. Король выглядел совершенно раздавленным. Он медленно протянул руку и коснулся черного бархата гроба Екатерины, его пальцы дрожали.

— Я до сих пор не могу поверить… Какой ужас, — король вытащил из обшлага камзола платок, вытер слезы. — Эта немыслимая, жестокая смерть… Как такое могло случиться? Это невыносимо… Свет померк, генерал… Для России… для Речи Посполитой… Для меня…

Романус стоял неподвижно, как высеченный из камня, лишь его глаза бегали по стенам собора.

— Ваше Величество. Мы все потрясены. Это… это удар, который трудно осмыслить. Наши донесения подтверждают… порох был, заложен под опоры моста. Ювелирная… дьявольская работа. Никто не выжил. Никто из находившихся на мосту, включая графов Чернышева и братев Паниных, карета которых следовала за экипажем императрицы. Погибло сорок два человека.

Понятовский резко обернулся. Теперь его лицо выражало ярость.

— Этот душегуб Пугачев! Это его рук дело! Он осмелился поднять руку на помазанницу Божью! На Императрицу! Он заплатит! Клянусь Богом, он заплатит за каждую каплю крови, пролитой в тот страшный день! Он будет истреблен! Раздавлен! Как выползающий из грязи червь!

Генерал тяжело вздохнул, тихо произнес:

— Безусловно, Ваше Величество. Мятеж должен быть подавлен. Возмездие должно быть свершено. Но…

Понятовский насторожился:

— Но что, генерал? Говорите прямо! Сейчас не время для экивоков!

— Ваше Величество… ситуация в полках… Она… шаткая. Весть о гибели Императрицы… Она посеяла смятение. И… — Романс запнулся, тоже достал платок, высморкался.

Понятовский сделал шаг вперед, подошел вплотную к Романусу

— И что? Не тяните!

— Подметные письма, Ваше Величество. От Пугачева. Или от тех, кто действует от его имени. Они распространяются среди солдат. Обещают волю… землю… Конец офицерскому гнету… Смерть дворянам и немцам. Шепчут, что государыня была отлучена от церкви. И весть о взрыве моста… Она преподносится как знак свыше. Как кара.

— Вы хотите сказать… ваши солдаты… они колеблются?

Аврам Иванович замялся, не зная, как объяснить одну важную деталь. Главная сила его недокорпуса, Санкт-Петербургский легион, на сегодняшний момент имел в своем составе всего 2000 донцов, на которых полагаться нельзя. Оставались 3-й Кирасирский, Карабинерный Нарвский и пехотный Нашебургский, отдельные команды…

— Я не уверен, Ваше Величество. Еще день назад я был уверен. Но теперь… Скорбь по Императрице смешивается с растерянностью. Шок от ее гибели с глухими роптаниями. Я вижу это в их глазах. Слышу обрывки разговоров. Некоторые из тех, кого я считал самыми надежными… они стали задумываться. Как только весть распространится по гарнизонам… Я не могу гарантировать, что не будет волнений. Или даже хуже. Среди шести тысяч моих солдат в Польше… Сколько из них поддались этой заразе? Я не знаю. Но угроза реальна. И она растет с каждым часом, пока нет ясности, пока… Пока Россия без государя.

Тишина снова повисла в часовне, но теперь она была наполнена не только скорбью, но и звенящим напряжением, предчувствием грядущих потрясений. Король смотрел на Романуса, его лицо отражало ужас от услышанного. Катастрофа, случившаяся на мосту, оказалась лишь началом. Смерть Екатерины обнажила бездну хаоса.

— Значит… Русские войска в Польше… могут оказаться ненадежны в борьбе с мятежом?

— Я обязан доложить Вам истинное положение вещей, Ваше Величество. Мои офицеры… мы попытаемся удержать солдат. Разъяснить им истинное положение дел. Но если Пугачевские листовки, его обещания… если они упадут на почву растерянности и недовольства после такой… такой гибели… Я не могу исключить ничего. Отказ повиноваться… переход на сторону бунтовщиков… Особое беспокойство у меня вызывают донские казаки. В Санкт-Петербургском легионе только они и остались, остальных, как вы знаете, отозвали в Россию.

Король закрыл глаза на мгновение, стиснув зубы. Его личное горе столкнулось с необходимостью действовать, принимать решения, от которых зависело будущее его королевства, висевшего на тонкой нити русского покровительства. Теперь эта нить казалась оборванной.

— Хорошо, генерал. Спасибо за откровенность. Это ужасная весть. Но мы не можем поддаться отчаянию. Мы будем действовать. Немедленно. Речь Посполита не может оставаться сторонним наблюдателем, когда под ее боком, на ее земле, происходит подобное, и когда ее союзник поражен в самое сердце.

Он резко повернулся и направился к группе польских придворных, стоявших в отдалении. Те встрепенулись, видя перемену в его облике — отчаяние уступило место королевской воле.

— Господа! Довольно скорбеть! Настало время действовать! То, что произошло — это не только трагедия для России, но и смертельная угроза для Речи Посполитой! Этот убийца, этот выродок Пугачев осмелился бросить вызов самой основе порядка! И его зараза, как мы только что слышали, уже ползет сюда! Я сейчас же напишу всем европейским монархам.

Он снова посмотрел на постаменты, его взгляд задержался на гробе Екатерины.

— Императрица Екатерина Алексеевна… она погибла по дороге в Варшаву. И Речь Посполита не останется в стороне. Я, Король Станислав Август, объявляю сбор верных войск Речи Посполитой! Pospolite ruszenie! Каждый, кто еще хранит верность короне и закону, должен встать под знамена! Мы должны быть готовы! Готовы защитить свои земли, свои города, свои жизни! И готовы помочь в искоренении этого зла, что выползло из степей!

Он снова повернулся к Романусу, его взгляд стал жестким.

— Генерал, передайте всем вашим офицерам — кто верен присяге, тот наш брат по оружию против общего врага! Кто поддастся смуте… кто поверит лжи самозванца… тот сам станет врагом и получит по заслугам от польской сабли!

Граф Карл Вильгельм Финк фон Финкенштейн, посланник прусского короля, удовлетворенно кивнул. План Старого Фрица начинал претворяться в жизнь. На границе с Польшей в восточной Пруссии уже стояли пять полков, набранных в прусской Польше, под командой прусских же офицеров. Теперь дело за малым — убедить короля Августа, что его ждет Смоленск и благословение Фридриха Великого. А когда Стасик в Московии увязнет, тогда последует ультиматум: или Данциг и наша поддержка, или полки возвращаются домой и выгребай, как знаешь.

* * *

В Петербурге жить стало хуже, жить стало тоскливее. Русская осень постепенно переходила в балтийскую, без солнца, но с туманами — холодные дожди сменялись мокрым снегом, который тут же таял. Город вечных депрессий, с которыми раньше помогала справляться веселая придворная жизнь — все эти балы, маскарады, потешные гуляния, фейерверки, — скатывался в безысходное отчаяние. Фешенебельная публика частью попряталась, частью навострила лыжи за границу. Чиновный люд попроще, как мог, боролся с паникой, и все равно на лицах служивых застыл один и тот же вопрос: «Господи, как же страшно жить на свете, что-то с нами будет?» Даже у дипломатов, которым профессия предписывала научиться держать покер фейс.

Я прибыл в здание коллегии иностранных дел, чтобы разобраться, что делать дальше с внешними сношениями. КИД, как просветил меня Безбородко, была самой кастовой организацией Российской империи. Случайных людей здесь отроду не водилось — исключительно сливки общества. Но и бездарей тут не жаловали. Многолетняя вотчина «первоприсутствующего в Коллегии» или ее президента Никиты Панина, для которой он тщательно подбирал сотрудников. И даже сумел привить им особый стиль, отличный от всей прочей бюрократической машины Российской империи. Как заставить себе служить этих знающих сложные протоколы, многие иностранные языки, включая азиатские, талантливых, опытных, но глубоко зашоренных людей? Почему-то меня не оставляла уверенность в том, что все мои нововведения, особенно отмена крепостного права и дворянских привилегий, будут встречены в штыки именно здесь, в доме на Исаакиевской набережной.

Мы прибыли к этому двухэтажному зданию с вычурно украшенным фасадом в сопровождении конных егерей, постепенно превращавшихся вместе с муромцами, в мою личную гвардию. Место меня удивило. У самой воды виднелись остатки стоявшего здесь ранее здания — Исаакиевской церкви. Исаакиевский же собор строился неподалеку, на привычном мне месте, но пока своими пропорциями никак не соответствовал тому величественному храму, который станет образцом для подражания американскому Капитолию (1).

У входа меня встречали начальники экспедиций — не все, ответственный за политический департамент отсутствовал. Как и почти четверть остальных чиновников — о чем мне с опаской поведал старший канцелярист. В сторонке от всей кучки начальников средней руки стоял бывший секретарь Никиты Панина Денис Иванович Фонвизин. Он не спешил включаться в общую беседу, но, судя по бросаемым на меня взглядам, не отказался бы от общения с глазу на глаз. Самой влиятельной персоной почему-то оказался Бакунин-Младшой — единственный член Коллегии (не КИДа, а его управляющего органа), хотя и числился переводчиком. Он-то и взялся мне отвечать.

— Сколько у вас по штату чиновников?

— Двести тридцать, ваше величество.

Что же… Раз сходу именуют царем, работать можно.

— Окладами люди довольны?

— Коллегия претерпевает крайний недостаток в деньгах и не имеет способа всех министров удовлетворить.

Я догадался, что «министрами» называют послов и посланников при иностранных дворах. Большинство — князья да графы. Им ли сетовать на недостаточность окладов?

— Сиими средствами поддерживают они блеск и достоинство империи. Отдельных сумм на организацию посольских приемов и даже на найм драгоманов не предусмотрено. По сей причине каждый министр вынужден тратить собственные деньги в значительных объемах, смею вас заверить.

Еще несколько вопросов, и картина окончательно запуталась. Выяснилось, что подавляющее число чиновников экспедиций — выходцы из социальных низов, выслуживших личное дворянство. Переводчики, протоколисты, архивисты, шифровальщики и прочие канцелярские чины. На продвижение по карьерной лестнице им рассчитывать не приходилось — их потолок это должность столоначальника. Зато, как выразился Бакунин,«впоследствии их малолюдства принуждены работать день и ночь» и заслуживают «честного и довольного пропитания».

Ну что ж, раз заслуживают, будем покупать!

— У вас есть большой зал?

— Конечно.

— Соберите там всех сотрудников.

Зал всех желающих не вместил, многие стояли в дверях и на прилегающей лестнице. Чиновники хоть и разных рангов, но мундиры у всех наглажены, башмаки начищены, парики напудрены. Элита! Или считает себя таковой.

Я обвел всех суровым взглядом.

— Многим из вас не по нутру изменения в державе. Смиритесь! Смиритесь те, кто потерял родню. Смиритесь те, кто лишился крепостных. Вы находитесь в одном из важнейший для империи ведомств, ответственном за внешние сношения. Работа секретная, предательства не потерплю. За честный труд вознагражу. Все оклады увеличиваются вдвое.

Зал ахнул. Чиновники зашептались. На лицах появились первые улыбки.

— Кто решит остаться, должен принести присягу и знать, что с этого момента его жизнь в моих руках. Остальным — скатертью дорога! Ах, да! Самое главное. Коллегии больше нет! Министерство! И вот вам его временный руководитель — Александр Андреевич Безбородко!

Саша сдавленно вскрикнул, покраснел, рванул на шее белоснежный галстук. Бросил на меня умоляющий взгляд: мол, мы так не договаривались!

Конечно, не договаривались. Вот такой я нехороший человек и считыватель чужих мечтаний. Можно подумать, я не понял, о чем мечтает этот малорос, сын генерального писаря Запорожской Сечи, и в мыслях не допускающего, что может так взлететь.

— Не журись, Александр! Не боги горшки обжигают. Поставишь правильно все дело — станешь из временного постоянным министром. Принимайся за дело и разгребай, уговаривай, пугай… Ну, сам решишь, как тебе поступать. Вот тебе первое задание: нужно подготовить большой прием в Зимнем дворце всех послов. Добровольно или насильственно, но явку мне обеспечь. Старайся. А я к Шешковскому хочу заглянуть. Тут, по соседству. В Тайную экспедицию.

Упоминание Степана Ивановича оптимизма Безбородко не добавило. Но он сдержался.

Я кивнул ему на прощание и пошел на выход. Потом вспомнил о Фонвизине. Как-никак живой классик и человек передовых взглядов. Такими людьми не разбрасываются.

— Денис Иванович! Не составите мне компанию во время короткой прогулки?

* * *

От Коллегии иностранных дел до Тайной экспедиции всего два шага. Она располагалась в здании Сената. Шешковский ждал моего визита у самого входа, на улице. Спокойно поговорить с Фонвизиным при нем не получится. Поэтому я отдал команду: конные егеря спешились и окружили меня двойным кольцом.

Фонвизин, одетый в стиле дорого-богато — соболиный камзол, украшенный живыми цветами, башмаки с большими пряжками из серебра, — имел вид записного франта и любителя хорошенько поесть. В свои тридцать он уже обзавелся намеком на второй подбородок. Еще он щурился, но очков или лорнета не носил. Стеснялся?

— Господин Фонвизин, вы хотели со мной что-то обсудить. Я слушаю.

Денис Иванович мяться как кисейная барышня не стал. Пообтерся в кабинетах власти, нет в нем трепета неофита в политике. Сразу перешел к делу.

— Не знаю, известно ли Вашему Величеству, я, в бытность секретарем у великого Панина, я подготовил несколько проектов государственного переустройства, желая установить державу нашу на прочном основании, возвысить роль третьего сословия, покончить с крепостью. Увы, мои предложения были отвергнуты.

Зашел с козырей. Молодец, такой подход мне нравится.

— Так под моею твердой рукой именно эти идеи и многие другие уже воплощаются в жизнь.

— Я горячий поборник всего того, что вы делаете, и решительный ненавистник ваших методов. Отпустите меня за границу! Оставаясь преданным патриотом России, готов послужить послом при любом европейском дворе. Уверен, скоро отставки министров и прочих наших представителей при иностранных дворах последуют одна за другой.

Мне осталось лишь демонстративно хмыкнуть:

— Вы правда хотите покинуть страну, когда начинается самое интересное?

— Интересное? Это вы о чем? О своем карнифексусе? И где его установят в Петербурге? Прямо на Дворцовой площади?

Фонвизин раскраснелся и превысил границы дозволенного. Но я был спокоен как удав.

— Я говорю о Земском собрании. О том самом парламенте, о котором вы мечтали.

Денис Иванович замер с поднятой рукой, будто собирался меня ударить. Он всего лишь сильно жестикулировал, однако мои слова его поразили до столбняка. Мои бодигарды надвинулись на него, собираясь вмешаться. Остановил их жестким окриком и продолжил свою мысль:

— Нужно готовить созыв всесословного народного собрания, которое превратится в высший законодательный орган страны. Опыт Уложенной комиссии свидетельствует о высокой созидательной силе народа. Отдельные наказы, которые поступили на рассмотрение Комиссии, оказались настолько радикальны, что Екатерина испугалась. Я же нахожу их слегка ограниченными, но теперь, когда пали сословные барьеры, уверен, что инициатива депутатов окажется куда более решительной в плане глубинных преобразований.

Фонвизин отмер, отпустил руку, глубоко задумался:

— Вы готовы превратить Россию в страну ограниченной монархии? Дать народу Конституцию?

— Почему нет? Если не сейчас, то в ближайшей перспективе. Постепенно. У нас война не закончилась внешняя. На южных границах неспокойно. Но конечная цель видна вполне отчетливо.

