Елена Холмогорова

Бегущей строкой

Жизнь (моя и всякая) есть смена дней и ночей, дел и отдыха, встреч и бесед, удовольствий и неприятностей, иногда называемых событиями; есть беспорядочное накопление впечатлений, картин и образов, из которых лишь самая ничтожная часть (да и то неизвестно зачем и как) удерживается в нас; есть непрестанное, ни на единый миг нас не оставляющее течение несвязных чувств и мыслей; беспорядочных воспоминаний о прошлом и смутных гаданий о будущем; а еще – нечто такое, в чем как будто и заключается некая суть ее, некий смысл и цель, что-то главное, чего уж никак нельзя уловить и выразить…

Иван Бунин. Жизнь Арсеньева

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ПРОГРАММА ПРАВИТЕЛЬСТВА МОСКВЫ

Выпуск осуществлен при финансовой поддержке Департамента средств массовой информации и рекламы города Москвы

Фото на обложке Арины Перцевой

© Холмогорова Е. С., текст, 2022

© Оформление. ООО «Бослен», 2022

«Я на твоем пишу черновике…»

– Но ты же умер! – я ему сказал.

А он: – Не говори, чего не знаешь.

Олег Чухонцев

Он теперь небожитель, и это не кощунство – всего лишь житель неба. И если я не могу о нем плакать, мне остается только о нем писать.

Честно говоря, Миша мало что делал в доме. Но подтягивать гири наших старинных часов – была его семейная обязанность. Теперь нужны мои усилия, чтобы время не останавливалось.

* * *

В декабре 2016-го у него уже не было сил украшать елку. Но я заставила себя заказать – как всегда большую, живую. Наряжали внуки. Мишина фамильная гордость: две игрушки, сохранившиеся от века девятнадцатого. Картонная красная коробочка: на ней мальчик в матроске держит связку сосисок, на которую с вожделением смотрит сидящая рядом собака. Игрушка была с секретом: потянешь за нижнюю часть, и окажется, что связка сосисок вдвое удлиняется. А еще стеклянная трубка – изогнутая, потертая, бывшая золотая с черным мундштуком. Каждый год, доставая ее из ватной колыбели, я неизменно говорила: «Мишенька, она рано или поздно разобьется – не огорчайся». И вот он вынул трубку, развернул, гордо поднял, чтобы показать внукам, и она выскользнула из его уже слабых и ощутимо подрагивавших рук. Я засуетилась утешать и подметать осколки, он тоже бодрился. Но я поняла в тот момент: это последний его Новый год. Думаю, и он понял. Уверена. Жить ему оставалось в наступающем году ровно месяц. До 31 января.

* * *

11 января был страшный приступ. Ночью, как обычно, в предрассветный, около четырех, но зимой угольно-черный час. Сколько раз художники и киношники говорили, что у него лик святого, но так никто и не запечатлел. Я надела ему в ту ночь крестильную рубашку, осторожно, чтобы не сдвинуть маску ИВЛ, который работал уже на пределе. Он весил 47 килограммов, переворачивать с боку на бок было легко.

* * *

Последние десять дней мы прожили в хосписе. Я привезла полную машину: раскладушку накрыла домашним пледом, на стол поставила ноутбук и разложила рукописи – работу мою никто не отменял. Посуду, конечно. Даже неизменную ежевечернюю игру скрэббл взяла с собой. Близость врачей и морфия подарили нам покой и странное ощущение счастья. Я услышала, как Миша сказал по телефону приятелю: «Нет, я не рвусь домой. Где мы с Аленой вместе, там дом». Тогда я еще умела плакать. Поэтому надо было сдерживаться. По многу раз на дню. И отшучиваться на слова: «Если я неровён час помру… заведи кавалера, обещаешь?»

* * *

Хотелось о многом поговорить, как будто не наговорились за жизнь. И все время рефреном вертелось в голове, как Менахем-Мендл у Шолом-Алейхема в конце каждого письма жене писал «Главное забыл».

* * *

Счет уже шел на немногие часы. И вдруг сквозь пелену ватного тупого ужаса вонзилась мысль: «Он уже не будет умирать в страшных мучениях, он просто никогда не проснется». И дико, нелепо, стыдно обдало счастьем. Он любил строчки: «Легкой жизни я просил у Бога, / Легкой смерти надо бы просить» – и твердо знал имя автора – Иван Тхоржевский. Он боялся не смерти, а умирания, как все мы. А после того приступа 11 января, как я понимала – генеральной репетиции, – я знала, какой ужас ждет его – удушье, а меня – ужас бессилия, невозможность помочь, потому что на аппарате искусственной вентиляции легких уже нет запаса, бессмысленность набирать 03. И вот ясное знание: «Он уже не будет умирать в страшных мучениях», по силе чувства почти равнозначно тому, как будто отменили саму смерть.

* * *

Мы с дочкой сидели по обе стороны кровати. Пришел священник. Я была уверена, что Миша все слышит сквозь искусственную кому, поэтому все повторяла слова, которые, как мне тогда казалось, были самыми важными: «Ничего не бойся». И еще: «Ты все успел». Я не плакала, слезы просто текли сплошным потоком, и я поняла это только тогда, когда его сердце перестало биться, и надо было куда-то идти, что-то говорить и делать, а моя одежда промокла насквозь.

* * *

В день похорон я была чрезвычайно озабочена не только тем, как поведу себя, но и как выгляжу. Миша давно сказал мне (со своей неизменной присказкой «Если я неровён час помру…»): «Пожалуйста, не будь на моих похоронах в спущенных чулках». Привыкши разговаривать цитатами, мы понимали, откуда это. Наталия Ильина вспоминала, как однажды, вернувшись с чьих-то похорон, ее муж А. А. Реформатский заметил: «Вдова была растрепана и в спущенных чулках. Нехорошо. Вдовы должны держаться достойно и вид иметь пристойный». И я очень старалась.

* * *

Все стало невыносимо, кроме музыки и красоты. После похорон друзья спросили: «Чем тебе помочь?» Я сказала: «Отвезите меня к храму Покрова на Нерли». Назавтра мы были там.

* * *

Три книги мы форматно написали в соавторстве, они подписаны двумя именами. Но на самом-то деле все, что сочинялось каждым, в известной мере было общим. Было, было у нас пресловутое счастье «утренней чашки кофе», когда все обсуждалось, торопливое счастье похвастаться удачной строкой или посетовать на тупик. Как я теперь – одна?

Как у Ахматовой:

А так как мне бумаги не хватило,

Я на твоем пишу черновике…

* * *

Отмечаю каждый раз, что впервые делаю что-то одна: вот открыла новый тюбик зубной пасты. Ловлю себя на том, как тяжело дается смена местоимений: «Я пойду» вместо «Мы пойдем»… Ахматова: «Надо, чтоб душа окаменела, / Надо снова научиться жить». Но я не хочу, не хочу, чтобы окаменела… «Господи! Избави мя всякого неведения, и малодушия, и окамененного нечувствия». И еще из вечернего правила: «Господи, даждь ми слезы»…

Ученые подсчитали, что за жизнь человек выплакивает около 70 литров слез, а это более четырех миллионов слезинок. В этой же научной статье неожиданно вычитала красивый образ: «Горе, не имеющее выхода в слезах, заставляет рыдать внутренние органы». Я теперь знаю: частые тяжелые вздохи мои не от астмы, а от горя.

* * *

Трюизм: тяжелее всего мелочи. «И наколовшись об шитье с невынутой иголкой…» Собираю Мишины вещи, чтобы отдать в храм. А в карманах носовые платки, зажигалки и вечные крошки от папирос, которые приходилось тщательно вытряхивать перед каждой стиркой…

* * *

Искала в диктофоне старый черновик. А поверх него записался радостный лай Барона – это Миша откуда-то пришел. Теперь это память о них обоих. А Миша говорил, что надеется после смерти встретить не только маму, но и наших зверей: кота Бурбона и пса Барона.

* * *

Продала квартиру, в которой мы прожили почти сорок лет. Продала дом в деревне, про который Миша говорил: «В Москве зимовка, а тут жизнь». Мы теперь свидимся не там.

* * *

Антоний Сурожский: «Главный грех человека – потеря контакта с собственной глубиной». Вот чего больше всего боюсь.

* * *

Не проходит. Мгновенный порыв рассказать, разделить. Вот прочитала у Георгия Владимова в письме матери о Кривицком, что у того была «замечательная способность делать из мухи слона, а потом торговать слоновой костью», и со стула вскочила, рванулась немедленно порадоваться вместе – а там… пустота. Vacuum horrendum – наводящая ужас пустота.

* * *

Яркий солнечный день, как всегда теперь невыносимый. Я выплакала все слезы в его последние часы, держа за руку. Не заплакала ни на похоронах, ни разу за долгие месяцы, которые теперь складываются и складываются в годы. Говорят: комок в горле. Нет, не так. Это птица, которую заперли во мне, как в клетке, и она там бьется.

В такие минуты уговариваю себя, иногда даже вслух – помогает. Иду по людной улице: ноги автоматом вышагивают, а сердце останавливается, останавливается, иногда кажется, что уже и остановилось. Иду и упрашиваю себя, увещеваю, ласково так с собой разговариваю, как никто и никогда теперь не будет: «Ну, хватит, не плачь, не плачь…»

И не сразу понимаю, что на самом-то деле опять не плачу…

Перечень утрат

Планета Юшино, или Сталк по заброшкам

Я мечтала попасть туда, как все мы тогда мечтали попасть на другие планеты. Да это для меня, московской девочки, и была другая планета. Родители, никогда не бывавшие в такой глуши, долго сопротивлялись, но мое упорство, а потом и слезы сделали свое дело. Провожали они меня напутствием: «Обещай, что, если тебе не понравится, вернешься через три дня!»

Но как мне могло не понравиться? И после моих рассказов никого не удивило, что и вопрос будущего лета был решен. Сейчас эти две поездки в моем сознании почти слились, я уже не всегда могу отделить события одного лета от другого…

«Брянская область, Севский район, село Юшино»… Я писала эти слова на почтовых конвертах, а когда приходил ответ, читала его вслух по многу раз, потому что моя няня – тетя Паня не умела разбирать почерк младшего брата Петра. А ведь он окончил семь классов, работал одно время счетоводом в конторе и выводил ровные строчки почти писарскими, но недоступными ей – с двумя годами церковно-приходской школы – буквами. Когда я открывала конверт, тете Пане, наверное, казалось, что брат ее видит, поэтому она всегда прихорашивалась, перекалывала шпильки на своем крошечном, с грецкий орех, пучочке или тщательно поправляла платок. Я терпеливо читала письмо два-три раза подряд – медленно и с выражением, а потом каждый день в течение недели. В конце концов, я выучивала его наизусть:

«Здравствуй, дорогая сестрица Прасковья Ивановна, с приветом к тебе из Юшино брат Петр Иванович и его жена Таисия Степановна. Мы все, слава Богу, живы-здоровы, чего и вам желаем. Новостей особых пока нет. У деда Бокая крыша в сарае провалилась, его зашибло, на санях отвез Васька-конюх в район. Корова наша отелилась благополучно, теленочек такой хорошенький, рыженький со звездочкой белой на лбу, но по весне придется продать – куда нам еще… Ваньку-косого поймали на самогонке, додумался, дурила, тишком в городе на рынке приторговать. Говорят, если штраф огромадный не заплатит, посодют в тюрьму. Лексей участковый приехал, аппарат увез, а браги две фляги на землю вылил – вся деревня два дня от духа пьяная ходила. Паня, здоровье наше пока неплохое, тяжело только стало управляться с хозяйством, мочи нет, спина пополам переламывается, ночами не сплю, а барсучий жир, что бабка Жилиха дала, помогает не очень. Ты все-таки там, в Москве, спросила бы врачей. А то фелшер мне такое сказал, мол, спина твоя не лечится ничем, а только лежанием на печи без всякой работы. Глупой! По осени еще до снега приезжал с Украйны сын Нинки-свистелки. Привез гостинцы. Рассказывал, как работает в шахте. Мы-то думали, что у нас жисть тяжелая, а все ж не под землей, где цельный день никакого Божьего свету. Приезжай, любезная сестрица, летом погостевать. Замучилась ты, поди, в этой своей Москве. На этом писать кончаю. Остаюсь ваш любимый брат Петр Иванович».

Наконец диктовался ответ. Для проверки точности записи я должна была читать каждое предложение, а потом раза два письмо целиком. Поправок тетя Паня не делала никогда.

Тетя Паня много лет спала на раскладушке, которую расставляла каждый вечер почти вплотную к моей кровати, пока отец не «выхлопотал» ей комнату в коммуналке. А все мое детство, как только мы гасили свет, я начинала приставать к уставшей за день от домашних хлопот няне: «Давай играть в колхоз!» Когда в школе проходили «Поднятую целину», многое казалось мне странным. Тетя Паня, родившаяся в 1916 году, ярко помнила, как отца заставили отвести в колхозное стадо корову со странным для меня именем Витонка – кормилицу семьи, где Паня была младшим, одиннадцатым ребенком. И почему-то злоба и отчаяние, а вовсе не энтузиазм и радость коллективного труда окрашивали ее рассказы.

Игра наша была почти неизменна: утром приходил бригадир к председателю или же звеньевой к бригадиру «за нарядом». И они, обсудив погоду, обязательно начинали препираться, в основном о том, что, мол, другому звену досталась работа полегче.

Няня задремывала, я протягивала руку и теребила ее: «Не спи!» Она ворчала, но, чтобы я отстала, говорила: «Все, вон подводы, пора ехать на поле». Или: «Дождь собирается, скорее метать стога!» Это или что-то подобное означало, что начинается работа. А собственно в работу мы никогда не играли. Я знала едва ли не всех жителей небольшого села Юшино, династическую таблицу председателей колхоза, нехитрые достопримечательности, как то сельпо и клуб, умела петь любимые в селе застольные песни и намертво затвердила, на какие вопросы ни в коем случае нельзя отвечать. Последнее касалось обстоятельств переселения тети Пани в Москву, в частности, «четверти самогона», благодаря которой ей удалось добыть вожделенный, но по дохрущевским представлениям совершенно не нужный колхозникам паспорт.

И вот скоро я туда отправлюсь!.. Как на другую планету!.. Перед отъездом, чтобы не тащить тяжести с собой, мы послали сами себе посылки с консервами и подарками обширной тетипаниной родне, так хорошо знакомой мне по письмам… Дорогу эту я не забуду никогда. Общий вагон, где на полке положено было ехать троим, а на самом деле – сколько уместится. На станции Суземка поезд стоял минуту, надо было успеть выгрузить чемоданы и тюки, там у меня в давке слетела и навсегда сгинула на шпалах новая туфелька. Бережливая тетя Паня ругала меня и поминала туфельку все лето. И наконец – телега, устланная пахучей соломой, и впервые в жизни меня везет не мотор, а живое существо – гнедая лошадь с дивными глазами, как у красавиц, какими иллюстрировал мой дед-художник старинные восточные сказания…

Больше всего меня поразило, что хаты были крыты соломой и что в деревне не было электричества. Потом я узнала, что до войны свет там был, но то ли фашисты, то ли наши взорвали плотину, и за двадцать лет, прошедших после Победы, так ничего не было восстановлено. Поселили нас в освобожденном по этому случаю от хлама чуланчике. В нем не было потолка. Над головой – стропила и скат крыши. Во время сильных дождей то и дело на мой набитый сеном тюфяк сочилась капель. Зато украшен к нашему приезду он был едва ли не лучше избы. Стены побелили, пол застелили домоткаными половичками. В углу икона. А над лежанками цветные репродукции, наверное, из «Огонька» – помню, как сейчас: непременная «Золотая осень» и почему-то врубелевский «Демон». Пахнет свежим сеном – им набиты матрасы.

В доме большой стол, над ним икона с лампадкой – настоящая старая. На стенах – фотографии в самодельных рамках: напряженные позы, застывшие лица и почему-то непропорционально большие руки, аккуратно сложенные на коленях. Кровати с металлическими высокими спинками с блестящими шариками и разномастными подушками и подушечками, поставленными высокой пирамидой.

В первые дни мне было трудно есть приготовленную в печи еду – мешал привкус дыма, потом привыкла. Я все боялась, что кормить будут кашами, к которым с детства питала отвращение. Но на мое счастье оказалось, что главная еда – картошка, которую я обожала во всех видах.

Как же не похожи были эти два лета на привычную дачную жизнь, где компания моих ровесников гоняла по округе на велосипедах! У кого-то играли в пинг-понг, а у кого-то родители разрешали в карты – в «кинга» или просто в подкидного дурака, где танцевали под пластинки твист и чарльстон, вечерами пили со взрослыми чай на террасе под непременным оранжевым с бахромой абажуром, а потом чинно прогуливались, неспешно беседуя, по улицам поселка.

Здесь вечером выходят на горку встречать стадо. Там же узнают все новости. Я поначалу все удивлялась, как находят в этой толпе свою корову, а когда стала ухаживать за телочкой Галкой, увидела, какие у них у всех разные лица. Телочка была маленькая, ее еще не гоняли в стадо, а привязывали пастись на длинной веревке к колышку. В полдень надо было принести ей ведро воды, она уже ждала меня, и мы долго шептались щека к щеке, и иногда она облизывала мне лицо своим неожиданно шершавым языком.

В деревне компании сверстников у меня не завелось. Тетя Паня всячески ограждала меня от дурных влияний, притом что налитая мне, тринадцатилетней, стопка самогона за взрослым столом ее совершенно не смущала, как и крепкие словечки, каковыми изобиловала речь на посиделках, пока разговоры не сменялись пением «Вот кто-то с горочки спустился…». Самогона, именовавшегося ликер «Три бурака», поскольку гнался из свеклы, всегда было вдоволь, на стол ставилась огромная сковорода «жаренки», то есть яичницы с салом, соленые огурцы, и так можно было сидеть допоздна. Со взрослыми я чувствовала себя легко. Когда первый острый интерес ко мне прошел (полагаю, что наш приезд был некоторое время главной местной новостью), у меня появилось много добрых знакомых. Я была страшно любопытна, а людям всегда приятно, когда с ними беседуют о важном для них. Московская жизнь отошла далеко-далеко. И как о самом существенном я писала домой: «У тетки Даши окотилась овечка. А у соседки Натальи заболела корова, так она дала ей литр самогона, и она поправилась. Зато вчера случилось несчастье: упала в кальер корова. Десять мужиков еле вытащили. Думали, придется резать, тетя Маруся так страшно кричала, прямо выла. А потом зоотехник посмотрел – цела корова. Праздновали. Пели «Из-за острова на стрежень…». Несмотря на запреты, гнали самогон все. Но принимались известные участковому не хуже, чем всем остальным, меры предосторожности. Снаружи на дверь вешался огромный висячий замок – никого, мол, нет дома, потом надо было влезть в окно, запереться изнутри – и можно начинать. Дым валит из трубы, но замок-то снаружи! Пуще всего боялись конфискации самогонного аппарата – большая ценность.

Единственная моя фотография из Юшино: едем на телеге, судя по граблям – ворошить сено: я улыбаюсь, но крепко держусь за бортик. Сзади меня тетя Паня (она очень гордилась, что «городская», и при первой возможности снимала платок), а правит лошадью жена Петра Ивановича – Таисия Степановна. Ломаю голову: кто мог снимать? Скорее всего, это зять Петра Ивановича, муж старшей дочери Валентины. Они жили в городе Севске. У них мы были в гостях, когда приезжали на ярмарку на Яблочный Спас. Петр Иванович не мог оторваться от телевизора и был совершенно потрясен, когда узнал, что у меня дома телевизора нет (не по бедности это было, а, вероятно, из родительского снобизма, и я так же залипала у друзей). Райцентр – старинный город Севск был далеко – километров десять, пешком не очень-то дойдешь, надо ждать подводы или попутки. Поездка туда – событие. Особенно по праздникам. Я писала домой: «Вчера был Спас, ездили в город на ярмарку. Она представляет собой довольно дикое зрелище: весь город в грузовиках и подводах. Шум и толкотня невообразимые. Продают вещи, которые в Москве не пойдут даже под вывеской «удешевленные товары». Огромное количество овощей и фруктов. Яблоки стоят 30–40 копеек ведро. Удивительные старики, продают деревянные грабли, плетухи, коромысла, пральники. И тут же – поросят, коров, петухов». Удивительно даже, что деревню помню в подробностях, а вот райцентр оставил только общее впечатление пыли, убожества и скукоты.

Сейчас я бы, наверное, радовалась тому, что уцелели купеческие дома старинного уездного города, что сохранились храмы и возрожден Спасо-Преображенский монастырь. Это я вычитала в интернете, там и фотографии есть. В интернет я полезла лишь за тем, чтобы сориентироваться в географии, точнее понять, где была моя деревня. Но, как часто бывает, зависла. И бестрепетной рукой набрала в поисковой строке тот адрес, который писала полвека назад на конвертах. Я расскажу, чуть позже расскажу, что выдала мне не знающая ностальгии всемирная паутина. В углу небольшого сада росла старая яблоня. Иметь фруктовый сад было вообще-то не по карману – за каждое плодовое дерево, кроме вишни и сливы, до середины пятидесятых годов нужно было платить налог. Тетя Таиса, увидев, что я облюбовала раздвоенный ствол и стала устраиваться там с книжкой, рассказала, что яблоню эту спас от вырубки Петр Иванович – за красоту и необычность сорта – больше в деревне таких не было. Там я читала не только книжки, но и письма. Почта, надо сказать, работала прекрасно. Письма в этот медвежий угол приходили за четыре дня. И – надо же – часть сохранилась! Мой дед – художник, поэт и философ, знакомец Цветаевой и Волошина, писал мне в ответ своим потрясающим, неповторимым почерком: «Все твои наблюдения и соображения справедливы. По идее Ламот-Фуке и Жуковского – все простые, земные вещи и события для существа с живою душой должны быть исполнены особой прелести и очарования. Бертальда может скучать, если нет развлечений, праздников, необычных событий. Но может ли скучать Ундина? – конечно, нет! Потому что ход обычных, будничных дел и событий полон для нее глубокого смысла. Ундина с любовью принимает мир самых простых вещей и дел, всему тихо радуется, всем готова помочь. Вот и оказывается, что она земная – в самом высоком смысле слова…». Делаю вывод: в это время читала «Ундину»… А дед работал над очередными книжными иллюстрациями. И пророчески писал мне: «Подрастешь – и ты будешь работать лапками. Что может быть лучше работы? Она и кормит, и поит, и крышу дает над головой. Работа – убежище от всех грустных мыслей и всех огорчений. Работу надо любить. От работы получаются книжечки. А книжечки нас утешают, радуют. Мы ими гордимся, как детками и внуками. То-то, котик светлый! Самый сердечный привет от меня тете Пане. Я предвижу, что ты вернешься домой этакой крестьяночкой: основные разговоры будут о скоте и навозе. И это – очень, очень хорошо!»

Когда много лет спустя я прочитала статью Лотмана «Декабрист в повседневной жизни», я вспомнила своего деда. Прожившего в волошинском коктебельском доме три предреволюционных года, ходившего с Максом на этюды и вернувшегося полным антропософских идей, которые проросли в моем двоюродном брате, лежащем теперь на маленьком кладбище в Дорнахе около Гётеанума, где он жил и работал, став адептом Рудольфа Штайнера и одним из шести Великих магистров в Гётеануме. И тогда меня поразило замечательно точное рассуждение Лотмана: «…подлинно хорошее воспитание культурной части русского дворянства означало простоту в обращении и то отсутствие чувства социальной неполноценности и ущемленности, которые психологически обосновывали базаровские замашки разночинца. С этим же была связана и та, на первый взгляд, поразительная легкость, с которой давалось ссыльным декабристам вхождение в народную среду, – легкость, которая оказалась утраченной уже начиная с Достоевского и петрашевцев… Эта способность быть без наигранности, органически и естественно «своим» и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одно из вершинных проявлений русской культуры»…

Я сижу на раздвоенном стволе и грызу яблоки. Они еще не совсем созрели, но их вкус я буду потом помнить долгие годы. Я спрашивала, какой это сорт. Мне ответили «Опороть». На всех рынках я тщетно искала эту «Опороть», искала во всех энциклопедиях. Потом нашла. Это оказался «Апорт».

Но не так много времени проводила я на своей яблоне. Неожиданно я втянулась в крестьянскую работу. Это получилось как-то само собой. Попросилась в поле посмотреть. Стоять и глазеть было стыдно, начала помогать. Все поначалу умилялись, мол, барское дитя развлекаться изволит. В общем, типа Льва Николаевича «пахать подано, ваше сиятельство». Разозлилась ужасно. Назавтра повязала по-здешнему косынку и попросила грабли – ворошили сено. Через неделю уже никто не удивлялся, все только радовались лишним, пусть и слабеньким рабочим рукам.

Я страшно боялась ездить на возах. С вершины даже лошадь, его тянущая, казалась игрушечной, а сено, хоть и туго свитое веревками, ходило ходуном и кренилось набок при каждом повороте. Идти было далековато, ныли руки в мозолях, гудели ноги, и так заманчиво было влезть на стог и, покачиваясь, плыть над лошадью и бабами с граблями на плечах. Но необъяснимый страх не пускал меня наверх. Это было в первый приезд. А во второй я писала домой: «“Год на год не робит”, как тут говорят, засуха, с сеном совсем плохо, беда. В прошлом году с ног валились от сенокоса, только успевали между дождями ворошить да копны копить, а теперь все наоборот. Наконец разделили проценты сена. Намерили пайки. Сейчас начали возить. Сегодня будем класть большой стог возле двора».

Летний день год кормит. Одновременно с сенокосом надо было думать о том, как согреть дом зимой. С дровами было сложно. Хоть и пели «Шумел сурово брянский лес», и нарекли эти места партизанским краем, а на заготовку дров надо было получать разрешение – чуть ли не на рубку каждого дерева. Зато торфа было в избытке – не ленись копать! Как торф роют – не видела, зато про сушку знаю все. Уже немного подсохшие брикеты – черные кирпичики с резким специфическим запахом складывали в невысокие пирамидки определенным образом, как бы в шахматном порядке, чтобы они хорошо продувались ветром. Через неделю-другую их перекладывали, чтобы просушить другие стороны. Это называлось «кольцевать торф». По времени совпадало это с сенокосом. Главное – дождей бы не было!!! А ближе к осени торфяные кирпичики складывали в высокие штабеля – кубовали. На самый верх я уже класть не дотягивалась – были они выше моего тогдашнего роста. Ближе к дому под навес перевозили торф после первых морозов… «Дня три стоит хорошая погода, и все спешат закубовать торф. В прошлом году я боялась класть стенки, а только середину, а в этом уже клала всю стенку сама. Впрочем, что вам объяснять, вы ведь всей технологии не знаете».

А потом я заболела. Простудилась. Поднялась температура. Тетя Паня в полном ужасе требовала лошадь – везти меня в райцентр к врачу. Но ее уговорили пропарить меня в бане, натереть грудь каким-то жиром и уложить на русской печке. Ну и внутрь самогончика с перцем, конечно. Я стоически вытерпела эти процедуры. На следующий день лежала в чуланчике и принимала визитеров. С другого конца деревни приковылял, опираясь на палку, одноногий с войны дед Бокай. В руке у него была зажата карамелька. К ней прилипли табачные крошки. Вот это помню, как вчера. Дороже подарка в жизни моей, наверное, не было. Потом пришла баба Дуня, принесла своих особенных малосольных огурчиков и каких-то оладий. И так до вечера. Так что врач не понадобился.

Кроме работы были и развлечения, например, походы в лес. Жена дяди Пети тетя Таиса – баба-гренадер, выше тишайшего Петра Ивановича на голову, относилась к ним неодобрительно. Мне она казалась очень грубой, сейчас думаю, что только из-за не ведающей запретов колоритной речи. Помню, когда мы принесли грибы, она сказала что-то глубоко непечатное, а потом добила логикой: «Вот собака, жрет что дают. А грибы ваши она станет есть? Нет, не станет. А я, человек, буду этих слизняков хавать?!» (Бедная Таиса, пусть земля будет ей пухом, показать бы ей устриц, а потом цену на них!) А грибов в «плетухах» мы принесли много. В письме моем упоминаются боровики, подберезовики и таинственные «матрюхи» (кажется, это те, что у нас называют свинушками).

Тетку Таису я побаивалась. Она олицетворяла все то, что делало здешних людей непохожими на привычных мне – городских. Но именно она занималась моим просвещением, методично рассказывала про колхозную жизнь. После войны она работала на ферме, отвечала почти за двадцать коров. Вставала в три часа ночи на утреннюю дойку. К восьми возвращалась домой и бралась за дела. В полдень – дневная дойка. Потом огород. И опять на ферму, на вечернюю дойку. Домой возвращалась к ночи. Молоко дважды в сутки отправлялось на молокозавод. Бидоны тяжеленные сами таскали. Это, говорит, про меня и, подбоченясь и потряхивая в такт головой, заводит:

Вот и кончилась война.

Я осталася одна.

Сама лошадь, сама бык.

Сама баба и мужик.

Но больше всего я любила нечастые прогулки вдвоем с тетей Паней, когда она рассказывала всякие истории из своей жизни, о которых молчала раньше, видимо, считая меня маленькой. Тут я впервые узнала, как она потеряла свой правый глаз – выкололо острым сухим стеблем. Я с детства привыкла к неподвижности этого зрачка, только старалась отворачиваться, когда она на ночь вынимала протез и опускала в чашку с водой, куда я никогда не заглядывала. А однажды мы встретили старика, с которым они обнялись и долго сидели на пригорке под березой. Тетя Паня то и дело вытирала свой единственный глаз уголком платка и совершенно забыла про меня, чего никогда с ней не бывало. Когда старик ушел, она заплакала по-настоящему, всхлипывая и размазывая слезы по лицу. Оказывается, это был ее жених Семен, все было сговорено, и на Красную горку намечена свадьба. Монашки готовили приданое, но тут случилось несчастье. Навсегда осталась она Панькой Кривой и вековухой. Семен каждый день приезжал к больнице, где она лежала, и плакал на крыльце. Но преступить сельские законы не смог – калека не жена. Потом уже тетя Паня поведала мне, как танцевали под гармошку, как гуляли до рассвета, и даже показала плетень, у которого впервые поцеловались…

На праздники, сколько я себя помнила, мы всегда посылали в деревню подарки: к Новому году, 8 Марта и 8 сентября – день Владимирской Божьей Матери – престольный праздник давным-давно закрытого храма, по традиции отмечаемый уже как вполне светский. Что-то вроде «Дня деревни Юшино». Прежде всего, сюда отправлялась отслужившая свое, а порой и просто надоевшая одежда. Приехав, я то и дело с радостью узнавания видела на ком-нибудь свои или родительские одежки, зачастую использованные в самых немыслимых сочетаниях. Печенье всегда посылали, конфеты – карамель, леденцы, ириски, лекарства (почему-то не таблетки, только мази). Посылки собирались не за один день. Копились просьбы из писем. Просьбы бывали самые неожиданные. Я еще тогда поняла, что в городской жизни работает принцип: «У меня должно быть не так, как у других» (подразумевается – лучше), а в деревне наоборот: «И у меня должно быть, как у других». Поэтому в письме могло быть написано: «А еще пришли мне рубаху голубую, как у Кольки Рябого» или «Очень хочется мне шапку зимнюю типа «боярыня», как у Вальки Заварной». Ящики фанерные подолгу стояли дома, какие-то посылки обшивали серой тканью, а адрес писали химическим карандашом, чтобы не смылся. Карандаш этот тетя Паня хранила в специальной коробочке. Это был очень интересный предмет: вроде карандаш как карандаш, а если намочить (конечно же, послюнявить, отчего на языке на некоторое время оставались сине-лиловые пятна) – писал как ручка. Но при мне, летом, было не до праздников, только Яблочный Спас. Но одно настоящее большое застолье я застала. Правда, не праздничное, а поминальное. Умер бывший председатель колхоза, не нынешнего «Большевик», созданного не так давно в кампанию по «укрупнению», а еще того, «8 Марта». Я его видела не раз: высокий, очень худой, весь из жил старик. Он приходил на горку встречать стадо, опираясь на кривую палку. Выделялся он тем, что на голове носил соломенную шляпу (на поминках об этом скажут – «под Хрущева»). Умер он как раз в те дни, когда я болела и лежала на печи, так что на похоронах не была. Но даже моей тете Пане было очевидно, что пропустить поминки совершенно невозможно, поэтому меня, несмотря на летнюю погоду, закутали в колючую шаль и взяли с собой.

Удивительно, что я запомнила, о чем говорили. Что колхоз тогда был маленький, председатель на лошади за день во все бригады успевал заехать, а не только в правлении сидел, бумажки перебирал. Много разговоров было про пенсии, которые, наконец, стали полагаться и колхозникам. Я помню, как считали, что можно купить на 12 полагавшихся рублей – серьезное выходило подспорье. Пели хором, конечно. «Каким ты был, таким остался…», «Вот кто-то с горочки спустился»… Потом стали просить «Тонька, теперь ты…», и некрасивая толстая баба вдруг запела сильным чистым голосом грустное «Степь да степь кругом…».

Единственная каменная постройка в Юшине – полуразрушенная церковь. В ней-то и было до укрупнения правление колхоза и что-то вроде клуба. Решила погуглить. Набираю в поисковике «Брянская область, Севский район, достопримечательности».

В основном братские воинские могилы: где обелиск с именами, где пирамидка со звездой без имен, а где – типовые памятники – чаще всего красноармеец в плащ-палатке со склоненной головой. Клише «партизанский край». Такая братская могила за невысокой оградой была и в Юшине. А есть, например, и неожиданное: «Памятное место, где в 1905 году восставшие крестьяне разгромили имение помещика Майендорфа». Сколько таких «памятных мест» по всей многострадальной России!

И вдруг: «Брянщина – родина мамонтов». Оказывается, в 1988 году в песчаном карьере около Севска случайно обнаружили едва ли не самое крупное в Европе скопление мамонтов: собрали целое семейство – папу, маму и четверых мамонтят. А всего нашли 3500 костей стада мамонтов из 30–35 особей. Вот и знай, чем останется твой край в истории…

Ну и, конечно, храмы. Нашла я и юшинский. «В начале XIX века построена каменная церковь Владимирской Божьей Матери, закрыта около 1930, частично сохранилась».

Воодушевленная, я вбила в поисковую строку тот адрес, который писала на конвертах…

Канал «Бродячий турист». «Всем привет!!! Я создал свой канал на ютюбе по походной тематике. Обзоры на снаряжение. Сталки по заброшкам. Покатушки по бездорожью…»

И два ролика Паши-туриста «Сталк по заброшенному селу Юшино» – осень и зима. Всезнающий Паша сообщает, что максимальное число жителей Юшина было в 1926 году – 810 человек. «С последними жителями отсюда жизнь ушла…» А дальше, не раз и не два: «Как же красиво тут!» И правда… Камера прикреплена у Паши на лбу, изображение вздрагивает при каждом шаге: поля, лес, речка. Проезженных дорог нет, тропинки едва протоптаны.

Конечно, я ничего не узнаю, не могу узнать, но оттого, что я здесь была, когда несли воду из колодца на коромысле, зажигали после заката керосиновую лампу-семилинейку, гремели молочными бидонами, вынимали ухватом картошку из печи, нестройно пели хором, чувство утраты сжимает горло. Ведомый странным увлечением, Паша-турист подходит к полуразвалившимся домам, в некоторые рискует зайти: разграблено все, в первую очередь металл и кирпич. А вот на стенах кое-где уцелели картинки в самодельных рамочках.

И в каждом доме мне мерещился тот самый…

Интернациональная улица, синий забор

Войну бабушка с дедушкой встретили на даче в Малаховке, поначалу надеялись переждать, даже козу купили. Козу, правда, вскоре продали: кроме домработницы, никто подхода к ней так и не нашел, а молоко и той не нравилось. А потом была эвакуация. После войны Малаховка стала очень бандитским местом – дорога с электрички, особенно темными августовскими вечерами, грозила неприятными, а то и опасными встречами. Так, продав ту дачу, из Малаховки перебрались чуть дальше от Москвы – на станцию Отдых. Это случилось в год моего рождения.

* * *

Я знала на нашем участке каждый сантиметр, каждое дерево, сейчас мне кажется, каждую травинку, хотя был он огромным – тридцать шесть соток. Высоченные сосны – фирменный знак «Казанки». (Интересно, что сейчас мы куда чаще говорим о шоссе как о направлении, а тогда, в моем детстве, ориентиром были железные дороги.) Считалось, что сосновый воздух полезен. И ели там были громадные, и березы. А еще сирень, жасмин, спирея… И клумбы – розы, флоксы, пионы… А вот огород был бедный, не входило это в сферу бабушкиных интересов. К тому же маленький рыночек неподалеку и местные «тетеньки», регулярно приносившие корзины прямо к ступенькам открытой террасы, тянувшейся вдоль всего фасада, вполне обеспечивали потребность в свежих овощах-фруктах и молоке-сметанке.

Большая часть сада была дикой, заросшей – мое детское счастье! Сад казался безграничным, и мечталось, чтобы лето было бесконечным. Любимый угол сада – у заднего забора за круглым столом, утопленным в кустах сирени. Там – заросли недотроги. Надо было нажать на стручок, чтобы оттуда с волшебным щелчком выскочили зернышки, а сам он завился тугой спиралью. Это можно было делать часами.

Лет до десяти выходить за калитку особенно и не хотелось: были всего-то два-три маршрута к подружкам, на соседние дачи. Но вечерами бабушка с приятельницами любила прогуляться, «сделать кружочек» по тускло освещенным редкими фонарями улицам. Наша – Интернациональная – была центральной, а потому заасфальтированной, остальные – песчаными. Я увязывалась за этой дамской компанией и с упоением вслушивалась во «взрослые» разговоры, никогда не встревая, стараясь быть незаметной – я так боялась, что меня прогонят! Иногда, к моей досаде, кто-то спохватывался: «Здесь ребенок!», – и всегда это было на самом интересном месте! Часто говорили о мужьях, вообще о мужчинах (забытая формула «он на большой работе»). Многое было мне, конечно, непонятно, но кое-что запало в сознание. Например, навсегда запомнила, как одна солидная, даже пожилая, как мне казалось (лет, наверное, сорока), хоть и самая красивая дама сказала: «А когда он небритый, назавтра лицо у меня целый день горит», все засмеялись, а у меня почему-то в солнечном сплетении завертелся волчок. Обсуждали, конечно же, моды, маски из клубники и огурцов, ругали домработниц… А когда мы возвращались домой, было совсем не страшно идти по длинной тропинке от калитки к дому, где на террасе желтым пятном горел большой абажур с бахромой.

На ночь полагалось закрывать деревянные ставни. Это был целый ритуал: один человек снаружи сдвигал створки и подпирал по диагонали железной палкой. Она заканчивалась штырем с прорезью, который вставлялся в сквозное отверстие. Тот, кто был внутри (чаще всего именно я) должен был ловко просунуть в эту щель чугунную затычку, которая не давала возможности открыть ставни с улицы. Потом надо было громко сказать: «Готово!», – чтобы человек снаружи отпускал палку. Калитка запиралась на щеколду, а вечером в ее проушины вдевался замок. Это уж точно было чисто ритуальное действо, поскольку перелезть через невысокий штакетник не составляло никакого труда.

Раз и навсегда заведенный порядок соблюдался неукоснительно. Каждый месяц на телеге привозили баллоны с газом. Надо было отдать пустой баллон и квитанцию об оплате, и тогда возница – загорелый и весь состоящий из жил, прикатывал тяжелую красную капсулу и водружал в железный ящик под окном кухни. Газ могли привезти неожиданно, в любой день, поэтому квитанция всегда была приколота на одном и том же месте к занавеске английской булавкой вместе с рублем (или десяткой, кто же теперь упомнит, какие были тогда деньги), полагавшимся за услуги. Но самое главное – разрешали угостить лошадь куском черного хлеба с солью.

Аэропорт «Быково» был рядом, самолет с гулом пролетал низко-низко, так что, если задрать голову, когда он выныривает из штрихов сосновых верхушек, можно было отчетливо видеть круглые окошки и черные цифры на крутом серебристом боку. Без самолетов никакой тишины не бывает, ее не слышно. Приезжавшие из Москвы гости первым делом пили чай. Но вдруг рев моторов заглушал рассказ о городских новостях, и они неизменно восклицали: «Как вы здесь живете!» А потом почему-то на некоторое время замолкали. Слушали тишину.

Мой день рождения приходился на последнюю неделю августа, когда дома постепенно становились пустыми и чужими: упаковывались картонные ящики и узлы, что-то пряталось в «тайники», доступные, конечно же, любому мало-мальски неленивому вору. И часто, особенно если уже наползали холод и дожди, праздник бывал скомкан. И все-таки однажды (исполнялось мне девять или десять лет) он удался. Друзья еще в полном сборе, был чай (ясно помню трубочки с вареньем, которые пекла домработница моей бабушки Лиза), а потом – самое главное.

И это главное – мой отец. Под его предводительством, нацепив самые немыслимые одеяния, шляпы и шали, разрисовав лица жженой пробкой, оглашая чинные улицы дачного поселка дикими воплями, мы обошли, потрясая палками с нацепленными яркими платками, всю округу. И не было большей радости, если наше торжественное шествие сопровождалось захлебывающимся лаем собаки, преследовавшей нас параллельным курсом вдоль забора, или же ревом соседских малолеток, рвущихся ринуться за нами следом под негодующие возгласы взрослых.

Отец, в «зимней» жизни не слишком общительный и всегда занятый работой, летом проводил со мной гораздо больше времени. У нас были «свои», от всех отдельные дела. И прежде всего – велосипед. Мы создавали собственную географию окрестностей. Лес был неглубокий, но не затоптанный: огромные участки с высоченными деревьями делали походы в лес ненужными. Тропинки еле проглядывали сквозь траву, и несложно было вообразить себя первооткрывателем. У небольшой речушки, из тех, что у нас всюду и везде неизменно нарекают Переплюйками, открывалась большая поляна, сплошь заросшая желтыми цветами. «Берег Желтых Лютиков», – торжественно провозгласил отец. «Берег Лютых Желтиков», – откликнулась я. Так и назвали.