Наивный Фонвизин считал, что английский парламентаризм — это идеальная конструкция. Можно подумать, Хартия вольностей по рукам и ногам связала монарха. Три раза ха-ха! Любой сильный король или королева, имея голову на плечах, в состоянии скрутить в бараний рог обе Палаты. Пример еще не родившейся Виктории — тому доказательство. Но не будем лишать человека иллюзий.

— Итак, что вы скажите?

— Мне нужно подумать.

— Я не тороплю. Хоть и стоило бы. Выборы в губернских городах вот-вот начнутся. Прощайте. Если надумаете, вы знаете, где меня найти.

Развернулся, не дожидаясь ответа, и пошел к Шешковскому. Бедный Фонвизин, растерянный и немного жалкий, проводил меня тоскливым взглядом. Он, сам того не замечая, срывал один за другим цветочки с веточки фиалки, которой он украсил свой камзол.

Не стал на него оглядываться — предложение сделано, крючок заброшен. Сразу переключился на Шешковского.

— Ну что, Степан Иванович! Как твои делишки? Всех злодеев в Неву перекидал раков подкормить?

Моя шутка возымела неожиданные последствия. У Шешковского задергался глаз — точно так, как было в моем кабинете, когда я его вместе с Хлопушей накуканил с убийством Павла.

— Что с тобой? Кого ты упокоил, из-за кого разволновался?

— Да была тут одна парочка, — Тайник дернул головой, показывая на дверь за спиной, ведущую в помещения Тайной экспедиции.

— Счеты сводишь?

Шешковский вдруг набычился.

— Меня б они не пожалели, окажись я на их месте.

— Степан Иваныч, успокойся. Я тебе не ругаю и жизни не учу — умного учить, только портить. Так и будем на улице стоять?

— Да что там смотреть, Ваше Величество? Канцеляристы сидят, бумажки перебирают, отчетики составляют. Души крапивные, без души работают. Вот в Петропавловке… — он мечтательно закатил глаза. — Может, прокатимся?

— Да на что там смотреть? На дыбу? — повторил я за ним. — Все ли присягнули в вверенном тебе ведомстве?

— Все, как один. Ну, окромя тех двух…

Я удовлетворенно кивнул:

— У соседей твоих, у дипломатов, не все так гладко. Опасаюсь я утечек и прямого предательства. Приставь к ним соглядатаев.

Шешковский напрягся, припоминая, и процитировал:

— В отношении секретного департамента и дел, его касающегося, Коллегия постановила: «приказать всем служителям этой экспедиции и архива ни с кем из посторонних людей об этих делах не говорить: не ходить на дворы к чужестранным министрам и никакого с ними обхождения и компании не иметь». Давно сие уже установлено и не раз подтверждено.

— И как, помогло?

Тайник пожал плечами.

— Люди слабы. Искусам и дьявольскому наущению поддаются.

— У вас служба перлюстрации есть? Через оную хорошо рыбка ловится, — я считал недоумение в глазах Иваныча и добавил. — «Черные кабинеты», нет?

Шешковский отрицательно покачал головой.

— Ну, пошли к тебе, объясню.

— Лучше здесь, Ваше Величество. У стен есть уши. Коли дело важное, давайте тут мне растолкуете.

Я удивился: похоже, не все так гладко в царстве застенок.

Спорить не стал и изложил концепцию тотальной слежки за словом и мыслью, которая в следующем веке будет доведена до совершенства. Вскрытие и чтение частной и дипломатической переписки во всероссийском масштабе. Телефонов нет, соцсетей нет — люди привыкли делиться наболевшим, своими планами, добытыми сведениями в письмах. Золотое дно для службы безопасности.

Поднявшийся холодный ветер с Невы теребил локоны парика Шешковского, бросал ему в лицо дождевые капли. Но он ничего не замечал. Слушал меня как миссию.

— Письма вскрываются давно, но чтобы так, поголовно…

— Вызовешь начальника Санкт-Петербургского почтамта, определишь с ним бюджет, нужный штат, подготовишь секретный указ и мне на подпись.

— И Рижскую почтовую контору! Рижскую тоже нужно.

Пришел мой черед вздыхать:

— Ригу еще нужно взять.

(1) Речь идет о третьем Исаакиевском соборе, выдающемся долгострое (1761–1802), про который шутили: «Сей храм трёх царствований изображение: гранит, кирпич и разрушение»

Глава 15

Странная история: я и покойная Екатерина — абсолютно разные люди и уж точно не муж и жена. Да вот поди ж ты, оба, не сговариваясь, выбрали в Зимнем один и тот же кабинет для работы, Зеркальный. Камерный, с двумя окнами в сад и дверью, выходящей на крытую террасу с колоннами. Катька два дня проводила здесь, разбирая иностранную почту. Я же отсюда не вылезал, условно говоря, двадцать четыре на семь — условно, ибо спал все же в другом месте. И с бумагами работал, используя очень удобное стоячее бюро, чтобы дать роздых спине. И посетителей принимал, но не стоя, а уже сидя за основательным столом красного дерева, заваленного папками с документами.

Согласно строгому придворному протоколу организацией приватных аудиенций ведала неизвестная мне обер-гофмейстерина. Исчезнувшая, как и прочие фрейлины, из дворца с моим появлением. Скатертью дорога! У нас все попроще, по-московски. Почиталин, а то и кто-то из бодигардов, мог запросто доложить: «имеряк просит встречи!» И услышать в ответ: «Заводи!»

Перфильев и в этом не нуждался. Имел от меня разрешение заходить в любое время без церемоний. Вот и сегодня заглянул в кабинет вместе с Бесписьменным, оторвав меня от тяжких дум.

Я пол-утра провел, размышляя, как из Питера перетащить в Москву все важные ведомства с их оравой чиновников. Пока выходило слабовато. Вообще не складывалось! Нет ни нужного количества присутственных мест, ни квартир в достаточном количестве. Не говоря уж про рестораны-аустрии, дабы в неофициальной обстановке важные делишки обкашлить. Нет мест для досуга. Ничего нет! Я даже продпайка в нужном объеме дать не могу — система продовольственного снабжения старой, вернее, уже новой столицы не готова к наплыву полков, из крапивного семени состоящих. Не кормить же госчиновников высокого ранга с помощью полевых кухонь!

А быстро не вытащу, застряну. Засосет питерское болото. В текучке закрутят, в отнекиваниях завертят…

— Петр Федорович, мы к тебе!

Канцлер мой был взволнован, хоть и пытался скрывать. А явившийся с ним Бесписьменный эмоций не прятал. Вылитый Миронов с его «шеф, все пропало, гипс снимают, клиент уезжает!»

— Что стряслось⁈ — напрягся я не на шутку.

— Насчет государственных финансов! Беда!

— Совсем беда⁈ Мне же была депеша, что Ассигнационный и Заемный банки захвачены, золотой запас в хранилищах не разграблен.

— Банкиры разбежались, фискалы тоже. Но это малая досада. Новых наберем. Тут в главном нужно решать.

После недолгих расспросов выяснилось если не страшное, то грозящее в скором времени «полной задницей», как было принято говорить в моем прошлом-будущем.

Государственная система денежного обращения основана не на золотых запасах, не на огромных земельных владениях, монополии на важнейшие природные источники, типа соли, таможенных сборах и прочих источниках богатства — она зиждется на доверии населения. И с этим у нас проблемы. Ожидаемые проблемы. Неизбежные, когда государство восстает из смуты.

Еще Катька подсуропила. Провела денежную реформу, ввела ассигнации. Это потом историки, плохо понимавшие суть дела, начнут трясти седыми кудрями от восторга. Как же, бумажные деньги стране подарила Великая! Подарить-то подарила, но и грабануть податное население не забыла. На что меняются ассигнации? На серебро, на универсальное платежное средство средневековья? Как бы не так! На медь! Один бумажный рупь равен ста медным копейкам. А один серебряный — ста копейкам серебряным. Две параллельные валюты в стране — есть отчего сойти с ума!

И ведь как ловко все устроили! Переплавили медные пушки Петра Первого на монету, и только с этого поимели десять миллионов рублей!

Я, конечно, не знаток популярных экономических теорий XVIII века и в эмиссионных вопросах ни бум-бум, но чутьем потребителя, чутьем терпилы 90-х XX века понимал: в скором времени получим такую девальвацию с инфляцией, что ее не разгрести и за столетие. Попытался донести эту мысль до Бесписьменного. Того, бедного, окончательно переколбасило.

— Что ж нам делать, царь-надежа⁈

Задумался.

Отчего вся финансовая система так крепко привязана к серебру? Отечественные рудники, по словам Перфильева, истощены. Завозим из заграницы. Из той же Богемии. А у нас тем временем растет золотой запасец. Добычу отечественного золотишка поднимаем и будем поднимать. А не ввести ли нам золотое обращение? Подготовиться. Накопить монеты. И резко поменять дырку от бублика в виде меди, но вполне себе реальную ценность — на золото. Свое золото, следует отметить. Меняльные банки есть, пооткрывали в стране для обмена ассигнаций на медь, осталось лишь выиграть немного времени.

— Почему так все резко стало плохо? Из-за внутренней войны?

— Нет, государь. Еще с турецкой все началось. Война — дело затратное. Где найти серебряную монету, чтобы вернуть доверие населения? Без серебра нам затык.

Надо вызывать Рычкова в Москву. На Урале и без него справятся с добычей золота — дело запущено. А мне без министра финансов никак. И без директора Госбанка, который еще нужно создать. Боже, какой бардак в финансах Романовы развели!

— Это внутренняя война затратная. Или та, которая ведется на твоей территории. А ежели ты к противнику в тыл залез, отчего же не пошуровать в его закромах? Кажется, у нас тут война со шведом идет, нет? В таком случае, други мои, расскажу я вам сказку. Про то, что такое реквизиции, контрибуции и репарации…

* * *

Усталая карета катила себе по осенним дорогам, поскрипывая на колдобинах и качаясь. Внутри сидели двое — отец и дочь. Оба в дорожных платьях и в дорожных разговорах.

— В прошлый мой визит в Дрезден, остановилась я в гостинице «Россия». И только, представь, папа, на стенах висели картины, изображавшие победу пруссаков над русскими. Ну я им и устроила! Купила красок и вместе с посольскими, запершись в комнатах, взяла да перекрасила мундиры…

С раннего детства Екатерина Дашкова, по ее собственному признанию, жаждала любви окружающих и хотела заинтересовать собою своих близких. С годами это желание преобразовалось в невероятное самомнение. Ей казалось, что во вселенной все крутится исключительно вокруг ее персоны. Если случались какие интриги, то непременно супротив нее, от зависти к ее талантам. Если ей говорили комплименты, она принимала их за чистую монету. Когда ее принимали при иностранном дворе, она уверяла потом всех знакомых, что еще никогда в подлунном мире никому не оказывались такие почести. Во всю эту чушь она верила искренне и готова была с пеной у рта доказывать свою правоту всем и каждому.

Откуда что берется? Ведь неглупая женщина, если покопаться. И талантами в отличие от сестры Елизаветы не обделена. Да и внешностью бог не обидел. Не иначе как бесовские соблазны.

Лизка и Катька, две противоположности. Одна ленива до невозможности, другая своей энергичностью с ума может свести. Первая бессеребренница, а вторая цену копейке знает — если ссудит кому из родни рубль, при возврате непременно посчитает процентик. И вот парадокс: обе служат самозванцу. Лизка спятила вконец — отчий московский дом превратила в противуоспенную станцию. В святые решила податься? Такие слухи по первопрестольной уже пошли. А Катька сбежать решила за границу не по зову души, не из желания новому царю угодить. Всегда расчетливая, она захотела лихое времечко пересидеть в Европе за государев счет. Ее и уговаривать не пришлось Роману Илларионовичу, когда он предложил поездку — холопы дочкины ее чуть не порвали, припомнив ей все обиды. Как она решала, кому из крепостных девок за кого замуж выходить.

Мысли о дочерях не шли из головы графа Воронцова все дорогу до Берлина. Сначала на почтовых до Риги, потом на нанятых лошадях. Ждать, пока санный путь установится, не решились. Приказ Петра Федоровича иного прочтения не имел — немедленно отправиться к европейским дворам. Немедленно!

Добрались до Варшавы.

Странное впечатление вызвала столица Речи Посполитой и многие обиды. Все те польские сановники, кои раньше искали протекции, смотрели как на вшей на бывших благодетелей. Иные и дверь не открыли. Неуютно чувствовали себя сбежавшие из России дворяне среди шляхты, которая наводнила столицу и отчего-то снова возомнила о себе невесть что. Будто и не было Барской конфедерации и побед над ней русского оружия. Вечно с поляками так: от заискивания до гонорно задранного кверху носа — один шаг!

Посетили гробницу Екатерины. Чудные дела творятся: вместо Петропавловского собора — склеп католический. Дашкова постояла у временного мавзолея и, ни слова, ни слезинки не проронив, развернулась и ушла. Жила в ней обида великая, считала она себе незаслуженно отстраненной от двора императрицей. Она! Та, которая была сердцем заговора, вынуждена была клянчить подачки, не прошло и года после воцарения подруги. Поведи себя Фрике иначе, не лежала бы в земле чужой, оплакиваемой лишь бывшим любовником.

Король Станислав принял. Холодно, высокомерно. И Роман Воронцов, и Екатерина Дашкова спинным мозгом почувствовали: из Польши нужно срочно уносить ноги, что-то тут заваривается такое, от чего стоит держаться подальше.

В Берлин заезжать не стали. Двинули прямиком в Потсдам. Неожиданности и неприятности и здесь не заставили себя ждать.

Королевская резиденция встретила путешественников приспущенными флагами.

— Что случилось? Умер кто-то из королевской семьи? — засыпали уставшие путешественники встречавшего их русского дипломата.

— Где-то под Выборгом в сражении с нашими войсками погиб шведский король Густав!

Первая жертва русского бунта столь высокого калибра на Воронцова не произвела впечатления.

— Нечего было лезть в наши пенаты. Неужто Старый Фриц так опечалился из-за ставленника Парижа?

— Монархи все за одно, — выдала свою версию Екатерина Романовна. — Интересно, нам долго ждать приглашения в Сан-Суси? В прошлый приезд меня вытащили во дворец, хотя я упиралась, путешествуя под именем дворянки Михайловской. Король заявил, что ему плевать на условности.

Выяснилось, что королю на этот раз плевать русских. Отныне в Пруссии он привечал лишь тех, кто соглашался поступить на службу в его армию. Он все же согласился принять высокопоставленных гостей, но повел себя отнюдь не гостеприимно.

Дашкова раскланялась и произнесла вдохновляющую речь:

— Ваше величество в моих глазах — самый великий государь из ныне живущих. Нет вам равных по своему гению и по постоянным заботам о счастье своих подданных, от которых никакие страсти вас не отвлекают.

— Вы подурнели с последней нашей встречи, — Старый Фриц остался верен себе — вернее, своей манере проявлять в общении с дамами крайнюю язвительность. Он отвернулся от Дашковой и обратился к ее отцу. — Скажите, граф, вы видели нового русского императора? Какое ваше мнение о нем?

Мужчины завязали оживленный разговор, а Дашкова, чувствуя себя глубоко оскорбленной и не зная, как поступить, бочком сместилась в сторону. Отыскала взглядом королеву, дождалась милостивого кивка, означавшего разрешение приблизиться, и присоединилась к кружку придворных дам. Ее ждало нелегкое испытание — королева и ее сестра безбожно заикались и шепелявили, и требовалось неимоверное усилие, чтобы понять, о чем они говорят. И сохранить почтительное выражение на лице, спрятав улыбку!

— Все плохо, — сообщил отец, когда возвращались после приема в нанятый для проживания дом. — Бывший сенатор Волков, личный посланец Петра Федоровича, тщетно прождав некоторое время в ожидании приема в Сан-Суси, так ничего и не добившись, вчера заключен в тюрьму.

Дашкова ахнула.

— Что это значит? Это демонстрация? Ответ на гибель Густава? Или все еще хуже? Прусский король не принял игру нашего императора, не признал в нем своего давнего почитателя Петра III?