У отца была оригинальная теория изучения иностранных языков, и я стала подопытным кроликом. Своим каллиграфическим почерком он записывал для меня, не знавшей ни слова по-немецки, стихи Гейне и Гёте, читал вслух и велел учить наизусть, попутно объясняя всю встречавшуюся грамматику. Я помню по сей день от начала до конца волшебные: «Ich wеiß nicht was soll es bedeuten das ich so traurig bin…» и таящее неясную опасность «Wer reitet so spät durch Nacht und Wind?..», но не только музыка чужого языка, а вся его структура, грамматический скелет вошли в меня навсегда.

Отец, вероятно, считал, что я воспитываюсь в чересчур тепличных условиях, поэтому время от времени взламывал обычный порядок вещей. Чтобы научить меня зажигать спички, он бросал их горящими на пол, пытаясь перешибить внушенный мне няней страх перед пожаром. Но главное – отец стремился дать мне вкусить самостоятельности.

Редкие поездки в Москву были приключением. Плотный, цвета пробки билет, который со щелчком пробивает контролер, над вагонным окном на крючках веревочные авоськи, в них, как в люльках, покачивается белый батон… Мне было лет пять-шесть, когда мы поехали, кажется, в Люберцы. Я, как ни странно, даже помню, что поездка эта была связана с какими-то хлопотами о газовых баллонах. На обратном пути отцу пришла в голову идея отправить меня одну, а самому приехать на следующей электричке. Предполагалось, что воспитательным целям будут служить несколько остановок, преодоленных мною в одиночестве, а встреча наша состоится на лавочке платформы. Электрички тогда ходили часто. Доехала я без приключений, была чрезвычайно горда собой и уверена, что все смотрят на меня и думают уважительно, мол, такая маленькая, а едет одна. Я вышла на правильной остановке, села на лавочку и стала ждать. Представляю себе, что испытал отец, увидев в расписании, что моя электричка была последней перед полуторачасовым перерывом, так называемым дневным «окном». Мне же сначала стало просто скучно, а потом нестерпимо захотелось по-маленькому. Спасительные кусты были совсем близко, но между нами лежали рельсы с деревянным настилом, и голос из динамика то и дело монотонно извещал: «Внимание! Идет поезд! Внимание! Идет поезд…», делая пропасть непреодолимой. Кроме того, я боялась, что, как только я уйду, подоспеет электричка, и мы потеряемся. К тому моменту, когда прибежал отец, добравшийся на какой-то попутной машине, мое отчаяние достигло пика. Но его призыв никому не рассказывать о случившемся я исполнила. А «познавать жизнь» отец повез меня лет в десять. Он прочитал объявление на столбе, что в клубе в Томилино состоится товарищеский суд над двумя соседями, и счел случай подходящим. Дело было нехитрым. По разные стороны забора затеялись стройки: один возвел летнюю кухню, второй – уборную. За всю последующую жизнь я едва ли слышала столько мата сразу. Этот опыт пополнил копилку наших общих секретов.

Ну а потом – дачная компания: велосипед, пинг-понг, подкидной дурак, костер и жаренные на палочках сосиски… Первая любовь…

Той дачи давно уже нет. «Там живут чужие господа» – как пел Вертинский. Говорят, наш дом снесен и на его месте красуется вычурный новорусский особняк. И забор, конечно, совсем-совсем другой.

А когда-то на всей длинной улице, где заборчики традиционно красили зеленой или – реже – коричневой краской, был только один синий – наш, дом № 44. Но мы даже не называли гостям номер, а обозначали особую примету: «Интернациональная улица, синий забор»…

Где эта улица, где этот дом?.

Бедные городские жители, особенно же приезжие, совсем сбились с толку, попадали совсем не туда, куда хотели, и что мудрёного, если они руководились только вывесками!

Ганс Христиан Андерсен. О том, как буря перевесила вывески

Одна из моих любимых бабушкиных историй. У каждого в детстве были такие, которые знаешь наизусть, но просишь рассказывать снова и снова, сердясь, если взрослый меняет даже какие-то отдельные слова. Это было давно-давно, до моего рождения и даже «до войны». Интересно, что для меня маленькой это звучало как определение глубокой древности, хотя с победного 9 мая не прошло и десяти лет, а для взрослых было явственной чертой, разделившей жизнь на «до» и «после». Так вот. Давным-давно, до моего рождения и даже «до войны», у бабушки была домработница. Опять же надо понимать, что наличие домработницы вовсе не говорило тогда о каком-то большом достатке: из голодных нищих деревень в Москву приезжали бесправные (в полном смысле слова – паспортов у них не было), готовые работать буквально за кров и стол. Еще раз – так вот. У бабушки была домработница – довольно молодая, шустрая, но странноватая девушка, смертельно боящаяся большого города. Она хорошо изучила дорогу на Тишинский рынок и в ближайший гастроном, но за пределы этих маршрутов соглашалась ехать только туда, куда везет трамвай № 13, чья остановка была около дома. Собственно, вот и вся история. Но мне, девочке, почему-то казалось, что привязка всей жизни к двум железным рельсовым полоскам – это что-то мистическое.

На метро я в детстве ездила редко. Мои привычные маршруты исчерпывались троллейбусом «Букашкой», кружащим по Садовому кольцу, и тремя троллейбусами, ходившими по улице Горького – 1, 12 и 20. Их пути потом расходились, но от Центрального телеграфа до Белорусского вокзала маршруты и остановки совпадали, а дальше мне и не надо было.

Первые мои годы прошли на 3-й Миусской улице. Вот и первая утрата, их в этом рассказе будет еще много. Этого адреса на карте Москвы больше нет – есть улица Чаянова. Сразу оговорюсь: не здесь обсуждать мое отношение к причудам московской топонимики. Отмечу только одну забавную, как мне кажется, деталь. Среди улиц, на которых прошла моя жизнь, нет ни одной, не сменившей название. Но при этом процесс переименований шел совершенно нелогично: часть улиц вернула исторические названия (при этом порой обидев безвинных заслуженных людей, увековеченных в них), а часть – наоборот, заместив новыми те самые исторические названия (при этом увековечив многих достойных). Одним словом – путаница и невнятица…

На 3-й Миусской улице, в домах наискосок, жили мои дедушки и бабушки с двух сторон. По преданию, я была крикливым младенцем и ночами не давала спать всей квартире. Поэтому мои молодые родители каждый вечер с подушками и одеялами переходили неширокую 3-ю Миусскую и по очереди ночевали то здесь, то там. Не знаю, были ли одеяла и подушки добавлены в рассказы в качестве ярких деталей, но две детские кроватки были точно. Дома эти и квартиры были совершенно не похожи. У маминых родителей – старый, двухэтажный, с прелестной особой приметой: на торце была не то мозаикой, не то глазурованной плиткой (не помню, а спросить уже не у кого, на месте дома давно офисное здание) изображена белочка, грызущая орешек (пушкинское «а орешки не простые, все скорлупки золотые» были для меня как бы подписью к этой картинке). Квартира – огромная коммуналка, у моих – две небольшие смежные комнаты. После того как мама вышла замуж, там остались родители и ее младший брат-школьник. В углу комнаты, где стояла моя кроватка, была кафельная печка до потолка. На ее белых плитках метались тени от проезжавших машин. Только печку, тени и звон и грохот трамвая (того самого, тринадцатого) я и помню от той квартиры. Папины родители, где, собственно, мы и жили, обитали в массивном сером доме – кооперативе советских композиторов. Этот дом цел, в квартире по сей день живут мои родственники. Квартира была, что называется, профессорская. В самом прямом смысле слова, поскольку мой дядя – брат дедушки – был пианистом и композитором, профессором Московской консерватории. В пяти комнатах было не слишком просторно: дядя Сеня, дедушка с бабушкой, папина сестра с мужем и моим двоюродным братом и мы с родителями. Кроме того, была темная комнатка, где жила Сергевна – по-другому ее никогда не называли, – в семье вынянчившая два поколения. Эту квартиру знаю в мельчайших деталях, прожила там до пяти лет. Едва ли не главное счастье моего детства – комната дяди Сени с двумя роялями. С утра в квартире звучал Бах, день начинался с какой-нибудь прелюдии или фуги из «Хорошо темперированного клавира» – дядя Сеня разыгрывался. А потом к нему приходили студенты. Мне разрешалось сидеть между роялями, тесно прижавшись к огромному, чуть ли не с меня ростом, магнитофону, на котором медленно накручивалась на металлические диски коричневая блестящая пленка. А в другой комнате стоял мольберт, вкусно и остро пахло красками, и можно было следить, как под кистью деда-художника белый лист превращался в картину. А с братом, моложе меня на полтора года, мы возились на большом ковре, строили города из кубиков…

Вот почему переезд только с родителями на новую квартиру был счастьем для всех, кроме меня. Квартиру помог добыть все тот же дядя Сеня. Это был кооператив преподавателей Консерватории в Брюсовском переулке. Через некоторое время его повысили до улицы и переименовали. Мы стали жить на улице Неждановой. Но и ее сегодня нет на карте Москвы. Улица опять превратилась в переулок, на этот раз – в Брюсов. Неподалеку была школа, в которой я проучилась с первого класса до выпускного вечера. И опять-опять… Школа стояла на улице Станиславского, теперь ее адрес – Леонтьевский переулок. Но в списке московских улиц и сейчас есть улица Станиславского (в районе Таганки, кстати, раньше Малая Алексеевская, а потом – Малая Коммунистическая). Ну точно по сказке Андерсена «О том, как буря перевесила вывески»!

Теперь к бабушкам-дедушкам я ездила в гости на одном из трех троллейбусов, ходивших по улице Горького. Вынуждена заметить, что и эта улица теперь именуется иначе – Тверская. К тому времени мамины родители переехали в отдельную квартиру, но недалеко – в Ново-Васильевский переулок. Уже без утомительных комментариев просто отмечу, что вскоре переулок стал улицей Юлиуса Фучика.

А теперь о квартире, в которой я прожила дольше всего – страшно представить, сорок лет… Надо сказать, что за пределы Садового кольца (едва ли не единственный неизменный топоним в моем рассказе) я уезжала всего на два года с мужем, свекровью и новорожденной дочкой. Муж, который тоже всю жизнь прожил в центре, всегда потом говорил: «Это было, когда мы жили на выселках, в Кузьминках». Мне было ненавистно там все, хотя квартира была новая и удобная. И путем хитрого обмена мы вернулись в родные места.

Наш дом выходил на два переулка – Скатертный (слух ласкает нетронутое имя) и Скарятинский (называвшийся тогда улицей Наташи Качуевской). Но этого мало. В квитанциях на оплату электроэнергии дом числился по улице Герцена (ныне Большая Никитская), так что за свет и прочие коммунальные услуги мы долгие годы платили по разным адресам. Старомосковская квартира со старинной фамильной мебелью и годами откладывающейся переклейкой обоев, хранящих следы когтей наших кошек-собак («После меня – хоть ремонт», – говорил муж, пресекая мои намерения) – родная и покинутая…

У дочери давно своя семья. Муж упокоился на Введенском кладбище. А я переехала. На Тверскую…

Бабушка – та, что из дома с белочкой, была рукодельницей, прекрасно шила и вязала. И часто напевала за работой:

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть…

Где эта улица, где этот дом,

Где эта барышня, что я влюблен,

Вот эта улица, вот этот дом,

Вот эта барышня, что я влюблен.

Так и крутится, и вертится мой шар голубой… Между Горького и Герцена, между Никитской и Тверской…

«Здесь я бессмертен…»

«В Москве зимовка, а здесь – жизнь», – так неизменно говорил Миша, когда мы весной перебирались в свою тверскую деревню. Он много писал о деревне, больше всего я люблю его прекрасные «Путешествие по воду» и «Хождение за три леса». Для одной из наших общих книжек мы вместе написали эссе «Месяц в деревне». И заканчивалось оно так: «Рассказ о деревенской нашей жизни невозможно закончить, можно только прекратить». Не то чтобы мне нечего было теперь сказать – просто больно. Я так и не поехала в наше Устье после его ухода, а потом и вовсе продала дом со всем, что в нем было, со всем, что с радостью собирала четверть века.

Печная труба – вот что остается после пожара. В огне погибли два дома наших друзей. Да и друзей с каждым годом остается все меньше: кого уж нет, кто доживает в московских квартирах и до деревни уже не добирается. А раньше-то на мой день рождения собирались человек тридцать… Какой праздник мы устроили на десятилетие нашей деревенской жизни, украсив дом огромным плакатом: «10 лет вместе!». Вообще, праздником становились каждые выходные. Нам всегда было о чем поговорить, не лень было готовить всякие изысканные блюда. Ну и конечно, немало бутылок ставилось на стол, хотя постепенно, с годами, все меньше. Выпивали не «безыдейно», всегда находился повод. Миша не был мастером застольных речей, но у него был неизменный коронный номер. В кульминационный момент застолья он вставал и возглашал: «За нашу великую малую родину!» При этом он всегда находил какие-то неожиданные, подходящие к случаю заходы, едва ли не по-грузински пышные. И непременно кто-то говорил: «Ну собери уже книжечку своих тостов»…

Вообще-то ему был чрезвычайно несвойствен пафос. Но однажды мы ехали на машине к Волге, прямо навстречу закатным лучам. И вдруг он сказал: «Знаешь, когда я здесь, я бессмертен». Я была потрясена и попыталась свести все к нашей привычной игре цитатами, мол, как у Пастернака «И вот бессмертные на время / Мы к лику сосен причтены / и от болезней, эпидемий / И смерти освобождены». Но он почти раздраженно возразил: «Нет, я серьезно».

Лучше о забавном. Местные персонажи попадались весьма колоритные.

Растатуированный, похоже, с ног до головы (верно, сидел) пастух Боря. Зовет меня «мамочка». Потому что я таскаю для него у Миши «Беломор» и подкармливаю. Однажды он на несколько дней пропал. И прошел слух: коровы сломали поскотину, ограждавшую загон, и разбежались. Когда Боря появился, был он еще худее и чернее. Ведь стадо было совхозное. Беда. Спрашиваю:

– Поймали?

– Поймали.

– Пересчитали?

– Пересчитали.

– Ну как, все на месте?

– Одна лишняя.

Пьяница Гена, все лето бравший понемногу в безнадежный долг, вдруг пришел почти трезвый:

– Сколько я тебе должен?

Понимаю, что не стоит называть какую-то сумму, тем более что никогда не считала – а у него все равно денег нет. Вдруг вынимает тысячную купюру. Я не беру:

– Гена, это много.

Он обиженно сует мне деньги и с широким жестом:

– Купи шоколадки себе и дочке.

У него была преданная овчарка Альма, из-за которой он чуть не замерз насмерть. Свалился пьяный в сугроб, мужики хотели поднять, отвести домой, а она никого близко не подпускала. Альма умерла, и Гена говорил, запинаясь:

Сколько раз хотел завести новую собаку. Было у меня такое По-полз-но-ве-е-ние.

Он вообще любил сложные слова, употреблял их смешно, произносил всегда по слогам и растягивая гласные. Однажды сказал, что его уговаривают бросить пить, предлагают полечиться, но не у врача, а у какого-то хе-ра-се-енса.

Молочница Таня уговаривает выпить самогонки.

Я: Спасибо, я за рулем, да и не пью.

Она: Что значит – не пью? Ну выпьешь – и будешь пить.

Наше последнее деревенское лето, за полгода до Мишиной смерти, было непростым. Он уже жил на аппаратах, не мог дойти до леса и с трудом до ближайшей рощи. Я установила генератор на случай отключения электричества. Меня спрашивали, не страшно ли мне с таким больным в этой глуши. И я совершенно убежденно и с полным спокойствием отвечала: «Нет, не страшно. Здесь он бессмертен».

Палата мер и весов

«Живые помощи»

…И смерть ему едва ли скажет,

Зачем он шел долиной чудной грез,

Страдал, рыдал, терпел, исчез…

Константин Батюшков

У нас с няней было немало секретов. Всегда строго исполнявшая приказы «хозяев», в каких-то неожиданных вопросах тетя Паня вставала на мою сторону. Как я теперь предполагаю, чаще всего это касалось еды, потому что, наголодавшись всласть (как это ужасно написалось, но не стану поправлять), она с неким благоговением относилась к моим прихотям. Няня сквозь пальцы смотрела, как я таскала из родительских карманов мелочь, и разрешала есть мороженое на улице, когда нас отправляли надолго гулять и мы оказывались в безопасном отдалении от дома. Игнорируя распоряжения насчет возможной «заразы», тетя Паня заходила со мной «погреться» в самые интересные магазины, каковыми, на мой тогдашний взгляд, являлись галантереи, нынче повсеместно исчезнувшие, а тогда попадавшиеся в центре Москвы на каждом шагу. Меня влекло туда изобилие и разнообразие мелких предметов не всегда понятного назначения, которые можно было разглядывать, попросить посмотреть поближе, взять в руки и придумывать, для чего они могут понадобиться в моем детском хозяйстве.

Под тем же предлогом «погреться» тетя Паня впервые привела меня в церковь, благо, действующий храм – редкость в моем детстве – был буквально через два дома, знаменитая церковь Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Было странно, немного боязно, и нестерпимо хотелось поделиться впечатлениями с родителями. Но тетя Паня строго-настрого запретила говорить кому бы то ни было о нашем походе под угрозой больше никогда его не повторить. И я молчала. Конечно же, я знала об Иисусе Христе, но главным образом как о персонаже литературном и живописном. Бог был для меня абстрактным понятием: что-то несомненно всемогущее, но выдуманное, вроде джиннов из восточных легенд или волшебников и фей из сказок братьев Гримм. Тетя Паня немногое могла добавить к моим знаниям, но когда мы ложились спать (а она укладывалась на раскладушке почти вплотную к моей кровати), я громким шепотом мучила ее вопросами, и наконец она пообещала, что ее подружка, служившая домработницей на пятом этаже, тетя Поля, принесет мне самую настоящую молитву, чтобы я ее выучила и могла прочитать наизусть в церкви.

Действительно, через какое-то время я получила листочек из школьной тетради в клеточку. Слова были написаны крупным, нетвердым, но разборчивым почерком. Улучив момент, я положила листочек на раскрытую тетрадь по арифметике и стала читать. Было загадочно, не очень складно и отчего-то жутко. Еще не успев уразуметь смысла, я испытала потрясение от безграмотности увиденного. Для меня, второклассницы, было непонятно, как это взрослая тетя Поля не знает правила «жи, ши пиши через и»! Потому что сверху крупно красовалось название «Жывые помощи». Да и раздельное написание предлогов не составляло для меня тайны. Но текст меня чрезвычайно разочаровал. Ясно было, что он призван защитить от льва, змия, таинственного беса «полу дневного» и летящей стрелы. Но это тонуло в вязких длинных предложениях, лишенных знаков препинания и падежных согласований. О том, чтобы учить эту невнятицу наизусть, не могло быть и речи. Я расстроилась, но образ живых помощей, добрых невидимок, рисуемый детской фантазией, был необыкновенно ярким и зримым. «Прошу вас, живые помощи, сделайте так, чтобы меня отпустили кататься на санках с горки», – вот все, что прошептала я в церкви. К счастью, никто не стал меня экзаменовать, я в свою очередь прекратила расспросы, и мы опять стали заходить «погреться» в галантерею.

Много лет спустя, прекрасно зная силу Девяностого псалма, я обомлела над страницей еще запрещенного, «тамиздатского» «Доктора Живаго». Поневоле оказавшийся в партизанском отряде Юрий Живаго вынужден участвовать едва ли не в единственном своем бою и старается, целясь в дерево, не задеть никого, но под его пулю случайно попадает молодой белогвардеец. И далее следует сцена, за которую Пастернаку досталось больше всего. Живаго рассматривает две ладанки: у нелепо убитого им юноши и у погибшего в том же бою красного телеграфиста.

Снятая с шеи красноармейца «истлевшая и стертая по краям сгибов бумажка… содержала извлечения из девяностого псалма с теми изменениями и отклонениями, которые вносит народ в молитвы, постепенно удаляющиеся от подлинника от повторения к повторению… В псалме говорится “Живый в помощи Вышнего”. В грамотке это стало заглавием заговора: “Живые помощи”».

В памяти вспыхнула давно и прочно забытая детская история, листочек в клетку, корявый почерк тети Поли и невнятные слова молитвы…

В частности, за этот эпизод распинали Бориса Пастернака, уличая в симпатии к врагам советской власти. И расправа эта по времени почти совпала с тем, когда я призывала живых помощей посодействовать исполнению моих детских желаний.

Прасковьи Ивановны, тети Пани моей, нет на свете больше тридцати лет. Она тихо окончила свои дни в клинике Ганнушкина, в полном беспамятстве, меня не узнавала, однако была неизменно ласкова при каждом свидании. В ее комнате на стене висела фотография: фальшивая-фальшивая, как умели снимать в ателье: я с белым бантом, в школьной форме, на груди октябрятский значок, а она в «кобеднешней» своей цветастой кофте – самой нарядной. А рядом почетная грамота в рамочке, украшенной бумажной розочкой, «Благодарность за активную работу в родительском комитете» – окна в нашем классе всегда сверкали – единственная награда за всю ее одинокую, полную трудов жизнь.

Я всегда поминаю ее в молитвах. И знаю, что она продолжает быть моей заступницей, там, на небесах.

«Радуйтесь с трепетом!»

Служите Господу со страхом и радуйтесь с трепетом.

Пс. 2:11

Я долгие годы не хотела ехать в Израиль. И, в общем, догадывалась, что меня удерживало. Как живут там уехавшие из России – по-разному, по-разному, конечно, но в принципе я понимала. И, честно говоря, мне это было не очень интересно. Как живут коренные или укоренившиеся израильтяне – тоже. Для меня это была, прежде всего, Святая Земля, земля Христа, и все во мне противилось тому, чтобы неизбежно видеть на ней сегодняшнюю жизнь во всей полноте. Я боялась спугнуть что-то самое драгоценное в моей вере – подвиг Иисуса, добровольная его жертва должны быть отделены от туристических декораций.

Решение отправиться в Израиль, причем немедленно, явилось одним зимним утром, сразу после пробуждения. Я ясно поняла, что не хочу ехать гостем, коллекционером достопримечательностей, не хочу предпринять путешествие, но жажду совершить паломничество. Через пять минут я уже звонила в паломническую службу. Виза была не нужна, но подходящей группы не было: Крещение прошло, теперь групп какое-то время практически не будет – не сезон, да и праздников нет. Но я как раз желала избежать толп, а ждать не могла и буквально умоляла подыскать что-нибудь. Через полчаса мне перезвонила милая девушка и сказала тоном, не оставляющим сомнений в том, что она, конечно, поработала, но меня едва ли устроит то, что она может мне предложить. Группа прихожан из Сибири во главе с отцом Михаилом летит через неделю с пересадкой в Москве, и у них свободно одно место. Это был идеальный вариант. Я помчалась в агентство. Программа стандартная – христианские святыни, условия размещения и питание более чем скромные. Единственная роскошь, которую я себе позволила, – одноместный номер, впрочем, пары для меня и не было.

В Израиле не обещали хорошей погоды – холод, ветер и дожди. Но это не имело никакого значения. Я прочитала расписание экскурсий, и смутил меня только один пункт: омовение в Иордане на месте Крещения Христа. Подробно было рассказано, что надо иметь при себе, цена на длинную рубашку, если не привезти с собой, и т. п. Но вот температура в реке в это время не выше 15 градусов. А меня даже в жару на теплых морях всегда дразнили – еле-еле с опаской входила в воду. Этот пункт я, вздохнув, решила проигнорировать, и в список вещей с собой резиновые тапочки не вписала. На все была готова: лезть по горным тропам к монастырям, каждый день переезжать с чемоданом из города в город, жить в дешевеньких отелях и есть скромную пищу, но в ледяную воду – нет!

В аэропорту я познакомилась с отцом Михаилом – худым, высоким, с аскетичным, эльгрековского типа лицом молодым человеком. Он оказался сорокалетним отцом пятерых детей и своего рода бунтарем, против которого ополчились священники из близлежащих приходов, мол, переманивает паству. А ларчик открывался просто: у него в храме лавки по всем стенам и стулья складные в углу. Православная служба требует помимо крепости в вере крепости в ногах, а моменты службы, когда надо встать или преклонить колени, если кому не известны, так батюшка жестом покажет. В Иерусалиме вдруг кто-то робко предложил сходить к Стене Плача, и тетеньки возмущенно замахали руками: да вы что, это не наша святыня, а он молча снял рясу и пошел со мной и еще двумя отважными дамами в сторону Старого города.

Мои будущие спутники, с которыми я встретилась в Шереметьево, где они делали пересадку, смотрели на меня с подозрением. Три четверти группы составляли женщины, в основном немолодые, были две пары, семья с девочкой-подростком и несколько одиночек-мужчин. Многие знали друг друга, остальные перезнакомились во время пятичасового перелета. Я назвала свое имя: Елена. Был задан вопрос о профессии. Тут я запнулась: редактор был бы непонятен, о писательстве и журналистике лучше было не заикаться. Я сказала: преподаватель. А чего? – спросили меня с живейшим интересом. Литературы, – ответила я с чистой совестью, и на неделю стала Ленкой-училкой. Так в моем паломничестве бонусом возник неожиданный, но чрезвычайно гармонирующий с его целью аспект – анонимность (привыкла быть Аленой, имя Лена не относила к себе, ну, и училка как-то не совсем моя профессия).

Это были дни, как бы вынутые из обычной жизни, из ее будней и праздников, но при этом невероятно ее расширившие. Когда-то я долго думала над строкой Фета и никак не могла понять ее смысл. Конечно, поэт говорил о другом, но туманная формула идеально определила мое ощущение хронотопа: «Там, где в пространстве затерялось время». Я была не я, а «училка Ленка», я могла одновременно быть не собой и вместе с тем быть собой, как никогда прежде (стихотворение Фета, кстати, называется «Никогда»), не соотносясь с обстоятельствами и окружающими. Это были дни невероятной внутренней свободы, острейшего ощущения полноты проживаемого момента. Я не замечала никакой шелухи, я верила всему, а главное – не просто верила, я шла по этому крестному пути, я заливалась тихими слезами оттого, что стою в Гефсиманском саду, замирая от ужаса и отчаяния, что все вот-вот случится, и оттого, что Иисус в этот момент волен изменить свою участь, но «не Моя воля, но Твоя да будет» (Лука, 22:46), я плыла на кораблике по Галилейскому морю и с горечью признавалась себе, что не пойти мне по волнам, утешаясь лишь тем, что даже апостол Петр начал тонуть и пришлось Иисусу поддержать его со словами: «Маловерный, зачем ты усомнился?» (Мф, 14:31). А пустыня, где дьявол искушал Христа, оказалась вовсе не песчаной, как мне всегда представлялось, а каменной, и один из тех камешков сейчас, как и всегда, передо мной, на письменном столе… В храме Гроба Господня я побывала не один раз, как только выдавалось свободное время, мчалась туда, вставала в очередь к кувуклии, не замечая людей вокруг…

Мы переезжали из города в город – израильские расстояния, конечно, смешны для нас. С ужасом видела я, как быстро сменяются еврейские и арабские земли, вздрагивала, когда проезжали блокпосты и когда в автобус входили люди с автоматами. Несмотря на многократные предупреждения, великопостная еда была неизменно вкусной, матрасы в гостиницах удобными, и погода, вопреки прогнозам, стояла вполне приличная, почти без дождей, даже солнышко то и дело выглядывало.

Мои спутницы были истовыми верующими, людьми, в основном, не слишком обеспеченными, эта поездка была для многих первым заграничным путешествием и не только духовным событием, но и выходом в какую-то иную реальность. Держались они стойко, не рвались к витринам и только, немного стесняясь, покупали китчевые сувениры, перечисляя всех, кому надо не забыть что-то привезти, и обсуждая это за ужином. На самом деле было это очень трогательно. Отношения у нас сложились самые доброжелательные, тем более что обстоятельства были не вполне обычными. По утрам и вечерам мы собирались в одном из номеров на общую молитву, а накануне посещения службы в храме Гроба Господня, а потом в Горненском монастыре отец Михаил желающих исповедовал. Мы не стыдились слез умиления, которые то и дело настигали нас в разных местах, и уж, конечно, не было никаких споров и склок, которые так часто вспыхивают из-за каких-нибудь мелочей в туристических автобусах.

Но вот приближалась поездка на реку Иордан, и я поняла из разговоров, что погружаться в ее воды твердо намерены все, кроме меня, малодушной и маловерной. Честно говоря, чувствовала я себя неуютно. Но когда мы подъехали к Ярдениту, я увидела большой коммерческий центр со всеми атрибутами: бойкой торговлей и ресторанами, несколько припаркованных на площадке автобусов, – и впервые за поездку не сумела отрешиться от этой мишуры. Отлегло, и я перестала переживать по поводу своего отступничества. Но тут наш гид, пошептавшись с водителем, сделал неожиданное объявление. Оказывается, год назад израильские службы безопасности сняли ограничения на доступ к тому месту, где, как описано в Евангелии, собственно, и было совершено Крещение. Раньше туда пускали только раз в год, на этот праздник. Теперь можно подъехать, но там пока все не очень обустроено, не то что здесь. Однако если мы соберем немного денег, нас туда сверх программы отвезут. Конечно же, мы все с готовностью откликнулись и покинули китчевый комплекс.

Был пасмурный и холодный день. Река Иордан – здесь, в Вифаваре, метров семь шириной, на противоположном берегу Иордания, так что прямо напротив стоит танк. Вода не просто мутная, она зелено-коричневая, нам объяснили, что это из-за илистого дна. Кроме нас – никого. На берегу – несколько кабинок для переодевания из каких-то плетеных щитов. Молча, поеживаясь от пронизывающего ветра, все выстроились к ним в очередь, держа пакеты с рубашками, тапочками и полотенцами. Я подошла к самому берегу. И меня накрыло. Я верила, что все было именно здесь, я видела голубя и слышала глас с небес. И поняла, что не прощу себе, если не войду в эти воды. Никакого магазинчика тут не было, но за два доллара водитель повез меня куда-то, где можно было купить длинную белую рубашку. Когда мы вернулись, берег опять был пуст, и из кабинок в сторону автобуса потянулись наши паломники – греться.

Я переоделась и вошла в реку. Погрузилась с головой. Мне не было холодно. Вокруг ни души. Тихо. Я и Иордан. Будет у меня еще когда-нибудь миг такой гармонии, такого соединения с собой и миром?.. Едва ли.

И на обратном пути, слушая, как отец Михаил негромко и с какой-то очень точной интонацией – без излишнего пафоса, но в то же время искренне и проникновенно читает Евангелие, я впервые по-настоящему поняла, почему так часто в нем звучит слово «радость» и что такое «Радуйтесь с трепетом».

Мокрые ветки на фоне серого неба

Что связывает нас? Всех нас?

Взаимное непониманье.

Георгий Иванов

Сохранились, надо же, эти пожелтевшие блокнотики… Три штуки: голубой, черный и красный. Почерк, конечно, узнаваемый, хотя теперь, испорченный десятилетиями машинки, а потом компьютера, сохранив характерные начертания букв, он утратил былую аккуратность. Мне было тогда пятнадцать лет – самое время для формирования поэтического вкуса. Листаю, с изумлением узнавая и вспоминая: от Пушкина и Тютчева до Новеллы Матвеевой и Евтушенко. Сейчас, много десятилетий спустя, собственно, жизнь спустя, если бы я составляла свое поэтическое «избранное», совпадения были бы поразительны: я бы добавила многое, но почти ничего не стала бы исключать. Однако едва ли бы пришло в голову переписывать стихи от руки пусть даже и в такой красоты блокноты, о каких в ту пору мне, с детства и по сию пору неравнодушной ко всякого рода канцелярским принадлежностям, не приходилось мечтать. В крайнем случае, дело ограничилось бы списком, причем, несомненно, на компьютере.

Но на самом деле я совсем не о том.

Ни разу на протяжении этих страшно сказать скольких лет мне не приходило в голову выписывать из книг что-либо, кроме необходимых к случаю цитат. И вот – пришло. Читая в который раз «Дневники» о. Александра Шмемана, я начала подчеркивать карандашом и комментировать на полях. Теперь, вернувшись к ним, я решила некоторые цитаты и пометы переписать. Именно переписать, букву за буквой, а не из интернета «копировать – вставить». Это получилось как разговор с духовником. Или – с Богом, просто без того, кто лишь свидетель есть.

* * *

«Божественная сила терпения. Больше всего для борьбы с дьяволом нужно терпение, а его-то меньше всего в человеке, особенно молодом. Главная опасность молодости – нетерпение».

Все так. Только я добавила бы к «нетерпению» и «нетерпимость». И так тесно связаны с этим формы общения! Отец любил повторять, что в браке главное – вежливость. Верно, но это относится не только к браку, а ко всем отношениям с близкими. Как трудно не позволять себе с близкими вести себя так, как никогда не позволил бы себе с чужими: грубо, раздраженно, нетерпеливо и нетерпимо! Как у Пастернака «Я послан Богом мучить себя, родных и тех, которых мучить грех». А ведь иногда достаточно выработать в себе хорошие привычки. Это достигается простым повторением и упражнением, как постановка красивого почерка. Прочитала в одном из последних интервью Наталии Трауберг: «…сделали даже закон в католических странах, что нельзя разводиться. А вот попробуйте сделать закон, что нельзя наорать. Но Христос говорит об этом гораздо раньше: “Гневающийся на брата своего напрасно подлежит суду”».

* * *

«Трудность всякого начала: например, Великого Поста. «Не хочется». Отсюда: необходимость сначала и во всем – терпения. “Терпением спасайте душу вашу” (Лк. 21:19). Терпение – это приятие сквозь “не хочется”, это заглушение этого “не хочется” не насильным “хочется”, оно невозможно и фальшиво, а просто приятием, подчинением себя, то есть, послушанием. И терпение рано или поздно превращается в “хочется”. И наконец то, чего “не хотелось”, оборачивается счастьем, полнотой, даром».

Как это относится ко всему изначально «нелюбимому» и многому тому, что высокомерно почитаешь «второстепенным». Чем больше думаешь, тем больше проникаешься его универсальностью. Но остается вопрос: к чему прикладывать это изначальное усилие? Делать ли что-нибудь через силу или стараться потакать себе? Я бы сказала, что корень вопроса здесь не только, а может быть, не столько в реальной важности и необходимости, а в том, каким будет послевкусие, доставит ли тебе удовлетворение результат или факт того, что ты это сделала. Есть мелочи, на первый взгляд не очень осмысленные, на которые вроде бы жалко тратить время, вроде домашнего хозяйства. А в итоге – уют – количество, переходящее в качество.

* * *

«Все эти месяцы болезнь Л. Непрекращающийся шум в голове, припадки отчаяния. Болезненная жалость. И такой простой урок о смысле страдания в нашей жизни: например, готовность самому заболеть, страдать, лишь бы ей было лучше. Освобождение – пускай и временное, и частичное – от эгоизма»… “Почему Бог допускает это?” Вечный вопрос без ответа. Вижу только один, наверное, неполный: своим страданьем человек “приносит пользу” другим, нам: разбивает хотя бы на время бетон эгоизма, самодовольства, “жира”, отделяющего нас от Бога больше, чем любые “прегрешения” и “помыслы”. Это и есть, по всей вероятности, спасительный смысл страданий».

Постепенно, смею надеяться, мое «терпение» превращается в «хочется», мне уже не так в тягость делать, что могу, для моих страдающих ближних, коих становится все больше… И крепнет сознательное стремление не дать «бетону эгоизма» заковать в непробиваемую броню. Жертвовать собой – это всего-навсего жить более гибко и менее категорично. Помнить, что ты в мире не одна.

Как научиться благодарить бесконечно хотя бы за то, что бьется сердце, видят глаза, течет по жилам кровь? Как принять жизненный принцип «Слава Богу за все»? И вот этот стыд за неблагодарность судьбе, Господу становится одним из постоянных, доминирующих ощущений моей жизни.

* * *

«Страшная ошибка современного человека: отождествление жизни с действием, мыслью и т. д. и уже почти полная неспособность жить, то есть ощущать, воспринимать, “жить” жизнь как безостановочный дар. Идти на вокзал под мелким, уже весенним дождем, видеть, ощущать, осознавать передвижение солнечного луча по стене – это не только “тоже” событие, это и есть сама реальность жизни… То же самое и в общении. Оно не в разговорах, обсуждениях. Чем глубже общение и радость от него, тем меньше оно зависит от слов. Наоборот, тогда почти боишься слов, они нарушат общение, прекратят радость. <…> Отсюда моя нелюбовь к “глубоким” и, в особенности, “духовным” беседам. Разговаривал ли Христос со Своими двенадцатью, идя по галилейским дорогам? Разрешал ли их “проблемы” и “трудности”? <…> Итак, если вспомнить, то оказывается, что наибольшая сила и радость общения были в моей жизни от тех, кто “умственно” меньше всего значил для меня».

Абсолютно созвучно моим ощущениям! Оба аспекта. Я поздно пришла к этому, собственно говоря, не так давно, мне до сих пор иногда требуется некоторое усилие, чтобы жить в том значении, о котором говорит о. Александр. Многие так и проживают жизнь – не живя, а многим такая постановка вопроса наверняка показалась бы кощунственной. Что же касается радости от общения, у меня есть конкретные примеры. Вроде никаких специальных «разговоров», просто течение жизни, а в итоге – радость…

* * *

«Ни один человек в мире не обогатился обсуждениями. Только встречей с реальностью, с правдой, добром, красотой… Что такое счастье? Это жить вот так, как мы живем сейчас с Л., вдвоем, наслаждаясь каждым часом (утром – кофе, вечером два-три часа тишины и т. д.). Никаких особенных “обсуждений”. Все ясно и потому – так хорошо!»

Вопрос стоит так. Одно из двух:

– Как, с кем-то жить? Ведь он будет мешать мне пить мой утренний кофе!

Или же:

– Мы будем вместе жить. И будем вдвоем пить утренний кофе!

Сила интонации – меняет все.

Долгое счастье, дарованное мне в семейной жизни, ничем нельзя измерить…

* * *

«Я многое могу, сделав усилие памяти, вспомнить; могу восстановить последовательные периоды и т. д. Но интересно было бы знать, почему некоторые вещи (дни, минуты и т. д.) я не вспоминаю, а помню, как если бы они сами жили во мне. При этом важно то, что обычно это как раз не “замечательные” события и даже вообще не события, а именно какие-то мгновения, впечатления. <…> Например, та Великая Суббота, когда перед тем, как идти в церковь, я вышел на балкон, и проезжающий внизу автомобиль ослепляюще сверкнул стеклом, в которое ударило солнце. Все, что я всегда ощущал в Великой Субботе, а через нее – в самой сущности христианства, все, что пытался писать об этом, – в сущности, всегда внутренняя потребность передать и себе, и другим то, что вспыхнуло, озарило, явилось в то мгновенье…Что такое молитва? Это память о Боге, это ощущение Его присутствия. Это радость от его присутствия. Всегда, всюду, во всем».

Вот это самое «Всегда, всюду, во всем» важнее, но и куда труднее, чем специально выделенное время для молитвы или посещения храма. Формальная церковная жизнь – уловка, с помощью которой люди находят легкий путь, самооправдываясь, что они-де воцерковлены. И спокойно можно прикрыться необходимостью идти в храм и не пойти к больному, к старому, не помочь кому-то. Это вроде как в пост мяса не есть, а водку пить.

* * *

«Церковность» должна была бы освобождать… Вместо того чтобы по-новому принять самого себя и свою жизнь, он [человек] считает своим долгом натягивать на себя какой-то безличный, закопченный, постным маслом пропахший камзол так называемого “благочестия”. Вместо того чтобы хотя бы знать, что есть радость, свет, смысл, вечность, он становится раздражительным и узким, нетерпимым и очень часто просто злым и уже даже не раскаивается в этом, ибо все это от «церковности».

Постные лица в храме, та «особость», на которой часто ловлю и себя, раздражаясь – из одного корня. Радость и свет, которые в быту должны переплавляться в терпимость, доброжелательность и порыв к помощи ближнему на уровне инстинкта.

* * *

«Страх смерти – от суеты, не от счастья. Именно когда суетишься и вдруг вспомнишь о смерти, она кажется невыносимым абсурдом, ужасом. Но когда в душе тишина и счастье – и о смерти думаешь и ее воспринимаешь иначе. Ибо она сама на уровне высокого, “важного”, и ужасает в ней несоответствие ее только мелочному, ничтожному. В счастье, подлинном счастье – всегда прикосновение вечности к душе, и потому оно открыто смерти: подобное познается подобным. В суете же нет вечности, и потому она ужасается смерти. “Во блаженном успении” это значит: в смерти, воспринимаемой счастливым человеком».

«Теперь и умирать не страшно» – говорилось многажды и совершенно по разным поводам, но притом всегда в связи с осуществленным долгом, мечтой, по сути дела, всегда с переживанием счастья, того, что что-то сбылось.

* * *

«Иннокентий Анненский (“Что счастье?”) “В благах, которых мы не ценим // За неприглядность их одежд?” …Старое кладбище, озеро, старые дома: уходящая Америка, шарм которой я всегда так остро чувствую. Ужин с группой православных студентов и с обычными разговорами».

Вот-вот, ровно то, на что нельзя жалеть времени, что нельзя числить его бессмысленной тратой, – благотворные впечатления любого рода, «жатва», но я бы добавила: еще и неизбежные новые всходы. Собственно говоря, это все эстетические переживания, природа, общение и иногда самые странные мелкие происшествия и неожиданные эмоции. Ни от чего в жизни нельзя отрекаться, нет ничего мелкого, всякие шоры вредны.

* * *

«Смерть не имеет ко мне отношения, а если вдруг получает его, то это возмутительно, и в этом возмущении затемняется вся жизнь. Но вот постепенно – уже не извне, а изнутри – приходит это знание. И тут возможны два пути. Один – все время заглушать это знание, “цепляться за жизнь” (“еще могу лезным”), жить так – мужественно. Как если бы смерть продолжала не иметь ко мне отношения. И другой, по-моему, единственно верный, христианский: знание о смерти сделать, вернее, все время претворять в знание о жизни, а знание о жизни – в знание о смерти. Этому двуединому знанию мешают заботы, сосредоточенность жизни на жизни…

Поэтому аскезу старости, это собирание жизни нестареющей, нужно начинать рано. И мне все кажется, что мой срок настал… Прибавлю еще: потому, что молодость не знает о смерти, не знает она и жизни. Это знание тоже приходит “видевше свет вечерний”. И был вечер, и было утро – день первый (Быт. 1:5). Молодость “живет”, но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь».