— Полагаю, Фридрих затеял очередную интригу вселенского масштаба. Это в его стиле.

— Неласковый прием, который мы встретили в Варшаве — нет ли тут какой-то связи?

Воронцов с уважением взглянул на дочь. Подобная мысль его не посетила, но теперь он видел кое-что в ином свете.

— Неужели ты допускаешь, что Фридрих предложил Станиславу русский престол?

— С этого интригана станется, — язвительно прошептала Екатерина Романовна, до сих пор не простившая грубостей Старого Фрица. Голос она приглушила из-за кучера — вовсе ни к чему давать ему возможность заработать на доносительстве. — Как думаешь, мы не встретим препятствий, если решим покинуть Пруссию?

— Полагаю, что нет.

Граф глубоко задумался, прикидывая, как правильно поступить.

— Папа, ты такой тугодум, — Дашкова не упустила случая покрасоваться перед отцом. — Нам нужно срочно в Вену. Марии-Терезии не помешает узнать: затевается нечто серьезное. Пусть «война трех юбок» с Фридрихом теперь свелась к одной, ничего не изменилось: Священная Римская Империя была, есть и будет соперницей Пруссии.

«Войной трех юбок» или, по грубому выражению Фридриха, «союзом трех баб» в Потсдаме называли австро-русско-французский союз во время Семилетней войны. Две «юбки», императрица Елизавета и мадам Помпадур, упокоились на кладбище. Третья, Мария-Терезия, как паучиха, засела в Хофбурге и плела свою паутину. Смерть Густава — момент неприятный, но вполне себе проходной. Подумаешь, Швеция! Нет, все решалось и решается в Вене, Париже, Потсдаме и… Сумеет ли царь найти свое место в европейском концерте? Или Российская империя будет отброшена во времена Алексея Михайловича Тишайшего? Как понять, чего хочет самозванец?

«Не смей впредь даже так думать об этом человеке, если не хочешь уподобиться жалкой роли эмигранта, которые запрудили Варшаву! — отругал себя Воронцов. — Ставки сделаны, как и мой личный выбор, Будет совсем неплохо заставить австрияков сцепиться с пруссаками. Меньше будут лезть в русские дела».

— Завтра отправляемся в Вену!

— Ах, я так хотела провести пару недель в Спа, — притворно вздохнула Дашкова.

* * *

Луиджи Фарнезе не составило труда получить приглашение на королевский прием в Хофбурге. Про него ходили слухи — он сам их распускал, — что виконт Фарнезе имеет все шансы возродить угасшую династию герцогов Пармских. Достаточно было одного намека, и из дворца прибыл посыльный с известием, что благородного сеньора ожидают Их величества Мария-Терезия и Иосиф.

Всегда элегантный в своем скромном, но тщательно продуманном наряде он привлекал внимание дам — как ни боролась Мария-Терезия с безнравственностью, венское общество с головой погрузилось в пучину разврата галантного века. Столичные «штучки» стреляли глазками в итальянца, пока он прохаживался по парадному залу королевской резиденции и разглядывал 11 портретов отпрысков австрийской императрицы. Белокурые и голубоглазые мальчики и девочки, настоящие ангелочки, с надеждой на великолепное будущее взирали с полотен. Увы, печальная участь ожидала их: четверо умерли от оспы, двоих, в том числе, писаную красавицу Марию Элизабет, она обезобразила.

Если женские взгляды были обращены на заезжего знатного итальянца, то мужские — на незнакомку в экстравагантном костюме русской царевны. Усиливала интригу ее свита, сын и отец Разумовские в кафтанах, усыпанных бриллиантами. Кто она, эта невысокая красавица? Предположения выдвигались одно за другим, все более и более фантастичные.

Выход императрицы и ее сына-соправителя состоялся. Приглашенные на прием проследовали в Зеркальный зал. Там, под расшитым золотом балдахином, сидели Мария-Терезия и Иосиф II — такие разные, хоть и ближайшая родня.

Императрица десять лет назад овдовела. Она состригла свои великолепные золотистые локоны, надела черный чепец и отказалась от излишеств — даже от бриллианта «Флорентинец», подарка мужа из сокровищницы захваченной французами Лотарингии. Необычайно набожная, с возрастом она превратилась в фанатичку-ханжу, предпочитавшую нарочитую демонстрацию искренней молитве.

Иосиф, которого мать называла упрямой головой, убежденный поклонник французских просветителей, мечтал за одну ночь превратить феодальную империю в нечто великолепное и современное. Человек тысячи достоинств — и ни одного, подходящего императору.

Гости один за другим согласно протоколу произносили приветственные речи и получали взамен несколько добрых слов. Дошла очередь и до Разумовских. Бывшего гетмана в Вене привечали. Цесарцы были серьезно настроены проглотить украинскую часть польского наследства. Не только Червоную Русь-Галичину, но и Волынь, Подолье — все Правобережье и, быть может, даже Киев. Кирилл Григорьевич раскланялся, выдал положенную порцию ничего не значащих благоглупостей и перешел к сути:

— Ваши Величества! Разрешите мне представить мою племянницу! Дочь моего брата Алексея и почившей несравненной императрицы Елизаветы Петровны!

Зеркальный зал наполнился восторженными репликами, эмоциональными восклицаниями, в которых сквозило все — и сопричастность к великому моменту, и скрытая зависть, и сложные эмоции, порожденные внезапным изменением многих политических раскладов. На приеме присутствовало немало опытных царедворцев и сановников, мигом сообразивших, что происходит, и поспешивших поделиться своим выводом с менее искушенными. Разумовский представил не просто родственницу. Претендентку на российский престол! Исторический момент! На глазах менялась судьба Европы и всего мира! Все замерли в ожидании следующего акта. И бывший гетман не подвел.

— Княгиня Елизавета Владимирская! Да будет на то воля Божья, будущая императрица Елизавета Вторая, самодержица престола российского!

Зал ждал, что так будет. И все же зал снова ахнул. И громче всех — русский министр 2-го ранга при цесарском дворе князь Голицын. Стоявший рядом с ним граф Воронцов громко хмыкнул, его дочь изобразила крайнюю степень удивления.

— Приблизьтесь! — доброжелательно махнув веером, молвила эрцгерцогиня австрийская, королева Богемии, Венгрии и императрица Священной Римской империи.

Княгиня почтительно качнула своим карнавальным головным убором, элегантно подхватила пальчиками волочащееся по полу варварское платье и сделал шаг в направлении тронного возвышения. Не успела она подойти к двойному престолу, как дорогу ей преградил виконт Фарнезе.

— Ваши Величества! Позвольте мне предостеречь венский двор от ужасной ошибки. Его злонамеренно вводят в заблуждение!

В зале повисла полная тишина, княгиня побледнела.

Мария-Терезия, в отличие от своих подданных, знала если не все, то достаточно много о личности сеньора Луиджи, о его связях в Ватикане и с бывшим орденом Иисуса. Таким людям при ее дворе позволено немного больше, чем всем остальным.

— Мы внимательно вас слушаем.

Фарнезе изысканно поклонился под разъяренными взглядами старшего и младшего Разумовских.

— Присутствующая здесь девушка никогда не принадлежала к высшему обществу. Она родом из Богемии, из пригорода Праги. Ее отец трактирщик. Впрочем, эта пикантная подробность ее биографии никоим образом не помешает московитам считать ее княжной, наследницей трона и даже царицей — всем известна слабая разборчивость русских при выборе монарха…

В зале раздались смешки и насмешки в адрес Разумовских. Кто-то позволил себе припомнить недавнюю историю, как русский трон достался маркитантке из обоза. Андрей Разумовский дернулся в сторону итальянца, но отец придержал его за руку. Княжна Владимирская продолжала глупо улыбаться.

— Грех этой девушки в другом, — продолжил сеньор Луиджи тоном опытного обвинителя. — Избавиться от него возможно лишь искренним раскаянием после длительного содержания в монастыре самых строгих правил.

— Ну же, виконт! Не томите, — не вытерпел Иосиф II.

— Она из секты абрамитов! По крайней мере, ее отец. Как всем известно, яблочко от яблони недалеко падает.

Если бы Фарнезе разделся бы догола прямо в зале или выкинул еще какое сумасшедшее коленце, эффект был бы существенно меньше, чем от его слов. Чехия давно была заражена ересью — еще со времен гуситов. Так называемые деисты, отрицавшие божественное откровение и священные книги — учение, поразившее многие страны Европы благодаря Вольтеру — нашли приверженцев и в королевстве Богемия. Абрамиты пошли ещё дальше, объявили себя последователями религии древних евреев времен Авраама, понадергали из Старого и Нового Заветов отдельные положения, отказались от крещения, от Святой Троицы. Мария-Терезия с ее обскурантизмом деистов ненавидела, а абрамитов была готова стереть с лица земли.

Иезуит замолчал. Вновь воцарилась тяжелая, напряженная тишина.

— Это очень серьезное обвинение, — разомкнула уста побледневшая императрица. — Полагаю, у вас есть бумаги, его подтверждающие.

Мария-Терезия прожила достаточно долго на свете и не менее долго сидела на троне. Она мигом сообразила, откуда ветер дует. Пусть Орден Иисуса распущен, но архивы его сохранились.

Фарнезе подтвердил ее предположение.

— Протоколы допроса орденского следователя, — с этими словами Фарнезе сделал несколько шагов в сторону трона и протянул бумаги Марии-Терезии.

Она их не приняла.

— Вы оказали мне услугу, виконт!

Фарнезе быстро поклонился и поспешил скрыться в толпе придворных.

— Ваше Величество, я не знал! — вскричал запаниковавший Разумовский-старший. — Меня ввели в заблуждение.

— Ступайте, князь! Пусть представится следующий гость.

Распорядитель церемонии повел к трону Воронцова и его дочь.

— Что, Кирюша, не выгорело у тебя? — бросил на ходу граф.

Разумовские в ответ зашипели, как рассерженные гуси. Андрей волочил за собой упирающуюся «княжну».

— Вечно эти малоросы, папа, считают себя умнее других! — вставила свои пять копеек Дашкова.

Роман Илларионович, приблизившись к трону, растекся в реверансах и комплиментах.

— Позвольте мне выразить свои глубочайшие соболезнования в связи с ужасной смертью внука, Ваше Величество. Боже, боже, дитя не пережило вариоляции. Если бы только знали, если бы мы успели… Ведь все можно было поправить. Моя дочь, Елизавета, нынче в Москве практикует самый передовой метод прививки от оспы вместо опасной вариоляции. Успехи поразительные…

Мария-Терезия вспыхнула и подалась вперед. Она называла оспу заклятым врагом рода Габсбургов. Потеряв столько детей и невесток, поклялась всеми силами бороться с заразой. Немногое могло ее заинтересовать сильнее, чем новости с фронта борьбы с оспой.

— Новый метод? И каков прогресс? Этот бич божий чуть не стер с лица земли нашу Вену. Желаю услышать подробности! Задержитесь после приема. Приглашаю вас на частный обед.

«Папенька хватки дипломата не утратил, — порадовалась Дашкова. — До чего ж он ловко приватной аудиенции добился. Там-то и расскажет „третьей юбке“ о происках Старого Фрица».

Глава 16

Осенний воздух над Москвой, хоть и потерял летнюю духоту, все еще был плотен от запахов перемен. Пахло не только опавшей листвой, но и гарью недавних боев, свежим лесом, что шел на укрепления и новые дома, и чем-то еще, тревожным и не до конца определенным — запахом новой, дикой воли. В Иоанно-Предтеченском женском монастыре, у старинных стен на Ивановской горке, этот запах сгущался до предела.

Шум нарастал постепенно, как прилив. Сперва глухой гомон где-то внизу, у подножия холма, потом крики, все более ясные, все более гневные. К монастырским воротам подступала толпа. Не просто любопытствующие зеваки, что теперь сновали по Москве, глазея на муромцев в диковинных шлемах или на казаков в чекменях. Это были местные крестьяне.

Лица их были страшны. Искажены злобой и затаенным желанием возмездия. В глазах — и слезы, и огонь. Мужики в армяках, крепкие, жилистые, с мозолистыми руками, сжимающими вилы, топоры, дубины. Рядом — бабы, многие в черных платках, с высохшими, испещренными морщинами лицами. Они кричали. Кричали имя.

«Салтычиху! Выдайте Салтычиху!»

«Душегубицу! Крови нашей напилась!»

«Сестра моя! Сыновья!»

Толпа прибывала с каждой минутой. Пополнялась людьми из соседних деревень, узнавшими, что Екатерины больше нет, в Петербурхе их Царь народный и теперь можно. Можно требовать, можно судить. Можно мстить. Среди криков отчетливо слышались голоса тех, кто потерял родных. Мать, рыдая, тыкала пальцем в ворота, сжимая в руке старый голубенький платок — все, что осталось от дочери. Старик со слепыми глазами, ведомый за руку внучкой, шептал имя жены. Это были родственники жертв Дарьи Николаевны Салтыковой, садистки, замучившей до смерти десятки своих крепостных девок и баб, которой прежняя власть судила, но даровала жизнь и келью в монастыре.

Тяжелые дубовые ворота затряслись под ударами. Скрежетал металл о камень, трещало дерево.

Над воротами, на галерее, появилась настоятельница монастыря. Игуменья Серафима, высокая, худая, в черном облачении, с большим деревянным крестом на груди. Лицо бледное, дрожащие губы шепчут молитву. Она подняла руку, пытаясь крестным знамением унять этот бушующий океан ненависти.

— Одумайтесь, православные! Не гневите Бога! Здесь обитель святая! Есть закон! Есть суд! — голос ее, тонкий, срывался.

— По вашему закону нас убивали! — заглушил ее рев толпы.

— Не смейте! Не смейте осквернять святое место!

Ее слова потонули в новом взрыве ярости. Толпа загудела, как растревоженный улей. Ворота снова заходили ходуном, еще сильнее. Казалось, стены монастыря дрожат от этого натиска. Люди с топорами принялись рубить нижнюю часть створок. Ворота, обитые железом, поддавались плохо. Но спустя несколько часов створки хрустнули.

Вдруг с угла улицы, ведущей вниз, раздался топот. Пыль взметнулась. Конная группа. Несколько десятков казаков, впереди — офицер, со шпагой, в шляпе с пером. Это был новый генерал-губернатор Москвы Мирабо, назначенный Петром Федоровичем. Виконт был бледен, то и дело хватался за рукоять шпаги.

— Разойдись! — на ломанном русском закричал он. — Именем рея Петра! Разойдись!

Француз пытался приказным тоном перекрыть шум. Его голос был силен, он годился для трибуны, но в нем не хватало той непререкаемой власти, что звучала бы из уст истинного русака.

Казаки, его личный конвой, обнажили сабли. Часть из них опустила пики. Попытка оттеснить толпу успеха не имела. Люди сдвинулись, сбились плотнее, но не разошлись. Наоборот, их ярость только усилилась.

— Нам Царь велел! Нам Царь дал волю! — кричали из толпы. — Ты кто такой, чтобы перечить⁈ Снова немчура нам указ⁈

Генерал-губернатор побледнел. Он видел, что ситуация выходит из-под контроля. Его казаки — это те же мужики, только с Дона или Яика. Они видели толпу, состоящую из таких же простых, как они, людей, они слышали их крики. Они знали, кто такая Салтычиха. И не горели желанием защищать ее от народного гнева.

К Мирабо подъехал подъесаул.

— Супротив народа, ваша милость, не пойдем. Пущай свершат свой суд.

Это был приговор. Генерал-губернатор понял это мгновенно, как только личный переводчик донес до него слова офицера. Понял и застонал от того, насколько происходящее противоречило всему тому, во что он верил, чему поклонялся. Толпа тоже поняла. Увидев колебание, увидев отказ казаков подчиниться, она взревела. Ворота, подрубленные топорами, дрогнули еще раз и с оглушительным треском распахнулись внутрь.