Я совершенно не чувствую своего возраста, но редкий день, чтобы что-нибудь властно не напомнило о нем и сразу же о необходимости достойно встретить те неизбежные ограничения, которые накладывает старение. Одно из колоссальных приобретений моей жизни, пришедших поздно, наверное, лет под пятьдесят, – как интересно жить. Как интересно воспринимать каждый поворот, каждую новую ситуацию, которую жизнь подкидывает. Надо не упускать ни одной возможности порадоваться чему-то. Не упустить ни одной возможности порадовать другого. Причем важно не только выполнить просьбу, а предугадать ее, быть предупредительной, вспомнить о чем-то важном для другого. Вот это в последнее время для меня один из очень значимых смыслов и радостей.

Восточная мудрость, которой так трудно, почти невозможно следовать: «Самое главное дело твоей жизни – это то, которым ты занимаешься в данную минуту». Если этому научиться, то абсолютно вся жизнь целиком, каждое ее мгновенье без изъятия будет осмысленной и одухотворенной. Только как этого достичь?.. Страх смерти – это, прежде всего, вопрос о том, как ты использовал эту единственную данную тебе жизнь, вопрос об отданных и оставшихся долгах перед собой и другими.

* * *

«С детства люблю храмовые праздники. Еще думал во время Литургии: что в жизни давало мне самую чистую радость – косые лучи солнца в церкви во время богослужения… Сегодня после обедни в воскресной тишине дома (солнце, голые деревья) слушали Matthaeus Passion Баха… как можно в мире, в котором родилась и прозвучала эта музыка, не верить в Бога… Плохо спал. Странные сны. Нервная усталость. На пути в семинарию рано утром: такое высокое, бледно-голубое небо. И все становится на свои места».

Да, именно «становится на свои места». Вот это соединение красоты и духовности, природы, искусства и веры – как это мне близко! Попытки убедить меня в том, что «вера выше» явлений природы и творений человека, попытка противопоставить одно другому – бесплодны.

* * *

«Погружение в обычную жизнь, состоящую из безостановочной траты другими моего времени. Но, может быть, это так и нужно. Может быть, в этом, на поверхности, абсурде “смысл” моей жизни? Тогда я несомненно проваливаюсь на экзамене, ибо все это приводит меня в злобное раздражение».

Не стоит пытаться формулировать этот самый «смысл жизни» чеканно раз и навсегда. Думаю, что он складывается из суммы смыслов каждого душевного и событийного движения. «Трата другими моего времени» – вроде бы страшненько звучит, но мною воспринимается как одно из слагаемых этой суммы, а может быть, это и вовсе своего рода оправдание моей жизни?..

«Быть по-моему вели!»

Лети, лети, лепесток,

Через запад на восток,

Через север, через юг,

Возвращайся, сделав круг.

Лишь коснешься ты земли —

Быть по-моему вели.

Валентин Катаев.

Цветик-семицветик

Одна из любимейших книг моего детства – «Цветик-семицветик». Я по сей день считаю совершенно гениальным описание Валентином Катаевым белых медведей, которых девочка Женя встретила на льдине: «Первый – нервный, второй – злой, третий – в берете, четвертый – потертый, пятый – помятый, шестой – рябой, седьмой – самый большой». Логические сбои («в берете» и «самый большой») придают этому ряду изящество.

Вечный сюжет о золотой рыбке и бездарно потраченных трех желаниях здесь трансформируется в сказку о целых семи желаниях, сказку со счастливым концом. Последний – голубой лепесток (не голубая ли мечта?) – исцеляет мальчика. Но здесь не только игра с цветами, но и нумерология. Сакральное число семь (нот, цветов радуги, чудес света, смертных грехов, наконец – Дней творения и т. д.) приводит на седьмое небо, по сути дела – в рай.

Чем старше становишься, тем менее выполнимыми становятся желания. Вернее, не так: они из области конкретного (новая кукла, платье, зачет и т. п.) постепенно трансформируются во все более общие (чтобы пригласил танцевать вот именно этот мальчик), а потом и вовсе – чтобы все близкие были живы и здоровы.

Пресловутое любить себя, уверенность, что от этого будет лучше окружающим (как, вероятно, и гипертрофированная жертвенность) может раздражать. Но из двух зол я без колебаний выберу последнее. Все эти максимы: «Почему я должна делать то, что не хочу?», «Спроси себя: тебе это нужно?», «Проживай свою, а не чужую жизнь», – хороши, на мой взгляд, только для человека до крайности, до «предпоследнего» предела истощенного и запутавшегося и лишь, как говорят врачи, в качестве «скоропомощного» средства. Иначе – полный развал всякого рода прочных отношений: дружбы, семьи, которые только и могут строиться на принципах ежеминутных взаимных уступок в малом и большом. Когда-то прочитала у Наталии Трауберг: «Вот моя крестная, нянечка… Она была совсем близкой к Евангелию. Безденежная слуга, она жила как совершенная христианка. Никому никогда не сделала зла, не сказала обидного слова. Помню, только один раз… Я была еще маленькая, родители уехали куда-то, а я каждый день писала им письма, как мы договорились. И вот одна женщина, которая была у нас в гостях, смотрит на это и говорит: «Ну как бороться с чувством долга у ребенка? Никогда, деточка, не делай того, чего не хочется. И будешь счастливым человеком». И тут моя нянечка побледнела и сказала: «Простите нас, пожалуйста. У вас – свой дом, у нас – свой». Так один раз за всю мою жизнь я услышала от нее резкое слово».

Собственно говоря, поведение диктуется представлениями о нравственности в самом, если можно так выразиться, бытовом, каждодневном смысле: «Поступить так, потому что как же можно иначе». Даже без добавления «совесть не позволяет», опять-таки на уровне инстинкта, соблюдая, если хотите, гигиену души.

Но что интересно: чем дальше, тем больше приучаешься сообразовываться с окружающими, в известной степени даже зависеть от них, и все меньше тяготишься самоограничениями и все реже ропщешь. Ведь все внешнее, как бы много времени и сил оно ни отнимало, остается внешним. Надо просто научиться, чтобы быт и все прочее знало свое место и не поглощало целиком.

Сакральная «свобода воли», «пространство вариантов», вероятно, действительно существуют. Вопрос в том, как это соотносится с божественным промыслом, с тем, что «волосы на голове все сочтены». При всем при том каждый совершает выбор ежеминутно, в любой мелочи, принимает решение, осознанно или неосознанно определенное смыслом жизни, как человек его понимает.

Рефрен «Быть по-моему вели!» сопровождал детские игры, а потом надолго стал моим заклинанием, пока не пришло понимание, пусть «не моя воля, но Твоя да будет».

Земное

«Доля ангелов» и кошка-копилка

Проблема, которую можно решить с помощью денег, – это не проблема, а расходы.

Еврейская пословица

В самом начале моей семейной жизни, когда я только-только перевозила свое имущество в квартиру мужа, где он жил с мамой, мне, естественно, понадобилось место в платяном шкафу. Я чувствовала себя в новом и чужом пока доме не слишком уверенно, поэтому меня задела реакция свекрови на количество моей одежды. Она вообще была женщина замечательная, стала моим большим другом. Мы прожили вместе три года, потом она тяжело заболела и умирала на моих руках. Высшего образования она не получила (окончила примечательное учебное заведение – педагогический техникум с сельскохозяйственным уклоном имени товарища Троцкого), но была истинной интеллектуалкой и интеллигенткой, да еще обладала соответствующим национальности настоящим польским характером – была гордой и независимой. Но на ее долю выпало много невзгод. Так вот, она искренне недоумевала, зачем нужно больше чем три платья: два каждодневных – на смену – и одно выходное. При всем этом она не могла смириться с тем, что женщины носят платок, а не шляпку или шапочку и не переодевают сапоги, приходя в театр и Консерваторию. Деньги у нее в руках не держались: стоило им появиться, совершалось какое-нибудь безумство не по средствам или же щедрый акт благотворительности – ведь всегда кому-то рядом было плохо. Мой муж завоевал обожание наших соседок по деревне, когда я очень хотела купить себе новые сережки, но надо было чинить забор. И вот подружки, стоя среди разбросанного штакетника, причитали, как же мне идут эти серьги, я лицемерно кивала на забор, хотя внутри рыдала. И тут подошел муж и решительно сказал: «Покупаем серьги. Забор на себя не наденешь». Я услышала в его голосе мамины интонации.

Но не в этом дело.

Не спрашивайте, какие это были годы. У меня они перемешались. Ну, понятно – конец 80-х – начало 90-х. Попросту говоря, очень нужны были деньги, как и всем. Конечно, профессия худо-бедно кормила. И даже подкармливала. Помню, как, например, радовалась, когда коллеги из других изданий давали рукописи на так называемое внутреннее рецензирование. Платили за объем прочитанного. Странно вспоминать: компьютеров-то не было, поэтому все рукописи читались «живьем», то есть на бумаге. И были они довольно увесистые. И вот чем тяжелее сумка, тем, значит, больше в ней авторских листов, а стало быть, и гонорар будет весомее.

Однако идея побочных заработков носилась в воздухе. Первой пробой стал английский язык. Спасибо нашей замечательной спецшколе – подготовила прекрасно. И хотя после выпускного бала я не совершенствовалась, – пригодилось. Началось с того, что подруга упросила помочь дочке – не вылезает из двоек – бесплатно, разумеется. Твердая тройка в четверти, а через полгода – четверка потрясли родителей одноклассниц. И вскоре у меня было уже несколько платных уроков. А потом мама одного мальчика попросила позаниматься с ней – готовилась к собеседованию в иностранной компании. Через год отбоя не было. А потом – новый виток: стали приглашать в разные офисы. Мода была, да и совместные предприятия росли тогда как грибы после дождя. Я подходила к занятиям очень добросовестно: каждый случай был индивидуальным, надо было искать разные пособия, придумывать методики, изобретать один велосипед за другим… Но меня не просто глодал изнутри комплекс самозванца, прошибал холодный пот при мысли о возможном разоблачении. Как-то в одном офисе я столкнулась с пришедшим пораньше боссом – мы занимались 45 минут до начала рабочего дня. Узнав, кто я, он радостно заговорил со мной по-английски. От ужаса я не могла понять почти ни единого слова и только улыбалась и кивала невпопад головой. Обошлось. Начальник оказался индийцем, а чтобы их понимать, нужна тренировка. Забавные бывали ученики. Один – менеджер фирмы, экспортирующей в Россию рубашки и галстуки, буквально засыпал на уроке, несмотря на все мои попытки его увлечь и развлечь. Оживлялся он только тогда, когда узнавал слово, попадавшееся ему на упаковках, – радовался как ребенок, и энтузиазма хватало на весь урок. И потому я каждый раз изощрялась, чтобы невзначай вставить в упражнение «полосатый», «узкий», «модный» и т. п. Другой – из самых безнадежных – прямо-таки стенал: «Ну почему нельзя сказать просто, как по-русски?» Тем не менее ученики мои сдавали тесты, проходили собеседования, получали повышения по службе. Сколько раз я порывалась бросить преступное дилетантство, но без этих доходов оплачивать репетиторов дочки и отдавать долги за дом в деревне было бы сложно. Да и учеников бросать не хотелось.

И тут явилось спасение. Оно пришло вместе с ящиком вина. К своему стыду, не могу сейчас вспомнить, кто из друзей рекомендовал меня фирме, начавшей экспортировать в Россию заморский алкоголь. Первая брошюра, которую предстояло написать, была о чилийских винах (они-то и были в ящике). Бутылки мы славно опустошали в дружеских компаниях, у меня дома был прямо-таки винный погреб, потому что заказчики запас добросовестно пополняли. Кроме того, были доставлены ворох фотографий и толстая папка, вмещавшая гору бумаг с разнообразными полезными и бесполезными сведениями. Я погрузилась в исследования терруара, танинности, полнотелости и терпкости вин, видов бочек и пробок. Недаром муж всегда говорил мне, что меня губит добросовестность и то, что я мгновенно увлекаюсь тем, что приходится делать. К тому же все, связанное с вином, оказалось не только интересно, но чрезвычайно романтично. Чего стоит, например, термин «доля ангелов», означающий всего-то процент вина, испаряющегося через поры деревянных бочек… Работа была принята на ура. Меня пригласили на дегустацию в шикарный ресторан. Коктейльным платьем в тот вечер мне послужило концертное, взятое напрокат у подруги-пианистки. Следующие полгода мои друзья наслаждались винами других стран Нового Света, а я расширяла свои винодельческие знания. Но все хорошее кончается. Вина Израиля были не так хороши, а на требованиях кошерности вина региона горы Кармель я и вовсе сломалась. А может быть, просто устала. И сумела найти себе замену. Доля ангелов, проникавшая из винных подвалов на мой счет, испарилась окончательно. Впрочем, благородные работодатели на прощание прислали потрясающую бутылку вина в дивном деревянном футляре. Вспоминаю о них с благодарностью.

В отношении к деньгам люди делятся на две категории: одни стремятся больше заработать и готовы не щадить сил, другие предпочитают экономить, но не перетруждаться. Но есть, конечно, и любители легких денег. В один прекрасный день вскоре после окончания моей винной эпопеи мне неожиданно позвонила бывшая однокурсница, с которой мы никогда не были особенно дружны и не общались много лет, и стала рассказывать о том, как прекрасно она теперь живет, как жаждет поделиться со мной рецептом своего обогащения. Я тогда еще не знала, что такое сетевой маркетинг и финансовая пирамида, но уже начала сочинять книги. Поэтому и согласилась пойти на некое собрание, которое, по ее утверждению, должно было перевернуть мою жизнь. Так и не знаю, действительно ли я упустила свой шанс, отказавшись немедленно вложить сто долларов, с тем чтобы в скором времени ездить на «Мерседесе», но одну из своих героинь заставила пройти через такой соблазн.

Впрочем, был грех, однажды на легкие деньги купилась. Примерно в те же годы, конечно. Кто-то из бывавших в нашей старой квартире на Большой Никитской, уже тогда довольно запущенной, но уставленной старинной мебелью и набитой книгами, присоветовал ее знакомым киношникам как замечательную натуру для съемок эпизода в доме старого профессора. Обещали снять за одну ночь, ничего не испортить, все потом поставить на места. И, кажется, пресловутые сто долларов, которые тогда были большими деньгами. Я поняла, что готова сама приплатить, лишь бы они ушли, когда из всех квартир стали выглядывать привлеченные суетой соседи, а через мою гостиную начали прокладывать рельсы для камеры. Веселая была ночка!

Когда мне было девять лет, случилась хрущевская денежная реформа. Она застигла меня в угаре накопительства. Предметом моих вожделений был набор цветных карандашей (сорок восемь оттенков!!!) в трехъярусной размером с книжку картонной коробке, которая удерживалась в стоячем положении подставкой с шелковой тесемкой. Попадавшие мне в руки монетки я кидала в прорезь на спине черной глиняной кошки-копилки с нарисованной хитрой мордой и красным бантиком на шее. Сначала монетки с глухим стуком падали на дно, затем стук перешел в легкий звон, и тут-то грянула реформа.

Конечно же, я мало что могла понять в ее финансовом механизме, но уловила одно: если монетки немедленно не извлечь, труды пропадут даром. Мне уже не нужны были никакие карандаши, мне было только жаль кошку, которая так уютно прижилась на подоконнике. Оказалось, что до этого я не задумывалась о том, что ценой получения денег должна будет стать гибель безвинной копилки. Я плакала, взрослые меня утешали, обещали карандаши, уговаривали не трогать кошку, но я, рыдая, бросила ее на пол и убежала, оставив ворчащей няне собирать разлетевшиеся по полу монетки и глиняные черепки.

Я отказалась пересчитывать деньги, хотя меня уверили, что их как раз хватает на карандаши, они были торжественно куплены, но потеряли для меня всякую привлекательность.

С той поры, что бы ни случалось в жизни, я так и не смогла полюбить деньги. Я не считаю это какой-то особой доблестью. Я просто по сей день плачу по кошке-копилке. Она освободила меня от греха сребролюбия.

Если бы так можно было сказать о других грехах!..

Подпоручица Киже

Сколько слов устно и печатно изведено на обсуждение вопроса: есть ли в современной России средний класс? То ли дело раньше! Вот, например, еще в Древней Индии додумались разделить общество на касты. Конечно, никакой справедливости (а впрочем, где ее найдешь?), зато все ясно и четко. Высшие касты, скажем, брахманы, помимо всего прочего, считались «дважды рожденными». И вот случилось так, что я, не будучи уверена в принадлежности даже к среднему классу, могла бы претендовать на высокое положение в индуистской иерархии, поскольку родилась дважды.

Нет, речь не идет о чудесном спасении или выздоровлении вопреки врачебному приговору, а всего лишь о бумаге, подтверждающей мое появление на свет. Хотя «всего лишь» здесь едва ли уместно. Тем более что прецедент в нашем отечестве уже был: «Одного офицера драгунского полка по ошибке выключили из службы за смертью… Офицер поставлен был в ужасное положение, лишенный всех прав, имени и не смевший назвать себя живым. Тогда он подал прошение на высочайшее имя, на которое последовала такая резолюция: “Исключенному поручику за смертью из службы, просившему принять его опять в службу, потому что жив, а не умер, отказывается по той же причине”». Кстати, этот курьез эпохи Павла I использовал Юрий Тынянов в своем «Подпоручике Киже».

Моя же история случилась во времена глубокого застоя, когда мы ничего не слыхали про биометрические сведения в документах, считали, что отпечатки пальцев берут только в детективах, мало кому требовался загранпаспорт, а потому практически единственным удостоверением личности был «серпастый и молоткастый», торжественно или буднично, как кому повезет, вручаемый в отделении милиции и снимающий проблему «детям до шестнадцати». Для тех, кто не достиг этого счастливого рубежа, существовало «Свидетельство о рождении» – тоже серьезная бумага с водяными знаками и печатями.

Моя судьба сложилась так, что через два брака я пронесла свою девичью фамилию, но, когда родилась дочь и была зарегистрирована под фамилией отца, я сразу же почувствовала бюрократические неудобства и решила исправить свой промах.

В загсе меня встретили неласково. «О чем раньше-то думали, когда замуж выходили?» – грозно спросили меня и велели выйти в коридор и списать с доски объявлений на стене, крашенной в унылый, не имеющий названия казенный цвет, все, что требуется для того, чтобы наша молодая семья оказалась под сенью общего имени.

Список, если мне не изменяет память, состоял из девяти пунктов. Мое воображение особенно потрясли два: требовавшаяся в дополнение к справке из отдела кадров характеристика с места работы и сумма, которую надлежало заплатить за осуществление моего желания. Тогда мы еще жили в сознании того, что проезд на транспорте, коммунальные услуги, почта и тому подобное – невеликие расходы даже для зарплаты «молодого специалиста», каковым в те годы человек неизбежно оставался далеко за пределами возраста, в каком сегодня руководят банками и входят в советы директоров крупных фирм. Квитанция же, которую надлежало оплатить, весьма ощутимо подрывала бюджет текущего месяца.

Тем не менее, собрав не без усилий требуемые бумаги (хорошо помню очередь, естественно, с записью и перекличкой в нотариальной конторе) и заплатив взнос, я явилась в загс. Вероятно, дело мое было гораздо сложнее рождения, смерти или создания семьи, поскольку ими занимались рядовые сотрудники, а мои бумаги внимательно рассматривала лично заведующая – дама-гренадер с тяжелой поступью и оперным именем Кармен. Чиновная Кармен изучила мои бумаги, посмотрела на меня строго и протянула желтоватый листок. «Пишите заявление на имя министра юстиции», – и стала диктовать. Послушно дописав до конца «Прошу разрешить мне…», я не без яду полюбопытствовала: «А что, министр юстиции может не разрешить мне носить фамилию законного супруга?» На меня обрушился каскад обвинений. Сначала мне рассказали (прямо как в 37-м году, хотя дело происходило на сорок лет позже), сколько вокруг врагов и как они пользуются любой лазейкой, чтобы вершить свои черные дела и подрывать наш социалистический строй, в том числе могут вступить в брак и изменить фамилию, дабы прикрыть содеянное. В конце тирады получалось, что я уже без пяти минут изобличенный враг, и лучше мне не задавать провокационных вопросов, а ехать подобру-поздорову домой, куда через два-три месяца придет принесенная мною открытка с написанным адресом, приглашающая меня явиться за ответом министра…

Открытка легла в мой почтовый ящик через две недели. Учитывая черепашьи темпы передвижения корреспонденции по Москве, было ясно, что отправлена она была вскоре после подачи пресловутого заявления. Несколько удивленная и пристыженная (надо же, как быстро все решилось!), я поехала по знакомому адресу.

Прием ожидал меня королевский. В те поры чашечку кофе в казенных стенах предлагали, главным образом, в зарубежных фильмах, так что меня всего лишь норовили усадить не на стул, а в кресло, разговаривали даже не вежливо, а скорее подобострастно, короче говоря, контраст с предыдущим посещением был разительный.

Можно было бы долго и красочно описывать гамму чувств, которая читалась на лице моей Кармен, как она тщательно подбирала слова, что давалось ей, привычной к послушно вылетающим из уст штампам, непросто… На этот раз в кабинете суетились еще две дамы, готовые прийти на помощь в трудный момент.

Но если коротко, суть дела была такова. Оказывается, все поданные документы тщательно проверялись («Ну, вы понимаете, где…» – кивок в неопределенном, а точнее – определенном направлении), и выяснилось, что произошла некоторая, ну не то чтобы ошибка, так, недоразумение, которое надо устранить. Свидетельство о моем рождении, как полагается, завершалось строкой «о чем сделана запись от такого-то числа за таким-то номером в книге регистраций такого-то загса». Так вот, свидетельство выдали, а записи нет! Так что, по документам, я не родилась, нет меня, и все!

Меня разбирал смех. Не скрою, приятно было зрелище этих напуганных бюрократок. «И что вы предлагаете делать?» – спросила я со всем возможным ехидством.

«Вы должны написать заявление на имя министра юстиции». Тут я расхохоталась, и они, как китайские болванчики, деланно заулыбались и закивали головами. «И что же писать?» – «Вот мы тут проконсультировались…» – и мне была протянута бумага. Я, конечно же, послушно переписала текст прошения о том, чтобы «привести документы в соответствие с реально существующим положением», то есть попросту числить меня родившейся.

Как только я поставила подпись и Кармен ловким движением спрятала заявление в ящик стола, лицо ее приобрело привычное надменно-торжественное выражение, а в голос вернулись обличительные нотки. «Скажите спасибо, что это вскрылось сейчас, – угрожающе произнесла она, – открытка придет через два-три месяца».

Я не стала уточнять, каких страшных последствий счастливо избежала, и покинула загс под радостное «Поздравляю!» одной из дам-помощниц, встреченных в коридоре.

Через три месяца я буднично, без участия начальства, получила под расписку свидетельство о перемене фамилии. Теперь я могла чувствовать себя полноправным гражданином своего отечества и смело смотреть в глаза любому чиновнику. Вот так, пусть и со второй попытки, я появилась на свет.

Среди шума словаря

«Тоже мне Лев Толстой!..»

На тебя любая строчка

Точит нож в стихах твоих.

Арсений Тарковский

Человек пишет стихи, сочиняет музыку, вырезает какие-то штучки из дерева, обжигает глиняные свистульки, составляет букеты – все это созидание, творчество. Когда я попала в Венецию, вместо того чтобы ходить по улочкам и упиваться этим дивным городом, потеряла драгоценный час, если не больше, в мастерской стеклодува – оторваться от таинства рождения вазы было невозможно.

Но любое творчество – обоюдоострый процесс: без него человек, вставший на этот путь, уже существовать не может, оно навсегда остается для него другом-врагом. Даниил Хармс: «Вдохновение и интерес – это то же самое. Уклониться от истинного вдохновения столь же трудно, как и от порока. При истинном вдохновении исчезает все и остается только оно одно».

Объяснить про творчество нельзя ничего. Можно только без конца поражаться высоким примерам, понимая, что никогда не будешь им соответствовать и хоть вдохновляешься этими вершинами, ощущать бессмысленность того, чем занимаешься.

Высокие примеры одновременно вдохновляют и обезоруживают. Вот прочитала я когда-то у Чехова в «Степи» фразу, и как только я ее вспоминаю, всякое желание писать враз пропадает, потому что такого не достичь никогда, и хоть вроде бы к тому и не стремишься, раз ты это знаешь, это будет мешать и тебя мучить. «До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики». Ну, как это можно сказать «До своей смерти она была жива»? Почему это гениально точно? Почему это так глубоко?

Да, творчество – загадка, а потому не поддается объяснению. Вот у Бунина в «Жизни Арсеньева» есть такой эпизод. Герой описывает своей любимой Лике, как поздней осенью ездил с братом покупать на сруб березу: «Я говорил, как несказанно жаль было мне эту березу, сверху донизу осыпанную мелкой ржавой листвой, когда мужики косолапо и грубо обошли, оглядели ее кругом и потом, поплевав в рубчатые звериные ладони, взялись за топоры и дружно ударили в ее пестрый от белизны и черни ствол…» И заканчивает признанием, что хотел бы написать об этом рассказ. «Она пожала плечами: «Ну, миленький, о чем же тут писать! Что ж все погоду описывать!» И простая замена слова природа на прозаизм погода дает такой потрясающий эффект, что сразу воздвигает китайскую стену между героем и героиней.

Да, разумеется (еще раз спрячусь за спину Хармса): «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется». От себя добавлю: «И прозу, конечно». Но в известной степени мера таланта для человека, познавшего искус творчества, второстепенна. Мой старинный знакомый, скромного дарования прозаик, в одночасье расстался с женой. Случилось это так. Осенним утром, напившись кофе, он сел за письменный стол, но не успел закончить и первой фразы, как дверь в комнату распахнулась, и жена раздраженно бросила: «Чеснока нет, а я борщ варить поставила. Давай-ка бегом в овощной!» «Но я только-только сел работать», – попытался отбиться поймавший вдохновение сочинитель. «Тоже мне Лев Толстой, подумаешь, полчасика не попишешь!» – было ему ответом. Он молча собрал чемодан и ушел навсегда. Потому что лекарство, точнее, противоядие от высокой болезни, благодарение Богу, пока еще не изобретено.

«Но можно ли быть ближе…»

В одном из тихих московских переулков моего детства сохранились столбы от ворот, ведущих в старинную усадьбу. На одном из них была рельефная надпись старой орфографией «Свободенъ отъ постоя». Теперь их давно нет. А я любила гулять там, воображая себя хозяйкой дома с колоннами и лепниной. Слова «охранная грамота» почему-то сразу вызвали у меня неоправданную ассоциацию с домом, чьи владельцы внесли деньги на строительство казарм, а потому могли не пускать к себе военных квартирантов. Про документ, спасавший от экспроприации художественных ценностей, я узнала куда позже. А что значит «люверс», я спросила отца, он сказал, что это вроде бы что-то морское, имеющее отношение к парусам. И я отчего-то решила, что оно точно есть у Грина, наверное, мне нравилось, что «Детство Люверс» и «Алые паруса», вошедшие в мою жизнь практически одновременно, так таинственно связаны друг с другом – и только для меня.

Когда я болела, отец читал мне вслух. Однажды он рассказал, что так делала его мама, моя бабушка, которая рано умерла, и я ее почти не помню. Отец просил читать ему вторую главу «Спекторского»:

Трещал мороз, деревья вязли в кружке

Пунцовой стужи, пьяной, как крюшон,

Скрипучий сумрак раскупал игрушки

И плыл в ветвях, от дола отрешён…

Мне было тринадцать. Стихи Пастернака уже стали частью меня, поэтому мне и сейчас так странно, когда говорят, что его поэзия сложна. Но тут пришла проза…

Куда делась книга, в которой я впервые прочитала «Охранную грамоту», – того не ведаю. Так бывает в доме – что-то таинственно исчезает. А вот «Детство Люверс», тоненькая, издательства «Круг», – цела. И всюду знаки, знаки времени, еще понятные мне, но уже едва ли тем, кто идет вослед. Сейчас перечитываю – в который раз держа в руках книгу «Воздушные пути» (проза ранних лет), 1982 год издания, «Советский писатель», тираж 100 000 (!) экземпляров. И вдруг – habent sua fata libelli! – раньше не замечала – сзади приклеен ярлычок: «Beriozka 3.30». Кто купил тогда и, вероятно, подарил мне ее? В какой валюте измерялась цена? Не помню. И как только люди пишут мемуары?..

Родители улетели на несколько дней в Ташкент. Я осталась со своей няней тетей Паней и в тишине читала «Охранную грамоту». «Вернемся – поговорим, – сказал отец, – очень интересно, как тебе…». 26 апреля 1966 года там случилось землетрясение. По своей привычке советские СМИ (интересно, что тогда их так еще не называли) хранили гробовое молчание. Зато «вражеские голоса», не жалея красок, сквозь все глушилки несли весть о том, что Ташкент стерт с лица земли. «Охранная грамота» была прочитала наполовину. Я понимала, что теперь сирота, и смысл названия открылся мне. Отныне я защищена только искусством и, пожалуй, еще красотой природы:

И вот, бессмертные на время,

Мы к лику сосен причтены

И от болезней, эпидемий

И смерти освобождены.

Под непрерывные причитания тети Пани, для которой, казалось, горем было не только собственно горе, но и то, что я отказывалась идти в школу, я бесконечно, как заклинание, повторяла странные пастернаковские слова о «временном бессмертии», готовом спасти меня хоть на несколько часов, пока не кончились эти завораживающие страницы.

Связи не было, сообщить, что живы, родители смогли лишь на третий день.

Я открыла книгу девочкой, а закрыла взрослой.

* * *

Не мне, не мне писать об этом… Но пусть простят меня те, кто посвятил годы и годы пристальному вглядыванию в пастернаковские сочинения, сопоставляя строки и дни, настроения и события, стихи и прозу, те, кому, говоря словами Бориса Леонидовича, известны «люди и положения». Я имею одно лишь оправдание: если бы не эта книга, моя жизнь, да и я сама были бы иными. Как писал Борис Леонидович о музыке Скрябина, «мелодии, смешиваясь со слезами, текут по вашему нерву к сердцу, и вы плачете не оттого, что вам печально, а оттого, что путь к вам вовнутрь угадан так верно и проницательно».

«Но можно ли быть ближе…»

«Детство Люверс» к тому страшному апрелю (с тех пор не люблю весну) было уже прочитано. Как все вершинные сочинения о детстве и отрочестве – «Детство» Льва Толстого, «Жизнь Арсеньева» Бунина, «Котик Летаев» Андрея Белого, – оно – вне времени и места. Ведь так несхожи времена и обстоятельства с моим советским пионерским опытом, так разнятся пейзажи Урала и переулков московского центра… Но все это отступает перед главным, высказанным в «Охранной грамоте», тем, что убедительнее долгих педагогических речей говорит о важности прочитать эти, как и многие другие, книги вовремя: «А как необозримо отрочество, каждому известно. <…> эти годы в нашей жизни составляют часть, превосходящую целое». В отличие от вышеназванных гениальных произведений у «Детства Люверс» явственно иной подход – в известной мере он может быть назван антиавтобиографическим. Даже пол центрального персонажа другой, хоть наверняка не случайно дано героине имя Женя Люверс, подходящее любому. Но степень рефлексии, проникновения в суть этого самого важного в любой жизни времени, годов становления, осознавания себя в мире и мира в себе стирает все различия – остается душа, заключенная в телесную оболочку. Чувство своей уникальности, единственности и оттого страшного экзистенциального одиночества, приводящее порой к страшным подростковым трагедиям, может быть побеждено только одним – разрушением иллюзии отъединенности от всех без утраты абсолютной неповторимости. Но сделать такое под силу только сильным художественным впечатлениям. Это про мир в себе.

А вот встроить себя в мир внешний, общий можно лишь убрав «налет наглядности», оживив, вдохнув душу в каждого человека без изъятия, чтобы безликая до того момента масса стала «собранием отдельных людей», чтобы «перестав быть поэтическим пустячком, жизнь забродила крутой черной сказкой постольку, поскольку стала прозой и превратилась в факт».

В этой ранней повести поражает точность описаний. С первой страницы, где медвежья шкура на полу («Белая медведица в ее детской была похожа на огромную осыпавшуюся хризантему»), до последней, где поздним зимним вечером Женю настигает прозрение («Гардины опускались до полу, и до полу свешивалась зимняя звездная ночь за окном, и низко, по пояс в сугробах, волоча сверкающие цепи ветвей, по глубокому снегу брели дремучие деревья на ясный огонек в окне»). А ведь именно о ней Пастернак писал В. Полонскому: «решил, что буду писать, как пишут письма, не по-современному, раскрывая читателю все, что думаю и думаю ему сказать, воздерживаясь от технических эффектов, фабрикуемых вне его поля зрения и подаваемых ему в готовом виде, гипнотически <…> Она перепрощена донельзя и перегружена сентенциями и длиннотами».

«Детство Люверс» написано в 1918 году после нескольких месяцев, проведенных на Урале, во Всеволодо-Вильве, и в прозе Пастернака занимает двоякое место: отдельная, завершенная вещь и в то же время – подходы к opus magnum, роману «Доктор Живаго». Но вот что действительно может проходить по ведомству «единственной»: она вызвала единодушное одобрение критики в диапазоне от Михаила Кузмина до Максима Горького. А в 1932 году в печи на Волхонке, которую так любил топить Борис Леонидович, как без малого за сто лет до того в гоголевском камине на Никитском бульваре второй том «Мертвых душ», полыхали, скрючивались, чернея, листы романа, началом которого должна была стать эта повесть.

Если «Детство Люверс», так несхожее по обстоятельствам с моим, резонировало с ним по переживаниям, то «Охранная грамота» оказалась близка еще и по семейным мотивам. «В «Охранной грамоте» – все родное. Музыка с детства, «неподходящая» для профессии рука – детская травма. «…забросил я когда-то музыку. А это была прямая ампутация; отнятие живейшей части своего существования». Не могу – не сравнивая не сравнивать (да простится мне эта вольность): отец у мольберта и мама у рояля, а у меня дед за мольбертом, дядя за роялем. Это будни: быт, фон – собственно, жизнь. И навсегда «неполная погашенность детских долгов», потому что «любить самоотверженно и беззаветно, с силой, равной квадрату дистанции, – дело наших сердец, пока мы дети».

Из дневника Льва Горнунга: «11 января 1932. Встретил художника Леонида Евгеньевича Фейнберга на улице. Он затащил меня к себе, в свою квартиру на Маросейке. Оказалось, что у его старшего брата, Самуила Евгеньевича, музыканта, в гостях Борис Пастернак». Какая уж тут «теория шести рукопожатий», когда это мои родные дед и дядя! А Льва Владимировича Горнунга хорошо помню, он часто приходил в гости, уже на 3-ю Миусскую. Я его боялась: к тому времени он был слеп, и на месте глаз ярко белели страшные пятна…

Как велик соблазн цитировать страницами! В какой-то момент хочется бросить все рассуждения, кажущиеся такими неуклюжими…

«Охранная грамота» не вполне автобиография, уж наверняка не в первую очередь такова, Пастернак прямо говорит, что «не пишет своей биографии», а обращается к ней, когда «того требует чужая». Но этого мало. Далее следует обобщение: «Всей своей жизни поэт придает такой добровольно крутой наклон, что ее не может быть в биографической вертикали, где мы ждем ее встретить».

А если так, стало быть, о ней имеет смысл говорить как раз в плоскости искусства, его задач, его сути. Именно осмысление искусства, которое «интересуется не человеком, но образом человека», и составляет плоть «Охранной грамоты», которая в итоге убеждает читателя в том, что «Образ же человека, как оказывается, – больше человека».

Интересно, что вскоре после ее окончания Борис Пастернак признавался своему английскому переводчику Дж. Риви: «Эту книгу я писал не как одну из многих, а как единственную». Даже делая поправку на всегдашнее ощущение последней написанной книги как главной, нельзя не признать, что это его credo, своего рода манифест, цельное высказывание о смысле и сути творчества. И дальше в том же письме: «Я в этой книге не изображаю, а думаю и разговариваю. Я стараюсь в ней быть не интересным, а точным». Невероятно точен Пастернак всегда, а «не изображаю» почему-то звучит здесь несколько снисходительно, с извинительной интонацией. Есть в «Охранной грамоте» одно место, на которое обычно не обращают внимания, увлеченные, с одной стороны, автобиографическими откровениями, с другой – размышлениями о природе искусства. Это описание флигеля Златоустинского монастыря, где жили артели цветочников и был оптовый склад. Оно начинается словами «Вонючую галерею до потолка загромождали порожние плетушки в иностранных марках под звучными итальянскими штемпелями». Затем возникает «одуряющее благоуханье», «волна светлого запаха» и наконец «Этот запах что-то напоминал и ускользал, оставляя в дураках сознанье. Казалось, что представленье о земле, склоняющее их к ежегодному возвращенью, весенние месяцы составили по этому запаху, и родники греческих поверий о Деметре были где-то невдалеке». Пассаж, занимающий целую страницу, – лучшее «изображение» цветочного царства, какое есть в литературе.

В «Охранной грамоте» – что, на мой взгляд, поразительно – нет ключевого, как мне кажется, слова для раннего Пастернака – «искушение». Но зато оно артикулированно произнесено Андреем Белым, которым, как признавался Борис Пастернак в «Людях и положениях», он «бредил», в частности, в стихотворении «Искуситель».

Сажусь за стол… И полдень жуткий,

И пожелтевший фолиант

Заложен бледной незабудкой;

И корешок, и надпись: Кант.

Мне кажется, что та чаша весов, на которой лежит незабудка, утяжеленная авторской иронией, перевешивает фолиант. «…В отличье от науки, берущей природу в разрезе светового столба, искусство интересуется жизнью при прохожденьи сквозь нее луча силового»; «Я переживал изученье науки сильнее, чем это требуется предметом». Отсюда и «Прощай философия!..».

«Искушения» завершаются «разрывами» – «манит страсть к разрывам»: с музыкой, с философией, с литературным новаторством.

«Мы втаскиваем вседневность в прозу ради поэзии. Мы вовлекаем прозу в поэзию ради музыки. Так, в широчайшем значении слова, называл я искусство, поставленное по часам живого, бьющего поколениями, рода». С этого момента клише «литература и искусство» невыносимо мне, изъятие слова из неразрушимой семьи, отрыв его от звука и цвета кажется преступным.

Если доминанта первой части – Рильке, музыка и Скрябин, второй – философия и любовь, то сюжетная ось третьей части – литературный авангард, воплощенный в фигуре Маяковского.

«Я его боготворил. Я олицетворял в нем свой духовный горизонт», – пишет Пастернак. И больше того: «Я сознавал себя полной бездарностью <…> Если бы я был моложе, я бросил бы литературу. Но этому мешал мой возраст. После всех метаморфоз я не решился переопределяться в четвертый раз».

«Охранная грамота» не поддается пересказу, она пунктир микросюжетов, прерывистая синусоида тем и настроений, сходная с графическим дневником Андрея Белого, его «линией жизни».

* * *

Эти книги – ключ к ценностям, венчающим их шкалу: любви, красоте, вечности: «Я понял, что, к примеру, Библия есть не столько книга с твердым текстом, сколько записная тетрадь человечества. И что таково все вековечное»; «Растущее восхищение вытеснило из Венеции последний след декламации. Пустых мест в пустых дворцах не осталось. Все занято красотой»; «Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить».

Богатство жизни, ее подлинная полнота, в которой есть не только хлеб насущный, где рядом с ним, наравне с ним становится искусство, красота, именно та, делающая нас «бессмертными на время», вообще, весь духовный мир, на самом деле, ближе и доступнее, чем кажется.

Не это ли имел в виду Борис Пастернак, переводя гётевского «Фауста»:

Мир духов рядом, дверь не на запоре,

Но сам ты слеп, и все в тебе мертво.

Умойся в утренней заре, как в море,

Очнись, вот этот мир, войди в него.

Дон Кихот, Акакий Акакиевич и ослик Иа-Иа

Складывать буквы я научилась года в три, так что в памяти не отложилось, как мне читали вслух, хотя, конечно же, и Чуковский, и Барто, и разные сказки – одним словом, все что положено я услышала. Более того, вероятно, читали мне много «нестандартного», например, пушкинскую «Полтаву», иначе откуда бы мое первое сочинение было поэмой и называлось «Полтавский бой»? Тетрадочка с ней, увы, не сохранилась, а в голове застряла только одна строчка: «Тут поднялся огонь над танком». Было мне тогда пять лет, писала я, судя по сохранившимся открыточкам, еще весьма нетвердо и коряво, а стихи слагала куда шустрее. Поэму под мою диктовку записала Вера Николаевна Маркова – великая переводчица с японского, вторая жена деда и, в сущности, моя бабушка с папиной стороны, поскольку родная умерла в моем младенчестве.

Пастернак сказал, что отрочество – это «часть, превосходящая целое». В отношении чтения оно у меня началось так рано, что я не очень хорошо помню собственно детские книги. Могу предположить, что их содержание было не так важно, как то, что из букв, этих закорючек, вроде бы «из ничего», возникал, а потом и оживал выдуманный мир. Меня пробирал легкий озноб перед этим таинством. И чтение было больше строительным материалом для воображения, нежели пищей для ума.

Больше всего я любила читать про другую жизнь, но реальную, без фантастических допущений. Про ту, о которой можно было мечтать, разыгрывать, домысливать, подставлять себя под персонажей. И первенство здесь принадлежит книгам о дореволюционном детстве, о гимназиях. «Дорога уходит вдаль» Александры Бруштейн, «Серебряный герб» Чуковского, «Белеет парус одинокий» Катаева, «Кондуит и Швамбрания» Кассиля, тыняновские «Кюхля» и «Пушкин» о Лицее. Проглатывала все про «стародавние» времена: «Детство Тёмы» Гарина-Михайловского и «Детские годы Багрова-внука» С. Аксакова, автобиографические произведения русских классиков от «Детства» Льва Толстого до «Детства Никиты» Толстого Алексея.

Что бы ни говорили мои отрекающиеся от проклятого прошлого коллеги, многие советские книжки читались без всякого принуждения, даже взахлеб. Любила «Васек Трубачев и его товарищи» Валентины Осеевой, гайдаровского «Тимура и его команду», «Кортик» и «Бронзовую птицу» Анатолия Рыбакова. Более того, некоторые книги о пионерах-героях и о детстве революционеров перечитывала по многу раз, особенно почему-то «Мальчика из Уржума» А. Голубевой о детстве Кирова и «Четвертую высоту» Елены Ильиной. Никакой фальши и идеологической составляющей я в этих книжках не чувствовала. И мне всегда кажутся лукавыми, если не лживыми рассуждения многих о том, как они были антисоветчиками с пеленок. Впрочем, отвратительны были две ярко идеологически окрашенные книги – фадеевская «Молодая гвардия» и «Овод» Войнич. А вот сочинения, в которых пионеры проявляли лучшие во все времена человеческие качества, мне не претили. И помню, как я рыдала над поэмой Эдуарда Багрицкого «Смерть пионерки», не вникая в ее богоборческий пафос, а от ужаса несовместимых понятий «пионерка» и «смерть».

Книги, где торжествовали безусловные ценности добра, справедливости, благородства и любви – «Маленький принц» А. Сент-Экзюпери, «Убить пересмешника» Харпер Ли, «Король Матиуш Первый» Януша Корчака, «Принц и нищий» (единственное любимое у Марка Твена) – были мне очень близки, как и назидательные сказки типа «Джельсомино в стране лжецов», «Чипполино», «Снежная королева», «Золушка» и другие, где непременно побеждает справедливость и желательно наказывается порок.

«Книги для мальчиков», всякого рода приключения, я читала в разноцветных томах «Золотой библиотеки», но за редкими исключениями не перечитывала никогда. Разве что «Квентин Дорвард» Вальтера Скотта и «Черная стрела» Стивенсона застряли в памяти. У Жюля Верна больше запоминались не приключения, а персонажи, особенно, конечно, загадочный капитан Немо. А из Майн Рида – «Квартеронка», да и то потому, что в нее, как, кстати, и в «Трех мушкетеров», мы играли. Как теперь определили бы – ролевые игры.

Вроде бы в том же ряду стоят «Гулливер» и «Робинзон Крузо». Но обе они – в числе самых драгоценных, потому, думаю, что там больше психологии, чем сюжетных поворотов, во всяком случае, – она существеннее. Никакой сатиры в «Приключениях Гулливера» я, конечно же, не улавливала. (Так же я любила Рабле, его «Гаргантюа и Пантагрюэля», не чувствуя сатирического духа книги.) «Робинзон Крузо» был зачитан до дыр, потому что меня невероятно трогало, как человек выживает в немыслимой ситуации, творит мир «из ничего».

Как ни странно, «Том Сойер» не запал мне в душу, а вот один эпизод из «Гекльберри Финна» имел неожиданные последствия. Когда Гек, скрываясь, переоделся в женское платье, одна проницательная женщина нашла способ его проверить. Она бросила ему кусок свинца, и тот, чтобы поймать его, резко сдвинул колени, как это делают одетые в брюки мальчики, а вовсе не раздвинув их, по-девчоночьи растянув юбку. И так он был разоблачен. Буквально через несколько дней я помогала своей бабушке – замечательной вязальщице – разматывать мотки шерсти, держа их на растопыренных затекающих руках. В какой-то момент она кинула мне клубок. И, о ужас! Я поймала его, инстинктивно сдвинув колени! Никаких брюк мы тогда не носили, и страшная паника охватила меня. Я не настоящая девочка! Никогда, никогда, в отличие от многих подружек, не мечтала я быть мальчиком… Ни про какие перверсии, разумеется, не только мы, но и наши родители-то особо не знали. Но сейчас думаю, что это был едва ли не первый толчок сексуальности в мою жизнь.

Вопрос, который я не устаю задавать сама себе: почему дети любят читать про страшное? Начиная с Барто: «оторвали Мишке лапу», «зайку бросила хозяйка», «сейчас я упаду…», или у Чуковского: «Куда вы, толстопятые, сгинули…»… Помню, как взяла читать том Метерлинка – из-за «Синей птицы», но зачиталась и дошла до «Слепых». Было мне лет десять-одиннадцать. Взрослые ушли в гости, а я одна в квартире цепенела от ужаса, но от книги почему-то не отрывалась. И тут зазвонил телефон. Я понимала, что это родители и что они сойдут с ума, если я не отвечу, но для этого надо было пройти через темный коридор… С закрытыми глазами я пронеслась к телефону и схватила трубку дрожащими руками.

Я любила над книжкой поплакать. Аксаковский «Аленький цветочек», выученный наизусть, неизменно вызывал ужас, что чудовище погибнет. «Козетта» Виктора Гюго входила в число многократно перечитываемых, как и те книжки, где был детский приют («Оливер Твист»), сиротство (Гектора Мало «Без семьи», чеховский «Ванька»), угнетаемые негры («Хижина дяди Тома»), «Маленький оборвыш» Гринвуда или что-то в этом роде. Отдельно хочу сказать о шолом-алейхемовском «Мальчике Мотле» не только потому, что это и на мой сегодняшний взгляд великая книга, но и потому, что именно на ней я впервые задумалась о своих еврейских корнях. Мальчик Мотл своей речью, интонациями и многими неуловимыми чертами напоминал мне деда Исаака.

Как ни странно, в эту же категорию «поплакать» входил «Дон Кихот», конечно, адаптированный. Я стала искать в интернете автора пересказа для детей, но вместо этого наткнулась на цитату из Генриха Гейне: «Сердце моё готово было разорваться, когда я читал о том, как благородный рыцарь, оглушённый и весь смятый, лежал на земле и, не поднимая забрала, словно из могилы, говорил победителю слабым умирающим голосом: «Дульсинея Тобосская – самая прекрасная женщина в мире, а я самый несчастный рыцарь на свете, но моё бессилие не должно поколебать эту истину». «Хитроумного идальго» трудно назвать «маленьким человеком», но по силе испытанного сострадания он сопоставим для меня только с Акакием Акакиевичем. Его было безумно жаль, и как никому из литературных героев хотелось ему помочь, а «Шинель» я и сейчас читать без слез не могу. Раз уж я раскрываю градус своей читательской чувствительности, не постыжусь, нарываясь на упреки, включить в этот ряд ослика Иа-Иа, типологически им родственного и вызывающего то же душераздирающее сочувствие.

Фантастика как-то прошла мимо меня. Хотя «Аэлита» Алексея Толстого и «Голова профессора Доуэля» Беляева не раз перечитывались, как и многое из Брэдбери. Стругацкие пришли позже, я отдаю им дань умом, но не сердцем. А вот ефремовская «Туманность Андромеды» меня захватила. Там действовали странные люди, с таинственными именами, многое было непонятно, но обычные человеческие отношения и чувства, вставленные в экзотическую картину далекого будущего, меня волновали. (Аберрация: хотела назвать «Солярис» С.  Лема. Потом поняла, что книгу читала после фильма Тарковского, который по сей день остается для меня одним из любимейших, уже студенткой.)

Познавательные книжки всегда подсовывал мне отец и неизменно обсуждал их со мной: даже казалось, что он меня проверяет. Это было непривычно и немного отвращало, хотя среди них попадались и безусловно интересные. Была у меня и единственная на то время «Детская энциклопедия» – невыразительного песочно-бежевого цвета тома, большинство которых я так и не открыла. Но исторический том очень любила, почему-то хорошо помню главу про крестовый поход детей и хронологические таблицы. Одни из читаных-перечитаных моих книжек «День египетского мальчика» М. Матье, «Приключения доисторического мальчика» Д’Эрвильи и «Борьба за огонь» Жозефа Рони-старшего. Но среди книг такого рода был у меня безусловный фаворит – «Китайский секрет» Елены Данько. Картонная сине-серая обложка, на которой красовался китаец в национальной одежде с тугим узелком волос на голове, держалась на честном слове, многие страницы были надорваны – вероятно, она попала ко мне далеко не новой. Я ее знала наизусть, но читать о том, как коварные европейцы стремились выведать тайну изготовления фарфора, могла без конца. Это была такая же иная цивилизация, как мир первобытных людей, хотя и куда более близкая по времени.

А вот еще одна книга, в которой я в основном любила рассматривать фотографии с подписями. Огромный синий том с тисненым гербом СССР и золотом – «Сегодня и вчера». Это пропагандистское издание в стиле «Книги о вкусной и здоровой пище» все было построено на сравнении нищей дореволюционной России и угнетенных людей и, соответственно, благоденствия в сталинском СССР (книга была издана в 1937 году!). Самое сильное мое впечатление – две фотографии с общим пояснением «Жизнь шахтеров прежде и теперь». Богатырь-стахановец с отбойным молотком на плече мне очень нравился, а заморенные жилистые мужички, ютящиеся в отгороженных занавесками закутках, внушали жалость и даже некоторую неловкость: зачем же они себя, таких, позволили фотографировать? Преимущество социализма было явлено в этом томище с безоговорочной убедительностью. Волею капризной судьбы том этот у меня сохранился, и я обнаружила, что текст книги написан младшим братом С. Маршака – М. Ильиным. При сегодняшнем взгляде оказалось, что это не зубодробительная агитка, а тонко выстроенный и бьющий точно в цель пиар-проект.

Позже я очень увлеклась историческими книгами. Самыми любимыми стали «Хроники времен Карла IХ» П. Мериме и «Чингисхан» В. Яна. А подростковая мечта писать исторические книжки для детей привела меня на исторический факультет педагогического института – в то единственное место, где, как я считала, меня одновременно научат и истории, и тому, как ее надо подать детям. О, юношеский максимализм, о, девичье упрямство… Историческая книжка для детей из-под моего пера вышла всего одна – «Великодушный русский воин» – о генерале Николае Раевском – герое 1812 года.

Всякое популярное естествознание не очень меня захватывало. Исключение – «Занимательная астрономия» Камилла Фламмариона, по которой мы с подругой Машей пытались построить модель Солнечной системы. Мы подобрали шарики, соответствующие размеру планет в масштабе, но – о горе! – модель не поместилась даже в длинном коридоре ее квартиры, и мы вылезли с Нептуном на лестничную клетку, за что нам сильно влетело от пришедших домой взрослых. Хорошо, что Плутон во времена Фламмариона еще не был открыт, ведь тогда нам пришлось бы звонить в квартиру напротив.

Большое место занимали книги о животных: Бианки, Пришвин, Чарушин, Сетон-Томсон, позже Дж. Даррел, «Жизнь насекомых» Фабра. Но гораздо больше увлекали не рассказы про повадки диких обитателей лесов, степей и пустынь, а истории про зверей очеловеченных, как в «Белом клыке», «Бемби», «Ослике Маффине», «Чудесном путешествии Нильса с дикими гусями» и, особенно, «Маугли». То есть не собственно про зверей, а про неких условных живых существ, на грани сказки и реальности, поскольку я верила (и не только остаюсь при этом убеждении до сего дня, но и укрепилась в нем), что животные абсолютно разумны, а мы просто их не понимаем.

Как-то до сих пор я почти ничего не сказала о том, что для детей, может быть, наиболее привычно – о сказках. В круг моего чтения входили Андерсен, братья Гримм, Шарль Перро, народные сказки – в основном восточные, экзотические. А волшебные – нет.

И на самом деле сейчас мне, пожалуй что, интереснее было бы составить список книг, которые я в детстве не любила. Точнее будет выбрать другое слово – которых не понимала. И, как ни странно, это как раз сказки. Самый яркий пример – «Алиса в стране чудес» – книжка, бесспорно, культовая. Мне как были, так и остались несимпатичны почти все персонажи. Пытаясь задним числом систематизировать свою антипатию, прихожу к таким выводам. Детские проказы, противостояние взрослым в каком бы то ни было виде, опасные игры и приключения вообще – и непослушание как основополагающий прием меня не трогали. Я росла девочкой послушной, и нарушение границ и запретов восторга у меня не вызывало. Это, конечно, относилось не только к сказкам. Например, терпеть не могла «Денискины рассказы» Драгунского, «Незнайку», «Буратино», всю Астрид Линдгрен. «Карлсон» мне казался, как теперь бы сказала, извращением и даже вызывал какую-то неясную брезгливость. Открытый протест не был органичен для моей натуры, мне ближе как была, так и осталась «внутренняя эмиграция».

Очень я не полюбила «Мастера и Маргариту» – мне казалось избыточным и фальшивым все, что окружало трогательную любовную линию и условно библейскую. Когда она только-только была опубликована, а номера журнала «Москва» передавались из рук в руки и читались в компаниях вслух, мне было пятнадцать лет – самый возраст для этой книги. Я не могла разделить всеобщего восторга, но хорошо помню, как, стесняясь этого, делала вид, что солидарна с царящей эйфорией. Сейчас думаю, что это типологически связано с нелюбимой волшебной сказкой.

И еще одна странность, не находящая решительно никакого объяснения. Без ложной скромности готова утверждать, что Господь не обделил меня чувством юмора. Но мимо прошли «Записки Пиквикского клуба», как и «Трое в одной лодке», «Янки при дворе короля Артура», «Бравый солдат Швейк». Понимаю, что привожу примеры разной природы юмора и сатиры, но как-то это, видимо, не мое, не смешно.

Как любую девочку-девушку, меня влекла романтическая и сентиментальная литература. Здесь требуется отступление. Потому что есть одна книга, которая, безусловно, не просто поразила мое воображение – дала новое направление мыслям – «Алые паруса». Степень заезженности этой гриновской повести на сегодняшний день такова, что о ней как-то сложно говорить всерьез. Но я прекрасно помню свое ошеломление, смешанное с девическим томлением. Отсюда уже один шаг до «Унесенных ветром». Впрочем, не знай я английского языка, она не была бы прочитана вовремя, потому что русский перевод появился к моему тридцатилетию, а «вовремя» для этой книги – лет пятнадцать. То же самое касается «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган. А потом пошли ремарковские «Три товарища», «Фиеста» Хемингуэя и «Маленькая хозяйка большого дома» Джека Лондона, фицджеральдовская «Ночь нежна» – короче, там, где про любовь! Кстати сказать, Мопассан, Мериме, Стендаль были прочитаны очень рано, ясно почему – про любовь!

В радость, а вовсе не по школьной программе читалась русская классика. Тургенев, «Война и мир» (разумеется, в той части, где «мир»), позже – Бунин.

Интересно, что культовые книги позднего отрочества – воннегутовская «Колыбель для кошки», «Игра в бисер» Гессе, «Сто лет одиночества» Маркеса – остались со мной навсегда. («Игру в бисер», наряду с «Анной Карениной» и «Волшебной горой» Томаса Манна, я непременно перечитываю каждые несколько лет.)

Книги я глотала, к сожалению, пропуская страницами, чтобы уловить содержание. Терпеть не могла описаний (кто бы мне тогда сказал, что я теперь буду так ими упиваться). Этот навык быстрого чтения странным образом годы спустя помог мне в редакторской работе, когда пришлось переваривать огромное количество рукописей. Тут явилась и оборотная сторона: надо было приучать себя читать внимательно, что даже породило привычку водить линейкой по строчкам. Но в детстве «проглоченная» книжка слишком быстро заканчивалась. Поэтому толщина книги имела значение и была заведомым плюсом. И здесь, конечно, пальма первенства принадлежит Диккенсу. Общепринятое мнение: у Диккенса трудно продраться через первые несколько десятков страниц. Не знаю, «Домби и сын», «Дэвид Копперфильд» «Холодный дом» обожала. Немного позже на смену Диккенсу придет Голсуорси. «Сагу о Форсайтах», все ее тома, я читала неоднократно, почему-то особенно во время болезней.

Книги были дома, их брали друг у друга и, конечно же, в библиотеке. Часто я привязывалась к тому или иному изданию, совершенно не обязательно хорошему. Впервые я прочитала и много раз перечитывала «Войну и мир» в однотомнике, отвратительно набранную в две колонки – бледным шрифтом на желтоватой бумаге. Огромный тяжеленный фолиант надо было держать перед собой на столе или на коленях, что противоречило моей привычке читать лежа, но очень долго я не могла привыкнуть, что этот текст может выглядеть по-иному. И, разумеется, некоторые книжки были немыслимы без привычных иллюстраций, как, например, «Робинзон Крузо» без Жана Гранвиля.

В стороне от моего рассказа осталась поэзия. Скажу только, что ее в отрочестве было много и, что интересно, с тех пор вкусы мои не слишком изменились.

Вот что. Пойду-ка и сниму с полки «Робинзона Крузо» – сейчас куда больше, чем в детстве, требуется пособие по выживанию…

Анатомическая кожа

И как пчелы в улье опустелом,

дурно пахнут мертвые слова.

Николай Гумилев

Пресловутые книжные шкафы в старых профессорских квартирах… Но что поделать, если мое детство и впрямь прошло в квартире дяди – профессора Московской консерватории – и такой шкаф, и не один, естественно, имелся. Сейчас его пыльное содержимое с гарантией вызвало бы у меня аллергический приступ, но тогда это было немодно и, быть может, именно потому никому не известно. Оттуда-то и была извлечена мною эта книга. Она поначалу привлекла мое внимание странным несоответствием нестандартно большого формата и тощщины, затем – переплетом, обтянутым серым штапелем с синим тиснением, и, наконец, таинственным названием «Пушторг». Открыв наугад, я прочитала:

Судорожно свел никелированную пасть

Крокодил из чемодановой кожи.

Эти строки Ильи Сельвинского перевернули мои представления о поэзии. Вернее сказать, породили, поскольку в ту пору представлений еще не было.

А дальше – больше. Возникла любовь к причудам слова, к веселым играм созвучий. Игры были не то чтобы тайные (чуть позже, когда в самиздате распространилась проза Хармса, оказалось, что и эти игры могут быть тайными и опасными для игруна), но явно не соответствовавшие эпохе, в которую угодил русский язык. Его сковало канцелярское косноязычие. В газетах царила не фраза – формулировка. Отступление от нее каралось жестоко даже в самые вегетарианские десятилетия. Кто работал в советской печати, тот знает.

Формулировки приспосабливались под образовательный уровень партийных вождей – людей, поголовно безграмотных и напрочь лишенных чувства юмора. От этих формулировок дурели даже самые тертые журналисты и порождали в самой «Правде» проколы такого рода: «беспощадная борьба социализма с коммунизмом» или «Смерть врагам империализма!» Впрочем, и в действовавших штампах комизма хватало. Одни «горизонты коммунизма» чего стоят. Или вот – «Заря над Пресней!» Мой муж, писатель, к тому же – въедливый редактор и, по мненью многих, зануда, как-то растолковал мне смысл этой революционной фразы. Еще Маяковский заметил: «Начинается земля, как известно, от Кремля». Так вот, если от Кремля посмотреть на Пресню, она обретается аккурат на закате. Так что заря над Пресней – вечерняя. После нее – глухая темная ночь с призраками коммунизма. А солнышко укатывается светить мировому империализму на проклятом Западе.

Отклонение от штампа нарушало «политическую точность» формулировки, и фраза, написанная живым русским языком, непроизвольно несла в себе неслыханную крамолу – предмет разбирательства с чуткой цензурой. На пересечении Волгоградского проспекта с Волжским бульваром возвели некое сооружение на прочной железобетонной основе. Сооружение несло в массы лозунг – что-то там о повышении производительности труда и качестве продукции. Каждый день, ожидая автобуса, я прочитывала это немыслимое порождение райкомовского агитпропа, и вот что удивительно: молодая память моя не могла удержать его даже до следующей остановки! Это вам, господа, не крокодил из чемодановой кожи!

Кстати, в последующих изданиях поэмы Сельвинского этих строчек нет. Чтобы проверить себя, пришлось отыскивать первую редакцию в Ленинке. Авторская воля, конечно, – закон, но почему жертвой пали именно они? У цензуры было особое чутье на живое слово. К прямым нарушениям грамматики она была глуха.

В конце 1970-х настала какая-то дикая, будто он с цепи сорвался, агрессия предлога «по». Он нагло разрушал стройные синтаксические конструкции, влезая вместо родительного падежа или инфинитива. Были нарушены правила УПРАВЛЕНИЯ.

Язык явил обреченность системы. Министерства в ту пору размножались простым делением, и иные из них носили чудовищные наименования, как то: Министерство по производству минеральных удобрений.

Кто-то должен был погибнуть: русский язык, стерпевший такое над собой измывательство, или система, растерявшая законы управления.

Бог тогда сжалился над Россией. Погибла система.

Первым на свободу вышел русский язык. Помню, как мы наслаждались правильной речью демократических газет; вдруг оказалось, что наши журналисты не растеряли чувства юмора и азартно обстреливали изумленных читателей хлесткими заголовками. Теперь Москва другая. Глаз, как на свежей майской траве после многомесячного грязного снега, отдыхает на веселых вывесках и рекламе.

Фирма «Эльф». Это вам не «Главнефтепром», хотя занимается вроде тем же самым: меняет нефтяные потоки на денежные и наоборот. Вот булочная. Не «Мосхлебторг», а благозвучная «Лейла». Глаз ищет овощную лавку «Меджнун», но натыкается на импровизированный прилавок из ящиков с роскошными абрикосами и нектаринами. Ценник гласит: «Оприкозы – … рублей, никторины – … рублей».

НИКТОрин? – в этом есть что-то философское.

А вот это уже мистика. Передо мной посреди людной улицы красуется вывеска:

ЧЕХЛЫ ОБИВКА АНАТОМИЧЕСКАЯ КОЖА ВЕЛЮР

Демонстративно вертя на пальце ключи от машины (мол, я не просто так любопытствую, я потенциальный клиент), поднимаюсь на означенный второй этаж. Вхожу. Передо мною – пожилой лысоватый человек, совсем не похожий на бухенвальдского палача. Он что-то строчил на зингеровской ножной швейной машинке, инструменте, заведомо мирном, изготовленном в тихую пору 300-летия Дома Романовых, но мне в тот миг показалось, что это была… Впрочем, в том, наверное, моя беда, что я фильмов ужасов не смотрю, а потому в быту чересчур впечатлительна, да и ассоциативный ряд устаревший: приблизительно так должна была чувствовать себя девочка, заблудившаяся в лесу и постучавшая в дом людоеда. Стараясь говорить как можно безразличнее, спрашиваю:

– Скажите, пожалуйста, это у вас анатомическая кожа?

Человек снял очки, внимательно и, как мне показалось, очень медленно оглядел меня и изумленно спросил:

– Что-что?

– Ну, у вас на вывеске написано, – объяснила я, слегка осмелев, и повторила заветные слова.

Он расхохотался:

– Да, – сказал он, отсмеявшись, – для таких непонятливых точки надо ставить или, там, запятые.

– Какие запятые? – спросила я, чувствуя, что угодила в дурацкое положение.

– Ну как же: ЧЕХЛЫ (запятая) ОБИВКА АНАТОМИЧЕСКАЯ (запятая) КОЖА (запятая) ВЕЛЮР (точка).

Чистой воды obscurum per obscurius (лат.) – объяснять неясное через неясное! Что же такое анатомическая обивка? Морочить голову умельцу с зингеровской машинкой я постеснялась и ушла обескураженная.

Вопрос непроясненный вернулся ночью кошмаром. Грезился то серый штапель, то крокодилья пасть чемодана, заглатывающая мое тело, обитое анатомической кожей, в качестве каковой оказывался то панцирь аллигатора, то белоснежный медвежий мех с проплешинами. Явление полярного медведя, и именно с проплешинами, даже во сне не удивило: прямая ассоциация из прочитанного в последнем номере «Экстры М» объявления: «Театр купит шкуру белого медведя. Можно бывшую в употреблении». А вы видали медвежью шкуру, никогда не бывавшую в употреблении хотя бы у самого белого медведя?

Что анатомическая обивка всего-навсего призвана покрыть спинку автомобильного сиденья, учитывая изгибы позвоночника клиента, объяснил мне назавтра приятель моей дочери, предварительно вдоволь наиздевавшись над моим невежеством и развлекшись страхами.

А когда я, обескураженная, вышла из мастерской, нужно было что-то обыденное, чтобы вернуть чувство реальности. Меня слегка знобило. Но почему-то захотелось мороженого. Однако на окошечке ближайшей палатки красовалось объявление: «Учет. Просим извинить за предоставленные Вам неудобства».

Изысканность формулировки меня умилила. Оказывается, сверхделикатность – это такая деликатность, которой тесны рамки правил словоупотребления.

Но мистика преследует московского зеваку, сносно владеющего родным языком. Мне как-то страшновато обедать в ресторане имени восточного деспота «Тамерлан». А может, открыть по соседству «Борджиа»? Чем не название для харчевни! Или «Анчар»? Как красиво! Господа новые русские, предлагаю широкий выбор названий для ваших кафе и ресторанов. Впрочем, они и без меня догадались. Идешь себе по улице Никольской (с особым удовольствием уточню: бывшей улице 25-го Октября) и что-то проголодался. Слава Богу, нет теперь проблемы перекусить – гостеприимно распахнуты двери с простенькой вывеской

«ЕДА. Фирма КАРМА»

Короче, как Хлестаков у Гоголя: пойти прогуляться – не пройдет ли аппетит. Такая вывеска – чудодейственное средство против самого зверского голода. Правда, один ученый человек, филолог по образованию, объяснил мне, что «Карма» в столовой ведет свое происхождение от глагола «кормить» в своеобразном орфографическом варианте. Тогда – «Корм»? Но это даже для нового русского уха звучит как-то по-скотски, зато «Карма» – красиво. Дальше – больше. Поправить здоровье приглашает клиника «Кураре», а отдохнуть призывает под свои своды оздоровительный комплекс «Нокаут», что ж, один удар – и отдыхаешь. Нет, лучше позвать друзей и по старинке отдохнуть (простите, оттянуться) дома. Нет ничего проще: берешь красивенький пластиковый пакет с фирменным знаком «Ренессанс русской упаковки» и идешь в ближайший бывший продуктовый, ныне супермаркет. Если несуеверен, конечно. Ведь не каждый решится покупать выпивку и закуску в ООО «Тризна». Отрадно, конечно, что нам возвращают исконно русские слова, прямо-таки впихивают их в быт. Спасибо загадочным людям из ЗАО «Сфинкс» с улицы Инициативной подмосковных Люберец. Изготовленная ими туалетная бумага носит гордое имя «Лепота». А как вам понравится Агентство недвижимости «Карфаген»?

Нет, и в раскованном от тяжелых штампов и формулировок языке сон разума и грамотности порождает чудовищ! Только своих.

Я далека от брюзжания, что де Москва для коренных жителей стала чужим городом и принадлежит теперь новым русским даже не в первом поколении, а, как точно определил Денис Драгунский, в первом полугодии. Если они считают себя москвичами, то, по аналогии с известным отвратительным эвфемизмом, я, вероятно, москвоязычная. Мне невыносимо тяжелы издевательства любых режимов над языком. Особенно забавно смотреть, как карикатурно выворачиваются старые понятия. Хотите устроиться на работу в солидное учреждение под звучным названием «Арьергард» (а какие-нибудь смежники у них, вероятно, фирма «Регресс»)?

Весело жить москвоязычному зеваке. Но почему-то порой я физически чувствую, как шагренево сжимается моя родная, анатомическая, кожа.

Слова играют нами, или На Плешке под рукой

Ну неужели вы никогда ничего не коллекционировали? Не собирали в детстве марки или спичечные этикетки? Монеты? Тоже нет? Камушки на морском пляже? Разноцветные стеклышки с соседней стройки, где вознамерились украсить фасад будущего Дома пионеров мозаикой, изображающей горниста и девочку «под салютом всех вождей»? Нет? Мне вас жаль! Прижизненные издания мало кому известного поэта Серебряного века? Увы! Что же, тогда вам придется поверить мне на слово.

Конечно, мне далеко до тех, кто по-настоящему одержим этой страстью. Но и мне знакома мгновенная дрожь узнавания, когда видишь вдали контуры того, что так долго искал. Еще и разглядеть толком нельзя, но какой-то толчок внутри, учащенное биение пульса – ОНО! Правда, маленький червячок грыз меня всегда: хоть мое собирательство и было абсолютно бескорыстным, смущала родственность собственных ощущений с признаниями Скупого рыцаря:

Как молодой повеса ждет свиданья

С какой-нибудь развратницей лукавой

Иль дурой, им обманутой, так я

Весь день минуты ждал, когда сойду

В подвал мой тайный, к верным сундукам.

В годы ранней юности, когда пришло это увлечение, как, наверное, многих, меня манил к себе высокий штиль, изящный слог, изысканность древних языков. Так вот: nihil habeo, nihil timeo – ничего не имею – ничего не боюсь! Представьте себе, что коллекция исчезла! Потерялась! Пропала! Мне понадобилось несколько лет, чтобы примириться с этим и перестать вздрагивать, когда в глубине какого-нибудь ящика стола, сотни раз за эти годы перерытого вдоль и поперек, начинал мерещиться серый блокнотик в картонной обложке с силуэтом памятника Юрию Долгорукому. Под защитой его простертой длани красовалась надпись на благородной латыни AD VERBUM. Да, это составляло предмет моей дополнительной гордости: в коллекции не было ничего выдуманного. Только увиденные вечерами на полутемных улицах наших городов убогие попытки догнать и перегнать Бродвей – вывески магазинов и редкие тогда рекламы-призывы хранить деньги в сберегательной кассе или летать самолетами «Аэрофлота».

Быть может, коммунизм так и не настал вовсе не из-за слабости советской власти, а из-за неспособности выполнить вторую часть известного лозунга – «плюс электрификация» так и не удалась. А потому и часть букв в вывесках всегда зияла чернотой. Вот такие странные слова, светящиеся в застойной ночи, я и заносила трепетно в заветный блокнотик. Позже я добавила к ним народное творчество – то, что получалось, если стереть или замазать часть букв в объявлениях, хотя рукотворные надписи, честно говоря, всегда любила и ценила меньше.

То, что произошло после пропажи коллекции, представляет чисто медицинский интерес. Дело в том, что я с удовольствием делилась своими находками со всеми и, естественно, помнила большинство наизусть, как помнила и адреса, и обстоятельства появления того или иного экспоната. Когда блокнотик исчез, я забыла почти все – наверное, от горя. Я поклялась никогда больше в такое рабство не попадать. Но механизм был уже заведен, привычка снимать шелуху со слов осталась навсегда.

Конечно же, я никогда не была одинока в своем пристрастии. Прекрасно помню еще во времена моей юности модные игры в слова, где были свои признанные виртуозы и чемпионы. Практически забытая теперь, напрочь вытесненная компьютерными забавами игра в «балду», когда, казалось бы, вот поражение противника неизбежно, сейчас он подставит ту, последнюю, единственно возможную букву «ф» перед тщательно подстроенным тобой «ламинго» – и ты победил! Но вдруг – что это? На бумаге появляется «ламингол»! Тебя обвели вокруг пальца! Но что теоретически можно возразить против слова «фламинголов»? Если в зоопарке есть клетка с этими величавыми птицами отряда голенастых, значит, их кто-то ловит…

А вспомните собрания былых лет: профсоюзные, открытые партийные… Какой простор для любителей составлять короткие слова из длинных. Знаете, сколько слов выходит, к примеру, из той самой пресловутой «электрификации»? Даже если, как профессионалы этого дела, не принимать в расчет слова меньше чем из четырех или, по договоренности, из пяти букв?

Да, самодеятельная часть моей коллекции почему-то была не так дорога мне, хотя и там были скромные шедевры неизвестных мастеров. Больше других я почему-то любила надпись на стекле над сиденьем в метро – мЕСТа для пассажиров с детьми И ИНВАЛИДОВ.

Верная давней клятве, я не стала коллекционировать плакаты, листовки и лозунги митингов эпохи перестройки. Решила я проигнорировать и многочисленные опечатки и всяческие курьезы, которые в избытке подкидывала мне год за годом моя редакторская практика. Потому что одно дело – игры любителей, так сказать, хобби, культурный досуг… У людей же, сделавших публичные выступления или писание своей профессией, особая планида.

Один говорит, как по пословице, «слово слову костыль подает», зато другой, если не вслушиваться, а главное, не вдумываться – красиво, образно, эмоционально. Как гаркнет: «Но рано трубить в литавры!», так и не сразу услышишь вместо звучного зова трубы раскатистое эхо барабанной дроби.

Мы играем словами… Но видим ли мы, как слова играют нами? Что помню я из пропавшего блокнотика?

Помню, как в поздних летних сумерках, в моих любимых московских переулках, на углу Богословского и Козихинского в зыбком воздухе, отдающем накопленный камнями домов дневной жар, светилась загадочная надпись «ПЕРЕпЛЕТНЫЕ РАБОТЫ». И призрак близкой осени и журавлиного клина соткался прямо из неподвижной духоты. А потирающий руки и хитро ухмыляющийся мужичонка в невесть почему тесноватом пиджачке и с невзрачной потертой кошелкой возник передо мной, когда из окна троллейбуса, едущего весенним вечером по Ленинскому проспекту, я увидела зелененькую надпись «СБЕРЕГАТЕЛЬная кАСса». И уж конечно, никогда не забыть мне жемчужину моей коллекции. Поздний зимний вечер. Снежинки кружились в хороводе под редкими фонарями на Трубной площади. А буквы, горящие над крышей дома, где магазин «Кулинария», зловеще, как-то по-булгаковски, обещали обеды НА ДОМ.

Сбылось?.. В одном слове не ответишь.

А в соседней булочной появилось новое печенье. На ценнике аккуратным школьным почерком начертано: «печенье «МОНО ЛИЗА». Это значит, что кто-то где-то слышал о великом мастере, о достижениях кватроченто и Высокого Возрождения. А девочка-продавщица знает только то, что «СТЕРЕО» заведомо лучше, и досадует, что со склада почему-то прислали «МОНО».

Вот выстроились ярким рядком игральные автоматы, а над ними надпись АВТОМАТЬ. Что ж, в наш век, когда выращивают эмбрионы в пробирке, когда давным-давно изобретена не только «радио-», но и «теленяня», почему бы не быть и автоматери?

Мир вокруг все время меняется. И иногда очень хочется успеть побыть хоть немножечко летописцем.

А не поискать ли новый блокнотик с Юрием Долгоруким? И не начать ли все-таки, с благословения легендарного основателя Москвы и под защитой его простертой длани, новую коллекцию? Кстати, недавно я узнала, что площадь у подножия памятника в обиходе называется «Плешка под рукой»…

Хотя причуды языка множатся так быстро, что, боюсь, хоть у меня от экспонатов «кровь встанет дыбом», коллекция эта «не будет стоить и выеденного гроша». И то и другое слышала по радио.

Не по канве

Создавать и оживлять

Понятно, почему именно в Японии в школьной программе есть уроки любования природой. Где еще люди умеют различать 240 оттенков цвета и использовать 24 слова для обозначения сезона? В каком языке для разной силы дождя существует 120 понятий?

Еще сто лет назад японский классик Акутагава Рюноске написал фантастическую повесть «Мензура Зоили» – так назывался прибор для определения художественной ценности произведений, своего рода весы. А потом братья Стругацкие в романе «Хромая судьба», ссылаясь на него, опишут измеритель писательского таланта, сокращенно ИЗПИТАЛ, вычисляющий «индекс гениальности».

Но в реальности ни самим творцам, ни их критикам не удалось – и никогда не удастся – найти единицу измерения и изобрести такой инструмент. Все попытки неизбежно натыкаются на субъективные критерии – вкус, интуицию и прочее.

Борис Пастернак в своей великой «Охранной грамоте» заметил: «Культура в объятия первого желающего не падает». Для восприятия ее нужна подготовка, то, что Ольга Седакова называет «расширением сердца». Нужно воспитывать себя, готовить себя, как подготавливается распустившийся цветок всем путем развития растения.

Несколько лет назад глава одного итальянского города издал официальный указ, запрещающий держать золотых рыбок в круглых аквариумах. Это было признано жестоким обращением с ними, поскольку, находясь в сосуде с изогнутыми стенками и глядя наружу, рыбка видит искаженную картину реальности. Но кто сказал, что мы сами видим истинную? Да, с точки зрения золотой рыбки, картина отличается от нашей, но можем ли мы утверждать, что она менее реальна?

Как, например, мы можем доказать, что видим цвета одинаково? Нельзя же посмотреть на мир глазами другого человека. Эту условность восприятия, как и все прочие, приходится принимать.

До сих пор речь шла о восприятии. Но когда мы говорим о созидании, о творчестве, все оказывается еще сложнее. Вот что писал в дневнике мой дед-художник: «Что происходит, когда мы творим? Мы только смутно догадываемся, что должны учиться вытягивать, вытеснять, выгибать, вырезать из темного, грузного, мертвого, липкого, вязкого, косного живой светлый образ, как бы дышащий. Все эти странные игры, ставшие привычными, ставшие частью нас, неотъемлемой от нас и нашей воли – все эти ничем не оправданные упражнения мы называем искусством. Мы учимся сами на этих мелких примерах создавать и оживлять и обучаем этому же камень, металл, глину, краску, ветер. Мы натягиваем струны, мы смутно и трудно ищем оправдание, мы вынуждены искать поддержки, мы не смеем смотреть друг другу в глаза. Все, что руководит нами, погружено во мрак. Мы не смеем определять или именовать скрытое. Мы обходим крадучись вокруг безымянного, в туфлях, подбитых войлоком, чтобы не разбудить его. Наш самый надежный судья, мы не называем его слухом или зрением, что было бы уместнее, мы называем его вкусом, справедливее было бы применить слово «ощупь».

А я для себя нашла ответ в неожиданной аналогии. На Смоленщине есть старинная традиция двусторонней вышивки. Как там говорят, «на оба бока», то есть без узелков на изнанке. Вот такими должны быть текст, картина, музыка…

На коленях у Антона Рубинштейна

Но если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим миром?

Н. В. Гоголь

Я не люблю зиму, особенно в городе. Вот падает снег, красиво, театрально, все такое. Ну да, за городом красиво, в Москве – нет. Единственное, что меня завораживает, это когда идет снег, и видишь снег этот в ореоле фонаря уличного, и я иду с няней тетей Паней за руку, она ведет меня в музыкальную школу. И снег скрипит…

Но музыка для меня прежде всего не опыт обучения, не беглость пальцев и красота звукоизвлечения, а опыт квалифицированного восприятия, опыт не исполнителя, но слушателя. Недаром в раннем детстве моим любимым местом была небольшая ниша между двумя роялями, обращенными клавиатурами друг к другу. К дяде Сене приходили заниматься консерваторские студенты и аспиранты, а каждое утро звучала прелюдия или фуга из «Хорошо темперированного клавира» – дядя неизменно начинал день с Баха. Музыка и сейчас постоянно в моем доме, но это не может заменить живого звука – на концерты я хожу очень часто.

А вот ранняя юность прошла у меня «на коленях Антона Рубинштейна»…

Большой зал Консерватории, как известно, украшен овальными портретами композиторов. История этих портретов прекрасно иллюстрирует историю нашей страны. Это отдельный, почти детективный рассказ. Как смещали одних и заменяли другими, когда, например, боролись с «безродными космополитами», и вместо Мендельсона, Генделя, Гайдна и Глюка спешно дописывали «патриотичных» композиторов из «Могучей кучки» и примкнувшего к ним Шопена (вероятно, как автора «Революционного этюда»). Под этими медальонами фамилии написаны уже согласно современным правилам орфографии, но вот с Римским-Корсаковым вышла промашка: у него первая часть фамилии написана по-новому, зато в конце второй красуется «ъ». Ну да ладно. В Большом зале и не такое возможно. Как на огромном полотне Репина «Собрание славянских композиторов», по иронии судьбы первоначально предназначавшемся вовсе не для храма музыки, а для зала ресторана «Славянский базар», изображены люди, которые никак не могли встретиться в одном месте в одно время. По поводу этой фантастической картины Тургенев писал Стасову, что она являет собой «холодный винегрет живых и мертвых».

Но я застала портреты уже в сегодняшней версии. В пору отрочества я ходила на концерты иногда по несколько раз в неделю. И спутницей моей была, как ни странно, подруга моей бабушки Раиса Анатольевна, точнее, это я была ее спутницей. К музыке она не имела никакого отношения. Она была из вымершей ныне породы «консерваторских старушек», бедно, но аккуратно, с намеком на парадность (брошка, шаль, ридикюль…) одетых, всегда зимой оставлявших в гардеробе сапоги и переобувавшихся в старомодные туфли, многократно обновлявшие набойки у «холодных» сапожников, в будочках на Тверском бульваре. Тогда еще никто не слышал об электронных билетах и рамках на входе, а контролерши стояли на площадке парадной лестницы. И аккуратно сложенная купюра (весьма скромного достоинства) открывала «проверенным» слушателям врата в мир музыки. Шли сразу в амфитеатр, но иногда можно было попытаться после третьего звонка переместиться на свободные места в партер. Я не любила эту суету, стыдилась прихода законных обладателей билетов, потому спешила, как только открывались двери зала, занять треугольную нишу под портретом Рубинштейна. Много лет спустя я узнала, что это всем известное местечко кто-то из консерваторских острословов назвал «коленями Антона Рубинштейна».

Раиса Анатольевна жила рядом, у Никитских ворот, в старинном доме, известном магазином «Консервы», куда мы бегали после школы пить густой томатный сок из огромных конусов с краниками, посыпая его крупной солью, которая стояла рядом в стеклянной поллитровой банке. Может быть, она брала меня с собой, потому что плохо видела, и на обратном пути – а я всегда ее провожала, потом возвращалась к консерватории и сворачивала в свой переулок – как-то почти судорожно вцеплялась в меня своей сухой птичьей лапкой. Я была у нее дома один-единственный раз, но помню как сейчас небольшую комнату в огромной коммуналке, так тесно заставленную музейной старинной мебелью, что между предметами приходилось буквально протискиваться. Меня это поразило, но я постеснялась задавать вопросы, потом у бабушки спросила. Но та отвечала как-то путано и уклончиво. Мое воображение только годы спустя достроило возможные варианты этой судьбы.