Поток людей хлынул во двор монастыря. Дикая, неуправляемая орда. Крики усилились. Ищут!

Визг! Тонкий, пронзительный, полный животного ужаса визг разнесся по двору. Нашли.

Салтычиху выволокли из кельи, куда ее заточили много лет назад. Она была худая, поседевшая, в грязном тряпье. Лицо ее, когда-то наводящее ужас, теперь было искажено страхом. Она хрипела, визжала, цеплялась за воздух, за руки, что тянули ее, пытаясь вырваться из этой живой, кричащей реки. Но сил не было.

Ее потащили через двор, к воротам. Нещадно били. Рвали волосы, одежду. Кто-то ударил по лицу, разбив в кровь нос и губы. Кто-то другой полоснул ножом по ногам. Она упала, но ее тут же подняли, волокли дальше. Кровь текла по земле.

Ее дотащили до ворот. До тех самых ворот, через которые она когда-то въехала в монастырь, думая, что обрела здесь новый дом. Пусть и монастырской тюрьме. Теперь разбитые ворота стали ее эшафотом.

Кто-то ловко, быстро накинул ей на шею грубую веревку. Другие ее ухватили. Крики толпы слились в единый, торжествующий вой.

— Вешать душегубицу!

Ее дернули вверх. Тело, избитое и уже покалеченное, безвольно повисло. Но жизнь еще теплилась. Она хрипела, барахталась, пытаясь дышать, выпучив глаза и хватаясь пальцами за петлю, суча черными пятками по занозистым доскам порубленной воротины.

И тогда… тогда из толпы выскочили женщины всех возрастов. Те самые, в черных платках. Те, чьи дети, сестры, матери были замучены. Они схватили несчастную, еще живую Салтычиху за ноги. Потянули вниз.

Раздался хруст.

Тело задергалось в последний раз и обмякло. Поникло. Повисло на воротах монастыря, символе прежней власти и прежнего закона.

Тишина наступила внезапно. Толпа смотрела на висящее тело. Несколько минут стояло мертвое молчание, нарушаемое только тихим стенанием одной из баб и плачем ребенка.

Потом люди начали молча расходиться. Тихо, словно стесняясь собственной победы. Оставляя генерала-губернатора стоять в оцепенении посреди двора.

* * *

Дени Дидро ждал посетительницу — не любовницу, но старого друга. Прибывшая на днях во французскую столицу Екатерина Дашкова посетила Версаль с кратким визитом, произвела там лёгкий фурор, вызвавший толки всего Парижа, и обратилась с просьбой о встрече к этому властителю европейских умов, энциклопедисту и умному собеседнику. Признанный во всем мире просветитель не видел причины для отказа. Напротив, его крайне занимали новости из России. Он жаждал услышать живой отклик от человека, наблюдательного и не лишенного талантов. И вращающегося в сферах, куда остальным вход заказан.

Впрочем, как истинный парижанин, он начал беседу со светских новостей.

— Что за скандал вы учинили, моя дорогая, на встрече с королевой?

— Скандал — это сильно сказано, учитель. Мария-Антуанетта изволила мне сообщить, что, достигнув 25-ти лет, во Франции не танцуют.

— И что же вы?

— Ответила, что танцевать можно, пока ноги не откажут, и что танцы куда полезнее азартных игр.

Дидро весело рассмеялся.

— Вы прикинулись простушкой или изволили выпустить коготки? Всем известно, как Мария-Антуанетта обожает карты.

— О, я такая неловкая!

Теперь они смеялись вдвоем. Дидро разливал чай.

Покончив с вступительной частью, перешли к более серьезным вещам.

— Вы помните нас прошлый разговор о крестьянах и помещиках? — напомнил Дидро о беседе семилетней давности, демонстрируя свою удивительную память. — Как вы уверяли меня о важной роли дворянства, защищающего мужика от произвола воевод? И что же мы видим? Кровавый бунт, тысячи погибших… Вы утверждали, что ваше правление крестьянами не деспотично, что они счастливы…

— Увы, их благодарность оказалась подобна утренней росе. Истаяла без следа. Но я напомню вам и другие свои слова: просвещение ведет к свободе, без просвещения свобода порождает только анархию и беспорядок.

Дидро автоматически кивнул, но тут же вскочил и принялся расхаживать по комнате. Несмотря на прожитые годы, он оставался все таким же импульсивным, как в юности.

— Просвещение. Что сделали в России за эти годы? Кому достались плоды трудов моих и моих друзей? Мне по-человечески жаль императрицу Екатерину, но она не сделала ничего из того, что обещала. И вот вы пожали бурю.

— Немного не так. Новым царем разбиты оковы, не только приковывавшие крестьянина к помещику, но и помещика к воле самодержавного господина. Ныне каждому предоставлена возможность приобрести выгоды не из своего происхождения, но из природой данного таланта.

— Я испытываю сомнения в искренности ваших слов. Так ли вы честны со мной?

Дидро вернулся за стол к своему чаю. Сладкоежка, он начал хватать из конфетницы одну бонбонку за другой.

Дашковой сладостей не хотелось. Как же Екатерину Романовну распирало желание закричать в лицо этому идеалисту, что всеми своими трудами, своими разглагольствованиями об общественном благе, он ведет Францию туда, откуда Дашкова еле вырвалась. Та страшная ночь на Орловщине… Сотни приближавшихся к дому огней… Ее крестьяне шли грабить и убивать, и лишь прибытие отца с отрядом пугачевцев спасло ее от страшной участи. Но она была столь опытна в искусстве лжи и притворства, что не позволила и малейшей тени омрачить лицо.

— Разве бывшее высшее сословие не поставлено даже в нынешних обстоятельствах выше других? У кого больше шансов приобрести выигрышное положение в обществе — у того, кто, подобно прозревшему слепому, вдруг стал зрячим, или у того, кто в силу полученного образования, воспитания и приобретенных манер сможет успешно занять подобающее положение в обществе?

— Удивительные вещи вы рассказываете, моя дорогая. Видимо, когда наблюдаешь события из первого ряда, многое видится иначе. Могу ли я предположить, что вы не осуждаете того, кого недавно высмеивали как маркиза Пугачева? Вы видите в Петре III ту силу, что способна остановить анархию?

— О, да! — сейчас в ее возгласе не было ни золотника фальши, она действительно так считала. — А еще я надеюсь на него, как на самодержца, способного просвещать. Не болтать об этом с трибуны, не писать во Францию друзьям, выдавая желаемое за действительное, а делать. Он уже делает! Удивительные вещи мне поведал отец о событиях в Московском университете.

— Вы не можете просить несчастной Екатерине ее неблагодарности по отношению к вам. Отпустите свою обиду и поведайте мне все в подробностях…

Когда уставшая Дашкова вернулась к отцу и рассказала в деталях все перипетии разговора с Дидро, граф Роман удовлетворенно кивнул:

— Иди отдыхать, а я займусь составлением отчета.

Он приготовил перья, чернила. Задумался, какой язык ему выбрать. Лучше не русский, решил он. Неизвестно, в чьи руки может случайно попасть документ. Утром он ждал одного шведа, который заберет письмо и отправит в Россию по тайным каналам.

Лучше перестраховаться. И по возможности убрать личные детали. Даже опустить обращение.

'По прибытии в Польшу нашел положение шатким, а атмосферу — пахнущей войной. Король Август человек высоких достоинств, но народ ему достался беспокойный. Нет у него больше опоры на русские штыки, кто теперь поддержит его трон? Придется ему крутиться как белке в колесе, угождая всем направо и налево — и внутренней фронде, и алчным соседям. Допускаю, что поляки попытаются вернуть земли, потерянные два года назад — Витебск, Полоцк, Мстислав. И сдвинуть границу обратно, поближе к Смоленску. А Станислав допрежь рыцарем себя выставит пред всем миром — смотрите, я какой! За любовь свою отмстил!

По разумению моему, Вена еще не переварила такой кусок, как Червоная Русь. Неспокойно там, имел несчастье лично в том убедиться. Ждать от цесарцев активности в настоящее время не стоит, погибель Екатерины всех оставила равнодушными.

А вот Пруссия — иное дело. Фридрих явно что-то замыслил, и не думаю, что полезное для нашего Отечества. О задержании вашего посланника вы, наверное, в курсе, но все же решил уведомить. Акт сей не более чем театральная пьеска, ничего Волкову худого не причинят — разве что попеняют, что императрицу не уберегли. Настораживает, что Потсдам не ищет сближения, значит, недоброе вынашивает. Но Фридрих интерес к личности самодержца проявляет. Аттестовал в лучших выражениях при личной встрече. Следить за ним нужно пристально, из виду не выпускать. Изыскал возможность обратить внимание Вены на Берлин, чтобы тоже не зевали и вовремя вмешались.

Во Франции все спокойно. О Екатерине тут никто не тоскует, а известие о гибели Густава шведского все восприняли спокойно — чего на войне не бывает! Ожидаемое восшествие на престол его брата всех примирит с несчастьем. Король Людовик пассивен во внешних делах — финансы не позволяют. Посему я решил пойти несколько иным путем. Воздействовать на общественное мнение, от которого правительство сильно зависит. Представить в выгодном свете происходящее в России нахожу крайне полезным. Только действовать нужно не топорно, не через людей, не более чем сбока припека, а тонко и через тех, к кому прислушиваются. Дочь моя в сем сложном предприятии весьма преуспела и останавливаться на достигнутом не планирует. Было бы полезно ее наградить за старания, тем более что жизнь в Париже дорожает день ото дня по указанной выше причине — из-за большого государственного долга королевства. Я бы и сам не отказался, при условии достойной оплаты, занять пост здешнего министра, сменив князя Барятинского. Человек он трудный и неуступчивый. Толку от него как от козла молока.

За сим прощаюсь.

p.s. Довелось мне в Вене поприсутствовать при удивительной комедии, достойной пера Шекспира. Уж я-то знаю толк в театральных постановках! Обретение родственницы бывшим гетманом и ее разоблачение как самозванки в глазах всего австрийского двора. Потрясающе тонко все разыграно, просто великолепно. Таким актерам стоило бы и награду вручить в виде денежного вспомоществования'.

* * *

Прапорщик Сенька Пименов стоял в моем кабинете навытяжку и преданно поедал меня глазами. Нет, уже не прапорщик и знаменосец первой роты — секунд-майор и командир героического батальона егерского легиона. Лично вручил ему офицерский патент.

— Великий подвиг совершили егеря, и потери их считаю личной своей утратой. Награждаю тебя, Арсений Петрович, раз уж ты единственный уцелел, за всех офицеров, которые головы сложили в битве страшной, но честь русского солдата соблюли! Батальон ваш нужно обязательно сохранить. Как пример для всех и память о животы положивших, но чести не лишась! Берешься его восстановить?

Сенька бумагу от меня принял и растерялся. Губы затряслись.

— Да я… Почему только меня?..

— Не спорь с царем! И повышение в чине через несколько ступеней заслужил, и нужно мне всей армии пример подать. Пример отваги отчаянной, а не только царской благодарности. Негоже ставить на такую часть офицера со стороны.

— Слушаюсь!

— Будет и батальону от меня отдельная награда. Какая? Буду думать.

— Знамя нужно новое. Старое-то в негодность пришло, дырка на дырке, — неожиданно проявил инициативу новый секунд-майор.

— Знамя, говоришь? А это мысль! Подумаю.

Я зашагал по кабинету в раздумьях. Остановился напротив героя.

— А скажи-ка мне, друг ситный, не ты ли короля шведского на тот свет отправил?

— Не могу знать, Ваше Императорское Величество! — молодцевато гаркнул Пименов.

— Ты мне тут Ваньку не валяй! Говори как на духу: стрелял в группу шведских офицеров?

Сенька смутился.

— Было дело. Шагах в шестиста от баррикады гарцевали всадники в перьях. Ну и был промеж них один, с голубой лентой. Вот его я и взял на мушку. Карабин мне вы, государь, отменный подарили. Далече бьет…

— Значит, ты… Про это много не болтай. Не просто генерала ты пулей снял — монарха! Еще одного положишь, и впору на груди татуировку сделать: «Смерть тиранам!»

Судя по загоревшимся глазам моего секунд-майора я ему подал идею. Того гляди, и вправду наколет.

На моем столе были приготовлены награды — белый эмалевый крест Георгия Победоносца 2-й степени на длинной черно-оранжевой ленте и шитая золотая четырехугольная звезда из кожи, ткани и серебряной нити. У меня таких знаков отличия уже много, привезли с Петербургского Монетного двора. И не только крестов, но и прочих высших орденских отличий Империи — императорские ордена Святого апостола Андрея Первозванного, Святой Анны, Святого Благоверного князя Александра Невского. Последний сегодня получит Зарубин. Не обойду наградами и правительство, начиная с Перфильева.

— Секунд-майор Пименов! Благодарю тебя за верную службу! И за подвиг беспримерный! Произвожу тебя в георгиевские кавалеры! Носи крест и орден с гордостью. И чести, славы, отваги и мужества как первый мой офицер, награжденный мной сим отличием, никогда не теряй!

Я повесил ленту Сеньке через плечо так, чтобы крест оказался на бедре. Расправил. Приколол на левую сторону груди с помощью булавки звезду с надписью в центре «За службу и храбрость». Хлопнул секунд-майора по плечу.

— Что сказать надо?

— Эээ… Спасибо?

— Эх, ты! А еще героем прозываешься! Служу царю и Отечеству! Вот как следует отвечать!

— Служу царю и Отечеству!

— Вот это по-нашему! Молодец! А теперь ступай. У меня дел невпроворот.

Пименов ушел.

Я вздохнул, глянув на серую хмарь за окном. Меня ждали бумаги. Много бумаг. И сверху лежала депеша от генерал-губернатора Оноре Мирабо о происшествии в Москве. О том, что русский бунт, кровавый и беспощадный, еще не исчерпался, несмотря на все мои усилия.

Глава 17

Генерал-аншеф Долгоруков вышел из ханского дворца в Бахчисарае, пребывая в крайней степени раздражения.

Тяжелым вышел разговор с Сахиб-Гереем II, чуть до ареста хана дело не дошло. Он хоть и глава крымцев, впервые за двести лет выбранный племенами, но по сути русский заложник. После восстания, накануне которого хан пытался объявить о своем отречении и заперся во дворце, после карательных экспедиций русских против мятежных аулов, после гибели Девлет-Герея в Алуште, остался Сахиб-Герей один. При избрании его поддержали самые сильные племена — ширин и мансур. Ширинский бей теперь присягнул на верность русской императрице, степные мансуры ушли воевать ногаев вместе с Шехин-Гереем, младшим братом хана и главным его соперником. При дворе сложились прорусская и тайная проосманская партии, не было только ханской. В ближайших к Бахчисараю аулах урусы поизвели самых буйных, а знать так запугали, что та поспешила сбежать в Порту.

Сахиб-Герей тоже хотел в Константинополь. Он боялся. Трусливый по природе, хан окончательно сомлел, когда доставили вести о резне, случившейся в Приазовье.

Не успел прибыть в степи страшный Сувор-бейлербей, покоритель Царьграда, как старейшины и мурзы всполошились и запросили мира. Русский генерал согласился. Собраться решили под Ейском. Буджакская, Едисанская, Джембойлукская, Джетышкульская орды прислали своих представителей. Гуляли три дня: съели 100 быков и 800 баранов, выпили 500 ведер водки, которая позволена мусульманину-ногаю в отличии от виноградного вина. К концу праздника, когда никто на своих ногах стоять не мог, а кое-кто умер, переоценив свои силы, к Суворову подошел Шехин-Герей и, угодливо улыбаясь, зашептал:

— Меня прислал брат, крымский хан, чтобы тебе помочь и наших вассалов-ногаев к повиновению привести. Не верь им! Сегодня они клянутся в покорности, а завтра снова в набег пойдут. Разве вернули они тебе полон, который увели из ваших земель? Не станут они переселяться на восток, хотя уверяют тебя, что покорны воле пославшего тебя повелителя урусов.

— Что предлагаешь?

— Пока эти отщепенцы валяются пьяными, прирежем их как собак. Если сделаешь меня ханом вместо брата, возьму на себя этот грех.

— Действуй, Шехин-Герей.

И крымцы не подвели. Никто не ушел. Всех вырезали. А после кровавого пира объединенные русско-татарские силы отправились громить обезглавленные степные кочевья.

Эту историю Долгорукову рассказал хан, щуря свои узкие глаза.

Сахиб-Гирей по непонятной причине говорил на смеси нескольких языков, перемежая турецкие слова русскими, а татарские — еще какой-то тарабарщиной. Понять его длинные речи могли лишь несколько человек. Долгорукову долго пришлось устанавливать у толмача детали ейской трагедии, но он так и не понял, чего от него хотел хан.

— Какие к нам претензии? Не русские руки держали ножи, заточенные против ногайских старейшин.

— Причем тут резня? — вдруг по-русски завопил Сахиб-Герей. — Кто Сувору-бейлербею дал право мой трон отдавать брату?

— Но ты же еще сидишь в Бахчисарае, — спокойно парировал победитель Крыма.

— Уеду! Уеду к Порогу Счастья! — взвизгнул хан и так затряс пухлыми щеками, что его белая чалма, намотанная вокруг красного колпака, размоталась и птицей слетела с головы на мягкие плечи.

— Ты себе противоречишь, хан. То не хочешь трон брату уступить, то заявляешь об отъезде. Не повредился ль ты рассудком? Я пришлю караул, чтобы ты себе не навредил.

Василий Михайлович, слез кряхтя с подушек, на которых сидел, поднялся на ноги и пошел к выходу, не прощаясь. Сахиб-Герей зарыдал, а вместе с ним и дворцовый фонтан слёз, оплакивая горькую участь крымских татар и их повелителя.

Не замечая этих стенаний, Долгоруков двинулся к небольшому дворцу в османском стиле, реквизированному у сбежавшего в Турцию лидера бахчисарайских сторонников Высокой Порты.

— Вам письмо, Василий-Михайлович, — доложил адъютант. — От генерал-фельдмаршала Румянцева.

Командир второй армии оживился. Принял конверт и пакет с небольшой посылкой и быстрым шагом, несмотря на боль в раненых в Пруссии ногах, добрался до кабинета. Разрезал аккуратно ножницами конверт, углубился в чтение. Новости заставили его тяжело задышать.

Румянцев сообщил о смерти Екатерины, о тяжелых переговорах с человеком, представившимся Петром III, о предложении, которое он получил и о присяге, которую дал «царю» вместе со всеми своими войсками, включая часть второй армии. А также о направлявшихся в сторону Перекопа больших обозах с провизией для Крымского корпуса, которые прикрывала большая армия под руководством генерала Овчинникова, командира кавалерии в войсках бывших мятежников.

«Не знаю, что тебе посоветовать, Василий Михайлович. В таком деле каждый сам за себя. Я свой выбор сделал.»

Конечно, сделал. Продался!

«Не зря я его не жаловал», — подумал Долгоруков. Давным-давно между генералами проскочила черная кошка, еще в Пруссии. Оба обвинили друг друга в мародерстве, которое устроили их солдаты. Потом пришлось вместе действовать против турок.

И что же делать? Собрать Крымский корпус и двинуть к Перекопу, чтобы не пустить этого Овчинникова? И ждать от османов и татар удара в спину? Без провианта и подвоза боеприпасов? Очень скоро его солдаты окажутся на невольничьих рынках Царьграда или в арыке с перерезанным горлом.

Рука коснулась посылочки. Разорвал. Из нее выпал бумажный патрон, почему-то покрытый сально-восковой смесью. И записочка нашлась, к оказии приложенная.

«Посылаю тебе патрон, коий в войсках появился. Разорви его и поймешь. Много разных новаций предложил мой бывший противник. С ними и победил меня, не дав переправиться через Оку».

Генерал-аншеф уже обратил внимание на примененное осаливание. Интересное решение! И от сырости патрон хранит, и заряжать легче, и от нагара внутри ствола поможет избавиться.

Он нащупал пулю сквозь бумажную гильзу, аккуратно надорвал полковую загибку, высыпал содержимое на лист бумаги. Странная коническая пуля с глубокой выемкой у основании весьма удивила. Покрутив между пальцами литой свинец, предположил, что взрыв пороха превращает пулю в распахнувшую крылья уродливую бабочку. Прослужив в армии почти сорок лет, забив шомполом тысячи патронов, он предположил, что такая конструкция пули резко увеличивает дальность ее полета.

Сколько же у самозванцев таких сюрпризов? Наверное, из соображений секретности Румянцев не стал расписывать новации, но результат — бессмысленное стояние на Оке и последующая присяга — говорил сам за себя.

Долгоруков откинулся в кресле. Прикрыл глаза и начал вспоминать.

Нелегкой выдалась его жизнь, несмотря на древность рода, к которому он принадлежал. Долгоруковы знатностью уступали лишь 16 боярским родам. После того как их пращур по прозванию Черт основал отдельную ветвь, Долгоруковы недолго оставались в тени. Возвысились вместе с Голицыными до первых ролей в государстве. А потом сами, своими руками, возвели на престол их погубительницу — гренадерского роста бабищу Анну Иоанновну. Уж она-то оплатила за предоброе. Всех Долгоруковых, даже тех, кто не был причастен к делишкам «верховников», обвинила в заговоре, а отца Василия Михайловича — в недоносительстве. Никого не пощадила, даже детей. Кого казнили, когда загнали в ссылку. 13-летнего Васю вместе с братом Петром определили в простые драгуны без права производства в офицеры, запретив обучать их грамоте. Потянулась беспросветная солдатчина, когда и палка доставалась, и голодать приходилось.

Все изменили крымский поход и фельдмаршал Миних. Началась война с турками, он повел свои полки на Перекоп, к его мощным укреплениям.

— Кто первым взойдет на вал, тому офицерский чин!

Легко сказать «взойдет». Сказал бы лучше «взлетит». Вал имел в длину около семи верст и простирался от Азовского до Черного моря. В самой средине — проход с воротами, вдоль коего тянулось шесть башен, охраняемых орудиями и гарнизонами из янычар. В ширину же имел этот вал двенадцать, в глубину — семь саженей, а в высоту — семьдесят футов. Толщина брустверов была соразмерна глубине и ширине вала. Подступ хранил ров глубиною пять саженей, а шириной в восемь. Если оттуда вверх посмотреть, то выходило, что выпало русскому солдату с помощью штыка и пики забраться на высоту, выше Кремлевских башен (1). Татары считали вал неприступным.

Вася, щуплый полуграмотный паренек, залез первым. Подсобили рослые гренадеры и другие солдаты, участвовавшие в штурме. Под ливнем татарских стрел юный штрафник не просто залез на стену — он судьбу свою переменил. Честный Миних, узнав, кого нужно награждать, гордо бросил:

— Слово солдата, слово фельдмаршала, данное перед всей армией, нерушимо. Поздравляю прапорщиком, господин Долгоруков.

Свет в конце тоннеля слабенько замерцал. Но жить легче не стало. При штурме Очакова погиб Петя, да и за Васиным плечом смертушка не раз кружила.

Гвардия возвела на трон Елизавету, дщерь Петрову. Долгоруковым вышло послабление. Пали прежние препоны и перед поручиком Василием Михайловичем. Стал продвигаться по служебной лестнице — не из-за знатности рода, а все одной своей храбростью. Среди наиболее отличившихся полковников в армии Апраксина, воевавшей с Фридрихом, всегда мелькала фамилия Долгорукова. Получил генерал-майора и дважды картечь в ноги. Второй раз, при штурме батарей у Кольберга, тяжело досталось.

Генерал-аншефом пожаловала Екатерина — сразу после свержения муженька. Купила. А он продался. Как сейчас Румянцев. Так можно ли его за это осуждать?

Что же делать, Вася? За кого воевать? За Романовых? Он не забыл слов Елизаветы на просьбу о полном прощении рода: «не я судила и ссылала, не мне и приговор отменять». Сука! Все они суки! Вся эта гнилая немчура, впившаяся в трон великих Московских царей, влившая свою жиденькую кровь в русские вены Романовых.

Он снова повертел в пальцах пулю. Отчего-то она его завораживала, словно открывала врата в иной, неизвестный никому мир. Мир, из которого пришел человек, только прикидывающийся Петром III, но поступающий во всем вопреки всей бессмысленно-праздной жизни, которую вели русские императоры и императрицы после Великого Петра.

Сделал над собой усилие, но протянул руку к стопке чистых листов. Взял хорошо заточенное денщиком перо. Ему будет трудно, ибо он так и не научился грамотно писать. Но он справится. Обязан справиться.

Рука уже выводила первые строчки: «Его Императорскому Величеству, Российском самодержцу…»

* * *

Люди обожают самообман, самоуспокоение. И я, каюсь, подвержен такому греху. Мечталось мне: вот с армиями мятежными разберемся, Катьку на тот свет спровадим, Петербург под свою руку возьмем, шведу по суслам смажем — и заживем!

А на деле? От поступавших докладов впору орать в полный голос. С урожаем во многих местах беда — увлеклись мужички грабиловкой. А где войска прошли, там и вовсе по сусекам скрести нечего. Одна надежда на Левобережную Малороссию с Прибалтикой. С податями опять же все плохо. Многих чиновников-камериров в губерниях повесили одними из первых, а прочие попрятались. А они, между прочем, наблюдали за всеми сборами, за продовольствованием войск, за государственными имуществами и отдачей на откуп казенных статей, за хозяйством общественных учреждений. Как налоги-то собирать? Из чего бюджет формировать, если денежная река превратилась в ручеек? На местах безвластие, самосуд, вооруженные стычки из-за земли. Из заграницы поступают сведения, что наши кровью добытые вольности начинают серьезно беспокоить земельных магнатов и даже мелкопоместную шляхту…

— Государь, к тебе один старичок-генерал на прием просится, — Почиталин заглянул в кабинет. — Насчет гербов дворянских. Еще про какой-то гербовник для военной коллегии сказала, я толком не понял.

— Что⁈ — взревел я. — Не до геральдики мне. Две войны и третья на носу. И бардак в стране…

— Старинушка больно непростой. Князь Щербатов. Из Рюриковичей!

У меня брови взлетели от удивления.

— А ну проси!

В кабинет зашел седой как лунь и высохший дед с неопрятной бороденкой. За ним топал Коробицын, зажав под мышкой большой картонный планшет. Эта ноша помешала ему среагировать, когда старичок бросился целовать мне руку.

— Благодарю, всенежнейше благодарю тебя, Государь, что бороды разрешил. Мне-то с моими морщинами бриться в тягость, — приговаривал он, постоянно кланяясь.

Экий старорежимный дед в заштопанном генеральском мундире с потускневшими пуговицами. Бороду нормальную отпустит, будет на уютного Санта-Клауса похож. Я невольно тронул рукой свою. Отросла уже знатно — не лопата, как у купцов-старообрядцев, но и не жидкий клок, вроде мушкетерского. На уровне ключиц подравнивал, слегка закругляя, и усам воли не давал. Вышло нечто вроде а-ля Александр III. Художник с Монетного двора сделал эскиз моего героического профиля с бородой, и начался чекан нового золотого рубля с моим ликом, чем-то напоминавший римских патрициев.

— С чем пожаловал, уважаемый? Как тебя звать-величать?

— Щербатов. Юрий Андреевич. С рабским поклоном принес труд всей своей жизни. Я понимаю, что дворянству, государь, положил ты конец. Счастливым себя почитал бы, сохранив в памяти поколений то, что от благородного сословия осталось. Фамильные и родовые гербы. Михайло, вон, племянник, историю Отечества пишет. Сиим знанием обладая, составил эскизы знамен для новых полков по заказу военной коллегии. Все в той папке, что твой молодец держит. Вдруг пригодится?

— Что ж он сам не пришел?

— Гордый. За дворянство горою стоит. А как начнут выбирать депутатов в Земское собрание, первым побежит. Дворяне-то тоже избираться будут.

— А ты, значит, не гордый? — усмехнулся я.

В стариковских выцветший глазах сверкнула искорка. Он как-то подобрался, распрямился.

— Можно подумать, у Мишки Романова были какие особые права на престол, так все одно ему служили, — лукаво усмехнулся князь. — Я тебе так скажу, государь, токмо ты не обижайся. Что гербы, увлечение мое, что самодержец — все есмь символы, на коих стояла и стоять будет русская земля. Без символов нельзя. Герб государства, знамя, скипетр и держава, престол и шапка Мономахова, мечи государственные, короны сибирские, астраханские и прочие… Из грубого невежества выросши, закон Христианский принявши, основали предки государство Российское. Ему и след службу несть, и символы евоные свято чтить и хранить.

— Значит, и меня как символ готов хранить?

Щербатов задумался, пожевал губами.

— Старый я уже, но коль призовешь, могу и послужить. В меру сил своих. Награды не попрошу. Мне и не надо ничего. Кашкой жидкой питаюсь, слуг не держу. Были двое дворовых, да и тем волную давно дал. Живут при мне, ухаживают за стариком.

После этих слов я заинтересовался папкой. Попросил Коробицына открыть. Полистал эскизы знамен. Не впечатлился. Странные какие-то знамена вышли у племянника князя. Больше на городские гербы похожи. Вот три грозди винограда — Изюмский полк. Вот семь башен — Семипалатинский, три сумки — Сумской. Были и вовсе мудреные.

— Не нравится, — честно признался князю. — Нет тут воинского духа. Разве что рука в доспехах и с саблей. Но почему это символ для Славянского полка?

— Можно подумать, твой серп и молот армии подходит, — сварливо подколол меня дед.

Спорить и что-то объяснять не стал. Завел разговор о другом.

— Есть у меня один урок для вас, геральдистов…

Я рассказал Щербатову, как храбро и отчаянно бился батальон премьер-майора Синичкина в полуокружении, как мертвые хранили живых от пуль, как мало осталось выживших, а из офицеров и вовсе один. И во что превратилось их знамя.

Дед загорелся. Подумал немного, попросил лист бумаги. И нарисовал необычный крест, будто вписанный в круг.

— Называется сей крест лапчатым. Такой был у тамплиеров. Красный. Служил символом готовности кровь проливать.

— Стоит ли нам, православным, орденские символы себе брать? От католиков.

— У тебя, государь, на столе георгиевские кресты лежат для награды, — указал князь на солдатские Егории из темной бронзы, которые по моему заказу изготовили на Монетном дворе. — Тож орденские знаки, как и многие другие.

Я посчитал, что белые эмалевые кресты, носимые на боку — это не самый лучший вид награды. И солдатам не подходят. А орден нужен, и нечего огород городить — традиции, даже еще не родившиеся, следует чтить. Тут дедок прав. Но тамплиеры, Орден…

— Возьмете старое знамя и из него соорудите крест, как я нарисовал, да на белое полотнище. Красное на белом. Мужество, отвага, благородство.

Идея была неплохой, но требовала развития. Мы зацепились языками, итогом проговорили без малого час. Начали со знамени, перешли к орденам, заспорили об Орденах с их капитулами и командорами (1). Мне такая структура не нравилась категорически. От нее веяло средневековьем и крестовыми походами. Но единая организация для героев нужна, свой дом им тоже нужен, где можно и переночевать, если случилась командировка, и дни свои ветерану или инвалиду дожить, и именины с боевыми товарищами отметить. Дворцов в окрестностях Питера полно, выбирай не хочу. Хоть «мой» бывший Петерштадт в Ораниенбауме или Меншиковский дворец.