К своему стыду, когда Раиса Анатольевна попала в больницу, откуда уже не вернулась, я ее там так и не навестила. И на похоронах не была, почему, не помню, наверное, был учебный день. А все думала про секретер с перламутровой инкрустацией – кому он достался? Ведь родных у нее не было…

Никогда больше не слушала я так много живой музыки, как в те годы. Сейчас я понимаю, какой невероятной была тогда, полвека назад, консерваторская афиша. Я по сей день отравлена тем исполнительским уровнем, а потому довольно часто ухожу неудовлетворенной. Не стану перечислять великие имена. Только о двух своих потрясениях тех лет, пусть и не только и не столько музыкальных, не могу умолчать.

Больше всего я любила сольные фортепианные концерты, как неизменно называла их Раиса Анатольевна, Klavierabends. Выбор любимого места под портретом Рубинштейна был продиктован еще и тем, что оттуда как раз очень хорошо видны руки пианиста. У меня маленькая фигурка на огромной пустой сцене около рояля почему-то вызывала ноющую жалость – было страшно за одиночество этого человека перед тишиной зала, которую (пусть это штамп) недаром называют звенящей: я физически чувствовала, как давит на него пустота, которую он должен сейчас заполнить первой нотой. Хорошо помню, как мы проталкивались сквозь толпу, как боялись, что на этот раз наша верная билетерша все-таки не решится нас пропустить, как я, ужом проскользнув в щель приоткрывшейся двери, успела захватить свой плацдарм…

Рихтер, немного загребая плечом, вышел к роялю, поклонился, сел и… не начал играть. Пауза была невероятно длинной, казалось, что сейчас он встанет и покинет сцену, что он передумал, что концерта не будет… Не помню, что именно исполнялось в тот вечер, наложились позднейшие впечатления. Но никогда не забуду ту паузу, после которой и музыка стала иной. Было еще одно чисто визуальное изумление: Святослав Теофилович сидел за роялем очень высоко, мне казалось, что коленями он почти упирается в клавиатуру, с моего ракурса это было особенно заметно. После этого концерта я дважды отказывалась от приглашений Раисы Анатольевны – нужно было время, та самая пауза, чтобы быть готовой к новым звукам рояля.

Тогда, конечно, я ничего не знала о расстрелянном отце Рихтера, его немецкая фамилия не вызывала у меня никаких эмоций, но через какое-то время Раиса Анатольевна позвала меня на концерт Рудольфа Керера. В антракте мы никогда не покидали своих мест – могли захватить другие безбилетники (Раиса Анатольевна, если не находилось свободного места, в лучших традициях сидела на ступеньке – маленькая, сухая, с прямой для ее возраста спиной). Максимум, который себе позволяли – постоять, облокотившись на бархатом обитый барьер амфитеатра. И вот, обмахиваясь программкой как веером, она рассказала мне, что семья немца Керера в войну была выслана в деревню в Казахстан (прокомментировав, что им еще повезло) и что он играл там в клубе на аккордеоне. Когда Керер – элегантный и, как мне показалось, очень красивый, вышел на второе отделение, меня буквально преследовал образ этого аккордеона. Тогда я понятия не имела об изуродованных руках гулаговских музыкантов, о «немой» клавиатуре пианистов в сталинских застенках – это был первый укол…

Консерваторский учитель моего дяди профессор Н. С. Жиляев был арестован и расстрелян в 1938 году по «делу Тухачевского» В 1940 году, не зная, что к тому времени Жиляева уже не было в живых, коллеги и друзья Николая Сергеевича послали в ЦК партии на имя В. М. Молотова письмо с просьбой сообщить о его судьбе и пересмотреть дело. Рядом с подписями Гольденвейзера, Глиэра, Мясковского, Игумнова стоит и такая: «Заслуж. деят. искусств проф. – орденоносец Фейнберг». Реабилитирован Жиляев был в 1961 году, дядя Сеня, умерший год спустя, мог узнать об этом. А вот его ученика, китайского пианиста Лю Ши Куня, получившего вторую премию на конкурсе имени Чайковского, тогда его обошел только Ван Клиберн, я хорошо помню – он приходил к нам домой заниматься. В годы Культурной революции он на долгие годы оказался в маоистских лагерях, где, по слухам, ему преднамеренно повредили пальцы. Но, судя по сведениям из интернета, он ныне здравствует и занимается преподавательской деятельностью. А в детстве на меня произвело сильное впечатление, что в качестве награды на конкурсе пианистов имени Листа в Будапеште, незадолго до московского, он получил прядь волос Ференца Листа (это не моя фантазия, нашла подтверждение в его биографиях), и мне – девочке – ужасно хотелось ее потрогать.

Борис Пастернак в письме Д. Н. и В. П. Журавлевым: «…музыка самый распространенный вид отлынивания от каких бы то ни было ответов веку, небу и будущему, самый ходячий способ душевной маскировки благодаря драгоценности звука, с помощью которого и материализованная ординарность заставляет себя слушать». Мой ответ небу выразился не в нотах, а в буквах. Но вот несколько названий моих литературных опытов: «Трио для квартета», «Чтение с листа», «Картинки с выставки»… Однако не только в названиях, но и в жанровых обозначениях не удается мне обойтись без музыкальных терминов. Это для меня болезненный вопрос, потому что определение жанров литературных произведений через музыкальные всегда отдает искусственностью, манерностью, небезупречно с точки зрения вкуса. Но что я могу сделать, если, например, «Чтение с листа» действительно построено как роман-партитура: «Сиротская зима» – чистой воды пастораль, а «Женатый ветер» – элегия? Что я могу сделать, если мое внутреннее устройство и слух в первую очередь воспринимают слово как мелодию? Я не могу советовать, точнее, настаивать, еще точнее, принуждать всех, кто берется за перо, начинать свой день с Баха. Но для развития чуткости к слову у музыки нет соперников, разве что стихи, без которых я тоже не живу и дня.

И когда мне хочется поговорить о чем-то важном, о чем-то истинном, главном, я начинаю, как обозначают в нотах, Sotto voce – вполголоса.

Тогда опустеет Париж

Вид на революцию из окна

1.

Я родилась в центре столицы, где и живу по сию пору, меняя адреса лишь внутри Садового кольца. Тогда я жила у Никитских Ворот. Правда, из моего окна на шестом этаже уже не было видно, как раньше, куска старой Москвы. Сначала пресловутая точечная застройка лишила нас части двора с огромными липами и тополями, где появилась формально «пристройка» к нашему конструктивистскому, конца двадцатых годов прошлого века дому, оказавшаяся почти вдвое выше него. Потом после двух лет строительного шума и мусора якобы реконструкция соседнего доходного дома заставила смотреть на новорусский бельведер, очевидно срисованный неизобретательным архитектором с Юсуповского дворца в Архангельском, но, как нынче водится, нелепо венчающий перекореженный, с полусохраненным старинным фасадом и пропорциями, погубленными надстройкой, один из самых дорогих домов новой Москвы. Для довершения чуда на приличном удалении от нас, на Беговой, выросли монстры, нависающие над Третьим транспортным кольцом и загородившие далекую перспективу в западном направлении. Единственная утешительная новостройка – колокольня церкви Большое Вознесение, появившаяся несколько лет назад. Взгляд отдыхает на ней, проникая в просвет между домами. Самое интересное, что она не восстановлена, а выстроена заново. Говорят, колокольня была в первоначальном проекте, но приземистая церковь непримечательна в эстетическом плане и знаменита, главным образом, тем, что там венчались Пушкин и Наталья Николаевна, о чем напоминает убогий фонтан с карикатурными фигурами поэта и его супруги, воздвигнутый к двухсотлетнему его юбилею. Так вот колокольня оказалась чрезвычайно гармонична и сильно скрасила архитектурную заурядность храма.

И только из одного окна, если посмотреть чуть левее, вид остался прежним.

Там возвышается увенчанный триколором Белый дом.

Даже странно, что так было не всегда. Ни трехцветного флага применительно к России (естественно, после 1917-го), ни названия Белый дом, кроме как для вашингтонского, до 1991 года мы не знали. Да и слово «путч» в зависимости от поколения вызывало ассоциации либо с Испанией, либо с Чили.

19 августа рано утром мне позвонили. Думаю, так было у многих: «Включи радио». Я была в Москве, ночевала в родительском доме, а моя семья оказалась разбросана по разным местам Подмосковья. Сейчас не вспомню, как в отсутствие мобильных телефонов мы связались друг с другом, но первая мысль была: «Надо быть всем вместе. Неважно где, но вместе». Мама ехала в город по Минскому шоссе, забитому танками. Муж и дочь – на электричке. Жива еще была моя няня, радио как раз стояло в комнате, где она спала. Тетя Паня очень удивилась и задала всего один, но для нее, пережившей сорок первый год в брянской деревне, естественный вопрос: «Не война?» И, успокоенная моим отрицательным ответом, перевернулась было на другой бок, но потом спохватилась: «А эвакуации не будет?» Что я могла ей ответить? Если бы я сказала «разве что эмиграция», едва ли она поняла бы меня.

В тот день были сороковины моего отца. Мы с няней резали салаты, и она, видя мое состояние, все утешала меня, говоря, что папа теперь с ангелами на небесах.

Нет, я не была на площади перед Белым домом. Ни в тот день, ни на следующий. Большинство считает постыдным признаться в этом – как же так, не встать на защиту демократии! А я не стыжусь. Я не герой. И мне было страшно…

Сколько лет прошло, а я до сих пор вспыхиваю, когда при мне говорят, что сразу было ясно, что все это-де фарс и не продлится больше трех дней. Я жила при этом, не надо мне рассказывать сказки! Все было страшно, непонятно, тревожно.

Впервые в нашем интеллигентном доме шло застолье при включенном телевизоре. А на кухню то и дело выходили послушать «Эхо Москвы».

Объявили комендантский час с десяти. Гости заторопились уходить. Мама и няня начали убирать со стола, а мы пошли домой. От Брюсова переулка до переулка Скатертного минут двадцать ходу.

Прохожих на улице почти не было. Зато у здания ТАСС стояли два танка. У Никитских Ворот, прямо у Большого Вознесения, еще не украшенного колокольней, стояли «Жигули» со спущенным колесом. Мужчина ставил запаску, а женщина и мальчик лет семи переминались рядом. Я лишь скользнула по ним взглядом. Но когда наши старинные настенные часы пробили десять, меня буквально затрясло. Мирные обыватели, как говорили в старину, не вкладывая в это слово никакой отрицательной семантики, ехали домой, и вдруг – колесо! А тут комендантский час! Как я могла не позвать их к себе! Всегда в острые моменты жизни зацикливаешься на каких-то мелочах, деталях – это известно. И я поняла, что, если кого-то застрелит патруль этой ночью, буду чувствовать себя убийцей.

Хорошая забава – всем рекомендую – попытаться назвать, например, десять самых счастливых дней в своей жизни. Или сто. Или пять. Я пробовала. В десятку таких 22 августа 1991 года входит точно. Сколько надежд он вместил… Муж и дочка были на том митинге, когда толпа стала народом, а двойник многометрового трехцветного полотнища, которое колыхалось в первых рядах, взвился на флагштоке Белого дома. А я пошла на работу. Редакция «Знамени» тогда была на Никольской улице. Или она еще носила гордое имя улицы 25 Октября? И как люди пишут мемуары?! Да подробно, убедительно, с прямой речью. Стоит попробовать самой, мгновенно утрачиваешь к этому жанру доверие. Разве что у других память получше.

Но я не мемуары пишу, вспоминаю то, что ярче всего въелось в сознание.

Под вечер кто-то прибежал с улицы: «Памятник Дзержинскому валят!» Выскочили на площадь. Помню, как первое время после переименования люди вздрагивали, слыша в метро: «Следующая станция “Лубянка”». А теперь привыкли. У железного Феликса на груди болтался огромный самодельный плакат: «Хунте хана». В толпе сновал иностранный корреспондент, вероятно, немец, обвешанный фотоаппаратами, и растерянно спрашивал всех подряд: «Вас ист хана? Что есть хана»? Я отмахнулась от него: «Хана есть капут!» Он понимающе закивал.

«Надежда – хороший завтрак, но плохой ужин», – сказал Фрэнсис Бэкон. Как трудно теперь переваривается этот ужин…

2.

Прошло два года, и наступил октябрь 1993-го. И, как ни странно, причуды ассоциативного мышления у меня прочно связали «расстрел» Белого дома с добрыми милиционерами, школьными уроками физики, Михаилом Афанасьевичем Булгаковым, Александром Трифоновичем Твардовским и Анной Андреевной Ахматовой.

Сейчас ход событий подзабылся, зато иные детали, отстоявшись, проступили еще ярче. В день, когда противостояние между Ельциным и парламентом уже приближалось к точке кипения, я шла к дому от метро «Баррикадная». Станция в очередной раз готова была оправдать свое название: вокруг было неспокойно. Люди с красными бантами на куртках и пальто, собравшись кучками, бурно обсуждали план грядущих боевых действий. Час пик уже миновал, и центр города, давно превратившийся в скопище офисов, практически вымер. Он еще раз ненадолго оживет, когда закончатся спектакли и концерты, но до этого еще не меньше часа. А сейчас каждый человек на виду. Я поймала себя на том, что стараюсь идти, прижимаясь к стенам домов, чтобы быть незаметнее. Однако моя одиноко спешащая фигура явно дисгармонировала со всеобщим единением, а потому неизбежно бросалась в глаза. Ко мне подскочил невысокий плотный мужичок, показавшийся мне необыкновенно уродливым, наверное, от страха и внезапно накатившей брезгливости, схватил меня за рукав и закричал, тыча пальцем мне в живот: «Вот все из-за таких, как ты! Молодая, здоровая, и равнодушно идешь мимо!» Через мгновение я оказалась в плотном кольце. Подошел милиционер – совсем молоденький, почти мальчик, с автоматом на груди. «Да отпустите вы женщину», – сказал он мирно, сразу поняв ситуацию. Соратники переключили весь гнев на него: «Лучше не лезь, будь ты проклят!» «Да, – подхватила кликуша в розовой вязаной шапочке, – и дети твои пусть будут прокляты!» Милиционер сжал автомат, и я с ужасом физически ощутила, что он не игрушечный. В это время, на мое счастье, раздался усиленный мегафоном командный голос: «Товарищи! Все на Садовое кольцо! Возьмемся за руки, перекроем его, и жизнь в Москве замрет!» Воодушевленные заединщики, вмиг утратив ко мне всякий интерес, кинулись к проезжей части. Я перевела дух и уже не таясь вместе с толпой рванула в том же направлении. Уже вовсю гудели машины, медленно пробираясь сквозь толпу. Потом я поняла, что их было не так много, человек сорок, но в тот момент они казались массой. Меня опять схватили за рукав и потянули в цепь. Я вырвалась и подбежала к милиционеру – на этот раз здоровенному мужику. «Помогите, пожалуйста, вон там, – я показала рукой, – мой дом!» И он, как Дядя Степа из детской книжки, перевел меня на другую сторону…

Когда я вошла в переднюю, часы пробили девять. Кот радостно начал тереться о мои ноги, а муж спросил: «Чай пить будешь?» И горела старинная лампа под серебристым абажуром. Здесь был мой привычный, уютный мир, а в нескольких сотнях метров – война. Самая страшная. Гражданская. «Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен!» Это Булгаков, «Белая гвардия», абажур как символ турбинской квартиры, устоявшегося быта и бытия. Страшный контраст озверевшей толпы, хаоса и непонимания – и простого человеческого счастья.

В новостях было сказано одной фразой о неудавшейся попытке перекрытия Садового кольца.

Утром вышла во двор и обомлела: вокруг мусорных баков образовалась настоящая свалка. Сегодня машины не пускали в центр! Да, опять Булгаков, теперь «Собачье сердце»: «Если я, ходя в уборную, начну, извините меня за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной получится разруха. Следовательно, разруха сидит не в клозетах, а в головах!»

В булочной была непривычная очередь. Брали хлеб в запас. Но не это удивило меня больше всего. Очередь глухо, напряженно молчала. В России так не бывает, особенно в неспокойное время. А тут мало кто мог разобраться в действительно сложной политической ситуации. Годы спустя все еще будут ломать копья, и даже вроде бы близкие по взглядам люди до сих пор разделены незримой чертой по отношению к тем событиям, и число жертв разнится от нескольких человек до «гор трупов». Но я не о политике. А лишь о том, как очередь за хлебом молчала, потому что в гражданской войне граница «свой – чужой» не видна простым глазом.

По телевизору шел прямой репортаж компании CNN от Белого дома. На мосту через Москву-реку собралась толпа зевак, а танки уже нацелили свои хоботы на дом с развевающимся трехцветным флагом. Почему-то вспомнились потрясающая по своей точности строчка из «Василия Теркина»: «Вдруг как сослепу задавит, ведь не видит ни черта». Но солдаты в железном чудище все видели и знали цель, хотя журналисты говорили, что бьют холостыми.

Каждый залп я слышала два раза. Сначала глухой удар раздавался из окна, а через несколько секунд повторялся в телевизоре. Что-то из школьного курса физики, не то скорость распространения звуковых волн, не то застрявшая в памяти какая-то отвеченная на уроке и напрочь забытая интерференция.

На этот раз страшно не было, а только липко и противно. Там, где валил черный дым, тоже дважды повторенный оконным стеклом и экраном, не было ничего моего, мне нечего было защищать, мне не за что было переживать. Кроме как в очередной раз за свою не желающую спокойно жить Родину. Ахматовские слова, увы, актуальные вновь и вновь:

И это станет для людей

Как времена Веспасиана,

А было это – только рана

И муки облачко над ней.

«Но это же не может длиться до бесконечности…»

Когда пройдет нужда за жизнь свою бояться,

тогда мои друзья с прогулки возвратятся,

и расцветет Москва от погребов до крыш.

Тогда опустеет Париж…

А если все не так, а все, как прежде, будет,

пусть Бог меня простит, пусть сын меня

осудит,

что зря я распахнул счастливые крыла.

Что ж делать, надежда была…

Булат Окуджава (1988)

Читала – не помню, где, что после депортации крымских татар какому-то сотруднику фронтовой газеты было поручено за одну ночь переименовать весь Крым. Это, конечно, преувеличение, но в возможность такого абсурдного приказа я почти готова поверить. Я выросла в то время, о котором острословы говорили: «Все что угодно может быть лишь во сне или же в Советском Союзе». Но моему поколению выпало не только это. Началась Перестройка. И мы, по Окуджаве, «зря распахнули счастливые крыла».

Лето 1990 года. Я уже работаю в журнале «Знамя». Нашему главному редактору Григорию Яковлевичу Бакланову удалось уговорить Елену Георгиевну Боннэр на первую публикацию в России «Воспоминаний» Андрея Дмитриевича Сахарова. А я с некоторых пор считаюсь в редакции специалистом по контактам с суровыми дамами: только что мы напечатали мемуары Анны Михайловны Лариной-Бухариной, которая до меня отвергла трех редакторов. Мы едем в знаменитую сахаровскую квартиру на улице Чкалова. Григорий Яковлевич немного волнуется, по дороге покупаем цветы, долго выбираем, советуемся. Розы, не сговариваясь, отвергаем, а вот что в итоге купили – не помню. Разговор сложный, мы не можем опубликовать текст целиком, журнальная площадь не позволяет, надо сокращать. О первой жертве договорились сразу: это «научные» главы с формулами и разнообразными «физическими» сюжетами. Но наше редакторское дело – тест на внимательность: что-то сократишь, глядь – в другой главе на это автор ссылается. Так что требовалась еще и ювелирная работа. Когда принципиальная договоренность была достигнута, Бакланов откланялся, оставив меня для конкретных разговоров. Уходя, сказал с улыбкой:

– Надеюсь, вы тут без меня Алену не съедите. А то о вас всякое говорят.

И Елена Георгиевна, как всегда точно улавливая интонацию и безошибочно попадая в тон собеседнику, ответила:

– Ну, если что, я косточки на адрес редакции отправлю.

Потом я работала с Еленой Георгиевной уже над ее собственными книгами – «Postscriptum» и «Вольные заметки к родословной Андрея Сахарова и, конечно же, над замечательными мемуарами «Дочки-матери». Приезжала я обычно к вечеру, прямо из редакции. И первым делом, не слушая никаких отговорок, Елена Георгиевна принималась меня кормить. Я соглашалась, даже если была не голодна, потому что это было время поговорить о чем угодно. А с Еленой Георгиевной хотелось разговаривать. Суждения ее, хотя и казались мне иногда излишне прямолинейными, были оригинальны, часто справедливы, и умела она находить какие-то правильные слова.

Елена Георгиевна начала много болеть, потом уехала к детям в Америку, и мы на несколько лет потеряли друг друга из виду.

Но вот однажды мне позвонил директор издательства «Время», где были изданы две мои книги прозы (бывают странные сближения!) и слегка растерянно рассказал следующее. Он вознамерился издать воспоминания и публицистику Сахарова. «С трудом», как он сказал, нашел телефон Елены Георгиевны в Бостоне (Боже мой, он был в моей записной книжке! – но кто же знал). И она сказала, что хотела бы иметь дело со мной. Звоню.

– Елена Георгиевна, как я рада, что вы меня помните.

– Конечно, помню, и записку вашу храню.

Подумалось: ну, да, возраст… Никаких записок я ей никогда не писала. И вдруг понимаю, что с памятью-то плохо как раз у меня.

Сентябрь 1993 года. Верховный Совет по инициативе коммунистов и неожиданно вставших на их сторону Хасбулатова и Руцкого ставит на голосование вопрос об импичменте президенту Ельцину. На Васильевском спуске митинг в защиту Бориса Николаевича. Кто жил в те годы, атмосферу тогдашних митингов никогда не забудет. Мы стоим в задних рядах. Боннэр – у храма Василия Блаженного среди выступающих – не то на платформе, не то просто на грузовике. У нас маленький радиоприемник, настроенный на «Эхо Москвы». Импичмент проваливается. Там, «в президиуме», этого еще не знают. Я пишу записку и отправляю в путешествие через многотысячную толпу. Сколько же рук ее коснулись, прежде чем она достигла цели! И вот она доходит до адресата. Елена Георгиевна берет микрофон и сообщает всем со ссылкой на меня эту новость. Была записка, была, а толпа была народом…

* * *

Вскоре после нашей первой встречи с Еленой Георгиевной я познакомилась с Юрием Шихановичем. «Я считаю Юру Шихановича одним из самых “чистых образцов” диссидента “классического типа”, – эта оценка А. Д. Сахарова, которую я прочитала в «Воспоминаниях», поначалу сковывала меня. О въедливости Шиха, как звали его друзья, ходили легенды. Все учившиеся у Юры в МГУ на отделении структурной и прикладной лингвистики филологического факультета вспоминают о его экзаменах, которые, когда запирали здание МГУ, продолжались неподалеку в огромном зале круглосуточно открытого Центрального телеграфа на Тверской, тогдашней улице Горького.

Юра говорил, что его основная профессия математик, а вторая ипостась – редакторская. Дотошен он был до крайности… Но я бы добавила к этому третью – поэзия. Он знал наизусть множество стихов и любил их читать.

Написание наших комментариев к книжному, уже полному варианту «Воспоминаний» давалось немалой кровью. Мы часами сидели рядом, буквально водя пальцем по строчкам. И Елену Георгиевну мучили изрядно. Однажды она очень рассердилась на какой-то очередной малозначимый вопрос и на всю знаменитую сахаровскую кухню: «Вы что, хотите сделать то, чего не смогло КГБ, хотите меня уморить?!» А когда дошло дело до нового издания, того самого, в издательстве «Время», все стало еще сложнее. Елена Георгиевна в Америке, на этот раз мучаем ее по электронной почте. Ведь в восьмитомнике впервые увидят свет «Дневники», а там даже для самых поверхностных комментариев, даже для того, чтобы минимально что-то объяснить, требуется прорва работы. А нам хотелось, чтобы собрание сочинений вышло к 85-летию Андрея Дмитриевича.

Случилось так, что в моем ближнем кругу, где, конечно же, ходил по рукам самиздат и велись на кухнях вольнодумные разговоры, не было людей, готовых не только подписывать коллективные письма – что, впрочем, уже было достаточно смело, – но идти за свои убеждения за решетку. А Юра, как и ряд других диссидентов, сначала был пущен «по психиатрической линии», оказался в психбольнице в подмосковной Яхроме, где стал председателем совета больных своего отделения и даже выпускал стенгазету и все норовил пропустить вперед даму – санитарку, сопровождающую его на осмотр, которой по инструкции было положено идти сзади. Следующим пунктом стал лагерь…

Поначалу, когда я приходила в тесноватую квартиру на Мишиной улице, где на Юрин день рождения жена Аля и дочь Катя умудрялись по-царски принять не один десяток гостей, и бегала непременная в их доме собачка, испытывала некоторую неловкость. Я все представляла себе, как вваливаются в узкую прихожую гэбэшники с обысками, вылавливать материалы «Хроники текущих событий». И представляла себе картину: Юра своей еще не искалеченной в лагере правой рукой выводит, как свидетельствовал очевидец, замечание на протоколе допроса: «Обыск проведен небрежно, не осмотрено то-то и то-то»…

В Юре непостижимым образом уживались вроде бы несовместимые черты зануды и романтика, рационалиста и идеалиста. Рискну сказать, мы стали друзьями. И мне не доводилось встретить более преданного друга.

Не успела я записать Юрины воспоминания, прособиралась… Хотя выбила у него обещание поговорить под запись, даже подарила ему на день рождения маленький диктофон, чтобы отрезать путь к отступлению. Но Юра сказал, что у него есть одно условие. Я напряглась. «Начинать буду с самого детства». Выдохнула. А потом сказала: «И у меня есть условие». Самое смешное, что я сейчас не могу вспомнить, что тогда имела в виду. Наверное, какую-то ерунду, просто чтобы за мной осталось последнее слово. Ответил Юра своей любимой формулой: «Я согласен со всем, что вы скажете в ближайшие пять минут». А сколько меня ни просили после его ухода написать о нем – не могу, подступалась – не получается.

Как-то мы сидели у Юры дома, в тесной кухонке. Уже пропустили по паре рюмочек, и я, осмелев, задала мучивший меня вопрос: «Вот за это вы боролись, за это сидели в психушке и лагере, за то, что сейчас?» Разговор тот был весной 2011 года, за несколько месяцев до Юриного ухода.

Повисла пауза. Юра не просто подбирал слова, он собирался с мыслями. Я обычно старательно избегаю передавать прямую речь, делаю это только тогда, когда уверена, что помню дословно. Это помню: «Грубо и пафосно говоря, за то, чтобы остаться собой. А вообще-то, да – за свободу информации, сегодня интернет, и свободу въезда-выезда».

В октябре 1994 года Георгий Владимов восклицал в письме Льву Аннинскому: «Россия сегодня – самая свободная страна! Но – это же не может длиться до бесконечности!..»

Мы перещеголяли всех философов, заткнули за пояс Аристотеля с Гегелем: мы, похоже, знаем, что такое бесконечность. Да и Париж пока не опустел…

Белые садовые ромашки

«Судебный отчет по делу антисоветского “право-троцкистского блока”», изданный в 1938 году, довольно толстый том в канцелярской серой обложке, оказался в домашней библиотеке моего мужа. Я еще не была знакома с Анной Михайловной Лариной-Бухариной и считала нужным подготовиться не только к редактированию ее воспоминаний, но и к встрече с ней. Передав рукопись в журнал «Знамя», она уже пообщалась с двумя редакторами и категорически их отвергла. У меня шансов было еще меньше: я годилась вдове Бухарина во внучки и уже потому едва ли была подходящей кандидатурой. Но случилось так, что мы не только сработались, но, рискну сказать, подружились.

Была весна 1988 года. Золотое время Перестройки. Через год наступит ее апофеоз – I съезд народных депутатов, когда страна буквально приникнет к радио и телетрансляциям и станет неотрывно следить за яростными сражениями, готовящими ее новое будущее. А пока идет не менее яростное разбирательство с прошлым. Поток мемуарных публикаций. Но воспоминания вдовы Бухарина – «любимца партии», выучившей наизусть его политическое завещание и всю свою молодость отдавшей ГУЛАГу, – стоят особняком. Их ждут.

К моменту нашего знакомства с Анной Михайловной я была на грани нервного срыва. Ни рассказы Шаламова, ни «Архипелаг ГУЛАГ» – вообще ничто не шло в сравнение с ужасом протоколов судебных заседаний. Я перестала спать, стала раздражительной и чувствовала себя физически больной.

Через год я буду редактировать мемуары Камила Икрамова «Дело моего отца» – о «подельнике» Бухарина по процессу «право-троцкистского блока», его отце Акмале Икрамове, расстрелянном, как и Бухарин, в марте 1938 года на Бутовском полигоне. Рукопись при Твардовском была принята «Новым миром», но опубликована так и не была. Кончилось дело тем, что в бухгалтерских документах автору пришлось подменить мемуары главами из детской книги. Сам Камил впервые был арестован в шестнадцать лет.

Камил был потрясен моим знанием деталей хода процесса и почти буквальным цитированием и рассказал такую историю. Еще тогда, в оттепельные годы, работая над книгой, он делал выписки из «Судебного отчета». Однажды к нему зашел его друг Владимир Войнович, и, пока Камил варил кофе, увидел выписку из допроса Вышинским Акмаля Икрамова, которые были обозначены инициалами. Он прибежал на кухню со словами: «Прости, Камил, я случайно прочитал. Ты никогда не говорил мне, что пишешь пьесу. Это же гениальный диалог!»

Камил был тяжело болен. Последние месяцы его поддерживала только работа над рукописью. Я приезжала каждый день, мы проходили страницу за страницей, и я опять погрузилась в тот страшный морок. Я боялась, что Камилу, уже почти не встававшему с дивана, тяжело не только работать, но и раз за разом перечитывать, снова переживать все, что происходило с отцом: «Нам дано совершенно справедливое звание врагов народа, предателей родины, шпионов, убийц… я все, что знал, раскрыл, всех участников преступлений назвал и сам себя разоружил. Поэтому, если что можно сказать в свою пользу, прося о защите, о пощаде, так это то, что я сейчас – раздетый человекоподобный зверь». Это из его последнего слова.

Камил успел подержать в руках номер журнала с началом публикации. До выхода в свет окончания он не дожил… Он умер в июне 1989 года.

Но до того мне предстояло пройти первый круг. Переборов себя, я позвонила Анне Михайловне и через два дня входила в маленькую, по-спартански обставленную квартиру около метро «Академическая». На свободе Анна Михайловна жила в интересных местах: в Кремле, откуда ее выселили в уже наполовину опустошенный арестами Дом на набережной, куда и за ней вскоре пришли. Теперь – здесь. А через некоторое время я навещу ее на новой квартире – неподалеку от Новых Черемушек, в – как сказали бы теперь, а тогда еще не говорили – элитном комплексе, который местные жители нарекли Царским Селом… Я читала, что Ларина была красавицей, видела ее молодые фотографии. Сейчас передо мной была седая женщина, может быть, даже выглядящая старше своих семидесяти четырех, с лицом, о каких говорят «печеное яблоко» – маленького роста, суховатая. А вот тут я не откажу себе в штампе: таких ясных, распахнутых голубых глаз я, пожалуй, не видела никогда. Начало разговора было настороженным и напряженным. Как я теперь понимаю, спасла дело и определила дальнейший ход событий и развитие отношений моя искренность. Я сказала, что боюсь сойти с ума, погружаясь в чудовищные подробности, что уже потеряла сон и не знаю, как меня терпят домашние. Я сказала, что мне стыдно говорить об этом с ней, для которой это не книжное знание, а прожитая жизнь. После этого признания мы долго пили чай, и – смешно сказать – Анна Михайловна меня успокаивала и утешала.

Нельзя сказать, что она была литературно одарена. Но что бесспорно – памятлива не только на детали, но на передачу эмоциональных состояний и живых диалогов. И не стеснялась говорить ни о чувствах, ни о собственных заблуждениях. Меня ужасала наивная, непоказная преданность тонких, интеллигентных и образованных людей «делу партии большевиков», но говорить об этом надо было с осторожностью, как по минному полю идти. Далеко не сразу наши беседы стали настолько доверительны, что я могла, не выбирая ни слов, ни градуса своего отношения, обсуждать не только сталинскую эпоху, но и актуальную политическую ситуацию.

Перестроечные власти предоставили вдове Бухарина на лето дачу – маленький деревянный домик (насколько я помню, без особых удобств) в Малаховке. По счастливому совпадению я с семьей проводила отпуск в двух остановках на электричке по той же дороге, поэтому наши встречи стали практически ежедневными.

Во всех источниках скупо написано, что Бухарин был реабилитирован в 1988 году и в том же году посмертно восстановлен в партии. Реабилитирован в феврале, а дата восстановления – 21 июня. Значит, Анна Михайловна, хранившая в памяти письмо-завещание мужа, адресованное «Будущему поколению руководителей партии», тем летом ждала именно этого… Партии коммунистов оставалось жить три года…

А полвека назад в Крыму произошло их первое, робкое, намеками объяснение в любви. Через неполных четыре года двадцатилетняя Анна Михайловна к своей фамилии прибавит фамилию Бухарина. Николаю Ивановичу было сорок шесть. Еще через два года у них родится сын, который будет отнят у матери, не будет знать, кто его отец, и свидание их с Анной Михайловной случится, когда он будет уже студентом, а у нее за плечами останутся годы и годы тюрем, лагерей и ссылок. Камил Икрамов так описывал свой разговор с Юрием Николаевичем Лариным, уже известным художником: «Ты представь себе, что твоя история попадает в руки Диккенса, Гюго или Дюма. Взяли крохотного мальчика, отняли у родителей, отца казнили и опозорили, мать на много лет посадили в тюрьму. Понимаешь, не молодого матроса заключили в замок Иф, а мальчика, и мальчик этот не знал своей подлинной фамилии, отчества и чей он сын. А потом – Москва, известность… Получился бы роман “Человек, который смеется” или “Граф Монте-Кристо”».

В воспоминаниях о том дне в Гурзуфе с чисто женской подробностью Анна Михайловна напишет «На мне было голубое ситцевое платье с широкой каймой из белых ромашек».

В вечерних июньских сумерках, стоя на подмосковной платформе по случайному ли совпадению я держала в руках букет белых ромашек? За час до того я вернулась на дачу после долгого сиденья с Анной Михайловной над рукописью. Не успела я войти в дом, как бабушка, с живейшим интересом следившая за моей работой и хвастаясь мною перед своими подружками, выпалила: «Ну, рассказывай, как Анна Михайловна отреагировала!» «На что?» – не поняла я. И тут выяснилось, что только что по радио передали новость о восстановлении в партии Бухарина…

Мне так хотелось быть добрым вестником, что я кинулась к клумбе, нарвала больших садовых ромашек и, несмотря на позднее время, помчалась в Малаховку. Я была настолько включена в прошлое Анны Михайловны, что значительность события и момента казались мне тогда чуть ли не эпохальными.

Почти ночное мое явление на пороге маленькой застекленной терраски с оконными переплетами из мелких ромбиков с букетом ромашек было эффектным. Я и вправду увидела первую реакцию. И главное, что я увидела, – гордо поднятую голову: справедливость восторжествовала.

Странно сегодня ворошить это. Но вот свидетельство, вот доказательство: я взяла с собой десятилетнюю дочь, потому что подумала: «Она должна запомнить этот день». Я тогда еще не читала «Письмо в Россию» Владимира Набокова: «Прокатят века – школьники будут скучать над историей наших потрясений»…

Анна Михайловна отстояла название мемуаров, которое мне по-редакторски казалось банальным, но для нее имело полный и окончательный смысл – «Незабываемое». Они вышли в сокращенном виде в трех осенних номерах «Знамени» в 1988 году. Резонанс был огромный. Конечно, тут же нашелся издатель. Но Анна Михайловна поставила жесткое условие: отдаст рукопись только при том условии, что редактором полного текста буду я.

В издательстве меня встретили неласково. У них было достаточно своих сотрудников, а мне надо было платить какой-никакой гонорар. Я приехала домой раздосадованная, но отказаться не могла – обещала Анне Михайловне. Спустя неделю я отправилась туда забирать распечатку текста с тяжелым сердцем, предвкушая косые взгляды. Но меня ждал не просто теплый – горячий прием: не знали, куда меня усадить, предлагали чай-кофе… Я была потрясена такой метаморфозой и терялась в догадках. Оказалось, что накануне к Лариной ездил главный редактор с договором. Как многие юридические документы, издательский договор прочитать и понять нормальному человеку нелегко. Дотошный автор требовал разъяснения каждого пункта. На третьем часу разбирательства издатель не выдержал: «Анна Михайловна, это же чистые формальности»… И я представляю, как, подняв на него свои ясно-голубые глаза, она ответила: «Я подписывала протоколы допросов. Пока не пойму – не дождетесь». И тут они поняли, что в моем лице обрели буфер, что им не придется иметь дело с этой неуступчивой дамой.

С тех пор прошло уже больше тридцати лет. Много потрясений успело случиться в России. Школьникам будущих поколений будет над чем поскучать…

Избранные сны

На самом деле

Я пережил много страшных вещей в своей жизни. Некоторые из них произошли на самом деле.

Марк Твен

Однажды после трудной рабочей недели я приехала в деревню. Больше всего хотелось лечь в гамак, взять необязательную книжку и только иногда чуть поднимать взгляд, почти раздражаясь на то, что мелькание солнечных пятнышек заставляет плясать строчки. Но не тут-то было. Непреодолимый зов «Лисички пошли!» потянул в рощу. Золотистые россыпи, возникающие то на мшистом пригорке, то на засыпанном сосновыми иглами пятачке, то вокруг трухлявого пенька, манили преклонить колени и мелкими точными движениями срезать молодые, упругие, крепкие – червяки лисички не трогают – грибочки. Движения были отработаны: если лениться в лесу и работать ножичком кое-как, потом замучаешься чистить. И вдруг я, как говорится, отключилась. Понимаю, что это продолжалось не больше пяти минут, потому что мои спутники не успели уйти далеко. Но, очнувшись, я обнаружила, что лежу в лесу на траве и почему-то в руке у меня нож. Почему я здесь? Зачем мне нож? Приступ паники пригвоздил меня к земле. Между тем, как я срезала шляпку с характерным горьковатым запахом, которая так и не долетела до корзинки, и этим мгновением что-то успело произойти, я успела где-то, а может быть, и кем-то побывать. И не минуты выпали из обычной жизни, а приоткрылось нечто обычно скрытое. И, как знать, не настоящее ли?..

Прочитала в дневнике деда, Леонида Евгеньевича: «Зашел в другую комнату что-то взять и вдруг осознал, что минут пять я прожил наяву совсем в другой жизни: все действия, которые я совершал, имели там полный логический смысл, но там они были связаны совсем с иными событиями, знаниями, решениями, достижениями и неудачами… Пребывание в том бытии было настолько же естественным, привычным, не возбуждало ни малейшего сомнения, волнения, тревог, там было свое настоящее, свое прошедшее и свое будущее. То бытие, как мне думается, сильно отличалось от здешнего, обычного, но, когда я в нем пребывал, мне так же не приходило в голову, что я могу его потерять или из него выскочить, выскользнуть, как сейчас в голову не приходит возможность ни с того ни с сего вдруг потерять это существование… Мне кажется, что там я был самим собой, хотя я был совсем другим человеком и, вероятно, имел отношение к каким-то людям, но каким именно, конечно, я не понимал. Каждое действие, которое я должен был совершить в этом мире, имело и там точный смысл, однако совсем другой».

Это состояние он описал в стихотворении «Реликт» (Ave mirabile, 2-я тетрадь, стр. 57):

Но эти удвоенья бытия

Ни ужаса, ни грусти не рождают.

Лишь удивление, когда я возвращаюсь

И снова нахожу себя в себе.

Другое выпадение из реальности настигло меня на вокзале в Санкт-Петербурге, кстати, опять в конце трудного дня: я приехала утренним «Сапсаном», целый день работала в издательстве и вечером возвращалась в Москву. Это был очередной всплеск ложных сообщений о готовящихся терактах. Полицейские, шустро заполонившие прозрачный параллелепипед Московского вокзала, скомандовали «Эвакуация, все на выход». И вдруг я понимаю, что нахожусь уже не внутри, у входа в кафе, где собиралась перекусить перед поездом, а на платформе. От выхода меня отделяла едва ли не половина длинного зала ожидания. Я не испугалась, я точно не бежала, дыхание не сбилось, просто выпала в другую реальность. Теперь я знаю, как совершаются подвиги и преступления. Но вот что меня мучает: а если бы на моем пути был ребенок или старик, посторонилась бы я, как неосознанно делаю в силу воспитания? Где я была? Кем?

А еще бывает то, что по-научному называется конфабуляция, ложные воспоминания. Прекрасно помню, как девочкой страстно желала встретить на дачных тропинках мальчика из более взрослой компании, куда меня по малолетству не приглашали. Конечно же, я была поражена классической каникулярной влюбленностью. Я так ясно представляла себе эту случайную встречу, так была готова к ней, так в точности знала не только свои первые слова, но весь ход беседы, в том числе и его реплики… Но пожелтели березы, кончилось лето, а пути наши так и не пересеклись. Но много лет спустя в разговоре с подругой я рассказала эту историю как реальную, лишь потом поняв, что то была типичная конфабуляция – память переплавила мечту в осуществившуюся.

А вот – забавное. Много лет я жила без балкона, а потому мечтала о нем. Мне казалось, что уж я-то не складывала бы на нем всякий ненужный хлам, не развешивала сушиться полотенца или же половые тряпки… Я бы поставила там кресло и сидела летним днем с книжкой и стаканом апельсинового сока. При этом я как-то не принимала во внимание, что давненько не бывало у меня времени на такое dolce far niente, да и балкон, нависающий над шумной московской улицей, к такому не слишком располагает. Мечта, она на то и мечта, что не вдается в детали. И вот в один прекрасный день я увидела на лоджии соседнего дома женщину в кресле, читающую книгу, – живое воплощение моих грез. Сидела она там и на другой день. На третий день я решила присмотреться попристальней, поскольку поза ее оставалась неизменной. Так я разглядела кучу брошенных на кресло в художественном беспорядке вещей, увенчанных раскрытой книгой. Но меня как магнитом каждый день влекло к окну, и еще долго, неделю, а может, две, прекрасная незнакомка все никак не могла дочитать свою книгу. Когда видение исчезло и обозначилась иная конфигурация предметов, мне было грустно, как всегда бывает при расставании с иллюзиями.

Умолчу о страхах, их лучше не тревожить…

Похвала ночным кошмарам

Земная жизнь кругом объята снами.

Федор Тютчев

Сладко ль видеть неземные сны?

Александр Блок

В Тверской области недалеко от нашего Устья есть деревня с удивительным названием – Сновидово. Мне следовало бы жить именно там. А может быть, и родиться…

Я всегда, с самого детства, видела сны. Если бы я их записывала, набралось бы многотомное собрание сочинений. Но сны редко поддаются не то что записи – даже пересказу. Кажется: все помнишь в деталях, начинаешь и сбиваешься, стройная только что логика рассыпается, диалоги не восстанавливаются, а яркие картины тускнеют и расползаются, как в детстве передержанная в воде переводная картинка.

Впрочем, бывает по-всякому.

Я не читаю детективов и никогда не смотрю никаких «страшилок» в кино или по телевизору. Тем страннее мой вчерашний сон. Какой-то щупленький маленький человечек хочет меня убить. Он этого не скрывает, даже показал мне пистолет, правда, странно большой, похожий на автомат. Я этого почти карлика очень боюсь. Но при этом он вроде бы живет у меня дома. Я с ужасом рассказываю всем о нависшей угрозе, но мне не верят (прямо по Маркесу – «хроника объявленной смерти»). Последняя капля: он сидит за моим столом и ест перепелиные яйца. Перед ним на тарелке целый десяток. Сначала он брюзжит, что они плохо чистятся, а потом устраивает скандал: почему у меня нет подставок для перепелиных яиц, и как же он будет их есть, если захочет сварить всмятку?

Несмотря на то что наяву карикатурность всего этого совершенно очевидна, пробуждение не приносит мгновенного облегчения. И еще какое-то время остаешься во власти липкого страха, обводишь глазами комнату, как бы пробуя реальность на вкус, и лишь затем с облегчением вздыхаешь – это был сон. Но еще не раз вернется вопрос: что же он означал? Страх смерти, боязнь предательства? Предупреждал о реальной опасности?

А недавно мне снилось, что в доме полно гостей (причем не в моем доме, все кругом чужое, но я точно знаю, что здесь хозяйка), и я всех гоняю курить на лестницу. И то и дело кричу: «Смотрите не выпустите кошку!» (это точно как в жизни). Но самое главное: я во сне физически чувствую, как дует, веет холодом по ногам – отсюда и страх, что дверь распахнута.

На прошлой неделе я во сне расхвасталась кому-то, как много вырастила рассады (чем не занималась никогда – не люблю и не умею), стала вынимать из какого-то шкафа пластиковые ящички и вдруг поняла, что давно росточки не поливала, и они, и без того хилые, поникли, безнадежно скукожились. Я хватаю графин (очень красивый, старинный, граненого синего стекла с серебряным, дивно изогнутым носиком) и начинаю лить живительную влагу в иссохшую землю. И будто в учебном фильме, который крутили в школе на уроках ботаники, заряжая огромные бобины с пленкой в жужжащий проектор, прямо на наших на глазах, медленно и плавно листочки расправляются, стебли выпрямляются и растут-растут…

Вроде бы нелепые, немыслимые в жизни детали так органичны, так естественны во сне, а смещение масштабов переживаний – так понятно и непререкаемо.

Иногда сновидения настолько реальны, что я просыпаюсь, совершенно не выспавшись. Обычно это вполне нейтральные сны, но длинные и подробные. И получается, что по ночам проживаешь еще одну жизнь, а вовсе не отдыхаешь, как полагается, то есть, как говорится, «забыться сном» не выходит. Иногда, проснувшись, не сразу понимаю, где сон, где явь. Есть понятие «цветные сны». Я даже не улавливаю его смысла – какие же еще? Какая жизнь, такие и сны. И, собственно, ночные кошмары как раз приходят редко, не чаще, чем, по счастью, случаются в жизни.

Бог миловал: мне не снятся кошмары, ну почти. В житейском смысле, наверное, можно назвать кошмаром один из двух (о втором чуть позже) моих повторяющихся снов, в котором я судорожно собираю чемодан, не нахожу нужных вещей и понимаю, что вот-вот куда-то опоздаю. Это тем более занятно, что в жизни я из тех, кто все делает сильно заранее, ненавидит спешку и патологически пунктуален. Но мне не снятся погони и катастрофы, если приходят в сновидениях мои ушедшие в мир иной родные, то не затем, чтобы позвать к себе, как жалуются многие.

Зато мне очень часто показывают невероятной красоты пейзажи. Совершенно разные: от привычных среднерусских или виденных морских до ледяных вершин или песчаных барханов. Но почему-то первенство принадлежит озерам. Не огромным, а обозримым, больше всего похожим на альпийские.

Теперь о втором сне, который со мной уже скоро полвека. Среди квартир, которые мы в свое время смотрели, собираясь переехать и подыскивая для себя подходящий вариант, была одна – не самая удобная, не самая во многих отношениях удачная, но – бывает такое – квартира моей мечты. Разум победил, и мы от нее отказались. Но вот уже несколько десятилетий она мне снится. Причем сон стандартный: я вдруг обнаруживаю в ней комнату, о которой не знала. Меня охватывает радость: я начинаю планировать: кабинет? библиотека?.. И все время изумляюсь: как это я раньше о ней не знала. Марсель Пруст писал: «На колеснице сна спускаешься в такие глубины, в которые бессильна проникнуть память и подойдя к которым сознание вынуждено вернуться обратно». Любители толкований говорят, что это очень хороший сон. Он якобы свидетельствует о том, что я нахожу в себе до поры дремавшие скрытые таланты и новые возможности.

Но однажды в жизни был у меня сон мистический. Мне снилась комната, в которой я никогда не была, где я в какой-то компании – как часто бывает в снах – странных людей, вроде знакомых, но в чужих обличьях – веду беседу, о чем не помню. Но зато очень ясно запечатлелась сама комната: люстра, мебель, даже рисунок ковра на полу. И в тот же день мне позвонил приятель и рассказал, что набил на лбу шишку, – что может быть глупее – дома, в собственной комнате зацепившись ногой за провод торшера и с размаху влетев в угол книжной полки. «Ну да, – отреагировала я, – хорошо еще, не впаялся по инерции в экран телевизора». Тут мы оба замолчали, потому что в гости он меня никогда не приглашал… Подробный допрос выявил, что это была та самая комната из моего сна. На меня эта история произвела такое сильное и неприятное впечатление, что я заставила его поклясться, что он никому об этом не расскажет.

Бывает, что снятся умершие люди как живые, причем иногда такие молодые, какими я их не знала. Вот недавно снилась бабушка в огромном капоре, как на единственной ее детской фотографии. Мы гуляли в заснеженном саду, и она просила у меня прощения за то, что постирала мою любимую игрушечную собачку Джерри, а та оказалась не сшитой, а склеенной и расползлась. Это действительно было в моем детстве. Но во сне все увиделось наоборот: бабушка стала девочкой, а я – взрослой. Ужас в том, что я не только не простила, но сказала, что не прощу никогда. Куда делось мое великодушие?! Сон, в котором ведешь себя безнравственно, – вот подлинный кошмар, потому что я знаю, как следовало вести себя, потому что я на самом деле лучше, благороднее, потому что мне стыдно. Сон даже хуже яви – ему нельзя приказать вернуться на другую ночь, чтобы попросить прощения, а в жизни не все непоправимо…

Меня в снах поражает всегда не то, что собственно происходит, не странные сопряжения и допущения, воспринимаемые естественно, а с одной стороны – физически осязаемые вещи (как сквозняк, прохвативший ноги) и нравственные радости, страдания или же угрызения совести.

Вопрос о том, как соотносятся сны с дневными переживаниями, меня не слишком волнует. Я вполне убедилась в произвольности любых трактовок. А как мы в юности увлекались запретной фрейдовской теорией, как жадно рвали друг у друга еще, конечно, не изданное в советской России «Толкование сновидений»… И как потом постепенно, один за другим, разочаровывались в ее прикладной части. Она оказывалась не более привлекательной, чем какой-нибудь Мартын Задека, столь знаменитый в пушкинские времена, что «ни Вергилий, ни Расин, Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, ни даже Дамских Мод Журнал так никого не занимал». Так что ну их, толкования… Поверим Иосифу Бродскому: «И сны те вещи или зловещи – смотря кто спит».

И все же мы придаем значение снам, рассказываем о них, пытаемся проследить, откуда они могли произрасти и к чему ведут. А сны, описанные в литературе, особенно вещие, привыкли числить по ведомству банальностей или красивостей. И если готовы стерпеть библейские сны Иосифа и античные сны Гекубы, то уже «сон Татьяны», потому только, что это Пушкин, а прочее – от лукавого, не говоря уж о всех пяти снах Веры Павловны. Но это универсально: жизнь богаче литературы. О чем-то случившемся реально, но казавшемся невероятным мы говорим: «как в романе», – зато придуманному, где допускаются немыслимые совпадения, не прощаем, говорим «так не бывает».

Мы не готовы поверить, что Вагнер увидел во сне музыкальные темы «Тристана и Изольды», а Менделеев – со школьных лет известную нам таблицу, но к собственным сновидениям относимся с завидной серьезностью.

Слово «сон» обозначает и сновидение, и процесс сна. Так и просится использовать это как доказательство того, что «сна без снов» не может быть. Но, например, в «невеликом и немогучем» английском языке, тем не менее, покорившем весь мир, эти значения разведены в два разных слова, зато «видеть сны» и «мечтать» обозначаются одним словом «dream», а во избежание двусмысленности мечты иногда определяются как дневные сны – «daydream», то, что по-русски, пожалуй, адекватно устаревшему «грезить наяву».

Почему, как правило, между мыслью, с которой засыпаешь, и первой утренней пролегает пропасть? Почему «утро вечера мудренее»? Почему, «восстав ото сна», надо сотворить молитву «прежде всякого другого дела»? Ответ лежит на поверхности: всякий сон – прообраз смерти, ведь во многих философских системах постулируется, что на это время душа покидает тело.

А ночные кошмары хороши тем, что можно «легко проснуться и прозреть», и, стряхнув сон в обоих значениях слова, изумиться: насколько, оказывается, на самом деле прекрасна так непростительно мало ценимая нами жизнь…

Из пункта А в пункт Б

Похвала верхоглядству

Первое, о чем предупредила нас многоопытная переводчица-итальянка: «В Италии uno momento совсем не то, что вы думаете, – это как минимум полчаса, здесь ничего не делается быстро». Правоту ее слов можно почувствовать в любом кафе. Но ритм улицы знаменитых городов Италии никак нельзя назвать неспешным: его задают туристы.

Человек, временно попавший в эту категорию, должен затвердить ряд правил, я бы даже сказала, заповедей. Первая и главная из них – полное подчинение гиду и слепая вера информации. Вот я прочитала в путеводителе, что во Флоренции самое вкусное в мире фисташковое мороженое, и уже считаю делом чести его попробовать. Я даже не пытаюсь вслушиваться в свои вкусовые рецепторы, я просто ем самое вкусное в мире фисташковое мороженое.

«Посмотрите налево, теперь направо. Как не увидели? Увы, мы уже проехали. Я всегда предупреждаю заранее…» Проникнувшись полным доверием к абсолютной компетенции гида (только так, сомнения тут неуместны), готова все воспринимать как истину в последней инстанции и восторгаться дежурной шуткой как остротой, только что родившейся в прелестной головке флорентийки (римлянки, венецианки – все звучит, как песня) и предназначенной только тебе.

Похоже, мы уже перешагнули через ненависть ко всему коллективному и готовы встать выше этого. Нет, пока еще не как японцы, вот группа в одинаковых жилетах, чтобы удобнее было отличать «своих», – прямо дворовая футбольная команда. А впрочем, вон американцы, у каждого на шее веселенький яркий платочек, завязанный наподобие пионерского галстука. И, конечно, все обвешаны аппаратурой, хотя то и дело нас предупреждают, что пользоваться ею нельзя. «Снимать и щелкать здесь запрещено», – говорит гид в музеях Ватикана. Мы улыбаемся, но нельзя не отметить точность формулировки: «снимают» на камеру больше, чем «щелкают» фотоаппаратом.

Мне хорошо в этой пестрой толпе. Я чувствую себя частичкой цивилизованного мира, не отягощенной клеймом «советский». И готовность подчиниться правилам коллективизма не угнетает, а возвышает, это мой выбор на ближайшую неделю, как ни парадоксально – новая степень свободы. Я принимаю правила игры, марафон начался, и с судьей не спорят.

Времени на то, чтобы присмотреться друг к другу, нет, поэтому очень быстро, повинуясь своего рода классовому чутью, группа разбивается на стайки; как показывает будущее, интуиция срабатывает точно. Но в любом стихийно возникшем коллективе неизбежно присутствие и чужеродных элементов.

Один из таковых «попал на бабки», лопухнулся, влип по-черному. Невысокий, крепкий, в адидасовском спортивном костюме, с массивной золотой цепью на шее, такой классический, но вроде бы изжитый уже персонаж. Ан нет, это в Москве вчерашний день. А он из черноморских курортных краев, хозяин гостиницы, между прочим, не последний человек. Но никак, бедолага, не ожидал такого несправедливого баланса между музеями и магазинами. При этом исправно ходит на все экскурсии – «оплачено», – но каждые минут десять, уловив паузу, заискивающе заглядывает в глаза гиду и робко спрашивает: «Еще долго?»

К счастью, нам не надо, как встарь, рыскать по магазинам, и в «свободное время», когда гид выпускает нас из-под неусыпной опеки, мы бесцельно бродим по улочкам средневековой Сиены или по римским проспектам, где, как говорил долго живший там Гоголь, нас подстерегают «беспрерывные внезапности».

Оказывается, белье на римских улицах не специально развешивали для съемок неореалистических фильмов, оно просто сушится там каждый день. Остатки древних стен времен Марка Аврелия служат упорядочению довольно-таки хаотичного уличного движения: наш двухэтажный автобус не без труда, но привычно-плавно проезжает сквозь античную арку. А с огромных портретов, посмевших загородить часть фасада собора Святого Петра, как выясняется, смотрят новые святые, канонизированные накануне и пополнившие и без того необъятные католические святцы.

А вот «внезапности» лингвистические. Ей-богу, не предполагала, что название галереи Уффици происходит вовсе не от звучного имени собственного, а всего лишь от первоначального назначения здания – для учреждений, то бишь для офисов. Человек, получивший хотя бы начальное музыкальное образование, в Италии не будет страдать из-за языкового барьера: скажем, трамвайная остановка, конечно же, fermata. А увидев из окна автобуса вывеску «agenzia funebri», догадываешься, что это похоронное бюро, просто-напросто по шопеновскому похоронному маршу, marshe funebre.

Кстати о маршах. Однажды, пытаясь скоротать стояние в очередной московской пробке, я нажимала кнопочки магнитолы, пока не наткнулась на неизвестной мне дотоле радиоволне на квалифицированный и необыкновенно увлекательный рассказ о «Турецком марше» Моцарта. Об источниках восточных мотивов в творчестве тогдашних композиторов, о революции в ударной группе оркестров за счет появления экзотических инструментов и так далее. Увы, я не слышала начала передачи. Зато, продвинувшись метров на сто вперед, услышала ее окончание: «Это была передача «Мелодии твоего мобильника».

Мы a priory презираем поверхностное знание. Мы острим, что бывает образование энциклопедическое, а бывает кроссвордовое, и снисходительно-ироничны, если кто-нибудь из родных и близких увлеченно заполняет клеточки. Мы откровенно потешаемся над незадачливыми участниками телешоу, которые упустили свой миллион, споткнувшись на элементарном для нас вопросе, не признаваясь в том, что вылетели бы на иных предыдущих. Нам претит словосочетание «обзорная экскурсия». Сколько же упущено и будет еще упущено из-за этого снобизма: «Ну что вы! В Рим надо ехать на месяц…». И никогда мы вслух не признаемся, сколько же мы услышали впервые из затверженной лекции экскурсовода. Получается, что для нас лучше быть неучами, чем недоучками. Мы резко утрачиваем даже чувство юмора, считаем своим долгом соответствовать великим творениям возвышенно-погруженным видом. Мы шикаем на сотоварища по группе, услышав у подножья Пизанской башни его исполненный мечтательной зависти голос: «Один недоучка ошибся в расчетах, и весь город сколько веков этим кормится!»

Боясь общественного осуждения, мы стыдимся признаться, что не все хрестоматийные шедевры нам близки. И успокоить трепещущее от собственной смелости сознание может лишь ссылка на авторитеты: «Путешественники, которые обладают не только блестящим умом, но и мужеством, свойственным благородным натурам, откровенно признаются, что для них нет ничего скучнее картин и статуй». Это Стендаль, его «Прогулки по Риму». И там же: «Проходя мимо произведений, подписанных знаменитыми именами, мы испугались их количества и бежали из Ватикана: удовольствие, которое он предлагал нам, было слишком серьезным».

И впрямь. Чтобы не впасть в естественное отчаяние от ошеломляющего количества шедевров на квадратный метр, требуется известная доля легкомыслия. Оно, конечно, заманчиво было бы, как-нибудь взять да разогнать публику в Сикстинской капелле и в одиночестве проникаться гением Микеланджело сколько душе угодно. Но в нашем бешеном пробеге по Ватикану есть, как ни странно, своя прелесть: картины, скульптуры, фрески, схваченные жадным взглядом, врезаются в память, чтобы потом пробуждаться в унявшемся мозгу своими деталями и оживать, когда рассматриваешь репродукции в альбомах. Занятие это в кругах людей эстетически развитых почитается не вполне достойным, а зря: репродукции не «вместо», а «после» производят совершенно иное впечатление.

Только в спешке, только зная, что сейчас и никогда больше. Хотя монетка в фонтан Треви, конечно же, брошена, как положено, по всем туристским правилам «повернуться спиной и бросать правой рукой через левое плечо».

Но вот ведь какая крамола, страшно даже компьютеру поведать! Я, может быть, и не хочу сюда вернуться…

Мы все знаем про Венецию, нас ничто не может удивить, мы даже слегка презрительно кривим уголок рта: «На гондоле кататься? Ну, это же кич вроде русской тройки!» Сразу хочется спросить: приходилось ли проехаться по зимнему лесу в санях, когда легкий снег падает с еловой ветки тебе на лицо, чурбан? А Венеция оказывается совсем другой, в сто, в миллион раз прекраснее. Вот дама в белом кормит голубей на площади Сан-Марко. Они слетают с ее руки, и я вижу, что на рукаве остались мокрые трилистнички голубиных лапок. Яркое синее небо, а под ногами лужа. Боже мой, из щелей между плитами сочится вода, а молодые люди привычно быстро, но без суеты расставляют помосты. И пусть промокнут ноги, я это видела, мне повезло, вода заливает площадь! Я не хочу приезжать сюда опять, а вдруг это не повторится. Я не могу представить себе, что можно увидеть Венецию больше и лучше.

Вечером в гостинице падаешь на кровать. Ноги гудят, а закроешь глаза – плывут перед тобой дворцы, фрески, фонтаны… Как после проведенного в лесу дня все мерещатся грибы, грибы. Нет, я, конечно, слегка лукавлю: страшно нарушить образ города, а приехать, чтобы побродить по музеям, – это другое дело. Пожить во Флоренции и ходить, как на работу, в галерею Уффици на свидание то с Боттичелли, то с Рафаэлем. Облазить в Ватикане музей загадочных этрусков, застыть перед храмом Эскулапа на вилле Боргезе, всласть налюбоваться «Раем» Тинторетто над троном венецианского дожа… И тут со стыдом спохватываешься: который год планирую поехать в Петербург специально, чтобы день за днем, целенаправленно отправляться в Эрмитаж. Но и утешаешься: «беспрерывные внезапности» могут застигнуть и в родной Москве, когда из окна троллейбуса вдруг увидишь в огне заката стены и башни Ново-Спасского монастыря, и древнее княжество Московское выбьет на миг из современной реальности, чтобы остаться в тебе навсегда.

Нам все время твердили: «Вам повезло, сейчас не сезон». Как будто не специально выбирали! Тем не менее в станцах Рафаэля («не сезон»!) яблоку негде упасть. А ты будто одна. Это все твое. Только твое. И навсегда.

И во дворе дома Пакия Прокула в Помпеях, где на полу рвется с цепи мозаичный пес, а камешки надписи предостерегают cavi canem, то есть осторожно, мол, злая собака, и в том дворе никого не было. Ни до, ни после, ни одновременно со мной. Потому что в этом невероятном месте, которое, кажется, только-только покинули люди, где сплющилось время, для меня одной сместилось еще и пространство: ведь никто, кроме меня, не замер, потрясенный, увидев, как из-под античной стены пробивается родной желтый одуванчик…

И я наконец поняла: в путешествии не так важно увидеть все, главное – увидеть свое. И кто сказал, что степенное, неспешное, расслабленное созерцание даст тебе больше, чем сгущенное, нервное выхватывание «самого главного»? Почему-то принято считать, что главное непременно скрыто глубоко внутри и открывается лишь при долгом специальном вглядывании. Предрассудок это. Сила воздействия красоты измеряется не человеко-часами, потраченными на ее созерцание, и не числом прочитанных о ней страниц, а Бог весть в каких единицах исчисляемой загадочной субстанцией, когда воспринимаешь не органами чувств, а всей поверхностью кожи. Причастность великому рождается мгновенно или вовсе не посещает.

Потому и не стоит клеймить за верхоглядство тех, кто несется «галопом по европам», руководствуясь, как всякий русский, Пушкиным:

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

Послесловие, или Двадцать пять лет спустя

Вот уж не думала, что вернусь когда-нибудь к этому сюжету. Он казался завершенным: книжка[1] вышла, одобряющие и сочувственные отклики были получены, интерес мой постепенно переместился в другие области. Конечно же, я неравнодушно проходила и проезжала по улице, которая в свою пору была исхожена вдоль и поперек, год за годом отмечая перемены вывесок, надстроенные дома, шлагбаумы, перегородившие входы в когда-то проходные дворы. А с этим домом каждый раз про себя здоровалась, потому что никто на белом свете не знал о нем больше, чем я.

Двадцать лет – срок немалый. Прежде всего, другой стала я, но и страна поменяла очертания, а улицы той даже на карте Москвы не найдешь. Хотя, надо признать, улице повезло: ее счастливо миновали революционные переименования, не стала она ни Пролетарской, ни Коммунистической, не увековечила в очередной раз Карла Либкнехта или Степана Халтурина, а гордо несла на своих табличках фамилию великого русского писателя Чехова. Более того, в отличие от многих московских улиц, названных безо всякого смысла, совершенно случайно, здесь присутствие Антона Павловича было оправданно.

Даже сейчас, обходя в самых разных районах Москвы металлические ограждения, я подмигиваю объявлению ОАО «Горнопроходческих работ № 1». Более того, даже испытываю некоторую гордость, будто имею хоть какое-то отношение к мощной технике, буравящей московский асфальт, чтобы люди могли спастись под землей от машин, а не топтались в дождь и стужу у края мостовой в ожидании зеленого сигнала светофора или, хуже того, кидались, озверев, наперерез бездушному железному потоку.

А тогда… Украдкой, «аки тать в нощи», стараясь ступать как можно тише, я жалась к облупленным стенам неширокого, типично учрежденческого советского коридора. Но глаз мой жадно шарил по сторонам, пытаясь уловить контуры, знакомые по архивным планам. Однако бедное мое воображение отказывалось оживлять тени прошлого. Чего я боялась? Почему смело не шагнула в приемную главного начальника, не сообщила секретарше тоном, не предусматривающим отказа: «Я занимаюсь историей этого дома, мне необходима помощь вашего руководства»? Не знаю. Может быть, была молода и глупа? А может быть, боялась неверной реакции? Как бы то ни было, я сама себя наказала. Первый визит был безрезультатным, но обошелся без последствий. Во второй раз меня засекли бдительные сотрудники, и в кабинет руководства я вошла едва ли не под конвоем, сопровождаемая шепотком: «Все что-то высматривает, вынюхивает, во все углы заглядывает…». Начальник был любезен, я предъявила документы, уверила его в полной безопасности моих намерений. Мне было обещано полное содействие, а я в ответ предложила рассказать сотрудникам о замечательном прошлом их рабочего места.

Горнопроходчики в тот день закончили свои дела на час раньше и собрались в зале, куда обычно приходили на профсоюзные и открытые партийные собрания. Слушали меня внимательно. Я начала с того, что Малая Дмитровка – одна из старейших московских улиц – по-современному говоря, магистраль между исстари важными русскими городами. Об этом свидетельствует и название самого древнего из сохранившихся зданий – церкви Рождества Пресвятой Богородицы в Путинках, или, как еще говорили, «на путях», построенной в середине ХVII века. Местность эта находилась в так называемом Земляном городе и была занята различными торговыми и ремесленными слободами. Участок, на котором стоит дом 12, много раз переходил из рук в руки. Среди его владельцев, например, «капитана Степана Иванова сына Змеева жена вдова Авдотья Афанасьева дочь», «коллежский асессор Илья Иванов сын Беляев» и другие. С начала ХIХ века цепь владельцев уже выстраивается полностью. Почти все столетие он принадлежит дворянскому семейству Шубиных, с 1895 года переходит в руки князя Владимира Оболенского, но вскоре становится собственностью коммерции советника А. Е. Владимирова, который был его хозяином до 1917 года.

Я с увлечением рассказывала, что пересмотрела горы планов в Московском городском историко-архитектурном архиве, Центральном государственном историческом архиве города Москвы. Чтобы развлечь моих слушателей, призналась, как по дороге туда заходила в аптеку пополнить запас таблеток – у меня обнаружилась аллергия на бумажную пыль, и мое громкое чиханье то и дело оглашало тишину архивных залов. Но все усилия и муки были вознаграждены. Я узнала, что уже в самом начале девятнадцатого века владение имело сегодняшние очертания и размеры, и на плане 1806 года нанесены два каменных строения – сегодняшние боковые флигели и центральный корпус – деревянный, но имеющий ту же конфигурацию, что и реальный дом сегодня.

Нашествие Наполеона и пожар Москвы в 1812 году уничтожили более 90 % домов на Малой Дмитровке – из 519 осталось 16! Но дальше открылась вещь поразительная. Как ни странно звучит «типовой дом первой трети ХIХ века», но только благодаря тому, что существовали альбомы «образцовых» проектов жилых домов, строительство шло быстрыми темпами. Проект каждого дома необходимо было утвердить в строительной комиссии, которая, кстати сказать, выдавала ссуды и продавала застройщикам кирпич и лес дешевле, чем у других торговцев. Руководство «фасадической частью» было возложено на знаменитого мастера Осипа Ивановича Бове, и все чертежи прошли через его руки. «Типовые» тогда вовсе не означало «одинаковые»: разнообразие новым домам придавали арки, колонны, портики и другие архитектурные детали. Как знать, быть может, и на проекте нашего особняка великим архитектором были сделаны какие-нибудь изменения или дополнения! Вообще, чтобы представить масштабы работы, достаточно сказать, что только в 1813–1816 годах в Москве было построено 4486 деревянных и 328 каменных домов.

К сожалению, мне почти не удалось найти сведений о внутренней планировке дома, неоднократно подвергавшейся изменениям. Единственное, что можно утверждать, – парадные комнаты располагались на втором этаже и выходили окнами на улицу, скорее всего, растянувшись анфиладой. Жилые помещения смотрели во двор и занимали мезонин. Конечно же, в сегодняшнем обиталище служебных кабинетов немногое напоминает обстановку дворянского особняка. Но вы каждый день привычно поднимаетесь по широкой лестнице с изящной балюстрадой, оглядываете себя в полный рост в зеркале… А если оторвать глаза от чертежей и документов, на потолке можно увидеть лепнину: цветы, венки, женские головки.

Но знаменит этот особняк стал прежде всего не своими архитектурными достоинствами, а людьми, в разное время становившимися его обитателями.

Здесь мне все чаще приходилось скашивать глаза на часы, лежавшие по лекторской привычке на столе. Потому что о Михаиле Федоровиче Орлове я могла бы говорить не один час. Герой войны 1812 года, тот самый генерал, чья подпись стоит под условиями капитуляции Парижа. Во время выступления декабристов Михаил Федорович был в Москве, но известно, что в планах заговорщиков ему отводилась значительная роль. Последовал арест, Алексеевский равелин, допрос, сделанный лично Николаем I, толстое обличительное «дело». Но Алексей, родной брат Михаила Орлова, на коленях вымолил у императора прощение для государственного преступника. Как замечательно точно заметил А. И. Герцен, если Орлов «не попал в Сибирь, то это не его вина, а его брата, пользующегося особой дружбой Николая и который первым прискакал со своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря». Ужас гражданской смуты: братья по разные стороны баррикад! Михаил Орлов был женат на дочери прославленного генерала Н. Н. Раевского Екатерине, а ее младшая сестра Мария, бывшая замужем за Сергеем Волконским, последовала за ним на каторгу, куда отправились и многие друзья Орлова. Да, он избежал Сибири «не по своей вине», но осужденные декабристы недоумевали, а приближенные императора, напротив, негодовали по поводу мягкости приговора. И чем измерить муки совести перед товарищами, гниющими в нерчинских рудниках, сосланными рядовыми на Кавказ… Всего полгода провел Михаил Орлов в Петропавловской крепости, а затем был вывезен под конвоем в свое имение Милятино Калужской губернии без права въезда в столицы. Полицейский надзор не был снят с него до конца дней, и когда ему было высочайше разрешено вернуться в Москву, милость сопровождалась распоряжением «смотреть за Орловым должно и строго». Дом Шубиной на Малой Дмитровке, где поселился Орлов в 1833 году, не стал великосветским салоном, но, как вспоминал поэт Яков Полонский, «вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенция как бы льнула к изгнаннику Орлову; его обаятельная личность всех к себе привлекала… Там, в этом доме, я встретил впервые Хомякова, проф. Грановского, Чаадаева, И. Тургенева». Интересы хозяина дома были разнообразны. Может быть, мы сейчас находимся в его кабинете (шепоток пробежал по рядам), отделанном тогда под мрамор или оклеенном по моде того времени фисташковыми обоями, где он написал книгу «О государственном кредите».

Надо, надо остановиться, минуты текут, а все до главного имени еще не добралась! Вот оно: Пушкин! Их знакомство состоялось еще в 1817 году, когда они оба были членами литературного общества «Арзамас». В письмах Пушкин чаще всего называет Орлова арзамасским прозвищем Рейн. Очень сблизились они во время южной ссылки поэта, в Кишиневе, где Орлов командовал пехотной дивизией. В анонимном доносе на него корпусному командиру сообщалось: «нижние чины говорят: дивизионный командир – наш отец, он нас просвещает, 16-ю дивизию называют Орловщиной»… У меня нет прямых доказательств, что Александр Сергеевич поднимался по этой лестнице и фигура его отразилась на мгновение в парадном зеркале. Но многочисленные встречи друзей в Москве дают основание для таких предположений…

Дальше приходится в перечислительном порядке: рисовальная школа – прародительница знаменитой Строгановки, женское заведение княжны Мещерской, Училище драматического искусства А. Ф. Федотова – одно за другим занимают этот дом.

А в 1899 году в его двери входит Антон Павлович Чехов. К этому времени изменился облик Москвы, рядом с особняками росли многоквартирные доходные дома, строившиеся по заказам купцов, уверенных, что у них «денег хватит на все стили». Малая Дмитровка оставалась островком стародворянской Москвы, и Чехов не без иронии пишет своему другу архитектору Ф. О. Шехтелю: «Я уже аристократ и потому живу на аристократической улице». Но именно в тот год Малая Дмитровка стала первой улицей города, по которой прошла линия электрического трамвая. Его звонки заглушали стук карет и экипажей, извозчичьих пролеток и линеек. Всего три дня прожил здесь Антон Павлович. Было бы время, рассказала бы подробно, чем были они заполнены, но примите на веру, что в эти апрельские дни решалась сценическая судьба пьесы «Дядя Ваня».

А после революции дом опять дает приют учебному заведению: в 20-е годы здесь располагается Государственный институт журналистики, готовящий кадры для красной печати. Один из студентов вспоминал: «Двухэтажный особняк на Малой Дмитровке… Остатки былой купеческой роскоши и грубо сколоченные, некрашеные столы и табуретки в тесных комнатенках, в коридоре – сбитая из досок пепельница». Здесь родилась так называемая «живая газета» – знаменитая «Синяя блуза».

Когда институт расширился, он переехал в другое помещение, а дом опять стал жильем. Основательные и временные перегородки, безбожно перерезав лепнину на потолке, превратили залы и аудитории в комнаты коммунальных квартир с их непременными атрибутами: шумными кухнями, тесными коридорами. А потом произошло очередное превращение. И комнаты вновь стали кабинетами, теперь – вашими. Вкратце история такая. А кому интересны подробности – вот она книжка!

Доклад был выслушан с неожиданным для меня вниманием, задавали вопросы, вздыхали: «Вот люди жили…». Когда поток иссяк, подошел невзрачный человек, такой классический, почти карикатурный «советский инженер», и ошарашил: «Только вы можете мне помочь!» А потом добавил совсем уж несуразное: «Я здесь начальник пожарной охраны».

В моих черновиках уже было записано: как странно, что почти все интерьеры погибли, а самое хрупкое уцелело! Огромное, метра четыре высотой зеркало на площадке парадной лестницы, с двух сторон охраняемое кариатидами! Так вот, оказалось, что на это зеркало покушается районное пожарное начальство. Логика была простой: «Пожар начнется, так все с перепугу в зеркало побегут». Я написала грозную бумагу на бланке общества охраны памятников истории и культуры с подписями и печатями, из которой явствовало, что зеркало это являет собой ценность всемирного масштаба и находится в списках чуть ли не ЮНЕСКО.

Итак, я решила навестить «свой» дом двадцать лет спустя.

«Чеховский» флигель кажется живым и даже процветающим. Угловой полукруглый балкон наполовину загроможден огромным кондиционером, обеспечивающим комфортный климат для трудящихся на курсах иностранных языков и торгующих вояжами на пятизвездном круизном лайнере водоизмещением 160 000 тонн (это, впрочем, мало что мне говорит) и длиной 339 метров (что производит впечатление, если учесть, например, что, согласно официальным данным, длина всей улицы Малая Дмитровка равна 650 метрам). Со двора вход в «Винный подвальчик» с весьма завлекательной витриной. Во флигель я не пошла – ничего интересного там не было уже двадцать лет назад, не то что в центральном корпусе.

Массивную главную дверь украшало грозное объявление: «Вход строго по карточкам». Но справа обнаружился звонок. Гордо неся перед собой предусмотрительно захваченную книжку и тыча пальцем в фотографию фасада на обложке, пытаюсь втолковать охраннику, что она вполне может заменить пропуск и даже неведомую мне карточку. Заявляю о готовности предъявить паспорт, чтобы он удостоверился, что автор – и впрямь перед ним. Никакого пиетета перед печатным словом, тем более перед профессиональным литератором охранник не выказал, но дверь приоткрыл, и я проскользнула внутрь.

Ничего, благодаренье Богу, не исчезло. Та же широкая лестница с выщербленными ступенями и лепными балясинами вела наверх и – о радость встречи! – зеркало, спасенное мною от злых брандмейстеров, отразило мой, увы, изрядно за два десятилетия изменившийся облик, а ничуть не постаревшие кариатиды безучастно посмотрели сверху вниз своими холодными античными ликами. Коридор все так же темнел пятнами дверей, под ногами блестел бесчувственный ламинат. Было тихо, голоса из кабинетов звучали приглушенно, зато за спиной демонстративно покашливал и вздыхал покинувший пост охранник. Напрягая зрение, я смогла прочитать несколько табличек на дверях: что-то аудиторское, какой-то «консалт» и тут же вылетевшее из памяти не то «чудо-путешественник», не то «ветер странствий» – туристические фирмы, одним словом. Я обернулась к охраннику: «А что, треста горнопроходческих работ здесь нет?» Он посмотрел на меня еще более подозрительно, чем прежде, и ответил уклончиво: «Такого не знаю. – И раздраженно: – Ну что, посмотрели?»

И на том спасибо. Обошла дом вокруг. Вспомнила указ московских властей позапрошлого века «О неупотреблении грубого цвета красок». И впрямь негрубый, но решительно не поддающийся словесному описанию колер вдобавок еще зияет проплешинами, а со двора – и вовсе мерзость запустения: штукатурка осыпалась, местами обнажив дранку, и кажется, что дыры насквозь пронзили старые стены.

Вернулась на улицу. Красуется на облупленной стене массивная доска: «В этом доме…». Помянуты и Михаил Федорович, и Антон Павлович, а в конце обнадеживающее «Охраняется государством». Доска эта появилась не в последнюю очередь благодаря моей книжке. Нескромно, наверное, но не все ж молчать… Да только не спасет ни от чего чугунная охранная грамота.

Здесь впору удариться в «плач Ярославны» по погибающей московской старине, и будет это не ново, но справедливо. Я понимаю, что не приходится мечтать о реставрации. Да пусть бы хоть новодел, но по старым чертежам! А главное – вывезти и сохранить зеркало. Оно столько видело…

Соседний дом украшен флагом и милицейской будкой. Подошла ближе: посольство Словении. Не было, не было такого государства двадцать лет назад на карте мира! Что же творится, что же выпало на мой век, какие катаклизмы! Одна улица, а в ней, как в капле воды, тектонические сдвиги рубежа второго тысячелетия…

Когда я писала свою книжку, мне не было знакомо слово «интернет». А сегодня по запросу «Малая Дмитровка» Яндекс был готов предоставить мне 236 тысяч страниц. Вот так, столько информации, не выходя из дома, не чихая в пыльных архивах, не перерывая груды книг… Конечно, настоящие исследования и сейчас потребовали бы настоящих источников, но многое, как многое можно было бы почерпнуть из этой таинственной кладовой…

Появились понятия, которых просто-напросто не существовало, когда я составляла перечень того, что могло бы представить интерес. Эти загадочные слова не были придуманы: точки доступа wi-fi на улице Малая Дмитровка, гостиница «Голден Эппл», кафе «Кофе Хауз», ресторан «Трам».

Малая Дмитровка оказалась в списке наиболее «сосулькоопасных» в столице, а также одной из тех, где не рекомендуется парковать автомобили: эвакуаторы здесь частые гости.

Много чего выскакивает по ссылке «Малая Дмитровка». В блоге неведомой москвички, о которой только и смогла узнать, что год рождения – 1981, нашлась запись от июня 2004 года: «На улице Малая Дмитровка есть старенький домик-развалюха, на домике вывеска “улица Чехова 12”. Наверно в этом домике всегда вчера».

Все смешалось на улице Малая Дмитровка…

Я уже привела в той книжке замечательную цитату из чеховского рассказа «Студент», а теперь не могу удержаться и переписываю ее еще раз: «Прошлое, – думал он, – связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой».

P. S. А доблестных горнопроходчиков я все же нашла. Переписала телефон с картонного щита, огораживавшего котлован, и набрала номер. Они стали частью ушедшей истории дома на Малой Дмитровке и теперь обитают на иных московских просторах…

Любовь к отеческим гробам

«Дело может кончиться финалом…»

Лет до двенадцати я проводила почти каждое воскресенье у бабушки с дедушкой – маминых родителей. Я приезжала к ним, благо, жили недалеко, в субботу вечером. Поперек комнаты ставилась для меня раскладушка. Не только потому именно поперек, что места было немного – с боем добытый румынский полированный гарнитур довольно сильно загромождал средних размеров комнату. Главное – я могла смотреть телевизор. У нас дома он появился поздно, поэтому мне казался экзотикой. Утром в воскресенье был парадный завтрак – всегда одинаковый и праздничный для меня, опять-таки потому, что у нас гастрономические изыски были не в чести. Моя няня тетя Паня за годы жизни в городе не рассталась с деревенскими понятиями и считала это баловством, главное – быть сытым. Изо дня в день, из года в год я ела на завтрак яйца или кашу. А вот по воскресеньям – вареная картошка, селедочка, квашеная капуста и докторская колбаса, которую я могла поглощать в любых количествах. И непременно что-нибудь печеное – пирог, трубочки или рулет. Тетя Паня из сладкого умела делать только безе и пирог с вареньем, который у нас в семье называли «выгодным» – был он не очень вкусным, а потому его хватало надолго, пока остатки не превращались в каменные сухари. С дедом было интересно разговаривать о старых временах, о его братьях и сестрах, которых было без счета и из которых я знала немногих. Про деревню на берегу озера Алоль, откуда происходил их род, и ближайший городок Пустошку дед рассказывал так, что я мечтала туда попасть. И осуществила эту мечту, став взрослой. Дед успел увидеть сделанные мною фотографии и даже уверял, что именно в их бывшем доме теперь находится местная больничка. Он был специалистом по строительному лесу, что неудивительно для уроженца Псковщины. В Москву перебрался смолоду и перетащил нескольких братьев и сестер. Бабушка была на пятнадцать лет его моложе, и история их женитьбы когда-то поразила мое воображение. Она жила с родителями и старшим братом в Москве на Сретенке, в Ащеуловом переулке. И мой будущий дед с ее братом дружил. Он сказал, что женится на Сонечке, как только она подрастет. Бабушке тогда было двенадцать лет, она училась в балетной школе. Родилась она в 1907 году и всегда повторяла не без гордости, что десять лет жила при царе. Когда ей было шестнадцать, они действительно поженились. Вскоре родилась моя мама, с балетом было покончено. Бабушка была невероятной рукодельницей: что шила-вязала, хозяйничала – это само собой, но могла и мебель перетянуть, и с топором-пилой управлялась (никому в роду это, увы, не передалось). Дед же не умел руками делать решительно ничего. Когда я появилась на свет, ему было уже шестьдесят, он знал массу сказок (много позже я поняла, что он пересказывал мне истории из Талмуда), был совершенно лыс, носил на голове тюбетейку и раскладывал лекарства по спичечным коробкам, на которые наклеивал бумажки с пояснениями: «от живота», «от температуры», а на снотворном было начертано «от сна».

Бабушка была практична и верховодила в доме. Характер у нее был твердый, даже несколько деспотичный. Но были у нее маленькие слабости, которые оказались мне на руку. Мы с ней ходили в кино, обычно в «Россию», только-только тогда открытую, с небывало широким экраном. В день, когда мы смотрели «Гусарскую балладу», я могла погибнуть. Было очень холодно. После фильма мы, как обычно, пошли пройтись по Тверскому бульвару. Но быстро замерзли и решили погреться в кассах театра им. Пушкина (театра Таирова, как, конечно, говорила бабушка). Я прижала руки к батарее, как вдруг на меня рухнул большой кусок потолка, превратившись в груду обломков и засыпав все вокруг белой пылью. Бабушка в этот момент изучала афишу у противоположной стены. Она страшно закричала, кинулась ко мне, прибежали какие-то люди. А я даже испугаться не успела. И еще мы с бабушкой позволяли себе баловство: горячие пончики из автомата. Их продавали из окошка, через которое можно было видеть, как они выскакивают из металлической трубы. Потом пончики посыпали сахарной пудрой и укладывали в бумажный пакет, который быстро промасливался. Были они такими аппетитными, что моя чопорная бабушка с тысячью оговорок («Вообще-то, конечно, так делать неприлично, но их надо есть, пока не остыли») разрешала вцепиться зубами в сочное тесто прямо на улице. От своего балетного прошлого она долго сохраняла осанку и безуспешно воевала с моей сутулостью. Зарабатывала она на жизнь преподаванием вязания в двух Домах культуры и частной домашней группе. А кроме того, она шила на заказ корсеты-грации. Часто при мне приходили дамы для снятия мерок или подгонки по фигуре. Для мерок была специальная таблица, их снималось множество. Мне иногда доверялось заполнять под диктовку длинную таблицу с диковинными сокращениями, причем граф там было несколько десятков! В подмастерьях у бабушки трудилась домработница Лиза. Ей доверялись подсобные работы, например, выстрачивание до жесткости детали, прилегающей к животу и заменяющей теперешние эластичные «утяжки». Ткань (не помню – дамаст? мадаполам?) покупали по блату прямо на фабрике, наверно, ворованную, прямо в рулонах. С книгой я никогда ее не видела. Но на прогулках она частенько декламировала, видимо, с юности запомнившиеся стихи Игоря Северянина и на словах «И внимая Шопену, полюбил ее паж…» драматически понижала голос, что мне казалось очень изысканным.

В семье папиных родителей я провела раннее детство, а потом бывала, конечно, но не с такой ритуальной регулярностью. Как эти два дома были не похожи… Мне оба были милы именно своей разностью. Материальный, вещный мир одного и почти безбытный, наполненный звуками рояля и запахами масляных красок с палитры возвышенный мир другого. Много лет спустя кто-то сказал, что здесь прожили жизнь так, как будто не было советской власти. Так, да не так. Помню семейный рассказ о страшном сне дяди Сени, консерваторского профессора. Приснилось ему, что он потерял профсоюзный билет. И его прорабатывают, мучая нелепым вопросом: «А вдруг им воспользуется враг?» А однажды он принес с работы, как тогда говорили, ордер, дававший право на покупку дефицита – отрезов ткани на костюм. И они с братом – моим дедом-художником отправились их «отоваривать». По рассказам, обслуживал их немолодой продавец, возможно, из дореволюционных приказчиков. Он очень неодобрительно отнесся к тому, что ордер был не один, заподозрив в них спекулянтов. И произнес фразу, вошедшую в семейный фольклор: «Смотрите, дело может кончиться финалом». А еще я помню фотографии, как-то странно вырезанные – не по контуру фигур, – теперь-то я понимаю, почему людей могли вычеркивать из своей жизни…

В этой квартире жила тень моей бабушки, о которой я помнила только руки с картами. Она раскладывала пасьянсы, а для меня ставила карты домиком, и под этой треугольной крышечкой прятался маленький флакончик духов. Живой бабушкой стала вторая жена деда, замечательная переводчица с японского Вера Маркова, которую в доме звали Добрушкой. Но главным был дядя Сеня. Когда его не стало, меня, десятилетнюю, взяли на панихиду в Большой зал консерватории. Когда я увидела его в гробу, я рыдала так, что меня пришлось увести. Преступно мало я бывала в том доме – как теперь понимаю. Все обитатели этой квартиры были необыкновенными: и дед – прекрасный художник, поэт и философ, и папина сестра – знаменитая сказочница Софья Прокофьева, и мой двоюродный брат Сережа, ставший знаменитым антропософом. Но чем старше я становилась, тем больше давил на меня груз, тем выше рос комплекс неполноценности: никогда, никогда не подняться мне до моих предков! Более того, помню, как в подростковые годы велик был страх, что обо мне за спиной будут говорить, понимающе и снисходительно покачивая головой: «Ну бывает… Надо же, в такой семье»… или еще хуже – сакраментальное «Природа отдыхает». Как мне жаль ту давнюю девочку… К тому же мама была признанной красавицей – и тут беда. Диву даюсь, как удалось если не изжить, так преодолеть все комплексы. Но во многом это определило мою жизнь.

О роскоши творческой профессии, выбирая институт, я и не думала. Но червячок глодал. Моим любимым детским чтением были популярные исторические книжки. И я выбрала исторический факультет. Но не университета, в который, наверное, смогла бы поступить и на чем настаивали родители. Нет, я подам документы в пединститут, потому что там меня научат правильно обращаться с детьми, для которых я смогу такие книжки писать… В итоге детскую книжку я напишу через много лет и всего одну, а жизнь повернется неожиданно и счастливо… Как и должно, дело кончилось финалом.

Некруглая дата

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Юлия Друнина

Я ничего не знаю о войне, кроме того, что там было страшно… Я родилась после Победы, и Бог пока что упас от зрелища кровавой бойни. Есть, конечно, испытанный на собственном опыте животный страх перед темной подворотней или разгоряченной толпой, но это нечто иное.

Случилось так, что в 2005 году, когда вовсю гремели трубы приближающегося 60-летия Победы, мне впервые попали в руки фронтовые письма моего отца. Я не знала, что они сохранились. Под Рождество, придя из храма, остаток ночи и весь праздничный день я сидела над папкой и перебирала листки, которые казались необыкновенно красивыми: не пожелтевшими от времени, а будто специально тонированными, как модные сейчас фотографии цвета сепии. Мы бы сейчас назвали такую бумагу «оберточной», хотя наши дети такой тоже уже не помнят. Крупно – ВОИНСКОЕ. Политработники не упустили возможности наглядной агитации. Сверху – «Смерть немецким оккупантам!». А слева, слегка перекрытые синим штампом «просмотрено военной цензурой» никогда прежде не встречавшиеся строки:

Немецкие руки – в русской крови…

Родина требует – останови!

А вместо обратного адреса обезличенные цифры полевой почты. И так странно, что дом для него – 8-я Гвардейская армия, 1-й Белорусский фронт, 625-й отдельный мотострелковый батальон…

Я долго копила силы, чтобы вернуться к этим письмам, адресованным родителям и датированным 1945 годом, из Польши, Чехословакии, Восточной Пруссии, наконец, из Берлина, и только то и дело смотрела на открытку, которую положила под стекло письменного стола:

12 мая 1945 г.

Дорогие родители!

Война – кончилась!

Я – жив.

С приветом из Берлина

Сергей.

Мой отец, переводчик восточной поэзии Сергей Леонидович Северцев, умер летом 1991 года, как раз на сороковины пришелся августовский путч, и собравшиеся помянуть его родственники и друзья торопились домой, чтобы успеть до объявленного комендантского часа. А в 1945 году ему был двадцать один год, и он успел, как принято говорить, «пройти боевой путь от Волги до Берлина».

Отец не любил рассказывать о войне, но в День Победы надевал награды. Он возил на грузовике снаряды, поэтому после войны ни разу не сел за руль. Я не могу объяснить, почему не день его рождения и не дата кончины, а именно Девятое мая для меня – день его памяти.

Я воображаю его: мальчик из рафинированной интеллигентной московской семьи художников и музыкантов, не представляющий себя иначе как поэтом, принятый в 1941 году в знаменитый ИФЛИ…

В землянке? В окопе? За Родину, за Сталина!!! Фронтовые сто граммов? Медсестричка? Глаза в глаза с мальчиком-немцем? Убей его!?.

Пресловутая «окопная правда», за которую так поносили наших лучших писателей-фронтовиков и по которой я всегда пыталась уловить правду, теперь сконцентрировалась для меня в одной фразе, написанной отцовской рукой и не случайно подчеркнутой (а он любил подчеркивания) им немного неровной чертой. В других письмах строчки ровные, как шеренги на параде, а в этом – чуть пляшут, и воображение тщится дорисовать, где и как оно писалось:

«…Я не мог знать тех дней, где еще не побывал. Я не знал быта, я был беспомощен в грязных сырых завшивевших землянках, куда попал, выгрузившись из эшелона – через двадцать пять дней после отъезда. Я готовился к большему, но я не знал, что бывает худшее. Оказалось, что я никогда не мерз, не бывал грязен, не терпел от людей. Оказалось, что я совсем не знаю людей. Мне, привыкшему к вниманию и сочувствию, холод людей, которым в самом деле не хватало еще жалеть и ободрять незнакомого парнишку – казался беспощадностью». (11 марта 1945 г.)

Бацилла сочинительства, как известно, неистребима, никакие обстоятельства не способны изгнать ее. Всю войну отец сочинял стихи. В 1945 году, когда пишутся эти письма, он занят циклом сонетов.

Сонет из цикла «Другу»

Снега, снега… стада замерзших монстров:

Орудий, тягачей, грузовиков…

Шоссе, сползая с волжских берегов

Их огибает, как железный остров.

Прибрежных ветел узловатый остов.

Следы колес, полозьев и подков.

Два фрица – скорчась. Ледяной покров

В зеленых куртках затвердел коростой.

И труп бойца, упавший в снег лицом…

Мы взять его хотели вчетвером

И не смогли: он вмерз, завеян вьюгой.

Мы прочь пошли – шоссейным трактом – вверх…

Но жжет с тех пор: что если тело друга

Лежало там – и я его отверг?

«Отец, ты спрашиваешь меня о том, стоит ли волновать и тревожить меня – в моей стесненной обстановке – высказываниями из области искусства, присылкой литературных газет и т. д. Пиши, присылай, и пусть тебя это не беспокоит. Это только полезно для меня – я должен не отставать от жизни. Но что-то перегорело во мне: я стал гораздо спокойней. Может быть, я смирился? Может быть, это лишь железная закономерность привычки, обуздывающая человека даже в самом огненном и деятельном его начале? Не могу определить, хоть и задаю себе этот вопрос много раз. Но я научился жить и дышать воздухом – вне литературы. Мне сдается, что два-три года, проведенные мною в таком состоянии непосредственных восприятий, когда я “живу жизнью”, будут мне исключительно полезны. А сейчас я – “пар”, отдыхающая земля…». (13 февраля 1945 г.)

А теперь маленькое, но существенное для меня отступление.

Сейчас каждый норовит сказать, что антисоветчиком был с детского сада. Не стану лукавить: я с комом в горле выходила на торжественных линейках под знаменем нашей пионерской дружины, и, хоть активисткой не была, до определенного момента не чувствовала идеологического пресса. Первой ласточкой моего прозрения оказалось, как водится, «наше все». Было задано домашнее сочинение по «Евгению Онегину». Тему не помню, но, наверное, что-то вроде «энциклопедии русской жизни». Сочинения не составляли для меня особого труда, но был список рекомендованной литературы, и я отправилась в читальный зал. Я впервые открыла настоящую литературоведческую книгу. Точнее, брошюру. Автора, разумеется, не помню, но, как сейчас полагаю, издана она была в 1937 году, к столетней годовщине смерти Александра Сергеевича. Реконструкции мои сегодняшние основаны именно на том, что поразило меня тогда и с чего начались, как говорил Андрей Донатович Синявский, «стилистические разногласия с советской властью». Поначалу мне нравились длинные округлые фразы, очень «правильные» построения, и я даже выписала кое-что для будущего сочинения. Но финал совершенно выбил меня из колеи.

«Как жаль, что не дожил Александр Сергеевич до наших дней! – восклицал автор. – С какой бы радостью он “содвинул бокалы” с прославленным героем-летчиком Валерием Чкаловым и порадовался успехам нашей социалистической Родины!»

Валерий Чкалов, в год юбилея совершивший перелет через Северный полюс в Америку, разбился на следующий год при испытании нового истребителя, и даже странно, что авиаконструктор Поликарпов не отправился за это в места не столь отдаленные. У меня была изданная, вероятно, в том же году, детская книжка, которую я любила рассматривать. Больше всего мне нравилось, что у самолета были красные крылья – настоящие «крылья Родины». Так что имя Чкалова было мне хорошо известно. Но при чем здесь Пушкин! И такой фальшью потянуло со страниц, где только что так плавно лились обобщения и сравнения… Нет, никогда не стану я заниматься филологией, если платой будет обязательное привязывание любимого поэта к «простым людям» и свершениям социализма.

Примерно в это же время, уже вкусив отравы критического подхода к безусловным вроде бы текстам, я впервые задумалась над словосочетанием «интеллигенция и народ», да так и пребываю в этой задумчивости сегодня, сорок лет спустя. Тогда же союз «и» в привычном клишированном сочетании, до поры не резавший слух, вдруг стал невыносим, обнажилась вся вредоносная нелепость такой дихотомии.

Так вот, в одном из отцовских писем есть описание вечера, когда он читал стихи своим боевым товарищам. До фронта он едва ли знал таких людей – крестьянских парней из глухих деревень, рабочих от станка. Как он волновался! И каким счастьем для него было, что они слушали, не проронив ни звука. И, может быть, я впервые поняла, что такое боевое братство, когда на кону жизнь своя и родной страны и, в конечном итоге, почему мы победили…

«24 февраля на вечере самодеятельности я выступал со своим новым большим стихотворением «Сталинградец». Никогда еще не испытывал я таких вдохновенных минут! Я читал не готовясь, даже не обдумав хоть сколько-нибудь, как буду читать. Я не волновался – и все же, помню, дрожал всем телом, именно что не от волнения, от полноты счастья. Каждая интонация, каждый жест приходили сами, приходили вовремя. Зал слушал – я чувствовал его в своих руках. После выступления я спрашивал многих солдат: правдиво ли, просто ли, похоже ли на действительность? И ответы были самыми удовлетворительными!.. Я знаю, что Кошелев не любит меня – вероятно потому, что чувствует – или не может признаться себе в том, что мое будущее – больше, светлее, интереснее. Не прощу ему той усмешки, с которой он, маскируясь дружеской улыбкой, сказал мне, вышедшему на пространство перед рядами: “Только покороче…”» (5 марта 1945 г.)

Я читаю письма, стыжу себя, но ненавижу неведомого Кошелева, может быть, героя, отдавшего жизнь на той войне, ничего не могу с собой поделать – ненавижу за то, что посягнул на самое для отца святое:

Почему ты жил? Какая сила

Жизнь твою – сквозь гибель выносила

Из неравных схваток всякий раз?

Ярость? Иль удача? Иль отвага?

Ты не знал. Ты знал: назад ни шага!

Ты был жив. Ты выполнял приказ.

(из поэмы «Сталинградец»)

Уже навсегда узаконили пастернаковские строки как формулу «неслыханную простоту», и эта «ересь» прорывается сквозь привычные эстетские фиоритуры. И волею обстоятельств такой образ мыслей и рисунок поведения становятся органичными.

Много лет назад, занимаясь историческими штудиями эпохи Александра Первого, я прочитала работу Юрия Лотмана, настоящего (без привлечения Валерия Чкалова!), пушкиниста, «Декабрист в повседневной жизни». И тогда меня поразило замечательно точное рассуждение, многое объясняющее в мучившем меня клише «интеллигенция и народ». Лотман расставил все по своим местам. Да, народники, бросившие свои уютные гостиные с фикусами и геранями и пошедшие проповедовать и просвещать в курные избы, казались безусловными героями, а не понявшие и не оценившие их порыва крестьяне – неблагодарной темной «массой». Но почему так случилось? «…Подлинно хорошее воспитание культурной части русского дворянства означало простоту в обращении и то отсутствие чувства социальной неполноценности и ущемленности, которое психологически обосновывали базаровские замашки разночинца. С этим же была связана и та на первый взгляд поразительная легкость, с которой давалось ссыльным декабристам вхождение в народную среду, – легкость, которая оказалась утраченной уже начиная с Достоевского и петрашевцев… Эта способность быть без наигранности, органически и естественно “своим” и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одно из вершинных проявлений русской культуры».

«Отец!

Хочу описать тебе хоть один вечер – из стольких вечеров, проведенных мною без тебя. Я иду по затвердевшей земле, слушая свой шаг, хруст мерзлой грязи, покряхтывание льда. Впереди в лунных отсветах далеко вырисовываются очертания станции, горб взорванной водокачки вровень с деревьями, плоские пакгаузы, неподвижные массы скопившихся на путях вагонов. Я слышу звук, проникающий неожиданно во все и все меняющий. Останавливаюсь и распознаю немецкие моторы. Самолет идет недалеко, но стороной, разливая металлический волнообразный звук. В этот момент я как раз останавливаюсь метрах в шестидесяти от зенитно-орудийных гнезд. Воздух неколебим – до самого зенита, где текут стада облаков – и в нем ясно раздаются голоса. Обычные слова команды: «Внимание!..» Затем: «Направление север». Звук мотора приближается. Затем: «Угол возвышения сорок пять, трубка…» Я знаю: сейчас будет выкрик: «Огонь!» На таком расстоянии волна оглушительней всего. Но мысль занята не этим. Я слушаю звонкие серьезные голоса девушек-зенитчиц, произносящие слова команды. Я смутно вижу фигуры у поднятых вверх стволов. Я представляю себе этих молоденьких веселых девчат и всем собою чувствую могучий теплый воздух, слышу звук идущего в нем на высоте немецкого самолета. В этом соединении явлений есть что-то необъяснимое, но оно объясняет до дна войну, весь смысл ее притупившегося понятия» (март 1943 г., Курск)

Я искала, чтобы привести здесь, точную цитату, но – вот уж в полном смысле слова – Habent sua fata libelli, в том числе и книги, которые обрели приют на твоей книжной полке, они тоже имеют свои судьбы. И, листая книги Лотмана, я наткнулась на публикацию странички из рубрики «ветераны вспоминают» в газете Тартуского университета: «У всех была разная война. Знать войну вообще так же невозможно, как знать жизнь вообще… В одних случаях страшнее всего мороз, в других – танки, в-третьих – комары и пикирующие самолеты, в-четвертых – старшина или стертые ноги». И вспоминаю подчеркнутое в письме Я готовился к большему, но я не знал, что бывает худшее. И дальше у Лотмана читаю следующий парадокс: «На передовой – те, кто не были, мне могут не поверить – гораздо лучше, если, конечно, не считать того, что там чаще убивают. Но это на войне входит в правила игры».

Армейская судьба отца сложилась так, что он в основном был вдали от передовой, и это составляет предмет его серьезных нравственных мучений:

«…Я думаю о себе. Ведь я – молодой, здоровый – нахожусь практически в тылу. Но каждый ли может быть на моем месте? Я полезен уже потому, что занимаю должность, на которую без меня потребовался бы другой человек, не всякий человек, человек, который, в свою очередь, нужен на другом месте. Правда, я – далеко не конечное звено в той цепи, которой соединен тыл с фронтом. Я – посредине, пожалуй, даже ближе к тылу. Я кормлю триста человек. Эти люди работают на машинах. Машины перевозят продовольствие, боеприпасы, тыловые учреждения. Бойцы в окопах стреляют патронами, подвезенными на этих машинах, едят сухари, подвезенные на этих машинах. Эти бойцы – конечное звено цепи. Справедливо ли мое положение? Справедливо своей пользой, своей необходимостью. Так отчего же я всегда чувствую себя виноватым, чужим, чувствую себя “за бортом”, когда идет запыленный молоденький пехотинец, когда тяжело прокатываются по шоссе танки, с грохотом отцепляя гусеницы?..» (6 февраля 1945 г.)

Однажды отец рассказал мне, что уже в 1970-х годах был на встрече с каким-то военным психологом, который долго и с пафосом расписывал важность морально-политической подготовки. И когда пришло время вопросов, кто-то спросил: «А то, что вот этим мальчикам надо будет взять оружие и идти убивать, пусть врагов – людей, стрелять в живого, себе подобного человека. Как вы учитываете это в своей работе?» Лектор напрягся, но лишь на миг: «Этот вопрос нами не прорабатывается».

Я знала, что отцу не пришлось убивать. Он мог стать таким же «запыленным молоденьким пехотинцем», это лишь воля случая, это лишь судьба распорядилась иначе. Он мучился не потому, что не убивал, а потому, что не мог пожертвовать собой.

«Дорогие родители! Вот оно, счастье, вот оно, долгожданное наступление! Кончился полугодовой застой – началась пора стремительных передвижений, она потребует от каждого из нас все силы, все мысли, всю энергию. Мы уже маханули за полтораста километров и сейчас у стен братской столицы, но и на этом дело может не кончиться, когда фронт уже вламывается в Германию. Вероятно, через несколько дней – снова дорога, снова счастье, снова ветер в лицо». (21 января 1945 г.)

«Итак сегодня еще одна дата моей жизни: я пересек польско-германскую границу, где на КПП – щит с крупной надписью “Вот она, преступная Германия!”. Признаюсь, это – сильное ощущение. Но каково оно было для тех, кто первыми вошли сюда в феврале!» (16 апреля 1945 г.)

Пафос приближающегося триумфа, торжество общей победы. И на этой волне так естественно стремление к единению!

«Вчера я вступил в кандидаты партии. Приняли единогласно. Отец, я живу и делаю шаг за шагом – без тебя. И таков мой новый шаг. Я постарался взглянуть на весь вопрос из самой глубины того, чему ты учил, чего мне все равно никогда не забыть. Я помню – до войны – наши беседы. Тогда, пожалуй, были мотивы к ужасу, к осуждению. Сейчас я не нашел их в себе. Я сказал себе: «Нет ничего лучшего, ни к чему лучшему не пристать!» Это – так, и без компромисса. И еще: надо любить землю, надо быть земным. Надо шагать в ногу. Сергей». (25 апреля 1945 г.)

Вчитываясь в это письмо, понимаешь, что осторожность и продуманность формулировок – не только от мыслей о военной цензуре, но и от боязни обжечь отца предательством. Ведь проблема «отцов и детей» в конечном итоге всегда упирается в иллюзию молодости о достаточности собственного опыта, непригодности опыта предков и чувство снисходительного превосходства. И в строчках письма аккуратно и в то же время настойчиво дается почувствовать обретенную за три военных года самостоятельность и, более того, преимущество обладания каким-то новым знанием, отцу неведомым. Сквозь призму «нескольких тысяч световых лет», как он обозначит эту временную дистанцию в следующем письме, уже едва различимы «наши беседы», а все «мотивы к ужасу, к осуждению» заслонены и общей бедой, и торжеством победителей.

После Девятого мая в письма все больше вкрадывается растерянность. Война окончена, долг выполнен, но… Жизнь там, в Москве, откуда он уехал почти мальчиком сначала в эвакуацию, а потом – на фронт, в квартире, где по-прежнему раскрытый рояль в комнате дяди и неоконченный холст на мольберте отца и куда теперь он войдет совсем другим, взрослым, осталась той же. Но не стал ли он ей чужим?

«Дорогой дядя Сеня! У меня два повода написать тебе: оба носят экстраординарный характер. Во-первых, я получил от тебя письмо (от 10 мая, предыдущее было 8 апреля), а во-вторых, я слышал тебя по радио. Это было 23 мая, к вечеру. Впереди была еще целая ночь перевода допросов. Полный мыслями о еще не оконченном сонете из цикла “Другу” я расхаживал во втором этаже по пустым комнатам – и вдруг во втором этаже за три-четыре комнаты, за стеной услышал знакомые звуки бетховенской сонаты. Я почти бегом направился туда и вломился в комнату капитана Стремовского, который – седой, желтый и хмурый – стоял, сопя по привычке посреди комнаты, расстегнув китель. Я откозырнул, извинился и объяснил, что “передают знакомую музыку, и как бы не кто-нибудь из знакомых пианистов ее исполняет”. И, подойдя к приемнику, стал вслушиваться.

Я так и не смог определить, кто играет: ты или не ты. Или я уже утерял ощущение твоего стиля, или ты изменил, сдвинул его за эти три года. Не мог понять, кто играет, пока дикторша не произнесла: “Мы передавали концерт из произведений Бетховена. Исполнял заслуженный деятель искусств профессор Фейнберг”… На этом происшествии я еще раз проверил себя и еще раз почувствовал, насколько я глубоко ушел в свою действительность, в свои будни. Даже слыша звуки, исторгаемые твоими пальцами, я не ощутил их реальность. Они были из такого далека, что не умещались в сознании. До них было несколько тысяч световых лет. Я не говорю о том блаженном ощущении прочности, с которым я живу, зная, что у вас, на Миуссах – все благополучно!» (29 мая 1945 г.)

Сонет из цикла «Другу»

Десятый класс. Кончался школьный срок.

Миусский парк. Знакомый дом под тучей.

Канун войны… А нам казалось лучше

Бродить вдали, в краю певучих строк.

Наш тесный мир! Переступив порог,

Мы были в нем огромнее и чутче:

О звездной сфере нам поведал Тютчев,

радугами улыбался Блок.

А вечера? А «Моцарт и Сальери»?..

А книжных полок тусклые леса,

И мягкий свет, и запертые двери,

И мы вдвоем?.. А наши голоса?..

О если б мог я – позабыв потери —

Туда вернуться – хоть на полчаса!

Потери никогда не бывают забыты. А возвращение, как ни страшись, неумолимо приблизилось.

«Дорогие родители! Сообщаю вам, что вчера, 25 октября, я демобилизован. Мне выданы все документы, продукты на дорогу, воинское требование на проезд по железной дороге.

Отец со своей всегдашней ортодоксальностью оказывается в конце концов прав в своих рассуждениях о том, что “ваш мир”, заслоненный миром пяти чувств – бывает слишком неконкретным для меня. Ведь только этим и объяснить, что, развернув лист газеты с Указом, я заявил тотчас же: “Нет-нет, что касается меня, то я еще хочу служить – год, самое меньшее”. И в эту минуту я не допускал ни малейшего сомнения в том, что для меня это – правильно, умно, честно и выгодно для меня, для моего развития, моей деятельности, моей поэзии.

Пусть этот случай станет мне примером того, как не нужно решать серьезные вопросы своей жизни… Я забыл самое главное: какое огромное и долгожданное счастье ждет меня! Беседы с отцом, наши прогулки по таинственным переулкам, наша мастерская, где он будет писать, поминутно пятясь, отходя от картины с палитрой и кистями, а я буду вслух читать ему Овидия или Достоевского!.. К чему мне не моя жизнь, когда так четко определилась моя жизнь! К чему мне чужие люди, когда живы, ждут меня и любят мои люди!» (26 октября 1945 г.)

Все встает на свои места. Осознание реальности приходит постепенно и очень мучительно. Чего стоит одно признание: «я забыл самое главное».

Наверное, у каждого так бывает даже после недолгой отлучки: входишь – и в первую секунду не узнаешь дома – все было не так. И почему-то всегда комнаты кажутся тесными. Представляю отца, в шинели, с фанерным чемоданом переступившего порог квартиры на 3-й Миусской, где прошли и первые годы моей жизни, как он не узнал своего отражения в огромном, до потолка, старинном зеркале, властвовавшем в передней…

В череде непрерывно и малоосмысленно меняющихся наших светских праздников День Победы – единственный вроде бы стоит незыблемо и отмечается даже в «некруглые» годы. Пока. А я теперь, наверное, лучше понимаю, почему именно Девятое мая для меня день памяти отца.

Хотя – «…тот ничего не знает о войне».

Соседи по светлому будущему

Странное дело: до замужества я практически не бывала на кладбищах. Мои дедушки и бабушки были живы, где похоронены более далекие предки, я не знала. И потому для меня эти островки покоя были какой-то абстракцией, музеем. И то, что в семье Миши поездка на кладбище – это не просто уборка по весне или цветы по особым поминальным дням, а привычный и частый маршрут «просто так», поначалу показалось мне удивительным. Впрочем, объяснение было вполне логичным. Отец умер, когда Мише было шесть лет, и поездка «к папе» почти каждое воскресенье сделалась привычкой. Его мама рассказывала мне, что маленький Миша всегда брал с собой на кладбище игрушку, а возвращался без нее – зарывал в землю «чтобы папа в них играл». Но однажды, когда она маленькой тяпкой рыхлила землю, чтобы посадить астры – лето кончалось, а они цветут до октября, обнаружила зарытую конфету. И вот тогда они впервые заговорили о смерти.

– Ты думаешь, папа твою конфету съест?

– Как же съест, ведь он мертвый?

– А зачем тогда зарыл?

– А что, мне не жалко.

– Ну, тогда хорошо. Вот мы приезжаем сюда, сажаем цветы, они этого не знают, но мы показываем, что их помним.

– Кому показываем?

– Да сами себе, своей совести.

– А им больно лежать, мертвым?

– Нет, мертвым не больно, они ничего не чувствуют.

– Значит, лучше быть мертвым, чем больным?

– Больной может выздороветь, а мертвый только в сказках оживает.

– А почему ученые не придумают живую воду?

– Пока не получается. Человеческий организм очень сложно устроен.

– А кто так устроил, почему нельзя было проще?

Тут моя свекровь-атеистка, как сама рассказывала, постаралась уйти от ответа.

Миша с детства застревал у белых мраморных ангелов. Они склоняли головы над плитами и прикрывали их крыльями от дождей и снегов. Фамилии на этих плитах, по большей части, были иностранные, иногда написанные изломанными буквами, которые даже мама разбирала с трудом и называла готическим шрифтом. В сложном начертании непонятных букв ему чудилось что-то таинственное, особенно манили прописные: они то карабкались на верхнюю строку, то цеплялись за нижний ряд. Мама объясняла ей, что когда-то на этом кладбище хоронили иностранцев, а потом уже все смешалось, но по традиции его до сих пор называют Немецким.

Введенское кладбище, хоть не только в черте города, но теперь едва ли не в центре, расположено неудобно, далеко от метро. Долгие годы, пока в семье не появилась машина, поездка с пересадками на метро, а потом на трамвае была утомительной. У могил надо было сесть на лавочку и закурить. Миша и мама курили «Беломор», я – сигареты с фильтром. Только после этого можно было приступать к уборке и сажать цветы. Потом мама легла в землю рядом с мужем. Мы с Мишей и его старшим братом Олегом решили поставить новый памятник. Увы, через несколько лет имя Олега пришлось написать на гранитной плите. Годы жизни выбили очень крупно. Я посетовала, что на нас с мужем места почти не осталось. Рыжий башкир Зуфар, уже много лет смотритель этого участка, как умел утешил:

– А у вас фамилия с мужем одна?

– Да.

И тут он жестом фокусника вынул из кармана рулетку и начал сосредоточенно мерить плиту, даже, кажется, губами шевелил. Он поворачивал стальную ленту и так, и сяк и, наконец, торжественно изрек:

– Поместитесь!

На соседней могиле – дяди и тети – стояла небольшая белая плита с красивым фигурным бортиком. После одной из наших первых поездок муж подвел меня к изящному старинному столику на фигурных ножках, служившему подставкой для старинной лампы под сборчатым абажуром. Он откинул покрывавшую его салфетку, под которой я, вытирая пыль, уже не раз обнаруживала грубую некрашеную деревяшку. Оказалось, что мраморная столешница стала тем самым надгробьем – артефакт эпохи дефицитов.

На кладбище непременно надо было погулять. Неспешно, разглядывая знакомые памятники, неизменно изумляясь тысячу раз виденным надписям. Ну что это? «Дорогому отцу от сына», «Человеку большой души». Писали самое главное: «Петров А. И. Герой труда. 85 лет». А фамилии… Хорошо, что лежащий здесь человек, означенный, как «доцент Бляблин», с простым добрым лицом на фаянсовом овале, умер задолго до того, как возник идиотский эвфемизм «блин». На одной доске было золотом выбито «от горячо-любящей жены». При нашей болезненной грамотности орфографические ошибки так и лезли в глаза. И почему-то мерещилось: дожди, снега, время сотрут золото с букв, а безграмотный дефис останется сиять вечным памятником любимому мужу. Очень мы тогда смеялись…

Бывают памятники выдающиеся по безобразию. На главной аллее – абсолютный чемпион. Супруги удостоились цветных мозаичных портретов. Смальта, где преобладала лазурь с золотом, запечатлела каждую морщинку, рисунок двойных подбородков, подробности его орденских колодок и, что особенно трогательно, ряд ее золотых зубов, приоткрытых легкой улыбкой. Конечно же, портреты больше рассказывали не о тех, кто на них изображен, а об убитых горем родственниках, увековечивших память о них, не пожалев немалых денег и сообразуясь со своим вкусом.

Миша любил водить друзей по кладбищу, он знал его наизусть. Не только знаменитые погребения – доктора Гааза, бывшего владельца кондитерской фабрики «Красный Октябрь» Фердинанда Теодора Эйнема, знаменитого аптекаря Карла Феррейна, братскую могилу наполеоновских солдат, Михаила Пришвина или Бахтина… Он радовался, когда наша дочь классе в шестом написала сочинение «Мои любимые места Москвы», выбрав, к немалому изумлению советского образца училки, именно Введенское кладбище. Немного смягчил удар пушкинский эпиграф «…любовь к отеческим гробам».

Однако его странное увлечение многих отпугивало. Миша рассказывал, как в студенческие годы начал ухаживать за филологиней-сокурсницей, увлеченной историей московского центра. Они много гуляли по тихим переулкам, и он дважды поразил и, кажется, не на шутку напугал девушку. Она привела его арбатскими закоулками к дому Мельникова, странному, будто пришелец из других миров, среди особнячков и доходных домов.

– Знаю, знаю… У него простой деревянный крест на могиле, а летом все вокруг буйно зарастает травой. Редкость на том кладбище, там много тени.

Это девица еще стерпела. Но когда они вышли на улицу Фрунзе и она гордо, но нарочито небрежно бросила, что это, мол, бывшая Знаменка, он ее перебил:

– Да, конечно. Но вот когда Анна Каренина уже едет бросаться под поезд, она кучеру говорит: «На Знаменку, к Облонским», а я хоть и не знаю, в котором доме жили Облонские, сразу представляю могилу Кампорези, русского итальянца, который на Знаменке много всего построил.

Девушка потрясенно помолчала, потом как-то осторожно, странно растягивая слова, спросила:

– У тебя курсовая по кладбищам?

Он рассмеялся, пытался объяснить, что для него родное кладбище ничем не отличается от бульваров и переулков, но она свернула разговор, прервала прогулку, сославшись на неожиданно всплывшее в памяти дело, и больше на приглашения не откликалась.

Мы часто ездили в компании – у многих родные могилы были недалеко от наших. У всех были свои опознавательные знаки, чтобы вовремя свернуть с аллеи на нужную тропинку. А нас с некоторых пор стало совсем просто найти. Уже несколько лет на тропинку указывает стрелочка «К могиле Люсьена Оливье». Она через три от нас, долгие годы была заброшена, а теперь у надгробья автора неизбежного в застолье салата всегда цветы, а то и венок «От союза рестораторов и отельеров».

У меня был на кладбище свой, образцовый памятник. Мне всегда казалось, что это про них, неведомых супругов Марковых, сказано, что жили они долго и счастливо и умерли в один день. Кто знает, конечно… Может быть, Лев Игнатьевич пил горькую и таскал Зинаиду Николаевну за волосы по всему дому, а она била посуду и закатывала истерики по ничтожным поводам. Хотя морщинистые светлые лица говорили о другом. У них на плите были не паспортные казенные, «по стойке смирно» лица в фаянсовых овалах, а общая фотография: два старичка сидят под корявой яблоней и пьют чай из больших пузатых кружек. Вот это правильная картинка: несуетно дожили до девяноста четырех и, как я надеялась, ушли мирно. Умерли они, правда, не в один день, он задержался на земле, чтобы помянуть спутницу жизни на ее девятины.

Нам так Бог не дал… Теперь я приезжаю на кладбище и привожу Мише его любимые ирисы. Уже не одно десятилетие, как я не курю, даже вспоминаю об этом редко. Но на лавочке у его могилы мне всегда чего-то не хватает. Щелчка зажигалки, дымка, уносящегося к верхушкам старых-старых кленов. Время от времени на каком-нибудь из них вокруг морщинистого ствола возникает красная тряпка, как будто его приняли в почетные пионеры. Но, увы, это приговор. Бывает, что спилить не успевают и во время сильного ветра дерево обрушивается, круша непрочно закрепленные плиты.

Я иногда тоже гуляю по аллеям, так же, как мы делали это вместе и, так же как Миша, отмечаю новоприбывших. Не придавая этому никакого мистического значения, но все-таки видя какой-то символический смысл, он любил, когда хорошие люди находили именно здесь последний приют. Говорил: «Наши соседи по светлому будущему». Для него это будущее уже наступило…

Признаки жизни

Вариации

…познай самое себя и намели кофе на семь недель.

Евгений Шварц.

Золушка

Почему говорят: «Утро вечера мудренее»? Ведь, засыпая, получаешь индульгенцию на целую ночь, зато, проснувшись, ощущаешь груз заметно потяжелевшим. Почему бывает так: идешь по улице и все тебе в радость, и вдруг, безо всякой причины, белый свет разом меркнет, а иногда – ровно наоборот? Почему?..

«Земную жизнь, пройдя до половины» – это уже давно не про меня. Черновик окончен, все уже не «понарошку». Но еще двадцать лет назад меня потянуло оглядеться: каковы ее, жизни, отличительные признаки. Тогда и были написаны эти эссе. Некоторые мне захотелось здесь напомнить.

Размышляла я, главным образом, о себе. В конечном счете, даже строго научное исследование должно опираться на примеры. И мой личный опыт годится не хуже и не лучше других. Попытка самовивисекции, правда, принесла неожиданности: посыпались одно за другим детские воспоминания и то и дело стали приходить на ум книжные образы.

Музыка же – для меня не фон, а воздух – неведомым образом не уложилась в слова, зато определила жанр: ведь «вариации» позволяют произвольно и лукаво выбрать и расположить фрагменты, из которых, нанизывая ноту за нотой, жизнь плетет свою партитуру.

Семейство вьюрковых, отряд воробьиных

Страсть

…будучи в душе игрок, никогда не брал

он карты в руки, ибо рассчитал, что его

состояние не позволяло ему (как сказывал

он) жертвовать необходимым в надежде

приобрести излишнее, – а между тем,

целые ночи просиживал за карточными

столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры.

А. С. Пушкин. Пиковая дама

Мне было, наверное, лет пять-шесть, когда я впервые попала на симфонический концерт. Музыка была со мной с рождения – я росла в квартире моего дяди – замечательного пианиста, профессора Московской консерватории, проводя долгие часы в его комнате, где два огромных рояля скалились друг на друга открытыми клавиатурами и тихо шелестел бобинами громоздкий, с меня тогдашнюю ростом, студийный магнитофон. Но мощь живого оркестра поразила меня. Мы сидели в одном из первых рядов партера, и я ясно видела бег пальцев по грифам скрипок, плавный полет виолончельных смычков, дрожание медного гонга после удара, а главное – руки дирижера, как бы отделившиеся от остального тела и совершавшие ритуальный танец. Собственно, они и прокладывали путь звукам, дивная же палочка мгновенно была идентифицирована мною как волшебная.

До самого конца я, естественно, не видела лица дирижера, потому что, завороженная разглядыванием инструментов, пропустила приветственный поклон публике. И это делало его фигуру, спину, закованную в невиданный доселе хвостатый пиджак, еще более загадочной. Но нервные взмахи палочки и пассы левой рукой сопровождались еще одним движением, как мне казалось, диссонирующим с его священнодействием: он то и дело откидывал прядь волос со лба.

В антракте (а в первом отделении давали – не знаю, как удержалось в памяти! – Прокофьева «Подпоручик Киже») нас обступили консерваторские преподаватели, желая выразить дяде свои чувства по поводу его маленькой спутницы, то есть меня. Был, конечно же, задан и вопрос, как мне нравится концерт. И, заставив всех на миг замереть в поисках верной реакции, я четко и с нажимом произнесла:

– Дирижер должен быть лысым!!!

Когда прошел первый шок, я мотивировала свое требование, чем, наверное, немало потешила музыкантов. Кстати сказать, дирижировал тогда Кирилл Кондрашин, и не знаю, донес ли кто-нибудь до него мнение профессорской племянницы.

Но рассказываю я это лишь для того, чтобы вспомнить главное. Когда замолк последний аккорд и дирижер, откинув уже рукой пресловутую прядь волос, повернул к залу еще не остывшее от музыки лицо, я увидела в его глазах нечто запомнившееся навсегда, не побоюсь штампа, врезавшееся в память. Это была страсть…

Я всегда боялась страстных увлечений. Несколько раз еще в ранней молодости я была с друзьями на ипподроме. И запомнились мне не дивные лошадиные шеи, выгнувшиеся в полете, не изысканный, почти крылатый взлет перед барьером, а руки человека, стоявшего перед нами у окошечка кассы. Мы дурачились, делая какие-то крошечные ставки на лошадей, клички которых казались нам особенно смешными и нелепыми, ничего не понимая ни в их достоинствах, ни в шансах, ни в тонкостях ставок. А тот человек, одетый в чистое, но явственно потертое пальто, раз за разом пересчитывал деньги, видно, никак у него итог не сходился, а руки дрожали так, что отделить одну купюру от другой требовало большого искусства. Странно, но мы в тот день даже какие-то крохи выиграли. Но больше я не ходила на ипподром никогда.

Да, я боялась страстных увлечений. Но и завидовала людям, отравленным ими. Самый серьезный соблазн для меня был связан с фотографией. Пощелкав обычной «мыльницей» деревенские пейзажи, жанровые сценки наших нехитрых застолий и кота с собакой в умилительных позах, я вдруг стала ловить себя на том, что утратила часть бокового зрения, что вижу мир вправленным в четкую прямоугольную рамку, и все вокруг не течет, как в кино, а застывает отдельными кадрами. Некоторое количество действительно удачных снимков и похвалы со всех сторон уже напугали меня не на шутку. Страх попасть в рабство оказался сильнее страсти. Быть может, пока.

Однажды я шла по Садовому кольцу и краем глаза увидела яркий плакат «Московскому обществу любителей канареек – 100 лет! Юбилейный конкурс на лучшее пение канареек овсяночного напева». Приоткрылась щелочка в неведомый мир, где люди уже целый век обучают невзрачных желтовато-зеленых птичек семейства вьюрковых, отряда воробьиных премудростям «правильного порядка пропевания колен в четко определенной последовательности». Это я прочитала у входа на выставку. В это время рядом остановилась машина, из нее вышел человек средних лет. Он бережно нес небольшую клетку с желтым комочком внутри. Когда он открывал дверь, наши взгляды встретились.

В его глазах была страсть…

Парный портрет

Комплексы

Комплекс неполноценности – комплекс черт личности, выражающийся в представлениях о собственной никчемности, ненужности, один из наиболее существенных факторов, препятствующих личностному развитию.

Справочник по психиатрии

Мне не выпало босоногого деревенского детства, когда зимой выходят на улицу по очереди, потому что валенки одни на всех, я не знала жизни в бараке, за отделяющей от соседей занавеской, фабричных труб и по крохам добытой провинциальной культурной жизни. Даже коммунальной кухни и московской окраины не было. В моем пути нет никакой моей заслуги: я все получила по рождению. И очень рано на меня начал давить груз ответственности.

Сейчас, когда таким привычным стало понятие «семейный бизнес», даже странно вспоминать, что «семейственность» еще недавно была понятием ругательным и чуть ли не преследовалась в судебном порядке. В советские времена сын мог наследовать только место отца у мартеновской печи – это даже было почетно, а в сфере культуры родство часто стыдливо прикрывалось, скажем, материнской фамилией. Доподлинно известен случай, когда глава ТВ вычеркнул из довольно длинного списка распределяемых в Останкино выпускников журфака дочь одного из телеведущих. Начальственная резолюция в левом верхнем углу была категорична: «Династии будем создавать на “Серпе и молоте”!».

Но независимо от официоза, разнообразные таланты старших родственников – музыкальные, живописные, литературные – прочно сформировали у меня комплекс неполноценности. Так я и росла: бесталанная.

Конечно же, я не могу никого упрекнуть. Более того, уверена, что взрослые понятия не имели о моих мучениях: детство прошло в любви и даже признании некоей моей незаурядности. Я не подозревала взрослых в лицемерии, но сама-то знала горькую правду… Приходилось отыскивать утешение.

И здесь опять, в который раз, хочется пропеть гимн великому слову зато. Потому что я точно знала, что зато я добрая, не ленивая и обаятельная – муравей, рабочая пчела. Я научилась гордиться этим и успокоилась, что не прославлю свой род, но и не посрамлю его.

Вопреки тому, что гласит справочник по психиатрии, моему развитию, как мне кажется, комплексы не столько мешали, сколько поворачивали интересы в ином направлении, так, чтобы они возможно меньше пересекались с недостижимыми идеалами, чтобы меньше было аналогий и, соответственно, материала для сравнений.

Но другие комплексы, быть может, и не столь глобальные, ежедневно грызут душу и отравляют мне жизнь. И нет большей радости, чем узнать, что ты не одинока в подобных мучениях.

Например, телефон. Это мой злейший враг. Телефонофобия доходит у меня до того, что мне невыносимо тяжело не только совершить реально неприятный звонок, но даже набрать номер любой справочной службы, и, что самое удивительное, позвонить близкому человеку по радостному поводу. За последние годы я выяснила, что от такой же беды страдает огромное количество моих знакомых. И, надо сказать, почти успокоилась и в известной мере свой комплекс задавила.

Или другое. У меня плохая зрительная память. Очень часто, раскланиваясь на улице или на каком-нибудь литературном вечере, я потом мучительно пытаюсь вспомнить, кто это. Однажды после такого вечера я стояла в очереди в гардероб. За мной пристроилась женщина с очень знакомым лицом, которая не только обратилась ко мне по имени, но и на «ты», была в курсе всех моих дел, в том числе последних. Я вяло кивала ей в ответ, кляня нерасторопную гардеробщицу. До сих пор я не знаю, кто была эта достойная дама. Соответственно, мне кажется, что меня не помнят и не узнают, и от этого я то и дело попадаю в дурацкие положения, пытаясь представляться людям, которым известно далеко не только мое имя. Но если кто-то спрашивает меня: «Ты не знаешь, кто это стоит у окна? Такое знакомое лицо, а вспомнить не могу. И самое скверное, что он со мной поздоровался», – а, думаю, ты тоже!

Современная психология знает методы борьбы с комплексами. Но я боюсь излишнего рвения в этой борьбе. Человек без комплексов – машина.

Когда я была девочкой, в нашем доме жили мама с дочкой. Мама – стройная блондинка с голубыми глазами и немного кукольным лицом, что мне тогда чрезвычайно нравилось. Дочь – похожая на мать, но все черты крупнее и оттого несколько расплывшиеся, ширококостная и лишенная материнской грациозности. Почему-то они попадались на глаза чаще, чем другие соседи, и я была уверена в неслучайности наших пересечений. Эта пара служила мне постоянным напоминанием, что я – некрасивая дочь признанной красавицы, и каждая встреча бередила постоянно ноющую болячку. Мучило не подтверждение безусловного факта, а то, что все меня жалеют так же, как я до слез жалела незнакомую девочку. Я не любила выходить на улицу вместе с мамой.

Прошло не просто много лет, несколько десятилетий. И случилось так, что я познакомилась с той девочкой. Ее мамы уже не было в живых, а сама она оказалась слегка увядающей, но все еще очень привлекательной, интересной женщиной.

Гуси-лебеди

Угасание

Наша жизнь – росинка.

Пусть лишь капелька росы

Наша жизнь – и все же…

Исса

(перевод с японского Веры Марковой)

У моей няни, по несчастью так и оставшейся в девках, было приданое, из которого в Москву привезла она три предмета: полотенце с мережкой и красными петухами, вышитыми крестиком (домотканое, разумеется), шаль с узорчатой каймой, связанная монашками специально для девичьих сундуков с приданым, и знаменитая перина. Уж как она приволокла эту перину из деревни – не представляю, но в детстве не было слаще забавы, чем скакать по этой настоящей пуховой перине, утопая при каждом приземлении. Я обожала вытаскивать белоснежные пушистые веточки, стараясь сначала сквозь ткань нащупать очин, а потом с трудом протиснуть перышко между плотно пригнанными нитками. Тетя Паня говорила, что пух этот «гусиный, не то лебединый», и мне казалось естественным, что такое оперение имеют сказочные гуси-лебеди, которых не увидишь ни в каком зоопарке. Полотенце с петухами висело много лет у мамы на кухне, не знаю, где теперь, а шаль по сю пору у меня, я оборачиваю ею поясницу, когда схватывает радикулит.

С периной пришлось мне встретиться много десятилетий спустя, в тетипаниной старости. Физически она была еще крепка, но что-то в сознании сдвинулось, и любимым занятием стало просить подаяние. Я всего однажды наткнулась на нее, и с тех пор избегаю этого места, у «Макдоналдса» на Пушкинской площади. Она ходила туда не потому, что денег не хватало: и сбережения были, и пенсия, и родители мои подбрасывали, а так – для развлечения. И эти вот деньги она складывала в полиэтиленовые мешочки, намертво затягивая каждодневную добычу тугим узлом, и прятала под перину. Собственно говоря, это уже была не перина и даже не матрас – грязный полосатый мешок, в котором перекатывались свалявшиеся комья некогда дивного невесомого пуха.

А бабушка моя была в трезвом уме и твердой памяти до последнего дня. Я поняла, что она собирается в последнее путешествие, когда однажды бабушка назвала меня мамой. Я пришла к ней, она, по обыкновению тут же отправилась на кухню ставить чайник, чтобы угостить меня – от нее у меня фамильная тяга к сладкому, – и позвала: «Мама, иди, чай готов!» А потом, уже в комнате, где царил безупречный порядок, долго рылась на журнальном столике, пока с облегчением не вытащила из стопки газету. «Вот, записала, чтобы не вылетело из головы. – На белой кайме газеты крупно и немного коряво было написано – ОБУЗА. – Не хочу быть обузой».

Тетя Паня окончила свои дни в клинике Ганнушкина. У нее странным образом смягчились черты лица, и она глядела на мир, казалось, не различая отдельных предметов, а вбирая картинку целиком.

Но иногда взгляд у нее становился не просто осмысленным, а будто она на время обретала иное, сверхчеловеческое зрение. Так смотрят только люди, готовящиеся к перелету в неведомые края, где – как знать – обитают и гуси-лебеди…

«Травка зеленеет, солнышко блестит…»

Воспоминания

Я тело в кресло уроню,

Я свет руками заслоню

И буду плакать долго-долго,

Припоминая вечера,

Когда не мучило «вчера»

И не томило чувство долга.

Николай Гумилев

Самые ранние воспоминания. Их два. Помню раскрытое окно и на нем ажурную белую занавеску (теперь, думаю, тюлевую). Она волнами ходит туда-сюда, то надуваясь парусом, то опадая. Главное – ощущение опасности, что она улетит (сейчас понимаю – на улицу). А за окном звуки, причем не обычный фоновый шум, а чуть дребезжащий звон. Отчетливо вижу дырочки на занавеске, которым постоянное движение не дает сложиться в узор. Это, несомненно, квартира родителей моей мамы – под окнами ходил трамвай. Помню стол, на котором разложены карты ромбовидным рисунком вверх (до сих пор не понимаю, почему оборотная сторона карт называется рубашкой), ясно отпечаталось, что переплеты косых клеточек были сине-красными. Чьи-то руки перебирают карты и ставят две «домиком», а под ними – флакончик с красной крышечкой. Это наверняка играла со мной моя бабушка, мама отца, которая очень любила пасьянсы. Больше я ничего о ней не помню, она умерла, когда мне не было и трех лет.

Завидую людям с ранней памятью. Думаю: если эти ничтожные мгновения, застрявшие в моем сознании, так важны для меня, как же богаты те, у кого младенчество навсегда осталось частью жизни, а не рассказами старших.

Никакие фотографии и любительские фильмы, конечно же, не могут заменить внутренней памяти, а способны лишь пробудить ее. Хотя куда чаще толчок дают не прямые напоминания, а самые неожиданные и парадоксальные ассоциации.

В ранней юности послали меня в Кисловодск лечить таинственные боли в суставах, которые потом столь же таинственным образом прекратились. Случилось так, что по сей день этот опыт для меня уникален – никогда больше не доводилось мне провести целый срок в санатории. Среди множества назначенных процедур, включавших на равных правах и прогулки по горам с их целебным воздухом, и разнообразные массажи и ванны, была новинка – аутогенная тренировка. Тогда это было что-то странное и мистическое, волнующе связанное с запрещенным Фрейдом, которым, конечно же, страстно увлекались многие мои друзья, передавая из рук в руки потрепанные дореволюционные издания или же едва читаемую пятую машинописную копию на папиросной бумаге. Я не могла причислить себя к адептам его теории, а все, связанное с толкованием сновидений, казалось мне откровенной подтасовкой. Но, тем не менее, любая щелочка в запретное была ценна, и я отправилась в довольно большой зал, уставленный казенными высокими топчанами, душно пахнущими новым дерматином. Все окна были намертво занавешены плотными шторами. При входе каждому выдавались подушка и колючее казарменное одеяло. Пациентам было предложено лечь на спину, и началось теперь уже такое известное: «Ваша правая рука теплая и тяжелая, ваша левая рука и т. п.» Музыка тихонько играет, такая мелодичная… «Представьте себе, – говорит неестественно сладким, тягучим голосом врач с явственным украинским акцентом, который меня отчаянно раздражает и рушит все надежды подчиниться ему, хотя кто-то слева уже сладко посапывает, – представьте себе что-нибудь очень приятное, вызовите какое-нибудь такое воспоминание, которое бы умиротворяюще на вас подействовало, вспомните любимый пейзаж, вот как у Пушкина «Травка зеленеет, солнышко блестит…». Я ничего вообразить и без того не могла, а тут еще такое. Опять все вешают на Пушкина! Это же Плещеев, да к тому же рассмешившее меня когда-то указание, что нехитрый стишок про ласточку не оригинален, а публикуется в разделе переводов и означен как перевод Плещеева из неизвестного поэта с польского (под вопросом!). Так или иначе, я ничего не смогла воскресить в памяти и очень мучилась. И потом много раз, видя что-нибудь красивое, думала: «Это надо запомнить, чтобы было что в нужный момент себе представить».

С определенного (для каждого своего) возраста начинаешь фиксировать внимание на каких-то моментах, копить их и иногда даже пересчитывать, как Скупой рыцарь заветные монеты. Как деньги «под старость» или «на черный день». Постепенно это занятие становится частью жизни, отвоевывая новые и новые пространства. Банальное «чтобы было, что вспомнить», своего рода «запас на будущее» – наверное, естественный страх перед старостью с ее сужающейся палитрой впечатлений.

Быть может, медицина и знает ответ, но мне всегда кажется мистикой, что старики отлично помнят бывшее с ними много-много лет назад, но напрочь забывают произошедшее вчера либо только-только. Можно грешить на защитные механизмы, сохраняющие случившееся с человеком, бывшим в расцвете сил, но отчего же тогда не пропадают бесследно, а часто даже становятся навязчивыми неприятные воспоминания?

Когда депрессия цепко хватает за горло и не нашептывает, а прямо-таки вопит, что никогда уже не будет ничего хорошего, да и было ли оно вообще, пресловутая сила воли противостоять ей неспособна. Одни лишь воспоминания могут вернуть утраченное равновесие и надежду. Многое повторяется, многое поправимо, многое зависит от тебя самого.

…Я терпеть не могу зиму, всегда мерзну и каждый год переживаю страх, что снег никогда не растает, а деревья не покроются листьями. Несколько лет назад я «запомнила» дивный вид на высокий берег Волги, куда за березовую рощу падает каждый вечер огненный шар солнца. Я теперь всегда могу закрыть глаза и представить, как «травка зеленеет»…

Почему?

Любовь

Любви моей ты боялся зря,

Не так я страшно люблю…

Новелла Матвеева

У нас дома петь как-то не было принято. Наверное, именно поэтому те две песни, которые время от времени даже не пела – напевала мама, так врезались мне в память. Первая – «Случайный вальс». Долгие годы ничего более пронзительного, чем двое, молча танцующие вальс в пустом зале, я себе не могла вообразить. А просьба «скажите хоть слово», где мольба, подчеркнутая скупым, но таким выразительным «хоть», дополнена трогательным «сам не знаю о чем», неизменно выжимала из меня слезы. Ни с какой войной у меня эта песня не связывалась, просто двое, сведенных судьбой в маленьком городке. Но это еще была не главная песня. А главная, кто-то говорил, что это чуть ли не народная мексиканская, то ли испанская песня, – вот она:

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой,

И в том краю далеком

Буду тебе женой…

Дальше выяснялось, что она готова быть сестрой, если у него есть жена, согласна даже быть чужой, лишь бы оказаться в том «далеком краю», рядом с любимым. И за слова «чужая мне не нужна» хотелось растоптать, разорвать в клочья неведомого его. Было мне лет восемь, может быть, десять, отношения полов волновали меня мало, но предательство рвало душу на части, казалось крушением мира, катастрофой, всем чем угодно, только почему-то не казалось несправедливым, ведь так непреложно важно было любить и так второстепенно – быть любимой.

Откуда произрос этот безоглядный романтизм?

И почему он остался на всю жизнь?..

Хороший человек

Совесть

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.

И. А. Крылов

Хорош белый свет. Одно только не хорошо: мы.

А. П. Чехов

В моем детстве почти у всех девочек были косы. На фотографии нашего 1-го «Б» только еще у одной ученицы, кроме меня, волосы короткие. Я не знаю точно, но могу предположить, что таким образом берегли мои кудри, что жалко было туго их стягивать. Впервые волосы до плеч я отрастила к концу школы, но к тому времени косы перестали быть единственной допущенной в школу длинной прической, поэтому был у меня «хвост», было что-то вроде пучка, а вот кос не было никогда. Не было, впрочем, и никаких мучений по этому поводу, кроме разве что двух-трех школьных спектаклей из красивой сказочной жизни, когда подругам в дополнение к бальным платьям делали роскошные, совершенно преображавшие их прически, а мне приходилось довольствоваться каким-нибудь накинутым на голову шарфом.

Потом я прочитала легенду о леди Годиве и ее жестоком муже графе Леофрике, притеснявшем народ изуверскими налогами и не внимавшем просьбам сердобольной супруги уменьшить размер дани. И наконец, это чудовище согласилось, но при условии, что леди Годива проедет обнаженной по улицам города. Граф был уверен, что выставит жену на стыд и осмеяние, но побледневшая леди выехала верхом на лошади, распустив до пят великолепные рыжие волосы. Жители же, решив поддержать свою заступницу, оставались в домах с закрытыми ставнями. Граф был вынужден сдержать свое обещание. А потом я увидела в альбоме о Дрезденской галерее картину Риберы «Святая Инесса», где приведенная на казнь юная мученица за христианскую веру тоже была прикрыта только своими волосами и покрывалом, которое подал ей спустившийся с небес ангел.

Не знаю, какое отношение все это имеет к предмету разговора, и сама удивляюсь, почему в ответ на слово «стыд» всплыли такие странные ассоциации. Вот говорят: ни стыда, ни совести. Но понятие «совесть» – это не только «стыд», но еще и «вина». Когда-то пятилетний сын моей подруги в пылу игры ударил в детском саду мальчика, и у того из губы пошла кровь. Как он потом плакал и сквозь слезы повторял: «Я – преступник, меня надо посадить в тюрьму!» Сейчас у него у самого двое детей. И он вырос хорошим человеком.

С годами я все меньше обижаюсь на окружающих, все больше пытаюсь оправдывать их, потому что всех становится жаль (обстоятельства, увы, всегда позволяют находить повод), но главное – я чувствую себя перед всеми виноватой. Перед мамой за то, что моложе, перед одной подругой за то, что красивее, перед другой – за то, что здоровее, перед третьей – что у меня муж есть…

Мне нравится быть такой. Наверное, это гордыня. А те, что по-настоящему хороши, добры, бескорыстны, – руководит ли ими что-то, кроме внутреннего чувства, что иначе нельзя, что иначе совесть замучит, сожжет? Или это тот самый «страх Божий» и есть? С некоторых пор мне стало очень легко просить прощения и совершенно невыносимо не только находиться в состоянии ссоры, но даже выдерживать неизбежные мелкие стычки, независимо от того, на чьей стороне была правота. Можно, наверное, сказать, что в угоду собственному спокойствию я поступаюсь чем-то важным, и это меня постоянно мучает. Но стоит посмотреть вокруг и сопоставить масштабы иных серьезных в наших глазах конфликтов с вечными ценностями или с тем, что принято именовать «вызовами времени», и только тогда судить себя и других. Если судить вообще.

Спешу оговориться: я рассуждаю всего лишь в категориях житейских, никоим образом не претендуя на философский взгляд. Но даже самый случайный набор признаков жизни не может обойтись без совести.

Доктор, пропишите мне сказку!

Болезни

Я – маленький, горло в ангине,

За окнами падает снег.

И папа поет мне: «Как ныне

Сбирается вещий Олег…».

Давид Самойлов

Больше всех лекарств я любила горчичники, потому что эта процедура сопровождалась непременным ритуалом: отец садился на край моей постели и широкой рукой с короткими толстыми пальцами (форму которой я, увы, унаследовала) прижимал прикрытые китайским полотенчиком с райскими птицами в центре мокрые прямоугольники к моей груди. Тут-то и начинался очередной рассказ из жизни удивительного семейства, являвшегося только вместе с простудой. Его звали Дядя Толстый, ее – Тетя Болстая, детей у них не было, зато имелась домработница, привычный персонаж тех лет, тоже с несколько странным именем Лисичка. Дядя Толстый (это было имя, а вовсе не кличка, и не факт, что он был толстым) работал в Министерстве, что звучало для меня таинственно, и часто ездил в командировки, где с ним случались разнообразные курьезы. Сейчас трудно сказать, почему наибольший восторг у меня вызывала история, как Дядя Толстый послал очень важную телеграмму самому Министру и в конце, как положено в телеграмме, написал «целую», вызвав праведный гнев начальства и чуть не вылетев с работы. Грудь уже нещадно жгло, горчичный запах щипал ноздри, но я терпела – запросишь пощады, и жди конца сказки невесть сколько…

Малодушны радости легкой болезни: неотложное становится несрочным, домашние ласковы и предупредительны сверх меры, а ты сам – центр мира, тебе все дозволено, и сладкая временная безответственность убаюкивает и нежит, если, конечно, не мучает водопад из носа или огнем горящее горло. Ни при каких болезнях, удивляя близких, я не теряла аппетита, но набор гастрономических желаний сужался до странного стандарта: жареная картошка, квашеная капуста, докторская колбаса.

По сю пору самой тяжелой болезнью в моей жизни была, как ни странно, корь. Впрочем, именно так и бывает, когда детские болезни настигают взрослых. Я подхватила ее в детском театре, через несколько дней заразила пятилетнюю дочь. У меня была очень высокая температура и устрашавшая даже видавших виды инфекционистов сыпь: молоденькая медсестра, присланная из поликлиники взять кровь на анализ, долго стояла у двери, боясь подойти, и все спрашивала: «А точно не холера?» Болела голова, и было очень жалко себя, до слез. Я и плакала, а когда меня начинали успокаивать, сдерживать рыдания становилось невозможно. Подходила тоже вся в коревой сыпи и ревущая в три ручья дочка и, захлебываясь, умоляла: «Мамочка, милая, не умри, а то меня злая мачеха изжарит на сковородке…». Ясное дело, я уже причитала в голос, краешком сознания проклиная разом все страшные сказки.

А еще я плакала, когда упала на лестнице: ничего особенного, нога подвернулась. Но боль была такая, что встать я некоторое время не могла. Я сидела и плакала даже не от боли, но от досады, что вот – раз, и другая жизнь: никаких тебе вечерних прогулок по снежным дорожкам или зеленым лугам, никакой зарядки по утрам (я еще не знала, что зловредная ступенька навсегда разлучила меня с любимыми горными лыжами и узконосыми зимними сапожками на каблуках). Я сидела и плакала, потому что впервые поняла, как хрупок человек, что такое пресловутый «один неверный шаг»; новое знание с каждой минутой обретало все более расширительный смысл, и страшные картины могущих случиться мгновенных катастроф заслонили уже происшедшую беду. Конечно же, нельзя жить, все время затаившись в тревожном ожидании, но, каким бы смешным это ни казалось, именно на той злополучной лестнице я поверила и в то, что человек смертен.

Почему-то в семье считалось, что я хорошо ухаживаю за больными, причем эта репутация сложилась чуть ли не со школьных лет. Поэтому навидалась я всякого.

Но тяжелее и мучительнее всех болел отец. И сколько раз, сидя у казенных кроватей в бесч исленных больницах, тщилась я отвлечь его рассказами, понимая, что никогда не смогу сочинить историю, которая была бы сильнее боли.

Категория ускользающая

Счастье

Счастья бояться не надо: его нет.

Мишель Уэльбек

Горя бояться – счастья не видать.

Русская пословица

Мой дядя, пианист, был холост и бездетен. Стоит ли удивляться, что меня, маленькую, он обожал, заваливал какими-то немыслимыми подарками и, по воспоминаниям родных, держал разве что не за чудо природы. Мне рассказывали, что он любил подводить знакомых к забору нашей дачи и сквозь просветы в зарослях спиреи, почти скрывавшей сад от улицы, показывать на меня, пятилетнюю, игравшую с большим желтым медведем: «Это – счастье, – повторял он, – вот так я представляю себе рай!»

Счастье – одна из самых ускользающих категорий, и уж наверняка чуть ли не самая субъективная.

Я спрашивала у многих, откуда происходит расхожая цитата: «Человек рожден для счастья, как птица для полета». Почему-то большинству казалось, что это жизнеутверждающий Горький, кое-кто грешил конкретно на пьесу «На дне», вполне могли эти слова вписаться в монолог Сатина рядом с «Человек – это звучит гордо!». Но не зря, как выяснилось, искала я верный ответ. Те, кто его знает, пусть упрекнут меня в невежестве, зато остальные, я уверена, будут поражены не меньше моего. «Феномен, или, другими словами, чудо натуры» – человек, безрукий от рождения, потешая публику за деньги, пишет это изречение ногой на белом листке, так, что выходит «ровная, красивая строчка». «Афоризм сам по себе парадокс в устах феномена», – комментирует это один из персонажей рассказа. Автор – Владимир Галактионович Короленко, название «Парадокс». Никогда не приходило мне в голову, что слова эти не выспренни, а горьки, и суть их глубоко трагична. А заодно, что Короленко – замечательный писатель.

Здесь самое время пуститься в рассуждения о том, как люди бывали счастливы в самых внешне тяжелых обстоятельствах, приводить убедительные примеры, ссылаться на переписку и мемуары времен общественных катаклизмов и народных бедствий, на свидетельства смертельно больных.

Но я не стану этого делать, потому что каждый по себе знает, как, в сущности, мало надо для счастья. Лев Толстой выразил это, как водится, лучше всех. Проиграв в карты огромную сумму, Николай Ростов возвращается в отчаянии домой и слышит, как Наташа поет баркаролу. И вот они, неизменно трогающие до комка в горле банальности, высказанные с гениальным толстовским косноязычием: «О, как задрожала эта терция и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым…»

Это ерунда, что счастье может познать только тот, кто изведал горе. Счастье настигает не только «законно», но и без всякой явной причины и не нуждается в сравнении, его просто-напросто нельзя ни с чем спутать.

Я знаю стольких людей, неспособных просеивать песок жизни, извлекая крупицы счастья. Этот песок просыпается у них между пальцев однородной струйкой, сливаясь в будничный поток дней.

Счастье ярко и кратко, а чем оно дольше, тем страшнее ожидание конца, именно так я понимаю ахматовское «…но длилась пытка счастьем».

Потому и не прав Мишель Уэльбек. Бояться счастья надо. Оно есть!

От «А» до «Я»

Утраты

Homo totiens moritur quotiens amittit suos[2].

В нижнем ящике моего письменного стола пылится с десяток разномастных телефонных книжек. Каждая из них в течение какого-то времени была моей постоянной спутницей, соседкой ключей, кошелька и косметички по сумкам, которые, меняясь, повсюду кочевали на моем плече. Как ни странно, я помню историю каждой записной книжки: вот эта, под лаковой крышкой, привезена как сувенир из Суздаля, а эта – в кожаном футлярчике с кнопкой-застежкой – из Таллинна, а вот зеленая коленкоровая была куплена в теперь уже снесенном магазине канцтоваров у Никитских Ворот за дивную кошачью морду на обложке. Я храню их все, потому что имею привычку переписывать в новую книжку только те телефоны, которые, как мне кажется, бывают нужны более-менее часто, а если что-то понадобится из «прошлой» жизни, можно залезть в письменный стол. Переписывание телефонных книжек – занятие отвратительное. Во-первых, монотонно и уныло. Во-вторых, раздражает: так было привычно, что вот такой-то телефон записан по только мне понятной логике на совершенно неожиданную букву, и ясно помню, что ядовито-зеленой ручкой, а новая аккуратность, пока не нарушится (что, впрочем, происходит быстро) заметками поперек, сбоку, стрелочками и прочей тайнописью, делает собственную жизнь, расставленную в алфавитном порядке, чужой и неестественной.

Но главное – это занятие, неизменно вгоняющее меня в какую-то метафизическую тоску. Выясняется, что многие телефоны, для звонков по которым в свое время не требовалось заглядывать в книжку – цифры автоматически были вбиты в пальцы, – не имеет смысла переписывать в новую, так давно они не были востребованы. От номеров, естественно, мысль перескакивает к их владельцам: когда, почему была нарушена эта связь, что или кто тому виной… Иногда потери вполне объяснимы и необидны: не нашедшее продолжения курортное знакомство, деловые контакты по однократному совместному проекту, а иногда загадка: так дружили, ничто между нами не встало, а просто по неведомому промыслу жизнь развела. Еще хуже, когда чувствуешь собственную вину.

С каждой новой книжкой растет число номеров, которые нет нужды переписывать, потому что хозяин уже никогда больше не поднимет телефонной трубки.

А вот в старые блокноты лучше без крайней нужды и вовсе не заглядывать. Здесь тоска сменяется ужасом. Выясняется, что решительно не можешь вспомнить довольно большое число персонажей. Ну не имеешь ни малейшего понятия, когда, где, зачем пересеклись ваши пути! А ведь было, было, и в судьбе обнаруживаются черные дыры.

В молодости характер утрат был иным. Терялись одноклассники, однокурсники, несмотря на все лицейские клятвы, что, впрочем, вполне нормально. Но тогда, именно в те годы, сколько мы пережили похорон заживо, провожая друзей в эмиграцию в полной уверенности, что навсегда, и без всякой надежды на встречу. Как-то мы с моей лучшей подругой, живущей в Швеции, а потом с моим первым мужем, живущим во Франции, попытались вспомнить круг нашего общения в студенческие годы. В России не осталось почти никого. Наступающий 1971 год мы встречали очень весело и многолюдно, в квартиру нас набилось человек под тридцать. Сейчас в России живу одна я… Тогда мы не знали слов «единый мир», а все билеты были one way.

Мы стали старше, и все больше стало настоящих похорон. Дедушки, бабушки, родители, друзья постарше, а потом и помоложе…

Но когда в храме я подаю записки о здравии и за упокой, о многих я не знаю, в какой список включить…

«Хорошо-то ка-ак!»

Радости тела

Какой бы удар ни поразил человека, он в тот же день, много на другой – извините за грубость выражения – поест, и вот вам уже первое утешение.

И. С. Тургенев

Кружево – прекрасная вещь,

но глоток свежей воды

в жаркий день гораздо лучше.

И. С. Тургенев

Когда мне было тринадцать лет, я впервые увидела настоящую деревню. Сильно тронутые близостью столицы подмосковные поселения, конечно же, не в счет. Мне показалось, что я переместилась туда в машине времени, а не с помощью железной дороги, так мало она напоминала привычную, чинную, курортно-купейную. На минутных стоянках поезд буквально брали штурмом, а вагон был даже не плацкартный, а общий, где на каждой полке по трое с вещами. Моя няня везла меня к себе на родину, в Брянскую область.

О деревне я уже подробно писала. Сейчас скажу только, что именно там я познала, что существуют радости тела. Я вставала на заре вместе с семьей брата тети Пани, включалась в сельские тяготы и, к ее вящему изумлению, провела так все каникулы. Для меня полным открытием была отрада физического труда, ликование усталых мышц, честно завершивших дневной урок, торжество желудка, заслужившего «жаренку» с салом и разливающийся внутри дурман рюмки самогона, который почитался полезным девочке после тяжелой крестьянской работы…

В школе нам раз и навсегда объяснили, что Тургенев – певец природы. Остальное про его творчество пришлось узнавать в процессе чтения и перечитывания. Два эпиграфа к этой главке вовсе не унижают одного из любимых моих классиков, а просто говорят о том, что он менее других стыдился естественных слабостей человека. В «великом и могучем», по его же определению, русском языке есть слова «натура», «природа» и «естество» и соответствующие прилагательные, не стопроцентно совпадающие по своей семантике. В основных европейских языках (как подтвердили мою догадку специалисты) эти понятия происходят от латинского natura, и тонкая разница между «натуральным», «природным» и «естественным» не просматривается. Здесь же речь идет о естественных человеческих проявлениях как учитывающих его эволюционное происхождение. Из школьного курса биологии известно, что люди и обезьяны входят в высший отряд млекопитающих – приматов. Впрочем, некоторые философские системы, в частности, учение Рудольфа Штайнера, утверждают, споря с теорией Дарвина, что не человек произошел от обезьяны, а наоборот – обезьяна произошла от человека, это просто отставшая в своем развитии часть человечества. Лично мне такое предположение кажется хоть и не вполне логичным, но уж точно высоко педагогичным: не будешь развиваться, не будешь работать над собой, бог весть куда можешь угодить при возможных последующих разделениях рода людского.

Я с детства терпеть не могла цирк и поражалась, когда все кругом им восхищались. Мне он казался насилием на потеху публике над зверями и людьми. Уже одно появление клоуна на арене вызывало у меня слезы стыда за всех, заполнивших огромный амфитеатр и готовых хохотать тем громче, чем унизительнее будет положение, в котором вот-вот окажется так старающийся быть смешным человек. И в то же время я как зритель очень любила и люблю спорт, где, казалось бы, человек тоже непонятно ради чего себя насилует. Разница по сей день остается для меня принципиальной, хотя внятного объяснения дать не берусь. Но что точно: спорт имеет прямое отношение к радостям тела. А животные, которые становятся членами семьи и показывают по команде разные кунштюки, тоже совсем не то, что в цирке. Кстати сказать, не исключено, что люди держат дома кошек и собак вовсе не из одиночества, а из подспудной боязни позабыть собственные корни, из признания того факта, что мы часть природы и все, что касается тела, – не стыдно.

Природа и есть та точка, где физическое переходит в духовное, где смыкаются радости тела и радости души. Я читала воспоминания человека, который долгое время сидел в тюрьме. Нет, он не был узником совести, а отбывал срок за какое-то уголовное преступление. Он писал, как в тюрьме глаз тоскует по зелени. Одному из сокамерников в посылке из дома прислали тапочки ядовито-зеленого цвета. И вот эта яркая зелень, родственная окраске деревьев и травы, буквально притягивала взгляд. И только когда он вышел на волю, то понял, как утишала тоску эта неживая бриллиантовая зелень грубой синтетической ткани.

Классическое «Хорошо-то ка-ак!», слагающееся из черно-белого (зимой), желто-красного (осенью) и зеленого (весной и летом) при неизменной небесной синеве и сопровождающееся непременным воздеванием рук, – это зримый момент перехода физического в духовное.

И, может быть, как вершина – плотская любовь, которую мы, допускаю, что напрасно, так прочно связываем с высокими чувствами. Или уж, во всяком случае, с древности, с Кама-сутры, стремимся опоэтизировать, освятить искусством.

Когда в организме что-то разлаживается, ну, скажем, насморк какой-нибудь противный, то, кажется, стоит ему пройти – ничего больше не надо. Мы не замечаем своего тела, пока оно здорово, мы просто живем в нем, как в оболочке, как в платье.

И все философствования становятся ненужными, когда ноги утопают в мягкой траве, когда плечи ласкает морская волна, когда рука любимого ложится тебе на бедро…

Солнечный ветер

Среда обитания

За ночь вьюнок обвился

Вкруг бадьи моего колодца.

У соседа воды возьму.

Фукуда Тиё

(перевод с японского Веры Марковой)

Вообще говоря, красивого в этих птицах ничего нет, обыкновенные черно-серые без особых примет, а голос и вовсе противный – визгливый, резкий. Сначала я различаю разговор двоих, потом в застрехах начинают обсуждать проблемы наступившего сезона несколько голосов… Скоро собака перестает резко вскидываться и поднимать уши при каждом их вскрике, а кот прекращает по-жирафьи вытягивать шею и хищно выпускать когти, когда сверху доносится шуршание крыльев о доски. Галки становятся частью нашей семьи, мы живем под одной крышей.

Птенцы появляются в конце мая. Они будят нас пискливым хором на рассвете, и, кляня свое раннее пробуждение, мы замираем, угадывая, что происходит там, на чердаке: идет ли борьба за принесенного родителем в клюве червяка или наступила пора тихого послеобеденного часа. Потом начинается волнение первых полетов. В середине лета птицы покидают наш дом, а ближе к осени, перед отлетом в теплые края, собираются на деревьях, и удивительно смотреть, как они внезапно разом взмывают вверх, на миг накрывая землю огромной тенью.

Видя, как тщательно вколоченная между бревен пакля начинает развеваться на ветру, соседские хозяйственные мужчины качают головами и в который раз терпеливо объясняют, что надо проконопатить избу как следует, а сверху непременно промазать олифой, тогда птицы паклю не тронут. Я согласно киваю головой, а сама знаю точно, что совету их не последую.

Я родилась в Москве и люблю ее с детства. Тихие переулки центра и шумная Тверская для меня естественная среда обитания. Честно говоря, я не чувствую загазованности воздуха, меня не удручает еле-еле ползущий поток машин и не раздражают натыкающиеся на меня вечно спешащие люди. Бывает, конечно, посетуешь на все это, но, скорее, от дурного настроения. Я люблю московские закаты, украшенные урбанистическими приметами: высотными домами, приземистыми круглыми трубами ТЭЦ и устремленными вверх стройными заводскими трубами, закаты, припорошенные всеми мыслимыми дымами, для чего-то нужными человеку.

Но чистота линий природы, открывающаяся вне города, захватывает дух. Поразительно, что к этой красоте невозможно привыкнуть, она не способна наскучить. И остается только повторять, что не бывает двух одинаковых рассветов и закатов, что грациозные кошачьи позы и преданный взгляд собаки выводят из самого мрачного состояния.

Природу, живущую своей таинственной и, конечно же, совершенно не познанной нами жизнью, редко кому удается описать. Хотя иногда великим писателям приходят такие слова, которые способны вызвать физические переживания. Я знаю, что в физике есть понятие «солнечный ветер», не имеющее никакого отношения к ветру, качающему верхушки деревьев. Среди зимы прочитала у Гоголя: «День был жарок, воздух сух и переливался струями», почувствовала волны теплого воздуха, обтекающие тело, и не нашла для них иного названия, как «солнечный ветер».

Я не спутаю только голоса кукушки, вороны, соловья, дятла, чайки, может быть, различу в хоре синицу, но ни знаменитой малиновки, ни жаворонка, никого больше не узнаю. Мне, увы, неведомы имена большинства лесных и луговых трав, как, впрочем, и цветов. Я никогда не понимала удовольствия копаться в земле и клялась, что ни за какие блага в мире не разведу огород. Но когда впервые зацвела посаженная моими руками вишня, в который раз сказала себе: «Не зарекайся»…

«Ненужное зачеркнуть…»

Будущее

Будущее уже не то, что было раньше.

Приписывается Полю Валери

В ранней молодости, лет этак в восемнадцать, мы полны уверенности, что уже взрослые и знаем самих себя. Чем дальше, тем больше нас ждет открытий. Даже гастрономические пристрастия, и те по ходу жизни меняются, а уж характер… (И, кстати сказать, вопреки общепринятому мнению далеко не всегда портится. Как и здоровье, которое с возрастом у многих парадоксально крепнет.) Мои наблюдения показывают, что ровность, логичность, линейность или же резкие смены течения жизни зависят, прежде всего, конечно, от внешних обстоятельств, но не в последнюю очередь от типа личности. Хотя не все здесь просто и логично. Ни авантюрностью, ни охотой к перемене мест и занятий я никогда не отличалась. Но открытием, совершенным недавно, не могу не поделиться.

Представим себе, что лет десять назад мне дали бы список из, скажем, ста пунктов и попросили вычеркнуть то, чего со мной не может произойти (естественно, имелись бы в виду вещи, зависящие от самого человека, находящиеся в его власти).

Честно и пристально вглядевшись в перемены, случившиеся в отчетные десять лет, я с невероятным изумлением констатировала, что жизнь моя изменилась круто и непредсказуемо и что есть пункты, которые я вычеркнула бы как на сто процентов невозможные, ставшие сегодня реальностью.

И – самое интересное: именно эти пункты, немыслимые десять лет назад, теперь составляют едва ли не главное содержание моей жизни.

Нужны ли дополнительные доказательства прихотливости судьбы?

С тех пор я не устаю проповедовать, что каждый не так уж много знает о себе и просто обязан, полагаясь на промысел Божий, верить, что у него многое впереди, быть может, лучшее. И следовать не помню кем сформулированному девизу: «Сегодня – первый день твоей оставшейся жизни».

Пока человек жив, у него есть будущее. Будущее – это главный признак жизни.

Примечания

1

Елена Холмогорова. Улица Чехова, 12 (серия «Биография московского дома»). М.: Московский рабочий, 1987.

2

Человек умирает столько раз, сколько он теряет близких (лат.).

Content

Елена Холмогорова
Бегущей строкой

«Я на твоем пишу черновике…»

Перечень утрат

Планета Юшино, или Сталк по заброшкам

Интернациональная улица, синий забор

Где эта улица, где этот дом?.

«Здесь я бессмертен…»

Палата мер и весов

«Живые помощи»

«Радуйтесь с трепетом!»

Мокрые ветки на фоне серого неба

«Быть по-моему вели!»

Земное

«Доля ангелов» и кошка-копилка

Подпоручица Киже

Среди шума словаря

«Тоже мне Лев Толстой!..»

«Но можно ли быть ближе…»

Дон Кихот, Акакий Акакиевич и ослик Иа-Иа

Анатомическая кожа

Слова играют нами, или На Плешке под рукой

Не по канве

Создавать и оживлять

На коленях у Антона Рубинштейна

Тогда опустеет Париж

Вид на революцию из окна

«Но это же не может длиться до бесконечности…»

Белые садовые ромашки

Избранные сны

На самом деле

Похвала ночным кошмарам

Из пункта А в пункт Б

Похвала верхоглядству

Послесловие, или Двадцать пять лет спустя

Любовь к отеческим гробам

«Дело может кончиться финалом…»

Некруглая дата

Сонет из цикла «Другу»

Сонет из цикла «Другу»

Соседи по светлому будущему

Признаки жизни Вариации

Семейство вьюрковых, отряд воробьиных Страсть

Парный портрет Комплексы

Гуси-лебеди Угасание

«Травка зеленеет, солнышко блестит…» Воспоминания

Почему? Любовь

Хороший человек Совесть

Доктор, пропишите мне сказку! Болезни

Категория ускользающая Счастье

От «А» до «Я» Утраты

«Хорошо-то ка-ак!» Радости тела

Солнечный ветер Среда обитания

«Ненужное зачеркнуть…» Будущее

Примечания