Щербатов так проникся, что аж прослезился.

— Странный ты, Петр Федорович. Балов не даешь, фейерверки не жжешь, о людях печешься. Может, и правду люди говорят, называя тебя царем истинным?

— Юрий Андреевич, а не хочешь ли ты возглавить будущую ассамблею героев — так ее назовем? Выберешь себе здание, людишек. Нужно ведь и списки вести, и в газеты сообщения давать. Да много что нужно. Возьмешься?

Щербатов замер. Смешно шмыгая носом, совсем не по-аристократически размазывая сопли тыльной стороной ладони, мелко затряс головой. А потом… бросился мне в ноги!

— Пригодился ишо, так и знал, что пригожусь! — причитал он, мацая мои сапоги.

Ну точно старорежимный дедок. Но бессеребренник и патриот, каких поискать.

— Коробицын! Чего застыл! А ну помоги подняться генералу!

(1) Для понимания: со дна рва до верха перекопского вала выходило около 30 метров. Стандартная 9-этажка.

(2) Боевые или гражданские отличия — ордена такого-то святого, вроде Станислава, Анны, Владимира и т.д. — были не просто наградой, а знаком принадлежности к определенному Ордену, имевшему свой устав-статут, руководство, здание и привилегии. За сам знак ордена платил награждаемый. Его могли изгнать из рядов Ордена за преступление. Могли назначить ему пенсию. В некоторых Орденах практиковалось, что его члены вносили деньги на благотворительные дела.

Глава 18

«С Чарторыйским живите, с Радзивиллом — пейте, с Огинским — ешьте, с Жевуским — сплетничайте». Так любили бахвалиться о своей развеселой жизни польские магнаты, не замечая, что в их формуле напрочь отсутствует фамилия того, с кем можно воевать. А зачем? Со времен Петра Великого их комфортное существование обеспечивали русские штыки. Но верные своей спеси и претензии на «французскость» — жить в Париже считалось высшим шиком, — они выдумали дикую теорию. Дескать, предками ясновельможной шляхты были вовсе не славяне, а древние сарматы. Пить-гулять, жрать от пуза, горланить песни, чесать языки непременно по-французски и… уверять всех направо-налево, что сабли в ножнах не заржавели, что потомки достойны славы воинственных пращуров из Причерноморья — смешно, да?

Обхохочешься, если бы не одно «но». Эта элитарность, якобы особая кровь, т.е. истинная «польскость», толкала их на разные безумства, вроде Барской конфедерации, которая закончилась для всех очень плохо. В том числе, конфискацией поместий императрицей у тех магнатов, кто отказался ей присягать.

Последние события в России все изменили. Призывы короля Станислава к отмщению, к созыву посполитого рушения — на это у него права не было, еще у предшественников отобрали — могли бы вызвать только хохот и шутки в корчмах, однако только глупцы еще не поняли, что на Востоке творится страшное. Что бражничать и ничего не делать, как раньше, невместно! Русское быдло режет панов, делит их земли, а их круль-самозванец шляхетство отменил. Дошло даже до мелкопоместных, самых буйных голов. Все от мало до велика решили короля поддержать. «Все» в польском варианте означало один из десяти. Немалая сила!

— На Москву!

Эти вопли не стихали на дороге к Орше, где был объявлен общий сбор. «Потомки» сарматов повытаскивали из сундуков дедовские доспехи, сняли со стен кривые сабли и клевцы, принарядились, как на праздник, оседлали лошадей и двинулись на восток, разбивая придорожные корчмы и вешая вдоль шляха попавшихся под руку евреев, не разбирая ни бедного, ни богатого.

— Шпионы! — так они объясняли заезжим иностранцам, если тем приходила в голову такая глупость, как задавать вопросы. — До москалей бы добраться!

Единственно, перед кем тушевались удалые вешатели и о своих кровожадных планах помалкивали, так это перед большим отрядом русской кавалерии — кирасиры и карабинеры из Польского корпуса по той же дороге сопровождали королевский кортеж Понятовского. В арьергарде следовали пехотинцы-нейшбурцы. Донцов из Санкт-Петербургского легиона Романус брать с собой не решился.

— Насколько я могу рассчитывать на ваших людей, генерал? — снова и снова спрашивал король, игнорируя страшные «украшения» деревьев, проплывавших за окнами его кареты.

Аврам Иванович только разводил руками.

— Мои офицеры денно и нощно внушают солдатам мысль о возвращении домой. Только так мы сможем их удержать. Но что мы им скажем, когда пересечем границу? Русские солдаты всегда отличались послушанием, но у него есть пределы.

— В Орше меня ждет большое совещание с польскими магнатами. Будем решать вопрос о целях нашего наступления. Тогда и объявите своим полкам. Кто будет против, познает нашу ярость.

— Вам есть на кого полагаться, кроме шляхетского ополчения?

— О, да! С юга по Днепру должны выдвигаться люди великого коронного гетмана Браницкого, моего верного товарища.

— Он вернулся из Парижа?

— Как только получил от меня гетманскую булаву. Еще в прошлом году.

Романус промолчал, хотя на языке так и вертелось замечание: Браницкий сражался плечом плечу с Суворовым против Барской конфедерации, а теперь собрался воевать с русскими вместе с вождями оппозиции. Еще и по Днепру решил отправиться. Ставка гетмана в Белой Церкви под Киевом. Выходит, он нагло пересек границу и в настоящее время движется по территории Империи без объявления войны.

А король промолчал о своей главной надежде. О пяти полках от Фридриха, обученных прусскими офицерами и полностью экипированных. Они тоже шагали к Орше, чтобы совместными силами выступить… Куда? Этот вопрос еще требовал согласования с вождями шляхты.

В Орше быстро выяснилось, что магнаты мозги не пропили и способны соображать, руководствуясь здравыми стратегическими соображениями. Никто не помышлял замахиваться на Москву. И никто не брался утверждать, что достаточно ограничиться занятием отобранных русскими при разделе Речи Посполитой территорий. Нет, в Инфлянтское воеводство, а также в Полоцк, Витебск и Мстислав отряды направить нужно, но вот чтобы удержать староства…

— Смоленск всегда был и останется ключом к нашей восточной границе. Враг ослаблен, мы сильны, как никогда. Штурм или правильная осада — и мы вернем нашу древнюю вотчину! — подвел итоги дискуссии престарелый командующий войсками Короны, рожденный еще в прошлом столетии принц Август Чарторыйский.

— Давайте применим военную хитрость, — тут же предложил Франц Браницкий, похожий профилем и роскошным шитьем своего мундира на беркута, которого называют золотым орлом. — Среди нас есть русские. Пусть они выдвинуться вперед и проникнут в Смоленск под видом возвращающихся в Россию полков, готовых присягнуть к самозванцу. Когда мы начнем штурм, они захватят ворота, и мы овладеем крепостью.

— Вы так взяли Краков вместе с Суворовым? Обманом?– уколол гетмана вернувшийся из изгнания Кароль Станислав Радзивилл Пане Коханку, один из главных конфедератов.

— Не время разводить ссоры, панове! — вмешался Анджей Огинский, прославившийся не на военном поприще, а на дипломатическом, в том числе, поездкой в Петербург и личной встречей с Екатериной II (1). — Мы с вами все здесь заодно. У нас украли богатейшие поместья, и их требуется вернуть. Господин генерал-поручик, вы сможете обеспечить нам ключи от Смоленска?

Несчастный Романус не знал, что ответить. Вляпался он по-крупному. Оставалось лишь уповать на приказ, полученный от покойной императрицы, — во всем поддерживать Понятовского. Он понимал, что балансирует на тонкой грани предательства, но обстоятельства были против него.

— Я брошу клич, чтоб вызвались охотники.

К великому его удивлению, среди кавалеристов нашлось немало желающих отправиться в Смоленск. Наскоро собрав из них деташемент, генерал отправил всадников на лихое дело под командованием бригадира Брукендаля. На сердце лежал камень — он столько же не был уверен в успехе предприятия, сколько в своих людях. В своих? В батальонах нейшбурцев, остававшихся в Орше для охраны короля Августа, его за глаза называли не иначе как «цесарцем».

Ясным ноябрьским утром, когда пожухлую траву тронул первый морозец, Романус с оставшейся частью своей кавалерии двинулся вместе с основным польским войском в направлении русско-польской границы. Тяжелую артиллерию погрузили на барки и отправили по Днепру. Легкую и обозы потащили по суше. Под колесами потрескивал ледок, но вскоре потеплело, и дорога очень быстро превратилась в отвратительное месиво из чавкающей грязи.

* * *

Утро в Смоленске началось с чрезвычайного происшествия. С бастиона у Копетенской башни прозвучал сигнал тревоги. Комендант крепости бросил свой завтрак из яичницы на сале и помчался выяснять, в чем дело.

— Господин подполковник! Что-то странное происходит, — отрапортовал капитан-поручик Фомин, ответственный за этот сектор участка обороны. Был он раньше простым подпоручиком, присягнул один из первых, когда Крылов с Савельевым захватили крепость, за что и получил повышение в звании, и теперь из кожи вон лез, чтобы оправдать карьерный рост. — Появился большой отряд кавалерии в форме наших кирасир и карабинеров. Встал перед верной чертой выстрела крепостных орудий. Суета там какая-то вышла. Отсюда не видать, но с башни в трубу углядели, что вроде кого-то вяжут.

— Пушки заряжены?

— Так точно.

— Тогда подождем.

Ждать долго не пришлось. От отряда пришельцев отделился похожий на рыцаря в своих блестящих доспехах человек с белым флагом и быстро помчался в сторону бастиона. Замер у рва, в котором плескалась зеленая вода, отдававшая нечистотами.

— Гей, славяне! Кто командир? Разговор есть не шутейный.

— Ты кто сам будешь таков?

— Ротмистр 3-го кирасирского полка Франца Брукендаля, Иван Шилинг, прямиком из Польши.

— А что хотел? — влез на верки бастиона Фомин.

— Пошептаться.

— Может, схожу? — спросил капитан-поручик у коменданта, кутавшегося в полушубок от слегка моросящего дождика.

Подполковник дал добро.

Фомин вернулся обратно вместе с кирасиром. Молодец каких поискать, в черном колете под блестящей кирасой, сообщил такие новости, что хоть стой, хоть падай. На Смоленск шли поляки силой невиданной, а наши кирасиры и карабинеры, прибывшие из Орши, хотели защищать крепость вместе с гарнизоном. Ротмистр честно признался, что было тайное поручение от генерал-поручика Романуса совершить предательство, да только плевать хотели эскадроны на подобные предложения.

— Как же можем мы так поступить⁈ — горячился Шилинг. — У нас почти все штаб- и обер-офицеры — Георгиевские кавалеры. Ходили слухи, что, когда Брукендаль награду получит, наш 3-й Кирасирский переименует в Кирасирский Военный Ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия полк. Предательства мы не приемлем! Лучше застрелиться. Но мы хитрее придумали. Прибыли к вам в гости, да с подарками.

— Это с какими же?

— Так повязали всех несогласных. Их и было-то всего ничего.

— А ваш полковой командир?

— Франц? Его первым с коня долой! — засмеялся Иван и, случайно бряцнув тяжелой шпагой о каменную стенку, лихо крутанул смоляной ус.

— А давайте, господа офицеры, отплатим панам их же монетой, — хищно ощерился комендант. — Пленных давайте сюда. А сами возвращайтесь обратно к полякам. Скажете, что вашего полковника пристрелили во время переговоров. И ждите момента. Наверняка, царь Петр Федорович придет к нам на выручку. Вот тогда и ударите полякам в спину. Немедленно отряжу к генералу Подурову эстафету.

— Это мы можем. Это добрый план. От кирасиров на бастионах толку мало, а в открытом бою мы свое покажем! — потряс ротмистр в воздухе кулаком, затянутым в замшевую перчатку с раструбом.

— А еще я вам человечка с собой дам. Скажите, что захватили в полон, а он, чтобы жизнь свою спасти, обещал показать тайный ход в крепость.

— Но…

— Покажет, не переживай. И такую бяку полякам устроит… Крапива, иди-ка сюда.

Тот самый Крапива, который с Савельевым вскрыл недавно Смоленск как грецкий орех, лениво поднялся с корточек. Никто не смог бы в нем признать одного из нынешних тайников главной русской крепости на западе страны. На его невыразительном лице душегуба расцвела довольная улыбка.

* * *

Поляки прибыли под Смоленск, затратив уйму времени на переход от Орши. Принялись устраивать лагерь — суетно, бестолково. Лишь полки, прибывшие из Восточной Пруссии, грамотно выстроили осадные редуты и возвели бреш-батарею. Разместили на ней тяжелые орудия — те, что были отправлены по воде. К великому смущению прусских офицеров русские крепостные пушки весьма метким огнем тут же сравняли батарею с землей.

— Русские артиллеристы со времен Шувалова с его единорогами всегда славились своей выучкой. Но это уже ни в какие ворота не лезет — так прицельно стрелять, — чесали затылки пруссаки на военном совете в общем штабе. Их командующий генерал-майор фон Гудериан, родом из Кульм, что в Восточной Пруссии, сидел мрачнее тучи.

— У нас есть запасной план, — самодовольно объявил Браницкий, веселясь в душе от надутого вида пруссака. — Нам стал известен тайной ход в крепость. Мои люди его уже проверили. Осведомитель не обманул. Сегодня ночью отряд охотников-волонтеров проберется в Смоленск и попытается захватить Крылошевские ворота. Всем быть наготове. По сигналу мы бросимся на штурм.

В полночь Крапиву привели ко входу в тайный лаз.

— Ступай вперед, Иван. Я за тобой буду следить, — толкнул тайника в спину усатый шляхтич, увешанный кинжалами и пистолями. — Если наткнемся на засаду, кишки тебе повыпущу.

Русский равнодушно пожал плечами и шагнул в сторону спуска в подземелье.

Двинулись. Крапива шел спокойно и неторопливо, подсвечивая себя масляным фонарем. За ним гуськом пристроились поляки. Сотню за сотню вооруженных до зубов охотников проглатывал темный зев в руинах кирпичной мануфактуры.

Подземелье за лето проветрилось и подсохло. Раскисшая глина больше не чавкала под ногами. Плесень кое-где сохранилась, но под землей уже не было так мерзко и страшно, как в первый раз, когда Крапива с товарищами разгребал завал. Не вылазка, а приятная прогулка! Вот только следовавший за Крапивой усач то и дело поминал Матку Боску Ченстоховску — ему все равно было панически боязно.

До места, где лаз расширялся до широкого прохода-галереи оставалась не более пяти саженей.

— Скоро, пан, ишо лехше ийтить выйдет, — развернулся Крапива к своему конвоиру.

— Дай-то святый Боже!

— Даст, даст! — кивнул поляку тайник и, не меняясь в лице, воткнул ему в глаз припрятанный кованный гвоздь.

Шляхтич тонко вскрикнул, зашатался. Его крупная фигура на несколько секунд прикрыла Крапиву. Русский ударил с силой фонарем об пол в нужном месте. Вспыхнули проложенные пороховые шнуры, огонек с веселым треском побежал в канальцах под плитами к зарядам взрывчатки.

Крапива бросился вперед, в галерею. Прежде чем в его спину раздались выстрелы, он успел скользнуть в отнорок, где его уже ждали соратники, которым было поручено его подстраховать. Через несколько мгновений в тайном ходе стали раздаваться взрывы. Облако из пыли и частиц земли вылетело в широкий проход. Секретная вылазка завершилась гибелью целого отряда.

Наутро ляхи приступили к сооружению основательного осадного лагеря с частоколом. Захватить Смоленск с наскока у них не вышло.

* * *

Безбородко, как выяснилось, обладал тремя изъянами как министр иностранных дел — существенными, но поправимыми. Он не знал придворного этикета, его манеры выдавали в нем провинциала. Владел лишь греческим и латинским, но не столь необходимым для дипломата французским или, на худой конец, немецким. И последнее — он черте как одевался. Потертый длиннополый зеленый сюртук, грязные башмаки с оборванными пряжками, ссунувшиеся чулки — все это плохо соответствовало облику изысканного царедворца, каковым его должны видеть иностранные послы. В то же время Шешковский в своем отчете о наблюдении за врио министра внешних сношений отметил его хорошие аналитические навыки и феноменальную память, способность цитировать прочитанный прежде документ. Документов было много, но Саша в них плавал как рыба в воде.

— Александр Андреевич, ты бы хоть чулки себе новые купил. Я-то ладно, но перед заморскими гостями неловко, — укорил я его, отложив в сторону отчет моего тайника. — Мы же сейчас отправимся послов принимать.

Безбородко, прибывший ко мне на доклад, скривился:

— Дороги нынче мужские чулки шелковые. Раньше стоили три рубля шестьдесят семь копеек, а нынче больше пяти.

— Так на тебе бумазейные.

— Тоже подорожали, — тоном обвинителя отозвался врио министра, тонко намекнув на инфляцию, вызванную смутой.

Вот ведь типичный малорос. Жила каких поискать!

— С чем пожаловал?

Саша облегченно перевел дух, обрадованный сменой темы.

— Хотелось бы получить общие указания. Мне нужно нашим послам сообщить задачу, к коей потребно стремиться, и посоветовать, как достичь желаемого. А куда мы ведем государственный корабль? В какую внешнюю гавань его правим, а какой опасаемся?

Пришел мой черед смущаться. Вопрос был, что называется, не в бровь, а в глаз, а ответа на него у меня не было.

— По моему разумению, в скором времени события на мировой арене поскачат галопом. Все будет меняться с такой скоростью, что, как ни готовься, соломки постелить не успеешь.

Безбородко понимающе кивнул:

— То есть союзников мы определить сей секунд не можем и в каждом видим потенциального врага? Немудрено. К столь резкому изменению основ нашего государства Европа не готова. А как же Англия? Она издавно славиться поборницей свобод.

— Англия? А как насчет свобод в американских колониях?

— Ваше величество изволило напомнить мне о бостнском чаепитии и последующем принятии Парламентом «невыносимых законов»?

— Король Георг потеряет колонии в Америке. Не быстро, но потеряет, — приоткрыл я завесу над грядущим своему министру (приставку врио можно, пожалуй, снимать).

— Значит, Лондон из уравнения временно исключается, — понятливо кивнул Безбородко. — Что с остальными первостепенными столицами? С Парижем, Веной и Мадридом?

Для меня было новостью, что из обоймы «великих держав» выпадал Берлин, а Испанию все еще принимают всерьез, но виду я не подал.

— Вена — наша главная головная боль. Париж далеко, а Мадрид и вовсе задворки Европы.

— Понимаю, — протянул Безбородко и сделал для себя какие-то выводы.

— Мы сейчас пойдем принимать послов. Мне нужно что-то сделать? Кого-то выделить? О чем-то переговорить?

— Нет-нет. Простое протокольное событие. Амбассадоры и ambassadress представятся, а для серьезного обмена мнениями нужно назначать партикулярную аудиенцию без особых церемоний.

— Что такое амбассадресс?

— Посольши, супруги послов, — несколько обескураженно пояснил Саша. — Начальник Церемониального департамента должен же был объяснить.

Этот начальник действительно у меня был и все соки из меня выпил, замучив пунктами «Церемониала для чужестранных послов при императорском Всероссийском дворе» 1744 года. Посольши совершенно выпали из моей памяти, после того как мы с этим расфуфыренным господином битый час обсуждали тему целования руки. Он пытался мне втолковать, что обычай сей ввела Екатерина, вкладывая в него иной смысл, чем мужской знак внимания даме. Речь шла о монаршей чести. А я пытался донести до чинуши, что мне такое ни к чему — чай, не Папа и не дон Корлеоне. Последнее имя ввело дипломата в ступор. Пока он пытался сообразить, кого из великих испанцев я имел в виду, сумел его убедить, что целования не будет.

Муторное дело — эти протокольные мероприятия. Столько нюансов! Послам первостепенным времени уделить больше, чем второстепенным. Титулы их не перепутать. Следить за количеством слов, коими удостою послов — не дай бог, одному сказать больше, чем другим, дабы не вводить их в заблуждение о смене политического вектора. И смолчать нельзя, иначе обиду великую учиню…

— Я доволен, Саша, всей подготовительной работой к приему. Не исключал, что послы начнут носами крутить и могут приглашение во дворец проигнорировать.

— Всегда готов всякое трудное и важное препоручение Ваше исправлять, не щадя ни трудов моих, ни же самого себя. А послы? Куда им деваться? Они больше жалуются, что нету теперь высшего света в Петербурге. Некому визиты наносить и вынюхивать, куда ветер дует, у придворных и фаворитов. И как же им без торжественных приемов, парадных обедов и придворных балов, где можно было бы в перерывах между мазурками, полонезами и английскими танцами обсудить важные вопросы? Или за карточным столом.

— А без этого никак?

Безбородко развел руками. Дипломатам нужна привычная среда обитания.

Я вздохнул. Где мне вам придворное общество найти или фаворитку? Как представил себе танцующего полонез Перфильева или, как Чика дает прием и на него валом валят иностранные дипломаты разных рангов, так чуть не расхохотался вслух.

— У вас, государь, хорошее настроение. Это замечательно. Не стоит пугать послов нахмуренными бровями. И выглядите вы очень мужественно в своем мундире полковника.

— Можно подумать, у меня был выбор? Траур и все такое.

Я встал, поправил мундир и уверенным шагом отправился в Тронный зал.

Меня уже ждали. Правительство почти в полном составе, мои генералы. Перфильев, стоя рядом с троном, сверкал алмазной звездой ордена Андрея Первозванного, у других — Анна и Саша Невский. У Зарубина и Ожешко еще и медали золотые весом в тридцать червонцев за взятие Петербурга. Позвал их обоих встать за престолом в нише под балдахином.

Пошел прием.

Послы заходили по очереди. Кто с женами, кто поодиночке. Представлялись. Выдавали сентенции кто во что горазд.

— Великолепная победа над шведским королем, Ваше Императорское величество!

— Ваш новый облик не оставит Европу равнодушной — уверен, борода снова войдет в моду!

— Венский двор в восхищении от побед русского оружия над фанатичными мусульманами!

— Счастлив лицезреть великого государя, столь счастливо избежавшего на Оке пролития крови своих подданных!

— Могу ли я надеяться, Ваше Величество, на приватную беседу, дабы урегулировать возникшие недоразумения между нашими странами?

Последняя реплика принадлежала шведскому послу и выбивалась из достигнутых протокольных договоренностях.

— Недоразумения? У нас война с вашим королевством, — хмуро буркнул я и сурово сдвинул брови.

— Зачем нам воевать?..

Безбородко подлетел и смог оттеснить шведа в сторону толпы моих министров, смешавшейся с дипломатами. Подал знак оркестру. Зазвучала музыка. Тысячи свечей в хрустальных люстрах разбрасывали алмазные искры по блестящему паркету. В натертых зеркалах отражались бриллианты и золотое шитье на нарядных кафтанах. Кажется, все идет, как надо, и я ничего не запорол.

— Ваше Императорское Величество! — угодливо склонился к моему уху временно назначенный исполнять обязанности гофмаршала чиновник из Церемониального департамента МИД. — Принцесса Августа вместе со своей фрейлиной Курагиной просят всемилостивейшего разрешения поприветствовать государя.

Сказать, что я удивился — это слишком слабое выражение. Одновременно рассвирепел, немного обрадовался и вытянул шею, пытаясь за толпой присутствовавших на приеме разглядеть новых гостей. Эти-то откуда взялись? Как добрались из Москвы? Куда только Соколов смотрел? Ну я им всем задам! И этим шкодницам — в первую очередь! Ишь, волю взяли! Буду шлепать сильно, но точно!

Моим кровожадным планам не суждено было сбыться. В зал взлетел взлохмаченный Ваня Почиталин. Наплевав на этикет, подбежал к трону и зашептал мне на ухо, не замечая скрестившихся на нас взглядов послов и министров.

— Беда, государь! Поляки под Смоленском!

(1) Анджей Огинский — отец композитора Михаила Огинского, написавшего знаменитый полонез

Глава 19

Если две армии движутся навстречу друг другу, неизбежно наступает момент, когда они столкнуться.

Поляки тут же сняли осаду Смоленска, как только узнали о приближении с северо-запада, от Пскова, большой русской армии — тревожную весточку доставили, загнав коней, верные люди из бывшего Инфлянтского воеводства. Двинулись на перехват, рассчитывая опрокинуть вымотанные долгим переходом русские полки. Сражаться под стенами Смоленска, имея в тылу его гарнизон, разумно посчитали верхом глупости. Тихо свернули лагерь, отошли на запад и заняли дорогу на Вележ, Опочки, Псков. Потом посчитали позицию невыгодной и прошли на север еще порядка двадцати верст.

Добрались до реки Каспля, неширокой, холодной. Топкая низина на правом берегу никуда не годилась как оборонительная линия. Хоть переночевать где есть — чуть в стороне от дороги стояла жалкая деревня Алфимово. Поселок стоял на возвышенности, но смотрел на реку, за которой протянулось болото. Поляки посчитали, что очень странные места выбирали московиты для своих селений.

Затем начали переправу по единственному мосту. И столкнулись с русским авангардом. Неожиданно столкнулись. Ведь московитов ждали дня через два.

* * *

Полковник Иосиф Емельянович Сатин, командир Острогожского гусарского полка и георгиевский кавалер, вел свои эскадроны на острие большого отряда русской легкой кавалерии. Увидел переправлявшегося противника и скомандовал немедленную атаку. Его летучие гусары голопом помчались на шляхетскую конницу, прикрывавшую переправу и легкомысленно позабывшую про дальние разъезды. За сатинцами ринулись и все остальные, включая казаков, карабинеров и пикинеров. Командующий авангардом донской атаман Спиридонов и ойкнуть не успел, как все смешалось в яростной сабельной рубке.

Пехота на мосту заметалась, подалась назад. Ляхи на другом берегу принялись разворачивать артиллерию. Прусские офицеры забегали, формируя каре из своих солдат. Генерал фон Гудериан был почти уверен, что переправившиеся на другой берег ляхи вот-вот запаникуют, бросятся наутек и на их плечах русская конница ворвется в походные порядки поляков. И спасать положение придется, как всегда, прусскому солдату, пусть и одетому в польскую форму.

Угадал! Русские численно и выучкой превосходили шляхетскую кавалерию. Смяли ее, опрокинули — паны бросились назад, под прикрытие пехоты и пушек. Обтекая мост и бегущих пехотинцев, вплавь форсировали реку, совершая всем известный маневр «спасайся кто может».

Гусары врубились в толпу, запрудившую мост. Заработали клинки, покатились ляшские головы. Взбаламученная конскими копытами коричневая Каспля поменяла свой цвет, питаемая ручьями крови. Кто-то поджег мост, добавляя суеты и беспорядка. Гусары Сатина в дымы и огне прорвались на другой берег, продолжая рубить убегавших. Карабинеры спешились у самой кромки воды и открыли огонь, поддерживая прорыв русской кавалерии, вонзившейся в самую гущу основных сил поляков. Только казаки подчинились оравшему благим матом Спиридонову и на другой берег не сунулись.

Поляков, спешно набранных в солдаты в воеводствах Королевской Пруссии, Померании, Померелии и Поморье, отошедших Фридриху после первого раздела Речи Посполитой, успели научить шагать в ногу, перестраиваться в колонну, сбиваться каре и слаженно стрелять. Но реагировать быстро на изменение обстановки они не умели. Внезапно выросшая в ста шагах русская конница вогнала их в ступор.

— Plutong-Schießen! — завопили прусские офицеры.

— Фойер! Фойер! — вторили им капралы. Их палки загуляли по плечам и коленям растерявшихся солдат.

Все принудительно собранные армии комплектовались из люда дерзкого и буйного, от которого старались избавиться местные общины. В русской армии, к примеру, бытовало мнение, высказанное Петром Паниным, что «за свою отдачу рекруты всегда дышат, особливо в первоначальное время, самим злодейством и мщением». Поляки исключением не были. Вместо слаженного залпа по-взводно, они ответили на команды офицеров нестройным беглым огнем и хмурыми искосыми взглядами на немчуру. А через несколько минут им стало не до вынашивания планов поквитаться. На них навалились гусары.

Частая стальная гребенка из штыков сбила наступательный порыв сатинцев. Они заметались между отдельными каре, теряя все больше и больше людей. Падали кони, катились на землю кивера-ведерки. Приободрившиеся пруссополяки все более слаженно отвечали залпами.

— Отступ! Отступ! Горнист сигнал к ретираде! — возбужденно кричал полковник, крутясь в седле, отбивая штыки и силясь зацепить хоть кого-то своей саблей.

Запели трубы. Гусары поворачивали коней и уходили за реку. В последней группе скакал Сатин, смело направив своего коня на горящий мост.

Громыхнули польские пушки. Ядро скользнуло вдоль лошадиного бока, срезав полковнику ногу по колено. Он упал неудачно с седла, прямо на простреленную на последней войне с турками левую руку. Закричал от боли, сразу не сообразив, что лишился ноги.

— Забери моего Георгия, — сунул в руку склонившемуся к нему гусару сорванный с груди орден и потерял сознание.

Языки пламени уже лизали тело полковника, заставив отпрянуть и убраться с моста всех, кто хотел его вытащить.

Русский авангард предпочел перестроиться и отступить. Поляки посчитали, что раз поле боя за ними, то они победили. Навели несколько мостов и более организованно начали переправу.

Браницкий ткнул пальцем в просторную плавно повышающаюся равнину за рекой.

— Русские близко, а здесь отличное место для генерального сражения. Справа болото — отличная защита для фланга моих полков. Готов занять там позицию.

— Тогда я встану на левом фланге, а по центру поставим польскую кавалерию и волонтерские полки — тут же профессионально, буквально на коленке, набросал план битвы фон Гинденбург — Маркиз де Пугачев всегда сидит в обороне. Наступать придется нам. Центр сымитирует атаку. Русские бросят туда резервы, и тогда я проведу нашу косую атаку. Небольшой подъем мне не помеха. Единственное, о чем прошу — прикрыть мой фланг от казаков.

— Звучит убедительно, — дребезжащим голосом подтвердил Чарторыйский, на которого было возложено общее командование. — Давайте проследуем в деревню Алфимово, раз другой все равно нету. Устроимся в какой-нибудь избе и обсудим детали. Лучше эта богом забытая дыра на болоте, чем ночевка в палатках в такую сырость. Там и разместим мой штаб, а также стянем туда обоз. Завтра болото на другом берегу и полки коронного гетмана станут отличным прикрытием.

— Позвать Романуса на совещание? — поинтересовался Огинский.

— Я ему после Смоленска не доверяю, — хмуро бросил Радзивилл, и все согласно закивали.

Чарторыйский задумался.

— Тогда оставим русскую кавалерию на этом берегу охранять мосты.

— Вы слышали, генерал, историю моей дуэли с печально известным Казановой? — загадочно спросил Браницкий, подхватив под руку фон Гинденбурга и увлекая его за группой магнатов, поспешивших в деревню, чтобы выбрать себе лучшую избу.

Изумленный пруссак не нашелся с ответом. Он знал, что коронному гетману Людовик XV пожаловал графский титул, и не решился нагрубить аристократу. Будь на его месте простой шляхтич, послал бы не задумываясь к черту.

— О, тогда я вам расскажу, как мы стрелялись из-за танцовщицы…

Небесные хляби разверзлись: мелкий, но противный ноябрьский дождь накрыл серую равнину за рекой.

* * *

Я хмуро смотрел в спину расстроенному разжалованием Спиридонову, назначенному теперь командиром острогожцев. Эскадроны были потрепаны огнем пехоты, до сих пор везли раненых. Ну что же… Будет ему наука: за одного битого двух небитых дают.

«Сатин…» — усмехнулся я про себя. Не везет мне с гусарами. Сперва командир Сербского полка ускакал в закат под Белевым, теперь вот этот… Гусары — голова в цветах, жопа в мыле. Бестолковые войска. Ну ладно, может, этот Спиридонов наведет у них порядок после выволочки, которую я устроил. Ух, я вчера эскадренных командиров отчитывал… Так отчитывал, что усы у всех обвисли. «Вы что, — говорю, — ослепли⁈ Не поняли, что авангард в отрыв пошел от главных сил⁈ Почему Сатина не остановили⁈ Или думали, поляки за рекой в гляделки будут играть⁈»

Лепетали что-то про смелость и напор. Умереть за горящий мост! Ну, хоть погиб полковник геройски, это да. Но результат — потеря командира и части полка, отход в беспорядке. Бестолковая инициатива.

Как только я получил известие о вторжении поляков, я сразу, прямо с приема, бросился догонять Подурова. Тот двинул свои войска из Пскова на Смоленск. Ему предстояло пройти 400 верст. Сперва через густые леса, а потом по болотистым дорогам Смоленщины, где начался ад для артиллерии — опять потеплело, и дороги тут же размыло. Догнал только в Велиже, присоединив к основным силам сильный конный отряд. Егерей Чики и пушки оставил в Питере, иначе безнадежно бы отстал. Беспокойство за судьбу Смоленска толкало вперед и вперед. Кто же знал, что поляки снимут осаду и решаться выдвинуться нам навстречу. Однако выдвинулись. Переправляться через Касплю мешать им не стал. Дал войскам сутки на отдых.

* * *

После разноса гусарам, я развернулся к шатру, выбросив из головы Спиридонова, покойного Сатина и марш-бросок моей армии. Надо сосредоточился на главном — на плане генерального сражения.

Основное мое «чудо оружие» остались в глубоком тылу. Воздушный шар имеем только один, из артиллерии в наличии только полковая — за Велижем пришлось бросить полевую, она нас явно тормозила. Так что от шрапнели большого толка не будет. Половина войска состоит из полков 1-й и 2-й армий, которые до сих пор не перевели на новые патроны. Как и их орудийные расчеты — на новый тип боеприпасов. Одна радость — мои «гвардейцы», конные егеря. Благодаря возобновившимся поставкам из Тулы винтовальных карабинов, Митька Петров уже имел шесть эскадронов, а с такой силищей можно много бед натворить.

Шагнул внутрь шатра.

— Как будем воевать, господа генералы?

Вся верхушка армии в сборе. Подуров, Крылов, генерал-поручик Юрий Долгоруков, командир Московского легиона генерал-майор Баннер, отдышливый, часто кашляющий, простуженный Коновалов, заменивший Жолкевского в Оренбуржской бригаде (и слава богу: я ж не идиот ставить поляка против соотечественников). В стороне ото всех сидел надутый Чумаков, страдавший, что так вышло с артиллерией.

— А что тут думать? — пожал плечами Крылов. — Закопаемся, как прежде в землю, и перемелем. Если бы ляхи под Смоленском остались, тогда был бы другой разговор. У нас численное преимущество, но часть войск не обстреляна, с южанами слаженности еще нет…

— Мы не привыкли отсиживаться в обороне, — буркнул Долгоруков. — И отлично научились бить конницу, которой у поляков больше всего. Да и припасов мало. Через неделю армия будет голодать.

— Земля промерзла, и времени мало. Нормальных шанцев не накопаем, — добавил Баннер.

Я слушал, помалкивал, давая всем высказаться, но сам решение уже принял. Если занять позицию отбивающего, превращусь навсегда в «генерал-оборона». А мне нужно другое. Хочу, чтобы только при упоминании моего имени у врагов душа уходила в пятки, чтобы ссались, как младенцы, при виде моих красных знамен.

— Поляки атакуют, и мы атакуем!

— Встречный бой? — встрепенулись все.

— Именно! И вот, что я предлагаю…

Мы приступили к разработке детального плана.

* * *

Холодный, пронзительно-ясный воздух поздней осени щипал щеки и заставлял слезиться глаза. Солнце висело низко над темным лесом, нехотя золотя унылые, лишенные зелени поля и редкие перелески, озерца, ручьи и пруды, коих тут было в избытке. Где-то внизу, на земле, вязкой и тяжелой от недавних дождей, мерно шагали тысячи ног. А я плыл над этим миром, в этой диковинной корзине, болтаясь под огромным, раздутым горячим воздухом шаром, и чувствовал себя то ли богом, взирающим на суетливых людишек, то ли глупцом, доверившим жизнь ненадежным тряпкам и веревкам. Но вид отсюда открывался бесценный.

Кивок.

Ванька Каин, что управлял горелкой, поддал жару, и шар немного набрал высоту. Ветер почти отсутствовал, мы медленно дрейфовали над равниной, постепенно приближаясь к невысокой возвышенности, за которой, по докладам разведки, разворачивался противник.

— Правду, Ванька, говорят, что ты всем врешь, будто только у тебя одного медаль за первый воздушный полет? — Ванька покраснел. Отвернулся, пряча глаза. — Чудак ты! Одна единственная или первая из пока выданных, что почетнее?

Мой юный авиатор растерялся. Призадумался.

Я рассмеялся. За моими подколками скрывался самый настоящий мандраж. Хорошо хоть не медвежья болезнь — на высоте вышла бы великая конфузия.

Диспозиция ясна, как божий день. Поляки, уверовав, что мои основные силы не полезут в атаку, разворачивают силы для наступления тремя большими отрядами. Пехота у болота, центр из пехоты и преобладающей численно кавалерии и снова пехота, даже отсюда выглядящая поосновательнее остальных. Пять полков.10 тысяч солдат. Мой взгляд прикован к ним и к нашему правому флангу. Туда, где напротив линии холмов строяться в три линии четрехшереножные батальоны врага. И где на обратном скате, невидимые для противника, уже стоят мои колонны, напоминающие ежа, скрещенного с картонной коробкой. Пять таких «ежиков» с щетиной из штыков. Из самых необстрелянных солдат из подмосковных военных лагерей.

Когда я предложил свой план контратаки на правом фланге, мои генералы посмотрели на меня как на идиота. Особо снисходительно-осуждающими взглядами меня наградили Долгоруков и Баннер, в деле моей армии не видавших и ставивших свой профессионализм куда выше всех присутствовавших на совещании.

— Левое крыло поляков — это самые обученные полки под прусскими офицерами и унтер-офицерами. Сколько их учили стрельбе неизвестно, но два-три залпа в минуту они дадут. Шквал огня снесет колонны, не имеющие возможность ответить полноценным залпом. Первые ряды и бока колонн — смертники. А у тех, кто окажется внутри, мушкеты станут бесполезной игрушкой.

— Доверьтесь мне, — вот и все, что я сказал. В итоге, просто просто продавил нужное решение царевым приказом, ибо не мог объяснить источник своей уверенности и подкрепить его авторитетами.

Эта тактика на самом деле возникла во время Французских революционных войн как метод, с помощью которого большое количество дурно обученных солдат могло сокрушить линейные построения хорошо обученных ветеранов. Наполеон ее усовершенствовал, придумав маскировку наступающих колонн за густой линией стрелков. А я добавил еще одну вишенку. Выйдет почти как кавалерийская атака, но с участием пехоты. Не обрушить шквал огня на противника, а сперва проломить его линии. Не одну, а все три или сколько их там окажется. Но это только первый этап. Затем последует перестроение в каре — колонна делает это в три раза быстрее линии. И шквал огня уже из всех стволов. А потом двинется кавалерия и вторая линия пехоты.

Каждая колонна — по 50 человек в 18-ти рядах. Сколько там было у Наполеона, я не помнил — наверняка, как-то завязано на количество и численность рот, отличные от моей. Взял два полка, 4000 солдат, и разделил их на пять колонн. Еще забрал у Долгорукова всех егерей, за спинами которых спрячется первая линия. И пять пехотных полков — вторая линия за наскоро возведенными редутами на случай провала атаки первой. И легкая кавалерия в резерве. И мои конные егеря на самом краю. У них особая задача. Как и у артиллерии Чумакова, которую всю стянули на правый фланг. Судя по всему, ее роль окажется не такой эффективной, ведь выстроенные в шеренги войска — это не колонны, поражающий эффект гораздо меньше.

А это что такое? Справа от линий пруссополяков начала формироваться — скорее скапливаться — большая толпа странно вооруженных и бедно одетях людей. Я схватил подзорную трубу и расхохотался. Так вот ты каков, польский косиньер! Это про тебя нам докладывал Соловьев. Дескать, шляхта прихватила с собой свою челядь или крестьян и выдала им переделанные косы. Страшные лезвия торчали не в сторону, как положено, а вверх. Неплохое оружие против кавалерии. Не иначе фон Гудериан решил прикрыть свою фланг от возможной атаки моих безбашенных гусар. Напугали они его. Ну-ну. Я уже знал, кто мне противостоит и обещал себе упокоить гада — а вдруг он пращур того самого «Танки вперед!» и не родится в будущем главный нацистский танкист?

— Ванька! Передай вниз: пусть Чумаков выкатывает свои самые дальнобойные пушки и приласкает пейзан. Хорошо стоят, кучно!

Мое внимание отвлекло движение в центре войск противника. До этого момента шла артиллерийская дуэль. Малосодержательная и неэффективная с обеих сторон. Ядра летали в обе стороны, но падали и катились по земле к боевым порядкам, не нанося особого урона. Моя старая артиллерия из бывшей 1-й армии все еще училась работать с новыми боеприпасами. Польская… ну, она польская.

А теперь пошла конница ляхов! Красиво пошла, хоть и миновали времена крылатых гусар! Сверху это движение выглядело как речная дельта, сливающаяся в одну реку — полноводную, как Днепр, серебристую, смертельную, из стальных клинков, плывущую над разноцветными жупанами. Она, эта река, ускорялась.

Я перевел взгляд на нашу сторону. Навстречу ляхам двинулись кареи Долгорукова. Сблизились с противником.

Вот это да! Вот это я понимаю! Одно дело слышать про самодвижущиеся огневые редуты Румянцева, и совсем другое наблюдать воочию. Окутанные пороховым дымом, каре разогнали шляхетскую конницу словно стаю шакалов, и та, поджав хвосты, отпрянула, заметалась между правильными квадратами. А к ней, потрясенной и растерявшей боевой напор, уже устремились наши кирасиры и конные пикинеры, чтобы довершить разгром.

На правом крыле загремели пушки Чумакова. Быстро пристрелялись. Для шрапнели далековато, но бомбами косиньеров накрыли. Взрыв! Другой! Третий! В разные стороны летят тела и их части, косы взмывают ракетами вверх, чтобы, описав дугу, рухнуть вниз смертельной стрелой. По густой толпе промахнуться сложно…

Пейзане продержались недолго. Бросились назад, в сторону рощи, за которой плескалось Касплянское озеро, дающее начало реки. И оттуда сразу выметнулся большой отряд кавалерии, чтобы заменить сбежавших ополченцев. Прятались, значит, в засаде или просто в резерве стояли.

— Ванюша! Сигнал Петрову! Не зевай!

Ванька Каин замахал красным флагом.

Шесть эскадронов егерей тут же сорвались с места, заходя во фланг фон Гудериану. С дистанции, недоступной для ответного огня, принялись косить крайний полк врага. Половинили взвод за взводом, и левофланговые батальоны зашатались. Забегали прусские офицеры, и многие из них падали сраженными меткими выстрелами егерей. Эх, Пименова бы сюда. Уж он-то приласкал бы главного фона. Кто сказал, что невозможно «быстро, дешево и качественно»? Один выстрел — и войне со шведом конец, если бы я захотел. Но я не хочу, у меня на Стокгольм свои планы…

Егерей отогнала приблизившаяся резервная бригада польской кавалерии. Ей навстречу бросились казаки, в задачу которых входило прикрытие моих конных гвардейцев. Завязалась кровавая сеча. С переменным успехом, к сожалению. Есть, есть у поляков славные рубаки, этого у них не отнять.

Артиллерия Чумакова перенесла огонь на пруссополяков. Фон Гудериан не выдержал и отдал приказ полкам начать движение. Три линии, разделенные на дистанцию шагов 150–200, замаршировали ровными рядами по небольшому склону. Туда, где по самому гребню, стояли густые цепи егерей. Когда приблизились, полетела картечь. Гудериановские линии ускорили шаг, чтобы миновать зону поражения, не сообразив, что это не поможет. Егеря, прошедшие румянцевскую выучку, открыли прицельный огонь. Первая линия пруссополяков не выдержала, задергалась, но ее гнали и гнали вперед.

Вперед! Только вперед! Побежишь назад — умрешь! Так, наверное, прусские капралы смогли заставить ни разу не бывавших в такой переделке рекрутов выйти на дистанцию залпа.

Но что это? Егеря развернулись и очистили гребень. И из-за него показался лес штыков. Не один, целых пять штук. Мои колонны быстро сближались с врагом.

Вражеский залп! Первая линия окуталась дымом, открыв огонь шеренгами.

Мне ничего уже не было видно, но я догадывался, что происходит. Этот мир еще не знал, что так можно воевать. Только эффект неожиданности, стремительность, натиск. Что видит перед собой поляк с ружьем, за спиной которого стоят всего три товарища? Здоровенную толпу солдат, конца которой не видно. Лях стреляет, потом встает на колено, чтобы перезарядить и дать выстрелить задней шеренге. Руки его дрожат, он сыплет порох мимо зарядной полки или забывает в нервах вынуть из дула шомпол. Соседние роты, котором пока повезло, ведь на них не набегает русская колонна, тоже палят. Но довольно бестолково. Солдат учили стрелять перед собой, а не в бок. Врага в дыму не видно. Пули летят в белый свет как в копеечку.

Сшиблись! Давление тяжелой колонны столь ужасно, что линия рвется как тонкая бумага. Русские идут дальше, раскидывая штыками уцелевших. И так сразу в нескольких местах!

Открыла огонь вторая линия пруссополяков. Есть! Есть прорыв! Несмотря на густой дым, этот залп сказал мне многое: пришел черед второй линии испытать напор разъяренных потерями боевых товарищей и орущих «Земля и воля!» русских солдат. Их хорошенько накачали комиссары перед боем.

Вторая линия сломана! Уже стреляет третья. Крайний полк Гудериана начинает перестраиваться в колонну. Это же знаменитая косая атака Фридриха! Только толку от нее? Прусская кувалда осталась без ручки, и ее начинают издали терзать отошедшие в тыл конные егеря. А пешие уже снова залегли на верхушке гребня и открыли шквальный огонь по раздерганной первой и второй линии пруссополяков.

Это почти разгром! Лучшие полки польских интервентов под командой надменных пруссаков разбиты сиволапыми мужиками, вдвое уступающие им в числе! Забыли фоны, как их чехвостили под Кунерсдорфом и Гросс-Егерсдорфом, великими себя посчитали. Вот мы и прописали им горчичник. Не болей, не кашляй! Руки в гору, Гитлер капут!

Жаль, что такой трюк можно будет проделать лишь несколько раз. Опытные генералы из Европы рано или поздно подберут к нему ключик и поймут, как останавливать такие колонны. Ну да не беда! У меня в запасе еще парочка тактических приемчиков найдется, герцог Веллингтон мне в помощь!

— Ваня! Сигнал второй линии! Общее наступление!

Конец 5-го тома. Начало 6-го уже на АТ, жмите на кнопку =

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Русский бунт. Опора трона

Content

Русский бунт. Опора трона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene