Сергей Капков

Королевы второго плана

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Капков С. В., текст, фото, 2022

© Оформление. ООО «Лингвистика», ООО «Бослен», 2022

Мои великие старухи

Я всегда любил кино и актеров. Родители покупали мне открытки с фотографиями звезд экрана, и по текстам на обороте я учился читать. А потом радостно узнавал этих людей в фильмах. Когда стал взрослее, начал интересоваться биографиями артистов, выписывал журнал «Советский экран», покупал книги о них. А в 1991 году, будучи студентом Московского химико-технологического института им. Д. И. Менделеева, оказался корреспондентом редакции газеты «Менделеевец». Мне показалось, что этого достаточно для знакомства с теми актерами, о которых никогда не читал в прессе и чьих фотографий не было в моей коллекции. Поскольку никакого профессионального опыта у меня еще не было, я подумал, что начинать надо… с бабушек. Они добрые, разговорчивые, не обидят! Так и получилось. Для некоторых моих героинь я оказался единственным журналистом в их биографии. С иными подружился на долгие годы, и эти удивительные женщины стали мне почти родными. Еще не имея четкого представления, что делать с этими интервью, я сочинил легенду, будто собираюсь писать книгу об актрисах старшего поколения. Они верили и рассказывали… А книга выходит только сейчас, спустя ровно тридцать лет с момента моей первой беседы…

Валентина Токарская

Имя Валентины Георгиевны Токарской я узнал не в театре и не благодаря кино, а вычитал в газете «Вечерняя Москва». Заметка была посвящена юбилейному спектаклю Театра сатиры «Молчи, грусть, молчи…». На фотографии артист Юрий Васильев стоял на одном колене перед эффектной зрелой дамой в белоснежном парике. Сразу было понятно, что это настоящая актриса, с интересной биографией, захватывающей историей жизни, удивительным профессиональным багажом за плечами… Так бывает довольно часто: смотришь на человека и сразу понимаешь – о-о-о, да там целая судьба!..

Под фотографией в статье была подпись: «Старейшая актриса труппы В. Токарская». Никогда раньше не слышал эту фамилию, но запомнил. Специально посетил спектакль «Молчи, грусть, молчи…». А уже через год увидел Токарскую на телеэкране. В дуэте с Александром Ширвиндтом впервые на всю страну бывшая звезда мюзик-холла, бывшая пленная, бывшая заключенная ГУЛАГа рассказала потрясающую историю своей жизни. Это был 1991 год, мы только-только узнавали трагические подробности биографий Леонида Оболенского, Зои Федоровой, Татьяны Окуневской, Лидии Руслановой, Вацлава Дворжецкого, Вадима Козина, Эды Урусовой, и каждое новое откровение становилось сенсацией. У Валентины Токарской славы было поменьше, а потому мне не хватило одной передачи, хотелось узнать о ней больше.

Вскоре я дебютировал как журналист в студенческой газете, получил удостоверение корреспондента и посчитал, что имею полное право напроситься к актрисе на интервью. В Театре сатиры мне любезно дали домашний телефон Валентины Георгиевны, и – о чудо! – она согласилась. Наше знакомство продлилось пять лет.

Я написал о ней несколько статей, сделал радиопередачу, а годы спустя – сценарий телепрограммы. Мы часто перезванивались, я бывал в ее маленькой квартирке в Гнездниковском переулке, пересмотрел весь репертуар Театра сатиры и даже сделал фотопортрет для пригласительного билета на ее последний юбилейный вечер. Валентина Георгиевна Токарская стала первой актрисой, которая подарила мне дружбу и дала путевку в профессиональную творческую жизнь.

* * *

Старая женщина с безразмерной дамской сумкой на груди замерла у перехода через Тверской бульвар. В задумчивости она не заметила, как машины остановились и для пешеходов загорелся зеленый свет. Вдруг боковое стекло ближайшей иномарки опустилось и наружу высунулась рука с новенькой десятирублевой купюрой. Поначалу женщина не поняла, что бы это значило, рука же настойчиво сунула десятку ей в сумку. Светофор подмигнул, и машина рванула с места.

«Да я богаче вас!» – придя в себя, крикнула вслед женщина. Но никто ее уже не слышал.

Этот эпизод народная артистка страны Валентина Токарская будет пересказывать потом как анекдот. Чувство юмора не изменяло ей никогда – ни в бурной мюзик-холльной молодости, ни в фашистском плену, ни в сталинских лагерях, ни в глубокой старости, когда актриса оказалась за пресловутой чертой бедности и расположенный рядом «Макдоналдс» ежедневно доставлял ей на дом бесплатные гамбургеры и пирожки. Конечно, Валентина Георгиевна не была богаче владельцев той иномарки, но к своим девяноста годам она уже ни в чем не нуждалась. Неожиданно о легендарной актрисе вспомнили «на самом верху» и начислили президентскую пенсию, присвоили звание народной артистки России. Да и в родном Театре сатиры появились так называемые коммерческие спектакли, за которые неплохо платили. Так что Токарская не жаловалась. Хотя совсем недавно еле сводила концы с концами.

Когда-то Валентина Георгиевна была действительно одной из самых богатых и красивых актрис Москвы, но жизнь посылала ей одно испытание за другим, то балуя щедрыми подарками, то отбирая всё до последней крошки. Эта женщина была трагически одинока. Бог не дал ей ни братьев, ни сестер, ни детей, ни внуков. Друзья с годами уходили. Мужчины, которых она любила, предавали.

* * *

Валентина Токарская родилась в 1906 году в Одессе. О своих родителях она говорила так: «Моя мама была немка, а папа – актер. Моя творческая жизнь началась с того, что мама меня родила и не стала кормить грудью. И мне наняли кормилицу, у которой было очень хорошее молоко, какого сейчас не делают. Поэтому я так долго живу».

Семья переезжала из города в город в зависимости от того, в какой антрепризе отец получал работу. Училась Валентина в Киеве в Фундуклеевской гимназии. В октябре 1915 года гимназию посетила вдовствующая императрица Мария Федоровна, супруга Александра III и мать последнего русского императора Николая II, и самое первое выступление будущей актрисы состоялось именно перед царствующей особой. Маленькая Валечка читала монолог Чацкого: «Не образумлюсь… виноват…»

«Нас выводили на встречу с ней в рекреационный зал, – вспоминала Валентина Георгиевна. – Правда, не всех. Только тех, кто по блату. Я как раз была блатной, так как не хотела и не любила учиться, и со мной занималась сестра нашей классной дамы. А классная дама сама отбирала учениц, которые пойдут приветствовать царицу, – каждой отводилось место, кто где будет стоять, делать реверанс, и я, благодаря ее сестре, всегда была среди избранных».

Отец, провинциальный актер Георгий Иосифович Токарский, не мог долго оставаться на одном месте, поэтому вскоре бросил семью. Он сколотил труппу актеров-любителей и отправился в поездку по Украине. Одна из «любительниц» стала его новой женой.

Мама Валентины, Елена Николаевна, не работала никогда, поэтому зарабатывать пришлось дочери. Тринадцатилетняя Валечка училась в балетной школе и выходила на сцену в балетной массовке в опере, а иногда танцевала в кино перед сеансами. Когда становилось особенно голодно, Валя шла на рынок менять вещи на продукты.

«С началом Гражданской войны власть в Киеве менялась каждый день – то белые придут, то красные, то зеленые, а то и поляки… – рассказывала Токарская. – Когда пришел Деникин, в городе начался настоящий парад. Солдаты въехали в город на лошадях, их встречали дамы в белых платьях, в огромных шляпах, кидали цветы и обнимали лошадей. Но какие бы “цвета” в Киеве ни появлялись, все обязательно пьянствовали. И, конечно же, по всему городу шли погромы. Маме это страшно надоело, и, когда в Киев пришли немцы, мы уехали в Ташкент».

Там шестнадцатилетняя Валентина вышла замуж за оперного певца Сергея Лебедева. Он был тенор, пел главные партии в «Пиковой даме», в «Паяцах», а она была солисткой балета и вспоминала это время так: «Помню, была очень смешная оплата труда – появились сначала миллионы, потом миллиарды, и каждый день деньги менялись. У меня даже сохранилась афиша, на которой написано, что она стоит пять миллиардов. Если у тебя появлялись деньги, их тут же надо было потратить, потому что завтра всё будет стоить дороже. И так было до 1924 года, пока не ввели червонец, который стал конвертируемым рублем…»

Супруги отправились в Москву на биржу труда, куда приезжали актеры разных жанров, собирались в коллективы и гастролировали по всей стране. Им повезло: они оказались в достаточно солидной труппе с хором и оркестром, и на следующий сезон Токарская с мужем уехали в Новониколаевск. А в середине 1920-х Валентина навсегда покончила с балетом. Танцевала она превосходно, но всегда мечтала петь. На актрису обратили внимание, пригласили в оперетту. Обладая эффектной внешностью и не очень сильным голосом, Валентина играла не героинь, а так называемых субреток или женщин-вамп. Мужу повезло меньше – он долго не мог найти места, уехал в глубинку и стал слать Вале нудные письма с требованием ехать к нему в оперу. Супруга ответила категорично: «Я ни за что не оставлю оперетту, не буду больше танцевать, и, видимо, мы больше не встретимся». Лебедева она не любила. Юной актрисе вскружили голову успех, многочисленные поклонники и внимание со стороны главного режиссера труппы Григория Лирова. Но вскоре она оставила и его. Приглашений было всё больше, качество творческих коллективов – всё выше, Токарской стали предлагать бенефисы. Ее перетягивали из одной труппы в другую, и в конце концов она дослужилась до солидной, престижной оперетты с хором, оркестром, приличным жалованьем и известным режиссером Дмитрием Джусто.

Джусто сделал Валентине предложение, и даже состоялась помолвка. Но Токарской был еще памятен первый неудачный брак. Сергей Дмитриевич Лебедев был старше жены, по-своему заботился о ней, даже издалека давал советы в письмах, пытался контролировать каждый ее шаг. Валентину это тяготило, потому Джусто она отказала, твердо решив, что на первом месте должна стоять если не карьера, то хотя бы деньги. И лишь когда во время гастролей в Баку в Токарскую влюбился местный «хозяйственник», она вышла замуж вторично. У него была своя квартира, и довольная Елена Николаевна – наконец-то появилось что-то свое – в этой квартире осела. Но и этот брак длился недолго: очень разными людьми оказались молодожены. Да и тяга к материальным ценностям в советские годы не приветствовалась властями. «Мужа арестовали за то, что он умел делать деньги», – пояснила однажды Валентина Георгиевна. Ни имя его, ни дальнейшая судьба неизвестны.

Вновь – дороги…

* * *

«В Ленинграде меня нашел знаменитый кинорежиссер Яков Протазанов, – вспоминала Токарская. – Он искал героиню для своих “Марионеток” и приехал смотреть меня. Я исполнила для него танец с веером и спела песенку из оперетты “Розмари” по-английски. Он записал ее на пленку и уехал. А через некоторое время мне позвонили и пригласили на кинопробу. Когда я приехала в Москву и вошла в студию “Межрабпомфильм”, то первое, что услышала, была моя песенка. Ее гнали по радио по всей студии. Думаю, что Протазанову понравилось то, что я спела именно английскую песенку. Он же ставил заграничный фильм. А во-вторых, ему просто надоело смотреть актрис – всех примадонн московских и немосковских».

Токарскую встретили блистательные партнеры – Анатолий Кторов, Сергей Мартинсон, Михаил Климов, Николай Радин, Константин Зубов, Леонид Леонидов, Михаил Жаров, обаятельный звукооператор Леонид Оболенский, тонкий композитор Леонид Половинкин, непревзойденный балетмейстер Касьян Голейзовский, внимательный ассистент режиссера Александр Роу (именно он, а не Протазанов, увидел Токарскую на сцене и рекомендовал на роль Ми).

Шел 1933 год. Валентина Георгиевна была еще совсем неопытной в кино, она ничего не понимала в съемках, где всё надо учитывать: камеру, свет, предполагаемого партнера. Протазанов потом ей так и сказал: «К сожалению, я с вами мало работал».

«Это был очень жесткий режиссер, требовательный, – признавалась актриса. – Он всегда ходил с палкой и вместо “Стоп!” кричал: “Halt!” Я его боялась. И вдруг однажды он дал мне двадцать копеек за одну сцену, которую мы разыграли с Мартинсоном: “Возьмите! Хорошо сыграли”».

Так или иначе, «Марионетки» имели шумный успех. Валентина Токарская стала звездой. Новая протазановская кинокомедия позволила ей ездить по стране с концертами и неплохо зарабатывать. Тогда же кинорежиссер Юлий Райзман собрался снимать детектив о французской шпионке с Токарской в главной роли. Начали работать над сценарием, а с Валентиной Георгиевной стала заниматься дама из французского консульства – обучать манерам, языку, подбирать наряды. Фильм запретили, но дружба осталась. Дама привозила Валентине из Парижа парфюм и наряды, в которых актриса блистала в Москве и сводила с ума советскую богему.

Не сложилась работа и с Михаилом Калатозовым: не утвердили сценарий. Режиссер был увлечен Валентиной Георгиевной и как актрисой, и как женщиной, но она оставалась к нему холодна. Других предложений в кино не последовало. Громко заявив о себе в «Марионетках», Токарская надолго оказалась отлученной от экрана. Она не умела и не хотела играть «девушек полей», а в ее любимом жанре варьете (или просто музыкальной комедии) работали только Александров с Орловой.

Зато актрису пригласили в Московский мюзик-холл, где она мгновенно заняла лидирующее место, слегка потеснив острохарактерную Марию Миронову. При всех своих талантах Мария Владимировна была человеком злопамятным, поэтому обиду затаила на всю жизнь. Много лет спустя, когда Токарскую уже никто не помнил, а Миронову знала вся страна, Мария Владимировна отзывалась о своей коллеге пренебрежительно, говорила, что ставить их на одну творческую ступеньку нелепо. Когда Валентине Георгиевне исполнилось восемьдесят лет, Театр сатиры пригласил на юбилейный вечер Миронову. Она долго отказывалась и только под нажимом сына Андрея всё-таки заглянула на несколько минут и поздравила юбиляршу.

В 1930-е актрисы очень дружили и были в центре внимания всей театральной и околотеатральной публики. Токарская познакомилась с Ильфом, Петровым, Катаевым, Олешей, Никулиным, Зощенко. Это была дивная компания, которая приняла Валентину Георгиевну не только потому, что она была примадонной Мюзик-холла и украшала их общество. Первая красавица Москвы (как ее тогда называли) была остроумной, интеллектуальной и независимой. Она великолепно играла в бильярд, шахматы и преферанс, увлекалась детективами и лихачила на автомобиле. Эти умения сражали мужчин наповал.

Легендой стала история знакомства Токарской с чемпионом мира Хосе Раулем Капабланкой. Валентина Георгиевна оказалась едва ли не единственной женщиной, посетившей шахматный турнир в Москве. После матча она пришла в «Артистический клуб», излюбленное место столичной богемы, где вновь увидела знаменитого кубинца. Директор ресторана неожиданно предложил Капабланке сразиться в шахматы с примой Мюзик-холла. Удивленный чемпион подсел к Валентине Георгиевне за столик и вытащил карманные шахматы. Актриса пошла е2-е4, он ответил е7-е5, она взялась за коня… Капабланка немедленно поднял руки вверх и произнес: «Я сдаюсь!»

Московский мюзик-холл 30-х годов – это очень небольшая труппа: Борис Тенин, Сергей Мартинсон, Владимир Лепко, Лев Миров, Людмила Чернышёва, Ольга Жизнева, Мария Миронова, Эммануил Геллер, Рина Зеленая. Все веселые, озорные, поющие и танцующие. Музыку писал Исаак Дунаевский, пьесы – Илья Ильф, Евгений Петров, Валентин Катаев, Владимир Маяковский, Демьян Бедный. Оркестром дирижировал Дмитрий Покрасс, танцевали знаменитые тридцать гёрлз под руководством Касьяна Голейзовского, приглашались заграничные номера: клоуны, акробаты, чечеточники. Выступали с собственными номерами Сергей Образцов, Григорий Ярон, Леонид Утесов, Изабелла Юрьева, Клавдия Шульженко. Художественным руководителем был Николай Волконский, но труппа почему-то его не признавала. Артистам нравилось работать с пришлыми режиссерами, такими как Николай Акимов. Однако спектакли «Под куполом цирка», «Святыня брака», «Артисты варьете» гремели на всю столицу.

Атмосфера в театре царила такая же сумасшедшая, как и сами спектакли. Об этом времени Валентина Георгиевна отзывалась особенно тепло: «Ну, представьте, как мы каждый день играли “Под куполом цирка”! Посреди сцены стоял фонтан – якобы холл в отеле, и в этот фонтан все падали, потому что кто-то из персонажей бил всех входящих в этот холл палкой по голове. Все летели в этот фонтан, и так повторялось каждый день. У нас был такой бродвейский дух – ежедневно один и тот же спектакль на протяжении трех месяцев. И это до того уже стояло в горле, что нужна была разрядка. И Владимир Лепко нашел выход из положения: когда в этом самом фонтане скапливалось энное количество человек, он доставал кастрюльку с пельменями и чекушку водки и всех угощал. Не знаю, было ли видно это с галерки, ведь театр-то почти тот же самый – сегодняшний Театр сатиры. Правда, нет лож, где сидел Горький и плакал от хохота, достав огромный белый платок. Это была правительственная ложа, но из правительства у нас никого никогда не было. Зато кинорежиссер Александров приходил на спектакль “Под куполом цирка” перед тем, как поставить свой фильм “Цирк”, – пьеса ведь та же. Он несколько раз смотрел наше представление, чтобы не повторить у себя ни эпизода. А я была той самой иностранкой, которую в “Цирке” играла Любовь Орлова. Только там ее звали Марион Диксон, а у нас она называлась Алиной. И всё-таки наш спектакль был смешнее. В сцене со Скамейкиным, которого играл Мартинсон, у нас были не настоящие львы, а собаки, одетые в шкуры львов. Эти замшевые шкуры застегивались на молнии, в последний момент надевались головы, и собаки были безумно возбуждены. Они выбегали, лаяли, кидались на Скамейкина, и это было так смешно, что зрители падали со стульев».

Кстати, Любовь Орлова как-то призналась, что на экране стремилась подражать тому, что делала на сцене Валентина Токарская, так как считала ее своим кумиром. Может быть, это преклонение отчасти и помешало пробиться Валентине Георгиевне на экран. Двум звездам на одном Олимпе было бы тесно, а у Токарской не было такого мужа, как у Орловой.

Тридцатые годы были самыми счастливыми в жизни Валентины Токарской, время шуток, веселья, розыгрышей, смеха и поклонников. В ее уборной из стены торчал большой, толстый гвоздь, на который актриса нанизывала письма зрителей. Были смешные, малограмотные письма, были очень тонкие и изысканные. Один человек писал даже до 80-х годов: начал, когда она играла в Мюзик-холле, и продолжил, когда она вернулась в Москву из Воркуты.

За Валентиной Токарской ухаживали… да кто только не ухаживал! В книге Галины Полтавской и Наталии Пашкиной «Звезды далекой свет немеркнущий… Валентина Токарская»[1] опубликованы фрагменты многих писем, адресованных актрисе поклонниками. В нее были влюблены писатели, музыканты, артисты «больших и малых академических театров», режиссеры – от Акимова до Калатозова.

Кстати, будущий каннский лауреат Михаил Калатозов страшно злился, что Валентина не отвечала ему взаимностью. Его пылкие признания в любви чередовались с горячим кавказским гневом. Говоря о тонкости и чувствительности ее актерской натуры, он тут же ругал возлюбленную за невежественность, незнание поэзии, нежелание читать и писать длинные письма. Он критиковал Валентину за отсутствие требовательности к себе и приверженность «легкому жанру». Вот отрывок из его письма, написанного после закрытия Мюзик-холла: «…Обладая данными настоящего творческого диапазона, вы сами ограничиваете свои творческие возможности, и причина эта, во-первых, – в романтизации этого европейского мистингетовского жанра, со всякого рода фоли-бержевскими трю-ляля. Вы вбили себе в голову, что это ваш жанр, лелеете где-то в глубине сердца “высокие качества” этого искусства. И невозможность, вернее, ненужность этого жанра на нашей сцене создает в вас творческую депрессию, как в девушке, которая всю жизнь искала “героя” своей жизни, так и не нашла, осталась старой девой с истерией на почве половой неудовлетворенности…»

Калатозов со всей своей грузинской прямотой и горячностью бил не в бровь, а в глаз. Валентине Токарской – самоучке, не имевшей в творчестве учителей, читать эти строки было обидно. Она действительно нашла себя в жанре водевиля, мюзик-холла, варьете и в душе осталась преданной ему до конца жизни, до девяноста лет…

Долгие годы считалось, что знаменитый вальс «Ваша записка в несколько строчек», без которого не обходился ни один концерт Клавдии Шульженко, был написан специально для певицы. Но это не так. Поэт Павел Герман подарил его Валентине Токарской. В те годы лирическая песня-воспоминание никак не соответствовала темпераменту жизнерадостной примадонны мюзик-холла. Много позже в ее архиве найдут и бережно сохраненные записки от друзей, и эмоциональные признания поклонников, и веточки засушенных цветов – поэт очень точно предсказал будущие ощущения актрисы. Но тогда она об этом не задумывалась, а наслаждалась жизнью. И петь отказалась. На одном из концертов начинающая певица Клавдия Шульженко пожаловалась на бедность своего репертуара, и Токарская отдала ей свою «Записку». С ней Шульженко стала лауреатом 1-го Всесоюзного конкурса артистов эстрады в 1939 году. Герман очень огорчился.

Спустя годы имя Шульженко гремело на всю страну, а о Токарской почти никто не вспоминал…

Мюзик-холл закрыли неожиданно, в 1936 году. Как говорила актриса: «Кричали, что мы иностранцы, что это не советский театр, кому он нужен?! Извините, каждый день зал был набит битком. Полные сборы! И по воскресеньям два раза аншлаги! Бешеная прибыль государству! Никого это не интересовало. Помещение отдали Театру народного творчества, который через год закрылся, так как никто туда не ходил».

Токарская получила приглашение в Театр сатиры и с этого момента стала актрисой драматической. Что любопытно, открылся этот театр в 1924 году в Большом Гнездниковском переулке, в подвале знаменитого дома Нирнзее, где Валентина Георгиевна проведет последние годы жизни. Затем «Сатира» переехала на Садово-Триумфальную, где позже, в 50-е, откроется «Современник», а театр переберется через площадь в то помещение, где когда-то располагался Мюзик-холл. Так что Токарская вновь вернется на свою самую любимую сцену. Вот такой круг…

Основал и возглавил коллектив Давид Гутман, под свое крыло он собрал превосходных комиков: Федора Курихина, Сергея Антимонова, Павла Поля, Еву Милютину, Рину Зеленую, еще неизвестных Москве Фаину Раневскую, Бориса Петкера, Дмитрия Кара-Дмитриева, пригласил прекрасных драматургов. В репертуаре были скетчи, миниатюры и обозрения, актуальные и вызывающие смех узнавания. Следующий главный режиссер Театра сатиры Николай Горчаков изменил репертуар, сделав ставку на пьесы не только современных драматургов, но и классиков мировой драматургии, он обновил труппу. Три его главных приобретения, три бриллианта – Владимир Хенкин, Владимир Лепко и Валентина Токарская. И хотя в «Сатире», в отличие от Мюзик-холла, Валентина Георгиевна уже не была примой, не являлась женой главного режиссера, не могла диктовать условия, как некоторые другие ее коллеги, она, несмотря на жесткую конкуренцию, была плотно занята в репертуаре и занимала свое место в блистательной труппе. Токарскую ввели в старые спектакли, стали репетировать новые. Были у нее интересные роли: Беатриче в «Слуге двух господ», миссис Хиггинс в «Пигмалионе», героини старинных водевилей и легковесных современных комедий Шкваркина. Но всё это было не то. Тоска по мюзиклам, опереттам и варьете будет одолевать Валентину Георгиевну всю дальнейшую жизнь.

Но любые муки творчества – ничто по сравнению с тем, что принесла актрисе война.

* * *

Тринадцатого сентября 1941 года бригада № 13 в количестве 13 человек с 13 рублями суточных выехала на фронт. Возглавил коллектив директор ЦДРИ Лев Лебедев. В группу вошли два певца, Виктор Мирсков и Надежда Политикина, юная драматическая актриса Руфина Бригиневич, клоун Александр Бугров, цирковое трио музыкантов-акробатов Макеевых – Александр, Валентина и Владимир, аккомпаниатор по фамилии Розенберг. Театр сатиры представляли четверо: Яков Рудин, Рафаил Корф, Рафаил Холодов и Валентина Токарская.

«Помню, мы смеялись над этим роковым совпадением, не зная, что жизнь наша уже раскололась пополам, на до и после этого дня, – вспоминала десятилетия спустя Валентина Георгиевна, комментируя цифру 13 в их судьбе. – Первые дни было спокойно. Выступали в лесу на сдвинутых грузовиках. А в начале октября начались бомбежки. В штабе нам сказали: “Кое-где просочились немецкие танки. Хотите, мы отправим вас домой? Или в тыл?” Мы молчали. Я лично до того трусихой была, что на фронт-то через силу поехала. Конечно, я домой хотела. А Корф, старейший из нас, самый мудрый, заслуженный, говорит: “Неудобно как-то… Что ж мы уедем?.. Мы уж свой месяц доработаем и тогда поедем”. И отправились в так называемый тыл. Вот ведь как бывает, мхатовцы повернули домой – хоть пешком, хоть ползком, но вернулись живы-здоровы. А нас в ту же ночь подняли в землянках, посадили в грузовики и повезли куда-то. Но из кольца вырваться мы уже не смогли…»

Артисты попали в окружение, им пришлось оставить грузовик, бросить музыкальные инструменты, вещи и пробираться сквозь лес пешком. С Владимиром Макеевым произошел психический шок, он выскользнул из рук товарищей, бросился в лес и исчез навсегда. На рассвете 7 октября артисты попали под минометный и пулеметный обстрел противника. Рафаил Холодов был дважды ранен в ногу, Валентина оставалась около него, остальные разбежались кто куда. Токарскую и Холодова взяли в плен, но тут же разлучили, поскольку Холодов сам идти не мог. Много позже выяснится, что Рудин, Мирсков, Политикина, Розенберг и руководитель бригады Лев Лебедев погибли сразу. Руфа Бригиневич, оказавшись одна в окружении, решилась на службу в немецкой концертной бригаде и почти сразу погибла от рук советских партизан, расстрелявших грузовик со свастикой, в котором перевозили артистов. Старейшину Корфа, по легенде, немцы повесили в Ельне, хотя официально он пропал без вести.

Враг наступал настолько стремительно, что, казалось, ничто не в силах его остановить. Пленных было огромное количество, на всех не хватало конвоиров. Когда дошли до деревни Семлёво, Валентина Георгиевна незаметно вышла из колонны. Вскоре она неожиданно встретила семейную пару циркачей Макеевых и клоуна Бугрова. Позднее разыскала в госпитале Рафаила Холодова и буквально похитила его. Тут же уничтожили холодовские документы, где была указана его национальность – еврей.

О тех событиях Валентина Георгиевна впервые рассказала в 1980-е. Андрей Миронов под впечатлением решил поставить спектакль «Прощай, конферансье!», пьесу написал Григорий Горин. Но зрители не знали всей правды, которую актриса открыла лишь в начале 1990-х: «Тут опять в мою жизнь ворвался голод. Копали мерзлую картошку. Старушка, которая нас сначала приютила, теперь выгнала: “Надоели вы мне тут! Сидите у меня на шее! Нечем мне вас кормить, убирайтесь!” Пошли на другую квартиру. А когда вывесили объявление о всеобщей регистрации в управе, мы решили сказать, что работаем артистами, – есть же театр в городе. Можно и с концертами выступать, хоть что-нибудь заработаем. Зарегистрировались. На следующий день пришел немец русского происхождения – из тех, кто уехал сразу после революции, – и предложил показаться ему, представить возможный репертуар. Мы говорим, что нам и надеть-то нечего. “У нас здесь склады есть. Мы дадим вам записку, берите что найдете”. Пошли мы на склад, а там уже кроме марли ничего нет. Я себе подобрала какие-то трехкопеечные босоножки, Валя Макеева помогла сшить из марли бальные платья. Случайно встретили в Вязьме танцевальную пару Платоновых, которая тоже с бригадой попала в окружение. Вместе с ними сделали небольшую концертную программу. Я пела французскую песенку, которую исполнял Мартинсон в “Артистах варьете”, Макеев играл на гитаре, Бугров – на пианино. А Холодов был страшно цепким к языкам, поэтому он почти сразу освоил немецкий и вел у нас конферанс. Выспрашивал, какие у них шутки, выяснял особенности их юмора. Под конец мы все хором пели “Волга-Волга, мать родная”, эту песню немцы знали. Посмотрели нас и разрешили выступать. Со временем мы с ними даже подружились. Они приходили к нам в гости, приносили продукты, сочувствовали. Эти немцы были прекрасны. Они первыми шли воевать – красивые, высокие. Один из них как-то показал нам портрет Ленина – дескать, он партийный, но скрывает. Вскоре весь этот цвет нации погиб, остались хлюпики…»

Однажды к русским артистам присоединился знаменитейший берлинский конферансье Вернер Финк, взял над ними шефство. Фашисты призвали его в армию и самым откровенным способом пользовались его популярностью: достать бензин, боеприпасы и так далее. Отказать ему никто не мог. Финк съездил в Берлин, привез Валентине Георгиевне концертное платье, а также аккордеон, ксилофон и саксофон, выхлопотал артистам паек, и раз в день они получали пищу. Выступали и в русском театре для русской публики. По воспоминаниям очевидцев, Токарскую всегда встречал шквал аплодисментов. Артисты стали неплохо зарабатывать, смогли купить теплую одежду.

В 1942-м Финк уехал в Берлин и не вернулся. «Вероятно, его арестовали, так как он никого не боялся, говорил что хотел и ругал Гитлера», – предполагала Токарская. На самом деле судьба Вернера Финка сложилась счастливо. Известен его афоризм: «Я стою за любое правительство, при котором я не должен сидеть, если я за него не стою». Он прожил долгую жизнь, выступая до последних дней на эстраде и снимаясь в кино.

Бригада попала к другому немцу, который обращался с пленными как с рабами. Началась муштра. С отступлением артистов погнали с собой: Смоленск, Могилев, Гомель, Барановичи, а потом всё дальше и дальше до самой Германии. В Берлине Токарская и Холодов выступали для русских военнопленных, которые были расселены в небольших городах и работали по хозяйству на владельцев земель.

В конце войны кто-то всё-таки донес, что Холодов еврей. Его арестовали. «К тому времени мы с ним были уже, по сути, мужем и женой, – признавалась Валентина Георгиевна. – На все мои вопросы отвечали: “Не ждите, он не вернется”. Я тут же начала бешено действовать: одну свою знакомую русскую девушку, очень хорошенькую, говорящую по-немецки, попросила мне помочь разузнать, где он, что может сделать для него жена. Наконец выяснили, что Холодов в больнице. А попал он туда, потому что был жестоко избит, избит до полусмерти, до неузнаваемости. Начала подавать бесконечные петиции, пыталась убедить их, что Холодов русский, просто он был прооперирован в детстве, что он по происхождению ростовский донской казак. Этой же версии придерживался и Холодов – мы ее заучили еще в Вязьме. В конце концов мы привели двух так называемых свидетелей: одну старую актрису из Смоленска и эстрадника Гаро из Москвы (все почему-то в Берлин попали). Они засвидетельствовали, что знали деда-бабку Холодова, его родителей, что он самый настоящий донской казак, – к счастью, у немцев смутное представление о казачестве! И в апреле 1945-го его всё-таки выпустили».

Полгода они провели в польском городе Жагане – выступали перед солдатами, возвращавшимися на родину. Токарскую за это премировали… аккордеоном.

В Москву артисты попали только в декабре. На улице Горького Рафаил вдруг направился в другую сторону. «Ты куда?» – спросила Валентина. «Домой. У меня жена, семья». «Прощайте, Рафа», – только и сказала она.

Скоро они встретились вновь. На этот раз в пересыльном пункте по дороге в Воркуту…

* * *

Следователь говорил Валентине Георгиевне заученную фразу: «Ну, расскажите о ваших преступлениях». «Каких преступлениях? – не понимала актриса. – О чем он? Что я могла в плену сделать? Я же не героиня. Партизан искать? Я не знаю, где они могли быть. Ни одного партизана в глаза не видела. Кушать мне как-то надо было, у меня есть профессия, вот я этой профессией и занималась, чтобы не умереть с голоду. Если виновата, значит, виновата».

Суда не было, была тройка. 14 ноября 1945 года Токарскую Валентину Георгиевну приговорили к четырем годам – самый маленький срок. А Холодову дали пять лет, потому что ершился: «Как же вам не стыдно? Я столько вытерпел! Меня били!» Ему возражали: «Но ведь отпустили же? Милый, так просто не отпускают! Не может быть, чтобы тебя не завербовали». Докричался до того, что получил лишний год.

Конфискации имущества у Токарской не было. Одному из тех, кто проводил в ее квартире обыск, приглянулся аккордеон, и он в надежде на конфискацию инструмент забрал. На вокзале перед этапом Валентина Георгиевна увидела его вновь: прибежал к поезду и притащил ее аккордеон. Этот человек помог Токарской выжить. В Вологде, в пересыльной тюрьме, начальство страшно обрадовалось при виде музыкального инструмента: «Будешь для нас играть!» – «Но я не умею, – оправдывалась актриса. – Я только на рояле играю». – «Ничего-ничего, все наши музыканты такие!» В этом маленьком лагере вчерашнюю звезду отправили на общие работы – вытаскивать на берег огромные бревна, которые приплывали по реке. Каждый вечер Валентина Георгиевна валилась без сил. Помогла врач, устроила ее в санчасть медсестрой, научила выписывать по-латыни лекарства, ставить клизмы и делать подкожные впрыскивания. Вечерами актриса участвовала в художественной самодеятельности.

Там же, в пересыльном лагере, Токарская во второй раз спасла своего Холодова. Перед тюрьмой был двор, где дальнейшей участи ожидали приехавшие эшелонами из Москвы. Она каждый день бегала туда посмотреть, не привезли ли… И дождалась. Летом 1946-го увидела его, печального и бритого наголо. Побежала к начальству: «Приехал человек, который вам нужен! Он придумает и поставит совершенно роскошный спектакль, создаст невиданную художественную самодеятельность! Снимайте скорее его с этапа и придумайте для него какую-нибудь должность!» И сработало. Рафаила назначили заведующим этой самой самодеятельности, так называемым «придурком». Но ни о каком продолжении романа речи уже не шло. «Прощайте, Рафа!»

Потом на Токарскую пришла заявка из Воркутинского театра. Именно этот театр и стал шансом не погибнуть среди миллионов, умиравших на лагерных работах. Именно там она сыграла свои лучшие роли, о которых в Москве могла только мечтать: Диану в «Собаке на сене», Елизавету в «Марии Стюарт», Ковалевскую в «Софье Ковалевской», Ванду в оперетте «Роз-Мари». Сыграла Джесси в «Русском вопросе», Глафиру в «Волках и овцах», Бабу-ягу в «Аленьком цветочке», играла в спектаклях «Мадемуазель Нитуш», «Вас вызывает Таймыр». Сама поставила две оперетты – «Баядеру» и «Одиннадцать неизвестных». За это начальство выдало ей сухой паек: сахар, крупу, чай и кусок мяса. Работали «без фамилий», заключенных запрещалось указывать в программках и рецензиях.

Окружение было потрясающим: с одной стороны, писатели, актеры, музыканты, знаменитый художник Петр Бендель пишет портрет примадонны, с другой – убийцы и грабители.

Валентина Георгиевна иногда рассказывала про своих «подруг» по ссылке: «Перед тем, как рассадить нас по вагонам, чтобы везти в Воркуту, я попала в комнату без мебели, где сидят воровки. Вижу главную: черненькая, хорошенькая, вокруг нее шестерочки бегают. Я уже ученая, знаю, как надо себя вести: “Девочки, возьмите меня к себе в компанию. У меня есть еда, давайте покушаем вместе”. На меня выпялились, как на сумасшедшую: чего это фраер так себя ведет?! С другой стороны, раз я сама предлагаю, почему бы не пообедать? Сели в кружок, поели. Они остались страшно довольны. Во всяком случае, сапоги не украли. Так и поехали с этой девкой. Играли в самодельные карты, в “шестьдесят шесть” – я всегда была заядлой картежницей! Но если видела, что моя “подруга”, проигрывая, начинала злиться, я незаметно поддавалась ей от греха подальше. Так мы добрались до Воркуты…

Там я как-то сломала ногу, лежала в больнице с другой воровкой. Ее муж ходил на грабежи и обязательно убивал. Он не мог оставить свою жертву живой, потому что считал, что этот человек на него донесет. А она шла за мужем и выкалывала жертве глаза, так как оба были уверены, что последний увиденный при жизни человек как бы фотографируется в зрачках навсегда. Но тут появилась другая девка, которая влюбилась в ее мужа и решила избавиться от нее – подлила ей в вино кислоту и тем самым сожгла весь пищевод. Наш хирург, тоже заключенный, пришивал ей этот пищевод кусочками ее же кожи, делал операцию поэтапно. А кормили ее так: в пупок втыкали воронку, куда лили жидкую пищу. Вот эта мадам тоже со мной дружила. Жуть!»

После срока Валентина Токарская так и осталась в Воркуте, Москву нельзя было даже посещать. Ни родных, ни друзей в других городах у нее не было. А в Воркуте ее все уже знали, дали большую комнату в общежитии, платили жалованье. В отпуск можно было поехать куда угодно, кроме столицы, и актриса ездила в Ессентуки, в Крым, в Прибалтику…

* * *

«Тут мне нагадали, что после всех перемен, которые произойдут со мной в недалеком будущем, меня будет ждать блондин, у которого есть ребенок. Я сказала: если седой может сойти за блондина, пусть ждет, хотя бы и с ребенком. Черт с ним!»

Так в 1948 году Валентина Токарская писала своему любимому человеку Алексею Каплеру. Актриса и драматург познакомились в Воркуте, где лауреат Сталинской премии отбывал срок за то, что крутил роман с дочерью Сталина, юной Светланой Аллилуевой. Каплер, как и Холодов, числился в «придурках» – целыми днями бегал по городу и всех подряд фотографировал. У него была мастерская, которую Валентина Георгиевна посещала тайком, зная, что может поплатиться за это пропуском. В Каплера нельзя было не влюбиться. В Токарскую – тоже. Роман вспыхнул мгновенно.

Отсидев пять лет, Алексей Каплер отправился в отпуск и нарушил предписание – заехал в Москву. Его тут же арестовали и дали еще один срок. Отправили в Инту на общие работы. Он был на грани отчаяния, писал, что готов покончить с собой. Спасли его только письма Валентины:

«Я боялась, что ты не выдержишь удара. Но судьба сжалилась надо мной, сохранила тебя для меня, и, если тебя хоть капельку греет, что ты имеешь преданного на всю жизнь человека, ты будешь держаться, и верить, и надеяться на лучшие дни. Что касается меня, то я живу только этим – увидеть тебя!..»

Алексей Яковлевич был видным, любвеобильным мужчиной, о его романах ходило множество историй. Родственники Каплера не воспринимали Токарскую всерьез, называли ее «воркутинской половинкой» и «заначкой». Лагерные друзья опасались, что слухи об их глубоких чувствах и серьезных отношениях дойдут до Москвы. И только после произошедшего с ним несчастья каждому стало ясно, что теперь Заначка окончательно вступает в свои права.

«Я ни разу, ни одной из них не сказал даже в порядке шут- ки, даже из приличия ни одного ласкового слова, а не то чтоб там “люблю”, – писал Каплер Валентине о своих увлечениях. – Потом произошла у меня в жизни самая настоящая революция – это ты. И я к тебе не только не успокаиваюсь, но с каждой минутой всё больше люблю, всё больше привязываюсь, всё больше ценю. И я даже подсознательно совершенно не представляю себе жизни без тебя…»

Вновь встретились они в 1953-м, когда умер Сталин, и сразу расписались. А в 1961 году развелись. Первые годы жили на деньги Токарской. Ее с радостью приняли на работу в Театр сатиры, что было редкостью: далеко не всех репрессированных ждали в родных коллективах. Каплеру работы не давали. Наконец заказали сценарий фильма «За витриной универмага», где главную роль он писал для жены. Но, конечно, с ее «подпорченной биографией» Токарской не позволили сыграть директора фабрики по пошиву костюмов. Да и внешне она не очень походила на советскую героиню.

Постепенно жизнь налаживалась, оба стали хорошо зарабатывать, купили дачу, машину, а потом и машину для Валентины Георгиевны. Она сдала на права и даже проехала за рулем два раза. Второй раз угодила в кювет и машину тут же продала.

Последние три года их брак существовал лишь формально. Валентина Георгиевна узнала о романе мужа с поэтессой Юлией Друниной и ушла от него. Каплер пытался сохранить дружеские отношения, писал ей отовсюду о своих творческих планах, постановках, поездках. Сначала делал вид, будто ничего не произошло, потом умолял смириться с его новой жизнью и в память о перенесенных испытаниях остаться близкими людьми. Токарская не отвечала на письма и бросала телефонную трубку.

Валентина Георгиевна всегда знала, что Каплер человек неверный. Она предполагала, что их брак может быть недолгим. Дочь Сталина Светлана пыталась вернуть «Люсю», даже приходила к Токарской в театр, когда та вернулась в Москву. По воспоминаниям Светланы Иосифовны, актриса ответила ей: «Не обольщайтесь. Он всегда был неверным человеком, это такая натура…» Разрыв Валентина Георгиевна переживала очень тяжело. Ее коллега по театру Нина Архипова утверждала, что она была близка к самоубийству.

После развода Алексей Яковлевич предложил жене поделить квартиру и дачу, но Валентина Георгиевна оставила ему всё и вновь оказалась одна. Теперь уже навсегда.

Своя квартира у Валентины Токарской появилась только под старость. До войны (да и после) почти все артисты, даже самые знаменитые, жили в коммуналках. Будучи звездой Мюзик-холла, Токарская поселилась у костюмерши Раисы Белозеровой, затем получила комнату на Тверском бульваре, потом переехала в Оружейный переулок, а после возвращения из ссылки вновь оказалась на улице.

Раиса, или, как называли ее все в окружении Валентины Георгиевны, Райка, оказалась в жизни актрисы единственным близким человеком. Она была самым преданным другом. Когда Токарскую сослали в Сибирь, Раиса устроилась проводницей и возила ей продукты, одежду, книги. Потом стала курьером между Валентиной и сосланным в Инту Каплером. Раиса вывезла в Москву весь его архив, а ему возила передачи и спасительные письма от Валентины. А после их разрыва актриса вновь пришла жить к подруге.

Когда Валентина Георгиевна наконец получила отдельную квартиру, Райка готовила еду, убиралась, помогала по хозяйству. Актриса составила на нее завещание, но Раиса Белозерова скончалась раньше.

Они и после смерти вместе. Их прах помещен в одну нишу в Донском колумбарии…

* * *

В 1956 году Валентина Токарская снялась в кино – сыграла шпионку Карасеву в первом советском детективе «Дело № 306». Фильм, говоря современным языком, стал блокбастером. Детектив, а тем более экранный, в СССР был большой редкостью. В «Деле» присутствовали все необходимые для этого жанра атрибуты: стрельба, погони, шпионские пароли, разоблачения. Был обаятельный, симпатичный следователь – Борис Битюков, мудрый милицейский начальник – Марк Бернес, очаровательная, взбалмошная блондинка – Людмила Шагалова и опасная шпионка, работавшая в аптеке под именем Карасевой Марии Николаевны. На самом же деле звали ее Магда Тотгаст. Она же Фишман, Ованесова, Рубанюк, Иваниха. Впервые с советского киноэкрана прозвучали слова: «На пушку берешь, начальничек? Не выйдет!» И произнесла их именно Валентина Токарская, игриво закрутив на лбу локон и выпустив в Бернеса струйку папиросного дыма.

Фильм посмотрели десятки миллионов человек, причем неоднократно. «Пирамидон в порошках есть? Тогда дайте в таблетках. Две пачки. И одеколон “Лесная вода”», – цитировалось повсюду к месту и не к месту.

Токарскую вспомнили не все, ведь после «Марионеток» прошло двадцать лет, и бывшая звезда, конечно же, изменилась. Зато теперь ее узнавали повсеместно. Особенно – на фоне слухов и сплетен о недавней отсидке. Любопытно, что критики картину разгромили, досталось и исполнителям главных ролей. Похвалили только Токарскую.

«Почему режиссер Рыбаков пригласил вас на эту роль?» – спросил я ее однажды. Валентина Георгиевна задумалась, а потом ответила: «Я только вернулась из заключения, и режиссер, видимо, решил, что я буду правдива в этой роли. Да и самой мне было очень интересно сыграть такую героиню, ведь я очень люблю детективы».

Никто не знает, что Токарская даже занималась самиздатом детективов, которые в СССР почти не печатали. Студенты переводили на русский Чейза, Агату Кристи, многих других мастеров этого жанра, а Валентина Георгиевна сама печатала на машинке тексты на папиросной бумаге с тремя-четырьмя копирками, относила их в типографию, где листы сшивали и помещали в обложку. От всего процесса актриса получала ни с чем не сравнимое удовольствие.

Кинематограф больше не баловал Токарскую хорошими ролями. Было лишь несколько эпизодов, самый яркий из которых – в картине «Испытательный срок». Токарская в образе эффектной и томной крупье ходила между игорных столов и величественно-монотонно возвещала: «Делайте ставки, господа!» И вновь зрители ее заметили, и вновь ей стремились подражать, потому что к этой актрисе, как ни к какой другой, подходит словосочетание «яркая индивидуальность». А еще критики применяли к ней такой термин, как «изысканная утонченность». Валентина Георгиевна и на сцене, и на экране играла преимущественно иностранок и женщин-вамп с утонченными манерами и неповторимым шармом.

«Положение человека, бывшего в годы войны на территории Германии, а потом угодившего в сталинскую ссылку, не позволяло Токарской выдвинуться на первый план, – писала в книге “Валентин Плучек. В поисках утраченного оптимизма” многолетняя помощница худрука Театра сатиры Галина Полтавская. – К ней нельзя было привлекать особое внимание, ее долго замалчивали, о ней не писали, про нее не рекомендовали говорить…» Может быть, поэтому и не снимали в кино. Но в театре всё равно не забывали, любили, давали небольшие роли, которые Валентина Георгиевна играла всегда блистательно, с выдумкой.

Говорят, что Токарская была лучшей Марселиной в советско-российской истории спектакля «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Безусловно, Татьяна Пельтцер тоже была хороша, но она трактовала этот образ со своей излюбленной бытовой характерностью, Токарская же наделила героиню присущими ей манерами гранд-дамы, с которыми севильская ключница смотрелась особенно иронично. Однако исполнитель роли Фигаро Андрей Миронов по настоянию мамы добился того, чтобы в первом составе и на всех ответственных спектаклях Марселину играла именно Пельтцер.

В труппе звездного Театра сатиры Валентина Токарская занимала особое место. Не имея почетного звания, она тем не менее никогда не перечислялась наравне с другими «незаслуженными», что называется, через запятую. Все знали, что это легенда, достояние, великий талант. За глаза ее звали графиней. Из любого пустячка Токарская делала шедевр. Ее Лунатичке в феерическом «Клопе» посвящали отдельные статьи и стихотворные оды, она была очень смешной Фимой Собак и Еленой Станиславовной в «Двенадцати стульях», эксцентричной Сурмиловой в «Гурии Львовиче Синичкине», а сексапильная княжна Павликова из «Обнаженной со скрипкой» сводила с ума зрителей-мужчин.

Если актриса долго не получала новых ролей, она подходила к Валентину Николаевичу Плучеку и требовала ввода в массовку: «Вы только позвольте мне выйти на сцену, а дальше я сделаю всё сама». Плучек восхищался Токарской, но выпустить ее в массовке боялся: понимал, что Валентина Георгиевна невольно сосредоточит всё внимание зрителей на себе. Токарская поистине была человеком-театром.

Как уже говорилось, в героинях Валентины Георгиевны не было никакого быта, а была несколько изломанная манера, которая завораживала, несмотря на возраст. Поэтому неожиданной и для зрителей, и для самой актрисы стала роль деревенской бабки Секлетиньи в спектакле «По 206-й…» Василия Белова. Ее старушка оказалась простой и хитроватой одновременно. Секлетинья искренне любила своих односельчан, безропотно подставляла голову под ножницы мальчишек и так же безропотно ехала в райцентр на заседание суда, где путалась в показаниях, защищая непутевых мужичков. «Сколько в ней тепла и юмора! – писал знаменитый критик Юрий Дмитриев. – И никак нельзя понять, действительно ли она так уж глуха или притворяется тугоухой, когда это ей выгодно. Без преувеличения поставим эту старуху – по бытовой правде, душевности, глубине, человеческой характерности – в один ряд со знаменитыми старухами Малого театра В. Н. Рыжовой и М. М. Блюменталь-Тамариной. Похвала очень высокая, но заслуженная. Секлетинья – Токарская в большой степени помогает созданию в спектакле атмосферы деревенской жизни».

Эту роль Валентина Георгиевна очень любила. Телевидение, увы, обошло вниманием этот спектакль, как и многие другие, где играла Токарская. К счастью, сохранились несколько постановок, которые сегодня можно увидеть в интернете: «Обнаженная со скрипкой», «Интервью у весны», «Наследники Рабурдэна» и «Эцитоны Бурчелли», а также одна из самых известных постановок театра «Маленькие комедии большого дома», в которой была занята чуть ли не вся труппа. Там актриса играла роль Киры Платоновны – старой пианистки из ЖЭКа, преданной домоуправу Шубину, которого с блеском играл Анатолий Папанов. Когда все жильцы разбежались по своим делам и мечта Шубина организовать хор рухнула, Кира Платоновна осталась рядом и предложила расстроенному мечтателю спеть дуэтом его любимую песню «Пой, ласточка, пой». После премьеры на программке постановщики спектакля Ширвиндт и Миронов написали: «Дорогая Валентина Георгиевна! Спасибо за тонкую, мягкую и очень трогательную игру как на пианино, так и в сцене. Спасибо за всё!»

* * *

Киношники вспомнили о Валентине Токарской после рождественской телепередачи Эльдара Рязанова из Дома ветеранов кино, в 1991 году. На встречу со старейшинами пришли самые известные и популярные артисты театра и эстрады. Среди приглашенных был и Александр Ширвиндт. Его напарник – Михаил Державин – не смог приехать, и Ширвиндт взял на съемку Токарскую. Валентина Георгиевна с присущим ей юмором вкратце рассказала свою биографию, а затем спела старинную кабацкую песню «Мой милый Джон». Успех был фантастическим. Актрисе шел восемьдесят шестой год.

«После этого меня пригласили сразу три молодых кинорежиссера, – рассказывала Валентина Георгиевна. – В одном фильме я должна была сыграть старуху-убийцу из семнадцатого века. Действие происходило в старом замке, моя героиня принимала постояльцев, убивала их и делала чучела. На съемки другого фильма надо было ехать в Одессу, и я отказалась из-за дороги. Третий фильм – “Вино из одуванчиков” по Брэдбери. Везде – главные роли. Но вышло так, что на первой же съемке после восьми часов непрерывной работы у меня от перенапряжения лопнули глазные сосуды, и я чуть не умерла. Так что все режиссеры перепугались: “Помрет старуха на площадке, потом за нее отвечай…” А на съемках “Вина из одуванчиков” я попросила разрешения надеть очки – у меня опять было плохо с глазами. Мне не разрешили, пришлось отказаться. Так что, если эпизод какой сыграть – пожалуйста, а главную роль я уже не потяну».

В жизни актрисы появилась энергичная однофамилица, режиссер Вероника Токарская. Плодом их совместных усилий стал документальный фильм «Валентина Георгиевна, ваш выход!» Вероника сумела отыскать в архивах уникальные кинокадры из спектаклей не только Театра сатиры, но и Мюзик-холла. Только с самой героиней ей пришлось нелегко. Валентина Георгиевна, как личность неординарная и всесторонне одаренная, активно вмешивалась в творческий процесс, порой капризничала, хотя в итоге выполнила всё точно, как требовал режиссер. Фильм получился пронзительным, трогательным и содержательным.

После успешной премьеры женщины задумались о постановке спектакля по рассказам Агаты Кристи – Валентина Георгиевна лелеяла мечту сыграть мисс Марпл. Но этот проект, к сожалению, не реализовался.

Переломным для Валентины Георгиевны стал 1993 год. Первого июня указом президента Токарской было присвоено звание народной артистки России. Сразу, без заслуженной! Вскоре ей была назначена знаменитая президентская пенсия, ее стали буквально разрывать на части журналисты и администраторы телепередач, готовилась к печати книга «Театр ГУЛАГа», включающая воспоминания актрисы о жизни в плену и лагере. У нее проснулся интерес к жизни – ей вновь захотелось жить красиво, талантливо. Она подолгу задерживалась у витрин роскошных универмагов на Тверской, вызывая недоуменные взгляды избалованных продавщиц. Она могла позвонить своей подруге Ирине Михайловне и предложить поехать на новую ярмарку в Коньково, «которую стали часто рекламировать по телевизору», – и они ехали. Валентина Георгиевна неутомимо шествовала по бесконечному ангару, примеряя каждую приглянувшуюся «шмотку» от соломенной шляпки до брюк.

К юбилею Театра сатиры Токарская подготовила музыкальный номер. Десять лет она не играла премьер и теперь расцвела, распрямилась, помолодела, повеселела. Ее номер искрился юмором. Она – Нинон, знаменитость Парижа. Он – Джон, танцовщик кабаре, мулат в красном фраке. У них быстротечная, бешеная и обреченная на трагический финал страсть, которую виртуозно разыгрывали восьмидесятивосьмилетняя Валентина Токарская и двадцатипятилетний Михаил Дорожкин.

Наконец, Токарской дали роль. Как она волновалась! Сначала, по просьбе Плучека, молодой режиссер Михаил Зонненштраль начал репетировать с ней «Гарольд и Мод», но работа не шла, Михаилу не нравилась пьеса. Немного погодя к юбилею Ольги Аросевой было решено поставить спектакль «Как пришить старушку» по пьесе Джона Патрика «Дорогая Памела». И тут Зонненштраль предложил Валентине Георгиевне роль врача страховой компании, переделанную с мужской на женскую. Токарская моментально загорелась. Это же эксцентрика! Гротеск! Лицедейство! Начала что-то придумывать. Ее старуха стала глуховатой, кривоногой, медлительной, но в то же время кокетливой и плутоватой. Она была не прочь пофлиртовать с мужчиной и подчеркнуть старость другой женщины. Актриса появлялась на сцене настоящим пугалом, вызывая восторженные аплодисменты зрителей и лишний раз доказывая, что не боится выглядеть смешной и нелепой. А диалог с Евгением Графкиным – обаятельным жуликом Солом Бозо – мог бы стать законченным эстрадным номером. В ходе медосмотра старуха неожиданно обращала внимание на импозантного мужчину в халате и начинала заигрывать с ним, а тот моментально включался в игру, и этот фарсовый флирт доводил зрителей до безудержного хохота.

Валентина Георгиевна волновалась, как девочка, и была счастлива, получив похвалу из уст главного режиссера театра Валентина Плучека.

Почти одновременно со «Старушкой» состоялась премьера «Священных чудовищ» – бенефиса Веры Васильевой. Токарская появлялась в нем на мгновение, за полминуты до поклонов. И вновь – та же история. Все газеты иронизируют, ругают, критикуют, и все в один голос заявляют, что смысл и шарм всей пьесы проясняется лишь за минуту до ее окончания, с появлением на сцене старейшей актрисы труппы.

В канун девяностолетнего юбилея Токарская получила Орден Дружбы – первую и последнюю правительственную награду. Валентина Георгиевна всерьез задумалась о бенефисе. Взяв за основу свой предыдущий юбилейный вечер, она попросила Александра Ширвиндта поставить нынешний. Приятельницы пытались отсоветовать: «Ну кому вы сейчас нужны? Зачем вам это? Кто придет? Давайте лучше встретимся в кругу друзей, коллег. И потом, у вас же по всем документам день рождения аж в декабре, и всю жизнь мы отмечали его в декабре, а тут вдруг вам стукнуло в голову собирать именно в феврале…»

С днем рождения актрисы и правда вышла целая история. Валентина Георгиевна родилась 3 февраля 1906 года, но после лагерей решила омолодиться. В смысле изменить дату рождения, как это делали многие ее коллеги-звезды. При замене паспорта она поменяла день рождения на 21 декабря, а год изменить постеснялась, посчитала, что это будет слишком наглым обманом с ее стороны. Что ей дали эти десять месяцев – непонятно, она и сама не могла объяснить. И только начиная с восемьдесят восьмого дня рождения Валентина Георгиевна стала отмечать его в феврале. Конечно, накануне юбилея в театре очень удивились, но Валентина Георгиевна была непреклонна: «До декабря я не доживу!» В результате праздник состоялся в Доме актера в апреле.

Зал был переполнен. В проходах стояло с десяток телекамер. Море цветов. Вечер всё никак не начинался. Как оказалось, Валентина Георгиевна перед выходом на сцену обнаружила, что забыла накрасить ногти. Она вновь присела к зеркалу и с достоинством принялась за дело. «Я тебя убью!» – закричал Ширвиндт, но актриса не обращала внимания ни на кого: она не могла себе позволить оскорбить зрителей столь немаловажным упущением. Потом ее подхватил на руки кто-то из мужчин и помчался по узенькой лестнице к сцене, а Токарская всю дорогу кричала: «Осторожно, не смажьте мне лак!»

Заиграла музыка, молодежь театра запела песенку про Парагвай из «Марионеток», из-за занавеса вышла Токарская в белом платье от Вячеслава Зайцева, грациозная и женственная. Зал встал. Она рассказывала, пела и танцевала весь вечер. Такого девяностолетнего юбилея еще никто не видел. «Я очень благодарна всем, кто пришел на эту встречу, – сказала Валентина Георгиевна, прощаясь с залом. – Поскольку это мой последний юбилей, я хочу признаться, что я вас очень люблю, люблю всех зрителей и надеюсь, что еще что-нибудь да сыграю». «Почему это твой последний юбилей? – спросил Ширвиндт. – Куда ты собралась? Помнится, десять лет назад, когда мы отмечали ее восьмидесятилетие, она тоже обещала, что это последний раз…»

Всё вышло именно так. Валентины Токарской не стало в ночь с 30 сентября на 1 октября 1996 года.

* * *

Мимо дома Нирнзее я прохожу довольно часто. Первый московский «тучерез» с колоссальной историей неизменно привлекает мое внимание, наплывают воспоминания – всматриваюсь в дверное стекло подъезда, пытаясь разглядеть огромный холл, проследить путь к лифту, мысленно подняться на шестой этаж… В памяти – ее маленькая квартирка без кухни, комната, поделенная шкафом, стеллажи с книгами и пластинками, портрет Валентины Георгиевны кисти Петра Бенделя, круглый стол посередине, за которым сидит скромная старушка с короткими белоснежными волосами, в теплом синем халате. В ней сложно признать актрису, готовую надеть роскошные туфли на высоком каблуке, наклеить длинные ресницы, накинуть на плечи мантию с блестками и спеть «Вино и мужчины – моя атмосфера, приют эмигрантов – свободный Париж!»

«Мой дружок пришел! – встречает Валентина Георгиевна. – Давно не заходил. Где же вы берете такие цветы, которые могут стоять неделями?» А это были обычные кустовые хризантемы – единственные цветы, доступные по цене для студента начала 1990-х. То ли Токарской дарили исключительно дорогие букеты, то ли она хотела сказать мне что-то приятное, но почему-то она всегда очень радовалась хризантемам.

О ней все вспоминают только теплым словом, ведь несмотря на тяжелейшие испытания, Валентина Георгиевна ни разу никого не оскорбила, ни о ком не отозвалась плохо. Свою жизнь она прожила с достоинством, до последних дней оставаясь женщиной, звездой, графиней.

Была ли она счастлива на закате жизни?

В первую нашу встречу, в феврале 1992-го, Валентина Георгиевна сказала: «Если у меня что-то очень сильно болит, так болит, что я не могу терпеть, и вдруг эта боль меня отпускает – для меня это счастье». Но как она расцвела потом! Новые роли, новая слава, она вновь ощутила себя нужной.

А еще… Валентина Георгиевна как-то призналась, что искренне считала себя трусихой. Но можно ли с этим согласиться, когда думаешь о мужестве, с которым она боролась за жизнь и Холодова, и Каплера, а потом переживала их предательство? На такое способны только очень сильные, очень смелые женщины. Женщины, умеющие по-настоящему любить…

Мария Виноградова

Сначала был голос.

Этот голос я слышал в десятках рисованных и кукольных мультфильмов – от «Ежика в тумане» до «Простоквашино».

Потом я стал узнавать Марию Виноградову даже в самых крохотных эпизодах, как, например, в «Гараже».

Познакомились мы с Марией Сергеевной совершенно случайно. Это был 1992 год, я пришел на какое-то мероприятие в Театр-студию киноактера. Зал был полон. Вдруг я заметил в проходе маленькую женщину, которая тщетно искала свободное место, и узнал Виноградову. Она не привлекала внимания, не требовала у администрации немедленно усадить ее и в итоге встала у стены. Я поднялся и пригласил ее занять мое место, Мария Сергеевна категорически отказалась и куда-то исчезла. Мероприятие оказалось скучным, я через какое-то время вышел из зала и снова увидел Виноградову. Она ходила по фойе в ожидании кого-то или чего-то. Мы познакомились, и я попросил номер ее телефона.

Мария Сергеевна стала моим талисманом. Первая статья в «Вечерней Москве», первая передача на радио «Эхо Москвы», первая творческая встреча – всё связано с ней. Я любил ее искренне и так же искренне был благодарен ей за внимание и терпение – Муся, как ее звали все, подолгу и с удовольствием рассказывала о профессии, о коллегах. А еще она, в отличие от многих, умела слушать. Обожала вкусно и много готовить, угощать. Муся познакомила меня со своими друзьями по актерскому цеху, с которыми и я подружился на многие годы. Плохого слова о ней ни разу не сказал никто: она была добрым и, несмотря на болезни и бесконечную занятость, безотказным человеком. Даже после двух инфарктов Муся могла по первому зову отправиться в глушь на встречу с детьми. Чаще всего бесплатно.

Ее вел кураж, поэтому особенно легко Виноградова чувствовала себя в мультипликации, где главенствовали перепады настроения и актерское хулиганство. Знаменитейшие актрисы мирового кино заговорили на русском языке тоже благодаря Виноградовой. Это и Одри Хепбёрн, и Ева Рутткаи, и Джина Лоллобриджида, и Элизабет Тейлор, и Мари Тёрёчик, и Софико Чиаурели.

«Самая народная незаслуженная артистка», – говорили о Виноградовой режиссеры до того, как она получила свое первое и единственное звание. Мария Сергеевна переиграла сотню домработниц, уборщиц, кастелянш, контролерш, старушек и деревенских теток, а в конце восьмидесятых неожиданно появились большие, необычные для нее роли: хранительница антиквариата Эмма Марковна в детективе «Бабочки», забитая мужем-алкоголиком баба Варвара в трагифарсе «Сам я – вятский уроженец», бывшая капиталистка Федосья в «Ближнем круге». Даже эпизоды выделялись нестандартностью, философским гротеском.

Ниже приведены отрывки из наших бесед 1992–1995 годов, которые я позволил себе представить в форме монолога Марии Виноградовой.

О детстве

Родилась я в 1922 году на Волге, в городе Наволоки, что в Ивановской области. Родители мои были очень душевными людьми, они принимали всех, кто бы к ним ни зашел. Я росла самой маленькой, и поэтому меня все в семье воспитывали. К тому же я была очень озорной. Меня даже прозвали Маша-коза, потому что однажды я перепрыгнула через забор в чужой огород, и там меня так боднула коза, что я вылетела обратно. А когда я уже училась во ВГИКе, за мой неуемный характер меня все называли Мухой. Я часто всех копировала, пародировала – любила это дело. Не знаю, осталась ли я такой же веселой до сих пор, но, во всяком случае, стараюсь.

Как все, училась в школе, занималась в кружках. У меня был мальчишеский голос – альт, и в хоре взрослых я обычно запевала: «Каховка, Каховка, родная винтовка!..» или «Дан приказ ему – на запад…» В те времена это модные песни были. А какой у нас был хор! Мы с ним всю Ивановскую объездили, не раз дипломы получали. И танцевала я хорошо, особенно цыганочку.

О ВГИКе

Мне всегда хотелось выступать. Впервые я вышла на сцену в детском саду, читала стихотворение о Ленине. На меня нацепили громадный бант и вытолкнули к зрителям. Потом я участвовала в каких-то конкурсах самодеятельности и в конце концов поехала в Москву поступать во ВГИК.

В 1939 году курс набирал Лев Владимирович Кулешов. Я приехала буквально в последние дни. Не скажу, что очень волновалась: на сцене я уже не раз побывала, поэтому чувствовала себя раскованно. Да и жюри смотрело таким, я бы даже сказала, приветливым взглядом. Наверное, потому что я была очень смешной (хотя сама я так не считала). Я решила прочитать «Ворону и лисицу» Крылова. Как потом выяснилось, все читали «Ворону и лисицу». И не успела я раскрыть рот: «Вороне-где-то-Бог-послал…», мне говорят: «Стоп!» Думаю: «Провал». «Что вы будете читать из поэзии?» – «Стихи о советском паспорте!» – снова как все.

По комиссии пошел шорох, начали улыбаться. Но я тем не менее, вытянув руку вперед, воскликнула: «Я волком бы выгрыз бюрократизм!..» Меня опять остановили и засмеялись. Когда я начала «Легенду о Данко», комиссия решила переключить меня на музыкальную тематику: «Простите, а вы поете?» – «А как же! Конечно пою!» – «А “Кукарачу” знаете?» – спросил Кулешов. – «Слов не знаю, а мотив – пожалуйста, напою».

Про себя думаю: «Раз уж валюсь, надо как-то самой себя вытаскивать» – и во всё горло начинаю: «А-ля-ля-ля-ля! А-ля-ля-ля-ля!..»

Тут все и покатились со смеха. Потом попросили сделать этюд, после чего поинтересовались: «А танцевать вы умеете?»

В жюри сидел концертмейстер Дзержинский, так я прямо к нему и обратилась: «Вы “Калинку-малинку” знаете?»

Это только я по своей наивности могла спросить. Он интеллигентно ответил, что знает.

«Ну, тогда подыграйте мне, – заявила я и пошла по кругу. – Калинка, калинка, калинка моя!..» – Два круга прошла и стала выписывать какие-то кренделя.

Все хохотали. Супруга Кулешова, Александра Сергеевна Хохлова, с собачкой на руках, даже приподнялась с места, чтобы получше разглядеть, что я там выделываю.

В тот день желающих поступить на актерский факультет собралось много. А принять могли только троих. К концу просмотра из зала вышла секретарь комиссии, указала на двух пареньков и позвала: «А где эта маленькая, черненькая? Виноградова! Вы тоже приняты».

Когда я оканчивала второй курс, началась война. Нас повезли в Алма-Ату. Добирались очень долго, чуть ли не месяц. Приехали, а там тоже не сахар. Было очень тяжело. Наши ребята-художники где-то набрали бумаги и подделывали карточки на хлеб. Ведь тех четырехсот граммов, что выдавали, естественно, нам не хватало. Покупать что-либо было безумно дорогим удовольствием, а на второй талончик могли дать печенья, и нас это очень устраивало.

Позже нас прикрепили к столовой, где кормили чем-то наподобие украинских галушек. Есть это было можно, но почему-то после них в животе чувствовалась тяжесть. Мы назвали эту затируху «но пасаран», что в переводе означает «они не пройдут». Когда наступало обеденное время, так и говорили: «Пойду “но пасаран” откушаю».

На третьем курсе пригласили на первую кинопробу – в фильм «Мы с Урала» про ребят-ремесленников, которые старались помогать фронту. Меня утвердили на роль героини. Мы проходили специальную подготовку на заводе, работали на станках. Снимал Лев Кулешов, но, несмотря на его заслуги и регалии, картину обругали, назвали неудачной и слишком легкой для военного времени. Фильм положили на полку. Увидеть его я смогла только совсем недавно. И то не полностью. Я очень жестко отношусь к своим киноработам – это школа Николая Сергеевича Плотникова, которого я считаю своим главным учителем. Но когда посмотрела «Мы с Урала», где играли совсем молодые Алексей Консовский, Яна Жеймо, Маша Барабанова, Коля Граббе, Сергей Филиппов, то впервые не последовала заветам Плотникова. Мне понравилось, как я там сыграла. Может, потому что я увидела себя молодой, темпераментной, азартной.

В 1944 году я защитила диплом, а через год начала работу в открывшемся Театре-студии киноактера.

О театре

Театр для меня – это, прежде всего, Николай Сергеевич Плотников. В его знаменитых «Детях Ванюшина» я дебютировала в роли Кати. Плотников подсказал мне одну интересную деталь. В сцене, где приезжала Костина невеста, я выскакивала на сцену, металась направо-налево и скороговоркой кричала: «Приехали! Приехали! Она такая красивая, и в волосах – бриллиантовая звезда!» Всегда это принималось на аплодисменты. Как актер, Плотников всё предвидел, знал все нюансы и тонкости ремесла. Он очень многому меня научил.

Потом я уехала сниматься в Польшу. Это была первая совместная картина – «Последний этап». Режиссер Ванда Якубовская посвятила ее жертвам нацистских лагерей. Мы и снимали в настоящем женском лагере. Страшный фильм, но работать было очень интересно.

Когда я вернулась в Москву, оказалась не у дел, несмотря на ВГИКовский диплом с отличием. Жить мне было негде. Кулешов сделал мне прописку в доме при студии Горького, главк некоторое время платил за комнатушку, которую я снимала, потом перестал. И я поехала с частью нашей труппы в Потсдам.

В те годы через Театр группы Советских войск в Германии прошли многие наши актеры. Это была отличная школа, мы играли замечательный репертуар. Руководил театром всё тот же Плотников. И хотя он занимал меня в своих постановках часто, поначалу видел во мне только травести. Со временем я переиграла у него массу характерных ролей: Шурку в «Егоре Булычеве», Любу в «Свадьбе с приданым», массу старух, мальчишек и даже негритянку.

В Москве я снова поступила в труппу Театра-студии киноактера и уже оставалась в ней до печального развала театра. Играла постоянно. Труппа насчитывала двести человек, но реально на сцену выходили единицы, зато актеры принимали участие во всевозможных концертах и творческих встречах. Последней постановкой театра стала комедия «Ссуда на брак». Когда начались распри и раздел труппы на два лагеря, я подала заявление об уходе.

О режиссерах

В кино актера порой посещает откровение. У тех, кто снимался у Василия Макаровича Шукшина, оно бывало всегда. И у Вани Рыжова, и у Жоры Буркова, и у Любы Соколовой. Он подталкивал к импровизации, которую я очень люблю. Вот мы стоим у аппарата, рядом с оператором Толей Заболоцким – Василий Макарович. Я что-то сочиняю, дохожу до сценарного текста и вдруг слышу, Шукшин говорит: «Говори-говори… Оставь это, это тоже оставь… Говори-говори… Очень хорошо!..»

И я становилась полноправным создателем роли!

Моя первая встреча с творчеством Шукшина состоялась на съемках фильма «Одни» по его рассказу. Готовясь к роли, я перечитала все выпущенные на тот день его произведения. Снимали фильм Александр Сурин и Леонид Головня. Вася пришел отсмотреть материал. Поговорил с нами, сказал, что моя работа ему понравилась, и ушел.

Спустя некоторое время Шукшин вызвал меня на съемки «Калины красной». А я, немножко сумасшедшая, прибежала репетировать после озвучивания мультфильма, бросила все вещи в какой-то комнате, начали… И не могу. Говорю: «Извините, Василий Макарович, я что-то скована. Стесняюсь, и всё».

Он засмеялся. Леша Ванин, игравший моего мужа, как-то разрядил обстановку, пошутил, мы посмеялись, и я немного отошла. Репетиция состоялась. А на другой день я увидела вместо Ванина другого актера. Говорю: «Василий Макарович, с ним я должна играть по-другому». – «Как вам удобно, так и играйте», – ответил Шукшин.

Так я и не поняла, была ли это хитрость, чтобы проверить меня как актрису, или это была проба того актера. Меня же в тот день утвердили.

Самое страшное: после всего этого редакторша рассказала мне, что роль Зои должна была играть моя подруга Люба Соколова! Я ужасно распереживалась, расстроилась и даже сказала, что, наверное, не смогу сниматься. Узнав об этом, Люба тут же позвонила: «Ты что, с ума сошла? Я сейчас занята! Работай спокойно и не нервничай!» Такое редко бывает между актрисами.

Съемки «Калины красной» я вспоминаю с удовольствием. В той деревеньке, где мы работали, были потрясающие женщины, их отношение к нам было чудесным! Они очень интересно разговаривали, выделяя «о» и «а»: «Слушай-ко, поди-ка сюда, пожалуйста!» – «А что такое?» – «Поди, поди… Ты самогонку любишь?» – «Нет, – говорю, – я не шибко ударяю по спиртному». – «Ну-у-у!.. У меня такая самогонка чистая! Я ее по-особому делаю, она у меня как коньяк!» – «Ну, ради такого давайте, попробую ваш коньяк».

И действительно, было очень вкусно!

В картине снимался хор пожилых женщин. Они начали репетировать рано утром и к обеду устали: «Что это вы нас так долго фотографироваете-то?»

А пока устанавливали свет, пока расставляли аппаратуру, Толя Заболоцкий ездил по рельсам туда-сюда, бабушки утомились. И одна из них, Георгиевская (фамилию до сих пор помню), вдруг заявляет: «Ну, больше я уже и не могу!»

Второй режиссер говорит ей: «Не можешь – не пой, рот раскрывай только».

Докопались до обеденного перерыва. Я говорю Маше Скворцовой: «Пойдем посмотрим, как там наши старушки!»

Заходим к ним и видим: Георгиевская опрокидывает стакан самогонки и выкладывает: «Ну, Толя, теперь я могу фотографироваться сколько хошь!»

Другие тоже – хлоп! И после перерыва блестяще спели.

Василий Макарович приходил на съемку с таким видом, будто он самый счастливый человек на свете. Материала было снято на две серии. Он разрешал импровизировать, и мы заражались этим. Помню такой эпизод: Егор и Петр пошли в баню, а я, как блюститель порядка, стала им вдогонку что-то выговаривать. Рядом сидела собака, которая взяла и гавкнула на меня. Не знаю, как получилось, но я тут же на нее рявкнула: «А ты-то что в этом понимаешь?» Вдруг слышу, Шукшин кричит: «Снято!»

На озвучивании у меня даже слезы потекли от такого откровения, и я не выдержала и поцеловала Васю. Но его заставили вырезать почти целую серию, и этот кусок тоже не вошел в картину.

Несколько раз я снималась у Динары Асановой. Во время еще первой кампании по борьбе с алкоголизмом она сделала фильм в документальной стилистике. Я играла там продавщицу спиртного. За несколько часов до съемки пришла понаблюдать, как работает мой «прототип». Передать ее манеру говорить я не могу, хотя сейчас в кинематографе можно и это. Конечно, иногда мат бывает к слову, а иногда звучит слишком пошло, но когда я встала за стойку того буфета…

Во-первых, директор мне сказал: «Качай пиво бесплатно». Все местные рабочие тут же прослышали об этом и сиганули в нашу пивную. И я качала пива столько, сколько требовали, благо уже обучилась всем этим премудростям. Когда первая бочка стала заканчиваться, директор начал проявлять беспокойство: «Что-то ты разошлась». А я что? Люди же просят!

На второй день съемок дверь в пивнушку раскрылась, вошел какой-то маленький забавный мужичок и на народном «красноречии» во весь голос вдруг закричал: «А-а-а, лям-та-ра-рам! Новенькая приехала! Ты откуда?» – «Из-под Москвы». – «О! А я электрик! Я каждый день зарабатываю три рубля. Выходи за меня замуж!» – «Не могу, у меня муж есть…»

И Динара, увидев эту сцену, решила перенести ее в свой фильм. Там даже кусочек есть: когда я закрываю пивную, он выходит из нее последним – вроде как мой любимый.

У Коли Губенко в картине «Из жизни отдыхающих» я получила роль светской львицы Марго. Такой роли мне еще никто не предлагал. Коля объяснял мне полтора часа, что хочет получить: разжевывал всё, вплоть до того, как надо держать пальчики во время игры в карты, как повернуться, с какой интонацией что сказать. Он подсказывал мне буквально всё, потому что героиня, действительно, была для меня нехарактерной. Изначально в этой роли должна была сниматься Галина Волчек, но она не смогла вырваться из театра. Что у нас с ней общего? Но неожиданно Губенко остановил выбор на мне.

Кстати, в сцене с картами мне пришлось многому учиться, ведь я не умела играть, только гадала. Попросила дать мне минут сорок освоиться – что откуда берется и куда кладется. Лидочка Федосеева тут же стала мне помогать в этом нелегком деле, она хорошо разбирается в играх. И я выкарабкалась.

Коле я безумно благодарна. Что я играла до этого? Мальчиков-девочек, потом буфетчиц всяких… А такая роль не забывается.

О комедиях

Озоровать я любила всегда. Копировать, пародировать – сколько угодно. До сих пор мои подружки-актрисы просят меня изобразить «косую девочку с мячиком» – этюд, который я с успехом делала во ВГИКе. Поэтому, наверное, комедии я люблю больше всего. Никогда не боялась быть смешной, если надо – даже уродовала себя. Когда я впервые увидела «Две стрелы», где играла старуху из первобытного племени, то даже ужаснулась. Но для фильма-то так и надо было.

Среди сотни комедий я особенно люблю «Салон красоты». И фильм, и эпизод мой замечательные. Надо отдать должное режиссеру Саше Панкратову-Черному. Он сам актер да еще и выдумщик страшный – столько всего напридумывал! И всё с пользой.

Я играла уборщицу Верочку. Хожу со шваброй по холлу, и вдруг какая-то женщина спрашивает: «У вас на брови встают?» Я возьми да буркни ей в ответ: «У нас на всё встают». Вдруг появляется Саша и кричит: «Всё! Это надо взять обязательно! Это такая реприза, что ты можешь больше ничего не говорить!»

А так и стрелять из пистолета приходилось, и бегать, и переодеваться, а то и по четыре роли в одном фильме играть. У французов поработала в картине «Трамвай в Москве». Мы с Машей Скворцовой двух старух-коммунисток сыграли. Недавно вот в американской «Полицейской академии» снялась. Малюсенький эпизод в Парке Горького: тетка дубасит какого-то мафиози авоськами. Их режиссер и звукооператор очень хвалили: «Мадам Виноградова, как хорошо вы говорите на съемке! Записывать вас – одно удовольствие!»

Думаю: «А что ж ваши актеры? Разговаривать не умеют, что ли?»

А тут еще один их каскадер пристал. «Я, – говорит, – с пятого этажа в кресло прыгал!» И так два дня подряд. Устала от него страшно.

Так что последние годы я буквально на разрыв: «Интердевочка», «Анна Карамазофф», «Бабочки», «Сам я – вятский уроженец», «Ближний круг», «Завещание Сталина», «Дикая любовь», «Азбука любви», «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Аннушку в «Мастере и Маргарите» сыграла. Бабушек никто, наверное, не хочет играть, вот меня и вызывают.

Об эпизодах

Я всё принимаю как подарок судьбы, поэтому у меня никогда не было протеста против тех же эпизодов. Это опять наставления Николая Плотникова: надо делать с удовольствием или отказываться. Но отказываться я не умею. И не потому, что хочу заполонить собой всё. А еще я не из тех людей, кто может ставить условия. Мне говорят: «Получите вот столько-то…» Сейчас есть коммерческие картины, в которых можно прилично заработать, и люди научились себя оценивать. А я – нет. Как можно диктовать свои условия? Как можно обидеть отказом?

Дело даже и не в этом. Страшно другое – сегодня откажешься, а завтра пойдет слух: «Она отказывается!» И ты выпадешь из обоймы. А если ты не работаешь, кому ты нужна? Я даже собственной дочери не буду нужна, потому что она перестанет меня уважать. Я еще не такая уж старая (хотя, на самом деле, старая: я всё о себе прекрасно знаю). И всё-таки даже старуху пытаюсь сделать озорной, потому что это интересно. Вот недавно именно такую развалюху я сыграла в «Ералаше» в паре с Ефимом Шифриным. Говорю об этом и вспоминаю: стоит он посреди улицы, к нему со всех сторон бегут ребята за автографами, и он пишет-пишет-пишет. А потом не выдержал и как закричит: «Ну я же больше не могу!..» И тут же сам себя начинает успокаивать: «Нет, я хороший, я хороший» – и опять пишет-пишет-пишет. Этим он меня и покорил.

О мультипликации

В детстве мама мне часто рассказывала сказки. Она была очень общительной, озорной и даже сама могла сочинять разные сказочные истории. Я к ним привыкла, полюбила их. Мне нравилось, что там разговаривают звери, а главное, что все сказки заканчиваются хорошо. Наверное, поэтому я втянулась в мультипликацию. Ведь там, как нигде, можно поозорничать.

На «Союзмультфильм» я впервые пришла в конце сороковых. Помню, в своем самом первом мультфильме я озвучивала котенка, а моего партнера – кота – играл Рубен Симонов, знаменитейший вахтанговец. Я стою перед микрофоном и думаю, как же мне найти нужную интонацию, голос… Поскольку в жизни я очень часто играла с котятами, то подумала, что найду характер этого котенка, виляя хвостом.

И вот стою я, виляю, а Рубен Николаевич смотрит на меня и спрашивает: «Что это ты делаешь?» – «Виляю хвостом». – «Да? Тогда давай вместе…» И вот мы стоим, урчим и виляем хвостами. Это была моя первая встреча с мультипликацией.

Потом на меня посыпалась масса предложений, и я полюбила это искусство. Там можно было найти много неожиданных красок, характеров, которые я не смогла бы использовать в кино или театре. В мультфильме сначала записывают звук, а потом создают движения. И чем ярче актерская работа, тем интересней получится нарисованный образ. Поэтому режиссер дает актерам безграничную возможность фантазировать, и мы чувствуем себя раскрепощенными. Далеко не всем это подвластно. У нас собралась замечательная компания: Зина Нарышкина, Вася Ливанов, Гоша Вицин, Боря Новиков. Мы были как одна семья и чувствовали себя уютно и свободно. Никто не обижался, даже если кто-то подсказывал, как лучше сделать.

С удовольствием вспоминаю мультфильмы «Большие неприятности», «Три толстяка», «Маугли», «В стране невыученных уроков», «Заяц Коська и родничок», «Приключения Незнайки», «Конек-горбунок», «Наследство волшебника Бахрама», «Котенок по имени Гав», «Трое из Простоквашино»… Несколько сотен работ! Почти везде приходилось озвучивать мальчиков-девочек-зайчиков-белочек. Может, поэтому я очень люблю Маменьку из «Волшебного кольца». Озоровали на записи с Юрием Волынцевым: «Ваня, я таперича, конечно, благородна мадама в знатном туалете, однако не высоко ли ты мостишьси?»

Мне нравилось, что в мультипликации можно было петь. В игровом кино никто не предлагает. А на «Союзмультфильме» знаменитую песню «Что тебе снится, крейсер “Аврора”» я исполнила первой. Или песни Яна Френкеля к «Стойкому оловянному солдатику». А еще песни лягушонка Кваки в полнометражной ленте «Мария, Мирабела».

Конечно, нельзя не вспомнить замечательный мультфильм «Ежик в тумане». Это вообще отдельная тема. Каким должен быть этот ежик? За ежика сказать очень трудно, мы же не слышим, как он разговаривает в природе. Когда Юрий Норштейн пригласил меня на фильм, я знала, что работа у него никак не ладилась. И жанр был сложный – перекладка, а не просто рисунок. Мы попробовали несколько голосов. И, поскольку наш герой весь в себе, мы нашли некий полуголос – не такой активный, как обычно в мультфильмах ежики говорят. А когда мы начали искать интонацию в сцене, где ежик испугался филина, то окончательно измучились. Надо было сказать слово «псих» так, чтобы это прозвучало не грубо и в то же время было понятно, что ежик испугался. Это была очень интересная работа.

О дубляже

Лет пятнадцать-двадцать я активно занималась дубляжем. Работала по две смены в день. С одной стороны, я намучилась, потому что это очень серьезная работа. Надо не только донести то, что сыграла другая актриса, но и попасть в «губную», как мы выражались, то есть чтобы закадровый голос и движение губ были синхронны. С другой – мне безумно нравилось дублировать именно героинь, потому что в кино я их так ни разу и не сыграла. Зато с каким материалом мне приходилось работать: «Война и мир», «Земляничная поляна», «Спартак», «Граф Монте-Кристо», «Собор Парижской Богоматери», «Вестсайдская история», «Укротители велосипедов», «Операция “Святой Януарий”» – да разве всё вспомнишь!

Однажды мне довелось озвучить даже мужскую роль: Егор Баронович Тусузов был уже совсем стареньким, и его не стали лишний раз теребить, а зная мою склонность к подражанию, позвонили мне.

Хороший укладчик всегда укладывает точно по «губным» гласным и согласным, чтобы слово прозвучало по-русски. Вот так было с Одри Хепбёрн, когда я озвучивала Наташу Ростову. Нам прислали картину с итальянским переозвучанием, поэтому пришлось очень трудно. И текст был не совсем Толстого. Наши редакторы попытались хоть немного вернуть его к первоисточнику, укладчики подогнали его под актеров, а я внимательно следила за игрой Хепбёрн. К тому времени я уже научилась работать без звука вообще. Я его выключала и смотрела только на губы, и по ним могла говорить текст и играть под индивидуальность актрисы. Я перед каждой сменой читала главы из «Войны и мира» и заметила, что Одри Хепбёрн тоже читала книгу. В сцене встречи Наташи со стариком Болконским у Толстого написано, что Наташа вошла и от волнения проглотила слюну. Хепбёрн сделала то же самое.

Однажды к нам на студию пришла какая-то американская актриса, которая сделала себе имя на дубляже. Вообще на Западе практически нет артистов, занимающихся всем сразу: одни снимаются в кино, другие работают на телевидении, третьи играют в театре, а четвертые озвучивают. Отношение достойное ко всем! Эта актриса приходила на запись, ей подносили чашечку кофе, она работала часа три, причем в полном комфорте, и уходила домой. Деньги за свою работу она получала вполне приличные. Побывав на нашей записи, она ужаснулась условиям: никаких чашек кофе, даже никаких мягких кресел или удобных светильников, конечно же, мы не видели. В беседе с ней я призналась, что работаю по десять-двенадцать часов в день. «Так вы, наверное, очень богатая дама? Если бы я смогла позволить себе такое, я уже давно стала бы самой состоятельной актрисой!» Я не стала ее разочаровывать…

О профессии вообще

Сейчас много актеров сидит без работы. Я не верю, что они плохие. Я знаю немало случаев, когда актер блестяще оканчивал ВГИК и не снимался. Он угасал. Он зажимался. А бывало, что средний студент постепенно рос и становился мастером. Плохих актеров не бывает. Посмотрите, как блистают актеры в театре у Марка Захарова! Он помогает им, находит в каждом какую-то изюминку и дает ей развитие. А какими режиссерами были Товстоногов, Эфрос!

Если ты не работаешь, конечно, постепенно теряешь органику. Надо постоянно смотреть на себя со стороны, чтобы был самоконтроль. Слава богу, я никогда без работы не сидела. Даже из театра ушла на пенсию только после инфаркта, а то бы, может, еще поиграла. Зато в кино предложений с каждым годом всё больше и больше. Так что за счет работы и живу…

* * *

Мария Сергеевна мудро относилась к своей судьбе. С того самого момента, когда сыграла одну из лучших своих ролей, звездного мальчика, она прекрасно осознавала, что переход от травести может быть только один – к старухам. Также она понимала и другое: надо в полной мере использовать период дублирования, чтобы не потерять форму. Еще мэтра Кулешова удивило несовпадение внешности юной Муси Виноградовой и ее голоса – голоса настоящей героини. Актриса продолжала озвучивать зарубежных красоток даже тогда, когда сама играла бабушек: голос оставался молодым и красивым.

Когда пришло время менять амплуа, Мария Сергеевна была к этому готова. За плечами был багаж, накопленный за три десятка лет работы. В то время, когда многие вчерашние звезды кино и театра, ее ровесницы, уходили в тень, Муся играла всё, что хотела: и эксцентрику, и драму, и трагедию. Порой снималась без разбору, стала одержимой работой. С каждым звонком со студии она оживала, забывая всё на свете.

Она подолгу подбирала грим, искала мельчайшие детали, огромное внимание уделяла пластике. В своей профессии Мария Виноградова была настоящим мастером. Она с удовольствием занималась с девочками, которые приходили к ней с просьбой подготовить их к поступлению в театральный вуз. Самозабвенно рассказывала им о тонкостях актерского искусства, что-то изображала, подмечала, а затем натаскивала их как чуткий и любящий учитель. Мария Сергеевна вполне могла бы стать блестящим педагогом, если бы решилась на это. Она получала колоссальное удовольствие от таких занятий, от общения с молодежью и черпала в этом силы. И при этом была нетерпима к любой халтуре. Ее раздражали фальшь и непонимание поставленной задачи. Она болела за работу и могла прервать актера, начать что-то растолковывать. Во-первых, потому что ценила свой труд, а во-вторых, потому что могла сделать правильные замечания. Но ведь актер – человек самовлюбленный. Ему не нравятся замечания, даже если они правильные. А Муся, чаще во вред себе, пыталась что-то доказать, найти справедливость и за всё болела душой. Ей бы не стоило этого делать – с ее здоровьем, с ее нервной системой. Но иначе она не могла.

Мужем Марии Сергеевны был замечательный актер Сергей Голованов. Они встретились в Германии, вместе работали у Николая Плотникова, затем – в Театре-студии киноактера. Поженились восемь лет спустя после знакомства. Поначалу им негде было жить, снимали комнатку в доме напротив «Ударника». Денег катастрофически не хватало, а Мария Сергеевна предпочитала ездить на «Мосфильм» в такси. Когда Сергей Петрович попытался запретить жене так сорить деньгами, она стала хитрить – ловила машину за углом. Супруг догадался и однажды отправился за ней следом. Как только Мария Сергеевна вышла на дорогу и подняла руку, он закричал: «Муся, а я всё вижу!»

Сергей Голованов был старше жены на двенадцать лет. Он окончил Гжельское керамическое училище, но со временем увлекся театром и стал играть в любительских труппах, постепенно сближаясь с театром профессиональным. Работал с Андреем Гончаровым, Валентином Плучеком, Николаем Плотниковым. В 1941 году ушел на фронт, и через год его командировали во фронтовой театр.

Сергей Петрович мечтал играть во МХАТе; академичность, солидность, врожденный аристократизм тянули его именно к этой сцене. В конце концов Голованов оказался в Театре-студии киноактера, где работал много и интересно. Правда, типаж Сергея Голованова использовался в основном в отрицательных ролях – он играл немецких офицеров, генералов, иностранцев, бюрократов. В кино было то же самое. Среди фильмов с его участием – «Они были первыми», «Девушка с гитарой», «Сильнее урагана», «Ко мне, Мухтар!», «Черный бизнес», «Их знали только в лицо». Прославился же Сергей Голованов в роли шпиона Горелова в некогда популярной фантастической картине «Тайна двух океанов». А в «Звездном мальчике» снимался вместе с Мусей, играл отца главного героя.

С одной стороны, Сергей Петрович был легким и веселым человеком. «Как я вас терплю? Я же ангел», – говорил он домочадцам. С другой – мог вспылить по любому поводу и серьезно обидеться даже на друзей, причем навсегда. Очень любил розыгрыши, многие из которых до сих пор вспоминают его коллеги. Однажды на гастролях в Ленинграде Сергей Голованов и Станислав Чекан вошли в троллейбус и стали громко вести беседу, нарочно коверкая слова. Наконец один из пассажиров не выдержал и вмешался в разговор с замечаниями, затем присоединились остальные: «Как можно так издеваться над русским языком?» Чекан указал на Голованова: «А вот мой доˊцент говорит, что эти слова надо произносить именно так!» – «Какой доˊцент? Доцеˊнт!» В конце концов артисты тихо вышли из троллейбуса, в котором не на шутку разгорелись дискуссии.

Больше всего друзья любили такой мальчишеский трюк: двое степенных мужчин заходили в вагон метро, садились, доставали газеты и читали и вдруг, как по команде, начинали неистово их мять, теребить, шуршать на весь вагон и так же неожиданно успокаивались, продолжая читать как ни в чем не бывало. Зато все пассажиры смотрели уже только на них, ничего не понимая и ожидая какого-нибудь продолжения.

С возрастом Сергей Петрович оставил театр, из-за чего сильно переживал. Он, в отличие от многих штатных актеров, постоянно работал на сцене. Как в Германии, так и в Москве он сыграл значительные роли в спектаклях «Миссурийский вальс» (Джонни Джинарди), «Достигаев и другие» (Достигаев), «Васса Железнова» (Прохор), «Живой труп» (Каренин), «Иван Васильевич» (Шпак), «Варвары» (Монахов), «Полынь» (дед Авдей).

Когда Ольга, дочь Марии Сергеевны и Сергея Петровича, пошла в актрисы, они страшно переживали, осознавая, с чем она может столкнуться. Других профессий они не знали, но здесь им были известны все подводные камни… И всё же, приходя на Олины спектакли, Мария Сергеевна всегда радовалась, даже если что-то было не так. Замечания если и делала, то с большой осторожностью. Она любила дочь без памяти и бесконечно баловала даже в достаточно зрелом возрасте. В итоге Ольга Голованова пошла по стопам мамы и стала ведущей актрисой дубляжа. Не так давно, в 2017-м, она озвучила галчонка Хватайку в новом сериале о Простоквашино на «Союзмультфильме». Такая получилась связь времен.

Мария Сергеевна очень любила театр. С удовольствием ходила в «Сатирикон», «Ленком», посещала совсем неизвестные молодежные коллективы. Побывав на спектакле, она преображалась, словно заряжалась энергией режиссера и актеров. Муся и сама с удовольствием поработала бы еще на сцене, если бы не два инфаркта. И всё равно она не осознавала, что уже настал момент, когда надо бы серьезно заняться только здоровьем, оставив работу и домашние дела, лечь на обследование, съездить в санаторий. Переубедить Марию Сергеевну было невозможно.

Какие могут быть санатории, если ей предложили нечто совсем новое – отправиться на гастроли в Америку?! Там с актерами Театра имени Гоголя Муся собиралась репетировать какую-то пьесу о Чернобыле. Поначалу долго сомневалась, браться за это или нет. Теребила дочь и зятя, обижалась на неопределенность их ответов, хотя ответить ей было весьма трудно: ни один вариант ее всё равно не устраивал. Так было всегда. Но на этот раз Мария Сергеевна уже всё для себя решила: надо ехать. «В Америке я еще не была». Дочь спросила: «А если бы тебе предложили работу в Африке, ты бы тоже согласилась?» Что могла ответить Муся Виноградова? «Конечно, да».

В санаторий она всё же съездила. Здоровье ухудшалось, а впереди предстоял нелегкий труд. Ее тут же взяли в оборот, и актриса дала в санатории несколько концертов подряд с танцами и песнями. Приехала еще более уставшей.

Америки Муся так и не увидела…

В смерть Марии Сергеевны многие отказывались верить. У тех, кто встречался с ней за два дня до этого на «Мосфильме», новость в голове не укладывалась: «Как?! Муха?! Не может быть!» Она могла три дня пролежать в постели, а на четвертый упорхнуть на творческую встречу или на съемки, и никто, глядя на нее, не мог подумать, что еще вчера ей было очень плохо. Жизнь у нее кипела. Потому и весть о смерти была столь неправдоподобной.

Дом № 5 по улице Черняховского – особый. Его строили в середине пятидесятых два театра – киноактера и имени Маяковского. В трех подъездах разместились легенды: Бондарчук и Скобцева, Рыбников и Ларионова, Гайдай и Гребешкова, Шагалова и Шумский, Юматов и Крепкогорская, Шпрингфельд и Хабарова, отец и дочь Пельтцеры, Булгакова, Соколова, Глузский, Кубацкий, Рыжов! Это была одна большая семья, даже если кто-то с кем-то не разговаривал. Во всяком случае, так было раньше, сегодня из актеров там почти никого не осталось. В начале девяностых на этот дом одна беда обрушивалась за другой. Артисты стали умирать: Эммануил Геллер, Сергей Голованов, Георгий Георгиу, Татьяна Пельтцер, Леонид Гайдай, Евгений Шутов… Начались кражи, грабители избили Надежду Румянцеву. Горячей водой, прорвавшейся из старой трубы, затопило целый подъезд, погибли ценные домашние архивы, не говоря уже о том, что старикам нечем было заплатить за ремонт. Тогда же случилась страшная трагедия еще в одной квартире – Георгий Юматов по роковому стечению обстоятельств застрелил дворника. Но ничто так не потрясло жильцов злополучного дома, да и, пожалуй, всех поклонников кино, как автокатастрофа, в которую попали Майя Булгакова и Любовь Соколова. Две народные артистки оказались в машине, которая на огромной скорости влетела в столб. Любовь Сергеевна вышла из больницы после продолжительного курса лечения, а Майя Григорьевна так и не пришла в сознание… Всё это переживалось в каждой семье дома № 5 с болью в сердце. Муся Виноградова переживала втройне. Она не умела оставаться равнодушной – всю жизнь прожила страстями. После той аварии Муся каждый день бегала к Соколовой, делала массаж, растирала, ухаживала, даже кормила. Хотя сама порой с трудом поднималась с кровати. Тогда же заменила подругу на озвучивании фильма «Бульварный роман» – и эту подмену никто из зрителей не заметил.

Когда в июле 1995-го Муся умерла, Михаил Глузский сказал: «Из нашего дома ушел домовой. А без домового – что за дом?»

Мария Сергеевна Виноградова с ее энергией, жизнелюбием и преданностью профессии не могла не состояться. Пусть роли пришли не сразу, пусть на пленке молодым зафиксирован лишь ее голос, пусть не все достойные режиссеры охвачены, но она всё-таки добилась успеха. Неповторимая большая актриса маленького роста.

Мария Скворцова

Известность к Марии Скворцовой пришла поздно, но у зрителей сложилось впечатление, будто за плечами актрисы многие десятилетия работы в кино и по меньшей мере сотня ролей в хороших фильмах.

На самом деле в первой большой роли – матери Любы в «Калине красной» – Василий Шукшин снял Скворцову лишь в самом начале 1970-х. До этого Мария Савельевна много лет проработала в театре, где играла преимущественно главные роли. В кино она пришла в шестьдесят лет – на эпизоды. Судьба распорядилась так, что именно кино принесло ей и долгожданный успех, и радость творчества, и любовь зрителей. Фамилию ее никто так и не запомнил, но узнавание до сих пор остается мгновенным: «Ой, это же “Калина красная”! Как эта актриса мне нравится!»

Мария Скворцова прожила без малого девяносто лет. Последние годы она не работала, и дело было не в возрасте или ухудшении здоровья. Мария Савельевна, всегда принципиальная и честная, не приняла новое кино, отвергла свободу самовыражения некоторых представителей кинорежиссуры, этот сгусток пошлости и цинизма. Актриса решила как отрезала. Как когда-то решительно порвала с театром. И о своих поступках никогда не жалела.

Интервью с Марией Скворцовой было записано в 1994 году и оказалось единственным в биографии актрисы.

* * *

Марии Савельевне повезло еще и в том, что большинство фильмов, в которых она снималась, часто транслировало телевидение. На моей памяти не было года, чтобы не показывали сериал «Вечный зов». Там Скворцова сыграла одну из первых киноролей – мать Молчуна. Рядом с огромным детиной в исполнении Михаила Кокшенова маленькая старушка вызывала умиление и запоминалась, их дуэт не затерялся в сотне главных и эпизодических персонажей.

Начиная с 1973 года Мария Скворцова снималась беспрерывно, с ее участием ежегодно выходило два-три фильма. В экранизации повести «Белый Бим Черное Ухо» она сыграла Степановну – соседку Ивана Ивановича, хозяина Бима. Нужно было создать образ, в доброту и искренность которого поверили бы зрители: актриса должна была стать антиподом своей соседки, злобной гонительницы собаки, с блеском сыгранной Валентиной Владимировой.

В «Экипаже» у Скворцовой была крохотная роль тещи летчика Ненарокова Евдокии Петровны. Задача была интересная: показать страдания матери, которая всей душой на стороне зятя, но не решается произнести это вслух. В фильме, который называют первым советским фильмом-катастрофой, семейная драма одного из главных героев занимает значительное место и держит в напряжении не хуже сцены в самолете.

Были заметные, иногда даже большие роли в картинах «Фронт без флангов» (бабка Анастасия), «Приезжая» (Анисья Борисовна), «Кот в мешке» (баба Лена), «Целуются зори» (Настасья), «Прости-прощай» (Варвара), «Дамское танго» (Власьевна), «И жизнь, и слезы, и любовь» (Анна), «Одиноким предоставляется общежитие» (вахтерша тетя Зина), «Дети солнца» (Антоновна), «Стеклянный лабиринт» (бабушка Лукашова), «По 206-й…» (бабка Секлетинья)… Были сюжеты в «Фитиле» и «Ералаше».

В начале 1990-х Мария Скворцова еще была на виду. Я без труда нашел ее телефон и напросился на интервью. Мария Савельевна продиктовала адрес и разъяснила, как доехать. Помню, меня очень удивило несовпадение образа актрисы с местом ее проживания. От станции метро «Ботанический сад» пришлось долго ехать на автобусе до Юрловского проезда – тогда почти окраина Москвы, огромный дом, новостройка. В моем представлении все «кинобабушки» должны были жить в центре, в уютных невысоких переулках. «Это квартира внучки, она с семьей за границей, я пока живу тут, сторожу», – иронично пояснила актриса.

– Мария Савельевна, должно быть, к вам часто подходят на улице, узнают. Что говорят в таких случаях? О чем спрашивают?

– Как ни странно, узнают. Спрашивают: «Ой, вы живете здесь, в Отрадном? Вы наша любимая актриса!» Я говорю: «Что вы! Что я сделала? Какие-то маленькие рольки…» – «Всё равно мы вас любим! Вы так естественно играете!» Кто-то хочет пройтись со мной, кто-то в магазине пропускает без очереди. Я, конечно, стараюсь не вылезать, так они сами подталкивают: «Ну, давайте, давайте. Наша актриса, и в очереди будет стоять?!»

Даже ребята – и те после «Гостьи из будущего» кричат, что узнали. Уж на что там малюсенький эпизод…

– Зато какой замечательный!

– Когда моя правнучка в четыре годика смотрела этот фильм, она так переживала! Я там убегала от Вячеслава Невинного. Он такой огромный, разъяренный, а я в ужасе пытаюсь от него скрыться, бегу, кричу. Так внучка аж соскочила с дивана: «Бабушка, спасайся! Спасайся, бабуля!»

– В кино сегодня часто снимаетесь?

– Нет, хватит. Годы… Выхожу только во двор, на лавочке посидеть. А потом, что играть? Последний мой фильм – экранизация «Трех сестер» Чехова, называется «Если бы знать». Я играла няньку. Когда согласилась сниматься, и не предполагала, какой ужас меня ожидает. От Чехова там не осталось ничего! Зато герои стали гомосексуалистами и проститутками. А моя нянька превратилась в сводницу. Ну как это называется?! Так что я решила, что больше сниматься не буду.

– В таком случае, что вы сейчас чаще всего вспоминаете, о чем думаете?

– Думаю о том, как выжить. Пенсию мне положили хорошую, но сегодня это ничто, с ценами никак не могу примириться. Вокруг ведь страшно что творится! Ошарашивает всё! Те чиновники, которых партия поднимала изо всех сил на их высокие места, первыми ее и бросили, покидали демонстративно партбилеты, но сами-то разве изменились? Те же люди, та же идеология. Помню, как к нам в театр на Урал прислали директором женщину, которая ничего в искусстве не понимала и раньше заведовала баней. Но зато у нее был партбилет.

Меня просто тянули в партию: «Вы у нас такая прямая, вы должны всё исправлять!» Ага, исправила. Сама чуть не попала однажды. Слишком много вопросов задавала, пыталась выяснить, почему так плохо поступали с крестьянами. У них молоко покупали по одиннадцать копеек, а нам продавали по другой цене. Весь хлеб вывозили на грузовиках с красными флагами под радостные песни, а крестьянам оставляли только второй сорт, из-под веялки. Ставили палочки – трудодни, которые не оплачивались. Я сама из крестьян, поэтому и переживала за них всегда.

– А как вы попали в театр?

– Я очень рано уехала в Москву к братьям. Совсем девочкой была. Окончила школу, потом попала к Серафиме Бирман, которая при Всесоюзном радиокомитете организовала студию.

Вообще-то, я не знала, куда мне идти с таким ростом. Думала, кто меня возьмет? Но я, хотя и маленькая была, пела и плясала хорошо. Меня девочкой брали даже в церковь, подпевать тоненьким голоском. Цели стать актрисой у меня не было – в студию Бирман меня привела подруга. Ее не приняли, а меня взяли.

Серафима Германовна была учительницей ох какой строгой! На ее уроке чуть в сторону посмотришь – сразу: «Что такое? Потом будете собой заниматься!» Вот она учила нас правде в искусстве, достоверности и естественности. И эта ее правда передавалась нам. Поэтому, наверное, мне часто напоминают даже самые незначительные эпизоды, как, например, в «Чичерине» или «Экипаже». Говорят, очень достоверно сыграно. Часто зовут в «Ералаш». Недавно снялась в забавном сюжете «Совесть»: бегала за мальчишкой, стреляла из автомата, разворачивала настоящую пушку. После этого уговаривали сыграть металлистку, нацепить на себя все эти железки, заклепки…

– Сколько лет вы учились у Бирман?

– Четыре года. Потом всем курсом поехали в Великие Луки, играли в местном театре. А тут война… Мы эвакуировались в Ирбит, а в сорок третьем нас послали на фронт от Уральского военного округа. Выступали в частях дальней авиации. Считали самолеты: сколько улетает, сколько возвращается.

Из группы в группу артистов перебрасывали на американском «Дугласе», но однажды нас решили посадить на поезд. Пришли на перрон, бригадир побежал за распоряжениями. Вернулся и говорит: «Сейчас санитарный поезд придет, в него и сядем». Эшелон почему-то промчался мимо. А наутро, когда мы всё-таки доехали до нужного места, узнали, что его разбомбили. Несмотря на красный крест. Видим: на ветках простыни, шинели разбросаны… А ведь в нем могли ехать и мы…

– И как вас принимали на фронте?

– Летчики – прекрасные зрители. Первым отделением нашей программы была «Дочь русского актера», где я играла главную роль. Второе отделение – концерт. Я пела лирические песни, а мой муж, Семен Михайлович Скворцов, читал юмористические рассказы. Его тоже очень хорошо принимали. Сколько было отзывов из частей! Вернулись на Урал, и снова работа: утром шли репетиции, в четыре часа – концерт в госпитале (а госпиталей на Урале было много), вечером – спектакль и обязательно ночной концерт. И так каждый день. Всю войну.

– После войны вы сразу вернулись в Москву?

– Да. Но это было не так-то просто. Я получила известие, что у меня умирает мама. Стала просить, чтобы меня отпустили в Москву. Уговорила с трудом. Приехала, а ей стало лучше. Тогда я подумала: «А вдруг я уеду, а она умрет? Я не смогу ее даже похоронить…» И осталась. Попросилась в областной ТЮЗ, который находился в Царицыне. В то время такой был закон: за прогул или неявку на работу – тюрьма. Спасло меня только то, что у нашего директора был друг замминистра, и мне оформили перевод в этот самый ТЮЗ.

Так что я два раза спасалась от тюрьмы – то слишком много вопросов задавала, то из театра уехала. Это всё было небезопасно. У нас актер один был, Митрофанов. Чем-то ему эта фамилия не нравилась, и он решил стать Двиничем. Его и посадили: уж больно подозрительным показался поступок советского артиста. Стукачей полно было. За пустяки да попросту ни за что люди в лагерях мыкались.

– Какие роли вы играли в детском театре?

– Сначала мальчиков-девочек, пионеров-героев, козлят-зайчат, Красную Шапочку, Золушку. Были роли в «Доходном месте», «Слуге двух господ», «Молодой гвардии», «Отцах и детях». Играла что-то про совхозы и колхозы. Играла Простакову и даже Ниловну… Кстати, постановщик фильма «Мать» Марк Донской после спектакля сказал, что у меня внутренняя сила есть… несмотря на рост.

А когда состарилась, пошли колдуньи, Бабы-яги. Но я никогда не играла злодеек, я делала их смешными, поддразнивала маленьких зрителей. Ребята ненавидели, кричали, а я их только подзадоривала: «Вот сейчас погашу елку, и не будет никакого праздника!» В зале: «Не-е-е-ет! Не-е-е-ет!» А я опять: «Да погашу сейчас, и всё…»

– Вам нравилось работать в театре?

– Тяжело было. Очень тяжело. Колени дрожали. Ведь я порой играла по три спектакля в день: утром – для детей, вечером – для взрослых и еще один – выездной. Однажды до того дошла, что села гримироваться на «Мать» и вдруг осознала, что накладываю грим Козленка. Тогда я действительно почувствовала, что сил не остается. Ведь я играла искренне, отдавая всю себя без остатка. И когда выходила со знаменем в финале спектакля – колени по-настоящему дрожали.

Да и для ребят играть сложно. Надо уметь держать их внимание. Я выходила – меня слушали. Помню, играла мальчишку, у которого умерла мать. Выходила на сцену и делала всего несколько движений – расстегивала и снова застегивала гимнастерку. И ребята замирали – «значит, что-то случилось». Их не обманешь. Если искренне – они слушают. Даже Бабу-ягу слушают. Возражают, спорят, но слушают. В зал спуститься уже опасно. Герои иногда выскакивали к зрителям, прятались. «Ну-ка, ребята, дайте-ка мне вот этого! Дайте-дайте его сюда, я с ним разберусь…» – обращалась я. «Не дади-и-и-и-им!» И вдруг один раз какой-то мальчик подталкивает его. Все спасают, а он толкает. Ну, думаю, вот он, стукач растет. Говорю: «Ну, давай, тогда и ты сюда».

Вот так и работала. А когда сил совсем не осталось, ушла на пенсию.

– Когда же в вашей жизни появилось кино?

– Тогда и появилось. Василию Шукшину попалась на глаза моя фотокарточка. Он тогда искал актрису на роль матери Любы в «Калине красной». Ему показывали фотопробы пяти актрис, но он, на удивление всем, выбрал меня.

– А в молодости вы не снимались?

– Нет. Совмещать работу в театре со съемками было невозможно. Я ведь играла во всех спектаклях главные роли, и меня ни в какую не отпускали. Приходилось отказываться от приглашений.

– Какие воспоминания у вас остались от работы с Шукшиным?

– Он всегда добивался правды. Работа с ним была настоящим праздником, творческой радостью. Он помогал, советовал и создавал яркие, точные характеры, добиваясь от актеров такого рисунка роли, какой видел сам. Но добивался этого тактично, мягко, предлагая несколько интересных вариантов.

Помню, снималась сцена, когда Егор ночью пробирается к Любе. Я злюсь на старика: «А этот – спит!» Василий Макарович говорит: «Мария Савельевна, не ругайте его. Скажите это… с восторгом». Думаю: «Боже мой! Как это – с восторгом? Мужик лезет к дочери, а я буду стариком восторгаться?!» Шукшин подсказывает: «С усмешкой скажите, головой покачайте осуждающе…» Я попробовала. И ведь получилось!

Сколько мы дублей сделали, когда Рыжов говорил: «Я стахановец! У меня восемнадцать грамот!» Вариантов шесть Шукшин ему предлагал, как это лучше сказать.

– А мне больше запомнился ваш ответ на вопрос про грамоты: «Там, у шкапчике…»

– Это тоже всё придумал Шукшин. Он добивался своего всегда. Мне очень трудно сначала было, ведь я окунулась в совершенно новую атмосферу со своими законами и порядками. А потом – ничего, всё наладилось, посыпались приглашения на новые роли. «Калина красная» открыла мне дорогу в кино.

– Вы часто снимались в фильмах с очень сильным актерским составом. Как складывались ваши отношения со знаменитостями?

– Очень хорошо. С талантливыми актерами работать легко.

Мне очень помогал Вячеслав Тихонов во время съемок фильма «Белый Бим Черное Ухо». Отличные актеры были в «Детях солнца», в «Попечителях» Михаила Козакова. Правда, этот телефильм очень ругали: взяли, дескать, «Последнюю жертву» Островского да на новый лад всё перелопатили. И Козакову попало, и Янковскому, а похвалили только Леонида Броневого, Римму Маркову и, представьте, меня. Потом, когда мне предложили подать документы на повышение актерской ставки, то Козаков и еще один режиссер, Салтыков, дали мне блестящие характеристики: что я талант от Бога! Но всё равно актерские ставки – это копейки.

Хорошие воспоминания остались у меня о работе с Александром Миттой. Он прекрасно чувствует актера, в его фильме каждый – на своем месте. После «Экипажа» он сказал: «Вот эта актриса будет сниматься у меня всегда». Но не сложилось.

И всё же лучше всех был Шукшин.

– Вы создавали в основном так называемые народные характеры. А эксцентрику любите?

– Да как сказать… Вот этот мой последний «Ералаш», о котором я говорила, был самым ярким. Я в нем с удовольствием снялась. Только меня немного оглушила пальба из автомата. Режиссер, правда, сначала спросил: «Может, позвать дублера? Или вы сами будете стрелять?» Я подумала: «Да что ж я, на кнопку нажать не смогу?» Нажала. Потом жалела. Лучше бы вызвали дублера.

Вообще, в детских фильмах можно и пошалить, и что-то слегка преувеличить. Наверное, мне это нравится.

– А вам легко давались роли? Вжиться в образ для вас не проблема?

– Даже тогда, когда мне говорили: «Ролька пустяковая, на площадке вам всё объяснят!», я требовала весь сценарий. Мне нужно было знать заранее всё, чтобы подготовиться. Я должна была поработать над ролью, независимо от того, маленькая она или большая. Так меня учила Бирман, так работал со мной Шукшин. Всё должно идти от души, а экспромт здесь только вреден.

Многие артисты ведь как сейчас работают? Текста в глаза не видели. По команде «Мотор!» хватаются за бумажку и начинают шпарить, непродуманно болтать. А ведь каждую фразу можно произнести по-разному в зависимости от характера и обстоятельств. А если не знаешь сути, как можно угадать интонацию?

– У вас бывали явные неудачи?

– Бывали в театре. Когда я сыграла Любку Шевцову в «Молодой гвардии», меня критиковали. Писали: «Скворцова с большим удовольствием танцует на столе для немцев». Потом подумала, что они правы. Но я всегда работала с удовольствием.

– Если бы вы могли что-то изменить в своей жизни, вы добились бы большего?

– Когда-то Шукшин мне сказал: «Мария Савельевна, вы не мелькайте, не мелькайте…» В том смысле, что надо играть большие роли, а не эпизодики. Но мне тогда уж сколько лет было! Не начинать же карьеру сызнова! Да и тяжело уже браться за главную роль, особенно если надо было куда-то ехать. «Как плохо, что вы пришли в кино так поздно», – значит, Василий Макарович что-то во мне видел, значит, я что-то смогла бы.

Не знаю, как бы сложилась жизнь, если бы не война. Многое она прервала, поломала. Хотя в кино пробиться всё равно было непросто. А скольких перестали снимать! И не только Ладынину или Алисову, но и поколение Ларионовой, Дружникова, Мордюковой. Трудно что-то предполагать…

– Есть актеры, которые испортили свою карьеру из-за собственного характера. А какой он у вас?

– Характер? Язык меня подводит. Как только что плохое видела, так прямо в глаза и говорила. Сами понимаете, не каждому такое по нраву. За него и звания никакого не получила. Театр несколько раз подавал документы, а всё мимо. Мне-то это было безразлично: я же понимала, что надо лебезить, заискивать. С художественным руководителем мы не очень дружили, поэтому меня и на пенсию спокойно отпустили. Так что я и без этого довольна. На улице подойдут, скажут теплые слова – и хорошо.

– А можете ли с ходу сказать, какой период жизни был у вас самым счастливым?

– Когда внучка родилась. Моя руководительница мне тогда не давала ролей, а я подумала: «Слава тебе, Господи! У меня теперь внучка, и не надо мне никакой работы».

– У вас одна внучка?

– Одна. Сын умер в октябре девяносто первого года. Раньше него не стало моего мужа, Семена Михайловича, замечательного актера и удивительной скромности человека. Теперь у меня уже правнуки.

А так, что еще в жизни осталось? Лавочка у подъезда и телевизор. Смотрю новости, передачи, фильмы. Мне всё интересно, от жизни стараюсь не отставать…

Капитолина Ильенко

Зрители узнали Капитолину Ильенко, когда ей исполнилось восемьдесят лет. Счастливым билетом стала для актрисы роль старухи Птицыной в мелодраме Николая Губенко «И жизнь, и слезы, и любовь». На премьере возмущенный зал освистал ее героиню, но Капитолина Ивановна осталась довольна: «Значит, попала в точку. Значит, удача».

Актриса не ошиблась. Режиссеры обратили на нее должное внимание, и Капитолина Ильенко в последующие годы снялась еще в двух десятках фильмов, не считая сюжетов «Фитиля». Главный режиссер театра «Современник» Галина Волчек пригласила ее на большую роль в спектакль «Крутой маршрут». Ильенко побывала на гастролях в Америке и Германии, ее стали узнавать на улице, говорить приятные слова. Она была счастлива.

А что же было до того? Как сложились предыдущие восемь десятков лет? Неужели не было волнующих минут ожидания премьеры, пьянящего успеха и восторженных поклонников?

Было. Всё было. Счастливое детство и ужасы Гражданской войны, побег из дома и долгий путь к заветной мечте, скитания по мрачной Сибири и карьера картонажницы на фабрике ВТО. Капитолина Ивановна была удивительной женщиной. Чем бы она ни занималась, где бы ни работала, она всегда умела радоваться жизни, во всем находить свою прелесть.

Последние двенадцать лет актриса жила в Доме ветеранов сцены на шоссе Энтузиастов. Она сама решила туда перебраться, оставив квартиру и домашние хлопоты дочери и внуку. Руководство Дома категорически запрещало своему «контингенту» сниматься, но Ильенко одержала верх и в этой борьбе: слишком долго она была оторвана от профессии. Там в июле 1992 года и состоялась наша встреча.

* * *

– Капитолина Ивановна, сейчас модно вести разговоры о происхождении. А вам есть чем похвастаться?

– Я из дворянской семьи. Домик наш стоял на окраине Ярославля, на берегу Которосли. Помню густой садик, веранду, просторную гостиную с роялем.

Папа мой, Иван Петрович, служил военным врачом. Был он красив и невероятно вспыльчив; не щадя себя, вступался за каждого и неоднократно попадал под арест. Матушка, Мария Федоровна, была очень мила, сдержанна, играла на рояле, пела, танцевала, хорошо шила и рисовала. У них было двенадцать детей. В конце 1904 года матушка ждала последыша – меня.

Я родилась необычно. Первого ноября 1904 года отец за обедом выпил стопочку вина и вышел по делам. Навстречу попался генерал, которого он, задумавшись, не заметил. «Ты что не отдаешь мне честь?!» – остановил папу генерал. А отец на грубость ответил: «Тебе что, своей мало?» Тут же раздался свисток городового, и отца повели в каталажку. Эту сцену видела наша экономка тетя Ира. Она последовала за процессией и разузнала о дальнейшей судьбе папочки. Потом прибежала домой и рассказала моей маме, по какой дороге и в каком часу завтра его поведут в тюрьму.

Второго ноября мамочка встала в подворотне у этой дороги и видит картину: едет казак на коне, к седлу привязана веревка, другим концом которой стянуты руки папочки. А позади – еще один казак на коне. Мама закричала: «Ванюша!» Отец обернулся и, потеряв равновесие, упал на спину. Так его и поволокли дальше. Мамочка кинулась за ними, стала кричать, умолять казаков не издеваться. За это второй казак ударил ее несколько раз плеткой. Она упала в грязь, и тут родилась я. Недоношенная, маленькая… Но росла и крепла как на дрожжах.

– А папу отпустили?

– Его отпустили очень скоро, ведь он ничего страшного не сделал.

Я была у папы любимицей, потому что была последней и самой озорной, как он сам. Когда мне исполнилось четыре года, у родителей нас осталось всего четверо: старший сын Виктор, Александр, Клавдия и я. Остальные поумирали от эпидемий. Детская в нашем доме была расположена в мезонине, над вторым этажом. И вот каждое утро раздается: «Капочка, вставай!» А я лежу и принюхиваюсь, с чем сегодня пироги – с грибами, капустой или малиной. Вот так прекрасно мы жили, хотя папа зарабатывал совсем немного. Он лечил простой народ, и порой бесплатно.

Вскоре волею судьбы папе пришлось продать наш чудный дом, и мы уехали в село Ивановское под Кострому, а затем в село Петрилово. Жили в доме, где размещалась больница и аптека. Папа стал земским врачом. В Петрилове была своя интеллигенция: помещик, священник, дьякон, учительница, лавочник и врач – папа. Помню, папа давал мне одну-две копеечки и я бежала в лабаз, где лавочник отпускал мне на эти деньги столько разных лакомств, что я еле уносила их в подоле своего платьица, а потом угощала всех деревенских ребятишек, которые со мной дружили.

– Вы помните игры вашего детства?

– Уже с трех лет я была всецело занята искусством. Хотя в театр меня еще не водили – всё было в моем воображении. Когда мои подружки, играя в куклы, готовили им обеды, стирали, укладывали спать, у меня были свои заботы: я наряжала кукол в самые немыслимые костюмы, они у меня пели, танцевали, что-то декламировали перед куклами подружек. То есть их приводили ко мне в «театр». А затем, когда весь мой импровизированный репертуар выдыхался, куклы меня уже не интересовали. Меня пьянили наши вечера в гостиной. Окна наглухо занавешивались, гости рассаживались, и мы начинали: мама пела и играла на рояле, папа – на виолончели, старший брат – на гитаре, средний – на мандолине, сестра – на скрипке, а я пиликала на своей игрушечной скрипочке.

Когда мы переехали в деревню, мне и там жилось привольно: кругом лес, поля, речка. Ребятишек деревенских много! Я ими хороводила. Сама выдумывала сюжеты представлений, репетировала и с удовольствием играла несколько ролей сразу. Причем и стариков, и старух – я была девочкой наблюдательной, а старых людей к папе на прием приходило много.

Вскоре папа отвез меня в Кострому, в дворянский пансион. Там было хорошо, но дисциплина была жесткой, поэтому такой вольной, остроумной и избалованной девочке, как я, частенько доставалось. Начальница пансиона графиня Пиринская, дама очень строгая, иногда жаловалась на меня папочке. Он при всех меня журил, а дома от души хохотал и рассказывал о моих проделках маме.

– А какие были развлечения в пансионе?

– Прежде всего – балы! Они у нас редко устраивались, но запомнились на всю жизнь. Приглашались кадеты, и мы с ними танцевали. Между прочим, я очень хорошо танцевала! Несмотря на то что я была самая маленькая, меня пригласил на мазурку один рыженький курносый корнет, и мы получили приз. Так повторялось на трех балах! Графиня, начальница пансиона, очень гордилась мной.

Самое дорогое воспоминание – спектакли, которые устраивали педагоги в актовом зале. Я всегда была занята в них и играла с упоением.

Потом случилась революция 1917 года. Нас, дворянок, из пансиона разогнали. А графиню, помню, волокли за волосы по полу. Портреты царей, которые висели в актовом зале, порезали ножами. Так закончилась учеба в дворянском пансионе. Отец перебрался под Муром, в разъезд Навашино, работал в больнице на судостроительной верфи. Меня и сестру он забрал домой.

– Вам, наверное, пришлось помогать отцу в работе?

– Конечно. Тогда был лозунг «Кто не работает – тот не ест!» Утром я работала санитаркой, днем со мной занимался отец, а вечером я ходила на курсы.

В 1919 году в Муроме произошел белогвардейский мятеж. Белые пробивались через Навашино к Нижнему Новгороду. Все женщины, дети и старики убежали в село Акулово, которое находилось в пяти верстах. Мамочка и сестра звали с собой и меня, но я решила остаться с отцом в больнице, из которой сбежал весь персонал. А орудийные выстрелы всё ближе и ближе…

И вот представьте ситуацию. В больницу приносят раненого, папа делает ему операцию, я ассистирую. И вдруг вбегает человек в кожанке и кожаной кепке, с наганом и кричит: «Где у вас тут зубодер?!» Папа объясняет, что зубной врач убежал, никого нет. «Мне нужно вырвать зуб!» – кричит человек и угрожает наганом. Папа говорит мне: «Капочка, помоги ему чем-нибудь» – и заканчивает операцию. Я усадила человека в кресло, заглянула ему в рот и ужаснулась – там всё распухло! Стала объяснять ему, что сейчас дергать зуб нельзя, что это будет очень больно. Но человек в кожанке опять начал угрожать наганом. Обливаясь слезами, я нащупала зуб и двумя руками стала тащить, мой пациент крепко держался за кресло и дико стонал. Не помню, как вырвала я этот зуб! Да еще и не уверена была – паршивый или здоровый. Положила ему тампон ваты, с трудом оторвала от кресла его руки и, когда он молча вышел из больницы, вздохнула.

Утром белые откатили обратно в Муром, а я заявила папе, что в зубной кабинет больше не войду. И вообще, с медициной покончено, и белый халат мне противопоказан. Пошла в завком и стала осваивать машинопись. Вскоре я уже печатала довольно быстро, меня даже «засекретили».

Через несколько месяцев вызвали в завком. За столом сидели четыре человека – троих я знала. Начали отчитывать: как я могла так поступить, а еще комсомолка, как не стыдно!.. Я ничего не понимала. Может, не ту бумагу в корзину бросила? Или сболтнула что лишнее? Чуть не заплакала. И вдруг поднимается незнакомец и говорит: «Ну, хватит пугать девочку». Берет меня за талию, поднимает и целует в щеку крепко-крепко. «Не узнаешь? – спрашивает. – Помнишь, как ты мне зуб вырвала? Это же ты выиграла то самое сражение под Муромом! С такой дикой зубной болью я даже не мог подавать команды!» Оказывается, это был тот самый человек в кожанке, командир. Вот так они меня разыграли. По-дурацки.

– Могли бы и медаль дать… Кстати, как в это время развивалась ваша творческая деятельность?

– Замечательно. И голод, и разруху скрашивали вечера самодеятельности, в которых я всегда участвовала. В бараке часто устраивались вечера танцев под струнный оркестр. В то время у нас на верфи работали пленные австрийские офицеры, и один из них стал моим партнером по танцам. Этот австриец сам прекрасно вальсировал и никому меня не уступал, говорил, что я умею танцевать, не касаясь пола.

У разъезда Навашино была одноколейка, по которой с удовольствием гуляла молодежь. Чаще других по ней прогуливался со своей сестрой паренек Ваня Козловский. Они пели дуэтом «Вечерний звон», «Мне всё равно, любить или нет», украинские песни. Однажды мы с моим молодым человеком Сережей оказались позади них и стали подпевать. У Вани был тенор, у его сестры – меццо-сопрано, у меня – лирическое сопрано, а у Сережи – баритон. И вот мы вчетвером стали каждый вечер прогуливаться и петь. Вокруг нас собирались местные жители и с удовольствием слушали. А потом Козловские куда-то уехали, и лишь через несколько лет, уже в Москве, я услышала голос замечательного тенора Ивана Семеновича Козловского.

– Потом вы с ним встретились в фильме «И жизнь, и слезы, и любовь»…

– И даже не поговорили.

– Почему?

– Я так и не поняла, узнал он меня или нет. А может, не хотел узнавать – не знаю. Когда режиссер Николай Губенко предложил, чтобы все актеры спели с ним «Ревет и стонет Днепр широкий», Козловский задержал взгляд лишь на мне и долго-долго смотрел мне в глаза, как бы спрашивая: «Кто ты?» Но я почему-то ему не напомнила. Очевидно, испытывала к нему антипатию: уж очень он был важен и недоступен.

– Капитолина Ивановна, а как сложилась судьба ваших родных?

– Старший брат Виктор еще до революции уехал учиться в Москву на врача. Александр окончил юнкерское училище и как белый офицер был расстрелян без суда и следствия на перроне Ярославского вокзала. Он со своей гордостью и безрассудством ни от кого не прятался, вот и попал в руки своих классовых врагов. Клавдия, выйдя замуж, уехала в Ростов-на-Дону. Когда мы еще жили в Навашине, папу вызвали в другую губернию, где вспыхнула какая-то эпидемия. Там он и умер. И в 1921 году мы с мамой уехали к дяде под Ярославль. Хутор находился в лесу в трех верстах от ближайшей деревни. Там я с удовольствием работала в поле вместе с дядей и его семьей. Научилась и жать, и косить, и запрягать лошадей, и доить коров. Мамочка вместе с тетей шила платья деревенским красавицам. Никакая междоусобная война не коснулась этого местечка. Крестьяне дядю очень любили.

– Вы не торопились замуж?

– Я никогда не была красивой. Занятной разве что. Две косички по бокам – и ничего особенного. А тут вдруг влюбился в меня сын мельника. Ваня Карабанов. Красивый парень, глаза – как угли. У него невеста была – красавица Дуня, дочь богатого кулака. Свадьба была назначена на осень. А он ее разлюбил и полюбил меня, ходил за мной по пятам. Отец стал его бить, потому что он совсем забросил работу на мельнице. И вот поздней осенью, когда погода была совсем плохой и я уже не ходила на работу в соседнее село, тетя сообщила, что сейчас к нам придут гости. Меня попросили надеть красивое платьице. Мама тихо плакала. Вдруг в дом входят Ваня и сам мельник Иван Иванович. Мужчина лет сорока пяти, еще красивей, чем Ваня. Одеты по-праздничному. Я не вникала, о чем мои родственники вели беседу с мельником, но вдруг дядя спросил: «Хочешь замуж за Ваню?» А что такое для меня было «замуж»? Это сейчас уже все школьники знают подробности семейной жизни. А я ничего не знала. Ну, быть всё время рядом с Ваней – какая прелесть! «С удовольствием!» – говорю. Спросили Ваню, который в дверях, потупясь, мял кепку. Он сразу проокал: «Конешно…» Тогда мамочка, которая еще полчаса назад причитала, что «дворянская дочь ни за что не выйдет за сына мельника», в слезах сказала: «Но у Капочки же ничего нет! Мы всё продали. Она бесприданница!» На это Иван Иванович ответил, что на днях поедет со мной в Ярославль и всё приданое купит. «Но чтобы никто из деревенских об этом не знал!..»

В то время в деревнях был ужасный обычай: отец жениха имел право провести первую брачную ночь с невесткой. И вот Иван Иванович утром приехал за мной на розвальнях, чтобы ехать в Ярославль. А снега в тот год выпало в ноябре много! Укутал он меня в зипун, и мы тронулись. Ехали по лесу. И вдруг я почувствовала невыносимый запах водки – оказывается, мельник наклонился ко мне, чтобы поцеловать. Мне это так не понравилось, что я ударила его по лицу. «Вот это девка!» – захохотал Иван Иванович. Но я, не давая ему опомниться, высвободилась из зипуна, столкнула мельника и погнала лошадь прочь. Мельник, барахтаясь в снегу, сначала смеялся, а потом стал кричать и даже ругаться. Но я была уже далеко. Приехав в Ярославль на заезжий двор, оставила там лошадь и сказала: «Придет Карабанов, эта лошадь его».

И только тут до меня дошло, что возвращаться к дяде мне уже нельзя.

– Что же вы стали делать?

– Устраиваться на работу. Печатать я умела, и меня быстро оформили в какую-то контору. Мама меня нашла и даже переехала ко мне. Я спокойно работала, получила комнату в хорошем доме и училась в частной театральной студии, которой руководила старая актриса Елизавета Ивановна Кирова. Мне ее система совсем не нравилась. Она преподавала «с голоса» – как что-то скажет, так и нам надо было повторять, не вникая зачем и почему. Я сопротивлялась, добиваясь осознанного творчества. Одновременно начала выходить на сцену Ярославского театра имени Волкова. Играла в массовках, пела, танцевала.

И вот как-то пришла я на очередную репетицию, села на край сцены, и ко мне подошел замечательный актер Дубинин: «Капочка, ты талантлива, не губи себя в студии Кировой. Поезжай в Москву и поступай в театральную школу. Это твоя дорога в искусство». Мне это так запало в душу, что больше я ни о чем думать не могла. И не хотела. Но мамочка была против: «В нашем роду были художники, архитекторы, врачи, а актриса – боже упаси!» И ни в какую. Тогда я решила убежать. В один прекрасный день так и сделала – уехала в Москву в одном костюмчике и без денег, оставив только записку: «Мамочка, не беспокойся, в скором времени я дам о себе знать. Целую, Капочка»…

– Бедная ваша мама! Сколько переживаний вы ей доставили!

– Я уже ничего не могла с собой поделать – так я стремилась стать актрисой! И только в сутолоке столицы ощутила себя ужасно одинокой… Узнав, что театральный техникум, позднее ГИТИС, находится в Кисловском, приехала туда на трамвае. Вступительные экзамены уже шли, и меня до них не допустили. Была нужна московская прописка.

– Но в Москве жил ваш старший брат…

– Да, он жил на Арбате в доме пятьдесят один. А во Втором Кадашевском переулке жила тетя, певица. Только я к ним боялась идти: они могли отправить меня домой. А чтобы получить прописку, надо было найти работу. Но где?

Хорошо, что был нэп, и найти какой-либо заработок было несложно. Устроилась я в какую-то еврейскую конторку, печатала на машинке всевозможные тексты, не вникая в смысл. Ночевала на Ярославском вокзале. Вскоре это учреждение прикрыли, и я опять осталась без денег и работы.

И вот бреду я по Кузнецкому Мосту, грязная и голодная. Подходят две девушки, спрашивают, почему я такая грустная. Я поведала им о своем горе, и они пригласили меня к себе. Я попала в трехэтажный дом с меблированными комнатами. Девушки накормили меня, переодели и разрешили приходить сюда каждый день с двенадцати дня до пяти вечера: позже оставаться было категорически запрещено. Однажды я не успела вовремя уйти и в комнату ввалились три мужика с фотоаппаратом. Увидев меня, обрадовались. Девушки, несмотря на протесты гостей, чуть ли не спустили меня с лестницы, сказав, что будут сниматься обнаженными «в неприличных позах». Только тогда я догадалась, что это были проститутки.

– Жить вам по-прежнему было негде…

– Негде. Поэтому однажды старшая проститутка сказала: «Капочка, что ты мучаешься? Иди к всесоюзному старосте Калинину. Глядишь, поможет». Я так и сделала. Сейчас все ругают то правительство. Не знаю, может, и Калинин нехороший был, но в моей памяти он остался добрым человеком, который буквально спас меня.

Михаил Иванович принимал в здании Президиума напротив Троицких ворот Кремля, на первом этаже. Милиционеры тогда там не дежурили, и я спокойно вошла вовнутрь. За столом сидел молодой человек, который сообщил мне, что Калинин на сегодня прием закончил. Я – в рев. И вдруг открылась дверь кабинета, появился дядечка с бородкой: «Что за детский плач?» – «Да вот, Михал Иваныч, девочка пришла. Вас спрашивает». Калинин провел меня в свой кабинет, вытер тряпочкой слезы и дал зеленое кислющее яблоко: «Ты пока скушай яблочко, а я еще немного попишу».

Закончив свои дела, он начал меня обо всем расспрашивать. Прежде чем поведать ему о своих злоключениях, я сказала: «Михал Иваныч, дайте честное слово, что не выдадите меня родным». Он пообещал, и я рассказала ему всё, добавив, что, если всё-таки меня пошлют обратно, я покончу с собой, как истинная волжанка, брошусь в Волгу. «Мне не жить без театра!» – закончила я. Тогда Михаил Иванович написал большое письмо тете Оле с просьбой приютить меня и прописать. А потом дал еще одну бумажку об устройстве на работу – распределять какую-то литературу. На прощание он вызвал молодого человека, секретаря, и наказал ему проводить меня до дома, а то уже темно и страшно.

– Забавная история. Письмо Калинина вам помогло?

– Не совсем. На дворе стоял уже сентябрь. В техникуме давно шли занятия. Так что я опоздала. Но я была настроена решительно: поступить или умереть. У входа встретила смешно одетого парнишку. Оказывается, он приехал из Сибири и тоже был настроен весьма агрессивно. Звали его Коля Дорохин. Мы объединили усилия и стали «бомбить» педагогов, чтобы нас хотя бы прослушали. Даже ночевали на ступеньках. И наша взяла. В итоге мы обрушились на комиссию всем своим темпераментом и нас приняли сразу на второй курс. Цель была достигнута!

Мне разрешили жить в аудитории нашего курса. Утром я подрабатывала уборщицей, мыла кабинеты, лестницу и даже туалет. Спустя какое-то время наш директор устроил меня на курсы стенографии и машинописи, я стала много зарабатывать и даже стала помогать некоторым студентам. А учились со мной замечательные ребята – Мордвинов, Абрикосов, Пажитнов.

– Весело жили тогда студенты?

– Еще бы, очень! Мы были вечно голодны, но даже это не мешало нам веселиться. Однажды, после окончания третьего курса, мы всей гурьбой поехали отдыхать в Сухуми. Там мы устраивали концерты и спектакли, а на заработанные деньги кутили по ночам.

Кстати, там же я встретилась со своим братом Виктором, от которого скрывалась в Москве. Он случайно увидел афишу «Капитолина Лебедева» (я еще выступала под девичьей фамилией) и понял, что обнаружил пропавшую сестренку. Виктор пригласил меня в кафе, заказал много всяких яств, но от волнения я не смогла ничего проглотить. Голодные студенты подавали мне знаки, чтобы я взяла всё с собой, но я отказалась и от еды, и от денег, которыми хотел снабдить меня брат (что для него было совсем несвойственно). Потом я, конечно, приняла страшный поток брани от своих друзей.

Там же со мной произошел еще один случай. Меня и мою подругу Павлихину похитили горцы. Мне это показалось даже занятным, тем более что «мой» горец был очень красив. А Павлихина кричала, как резаная, и ее услышал проезжавший мимо на машине кинорежиссер Роом. Он заставил похитителей отпустить нас, зато всё оставшееся время «мой» горец неотступно следовал за мной. И когда мы садились в шлюпку, чтобы добраться до парохода, я увидела его на молу. И, поверьте, я плакала и даже жалела, что не осталась с ним.

– Сколько у вас было ухажеров! А говорите, что «две косички – и ничего особенного»…

– Что вы, что вы! Я даже отказалась идти в Театр оперетты, куда меня пригласили по окончании техникума. Говорили, что у меня прелестный по тембру голосок. Моя подруга Ольга Власова приняла это приглашение, а я считала себя актрисой драматической. Но, самое главное, я была уверена, что актриса оперетты должна иметь и фигурку, и всё остальное – в идеале. А мне жутко не нравились мои руки, они казались мне довольно крупными. Глупая была.

– Вы тогда задумывались о своем амплуа, чувствовали тягу к какому-нибудь жанру, направлению?

– Вообще, я считалась очень темпераментной. Если захочу, публику могла довести до слез. Захочу – будут смеяться. Помню, читала пушкинскую Татьяну: «Я к вам пишу. Чего же боле?» – так дамы в зале буквально рыдали. Один знаменитый пушкиновед меня за это сильно ругал, а мне нравилось так читать.

На четвертом курсе нас с Колей Дорохиным и еще двух студентов как самых способных включили в программу концерта в Большом театре. Тогда проходил слет творческой молодежи. Я подготовила комедийные монологи и стихи. Помню, на сцене не было никаких декораций, зато ярко светили софиты. А я всегда была очень близорукой и не носила очков. Так вот, вышла я на сцену, почему-то из самой дальней кулисы, иду-иду, ничего не вижу. Сцена большая, конца-краю не видно. Очевидно, выглядела я так растерянно-смешно, что публика решила, что я в образе, и стала аплодировать. Пока я дошла до самого края сцены и чуть не свалилась в оркестровую яму, успех мне был уже обеспечен. За исполнение номеров можно было уже и не беспокоиться.

После концерта все участники вышли на сцену. К нам поднялись некоторые члены правительства и стали благодарить. Вдруг чувствую, что кто-то обнял меня и поцеловал в голову. От страха я даже боялась обернуться. И тут прозвучал знакомый голос: «Вот мы и встретились. Рад, что я не ошибся. Девочка, ты талантлива». Это был Михаил Иванович Калинин. Я прижалась к нему и была счастлива.

– Куда вы пошли по окончании ГИТИСа?

– ГИТИС я окончила в 1927 году и пошла показываться сразу в несколько театров. Было такое учреждение – Управление московскими зрелищными предприятиями, сокращенно УМЗП. При нем был театр, куда меня взяли сразу на главную роль и дали хорошую ставку. А тут Коля Дорохин попросил подыграть ему Липочку в отрывке из пьесы Островского «Свои люди – сочтемся», это был наш дипломный спектакль. Коля держал вступительный экзамен в Московский Художественный театр. И вот мы предстали перед комиссией. А там: Грибов, Тарханов, Массальский, Москвин… Во главе – сам Станиславский. Выступили на ура! Дорохину сообщили, что он принят, а меня подозвал Станиславский и спросил: «Девочка, а вы не хотите работать у нас?» Я была независима, уже имела большую ставку и изумительную роль, поэтому весело спросила: «А сколько дадите?» После большой паузы Станиславский сухо ответил: «Шестьдесят пять рублей». На это я дерзко заявила: «А мне намного больше дают!»

Как у меня язык повернулся? Дура какая была! Константин Сергеевич ответил: «Ну что ж, идите, получайте больше».

Как я могла променять Художественный театр на ка- кой-то УМЗП? Конечно, мной руководило то, что мне надо было содержать мамочку, которая переехала в Москву. Но я всю свою театральную жизнь жалела, что не осталась в МХТ, хотя моя карьера складывалась очень интересно. Я многое испытала, много интересных ролей переиграла, работала в разных театрах. Но меняла я их, потому что далеко не всем была удовлетворена. В одном театре – режиссером, в другом – условиями, в третьем – атмосферой. А иногда мне просто надоедало быть в одном театре. Такая вот непоседа была!

– Какие роли вы сыграли?

– В театре УМЗП я сыграла несколько главных ролей, но работой не была довольна: слишком много приходилось ездить по стране, и мне казалось слишком несерьезным то, чем мы занимались. Я перешла в Четвертую студию МХАТ, одним из руководителей которой был Сергей Леонидович Морской, и сразу сыграла Настеньку в спектакле «Не было ни гроша, да вдруг алтын» Островского. А вскоре в нашем театре появился молодой и дерзкий режиссер Николай Охлопков и поставил спектакль «Разбег», где нещадно эксплуатировал мои возможности. То есть, узнав, что я могу заразительно смеяться, хорошо петь и легко двигаться, он внес всё это в мою роль, и после спектакля я всегда была выжата как лимон. Но как интересно было с ним работать! Охлопков впоследствии покорил всех, всю Москву! Театр стал называться Реалистическим, а я уже перешла в филиал МХАТа II. Играла Памелу Жиро в одноименной пьесе Бальзака, Лиду Званцеву в пьесе «Часовщик и курица», в трагедиях, драмах, комедиях, мюзиклах – я была счастлива!

– Капитолина Ивановна, а как протекала ваша личная жизнь? Нашелся ли достойный мужчина?

– Я вышла замуж, еще будучи в театре УМЗП. Петр Петрович Мартынов-Ильенко был актером, причем старше меня на двадцать четыре года. Так как я рано лишилась отца, то относилась к Петру Петровичу уважительно и звала его «папочкой». Я взяла его вторую фамилию, а через два года у нас появился сын Борис. Он родился с двумя макушечками – по этой примете должен был стать счастливым. Не знаю, счастлив ли он, но то, что талантлив, – бесспорно. Будучи инженером, он постоянно работал в самодеятельном театре. Переиграл всех героев, а к шестидесяти годам перешел на возрастные роли. Но тут надо оговориться, что в четыре годика он почти потерял слух, поэтому и работал в специфическом театре, который со временем превратился в профессиональный Театр мимики и жеста.

А перед самой войной я встретила изумительно красивого человека, которого полюбила на всю жизнь. Это был актер Георгий Барышников, с которым мы играли в одном спектакле. Я стала просить своего пожилого мужа дать мне развод, но он не соглашался. А тут – война. Дорогой мой человек, которого я любила больше жизни, ушел на фронт, а я осталась в Москве ждать ребенка.

Пятого сентября 1941 года я родила дочь, которую назвала Любовью – в честь нашей любви. Петр Петрович удочерил ее и полюбил, как родную.

– Барышников – знаменитая фамилия.

– Как же! Георгий – родной дядя Михаила Барышникова, того самого танцора. Брат его отца.

Георгий ушел на фронт и пропал без вести. Причем у него была бронь, но он всё равно решил идти воевать: «Я должен, Капочка! Немцы замучили моего отца в империалистическую, и я обязан идти мстить».

Война перевернула всю мою жизнь. Я работала в Москве и Подмосковье, обслуживала госпитали, выезжала с бригадой на фронт, работала под Москвой культработником, сама издавала газеты-молнии, громя в них нерадивых колхозников, часто рискуя своей жизнью и жизнью сына, которому мстили деревенские парни. Дежурила на крышах, туша зажигалки, рыла окопы – да всё, как и весь народ. Всё ради Победы. Несколько дней даже была у партизан под Москвой. А после войны я решила разыскивать Георгия.

– Вы надеялись, что он жив?

– Я не верила, что он погиб. Сердце подсказывало: жив! Но где он? Может быть, в лагерях? Ведь Сталин всех, кто попадал в плен к фашистам и бежал, ссылал в Сибирь. Может, и Георгий там?

Муж мой уже умер. Я пошла к Охлопкову: «Коленька, милый, прошу тебя: отпусти!..» Он заупрямился: «Ты должна играть Констанцию в “Обыкновенном человеке”! Большая роль, премьера на носу!» – «Нет, не могу ничего играть! Я должна разыскать его!» И вместе с дочуркой поехала на север, в Алдан. Затем в Якутск, Инту, Рыбинск… Наигралась на всю жизнь! От Мерчуткиной до «Мачехи» Бальзака. Мне хотелось поскорее перейти на характерные, возрастные роли! Я терпеть не могла старых актрис, которые молодились. Пусть лучше про меня говорят: «Эх, хороша, но молода!», чем «хороша, да стара!».

– Ваши поиски успехом не увенчались?

– Нет. Причем ко мне постоянно являлись из НКВД и говорили: «Капитолина Ивановна, а почему вы к нам не приходите, ничего не просите? Улучшить бытовые условия, зарплату повысить?» Подлецов много тогда было, особенно среди бездарных актеров. Я же решила сначала всех покорить, а потом узнать про Георгия. И когда в том же Алдане все начали ходить «на Ильенко», я решилась. Пришла и говорю: «Не прошу отпустить, а хочу только узнать, есть ли здесь Барышников Георгий Михайлович?» Оказалось – нет.

Из Алданского театра я переехала в Якутский, потом у меня в Москве заболел сын, и я вернулась. Через некоторое время поехала в Инту, и только в 1960 году закончила поиски, так и не найдя своего любимого…

– Ваша дочь тоже увлеклась актерской профессией?

– Любушка мечтала о театре с детства. После школы она поступила в ГИТИС, хотя прошла по конкурсу и в Школу-студию МХАТ. Потом была принята в Московский театр имени Ермоловой, репетировала роль Джоан Хелфорд в пьесе Пристли «Время и семья Конвей», но накануне премьеры ее по телефону отозвал муж к себе в Астраханский театр драмы. Там она играла героинь, затем работала в театрах Рязани, Ирбита, со временем перебралась в Москву, но предпочла работать в одной из студий – таких маленьких театров развелось в столице немало. И что удивительно, Люба не хотела идти во МХАТ к Ефремову. Она предпочитала играть много, что в этом театре практически невозможно. Таким образом, она повторила мою ошибку 1927 года.

– Как вы попали в «Современник»?

– Когда мне надоело разъезжать по стране, я не стала проситься никуда обратно и одно время руководила театральным кружком МГУ. А когда вышла на пенсию, чуть не скисла. Но однажды я вдруг увидела объявление, что театр «Современник» просит старых артистов принять участие в массовых сценах. Так что судьба позаботилась обо мне: с шестьдесят первого по семьдесят седьмой год я работала по договору в «Современнике». И что вы думаете, я большие роли играла? Нет. Где какая старушка нужна, даже бессловесная – пожалуйста! Поначалу там человек шесть-семь таких было, но они как-то не вписывались в труппу, а я сразу вписалась и помогала им. Мне приходилось рисовать морщинки, так как я всё-таки еще молодо выглядела. Очень любила свою роль старой попрошайки в спектакле «На дне». Я сама ее написала, Горький бы до такой не додумался… Дерзко, не правда ли? Но ни Волчек, ни Ефремов ни разу меня не поправили. Более того, они выглядывали из-за кулис посмотреть, что я там на сцене выделываю, хотя слов у меня никаких не было. Я только бурчала себе под нос песенку «Солнце всходит и захо-о-одит…» Один критик даже сказал, что моя героиня несет саму атмосферу «Дна».

– Не грустно было перейти на такие роли?

– Понимаете, какая штука… Другие любят себя в искусстве, а я так люблю само искусство, что готова просто создавать ту самую атмосферу. И мне уже кажется, что не будь меня на сцене (пусть я лишь маячу туда-сюда), то ничего и не получится. Меня зрители часто спрашивают: «Вы народная?» Я отвечаю: «Нет, я полезная».

В спектакле «Без креста», где было занято очень много старух, я с удовольствием сопереживала вместе с Грачихой, которую играла Галина Борисовна Волчек. Я ее обожаю. Нет больше таких женщин, таких актрис, таких режиссеров. Она держит в одном кулаке весь театр, и никто от нее грубого слова не услышит.

Очень я хотела сыграть Варвару Капитоновну в пьесе «Вечно живые», я была к ней готова. Но вдруг пригласили Богданову, и я не стала соваться. Галина Борисовна даже этого не знает. А потом меня закрутил кинематограф, и я из «Современника» ушла. Лишь совсем недавно мне вновь позвонила Волчек и пригласила в «Крутой маршрут» на роль репрессированной старухи-богомолки Лидии Георгиевны, с большим монологом. Я с удовольствием согласилась и вот играю до сих пор. Ездили с этим спектаклем в ФРГ и Америку, я подружилась с директором театра в Сиэтле Карен Маркс. Она почему-то так ко мне привязалась, что предлагала остаться у нее в Сиэтле.

Последнее время мне стало очень трудно – здоровье уходит. Я тут целый месяц в больнице пролежала после сердечного приступа и, когда вновь вышла на сцену, чувствую, что делаю что-то не то. Да и добираться от театра до шоссе Энтузиастов далековато. Машины не дают, а силы уже не те. За такси тут отдала бешеные деньги, а сама думаю: «Завезут сейчас куда-нибудь…»

– Вы довольны своей сценической судьбой?

– Конечно! Я сыграла очень много самых разных ролей. А с какими режиссерами работала: Охлопков, Морской, Берсенев, Бирман, Тункель, Ефремов, Волчек!.. Периферийные режиссеры, о которых я вспоминаю с большой благодарностью. Но я всё-таки ненасытная, мне всё равно хотелось бы чего-то еще…

– Капитолина Ивановна, я так понял, что в кино вы впервые снялись уже в солидном возрасте.

– Да. Раньше никогда не снималась. Хотя еще в молодости дважды отказывалась от хороших предложений. Когда режиссер Роговой пригласил меня в картину «Баламут», я согласилась с опаской… Постепенно освоила специфику кино и стала получать много предложений. Я очень люблю сниматься. Может, где-то я и переигрываю из-за многолетней работы в театре, и на репетициях режиссеры мне делают замечания, но на экране смотришь: всё нормально.

– Какие роли вам доставили наибольшее удовольствие?

– Трудно сказать. Мне всё нравится. Вот – «Баламут», там едут две деревенские бабки на телеге и поют: «Листья желтые над городом кружатся!» Забавная роль. А в «Гонках по вертикали» тоже две бабки, но только иные – баронессы. Моя – Елизавета Генриховна, та самая, которая по наивности всё выболтала. В фильме «Черная магия» моя героиня – старуха Кассандра, она ведет весь народ к дьяволу. Люди голодают, просят у Бога хлеба, а не получив его, идут за Кассандрой. Очень интересная роль. Так что много было образов. Главное, всё такое разное, непохожее. В «Лестнице» – интеллигентная, образованная дама из «бывших». А в недавней ленте «Знаменитости на Тюдор-стрит» я играла старуху-убийцу. Семнадцатый век, старый замок, моя героиня принимает постояльцев, убивает их и делает из них восковые фигуры. Кстати, когда я недавно лежала в больнице, то встретилась там с замечательной артисткой Валентиной Токарской из Театра сатиры. Оказывается, сначала на эту роль приглашали ее, но она не смогла играть по здоровью. А я вот ничего, справилась. Я никогда не бываю собой довольна и не люблю, когда меня хвалят. Мне всё время кажется, что другие сыграли бы лучше.

– А с каким настроением вы играли Птицыну в фильме «И жизнь, и слезы, и любовь»? Вы ведь сами живете в Доме ветеранов и знаете эту атмосферу изнутри.

– Я этой ролью хотела сказать: «Остерегайтесь таких!» У нас здесь, в Доме ветеранов, ой сколько сволочей…

Отрицательные роли интереснее играть. Ведь от рождения нет паршивых людей, значит, их испортили обстоятельства, значит, они неудачники. Вот кем была Птицына? Я фантазирую: может быть, она была плохой машинисткой, поэтому чувствует, что к ней нет уважения, и становится стервозной, придирается ко всему. Я начинаю оправдывать ее, и мне это интересно. Тем более что рядом были изумительные актеры. Мне вообще везло на партнеров в кино. Федор Никитин, Мартинсон, Евстигнеев, Гафт, Тихонов, Фадеева, Доронина, Филатов…

– …«Колыбельная для брата», «Приморский бульвар», «Вам что, наша власть не нравится?», «Люми»… И это всё за такой короткий срок. Ездить много приходилось?

– Да. Я снималась на разных киностудиях, так что теперь не знаю, что мы увидим, а что нет. Та же «Черная магия» – молдавское производство. Кстати, режиссер Борис Дуров сказал мне на съемках: «Капитолина Ивановна, как вы преображаетесь! Вас не узнать!» Конечно, если роль того требует.

– Режиссеры после совместной работы вас не забывают?

– Нет, но я снималась всё время у разных режиссеров. Помню, после «Забытой мелодии для флейты», где я играла соседку героини, на студии случайно встретила Рязанова. Он, такой огромный, как схватил меня своими ручищами, оторвал от пола, прижал… Я думала: раздавит. Но я на него обижена. На премьере я услышала, что мою героиню называют Капитолиной Ивановной. То есть он решил оставить мои имя-отчество этой бабке-подслушке!

Конечно, не всегда я соглашалась с режиссерами. В «Руси изначальной», например, мне казалось, что Геннадий Васильев слишком много уделял внимания молодой героине. А ведь в убежище от татар прятались и другие герои: и ребятишки, и моя Арсинья. Кругом шум, ор, гром, мечи, кони – интересно же было показать, как она, старая, на всё это смотрит. Хорошая роль, но неблагодарная…

Я больше эпизоды люблю. Я в них сама режиссер. Пока постановщик отвлечется туда-сюда, я уже всё сделаю. Я сама себе хозяйка, а переснимать сцену никто не будет. А порой режиссеры сами говорят: «Ничего конкретного не написано, но надо что-то сыграть». И я с удовольствием берусь. Вот так было в комедии «Раз на раз не приходится». Я даже не узнала себя, когда увидела фильм. Подумала: «Ой, какая занятная старушка!»

А сейчас у меня на столе лежит новый сценарий… Ох, как мне не хочется браться за эту роль. Ну такая ерунда… Но договор уже подписала.

– Вы давно живете в Доме ветеранов?

– Почти двенадцать лет. У меня двое детей и много внуков. Я решила оставить им свою двухкомнатную квартиру и перебраться сюда. Считаю, что молодежь должна жить самостоятельно, мешать ей не надо. Так что теперь мне звонят и иногда говорят: «Приезжай мирить!»

Здесь замечательные условия. Это настоящий санаторий с медицинским обслуживанием, на всем готовом. Помогают горничные, стирают-готовят. Почувствовала себя плохо – снимаю трубку, и тут же приходит медсестра. Хороший зал с экраном и сценой, на которой я иногда выступаю, пою. Библиотека, аптека, чудесный парк. К нам часто приезжают с концертами артисты, мы сами ходим в театры. Жизнь кипит, несмотря на наш солидный возраст!

Только мне этого не хватает. Я хочу поездить по странам, посмотреть, как живут другие народы (вот жадина какая – Америки мне мало)! Мне много лет и в то же время мало. Я продолжаю работать в театре и сниматься в кино. Где-нибудь так и умру – на гастролях или на съемочной площадке!

* * *

Капитолина Ивановна ушла из жизни через полгода после нашей беседы. Она умерла 21 ноября 1992 года в больнице. На ее столе лежал новый сценарий.

Какая поразительная судьба! Какая самоотреченность, какая воля, какая любовь к жизни! В Капитолину Ивановну мгновенно влюблялась молодежь, наверное чувствуя в ней родственную душу, такую же молодую и азартную. На съемках фильма «Люми» возникла необходимость перебраться на остров. Была поздняя осень, сырая погода, лодку качало. Артисты засомневались, кто-то отказался плыть категорически. Ильенко первая села в лодку.

Кстати, «Люми» стал второй совместной работой четырех талантливых людей – драматурга Владимира Брагина, режиссера Владимира Зимина и актеров Андрея Щербовича-Вечера и Капитолины Ильенко. Первый опыт их содружества – короткометражный триллер «Знаменитости на Тюдор-стрит» по рассказу Жана Рея. Фильм рождался крайне сложно. Для Зимина это был дебют, денег катастрофически не хватало, за период от сценарной задумки до завершения съемок сменилось шестнадцать операторов. Долго режиссер не мог найти и героиню: Людмила Целиковская и Елена Фадеева отказались, Валентина Токарская не выдержала нагрузки на глаза. И тут Щербович-Вечер принес Зимину фотографию Капитолины Ильенко. На следующий день Владимир приехал к ней в Дом ветеранов.

«Капитолина Ивановна приготовила чай, посадила меня на балкончик, а сама взяла сценарий и куда-то удалилась, – вспоминает Владимир Зимин. – Читала она довольно долго, хотя сценарий был совсем небольшой, всего на двадцать минут. Я переживал. И вдруг дверь открылась, Капитолина Ивановна вплыла на балкон и сказала: “Ой…” Я занервничал еще больше. Но она шепотом произнесла: “Это моя роль”. До сих пор помню, с какой интонацией она произнесла эту фразу. Я счастливо вздохнул, и мы начали работать».

По сюжету, старая миллионерша, некая леди Патриция Бодлей, преданно хранит память о великих людях, в разные годы посещавших ее замок. На этой почве она тронулась умом и стала умерщвлять тех, кто внешне их напоминал. «Я не в силах вынести, когда ничтожества носят царское обличье гения!» – раздраженно восклицает миледи. На старушку работают двое преданных слуг, один из которых виртуозно бальзамирует тела, и теперь, благодаря ему, музею восковых фигур леди Патриции позавидовала бы сама мадам Тюссо.

Сюжет фильма строился на поединке молодого мошенника и старой убийцы. Джонни втирался в доверие к одинокой старушке, рассчитывая стать ее единственным наследником и завладеть замком, а невинная с виду женщина всё это время готовила его к «почетной миссии» занять место в галерее двойников гениев.

«Валентина Георгиевна Токарская очень подходила для этой роли внешне, – рассказывает режиссер. – Но она не могла избавиться от своего мюзик-холльного прошлого, от внешнего шика и пафоса. А мне нужна была домашняя, уютная старушка. Капитолина Ивановна вжилась в этот образ стопроцентно. Очаровательная улыбка, хитрый прищур глаз, мягкая интонация голоса – никто бы не заподозрил в такой бабушке опасного маньяка. Работать с ней было одно удовольствие. Ильенко оказалась удивительно послушной и пластичной актрисой, очень легкой и, что самое главное, – разнообразной. Я сам придумал ей костюмы, для первой сцены надел на нее детское бальное платье, которое не сходилось на спине, и мы прикрывали разрезы газовыми шарфами. Я скупил на толкучках дешевую бижутерию, которая сверкала в лучах прожекторов, как дорогие украшения. Мы работали с большим вдохновением и получили от этих съемок настоящее удовольствие».

Капитолина Ивановна была очень общительной женщиной. Она легко вступала в контакт с любым человеком и с удовольствием рассказывала о своих приключениях и встречах. Никогда не отказывалась ни от какой работы. Она привыкла к тому, что всё зависит только от нее самой и помощи ждать неоткуда, поэтому до преклонных лет зарабатывала своей второй профессией – машинистки – на самых различных предприятиях. А когда подвернулась возможность возвратиться в театр, Капитолина Ивановна не чуралась никакой работы: ни массовок, ни безмолвных проходов по сцене. Причем работала всегда потрясающе.

Актер Олег Шкловский рассказывал: «Когда мы, молодые артисты “Современника”, вчерашние выпускники театральных вузов, играли массовые сцены в спектакле “На дне”, мы любили смотреть на Ильенко. Мы восхищались ее образом жизни на сцене: вот она достает какой-то платочек, вот она мусолит горбушку, вот она бормочет под нос песенку – она действительно жила на этом самом “дне”! Мы пытались понять, как она это делает. Как ей это удается? Для нас работа с Капитолиной Ивановной была настоящей школой».

О себе она частенько говорила в третьем лице и очень любила свое редкое имя. «Вот есть одна артистка, – начинала она. – Неплохая артистка, я считаю. Капитолиной зовут. Но иногда она…» И начиналась очередная забавная история из жизни старой актрисы…

Любовь Соколова

Когда Любовь Сергеевна Соколова шла по улице, прохожие останавливались: кто-то дарил ей цветы, иные желали здоровья, объяснялись в любви. Актриса всегда отвечала на приветствия, добрые слова, и улыбка находилась у нее для каждого. Коллеги Любови Сергеевны не понимали и не одобряли такого поведения, говорили, что актер должен оставаться загадкой и быть чуть-чуть над обыденностью. Но Соколова не хотела быть «над». Она жаждала общения каждую минуту, каждую секунду. Она не могла долго оставаться одна.

Рискну предположить, что ей попросту завидовали. Соколова появилась на экране поздно, снималась только в эпизодах, а в итоге стала чуть ли не самой известной и любимой. А уж когда в прессе появилась странная история о том, что Соколова занесена в Книгу рекордов Гиннесса как актриса, сыгравшая самое большое число ролей в кино, у многих это вызвало еще большее раздражение.

Триста восемьдесят фильмов, обозначенных в прессе, – число для советского актера нереальное, надуманное. На самом деле в фильмографии Любови Соколовой где-то около двухсот картин. Но дело разве в этом? Соколова срослась со своими кинообразами. Она старалась оправдать звание народной артистки, оказавшись чуть ли не единственной актрисой, угодившей зрителю. И за это ее любили особенно.

Любовь Сергеевна появлялась на фестивальной сцене в любом российском городе, и действие останавливалось – зрители устраивали бесконечную овацию. Ей писали письма – она старалась отвечать. Ей звонили домой – она с удовольствием общалась с незнакомыми людьми и просила звонить еще. Коллеги крутили пальцем у виска и злословили, что на старости лет «Любка» окончательно свихнулась.

Я так не думал. Мне повезло побывать в доме Любови Сергеевны несколько раз. Она всегда вкусно угощала, у нее часто кто-то гостил, она стремилась оказать любую посильную помощь. Когда у меня родилась дочь, Любовь Сергеевна и ее близкая подруга Мария Виноградова попросили меня срочно приехать. Я испугался, не случилось ли чего. Но, как оказалось, меня ждал роскошный пир и подарки: пеленки, игрушки и детское питание. Такое не забывается.

Однажды Любовь Сергеевна предложила мне написать о ней книгу, но я был страшно занят и отложил эту работу до лучших времен. А потом ее не стало. В этой главе – отрывки из наших бесед, сложенные в одно интервью, о жизни, друзьях и творчестве.

* * *

– Родилась я в Иванове. Это провинциальный городок, тихий, чистенький, ни спешки, ни окриков, а говор какой – «окающий»! После работы обязательно собирались на скамеечке. Любому прохожему – улыбка, приветливое слово. Совсем иной ритм жизни, чем в столице. Про Москву мама потом всегда говорила: «Вы живете в железном мешке». И когда из Иванова ко мне приезжают родные, то привозят с собой какое-то приятное спокойствие.

Наш дом стоял на Лежневской улице. По ней проезжали телеги с дровами, молоком. Мы, дети, глазели на них из-за забора. А потом снова возвращались к работе. Бабушка наша раньше была крепостной садовницей, любила землю и прививала эту любовь нам. Так что в саду и огороде делать мы умели всё. А огород у нас, надо сказать, был чудесный!

У меня перед глазами до сих пор встает наш город, наша улочка, чистые ухоженные домики, скамеечки возле каждой калитки. В каждом домике – столики, самовары. Собирались люди, и, бывало, слышишь с какого-нибудь двора: «Хасбулат удалой! Бедна сакля твоя, золотою казной я осыплю тебя…» А с другого – «Бежал бродяга с Сахалина звериной узкою тропой»!

– Вы тоже любили петь?

– А как же! Я и сейчас с удовольствием пою, только не на сцене. А тогда мы с сестренкой любили устраивать театр: она играла на маленьком пианино, а я наряжалась в старые бабушкины платья, и мы выступали перед домашними или перед подружками.

Я помню нэп. Папа и дедушка были столярами-краснодеревщиками, у моего дяди была своя карусель, а потом… Потом всех задушили налогами. Помню, ввели налоги на яблони и кур. Когда я уезжала в Москву учиться, соседи приходили к маме с просьбами: «Панька, ты скажи Любаньке-то, пусть к Сталину пойдет, скажет, чего он налоги эти ввел?! Курица-то не каждый день яйца несет! И не каждая яблоня дает урожай»…

В общем, мало-помалу люди потеряли интерес к труду. А потом и вовсе исчезать стали. Этот – за хулиганство, этот – совсем непонятно за что…

– Наверное, тяга к актерству появилась у вас не только из-за домашнего театра и бабушкиных платьев? Были еще какие-то предпосылки?

– Конечно. В школе я занималась в драмкружке, у нас преподавали чудесные учителя. Любимыми моими предметами были география, история, русский язык. Тогда я мечтала стать певицей, даже выступала в концертах. Но не только пела, еще и читала Пушкина. И когда пришло время выбирать жизненную дорогу, моя учительница Зинаида Ивановна Королева посоветовала поступать в Ленинградский институт имени Герцена на филологический факультет. Я очень любила литературу и поэтому прислушалась к совету и… поступила. Но и там посещала драмкружок, выступала на сцене. Ходила в клуб Первой пятилетки, где на вечерах читала басни и стихи. Когда через год, в сороковом, объявили набор в кинематографическую школу при «Ленфильме», я сразу пошла туда к Сергею Герасимову.

К экзаменам были допущены тысяча двести человек, а приняты – двадцать три. Объявили, что обучение платное, и родители присылали мне сорок рублей в месяц. Это были очень большие деньги!

– Насколько я знаю, Герасимов обучал не только профессии, он прививал своим студентам всестороннюю образованность и грамотность.

– У него было очень интересно заниматься. Наша классная дама Мария Алексеевна Венецианова водила нас, студентов, по всем музеям и театрам. Мы смотрели все спектакли! Я видела Уланову, Дудинскую, Чабукиани, Черкасова – всех! А денежки на билеты и бутерброды давал Герасимов. Нам даже этикет преподавали: как здороваться, как держать вилку. У нас был очень дружный многонациональный курс: татарин, армянин, кореянка, еврейка, поляк… И две Любы, самые младшие, которые даже родились в один день: 31 июля 1921 года. Люба Малиновская и Люба Соколова.

– Кто с вами учился? Вы помните фамилии?

– Я помню все фамилии, но они вам ничего не скажут. Мужчины все погибли на фронте.

Когда началась война, занятия прекратились: мы рыли окопы, противотанковые рвы. А потом Герасимов уехал на съемки и школу вообще закрыли, всем пришлось работать. Сто двадцать пять граммов хлеба – это же невозможно выдержать! И тогда я устроилась сначала учеником слесаря в мастерские детдома, потом перешла в филиал авиационного завода. Стало полегче: по рабочей карточке полагалось двести пятьдесят граммов.

Перед самой войной я вышла замуж за своего сокурсника Георгия Араповского – красивого, высоченного. Жили мы у Балтийского вокзала, а работали на Крестовском острове. Ходили пешком – далеко, тяжело; вокруг развалины, на улицах трупы…

Производство постепенно разваливалось: угля не было, мастерские и предприятия останавливались. Люди умирали.

Муж и свекровь умерли почти одновременно, в январе 1942-го. Я осталась одна в квартире с телами двух близких людей. В двадцать лет… Я не знала, что мне делать. Не было сил даже похоронить своих родных. В отчаянии собрала чемоданчик, вышла на площадь Льва Толстого, подумала-подумала и поплелась по проспекту Кирова на Мойку, к институту имени Герцена. Там встретила друзей и какое-то время жила у них. Делали затируху из снега и муки, а чтобы согреться, ломали рояли и жгли их как дрова.

– Вы оставались в Ленинграде до конца блокады?

– Нет, довольно скоро мы узнали, что можно выбраться из города через Ладогу. Уже был освобожден Тихвин, и давали эваколисты. Мы собрались и пошли на Финляндский вокзал. Но как шли? Это страшно вспомнить! Кругом же лежали трупы! То с вырезанными ягодицами, то с вырезанной печенью… Началось людоедство.

А на вокзале какой ужас! Все как будто спали. Сотни людей сидели неподвижно. Я подошла поближе и поняла, что все они мертвы. Целыми семьями умирали, сидя на полу, на скамейках. А скольких свезли туда со всего города! Кровь стыла в жилах!

Прибыл поезд, из него вышли военные. Живые мертвецы! Мы еще подумали: вот так защитники! Шли, еле передвигая ноги, кого-то несли, складывали в машины. А сколько мы насмотрелись по дороге к Ладоге! Вокруг – выброшенные люди. Где рука из снега торчит, где нога. Этого не передать!

Приехали в местечко Жихарево, стали ждать автобус. В грузовике ехать отказались – при морозе в минус сорок почти семьдесят километров в открытой машине мы бы не доехали. Дождались. Стали забираться в автобус, а тут какие-то мужики подбежали. Вычислили самых слабых, стали подсаживать их, а потом чемоданы из рук вырвали и – бежать. Мародерство тоже процветало. Но как только мы выехали на Ладогу, начался обстрел. В автобусе поднялся крик. Шофер пытался заставить людей замолчать: «Я не слышу свист снарядов! Не могу понять, откуда палят! Или взорвемся, или под лед пойдем!»

На большой земле опять ждали поезд. Теперь уже ближе к Иванову, к центру России. По пути состав постоянно останавливался: нам давали пищу – тарелку супа. Огромная толпа неслась к окошку на раздачу, потом бежала в поезд, чтобы не опоздать. Все с непривычки так наелись этой бурды, что желудки не справлялись. На остановках пассажиры вновь вываливали наружу – всех несло. Это зрелище тоже невозможно забыть…

После долгих скитаний я приехала в Иваново.

– Дома знали о ваших несчастьях, скитаниях?

– Никто ничего не знал. Никаких вестей от меня не было. В тот день, когда я приехала домой, мама была у гадалки. Я зашла к соседям обождать, передохнуть и стала играть с маленьким мальчиком. А в это время гадалка маме сообщает: «Да здесь твоя дочь, рядом, с ребеночком…» Мама не поверила, побежала на работу, а ей кричат: «Твоя Любанька приехала. Она у Лизы Кузьминой!» Так и встретились. Ведет она меня домой, а я всё время отстаю. Мне кажется, что она быстро бежит и будто из глубокой ямы кричит: «Любанька! Любанька!»

Слабая я была – дистрофия: ничего не слышу, не ощущаю ни запаха, ни вкуса… Слегла. Только в мае посадили меня на стул у окна, и я смотрела, как распускаются цветы, слушала, как поют птицы. Сидела и улыбалась…

– Вы давно не были в Иванове?

– Давно. Там у меня много родственников. Племянников много, двоюродных братьев-сестер. Они приезжают, навещают. Но сейчас им плохо – работы совсем нет. Как я чуть-чуть заработаю, сразу делюсь с ними, посылаю что-нибудь. Иной раз и деньжонки.

– Когда вы решились ехать в Москву?

– Через год. Я работала на заводе «Торфмаш» товароведом, но очень хотела учиться. Без пропуска в Москву нельзя было приехать, и мама меня повезла сама – в грузовике, прикрыв знаменитым ивановским ситцем.

И откуда смелость взялась? В столице я сразу пошла к министру кинематографии Большакову Ивану Григорьевичу. А у него как раз были на приеме братья Васильевы – режиссеры «Чапаева», которые помнили меня по герасимовской школе. Они меня поддержали и направили в Алма-Ату, в эвакуированный ВГИК.

Только сначала я вернулась домой и засомневалась, ехать или нет. И вдруг началась бомбежка Иванова. Это было в первый и последний раз. Я заупрямилась: «Теперь точно никуда не поеду, останусь с вами». Но тут уже настояла мама. Собрала вещи и благословила в путь.

– Вашими педагогами на этот раз стали Борис Бибиков и Ольга Пыжова. Не скучали по Герасимову?

– Поначалу очень скучала. Когда он приехал в Алма-Ату, я обратилась к нему с просьбой взять меня к себе. А он ответил: «Нет уж, милочка! Тебе двадцать один год, ты должна сниматься, а не на первый курс идти».

Мои педагоги были прекрасные образованные люди, коллеги Станиславского. Они научили меня отдаваться роли целиком. Не просто играть, а жить на площадке, на сцене.

В сорок шестом я окончила ВГИК. Дипломная работа – Елена в спектакле «Накануне» у Райзмана. Диплом получила с отличием – и… Театр-студия киноактера. А там!.. Сухаревская, Ладынина, Федорова, Алисова, Тенин, Цесарская, Гурецкая, Бернес, Андреев, Пельтцер, Репнин, Серова, Крючков, Семенова, Переверзев, Плотников, Санаев… Какие актеры! И рядом с ними я…

Жить мне было негде, я получала тысячу рублей. Чтобы понять, что это были за деньги, поясню: если снимать комнату за семьсот рублей – что остается? Спала в театре на сдвинутых стульях.

– У вас было много работы?

– Много, и это было счастье. Его не могли затмить ни- какие бытовые трудности. Я играла в спектаклях «За тех, кто в море!», «Старые друзья», «Адмирал Ушаков», «Софья Ковалевская».

Театр киноактера закрылся в 1951 году, и я вместе с Глузским, Виноградовой, Широковой, Мокшанцевым поехала в нашу группу войск в Германию. Там тоже много играла: «Светит, да не греет», «Последние», «Счастье», «Летчики», «Доходное место». Работали вместе пять лет, а когда я вернулась, то стала много сниматься.

– Вы всегда играли русский и советский репертуар, почти никогда – иностранок. Вам не хотелось окунуться в мировую классику, попробовать что-нибудь западное, блеснуть шармом?

– Я воспитывалась на Чехове, Тургеневе. Мечтала сыг- рать Нину Заречную. Не удалось. Хотя, когда поступала к Герасимову, читала отрывок из «Чайки». В курсовой работе, «Дяде Ване», играла Соню, а Бибиков – Астрова.

– Вы помните свой первый выход на съемочную площадку?

– До войны я снялась в «Маскараде» у Герасимова – он всех студентов привлекал к массовкам. Но прежде была работа у Эйсымонта во «Фронтовых подругах» по сценарию Сергея Михалкова. Мне было восемнадцать лет, и всё на съемочной площадке было мне непонятно. Как-то Михалков спел частушку: «Копейку бросил в автомат, а оттуда слышу мат: “Что же ты, ядрена мать, автомат обманывать?!”» Все засмеялись, а меня пулей вынесло из павильона. Я была провинциалкой, и всё это мне показалось очень неприличным. Я бежала по Кировскому и плакала.

Этим поступком я сорвала съемки, и вместо меня пригласили другую актрису. Поэтому моим настоящим кинодебютом стала роль Варвары в картине «Повесть о настоящем человеке» в 1948 году. На съемках я познакомилась с Павлом Кадочниковым. Помню, как он в унты накладывал шишки, чтобы труднее было передвигаться. Я им восхищалась!

Как-то мы разговорились, и он признался, что верит в Бога, даже показал мне иконку. А тогда это было предосудительно. В ответ я поведала случай, который произошел со мной.

1941 год, 31 июля. Стоим мы со свекровью на остановке – решили поехать в Девяткино добыть что-нибудь поесть. Вдруг подходит ко мне мужчина в кепочке, с усиками и бородкой и говорит: «Ты будешь есть по столько (показывает), но будешь жива и счастлива». Свекровь ему: «Какой вы ей подарок преподнесли – у нее сегодня день рождения!» – «Вот и хорошо. Только заучи молитву “Отче наш”. А зовут меня дядя Николай. Если тебе что-нибудь будет нужно, тебе меня каждый укажет». Сказал еще фразу на немецком и ушел в пролом забора.

Свекровь шепчет: «К тебе Николай-угодник спустился». Я – к забору, а за ним поле – земля с небом сходится. И никого.

Под Ленинградом жили немцы, поселившиеся здесь еще при царе. И когда наступил страшный голод, я ходила к ним. Скажу по-немецки фразу, что тогда услыхала, они мне лопату дадут, и я копаю – то картофелину, то морковку найду.

Как-то поздней осенью завела свекровь нас с мужем в церковь. Я увидела огромную икону. А на ней – знакомое лицо. Он, Николай-чудотворец! И сына своего я Николаем назвала.

– Коля тоже хотел связать свою жизнь с кино?

– Да, в первый раз он снялся со мной в фильме «Тридцать три», который поставил Колин папа Георгий Данелия. Потом он поступил во ВГИК, снял курсовую работу «Моментальные снимки», а после окончания института – фильм «Эй, Семен!», о котором было сказано много хороших слов. Он был талантливый мальчик, увлекался поэзией, живописью…

Когда-то кино было для меня загадкой, а теперь это моя жизнь. Это всё, что у меня осталось. Я живу ролью, переживаю с героиней, от всего отключаюсь. В фильме «Доживем до понедельника» у меня было всего две фразы: «Он и головку до трех лет не держал. У него отец – потомственный алкоголик». Так я потом два дня больная ходила.

А уж когда играла Лизавету Ивановну в «Преступлении и наказании», то несколько дней была сама не своя: даже дверь дома на палку закрывала. С Тараторкиным – Раскольниковым общаться перестала (он же убийца!). Думала, а вдруг он меня этим топором ляпнет? Три дня перед съемками никого к себе не подпускала: эта аура романа, этот ритм повествования не должны были разрушаться. На съемках под платок мне засунули дренажи, чтобы пустить якобы кровь по лицу. Профессор Склянский, который был ассистентом на фильме, залез ко мне под юбку и стал качать специальную густую сладкую жидкость. Я лизала эту сладость и медленно падала…

Когда после съемок я вернулась домой, моя свекровь Меричка Анджапаридзе открыла дверь и вздохнула с облегчением: «Ну наконец-то тебя убили!» Я после «убийства» снова стала такой, какая есть, «ожила».

…Я могу бесконечно говорить о кино, вспоминать прежние фильмы. А сейчас что ни фильм, то какие-то страсти, преступления. Но я снимаюсь. «Кровь за кровь», «Место убийцы вакантно», «Затерянный в Сибири»… Тяжелые роли. Сыграла недавно в одном таком фильме, в эпизоде, а когда посмотрела ленту целиком – столько откровенных сцен, насилия, – не смогла выйти на сцену во время презентации. Мне было стыдно.

– Почему вы никогда не играете отрицательные роли?

– Мы все не святые, не без недостатков. У меня в жизни было столько отрицательных эмоций, что я не хочу их демонстрировать с экрана. Мне это тяжело выискивать в себе. Я смотрю на актеров и думаю: какие же в себе надо найти силы, чтобы играть такие роли?! Я преклоняюсь перед ними, но сама сыграть не могу.

В фильме Хейфица «Единственная» я снялась в роли, где моя героиня совершает неправильный поступок. Она не разобралась, поддалась порыву: рассказала сыну, что, пока его не было, сноха увлеклась музыкальной группой и ее симпатичным руководителем. За этим последовала цепь драматических событий, виновницей которых и стала мать. Мне было интересно понять свою героиню. Я даже хотела что-то переделать в этой роли, но Хейфиц не позволил. И получилось хорошо.

– А выглядеть смешной, нелепой вы не боялись?

– Нет, этого я не боялась. Но, к сожалению, у меня таких ролей тоже почти не было. А вообще-то я смешливая. Хохотушка. Помню, даже один раз спектакль сорвала. В «Софье Ковалевской» я играла девушку из Омска, а Лидия Павловна Сухаревская – главную роль. И вот на одном из премьерных показов она надела очки без стекол, и ресницы высунулись наружу. Мой партнер Сева Санаев стал так смешно их разглядывать, что я упала ему в ноги и не смогла подняться. Какой уж там текст! Я так хохотала, что дали занавес.

Очень любили розыгрыши на сцене Миша Глузский и Володя Балашов. В «Старых друзьях» я даже боялась с ними играть, могла просто завалить сцену, убежать прочь.

Или вот такой момент. В фильме «Доживем до понедельника» я снималась с одним мальчиком, играла его мать. На репетициях я постоянно давала ему подзатыльники, а уж на съемках надо было бить еще сильнее, и я боялась, что вообще ему голову оторву. И вот – снимаем. Стас Ростоцкий кричит: «Мотор!» И вдруг мальчонка поворачивается ко мне и говорит: «Когда будете это самое, так не очень дуплите-с!» Это было так образно (тем более что на всех бульварах тогда играли в домино и так «дуплили», что дома дрожали), что никакую трагедию я уже не могла играть. Я просто съехала по декорациям на пол и начала хохотать…

Я бы с удовольствием поиграла в комедиях.

– Вы часто отказываетесь от приглашений?

– Отказываюсь, если мне предлагают что-то мерзкое… А маленькие роли я всегда сама себе просила, потому что была семья, сын, и я, чтобы не уезжать надолго в экспедиции, играла в эпизодах.

На Западе одну роль сыграешь, и ты уже богатый человек, а тут сотни – и ничего. Ставки маленькие были. В семьдесят седьмом мне дали высшую категорию, я стала получать четыреста пятьдесят рублей, если снималась, а если нет – шестьдесят процентов от ставки в течение трех месяцев, а потом пятьдесят процентов, если не играла в театре. Целая бухгалтерия. Даже озвучание – такая трудная работа, и за нее платили семьдесят пять процентов. Честно признаюсь, что от этой работы я отказывалась. А сейчас – и подавно, даже за большие деньги. В сериалах дублируют по две-три роли сразу и так халтурят, что невозможно слушать. На это я не пойду.

Отказалась от главной роли в «Донской повести», ее потом прекрасно сыграла Люда Чурсина. Я уже была не в том возрасте, чтобы меня мог мужчина трогать, раздевать, целовать. И потом я считала, что мне это непозволительно для экрана. «Ну что вы! А как же Быстрицкая, Мордюкова?..» – спрашивали меня. Нет, я себя в этом смысле строго контролировала. И без того я столько жизней пережила, столько характеров перечувствовала!

– У вас есть любимые роли?

– Много… «Хождение по мукам», «Повесть о настоящем человеке», «Дети как дети», «Ночной гость», «Ирония судьбы»… Очень любила свою Анну Ульянову. Когда я готовилась к съемкам, меня пустили в Музей марксизма-ленинизма, где я читала массу архивных материалов, документов. Поняла, что это была очень интеллигентная семья, где все друг друга уважали, любили. Анна писала дневнички, чем мы, девочки, в свое время тоже увлекались. Но судьба!.. Неужели их матери было настолько безразлично, что ее дети погибают, посещают тайные кружки, готовят заговор против власти? Отец был директором гимназии, дом замечательный, у каждого ребенка была своя комната, жили вполне благополучно. Почему же в таком случае Саша Ульянов пошел убивать царя и был казнен? Значит, в семье всё было не так хорошо, как казалось? Во всем надо разбираться, ничего нельзя вычеркивать из истории.

Честно скажу, я и рожать в этот мир не хотела. Родила только от большой любви. Мне уже было тридцать восемь лет! И роды были трудными. Но меня поддерживало то, что я попала в замечательную семью с устоявшимися традициями, с очень хорошими людьми.

А потом, когда муж ушел, наш разрыв стал ударом для всех. Сын, Коля, катался по полу и плакал: «Мама, зачем ты меня родила? Давай умрем вместе!» Но я не умерла, а он умер…

Если бы я могла его вернуть! За что судьба забрала его у меня – не знаю. Что он успел? Родить дочь. Написать несколько картин, которые теперь хранятся у меня. В какой-то момент ему нужно было помочь, но реальную помощь предложили лишь трое: Лева Дуров, Володя Меньшов и Володя Наумов. Мой мальчик не хотел жить как все: длинные волосы, серьга в ухе, плеер. На таких раньше смотрели искоса.

Не буду рассказывать, что произошло, но происшедшее надломило его. И с семьей отношения не складывались, и в кино не всё шло гладко. Колю всё время что-то тяготило, какое-то предчувствие. Это я позже поняла, когда прочитала его стихи:

Меня безликая коснулась,

Вокруг меня кольцо замкнулось,

И пустота мне распахнула

Свои бездонные врата.

Любовь ушла и не вернулась,

Лишь безнадежно оглянулась

На промелькнувшие года.

Моя душа в огне свернулась

И пеплом легким растянулась,

На ветре вечном шелестя.

Коле было двадцать шесть лет. Друзья нашли его мертвым в квартире – пришлось лезть через балкон. В руках у него была зажата телефонная трубка. Причину смерти так и не установили.

В кино у меня очень много детей. Перечислить всех невозможно. Называйте самых известных и популярных актеров – почти все были моими экранными детьми.

– Вас называют мамой?

– Называют. И не только артисты, но даже соседи, знакомые, журналисты. Зато двухлетний мальчик у нас во дворе называет меня Люба: «Вон Люба пошла!» Это самое большое признание.

– И самые известные и популярные киномужчины были вашими экранными мужьями…

– Да-а-а! Это точно. Часто снималась с Женечкой Леоновым: «Белорусский вокзал», «Тридцать три», «Джентльмены удачи». Чудесный актер – деликатный, тонкий, умный, без улыбки о нем рассказывать невозможно. Когда я лупила его мокрыми штанами в комедии «Тридцать три», мне самой больно было: «Женя, ты точно на меня не обидишься?»

С Евгением Шутовым играли и даже пели в фильме «Мужские тревоги», а потом снялись в рекламном ролике. В одном нашем доме их сколько: Михаил Глузский, Иван Рыжов, Георгий Юматов. А еще были Петр Щербаков, Сергей Лукьянов, Борис Андреев, Виктор Авдюшко, Виктор Шульгин, Николай Пастухов, Михаил Ульянов, Виктор Байков, Георгий Жженов, Леонид Кулагин – вот их сколько, моих любимых!

В жизни, как я уже говорила, моим вторым мужем был Георгий Данелия. Мы познакомились на съемках фильма «Хождение по мукам», где Гия проходил режиссерскую практику у Рошаля. Он долго за мной ухаживал и даже скрывал свой возраст, ведь он на девять лет моложе меня. Он прекрасный режиссер, и все его фильмы – настоящие произведения искусства. Я же целиком погрузилась в семейную жизнь, раньше всех вставала, позже всех ложилась.

Прожили мы вместе двадцать шесть лет. А потом он пришел домой и сказал: «Я влюбился, Любочка. Прости меня, я женюсь». Я поцеловала его и ушла к маме, которая жила в моей однокомнатной квартирке. Целыми днями сидела дома, как тень, смотрела в одну точку.

Меня спас спектакль «Ссуда на брак», который в Театре-студии киноактера поставил Константин Воинов. Эта работа сблизила меня с такими замечательными актрисами, как Людмила Шагалова, Лидия Смирнова, Инна Макарова, Мария Виноградова, Нина Меньшикова, Нина Агапова. Мы играли спектакль восемь лет, эта роль мне очень помогла.

А недавно я сочинила романс, который пою теперь на концертах:

Полюбила его навсегда,

Навсегда я его полюбила.

И добра я была, и верна,

Это было давно, это было…

Позвонила Гии и спела. Мы посмеялись, поплакали, и я простила его навсегда…

– Вы довольно рано перешли на возрастные роли, зрители вас практически не видели на экране молодой. Это обидно, потому что кино так и не использовало вашу необыкновенную красоту. Вы не жалеете об этом?

– Что правда, то правда, меня всегда старили, морщинки рисовали. Но для меня это не проблема. Любая роль – это же характер, живой человек. Если мне есть что про него сказать, пропустить через себя его боли и радости, возраст совершенно не имеет значения.

А вот когда Ольгу в «Трех сестрах» играла, там, наоборот, кожицу подтягивали, морщинки разглаживали. Я очень люблю этот фильм Самсона Самсонова. Монолог Ольги читаю на творческих встречах: «Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь… Если бы знать, если бы знать!»

Я всегда переписываю роль в тетрадку, и не один раз. Подчеркиваю важные для меня моменты. И до самого конца эта роль со мной, пока картина не выйдет на экран. А потом – забываю, потому что вместить это всё невозможно. Вот стихов много знаю и очень их люблю:

Не привыкайте к чудесам —

Дивитесь им, дивитесь!

Не привыкайте к небесам,

Глазами к ним тянитесь.

Приглядывайтесь к облакам,

Прислушивайтесь к птицам,

Прикладывайтесь к родникам,

Ничто не повторится.

За мигом миг, за шагом шаг

Впадайте в изумленье.

Всё будет так – и всё не так

Через одно мгновенье.

– Любовь Сергеевна, как вы отмечаете дни рождения?

– Не отмечаю вообще. Когда жили с Георгием Николаевичем, праздновали дни рождения сына, а к себе гостей я никогда не собираю. Ну, поздравляют люди, звонят, а мне уже ничего не хочется. У меня и посуды-то много нет.

Меня беспокоит только судьба внучки, судьба молодого поколения, вас – молодых. Если бы мне позволили, я бы обратилась ко всей планете: «Люди, опомнитесь, остановитесь. Что вы делаете? Живем так мало. И для чего разрушать эту жизнь? Зачем убивать? Ну, радуйся ты цветочку, листочку, береги свой дом. Ты же живешь-то мгновение!» Я не могу пройти мимо, когда просят милостыню. Муся Виноградова меня всегда одергивала: «Потом же сама занимать будешь!» Ну и что? Если сидит инвалид или старушка нищая, как можно не подать ей? Копейка в кармане – отдам копейку, двадцать рублей – отдам двадцать. И Муся отдаст. Мы так воспитаны. Я не могу пройти мимо мусора в метро – нагибаюсь и поднимаю, а люди, наверное, думают: вот тетка какая-то ненормальная. Мне больно, когда беспорядок, когда мусорят, плюются. Меня с детства приучили подметать дорогу, ухаживать за деревьями, убирать снег. Лошадка пройдет, нагадит – мы собирали это для удобрения. А кого сейчас это волнует?

– Насчет «ненормальной тетки» вы явно погорячились. Неужели кто-то может вас не узнать?

– Узнаюˊт, куда деваться. Выйти на улицу невозможно. Все подходят, обнимают, что-то говорят. На днях какая-то женщина отдала мне огромный букет, как я ни сопротивлялась. А тут ездила за лекарством, и вдруг подбегает роскошный мужчина в шляпе и целует руку. Даже неудобно стало. Молодежь переглядывается, шепчется. Но я со всеми здороваюсь. Для меня эти встречи – большое счастье, они дают много сил, здоровья и радости. А чего еще добиваться? Не звания важны, а признание народа.

– Актрисы говорят, что не понимают вашего поведения. Как можно останавливаться с каждым, кто захочет пообщаться, подержать за руку?

– Да, они даже одергивают меня. Ну а как я могу не отреагировать? Особенно после катастрофы, в которую мы попали с Майечкой Булгаковой. Это был 1994 год, нас везли на концерт, и машина врезалась в столб. Водитель, молодой парнишка, и Майя погибли, а я очень долго лежала в больнице с переломами. Об этом много писали, люди всё это знали, и теперь постоянно спрашивают, как я себя чувствую. А затем рассказывают свои радости-горести. Звонят. И откуда телефон достают? Они считают, что это для них подарок, если я с ними поговорю. Но на самом деле это они для меня подарок! С человеком обязательно надо поговорить.

Я еще не потеряла способности радоваться. А если я радуюсь, если удивляюсь, значит, я еще живой человек. Только так надо жить. Если можешь сделать добро – не скупись. Можешь руку подать – подай. Цени каждое мгновение!

Нина Агапова

– Нина Федоровна, здравствуйте! Как настроение? Какие новости?

– Пока живу. Хотя этой зимой подумала: пожалуй, хватит… И вдруг Собянин подкинул доплату к пенсиям всем заслуженным артистам в Москве. Стало интересно: на год или на всю оставшуюся жизнь? Даже испугалась, неужели я такая меркантильная?! В общем, решила: поживу еще.

– Так у вас стимул появился, чтобы узнать!

– Да, чисто из любопытства.

Телефонные разговоры с Ниной Федоровной были традицией. Мы познакомились в Ярославле на первом в моей жизни кинофестивале «Созвездие». В 1995 году там высадился колоссальный десант киноартистов: все поколения, от кумиров 1930-х до звезд 1990-х. Посчастливилось записать несколько аудиокассет интервью. А с Ниной Агаповой завязалась дружба более чем на двадцать пять лет. Когда Нина Федоровна ушла на покой и уединилась в своей однушке на Большой Черкизовской, я заезжал к ней примерно раз в году – в январе (отметить Новый год) или в июне (после ее дня рождения, который она перестала отмечать).

– Нина Федоровна, что захватить?

– Водку мы с тобой в прошлый раз не допили, купи мне по дороге сигареты!

Такой диалог состоялся в июне 2021 года, когда мы решили посидеть в честь 95-летия актрисы. Выглядела она прекрасно, перемещалась по квартире стремительно, жаловалась только на непреходящую депрессию. Она устала жить. Друзей не осталось, мужа и сына она похоронила давно, внук обосновался в загородном доме и навещал бабушку крайне редко, внучка – в Австралии. От работы Агапова отказалась сама. Телевизор и газеты остались ее спутниками. И депрессия. Но во время встреч и бесед Нина Федоровна оживала, шутила, от мрачных мыслей избавлялась. Так продолжалось до ноября 2021-го…

* * *

Однажды юной солистке русского народного хора Нине Агаповой погадал по руке слепой. «Натура ты одаренная, – сказал он. – Сейчас у тебя есть работа, но скоро у тебя будет шанс учиться в институте… Творческом. Не упусти! И будет твоя фамилия известной…» Девушка усомнилась в словах слепого, но тот для убедительности назвал месяц ее рождения. Вот и не верь после этого в чудеса!

Нина задумалась. Что у нее впереди? О чем она мечтает, к чему стремится?

А что позади? Тяжелое детство, больной отец, война…

Родители были родом из одной деревни, из-под Коломны, рано приехали в Москву на заработки. Мать в четырнадцать лет устроилась на ткацкую фабрику, отец торговал в частном магазине. Вскоре они поженились, а потом на семью посыпались беды: отец заболел туберкулезом, эту же болезнь обнаружили и у старшего сына Владимира. В доме смеялись редко, хотя отец был веселым и остроумным человеком. Жили очень трудно, нуждались.

Отец умер в августе 1945-го. Надо было спасать Владимира, но врачи разводили руками. На консилиуме профессор вынес окончательное решение: «Никакая операция не поможет. Я отказываюсь от этого больного». Но его ассистентка вышла с Владимиром в коридор и сказала: «Мне неловко было не согласиться с мнением профессора при нем, но я думаю иначе. Вы небезнадежны. Я помогу». Не прошло и года, как она провела сложнейшую операцию, благодаря которой Владимир Федорович прожил еще почти полвека.

В отличие от брата, Нина никогда не была оптимисткой. Она постоянно сомневалась в себе, в своих способностях, хотя всегда была артистичной. К тому же обладала прекрасным голосом. В пятнадцать лет, в самый разгар войны, она поступила в крестьянский хор Петра Яркова, приписанный в то время к дирекции фронтовых театров, и исколесила с ним всю страну. Выступали и в тылу, и на передовой: на Дальнем Востоке, в Азии, в Крыму, на Карельском фронте, где артистов возили на передовую на телегах, чтобы не создавать шума. В хоре Нина Агапова дослужилась до солистки, и ей доверили главную роль невесты в театрализованном представлении «Русская свадьба». Роль ей не нравилась, потому что приходилось выдавать громкий плач, а плакать Нина не любила. Ее влекла стихия юмора, озорства, хотелось смешить и дурачиться. Тогда она еще не понимала своей природы, не чувствовала собственного артистизма и искренне удивлялась, когда директора тех клубов, в которых выступал хор, иногда подходили к ней после концертов и говорили: «Девушка, вам надо учиться».

В послевоенные годы молодежь закружил вихрь кинематографа. Многие бегали на «Мосфильм» сниматься в массовках. Нину тоже увлекла работа в кино, но серьезно это увлечение она не воспринимала. Пока однажды на съемках фильма «Человек № 217» ассистент режиссера не посоветовал девушке задуматься об актерском будущем.

Опять?! Значит, какие-то задатки всё-таки есть. Нина вспомнила, как ребенком часто бегала то в Дом пионеров, то в клуб самодеятельности на различные представления и ерзала на стуле при виде какой-нибудь девочки, танцующей цыганочку: «Ой, ну она же всё делает не так! Цыганка ведь не такая…» Какая она, эта цыганка, Нина сама не знала, но что-то внутри нее протестовало против фальши.

Всё это Нина Агапова вспомнила после встречи со слепым на Рогожском рынке. Что же теперь? Во ВГИК!

С работы ее отпускать не хотели, но Нину было не остановить. Она подала документы и стала готовиться к экзаменам. Только с чего начинать, за что браться? Агапову привели к знаменитому режиссеру немого кино Юрию Таричу. Тот прослушал ее и остался доволен: «Думал, приведут опять какую-нибудь фуфу… Все же бредят актерской профессией». Тарич отметил, что у девушки органическое сочетание таланта комедийного с драматическим, и стал готовить с ней отрывки из «Женитьбы» (в образе Агафьи Тихоновны) и «Молодой гвардии» (в роли Любки Шевцовой).

На вступительном экзамене Сергей Юткевич понял, что с Ниной занимался профессионал, и попросил показать что-нибудь от себя. Она прочла отрывок из «Графа Нулина».

Конкурс во ВГИК был, как всегда, огромный – восемьдесят человек на место. Взяли двадцать пять. Оценки распределились так: Юрию Саранцеву поставили пятерку, Нине Агаповой – четверку, остальным – тройки. Курс был уникальным, актерско-режиссерским. Юткевич основной упор делал, конечно, на режиссуру, азы которой постигали Владимир Басов, Григорий Чухрай, Резо Чхеидзе, Тенгиз Абуладзе, Виталий Мельников. Актеров почти не замечали, говорили: «Зачем ломать природу? Какие вы есть, такими и оставайтесь!» Тем не менее, несмотря на природу, студентов каждый год отсеивали. Отчислили даже Тенгиза Абуладзе. В 1949 году, в разгар борьбы с космополитизмом, из института изгнали и самого Сергея Юткевича. Мастером курса стал Михаил Ромм.

На третьем курсе очередь дошла до Агаповой – педагог по актерскому мастерству попросту отказался с ней заниматься. На худсовете за студентку вступился преподаватель пантомимы Александр Румнев. Он и ассистенты кафедры сами стали заниматься с ней и помогли благополучно доучиться до конца.

В дипломном спектакле «Человек с ружьем» Агапова играла Надежду, жену Шадрина. Ее ни разу не поправили и поставили отлично. А мастер, который отказался с Ниной заниматься, подошел и извинился за прошлое.

Сегодня Нина Федоровна сомневается, что правильно сделала, выбрав кинематографический вуз. Надо было поступать в Вахтанговскую школу – вот это ее стихия. В кино, как считает Агапова, она так ничего особенного и не сделала, несмотря на целую сотню ролей. Истинное наслаждение принесла работа только в Театре-студии киноактера, куда Агапову приняли по окончании ВГИКа.

Труппа Театра киноактера была переполнена, несмотря на то, что на его сцене работали единицы – остальные либо снимались, либо просто не хотели играть в спектаклях. Но так как выпускников ВГИКа театр обязан был принять, дирекция вынесла своеобразное решение: брать только тех, у кого в дипломе пятерка по мастерству, взамен – увольнять столько же актеров из штата. В тот год отличников было всего пятеро из двадцати пяти: Роза Макагонова, Раднэр Муратов, Юрий Саранцев, Валентина Беляева и Нина Агапова. Их приняли и тут же вывели за штат пятерых, среди которых были блистательные актрисы Валентина Телегина и Нина Зорская. Кто принимал такие безумные решения – неизвестно.

Новички по традиции долгое время ничего не делали, нигде не играли и не снимались. Хорошо, если их занимали в массовке. Алексей Дикий поставил «Бедность не порок» так, что массовые сцены неизменно вызывали аплодисменты, и молодежь была счастлива. Звезды труппы играли в трех-четырех составах, некоторые из заявленных в программке не выходили на сцену месяцами, годами, как, например, легендарный Иван Пельтцер. Вспоминают комический случай, как на утренний спектакль не приехал Георгий Георгиу, игравший Африкана Савича в первом составе, и, пока публику развлекал с баяном Иван Косых, администрация обзванивала всех дублеров. Нашли только старенького Пельтцера, который давно отошел от дел. Нина Федоровна вспоминает, как его под руки спешно провели сквозь массовку в костюме Георгиу, размера на три больше, а Иван Романович пытался внушить коллегам, что текста не помнит вообще. Выкрутились так: Пельтцер говорил фразу и шел в кулисы, где ему зачитывали следующую…

Вскоре театр закрыли. Как говорилось в приказе, «в целях улучшения работы актеров кино». Кто-то уехал в Германию, в Театр группы советских войск. Остальные сидели без работы в Москве – в самом расцвете сил! Многие тогда профессионально сдали.

Агапова стала выступать в капустниках, которые продолжали традиции знаменитой «Синей птички» Виктора Драгунского. Там-то на нее и обратили внимание и даже, как это ни смешно, повысили категорию. Года через два Театр киноактера открылся вновь. Эраст Гарин пригласил молодую актрису на роль Хозяйки в спектакль «Обыкновенное чудо». Задача была не из легких – роль одна из главных, да еще и лирическая, опыта мало, но начало было положено. Позже Агапову ввели в водевиль «Беда от нежного сердца». Тут актриса окунулась в свой жанр и наконец смогла заявить о себе в полную силу.

Последовали премьера за премьерой: «Да здравствуют дамы!», «Бабий бунт», «День отъезда, день приезда», «Комедия ошибок» и спектакль «Ах, сердце!», в котором Агапова сыграла сразу четыре роли.

В 1967 году Леонид Галлис поставил в Театре-студии киноактера детектив «Восемь женщин» по пьесе Робера Тома, где Нина Агапова выступила в роли истеричной Огюстин. Спектакль имел шумный успех, поскольку западные детективы на советской сцене были редкостью. Кроме того, костюмы для всех героинь сшили в ателье Дома моделей на Кузнецком Мосту. На худсовете Константин Сорокин даже воскликнул: «Впервые вижу нормально одетых актрис!» Министр культуры Екатерина Фурцева потребовала закрыть постановку. Она испугалась, что пьеса разойдется по театрам провинции. Ладно в Москве! Но по стране – это уже недопустимо… Спектакль возобновили только после ее смерти.

Самой значительной работой Нины Федоровны в театре стала главная роль в первом мюзикле Театра-студии киноактера, поставленном на московской сцене. Это был 1965 год. Мюзикл «Целуй меня, Кэт!» композитора Коула Портера с успехом шел на Бродвее, и на его постановку решился режиссер Давид Ливнев. Само собой, столь откровенное название было неприемлемо для столичного советского театра, поэтому целомудренное руководство переименовало пьесу в нейтральное «Опять премьера». В спектакле были довольно сложные вокальные партии, но драматические актеры показывали настоящие чудеса, Нина Агапова была великолепна. Критика буквально захлебнулась от восторга, а Людмила Гурченко в одном из интервью восторженно отзывалась о совместной работе «с такими мастерами сцены, как Сергей Мартинсон и Нина Агапова».

* * *

Телефонный звонок:

– Сережа, меня вдруг одолели журналисты с телевидения. Видимо, уже всех, кого можно, отыскали и сняли, одна я осталась.

– А чего хотят?

– Ну, вот, к примеру, одна девушка долго расспрашивала: «Как вы живете?»

– «Хорошо живу». – «И здоровье в порядке?» – «В порядке». – «Что, и пенсии на всё хватает?» – «Хватает…» – «Неужели и соседи хорошие?» – «Очень хорошие!»

И, знаешь, сглазили. После этого звонка хорошие соседи вдруг собрались и съехали…

– Может, иногда надо соглашаться на съемки? Если передача хорошая. И деньги заплатят.

– Ну ты же знаешь мое отношение к журналистам. И с голосом у меня проблема, нельзя с ним на люди выходить. Но они же напирают, от них не так просто отвязаться. Вчера я стала изображать, что мне очень плохо, а от волнения становится еще хуже. И я так вошла в образ, что вдруг действительно стала задыхаться, голова закружилась, голос совсем пропал. И девушка на том конце провода так испугалась, что быстренько со мной попрощалась и пожелала скорейшего выздоровления.

* * *

В отличие от театра, кино не использовало и десятую часть дарования Нины Агаповой. Режиссеров смущала внешность актрисы. Агапова – красивая женщина с западным шармом. Такой, с одной стороны, не доверишь сыграть крестьянку, рабочую, да и просто советскую девушку, – вот и возникли ряды вышколенных секретарш, баронесс, аристократок, американок-англичанок-немок, строгих врачей и истеричных администраторш. А с другой – эта внешность не соответствовала яркому комедийному дарованию: хрупкая и стройная актриса не могла соревноваться с теми же толстушками, если речь заходила о характерной роли. Эльдар Рязанов долго не мог сделать выбор между Ниной Агаповой и Людмилой Ивановой на роль Шурочки в «Служебном романе». Пробы были одинаково хороши, но в итоге он склонился к последней. Согласитесь, зная творчество Агаповой, трудно себе представить ее в образе полной идиотки. А оказывается, это ее конек. Она очень любит играть дурочек и успешно это демонстрировала, работая в 1990-е годы в труппе «Блуждающие звезды». Но и здесь актрисе приходилось подкладывать толщинки, увеличивать объем груди и талии «для пущей убедительности».

Впервые в большой роли Нина Агапова снялась в 1955 году. Сыграла журналистку Ирину Ковалеву в фильме «Доброе утро». Лента стала лидером кинопроката, сейчас ее довольно часто крутят по телеканалам. В период малокартинья приглашение на съемки для каждого артиста становилось событием. Нина оставила маленького сына Сашу на бабушку и отправилась в экспедицию.

Затем была еще одна крупная работа – Зоя Денисовна Бирюкова в картине «К Черному морю». Не самую удачную комедию Андрея Тутышкина сегодня тоже неожиданно полюбили телеканалы.

Следующую приличную роль пришлось ждать почти десять лет. Ею стала хамоватая Зинаида в комедии Рязанова «Дайте жалобную книгу». Героиня Агаповой появлялась за стойкой буфета замызганного ресторана «Одуванчик» и являла собой воплощение общепита, мощной братии, имя которой – сфера обслуживания. И совершенно естественными выглядели манипуляции Зинаиды, связанные с разбавлением спиртных напитков водой. В 1964 году, когда об этом только догадывались, но вслух не говорили, зритель хохотал от души.

В павильоне, изображавшем пресловутый «Одуванчик», Нину Агапову окружали прекрасные актеры: Анатолий Папанов, Рина Зеленая, Татьяна Гаврилова, Георгий Вицин, Юрий Никулин, Евгений Моргунов, Георгий Тусузов. Сцены в ресторане особенно полюбились зрителям. Эльдар Рязанов создавал на съемках максимум комфорта для своих артистов, что неизменно шло на пользу общему делу. Эту работу Агапова вспоминает с особой теплотой. А потом опять пошла мелочь.

Творческая судьба киноактрисы Нины Агаповой оказалась связана с эпизодом. Можно долго рассуждать о том, что сыграть эпизод намного труднее, чем главную роль, – это и так ясно всем, кто мало-мальски знаком с актерским делом. Лучше лишний раз посмотреть, как работает Нина Федоровна в эти считаные минуты, а порой секунды, на экране. Как органичны, убедительны и темпераментны ее героини: фрау Ауфбаум («Щит и меч»), американка с попугаем («Корона Российской империи»), смотрительница музея («Старики-разбойники»), тетушка Сима («Нейлон 100 %»), миссис Гриффит («Тайна “Черных дроздов”»), хозяйка гостиницы («Человек-невидимка»), Анна Александровна («Любить по-русски»). И когда у Агаповой появляется возможность сыграть одну из главных ролей, она вкладывает в нее всё мастерство синтетической актрисы. Достаточно назвать такие разные образы, как тренер в «Чуде с косичками», колдунья Мясекай в сказке «Всадник на золотом коне» и Нина Ивановна в ленте «Ты иногда вспоминай».

Не оставил за бортом одну из лучших актрис и постперестроечный кинематограф. На счету Агаповой оказались роли как в народном кино («Любить по-русски»), так и в боевиках («Всё то, о чем мы так долго мечтали»), и в сериалах (в «Самозванцах» актриса сыграла уморительно смешную роль докторши, помешанной на мыльных операх).

Иногда удавалось подурачиться, как, например, в киносказке Дмитрия Томашпольского «Тайна Лебединого озера». Сюжет фильма не имеет никакого отношения к балету Чайковского, хотя там есть и озеро, и любовь, и превращения. Нина Агапова играет деревенскую старуху, которую поначалу все принимают за людоедку. Старуха охотно подыгрывает героям фильма в их заблуждении и даже прикидывается слепой, потому что у нее всё в порядке с чувством юмора. «Очень тяжелая роль, – призналась Нина Федоровна. – Во-первых, потому что я редко снималась в образах деревенских старушек. А во-вторых, я должна играть героиню, которая сама играет – слепую».

Актерская кухня артистки Агаповой – это внимание к деталям, крючочки, которые особенно важны для тех, кто играет в основном эпизоды. В своих маленьких ролях она всегда шла от внешних характеристик: походки, жестикуляции, тембра голоса, смеха. И находила она их во время прогулок. Друзья и коллеги об этом знали, а непосвященные пугались. Однажды одна соседка сказала другой: «Видела Нину Агапову – сидит на скамейке, машет руками и сама с собой разговаривает. Видимо, что-то серьезное с головой. Надо сказать Сергею Сергеевичу, чтобы показал жену хорошему психиатру!..»

* * *

– Я избегаю не только журналистов. Всю жизнь боюсь еще учителей и врачей. К врачам стараюсь вообще не ходить. У меня даже нет медицинской карты. Меня сейчас опекает благотворительный фонд «Артист», помогает с лекарствами, правда, для этого надо было получить рецепты. И вот пришлось идти. Одной мне было страшно, я взяла свою племянницу и с ней пошла в поликлинику. Изображала дуру, что мне довольно легко удается, поскольку это недалеко от истины.

– Нина Федоровна, что вы такое говорите?!

– Только так я и получила необходимые документы. А иначе, если приходила к врачу, то на вопрос «какие у вас жалобы» мне было как-то неловко отвечать. И пока сидела там, понимала, что в принципе ничего страшного и нет и жалоб нет. Так и уходила ни с чем.

– Значит, так и надо было. Вы же прекрасно выглядите, обходитесь без помощников, шутите, водочку можете употребить…

– Зато у меня бывают депрессии, когда ничего не хочется. В эти моменты и силы покидают. И сна нет. На днях звонит актриса Рая Куркина, моя ровесница. Говорит: «Нина, колени ломит – сил нет! Я прочитала, что причина этому – смена расположения планет…» Я говорю: «Рая, какие планеты? Нам по девяносто два года!!!»

* * *

Мужем Нины Агаповой был замечательный оператор Сергей Полуянов. Он увидел Нину на вступительных экзаменах в институте кинематографии и сразу влюбился. Их познакомили, и Полуянов больше не мог думать ни о ком, кроме нее. Когда Сергея спрашивали: «Тебе кто из них нравится?» – и указывали на галерею портретов кинозвезд, он шутя отвечал: «Ее здесь нет».

Нина благосклонно принимала ухаживания Сергея, но отвечать взаимностью не спешила. Лишь когда институт был окончен и Агапову по распределению направили в Театр-студию киноактера, а Полуянова – на «Ленфильм», она осознала, что может потерять лучшего из всех человека, и впервые сама заговорила о замужестве. В ЗАГСе выяснилось, что на ближайший месяц всё занято, а жениться нужно немедленно. Сотрудница неуверенно предложила: «У нас тринадцатое мая совершенно свободно, никто не хочет жениться в мае, да еще и такого числа». И молодые хором ответили: «Мы согласны!»

Сергей Полуянов снял такие блистательные картины, как «Борец и клоун» Бориса Барнета и Константина Юдина, «Чистое небо», «Жили-были старик со старухой» Григория Чухрая, «Жизнь прошла мимо» Владимира Басова, «Воскресение», «Золотой теленок» Михаила Швейцера, «Иван Васильевич меняет профессию», «Не может быть!» и «Спортлото-82» Леонида Гайдая. Лишь однажды ему удалось поработать со своей женой – в «Двенадцати стульях». На сцене театра «Колумб» героиня Нины Агаповой пела «Шумел камыш, деревья гнулись» на французском языке. Кстати, для этого эпизода актриса брала уроки французского у внучки Станиславского – в кинематографе тех лет обращали внимание даже на мелкие детали!

Во время съемок «Двенадцати стульев» у Сергея Полуянова случился инфаркт. Врачи говорили: «Готовьтесь к худшему. Он обречен». После этого Сергей Сергеевич прожил еще тринадцать лет и снял еще пять фильмов. Нина упрашивала мужа оставить работу, но он не соглашался: «На съемочной площадке я чувствую себя гораздо лучше». Леонид Гайдай мог взять другого оператора, но не стал искать замену. Только на сложных фильмах, «Иван Васильевич меняет профессию» и «Спортлото-82», он пригласил в помощь оператора Виталия Абрамова. Все эти тринадцать лет Нина Федоровна жила как на пороховой бочке: вздрагивала от каждого телефонного звонка, с тревогой всматривалась в лицо мужа, когда он возвращался домой после съемочного дня. Однажды она предложила: «Сержик, давай передвинем твою кровать ближе к окну – там светлее». Он не согласился: «Нет. Я тогда твоего лица видеть не буду». Муж любил ее всю жизнь.

Сергей Полуянов умер в марте 1983 года, ему было всего пятьдесят девять. Каждый год в день его смерти Леонид Гайдай брал бутылку водки и шел на могилу друга. Нина Федоровна всегда встречала его там… Так было до самой кончины режиссера, умер он 19 ноября 1993 года. По удивительному совпадению Нины Федоровны не стало тоже 19 ноября…

Сын Саша, как и отец, окончил операторский факультет, но по своей неугомонности не мог подолгу заниматься одним делом. Сменив массу занятий, увлекся бизнесом. В конце концов не выдержал такого ритма… Он умер в 1996-м.

С тех пор самыми радостными днями в жизни Нины Федоровны стали визиты внука Сережи. Он живет не в Москве, и такие встречи нечасты. Внук окончил сначала техникум, потом лесную академию по специальности «ландшафтный дизайн», затем телевизионные операторские курсы. Сейчас работает в частной фирме, снимает рекламные ролики. Есть еще и внучка, но она живет совсем далеко, в Австралии.

* * *

Телефонный звонок:

– Сережа, вчера произошла очень неприятная история. Зазвонил телефон. В трубке я услышала голос внука: «Бабушка, выручай!» У меня всё внутри оборвалось. «Срочно нужны деньги!» Тут я немного засомневалась, меня раньше вот так разводили на деньги, тоже от лица Сережи. И так убедительно со мной общались, что я подхватывалась и бежала, переводила нужную сумму. А тут что-то меня остановило: ученая уже. Начала наводящие вопросы задавать. «А сколько мне лет?» – «Да ты что, думаешь, не помню? Девяносто!» – «А как меня зовут?» Ну и так далее. На все вопросы голос ответил и стал злиться: «Бабушка, не тяни, давай скорее!» Я уже решила, что, наверное, сдурела, раз внука родного не узнаю, собралась уж было снова бежать. И вдруг спросила: «А где я раньше работала?» После паузы совсем уже другой, наглый голос вдруг ответил: «В КГБ!» И бросили трубку.

– Нина Федоровна, браво! Вы победили!

– А всё равно как-то неприятно.

* * *

В начале 1990-х Нина Агапова ушла из Театра-студии киноактера. Ее последними ролями на этой сцене стали искрящаяся Юлия Джули в спектакле «Тень» и эксцентричная переводчица в «Ссуде на брак». Перед уходом со сцены она получила звание заслуженной артистки РСФСР, на которое театр подавал неоднократно. Но и на этот раз не обошлось без сюрприза – всем на удивление из Верховного Совета пришло распоряжение, в котором требовали собрать все рецензии на сценические работы Агаповой. Нина Федоровна порылась в старых папках, коробках, извлекла из домашнего архива газетные и журнальные вырезки и всё отдала. Назад, разумеется, ничего не вернулось, но звание всё же дали.

В Театре киноактера начались распри, конфликты, поэтому, покинув его, Нина Федоровна почувствовала облегчение, настоящую радость. Теперь она свободна! Природа, книги, друзья… Но случилась трагедия с сыном, и все земные прелести ушли в тень. Необходимо было отвлечься от горьких мыслей, немедленно переключиться на что-то другое. И тут в жизнь актрисы ворвался энергичный мейерхольдовец Даниил Сагал.

Кумир молодежи 1930-х, ученик Всеволода Мейерхольда, бывший премьер Театра Советской армии, Даниил Львович Сагал к тому времени мог бы стать героем передачи «Забытые имена». Он давно не снимался в кино, его не помнили ни зрители, ни журналисты, ни даже многие коллеги. При этом сам актер совершенно не мог сидеть без дела. В свои восемьдесят четыре года Сагал мечтал создать театр ветеранов сцены и ставить пьесы о стариках, такие как «Соло для часов с боем» Освальда Заградника. Сначала Даниил Львович решил рискнуть, что называется, малыми силами – выйти на публику со спектаклем на двоих. Он взял известную пьесу Дональда Ли Кобурна «Игра в джин», стал искать партнершу. Пересмотрел массу актрис и почти разочаровался. И вдруг вышел на Нину Агапову. Они начали репетировать.

Спектакль собрал довольно теплую прессу. В период всеобщей вакханалии и неразберихи, во времена второго пришествия антреприз спектакль Сагала и Агаповой просуществовал два года. На фестивале «Созвездие» в Ярославле они играли его на сцене местного театрального училища при старейшем в России театре имени Волкова. Зрители устроили артистам овацию, аплодируя стоя почти четверть часа.

Из рецензии в газете «Культура»: «…Даниил Сагал в своем спектакле на двоих откровенно старомоден, не делая ни малейшей попытки как-то модернизировать непритязательную пьесу Д. Кобурна. Ставка – на актеров. На их чувство юмора, любовь к своим героям, на простые бесхитростные эмоции. Оформление сцены минимально: несколько стульев, старый стол, садовая скамейка. Сюда случайно заглянет “новенькая” – немолодая, по-домашнему одетая леди, подслеповато щурясь, застенчивая, с немного смешными претензиями на светскость и независимость. Ах, как кстати окажется тут седовласый скучающий господин… Агапова и Сагал разыгрывают историю знакомства двух одиноких, никому на свете не нужных людей, как историю нескладывающейся любви. Фонсия уже мило кокетничает и щеголяет в модных платьях, а Уэллер, беседуя с ней, молодеет на глазах, подтягивается, у него сияют глаза…»

Действительно, актеры молодели на сцене и в конце спектакля озорно танцевали. В эти минуты хотелось верить, что мечты Даниила Сагала о театре стариков обязательно сбудутся. Но, как показало время, они так и остались мечтами. Не потому, что автор этой идеи сидел сложа руки. Сагала надо знать – по гороскопу это взрывоопасная смесь Скорпиона и Петуха! На репетициях Нина Федоровна порой не знала, как от него защититься. С такой же бешеной энергией он бегал по всевозможным инстанциям, собирал какие-то справки, приставал к предполагаемым спонсорам, но всё безрезультатно. Потом Даниил Львович заболел, а в 2002-м его не стало.

Тогда судьба подарила Нине Федоровне новую встречу – с режиссером и театральным деятелем Павлом Тихомировым. Он создал труппу «Блуждающие звезды» и пригласил Агапову на роль Улиты Никитишны в спектакле «Не сошлись характерами!» по Островскому. В ту пору голос уже начал подводить актрису, но Тихомиров сказал: «У Улиты и не должно быть идеальной дикции!» Последовало еще несколько спектаклей и даже выход на подиум. Каждый год в мае Павел ставил грандиозное парикмахерское шоу: стилист Александр Крашенинников создавал эффектные образы, под которые разыгрывали небольшие сюжеты. В представлениях принимали участие не только профессиональные модели, но и балерины, и актрисы. В шоу «Нью-Йорк, Нью-Йорк…» Агапова изображала иностранку, пристававшую к американцам с расспросами, а в постановке «Сон» играла певицу, расположившуюся в последнем вагоне поезда на Восток. В этих феериях, насыщенных музыкой, танцами, кинотрансляциями, актерам необходимо было учитывать множество факторов, попадать в общий ритм. Среди тех, кого постоянно приглашали в шоу, были Татьяна Ташкова, Анна Фроловцева, Елена Бушуева, Дмитрий Кошмин. Нина Федоровна оказалась самой старшей, она вышла на подиум в семьдесят пять лет, поэтому режиссер иногда облегчал ее участь. В одной из постановок она выезжала на подиум в кресле-каталке, в другой ее выносили на руках в образе стареющей Марлен Дитрих, а на киноэкране демонстрировались кадры с участием молодой дивы.

В труппе «Блуждающих звезд» Агапова снова запела. И вспомнила, как Борис Андреев в день, когда Нину принимали в Театр-студию киноактера, громогласно заявил: «Поздравляю коллектив с замечательным вокальным приобретением!» А потом неоднократно басил ей в ухо: «Агапова, тебе надо в оперетту!»

Нина Федоровна не раз жалела, что в свое время не ушла в оперетту. Она, человек одной привязанности, осталась драматической актрисой. Может, это и не очень хорошо, может, однажды надо было всё в жизни круто изменить. Но Агапова не такая. Она ранимый, нерешительный, вечно сомневающийся в себе художник, но художник крепкий, тонкий, думающий. Режиссеры ценят и любят таких мастеров, поэтому на покой ее не отпускали.

И случались совершенно неожиданные вещи.

В августе 2006 года Нина Федоровна прочла в гороскопе, что в сентябре ее ждет проверка на профессионализм. В восемьдесят-то лет! А еще ждут материальная выгода и дальние путешествия… Газету она бросила в мусорное ведро. На сцену Агапова выходить почти перестала, в кино больше не снималась. Голос к тому времени стал совсем хриплым и натужным. Так что мечтать было не о чем. Но тут позвонил Павел Тихомиров: «Не уверен, но кажется, ты можешь получить роль в театре». Нина Федоровна ехидно уточнила: «В театре теней?» – «Нет, в Большом…»

Актриса рассмеялась. И напрасно. Режиссер спектакля-оперы «Евгений Онегин», лауреат многочисленных премий Дмитрий Черняков искал драматическую актрису на роль старой барыни, гостьи на именинах Татьяны Лариной. Все персонажи давно были распределены, а на этот образ никак не получалось найти актрису. Нину Федоровну пригласили на встречу, чтобы «оценить внутреннюю пластику». Отправилась она с одной мыслью: «Не пройду, конечно, но хоть развлекусь!»

Черняков поставил задачу так: «В сцене, где Ленский уже вызвал Онегина на дуэль и звучит его знаменитая ария “Куда, куда вы удалились…”, вам предстоит, используя только мимику, перейти от кокетства, которое вызовет смех в зале, к осознанию грядущей трагедии – в финале у зрителя в глазах должны стоять слезы, а в горле – ком».

Это была самая трудная задача за всю ее актерскую жизнь. Семь минут пантомимы без перемещения по сцене, без партнера (Ленский поет, лишь изредка бросая взгляд в сторону старой барыни) и строго следуя рисунку музыки Чайковского. Сцена получилась практически с первого раза! «Евгения Онегина» ждал триумф и в России, и за рубежом. Спектакль показали в Гранд-опера в Париже, в Ковент-Гарден в Лондоне, в Ла Скала в Милане, в Королевском театре в Мадриде. Потом были Китай, Словения, Греция, Израиль… За семь лет Нина Агапова объездила полсвета. В одном из аэропортов на таможне актриса оказалась позади режиссера и заговорщически прошептала: «Молодой человек, вы не боитесь, что вас арестуют?» Дмитрий с удивлением посмотрел на Нину Федоровну: «За что?» – «Вы перевозите предмет старины…» – пояснила она и указала на себя.

Вот вам и предсказанные «материальная выгода и дальние путешествия»!

Уже на премьере актриса приобрела верного поклонника. Один из монтировщиков сцены всякий раз за кулисами вручал ей букет роз. Агапова переживала: «Ну что ж он так тратится?! Ведь ползарплаты за цветы отдает!» А потом узнала, что розы монтировщик таскает из корзины, которую выносят на сцену для бала в доме Лариных.

Конечно, похвалы коллег и положительные отзывы в прессе были приятны, но Нина Федоровна ко всему относилась с присущей ей иронией. Когда спрашивали, что она делает в опере «Евгений Онегин», смеялась: «Мешаю Ленскому петь!»

Несколько раз актриса просилась в отставку, но режиссер не отпускал. Ближе к девяноста годам, когда дальние гастроли стали трудны, Нина Федоровна сказала как отрезала: «Ухожу». Но и потом от Дмитрия Чернякова звонили еще не раз: «Режиссер так и не нашел вам замены… Может, выручите? Хотя бы в Москве!..»

* * *

– Нина Федоровна, здравствуйте!

– Сережа, здравствуй! Я сегодня всё утро о тебе думала. И должна признаться, что я давно за собой такое замечаю: если я о ком-то много думаю, то этот человек обязательно мне позвонит.

Или от него позвонят. На днях я одного режиссера вспоминала, и меня вдруг пригласили от его имени на съемки. Я, конечно, отказалась.

А на прошлой неделе думала о Володе Меньшове, у которого однажды снималась. Включила телевизор, а он там интервью дает. Сколько раз убеждалась в своих способностях экстрасенса! Или как это правильно назвать? Придумаешь – позвони!..

Татьяна Панкова

Татьяна Петровна Панкова была человеком удивительной преданности театру. Причем одному – Малому, со всеми его многолетними традициями и устоями. Получив благословение от выдающихся «старух» Пашенной, Рыжовой, Турчаниновой, она тянула в наше время невидимую нить их отношения к искусству, их благоговения перед сценой, нить таинства актерского мастерства. Татьяна Петровна не уставала благодарить судьбу, потому что, придя в 1943 году из Школы Малого театра в сам театр, она никогда не оставалась без ролей. Как бы ни менялись режиссеры, директора, она всегда была в работе. И всегда играла… старух. С юных лет. Наверное, нет ни одной классической старухи, которую Панкова не сыграла на сцене: Ефросинья Старицкая, Мерчуткина, Кукушкина, Кабаниха, Пошлепкина, Епишкина, Анфуса Тихоновна, княгиня Тугоуховская… Персонажи разные – от простодушных добрячек до темных натур, источников зла.

С возрастом Панкова всё чаще играла роли комедийные, озорные. В восемьдесят лет она с радостью взялась за Атуеву в мюзикле «Свадьба Кречинского», хотя раньше никогда не пела, и с колоссальным юмором изображала влюбленность в исполнителя главной роли Виталия Соломина. Роль Анфусы Тихоновны в «Волках и овцах» актриса построила на заразительном смехе, который заводил весь зал. А в телесериале «Пан или пропал» по детективу Иоанны Хмелевской она вообще не произнесла ни слова. Ее безумная старуха, на которую, как и на всех остальных героев фильма, покушается неизвестный преступник, все свои эмоции выражала только лицом и странными звуками. И это было очень смешно.

Татьяна Панкова прожила почти девяносто пять лет, оставаясь в репертуаре до последнего года, с удовольствием ездила на гастроли и не пропускала ни одного собрания. Она старалась не отставать от жизни, и в этом видела причину своего долголетия. Ей всё было интересно, она не боялась экспериментировать, выходить за рамки любимых классических форм, никогда не занималась нравоучениями. Во всем, что она делала, чувствовался огромный опыт, вековое мастерство ее великих предшественников, высокая русская культура.

С Татьяной Петровной всегда было интересно общаться. Любые ее рассказы – о себе, о коллегах, о друзьях, о театре – не оставляли равнодушными никого…

* * *

– Татьяна Петровна, Школа при Малом театре была выбрана не случайно?

– Не случайно. Я жила в Ленинграде, где была знаменитая Александринка, где тогда звучал театр Акимова, расцветал БДТ, и, казалось бы, работай и живи в своей квартире! Но я грезила только Малым театром. Дело в том, что я увидела спектакль «Дети Ванюшина», где Николай Николаевич Рыбников – Ванюшин – так плакал, кладя под ковер деньги для Леночки, опозоренной его сыном, что я сказала: «Хочу играть только так! Это великий театр!» И, как дитя за цыганской скрипкой, поехала в Москву.

– А что представляла собой ваша семья?

– Мой отец был очень крупным инженером, мать преподавала математику в институте, у нее даже свой задачник был. По линии отца мы были уже четвертым или пятым поколением, жившим в Петербурге. Причем отец был продолжателем династии – еще его дед был главным инженером Металлического завода. А мы, дети, эту традицию нарушили. Нас было четверо, и все четверо стали актерами.

– Я знаю только Павла Панкова…

– Наш старший брат Василий погиб на войне. Он был призван на службу в театр Балтийского флота. И однажды, возвращаясь в гавань, корабль налетел на мину. Из артистов выжили двое: актер Деранков и мой брат. Десять часов они держались на воде, спасая детей и женщин, сажали их в лодки и отправляли на берег. А когда сами сели в последнюю лодку, их смяли идущие на бреющем полете немецкие самолеты. Деранков чудом остался жив и впоследствии всё нам рассказал. Это произошло 28 августа 1941 года, и Гитлер тогда написал, что разделался с Балтийским флотом.

Моя младшая сестра Нина тоже оставалась в Ленинграде. У нее было очень тяжелое ранение, она почти год пролежала в госпитале, а потом поступила на один курс вместе с Павлом. Они учились при БДТ, и оба были приняты в этот театр. Сестра довольно долго там играла – и Татьяну в «Разломе», и Антонину в «Достигаеве», а потом увлеклась педагогической работой, ушла и почти тридцать лет работала в ГИТИСе. Ее очень любили. Но на нас всё и закончилось, потому что все мои племянники пошли в науку. Будут ли их дети продолжать традиции нашей четверки – не знаю.

– А всё-таки, почему так получилось, что вы все увлеклись театром? Сейчас, спустя годы, вы можете это объяснить?

– Видите ли, наш старший брат был очень талантливым человеком, и его стремление к сцене было непобедимо. Отец горячо протестовал. Но тем не менее Василий пошел в театр и заразил нас всех. А задатки, по-моему, лежали в центре сопротивления – в самом отце. Он изумительно читал стихи. И писал, кстати. Все книжечки сказок, которые нам покупали, отец перекладывал на стихи. Он любил что-то изображать в лицах, всех разыгрывать и мог бы, на мой взгляд, стать неплохим актером. Так что он в какой-то степени и стал виновником нашего увлечения. Но когда я собралась поступать в театральный, отец сказал: «Сначала положи нормальный диплом на стол, а потом иди куда хочешь». Так я и сделала – окончила Ленинградский университет.

– А какую специальность вы получили? Кем бы могли стать?

– Я окончила физико-математический факультет. Да-да, это было серьезно! В тридцать девятом я уехала в Москву, никому не сказав зачем. И только когда поступила в Малый театр и собиралась об этом написать родным или даже поехать в Ленинград всё рассказать, как получила гневное письмо от отца. Дело в том, что в это время в «Советской культуре» была напечатана фотография: четыре человека, в числе которых и я, рапортовали об успешном поступлении в Школу Малого театра.

– Ваши первые шаги на сцене совпали с началом Великой Отечественной…

– Да, и два года я провела во фронтовом филиале. Малый театр очень много делал и делает для военных. Рыжова рассказывала, как играли для солдат во время Гражданской войны, и только слышали шепот: «Тринадцатая рота, на выход! Восьмая рота, на выход!» Солдаты уходили так, что не прерывали спектакля.

Когда организовали фронтовой филиал, я решила: лучше играть большие роли на фронте, чем выходить в массовке. Это была, конечно, расчетливая мысль. Но неожиданно эти годы оказались едва ли не лучшими в моей творческой биографии, в том числе и с человеческой точки зрения. Мы работали с большой отдачей, выступали за семьсот метров от линии огня. Иногда по восемь-двенадцать часов. На подлодках, на катерах, на больших кораблях, в госпиталях… Был случай, когда мы играли для одного человека: он улетал на задание… и не вернулся, посмертно получил Героя Советского Союза. А однажды в госпитале раненый попросил снять с него одеяло. И я увидела, что у него нет ног и правой руки. Он сказал: «Возьмите у меня под подушкой адрес и напишите жене всю правду, что вы увидели». И я написала. Через три дня женщина приехала и забрала его. Это было счастье, когда мы могли помочь и поддержать в такие моменты, а не просто читать стихи и играть пьесы.

– Неужели не было страшно?

– А как же! Было! Мы рискнули всемером – семь актрис – поплыть на катерах-торпедоносцах типа «Хиггинс». Женщин на корабли всегда неохотно брали, а тут молодые ребята рискнули. И мало того, что мы попали в семибалльный шторм, так на нас еще обрушился настоящий ливень огня! Это невозможно передать словами. Слава богу, рядом оказалась бухта, где мы спрятались, но враги всё равно изрешетили наш катер. Потом приплыли на полуостров Рыбачий, где дали концерты, а катера пошли на Норвегию торпедировать гитлеровские корабли. После этого случая адмирал Головко, командующий Северным флотом, так ругал всех налево-направо: «С ума сошли?! Кто пустил актеров в такие места?!» Но в итоге наградил нас боевыми медалями «За оборону Заполярья». Я этой наградой очень горжусь.

– Татьяна Петровна, а сразу ли определилось ваше будущее амплуа?

– Сразу. Я с самого начала стала играть старух. И первая моя работа – Семеновна, мать двоих детей, в «Сотворении мира» Погодина. А вторая роль – семидесятилетняя Ефросинья Старицкая в «Иване Грозном». Я играла в очередь с Верой Николаевной Пашенной. Так что свой возраст я только сейчас играю, да и то мне уже немного больше, чем надо…

– Как же вас, совсем молодую, неопытную, могли пригласить на роль Ефросиньи Старицкой? Это же мощнейший образ!

– Мой учитель Константин Александрович Зубов был художественным руководителем театра. Он поддерживал многолетнюю установку Малого: в пьесе должны быть задействованы все три поколения: и старики, и средний возраст, и молодежь. Я еще удачно попала: в те годы ни Гоголева, ни Зеркалова старух играть еще не собирались, они считали, что достаточно молоды, и поэтому место было свободно. И вскоре меня стали сравнивать с великой, как теперь говорят, Блюменталь-Тамариной, которая вообще с семнадцати лет играла старух. Это, видимо, какое-то человеческое свойство – старуха.

– А какими качествами должна обладать актриса, чтобы с юных лет органично смотреться в роли старухи?

– Трудно сказать… Я не задумывалась об этом, но, когда выходила на сцену, всегда становилась старше. Я никогда не подделывала походку, не меняла речь, а оставалась такой, какая есть. Что-то изнутри подсказывало поведение. Да и голос мне помогал, он всегда был таким низким. Думаю, подобное умение в значительной степени зависит от индивидуальной человеческой органики. И я знаю только трех актрис, которые сразу же стали играть старух: это Блюменталь-Тамарина, Корчагина-Александровская и я. Может быть, в провинции есть такие же актрисы, но я их не знаю.

– Известно, что те, кто работают в мультипликации, очень медленно стареют. Наверное, из-за того, что их профессия в большей степени связана с детством. Это отражается и на их восприятии жизни, и на внешнем виде. Вы, наоборот, всегда имели дело со старостью. Неужели это никак не отражалось на вас?

– Нет, никак! Могу точно сказать. Может быть, потому, что эти великие актрисы научили меня органично входить в образ, не меняя ничего в себе. Я не горбилась, не хромала – ничего!

– Более молодые актрисы не советовались с вами, как переходить на возрастные роли?

– Нет. Кто-то спокойно переходит и не делает из этого проблемы. Но большинство считают, что они еще молодые и долго смогут играть молодых. Даже задумываться об этом не хотят. Так что спрашивают меня только журналисты!

– Сегодня все играют свой возраст? Амплуа старухи ушло?

– Да, все играют свой возраст. Но меня огорчает другое. В свое время Пашенная требовала от актеров чистоты речи: «Я заплатила рупь двадцать и должна слышать и понимать, что говорят на сцене!» А сейчас не говорят, а болтают. Одной нашей молодой актрисе я так и сказала: «Ты же болтаешь!» Она ответила: «Ну а что вы хотите, чтобы я говорила, как вы? Это старомодно!» Почему старомодно? Разве меня люди не понимают? Ведь каждое слово должно быть выразительно! Если я сказала «ДА», значит, я сказала «ДА», и в этом никаких сомнений быть не может! Это не какие-то там «да-да…».

– Вы вошли в театр с многолетними традициями, в котором еще блистали прославленные имена. Как вы влились в этот коллектив? Как вас приняли «великие старики»?

– Это, видимо, в традиции театра – они великолепно принимали молодежь, они помогали. Помню, когда ввелась на Ефросинью Старицкую – ввелась спешно, дня за два, потому что Вера Николаевна сломала ногу, – я на премьеру получила от нее сережки и письмо с благословением. Боже мой! А когда мне пришлось срочно, за несколько часов, вводиться на роль няньки в спектакль «Правда хорошо, а счастье лучше» за Рыжову, так я просто чувствовала, что Евдокия Дмитриевна Турчанинова была моей матерью на сцене и волновалась больше, чем я сама, хотя ситуация у няньки с хозяйкой в пьесе конфликтная.

Помню, как вошла в очень плохую пьесу «Самолет опаздывает на сутки», и партнершей моей была Рыжова. Стою за кулисами, волнуюсь и говорю ей: «Варвара Николаевна, давайте повторим текст, я немного волнуюсь». Она отвечает: «Душка моя, выйдем на сцену – там светло, ты посмотришь мне в глаза и всё скажешь!» И действительно, когда я выходила на сцену, для меня более благожелательных глаз не существовало. Как будто они тебе что-то подсказывали. Я сразу успокаивалась и играла.

– Актеры вашего поколения недовольны современным театром, ломкой традиций, отношением к делу. Что вы можете сказать о Малом?

– Малый достойно держит марку. Мне кажется, что каждый настоящий театр должен беречь традиции. Пока это удается только Малому и Большому драматическим театрам. Традиции – великая вещь. Посудите сами: такое впечатление, что Островский писал сегодня! На спектакле «На всякого мудреца довольно простоты» всегда буря аплодисментов, когда Александр Потапов в роли Мамаева говорит: «Да, мы куда-то идем, куда-то ведут нас; но ни мы не знаем – куда, ни те, которые ведут нас. И чем всё это кончится?» Это ведь актуально. И таких цитат очень много у Островского. Не всегда надо идти на поводу у новых веяний. Сейчас «Короля Лира» играют голыми. Но это же не новизна! Голыми ходили в тридцатых годах, с ленточкой «Долой стыд!». Ну и что? Это всё ушло, это наносное. И не смешно, а противно. Надо идти в ногу со временем, но отталкиваясь от традиций! Я помню, как Михаил Ульянов чуть не плакал: «Все эти “Фабрики звезд” раздают “народных артистов”, а я только после тридцати лет работы “народного” получил!» То есть сейчас ты кому-то понравился и за тебя проголосовали больше, чем за другого, но это же не придает тебе таланта. Если он есть, ты сам дойдешь до признания, до «народного», и оправдаешь это звание. Время есть время. Его не надо ни торопить, ни опаздывать. И театр должен двигаться со временем, отражать жизнь, но – повторю – опираясь на традиции.

– Вам это удается? Вот вы, Татьяна Петровна, чувствуете себя внутри театра, внутри современной жизни?

– Я стараюсь. И даже огорчаюсь, когда мое мнение расходится с мнением большинства молодых людей. Может, это мой опыт диктует? Время покажет, права я или нет. Но я думаю, что актер обязательно должен идти в ногу со временем, иначе он не интересен.

– Актеры зачастую находят себе спутников жизни в своей же среде. Вы не исключение?

– Нет. Мой первый супруг Борис Шляпников был актером БДТ. Я вышла замуж чуть ли не в десятом классе. Но он оказался на том же самом корабле, что и мой старший брат, и погиб вместе с ним.

Второй муж Костя Назаров великолепно начинал в Малом театре, но он, к сожалению, спился. Его уволили из театра, но он уже никак не мог остановиться. Я ушла от него. Может быть, зря. Может быть, надо было ему помочь, но тогда пришлось бы выбирать между ним и театром, а я очень устала и уж никак не хотела оставлять сцену. И впоследствии я часто думала, что все мои жизненные несчастья и огорчения связаны с тем, что я так поступила. Не знаю.

А в третий раз я вышла за аспиранта консерватории Олега Агаркова. Он стал известным дирижером, педагогом, профессором. Много ездил с гастролями, руководил Камерным оркестром института. Взять к себе его студентов считали за счастье многие музыкальные коллективы страны. Так что в нашем доме всегда звучала музыка и собиралась молодежь.

– Татьяна Петровна, как вам работалось в кино?

– Я очень люблю кино. Помню, впервые меня пригласили сниматься в «Анне на шее», я играла портниху – просто выносила коробку с платьем и говорила одну фразу. Почему меня пригласили, я даже и не знаю. Кто посоветовал – тоже не знаю. И кроме головной боли я ничего не чувствовала. Но вдруг режиссер Анненский остановил съемку. Ну, думаю, сейчас он скажет: «Уезжайте». А он, напротив, взял и написал маленькую сцену примерки, которую я заканчиваю словами: «Не женщина – фея!» А потом сочинил и второй мой приход – к мужу героини, которого играл Владимир Владиславский. Словом, сделал какую-то малюсенькую рольку из эпизода. После этого Анненский стал меня всегда приглашать: «Княжна Мери», «День рождения», «Екатерина Воронина». Он почему-то меня очень любил и называл своим «автографом».

– Для вас существенна разница между театром и кино?

– Кино я люблю прежде всего за то, что каждый день что-то обязательно идет в пленку. Что-то в корзину, но что-то и в пленку. То есть будет премьера, и вы уже ничего не сможете исправить. А так, как подтягивает премьера, ничто не подтягивает. И вы знаете, после каждой роли в кино я лучше играю свои роли на сцене. Потому что кинематограф требует огромной собранности. Не дает расслабиться. Хотя я считаю, что кино в основном использует то, что сделал актер в театре. Есть, конечно, и такие природные киноактеры, как Вячеслав Тихонов, но это, наверное, тоже особый дар.

Помню свое первое страшное расстройство из-за кино. После премьеры «Анны на шее» я отдыхала в Алупке в нашем Доме творчества, лежала на пляже. За плечами были уже большие роли на сцене, Ефросинья Старицкая… Так что вы думаете? Все на пляже приподнимались и перешептывались, показывая на меня: они вспоминали этот малюсенький эпизод в «Анне на шее»! Этот пустячок! Я так плакала: «Ну как же так?! Никакие другие заслуги не в счет?»

– Но всё-таки приятно, когда начинают узнавать и делать комплименты?

– Естественно. Но если это комплименты. А то бывает и обратное. Например, вспоминаю такой смешной и в то же время позорный случай. После выхода фильма «Твой современник», где я сыграла вахтершу, которая давала студентам деньги под проценты, пришла я на Тишинский рынок. Задержалась у одного прилавка, и продавец-грузин узнал меня. Спрашивает: «Ты играла?» Я отвечаю: «Да». Вдруг как он начал кричать: «Вот такая же сволочь попалась моему сыну! Так она его еще и заразила, стерва!» И так он кричал на весь рынок, что я забыла, зачем туда пришла. Уходила, как по раскаленным углям…

– А теперь вас узнают, главным образом, по фильму «Звезда пленительного счастья»?

– Сейчас уже меня знают и как театральную актрису. Всё же столько лет на сцене! Но наибольшую известность мне принесла, конечно, «Звезда пленительного счастья». Чем мне запомнилась картина? Начать с того, что я влюбилась в эту страницу истории России, связанную с героями-декабристами. Какие были люди! Вы подумайте – крепостники требовали отмены крепостного права! Какое благородство души, какое бескорыстие и чистота! Эта тема, конечно, покоряла необыкновенно. Мы были допущены к определенным материалам в Ленинградскую публичную библиотеку и просиживали там целыми днями, изучая даже те документы, письма и книги, которые до сих пор недоступны для массового пользования.

– И что вы узнали там о своей героине?

– Анна Ивановна была дочерью генерал-губернатора ряда наместничеств Якоби. Она вышла замуж за Александра Никаноровича Анненкова, до отставки капитана лейб-гвардии Преображенского полка, а в дальнейшем статского советника. Якоби был несметно богат. Анна окончила Институт благородных девиц, была воспитанна и интеллигентна. Женихи летели, как мухи на мед. Говоря о ее замужестве, отец ставил одно условие: жить в Сибири. Но ухажеры-то мечтали о Петербурге, поэтому постепенно все сами собой отпали. И только Анненков, который ее безумно любил, готов был пойти на всё. Они поженились, родились у них дети. (Один из них, Иван Александрович, впоследствии будет сослан в Сибирь как участник восстания декабристов, его история подробно рассказана в фильме.) Но счастье длилось недолго. Сохранилась романтическая легенда, будто однажды, в день рождения жены, Александр Никанорович попал в ледоход. Держа в одной руке букет первых подснежников, он переплыл реку – лишь бы успеть поздравить свою любимую. После того случая Анненков заболел воспалением легких и умер. Конечно, на Анне Ивановне это психически отразилось. Она могла спать только под разговор. Надевала роскошный пеньюар, чепчик, располагалась в постели исключительно полулежа, и сенные девушки начинали о чем-то разговаривать. Если же они засыпали, Анненкова тут же просыпалась и устраивала им разгон. Вот такая судьба. Была несметно богата, а кончила в нищете. К ней постоянно наведывались какие-то люди и представлялись родственниками мужа. Она им безоговорочно верила, угощала, давала деньги, раздавала вещи, а иные ее попросту обворовывали. Старший сын Анненковой разорился в играх, попросил у нее денег. Она выслала, как говорят, с проклятием. Он решил отыграться и вернуть ей всё, но проигрался еще больше, после чего застрелился и был похоронен у дороги как самоубийца.

– Не менее знамениты ваши кинороли и в фильмах «Медовый месяц» и «Жестокий романс». Чем они вам запомнились?

– Ну, в «Жестоком романсе» моя роль почти вся вырезана. По метражу не проходило. Огромная была сцена, когда Кнуров принимает у себя актеров, но она была неверной с драматургической точки зрения. Ведь картина снималась как бы по мотивам «Бесприданницы», а эта сцена была взята из «Без вины виноватых». Но она сюда не ложилась, и мы даже обсуждали это с Алексеем Петренко: Кнуров не мог опуститься до подобной безрассудной траты денег. К счастью, эту сцену выкинули. Так что у меня практически ничего не осталось.

На съемках «Медового месяца» у Надежды Кошеверовой я чувствовала атмосферу братства. Отношение друг к другу было великолепным: в какие бы трудные условия мы ни попадали, все друг другу помогали. Как это было, например, во время съемок на Волховстрое, где после войны всё было разбито, хозяйство еще не поднято, Дом крестьянина в жутком состоянии. Но мы не пропали! Кому бы ни посчастливилось купить продуктов, он приносил их в группу, стучался в дверь, звал остальных. Такая же, кстати, атмосфера была и в съемочной группе у Анненского, когда снималась «Анна на шее».

– Известно, что Исидор Анненский боготворил Чехова, был страстным «чехофилом». А кто вам ближе из писателей?

– Пожалуй, Гоголь и Островский. Ну и, конечно, Достоевский. Я играла в «Униженных и оскорбленных» Бубнову – хозяйку притона. И очень любила эту роль. Ведь как бывает на сцене: есть роль, которая вам не удалась и осталась чужой; есть роль, которую вы освоили; и есть роль, которая неизвестно почему получилась. Мне вообще кажется, что самый огромный успех актера и актрисы приходит тогда, когда они не знают, почему сделали именно так.

– Интересно, а когда вы читаете книгу, проигрываете мысленно сцены, персонажей?

– Ну конечно! Поэтому я читаю крайне медленно. Тут же возникает желание это всё проиграть и даже дать свой вариант.

– А это уже режиссерские задатки…

– Нет! У меня их нет! Ни режиссерских, ни педагогических. Однажды я была председателем экзаменационной комиссии в нашей Школе и, когда наблюдала за педагогами и студентами, поняла, что правильно сделала, отказавшись от преподавательской работы. Несмотря на то что Зубов всегда меня приглашал ассистировать ему, это не мое дело. И вообще я считаю, что врач, педагог и актер – это миссия. Кто к какой способен. Удача зависит от соединения личности с профессией, характера с профессией. Потому бывало, что даже очень талантливые личности, приходя в театр, увядали – они, не обладая жаждой выйти на сцену, мирились с той обстановкой, в которую попадали. И только когда оказывались в хороших руках, все заново начинали ими восхищаться.

– Вас никогда не тянуло поработать в Ленинграде? Не хотелось выйти на ленинградскую сцену?

– Когда училась в Школе Малого театра, собиралась вернуться в Ленинград. Меня звал Николай Павлович Акимов. Он меня ждал. А я тянула с ответом, так как не была уверена, примут ли меня в театр. Никто из нас этого не знал. О своем зачислении в труппу я узнала только после спектакля «Гроза». И Николай Павлович был на меня обижен, поэтому я чувствую себя виноватой.

– Зато в его театр пришел ваш брат Павел Петрович.

– Да, и Акимов его безумно любил. И очень помог ему встать на ноги. Мой брат после десятого класса попал на фронт. Их, ребят, погрузили на баржу и отправили в неизвестном направлении. Мы с мамой стояли и плакали. Я в это время как раз прорвалась в Ленинград, приехала буквально зайцем на поезде. И мы долго не имели от Павла никаких известий. Как потом выяснилось, ребят направили в какую-то школу, затем на фронт, там брат отморозил ноги. Их оттирали спиртом и давали спирт пить. Естественно, у мальчишки сложилось впечатление, что спирт – это спасение. И так он понемногу пристрастился, а потом стал пить ужасно. Ужасно пил! Но – трезвый ли, пьяный ли – он всегда оставался на высоте. Причем Павел нашел в себе силы сделать перерыв – он не пил два года до рождения детей, чтобы оградить их от последствий своего алкоголизма. А под конец беременности жены вторым ребенком опять сорвался. И вдруг однажды Павел решил бросить. Его приятель, правда, помог устроиться в больницу, брату делали какие-то уколы, после которых он целые подушки кислорода выдыхал. И я спросила: «Павел, а что тебя на это натолкнуло?» Он ответил: «Я пришел домой так пьян, что ничего не понимал. И вдруг увидел безумные глаза жены…» И это ему так запало в душу, что он обратился к своему товарищу-врачу Лёне Семенову за помощью. Последние двадцать три года, до самой смерти, он не пил. И к чему я веду – здесь большая заслуга и Николая Павловича Акимова, который в этот период его взял к себе и стал давать роль за ролью, роль за ролью… Это ведь великое дело, когда семья поддерживает и театр поддерживает.

– Татьяна Петровна, должны ли быть у актера авторитеты, к которым хочется тянуться? Или актер сам по себе творческая личность и должен сам себя развивать?

– Ну безусловно, актер должен знать свои возможности и стремиться развивать себя, это само собой. Но я вспоминаю моего педагога Зубова, который после смерти Прова Садовского был художественным руководителем Малого театра, так он мне говорил: «Татьяна, я всегда могу своей властью дать вам роль в первом составе. Но я предпочитаю, чтобы вы шли за нашими стариками. Со мной вы прошли школу, с ними вы пройдете университеты». Так я и шла всё время за Пашенной, Турчаниновой, Рыжовой. И это действительно были университеты. Подражать нельзя – и у меня не было таких способностей, я даже акцент не могу изобразить, не умею передразнить, я должна всё делать по-своему. И, идя за нашими старухами, я понимала, что они такую дырку просверлили в спектакле своей ролью, своим пониманием роли, действием в спектакле, что надо ее достойно заполнять. Иногда это удается, а иногда и нет. А уж когда дотягиваешься до них в своих возможностях и не навредишь спектаклю, это уже праздник.

– Вы всегда влюбляетесь в новую роль?

– Да. Даже если это эпизод. Я не согласна с утверждением «нет маленьких ролей, есть маленькие актеры», но маленькие роли я очень люблю и ценю. Для меня они большие, ведь я всё равно должна прожить целую жизнь от младенчества моей героини до конца. Я знаю, чем ее кормили родители и каков будет ее конец. И этот процесс рассуждений, эта мыслительная работа насыщает пребывание на сцене и в кадре. Я благодарна своей судьбе. Потому что когда нет работы – это самое мучительное для актера. Что может быть хуже? Разве что плохо играть. Тогда очень трудно пребывать на сцене. Когда играешь, освоив роль, – это счастье. И приходишь в хорошем настроении, и можешь делать всё что угодно. Но играть плохо – а это бывает, ведь нет такого актера, который всё играет хорошо, это уже ремесленник, – так вот, играть плохо очень трудно. Это такая мука, что не спишь ночами, и настроения нет, и кажется, что настает чуть ли не конец света.

– Сегодня вы плотно заняты в репертуаре?

– Актеру всегда хотелось бы работать больше. Но ведь многое теперь зависит от возраста. Всё же девяносто лет! Но я должна сказать, что мне удается играть и Анфусу в «Волках и овцах», которую я очень люблю, и Манефу в «Мудреце», и княгиню Тугоуховскую в «Горе от ума». Эти роли пересматриваются и перерабатываются в зависимости от опыта и времени. И персонажи, которые мне когда-то казались не очень-то интересными, вдруг раскрываются по-новому, становятся глубже.

– То есть одну и ту же роль в разные годы вы трактуете по-разному?

– Конечно! Я в трех вариантах играла Пошлёпкину в «Ревизоре». В первый раз, когда Ильинский был Хлестаковым. И каждый раз менялись интонации, акценты! Если сначала Пошлёпкина требует вернуть мужа и говорит: «Я-то знаю, годится он мне или не годится!», то в последней версии упор был на то, что у старухи отняли кормильца. Всё меняется. Этому тоже учишься с годами. Я вспоминаю, как грандиозно играла Анфусу Рыжова: на ней было надето около двадцати платков, которые она постепенно снимала. И это было оправданно! Потому что, когда она снимала последний платок, мы видели, что у нее ухо заложено ватой. И все эти платки – оттого, что у нее болело ухо… Такие нюансы тоже понимаешь с годами.

– Мы много говорили об опыте, о возрасте… А что такое девяносто лет? Как вы ощущаете эти годы?

– Никак! Может, я дурочка, но внутренне я никак их не ощущаю! А внешне – конечно. Раньше я могла сделать массу дел и не устать. А сейчас одно сделала – посиди, другое сделала – полежи. А в целом, всё как было, так и есть.

– Татьяна Петровна, вы всегда улыбаетесь. Где бы я вас ни встречал, где бы вы ни выступали, на вашем лице всегда улыбка. Это ваша природная вежливость или вы на самом деле очень жизнерадостный человек?

– Это моя сущность, дай бог не сглазить! Я заметила, что люди, которые прошли трудную жизнь, веселее, отзывчивее, больше смеются. Они как бы восполняют то, чего им не было дано. Ну и характер. Давайте подумаем, что сейчас меня может огорчать? Разве что здоровье. Я очень долго не ощущала с ним никаких проблем. Что еще? Любимая профессия и движение в этой профессии. Это всё мне Господь послал. Так куда ж денется моя улыбка? Я ничуть не наигрываю, и – поверьте, мой дорогой, – это искренне!

Кира Крейлис-Петрова

Киру Крейлис-Петрову я стал узнавать на экране в конце 1980-х. Фильмов с ее участием выходило немного, но не обратить внимания на это лицо было невозможно.

Ее время пришло в 1990-е, когда размножились юмористические программы и телешоу, когда прогремела комедия Юрия Мамина «Окно в Париж» и когда само амплуа комической старухи в новой России осиротело – не стало последних великих комедийных актрис, а кроме Киры Александровны никто им на смену не пришел.

В 1996 году я впервые отправился в Санкт-Петербург как корреспондент. В ту поездку мне посчастливилось записать интервью со многими легендами сцены: Николаем Трофимовым, Валентиной Ковель, Михаилом Светиным, Бруно Фрейндлихом, Татьяной Пилецкой, Георгием Штилем, но только встреча с Кирой Крейлис-Петровой получила продолжение. Мы стали часто общаться и вскоре подружились. Замышляя какой-нибудь творческий вечер, я точно знал, что Кира Александровна приедет в Москву и с радостью примет в нем участие. Бесплатно, по дружбе. А потом обязательно задержится на теплые посиделки.

С ней всегда было очень легко! Киру Александровну полюбили мои друзья-мультипликаторы, предложившие актрисе озвучивать мультперсонажей в популярном цикле «Гора самоцветов», музыканты знаменитого Оркестра кинематографии, в концертах которого она не раз принимала участие, завсегдатаи Дома актера, где Крейлис-Петровой решили устроить юбилейный вечер. Москва стала для коренной петербурженки ближе, чем казалась всегда. И я был счастлив, что посодействовал этому.

Для книги я собрал фрагменты наших бесед в разные годы на самые разные темы…

Фамилия

Фамилия моя, действительно, странная, но сначала я была просто Петровой, а Крейлис – это фамилия моего мужа Якова Яковлевича. Он был латыш. В переводе его фамилия звучит как Левшин. У нас из-за нее случалась масса неприятностей. Во-первых, меня всегда переспрашивают: «Как-как? Крейсер-Петрова? Прелесть-Петрова?» Иногда я отмахиваюсь: «Пишите как хотите!» Был у нас в театре артист Рэм Лебедев, так он всегда пел мне: «Что тебе снится, крейсер Петрова?»

Помню, на Сахалине начальник милиции спраши- вает: «А чего это у вас двойная фамилия? У нас только уголовники с двойной фамилией бывают!» Я удивилась: «Как же? А Корчагина-Александровская?» Но он не понял, о ком идет речь…

На Сахалин я попала, можно сказать, по несчастью. Окончила Школу-студию МХАТ в Москве, но в столице не осталась, хотя Алексей Дмитриевич Попов предлагал мне прийти к нему в Театр Советской армии. Честно говоря, я не любила Москву и рвалась только в Питер. Но в родном городе я оказалась без работы. Показывалась во многие театры, все были в восторге, кричали: «Берем!» Юрий Толубеев ходил со мной за руку. Только всё так тянулось и тянулось, меня не оформляли, говорили: «Жди места», и я ждала. Сидела на маминой шее. И однажды по какой-то случайности решилась поехать с группой артистов на Сахалин. Туда же поехал и мой будущий муж. Он окончил Ленинградский театральный институт, учился на одном курсе с Алисой Фрейндлих. Нас познакомили перед поездкой. В дороге мы подружились, влюбились друг в друга и уже на Сахалине сыграли свадьбу в домике, где жил когда-то Чехов. Накупили водки, набрали сахалинской селедки и собрали всю труппу. Это было 21 октября 1957 года. По дороге в ЗАГС я вдруг задумалась, остановилась: «Что же мы с тобой делаем? Это же на всю жизнь!» Он даже обиделся. Потом было застолье. Тост за тостом: за Ленинград, за театр, за счастье молодых… И Яков Яковлевич напился. Первый и последний раз в жизни! Он так боялся, что всем не хватит закуски, что сам ничего не ел.

Это была любовь с первого взгляда, мы же были знакомы всего-то полмесяца. Сначала наша труппа ездила по материку, и мы уже во всех гостиницах говорили, что являемся мужем и женой. Нас селили вместе, и спали мы валетиком, потому что воспитаны были одинаково. А на Сахалине твердо решили пожениться. Он написал моей маме: «Прошу руки вашей дочери…» В ответ получили кипу телеграмм – все наши родственники и друзья в Ленинграде обалдели. Время показало, что семью можно создать и так.

Сейчас мне без него очень одиноко…

Яков был сыном богатого человека, у которого имелись свои фабрики, заводы, в домах прислуживали горничные, а детей учили гувернантки. Пиво, которое варили на заводе Крейлисов, славилось на всю Латвию. Причем глава семьи всего добился своим трудом: работать начинал в пять утра, домой возвращался глубокой ночью. Умер он, когда пытался усмирить разъяренного быка и напоролся на рог.

Советская власть всё отобрала. Старшие Яшины сестры в это время учились в Англии. Потом они осели в Канаде и на родину уже не вернулись. Маму и двоих сыновей бросили в теплушку и отправили в Сибирь. Мать по дороге заболела дизентерией, и ее вместе с детьми оставили в городке Игарке, а остальных погнали дальше. Мама умирала в больнице, а дети работали: Якову пришлось побыть и дворником, и ассенизатором, и гримером в театре. Перед смертью мама сообщила детям, что в Риге в их старом шкафу есть потайной ящичек, где спрятаны золотые монеты. Братья нашли их, когда вернулись на родину, и эти монеты им очень помогли, какое-то время мальчики смогли продержаться. Яков получил образование, работал директором школы, участвовал в самодеятельности, потом окончил Театральный институт. Что же помешало ему реализоваться в актерской профессии? Во-первых, акцент. А во-вторых, внешне он подходил для амплуа героя: фигуру, рост и лицо героя он сохранил до конца дней, но внутренне был характерным актером. Это несоответствие ему вредило. В результате он ушел на телевидение, где всю жизнь проработал режиссером.

Блокада

Нам сразу предложили эвакуироваться, по Ладожскому озеру еще ходили суда. Но мама категорически отказалась. Помню, на самом последнем корабле поплыли мои одноклассники, и его разбомбили. Все погибли. Таким странным образом судьба нас хранила всю блокаду. Мы с мамой и сестрой пережили ее с первого и до последнего дня. В нашем доме умерли буквально все. Каждый день – трагедия. На первом этаже жила одна семья: Люся, Коля-дурачок и их родители. Мама меня выгоняла на улицу дышать свежим воздухом, и я приходила к их окну. Умирали они мучительно. Сначала не выдержал отец, он отобрал у всей семьи карточки, принес домой продукты и съел. Один, на глазах у родных. Но это его не спасло. Последний раз я видела его, когда он сидел на стуле около печки, сгребал с себя вшей и ел. Когда он умер, жена так и спала рядом с ним на кровати, пока не умерла сама. Потом у Коли началась цинга, появились язвы на ногах. Он кричал мне из-за окна: «Кира! Кира!» – а я смотрела и плакала. Потом и Коля умер. Люська осталась одна с тремя трупами в комнате, она питалась дохлыми мухами… Наша дворничиха помогла отправить ее в приют; там Люсю сразу накормили, и она тут же умерла. Желудок не выдержал. Страшное время! Кругом валялись трупы, десятки тел плыли по Неве: и немцы, и русские, и мы тут же купались…

Мы выжили только благодаря маме. Умирали те, кто сразу делил хлеб на порции и съедал – каждый за себя. А мама на все пайки покупала один целый кусок и только потом равномерно делила его на маленькие кусочки, выдавая по необходимости, постепенно. За хлебом обычно ходила я, и каждый раз что-то случалось. Однажды вышла из дома, а рядом упала женщина. Иду обратно – у нее уже вырезано всё мясо.

Я помню блокадный дух – запах смерти. От него нельзя было избавиться, зажав нос: он просачивался под кожу… У нас за стенкой жила старенькая учительница Серафима Антоновна с сыном Борисом. Он работал железнодорожником, их на фронт не брали. Мать с сыном истощали и слегли уже зимой 1941-го. Жена Бориса сказала нам, что они переезжают, дверь забили. Через несколько дней наша мама услышала глухой стук в стену. Оторвали доски, вошли… И Борис, и Серафима Антоновна оказались в квартире. Они лежали в оледеневших испражнениях, но оба были еще живы! Старуха рассказала, что невестка украла у них карточки и сбежала. Мама принесла им супу – так мы называли дуранду, коричневые засохшие куски жмыха, которые замачивали в соленой воде. Но они тоже умерли. Серафима Антоновна успела переписать на нас завещание, но мама искренне удивилась: «Зачем? Мы и сами скоро умрем».

До сих пор не могу забыть жуткие плотоядные взгляды, которые ловила на себе. Всегда была крепенькой, румяной, в детстве меня звали Помидорчик.

Во многом нас спасло еще и то, что жили мы недалеко от Невского пятачка, который занимали наши войска. Военные, уходя в увольнительные, делились пайками, угощали. Бывало, что и угол у нас снимали.

Годы спустя я играла в спектакле «Жила-была девочка» о блокадном Ленинграде. Все персонажи там такие добренькие, румяные – не блокадники, а обитатели райских кущ. Как же я ругалась с режиссером! О войне надо говорить правду, лишь в этом случае она больше не повторится.

Наш отец работал шофером, водил грузовики, был, в сущности, хорошим мужиком, толковым. Одна беда – был бабником. Мама долго терпела его измены, но однажды не выдержала я и потребовала у мамы отца выгнать. С тех пор ее сердце висело на ниточке: она папу любила и страдала от одиночества.

Мама была образованной женщиной, работала секретарем-машинисткой, много читала, водила нас по театрам, отдала учиться музыке, впоследствии бывала на всех моих спектаклях. В отличие от отца, который ни разу не видел меня на сцене. Я его так и не простила. Он ушел с прежней работы; квартира была ведомственной, и нас тут же выставили. Мы мыкались по родственникам, а чиновники в исполкоме постоянно отказывали маме: много вас таких ходит. Они попадались на взятках, на их места назначали новых, а блокадники оставались без жилья.

Мама получила жилплощадь лишь через пятнадцать лет – комнату в коммуналке. Такая жизнь нас с сестрой измучила. Надя завербовалась в Монголию, где работала музыкантом, а я отправилась в Москву.

Учеба

Я училась в музыкальном училище по классу скрипки у знаменитого педагога Магды Владимировны Ландау, она была ученицей профессора Леопольда Ауэра. Я, между прочим, подавала большие надежды. Моя педагог говорила: «У тебя превосходный звук, занимайся, больше работай!» А я была безумно ленивой, ничего не делала. Уж она меня и смычком била, и нотами лупила, но ничего не могла со мной поделать. Я постоянно придумывала всякие уважительные причины, почему не выполнила домашнее задание. Короче говоря, так это всё и тянулось бы дальше, но однажды я шла по Невскому и увидела объявление о наборе в Московскую Школу-студию МХАТ. Заинтересовалась, пришла. На предварительном прослушивании меня попросили что-нибудь почитать. Я прочла монолог Липочки. Мне говорят: «Знаешь что, меняй репертуар. Никакой Липочки тебе не надо, возьми Чехова». Я пришла домой и выучила рассказ Чехова «Последняя могиканша».

Актрисой я себя чувствовала уже лет с четырех-пяти. Постоянно всех смешила, и даже помню, во время блокады – я в классе третьем была – сидели мы в подвале школы, была страшная бомбежка, всё рушилось, гремело, выло, и вдруг совсем маленькие детишки стали от страха плакать. Не знаю, как я сообразила, но взяла и намазала сажей под носом нечто вроде маленьких усиков, причесалась под Гитлера и стала его изображать. Спела частушку: «Бомбы сыплют, как горох, чтобы Гитлер скоро сдох…» Как клоун. Все стали хохотать и забыли про эти взрывы, из-за которых школа могла рухнуть прямо на нас.

На прослушивании в Школе-студии МХАТ мне было очень страшно, потому что вокруг меня ходило безумное количество очаровательных девушек, в чудесных платьях, с волшебными прическами… Я на их фоне, конечно, выглядела как гадкий утенок, в платье с заплаткой. Бедной была, и еще от этого чувствовала себя крайне неловко. Короче говоря, болталась-болталась, а потом увидела, что все начали подслушивать, как проходит экзамен, хотя председатель приемной комиссии Скрябин это делать запретил. И как так получилось, что я оказалась у самых дверей? Увлеклась. Поднимаю глаза, а передо мной стоит сам Скрябин. И больше никого вокруг. «Вы что здесь делаете?» – «Я подслушиваю…» Боже мой! Как он закричит: «Вон отсюда! Вон! Чтобы вас здесь не было! Нам не нужны такие студенты!» Помню, такой был ужас, такое горе! Дома мама, посмотрев на меня, решила, что я провалилась, но только утром я всё ей рассказала. «Да ты что, так просто отказалась от всего? Немедленно возвращайся туда! Немедленно! Вот когда ты завалишься, тогда можешь плакать…»

Превозмогая дикий страх, я оказалась-таки перед комиссией. За столом сидели народные артисты, среди которых я сразу узнала Сергея Капитоновича Блинникова. Жара была утомительная, они все так устали! Смотрю, Скрябин что-то нашептывает рядом сидящим – явно на меня жалуется. «Что вы будете читать?» – «Ворону и Лисицу», – дрожащим голосом сказала я и услышала тяжкий вздох всей комиссии. Они, наверное, так от этой басни устали, что слышать больше не могли. Но это меня и спасло. Я вдруг рассердилась, разозлилась: «Сидите тут, на всё вам наплевать! Вы уже все артисты, на сцене играете, в кино снимаетесь, а я!..» Вот примерно с такими мыслями я и грянула: «Вороне где-то бог послал кусочек сыра…» Не знаю, как я выглядела со стороны, но все члены комиссии вдруг проснулись, с любопытством стали меня рассматривать, переговариваться, а потом и хохотать. Это был такой успех! Я вдохновилась. «А еще что почитаете?» Думаю, надо как-то понеожиданней… Не стала объявлять Чехова, а прямо сразу повернулась к Блинникову и начала: «Чучело ты, чучело, образина ты лысая!..» Блинников захохотал и даже стал подыгрывать. Вот так я выступила. А потом начали вызывать по одному всех этих девочек-мальчиков, объявлять результаты. Я уже совсем зачахла, и вдруг попросили зайти меня. «Мы тебя принимаем в Школу-студию МХАТ». Какое это было счастье!

Самое невероятное, что в итоге взяли только пятерых мальчишек и меня. Из всего Ленинграда! Все отвергнутые девушки изучали меня самым тщательным образом: «Какого черта ее взяли?! Такую замухрышку!»

Это были счастливейшие годы моей жизни! Как было здорово учиться у блистательных мхатовских мастеров! Как было весело и интересно. С этого дня началась совсем другая жизнь, потому что до этого были сплошные несчастья: блокада, уход отца, бедность. Началась другая полоса. И до сих пор – тьфу-тьфу-тьфу! – она продолжается.

Не успела я приехать в Москву, как уже поползли слухи, что взяли какую-то невероятно смешную студентку. Говорят, из Ленинграда даже телеграмма пришла: «Везем жемчужину смеха». И все ждали от меня чего-то необыкновенного, что я войду и все упадут. А меня, как человека эмоционального – что со мной тогда случилось, не знаю, – в тот период взволновала тема войны. Почему? То ли фильм какой посмотрела, то ли книгу прочла, то ли была потрясена стихотворением Симонова «Убей его!», но сейчас я вспоминаю об этом с ужасом. Когда меня попросили что-нибудь прочесть и заранее стали улыбаться, я вдруг встала и начала: «Если дорог тебе твой дом, где ты русским выкормлен был…» И потом как закричу: «Убей его!» Все обалдели: «Ничего себе – комедийная артистка!»

Первый курс прошел замечательно. На экзамене мы делали очень смешной этюд с Петей Фоменко – он давал мне деньги в долг, а потом приходил требовать их обратно. Хохотали! На экзамене по манерам я изображала великую певицу, а он – профессора, и мы показывали, как эти люди должны садиться, как ходить, как есть. Петя был безумно талантливым и довольно своеобразным молодым человеком.

На втором курсе меня спросили: «Что ты хочешь играть на экзамене?» Куда меня тогда тянуло – не знаю. Можно сказать, я всю карьеру себе испортила. «Хочу сыграть мать семейства! Благородную женщину!..» И мне дали что-то из Шолохова. Я напудрила себе голову, чтобы казаться седой, рыдала-плакала над каким-то телом и била себя по голове, поднимая облака пудры. Конечно, кроме хохота, эта сцена не вызвала никаких эмоций. На одном из самых последних экзаменов я снова играла мамашу – на этот раз Бальзаминову. Коротко говоря, в Школе-студии МХАТ я не раскрылась как актриса. Всё время играла что-то скучное, а не то, что даровано мне Богом, – не гротеск и не каскад.

У нас был замечательный курс: Леонид Броневой, Галина Волчек, Игорь Кваша, Игорь Кашинцев, Людмила Иванова, Анатолий Кузнецов, Ира Скобцева… Самым ярким и красивым студентом на курсе был Саша Косолапов. Очень талантлив был, на Маяковского похож. Хотя артистом не стал. Света Мизери подавала большие надежды, но в кино не снималась. Галю Волчек отчислили, но она отстояла себя, и папа помог. Выгнали Игоря Озерова. Во время занятий в аудитории было очень жарко, и он в знак протеста вылил себе на голову стакан воды. Потом доучивался в Ленинграде, в кино сыграл Ленского.

Мы ходили в театры, смеялись, влюблялись. На переменах бежали в большую аудиторию с пианино: Броневой играл фокстроты, Анофриев – какие-то веселые мелодии, я играла на скрипке, все пели, это было прекрасно! Мы дружили. Но едва к однокурсникам пришел успех, об этом было забыто. Как-то «Современник» привозил в нашу Александринку спектакль «Вишневый сад», решила повидаться с родными людьми. В антракте захожу в кабинет директора. На диванчике лежит Игорь Кваша, даже не приподнялся. А Галя Волчек только спросила: «Слушай, у тебя ноги болят?» Тридцать лет не виделись! Вот и весь разговор.

С кем я действительно дружила, так это с Петей Фоменко, главным нашим заводилой: он постоянно что-то откалывал. Если шли, скажем, по улице Горького, запросто мог подхватить старушку, пронести несколько метров, поставить на землю и без слов удалиться. В конце второго курса его отчислили из Школы-студии, после того как на скучнейших занятиях по зарубежному театру мы с Петькой залезли под стол и стали всех щипать за ноги: визг, хохот… Лекцию, конечно, сорвали. Как можно было отчислить Петю Фоменко? Он уже тогда был одареннейшим! Спустя годы я сказала ему: «Благодари судьбу, что получил тогда коленкой под зад. Кем бы ты был? Поганеньким артистом. А так – гениальный режиссер». Так что ошибались и педагоги, и мы.

Когда Петра Наумовича назначили главным в Ленинградский театр комедии, зашла к нему посоветоваться: «Так люблю смешить! Может быть, в Театре комедии почувствую себя, наконец, в своей тарелке?» Он ответил: «Я бы взял, но тебя тут вмиг сожрут. И не подавятся. Сам еле держусь».

Действительно, я не боец, локтями толкаться не умею. Никогда ничего для себя не выбивала и по головам не лезла. Оттого, наверное, так долго моя актерская судьба и не складывалась. Не пошла в Театр Советской армии, рвалась в Ленинград. Так и не смогла привыкнуть к столичному шуму и суете.

Мхатовская школа живет во мне. Некоторые партнеры по театру, очень известные, ругают меня: «Ты перебиваешь внимание зала! Когда звучит мой монолог, ты играешь… Отвернись!» Я не знаю, плохо или хорошо играю, но на сцене я живу всё время. А как иначе? Другие скажут текст и садятся в сторонке, в зал смотрят, родственников выискивают, за кулисы поглядывают. Получается такое художественное чтение в порядке очереди. А я ничего вокруг не вижу, кроме партнеров. Я же не стараюсь им мешать, а, наоборот, подыгрываю. Делаю то, что делала бы моя героиня.

Театр

Отучившись в Москве, в Ленинграде я была никому не известна. На красный диплом Школы-студии всем было наплевать, не он приносит удачу. Показывалась во многие театры. Это было ужасно, показы – сущее безобразие. Ты приходишь, перед тобой комиссия. Ты должен что-то изображать, какие-то отрывки играть, все смотрят тебе в рот – ужас! При этом твои коллеги-артисты стараются никаких эмоций не выдавать. Помню, как показывалась в театр Ленсовета к Игорю Владимирову. Выбрала отрывок, где у героини почти нет слов. Мои партнеры шпарили монологи, а я периодически вылезала, говорила одно слово и пряталась. В конце концов Владимиров спросил: «Простите, а кто из вас показывается? Я не могу понять!» А потом сказал без экивоков: «Приходи, деточка, лет через тридцать. Уверен, что ты станешь новой Корчагиной-Александровской. А пока для тебя ролей нет». Сегодня, когда доросла до амплуа комической старухи, понимаю, что он был прав. Кому нужна характерная девица? Драматурги на таких роли не пишут.

Мне хотелось работать, сидеть на шее у мамы я не собиралась. Ткнула пальцем в географическую карту, попала на остров Сахалин, написала письмо в тамошний областной драматический театр. И меня взяли!

Когда вернулась в Ленинград, долго скиталась по театрам. Наконец меня пригласили в Театр юного зрителя. Мне понравилось, что члены худсовета были все молодые, талантливые, без всякой заносчивости и напыщенности, смеялись, реагировали, в конце даже обняли меня. Но потом эти семнадцать лет прошли… не то что впустую… Ну там же ролей совсем не было. Я, конечно, с удовольствием и ворону играла, и крокодила, и пень, но росла-то мало. Просто любила театр, любила коллектив.

Перед открытием первого сезона я поняла, что беременна, но в театре никому об этом не сказала. Гримерку мы делили с Ирочкой Асмус, ее многие помнят как Ириску из телепередачи «АБВГДейка». Ирочка мне пеняла: «Кира, у тебя такой живот! Это просто неприлично, с этим надо что-то делать». Рассказывала мне, какие упражнения надо делать. Я про себя посмеивалась.

Жили мы бедно. В театре зарплаты копеечные, на Яшин оклад в сто двадцать рублей тоже не разгуляешься. Конечно, мы не голодали, но долгие годы втайне от мужа я время от времени бегала сдавать кровь. Денег за это почти не платили, зато кормили полноценным обедом. Узнай об этом Яша, мне бы досталось. Впрочем, денежная тема нас обоих не слишком волновала, мы никогда не ругались и друг друга не упрекали. Просто садились и придумывали, как выйти из положения.

Мне уже было почти пятьдесят, когда я однажды столкнулась на улице с Игорем Горбачевым. Он к тому времени дослужился до худрука Театра имени Пушкина – сейчас Александринского. Он сказал: «Пора тебе, Кира, переходить на зимние квартиры. Хочешь к нам?» Дескать, старовата я для ТЮЗа. Мне это запало. Кто-то из моих друзей потом подтолкнул: «А чем ты рискуешь? Зайдем к нему в кабинет, вдруг он тебя возьмет?» Я перепугалась, стала отнекиваться, но меня уговорили. И я зашла: «Игорь Олегович, я хочу у вас работать…» Он ответил: «Приходи!» И вот так, случайно опять же, я туда попала.

Играла много, роли были интересные. В Островском просто купалась. А потом сама написала пьесу. В свое время мне попался на глаза очерк о доме престарелых. Меня поразила страшная жизнь его обитателей. Я взяла за основу эту статью и написала пьесу «Где мое место?» Ее героями стали одни женщины: бывшая артистка, крестьянка, коммунистка, медсестра… Себе я взяла роль уголовницы, страшной бабки, которая третирует всех вокруг, издевается и требует лучшие куски. Эту пьесу мы поставили у себя на малой сцене под названием «Под звуки оркестра». Все плакали, настолько получился трогательный и страшный спектакль. Игорь Горбачев дал согласие на перевод спектакля на большую сцену, но не сразу. В ту пору и на экране, и в театрах, и в прессе вовсю вскрывались социальные раны, и именно тогда появление нашей пьесы было бы очень актуальным. Но Горбачев тянул. И когда уже все пресытились и устали, под финал этой вакханалии появились мы. Тут же раздались голоса: «Ну, опять!.. Зачем же вновь теребить старые раны?» Отыграли несколько спектаклей, и всё кончилось. Те, кто видел «Под звуки оркестра», говорили, что наши актрисы сыграли там свои лучшие роли. Я думаю, что это правда. Ведь для женщин в драматургии всегда мало места, актрисы испокон века скучают по работе. Пьесу потом увезли в Москву – ее попросила для себя Лидия Смирнова. Но и ей не удалось пробиться с этой темой: «Волна прошла, это уже не модно».

Кино

В кино мой первый опыт был неудачным. Начинали снимать фильм «Свадьба в Малиновке», меня пригласили на Горпину Дормидонтовну. Это была моя прямая роль! Танцевать, петь, «Битте-дритте, фрау мадам!..» Я была так счастлива! Меня нарядили, я всем понравилась, всё было хорошо. И в этот момент в Ленинграде появилась знаменитая Зоя Федорова. Конечно, взяли ее!

В общем, не могу сказать, что мне в кино везет. Я и там не сыграла ничего путевого. Эпизодики, эпизодики, эпизодики… Я и не обижаюсь, потому что понимаю: для этого надо своего режиссера иметь.

Однажды я участвовала в новогодней елке, играла Бабу-ягу. И за два дня до генеральной репетиции композитор Амосов принес нам песни – целые арии! Мы должны были записать их на пленку, потому что живьем это спеть было бы невозможно: хип-хоп, рэп и так далее. Мы пришли в тон-студию, стали записывать, и я поняла, какой это кайф! Когда я надела наушники и почувствовала себя Аллой Пугачевой, то пришла в такой восторг! Я вложила всю душу! Это было изумительно! Теперь есть всякие конкурсы для молодых актеров, их снимают на телевидении, их видят. А у нас ничего этого не было. Мы никого не интересовали. Жили как трава: есть у тебя пробивная сила – пробьешься. Нет – зачахнешь. У меня никогда ее не было. Люблю работу – и всё.

Был шанс начать кинокарьеру после фильма Владимира Мотыля «Лес», но картину положили на полку – снова не повезло. Зато посчастливилось сниматься с Людмилой Целиковской. Я, конечно, была влюблена в нее с детства, когда беспрестанно крутили фильмы с ее участием. Мы с сестрой ею восхищались: она была для нас идеалом женщины, идеалом счастья. Хорошенькая, красивая, музыкальная – все дети были в нее влюблены. И вдруг я встретилась с Людмилой Васильевной на съемочной площадке, чем очень гордилась. Оказалось, что она и как человек мне близка: настоящая хозяйка, которая умела готовить всё. У меня до сих пор хранятся ее рецепты. «Приезжай ко мне, я тебя еще и не тому научу». Я хорошо помню, как «боролся» с ней режиссер Владимир Мотыль. Это было очень забавно. Снимали фрагмент, как Гурмыжская просыпается. Я вбегаю с тазом, она тянется к воде и так далее. И вот Мотыль приходит, как всегда раньше всех, на грим. Он, кстати, был очень организованным, пунктуальным, всё заранее знал и ко всему был готов. Но Целиковская уже там, она уже навела красоту – убрала морщины, подтянула мешочки и ждет съемки. «Люся, немедленно всё смывай!» – кричит Мотыль и буквально сдирает с нее всю штукатурку, все пластыри. А она рыдает: «Не могу я такой уродиной показываться!» Но Владимир Яковлевич успокаивает: «Не сейчас, потом. Когда будет свадьба, вот тогда ты будешь хороша. Я тебе разрешу всё, но это будет единственный раз. А пока – ты встаешь с постели!»

Хорошо, что я характерная актриса, мне совершенно не нужно заботиться о внешности. Я почти не смотрюсь в зеркало. Как есть – так и пошла. Не надо думать, как я старею, какие у меня морщины…

Интересно было работать с Садальским, который тогда только начинал. Мотыль сказал и ему, и мне: «Вот теперь вы пойдете! Кино теперь ваше!» Стасик пошел, а я – нет.

Поэтому я очень радовалась в девяностые, когда начались бесчисленные телепрограммы, капустники, шоу, первые сериалы – «Недлинные истории», «Санчо с ранчо», «Хамелеон», «Вовочка», «Осторожно, Задов!». Было весело работать с Юрием Маминым, Димой Нагиевым, я не чувствовала разницы в возрасте. Все были озорные, смешные. Помню, в программе «Хамелеон» снимались еще никому тогда не известные и безработные «менты» Селин, Лыков, Половцев. Хотя опять же мне приходилось делать роли из ничего. Как в театре. Получаешь текст – одна страница. И начинаешь сочинять. Ведь нельзя же просто так болтаться по сцене. В тех же «Улицах разбитых фонарей» я играла соседку. Ну, приходит ко мне следователь, что-то спрашивает, я что-то отвечаю. Скучно. А вокруг моей героини кошки бегают. Я и взяла в руки «Китикет»: стою, разговариваю, по инерции отправляю руку в коробочку с кормом и кидаю в рот. Как хлопья кукурузные. А потом: «Тьфу ты, господи!..» Смешно же. До сих пор незнакомые люди подходят ко мне на улице и вспоминают этот эпизод.

Дают сценарий – одна строка: вошла и вышла. И всё. Попробуй придумай! А не всем дано. Недавно меня буквально умоляли приехать на съемки, даже обещали дописать текст. И дописали! Уборщица моет пол и поет. Что петь? Мой партнер Саша Михайлов подсказал мне куплет, который всегда пела его мама:

Ой, горькая я… Для чего родилася?! Была бы я стеклянная, Упала б да разбилася…

А в другом фильме, «Сестренка», у меня два появления. Сначала герой спрашивает, как найти девушку, а потом я спрашиваю девушку, нашел ли ее герой. Дело происходит в деревне. Что там играть?! Ну, решила взять бутылку, налила туда воды с мелом – будто мутный самогон. Вставила соломинку, стою, попиваю… Разрешили спеть частушку:

Я купила колбасу И в карман положила. Неужели колбаса Так меня встревожила?!

И так постоянно. Играть нечего, а играть-то хочется!!!

Самым популярным фильмом того периода было «Окно в Париж». Кстати, в пробах участвовали Витя Михайлов и Нина Русланова, которая должна была играть роль моей дочери. Всем очень хотелось попасть на съемки, потому что планировалась поездка в Париж. Мамин объявил: «Ребята, сейчас вы сыграете мне этюд “В парижском кафе”»… Начинали сцену Витя и Нина, а я должна была появиться позже. Вдруг Русланова как закричит, как накинется на Витьку, даже сбила его со стула. Это было так эмоционально, что я решила продолжать в том же градусе: влетела, закричала… Мамин обалдел: «Что ж вы делаете? Почему вы решили, что надо именно так?..» Мы огорчились, я решила, что всё пропало… Звонок. Михайлов радостно сообщает, что мы с ним утверждены, а мою дочь будет играть Нина Усатова.

Беседы о смешном

– Кира Александровна, вы согласитесь с тем, что ваша судьба – нести людям смех?

– Соглашусь, это действительно судьба. Помню, маленькая была, собралась на каток и надела на себя юбку старшей сестры. А когда привязывала коньки, попой повернулась к печурке и, конечно же, юбку прожгла. Да не заметила. И вот катаюсь, а все на меня обращают внимание, и сзади целая ватага пристроилась. «Вот ведь, – думаю, – какая я красивая, талантливая! Все мною любуются…» И вдруг слышу: «Эй, у тебя на заднице дыра!»

– Как часто вы попадали в такие комические ситуации?

– Постоянно. На экзамене по сценографии мы должны были исполнять танцы разных народов. При этом костюмы между выходами надо было менять быстро-быстро, чтобы не утомлять комиссию и зрителей. Помню, перед казахским танцем я скинула юбку, надела тюбетейку с пером и понеслась на сцену. Вышло нас шесть девушек – а в зале хохот. Мы и рады: вот как нас принимают! Садимся в кружок и начинаем якобы молотить рожь… И тут я замечаю, что вокруг всех девушек образовались красочные круги из юбок, а вокруг меня – нет. О ужас! Я забыла надеть юбку! Весь зал замер: «Сейчас она с позором убежит». Но я это просекла и гордо «домолотила рожь» до конца.

Почему-то бытует мнение, что все комики в жизни мрачные люди. Я совершенно не такая. Я очень люблю смешить. На тех же застольях я лезу везде, меня не унять. Очень люблю смеяться – видите, какие у меня глубокие морщины около рта? Это от хохота. Я и людей таких же люблю. Поэтому не понимаю, когда в рекламе крема говорят: «И никаких мимических морщин!» А я думаю, как же можно без мимических морщин? Это же такая прелесть – хохотать от души!

– Мне кажется, что молодящиеся актрисы сокращают свой творческий век. Нельзя же до старости играть молодых! Нужно вовремя перейти на возрастные роли, иначе можно остаться без работы.

– Попробовать перейти надо обязательно, согласна. Но если человек боится потерять красоту, с ним уже ничего не сделаешь. Хотя я бы не назвала этот процесс укорачиванием творческого века. Актриса, если она не толстеет, следит за собой, прихорашивается, она продлевает свою молодость и продлевает возможность играть героинь. Надо держаться обязательно. А я не боюсь быть некрасивой, старой. Чем страшнее, тем смешнее! Моя сестра относилась к искусству, так скажем, по-мещански, и всё время упрекала меня: «Кира, ну подними ты немного голову, чтобы не было второго подбородка! Когда же ты будешь играть графиню, красивую даму?!» Я отвечала: «Надя, ну если деревенская бабка – моя роль, мне эта красота даром не нужна!» Я лучше, наоборот, зуб гнилой приделаю и нос красным замажу… Я счастлива, что характерная актриса!

Меня больше беспокоит другое: мужики начали играть женщин, отбирают у нас работу. Даже Бабу-ягу сыграть не дают. И так женских ролей нет! А ведь это дешевый прием, когда мужчина наденет юбку, подкрасится, здесь таланта особого не надо. Народ уже хохочет. А что тут смешного?

– Случаются ли у вас курьезы на съемках?

– Конечно. Не знаю о судьбе фильма «Пирамида», но с ним связан один из таких курьезов. Пригласили меня сыграть дочку Брежнева, Галину Леонидовну. За ночь пришлось выучить роль, благо она была небольшая. Вечером со спектакля привезли на съемку, надели халат, загримировали. Снималась сцена обыска. По сценарию я должна была выпить стакан водки, произнести монолог о своем горе-супруге, опьянеть и начать кокетничать с молоденьким милиционером. Снимали мы в какой-то богатой квартире, обставленной антиквариатом. Ее хозяйка, старая профессорша, была здесь же, наблюдала. Пленки оставалось совсем немного, и режиссер предупредил – всего один дубль. Начали репетировать. Я беру хрустальный графин, наливаю из него воды в стакан и тихонько ворчу: «Хоть бы и в самом деле водки налили…» Отрепетировали, стали снимать: я вновь наливаю и чувствую, что в графине уже действительно водка! Сердобольная профессорша постаралась… Но останавливать съемку нельзя, пленка кончается, режиссер нервничает, и я опустошаю этот стакан. В голове одно – не забыть бы текст. А когда алкоголь подействовал, настала пора кокетничать с милиционером. Кто видел потом фильм, говорят, что сцена удалась.

– Ощущаете ли вы, что сейчас сделались востребованной и популярной, что у вас произошло новое рождение как актрисы? Стали ли вы, по прогнозам Игоря Владимирова, Корчагиной-Александровской?

– Я слишком скромный человек. Ничего толкового я еще не сыграла, совсем не использована. Конечно, я чувствую: что-то изменилось. Я этому рада, потому что еще есть силы, я могу сыграть большую, хорошую роль. Обожаю танцевать и даже могу с ходу запрыгнуть на стул в спектакле… Но возраст-то сказывается! Пару лет еще меня можно использовать. Только завишу я от других людей, а не от себя…

У меня всегда была страсть к эстраде. Я сама себе пишу монологи и читаю их. Причем от лица абсолютно разных людей. Я заводной человек во всех отношениях, очень люблю бывать на всяких вечерах. И частушки сочиняю, порой не очень приличные, и пою – ну люблю я это, люблю! Что греха таить?

Плохо, что я состарилась. Мне, конечно, работать в полную силу надо именно сейчас. Вот именно сейчас! Но уже подпирают со всех сторон – дорогу молодым. Для меня опять – только эпизоды.

Беседы о грустном

– Сколько лет мы с вами знакомы, вы всегда с особой теплотой говорите о Санкт-Петербурге. А что для вас самое дорогое в Питере?

– Да всё! Когда я две недели снималась в Париже, это было, безусловно, счастье. Но я нисколько не лицемерю: когда ехала домой, была вдвое счастливее. Причем изначально мы планировали провести в Париже неделю. Помню, сидим с Ниночкой Усатовой в одном номере, я уже позвонила домой мужу, сказала, что завтра выезжаем, и вдруг входит Мамин и говорит: «Ребята, придется задержаться еще на неделю. Технические неполадки». И первое мое слово было произнесено с ужасом: «Ой!» Клянусь! Потом, конечно, я обрадовалась, с удовольствием провела там еще неделю, но жить нигде больше не хочу. Я была в Канаде у родственников Яши, они оставляли нас там насовсем, муж даже нашел прекрасную работу. Но я ему сказала: «Если хочешь – уезжай. Я никуда не поеду. Я нигде не могу жить, кроме Ленинграда». Идет дождь, идет снег, солнышко – здесь всё прекрасно!

Хотя… теперь нет Яши, и всё другое.

– Родственники в Канаде – это сестры Якова Яковлевича?

– Да, мы смогли увидеться только после перестройки. Я поначалу отправляла его одного, не хотела лететь, но он буквально силой заставил купить билеты. Пробыла я в Торонто всего пару недель. Хотела, чтобы Яша остался с сестрами, пожил за границей в свое удовольствие. Он тогда лишился работы, был свободен, а мне надо было возвращаться в театр. Латыши в Канаде жили коммуной, свадьбы и похороны проводили в своем культурном центре. Якову Яковлевичу предложили его возглавить. Работа была всем на зависть, и Яша уговаривал меня переехать в Торонто. Я отказалась. Написала, что нисколько не обижусь, если он решит остаться в Канаде, благодарю за все проведенные вместе годы и даю ему свободу. Но Яша не захотел оставаться без меня и вернулся в Ленинград. Все вокруг изумлялись: времена тогда Россия переживала смутные, неспокойные, в магазинах было шаром покати. Множество людей только и мечтали о том, как бы смыться за границу. Но я бы просто не смогла без любимой работы, в чужой стране.

– А почему вы похоронили Якова Яковлевича в Латвии?

– После развала Советского Союза Латвия стала независимой и начала возвращать бывшим владельцам недвижимость. Нам пришло письмо: извольте получить наследство – имение своей семьи. Еще вчера считали копейки, а теперь превратились в настоящих помещиков! Брата Артура уже не было в живых, сестры от своей доли отказались, ведь в противном случае им пришлось бы выплачивать неподъемные налоги. Яше как репрессированному налогов насчитали намного меньше. Он получил латвийское гражданство и уехал хозяйничать. Наследство оказалось совсем не таким завидным, как на бумаге. Территория огромная, с озером, лесами, полями, но совершенно запущенная. Завод, некогда пивной, а при советской власти выпускавший конфеты, – в руинах. Двухэтажный дом, в котором Яша родился, поделен на коммуналки. Местные жители не работают, пьют водку и пакостят. Но именно там, в Колберги, я испытала приливы абсолютного, ничем не замутненного счастья.

Яша оказался коммерсантом неважным, он был мягким и добрым, не мог спросить сполна с работников, прощал долги. Местные жители его полюбили. Лето мы проводили в Колберги. В именины мужа, двадцать пятого июля, его приходили поздравить старушки – божьи одуванчики, которые когда-то служили в доме горничными и помнили Яшу маленьким. Это было очень трогательно.

В январе 2002 года Яша уехал в Ригу на пустяковую операцию, с ним поехала наша дочь Маша. Я не могла отлучиться из театра. Операция прошла хорошо, Яшу выписали, Маша вернулась в Питер. Мы постоянно созванивались. И вдруг звонок: «Яша умер». Как? Этого просто не может быть! Оказалось, виновата сама операция, наркоз надорвал и так слабое сердце. Ночью Яша почувствовал себя плохо. Понял, что не сможет самостоятельно спуститься со второго этажа, открыть врачам дверь. Но, как человек деликатный, долго терпел. Только когда стало совсем невмоготу, позвонил соседке с просьбой вызвать скорую. Доктор приехал через пятнадцать минут, но было уже поздно. Никогда себе не прощу, что не была рядом, ведь, возможно, его успели бы спасти…

Он похоронен на своей родине в городе Алуксне, где родился. Так он хотел. И еще хотел, чтобы после смерти мы были вместе. Я изменю своему родному городу и буду рядом с мужем, когда придет час. Сорок пять лет мы прожили вместе, и нам уже не разбежаться. У могильной оградки я спросила гробовщика: «А я здесь помещусь?» Он смерил взглядом: «Не волнуйся, хозяйка». На памятнике я попросила выбить мое имя, дату рождения и черточку, после которой Маша укажет вторую дату.

– Вы так часто вспоминаете Якова Яковлевича, что мне кажется, будь он жив сегодня, когда у вас много работы, колоссальная любовь зрителей, вам вместе было бы еще веселее и легче. Он бы очень за вас радовался.

– Я иногда мечтаю о том, чтобы Яша был негодяем. Вспоминала бы сейчас, как пропивал последние деньги или бил, и было бы не так больно. Но я жила с идеальным мужчиной. Он приносил мне в театр кастрюльку с едой, если я задерживалась на репетициях. А вечерами мы усаживались за ужин, выпивали по пятьдесят граммов и разговаривали по душам обо всем на свете. Как этих вечеров не хватает! Когда была молодой и глупой, пыталась представить: что случится, если Яша меня бросит? Была уверена, что измены не переживу – пусть уж лучше его тогда вовсе не станет. А сейчас думаю совсем иначе: пусть бы гулял с кем угодно на другом конце света. Только бы знать, что живой… После его ухода на меня посыпались предложения. Как будто он мне с небес помогает: на старости лет оказалась вдруг всем нужна.

– И в прессе, и на телевидении о вас часто говорят, приглашают на интервью, хвалят в рецензиях. И очень приятно, что последние годы вас открыли режиссеры антреприз. Сразу несколько удачных постановок – для актера это настоящий подарок.

– В театре ведь играют одни мужики, а если и попадаются одна-две женские рольки, то в основном это молодые героини. В антрепризе я сначала попала в изумительный спектакль «Голубки». Моими партнершами были Зина Шарко, Нина Усатова, Ада Роговцева и Ольга Антонова. Я их очень люблю, работать с ними для меня огромная радость. А какая роль! Меня ввели спешно, без репетиций, необходимо было срочно заменить Светлану Крючкову. Мы ехали в поезде и проговаривали текст. Перед премьерой я успела только походить по сцене, не было ни одной репетиции. И вот – спектакль. Я сижу в темноте, в глубине сцены, открывается занавес, и тут меня начинают одолевать мысли: «Всё. Провал. Надо или бежать от позора, или отползать в угол сцены…» И спасло ситуацию только то, что сначала я подумала о своих товарищах, которые долго готовились к этому спектаклю, а потом подумала о Яше… И начала молиться: «Яшенька, помоги мне!..» И вдруг на меня снизошло такое спокойствие, будто сверху накрыла благодать! Я взяла себя в руки и сделала всё четко, правильно. Может быть, мне всё это показалось, но впечатление сложилось, будто кто-то мне помог.

Антреприза

На сцене Ленинградского театра драмы Кира Крейлис-Петрова сыграла во многих спектаклях классического репертуара: «Дети солнца» Горького (Антоновна), «Отец Горио» Бальзака (Сильвия и м-м Кутюр), «Много шума из ничего» Шекспира (Урсула), «Недоросль» Фонвизина (Еремеевна), «Колпак с бубенчиками» Пиранделло (Фана) и «Женитьба Бальзаминова» (Бальзаминова), «Свои люди – сочтемся!» (Аграфена Кондратьевна Большова), «Не всё коту Масленица» (Маланья) Островского. С возрастом Киру Александровну стали сравнивать с Фаиной Раневской, Екатериной Корчагиной-Александровской, Гликерией Богдановой-Чесноковой, назвали даже «Толубеевым в юбке». Но актеру всегда мало. С появлением антреприз Крейлис-Петрова вновь расцвела.

В год двухсотлетия Александра Сергеевича Пушкина Геннадий Тростянецкий поставил прелестный спектакль «О вы, которые любили…». В основе – письма женщин к Пушкину и их воспоминания. Анна Керн (Ольга Антонова), актриса Александра Каратыгина-Колосова (Нина Ольхина), цыганка Таня (Зинаида Шарко), поэтесса Александра Фукс (Татьяна Тарасова) и «кавалерист-девица» Надежда Дурова (Кира Крейлис-Петрова) – столь несхожие и даже противоположные женские характеры – «играли» великого русского поэта, раскрывая его живые, противоречивые черты. Пять блистательных петербургских актрис составили уникальный актерский ансамбль, который получил высшую театральную премию Санкт-Петербурга «Золотой софит». О постановке восторженно писала пресса, а Кира Александровна стала востребованной актрисой антреприз.

Через год вышел спектакль «На кабельных работах осенью 1969 года» по поэме Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», в котором партнером Крейлис-Петровой был Андрей Краско. Затем – спектакль по пьесе Степана Лобозерова «Любовь – не картошка, не выбросишь в окошко…», имевший безумный успех и в обеих столицах, и в провинции. Я не раз бывал на этом незатейливом спектакле и наблюдал, как в зале хохотали и плакали, как прерывали действие благодарными аплодисментами.

В чем загадка этой пустячной драматургии? Кира Александровна пожимает плечами. А ответ прост – в искренней работе Нины Усатовой, Александра Михайлова, Александра Панкратова-Черного, Киры Крейлис-Петровой. Они сами получают удовольствие от своих простых, добродушных героев и дарят счастье зрителям.

* * *

– Сейчас у меня любимая роль – бабка в спектакле «Любовь – не картошка…». Я купаюсь в этой роли, чувствую себя в своей тарелке и очень скучаю без нее.

– В этой роли вы очень напомнили мне мою бабушку. Даже моя маленькая дочь на премьере шептала: «Это же наша баба Клава!»

– Многие люди подходят ко мне после спектакля и говорят: «Спасибо, вы сыграли мою маму…» Или бабушку. Это для меня высшая награда. С «Картошкой» мы объехали всю Россию, в некоторых городах побывали по два-три раза, и нас зовут еще.

Мне повезло, я попадаю в хорошие антрепризы, не халтурные. Об этом направлении в театре говорят много плохого, но лично я довольна. У меня антреприза высшего качества. Наш директор и продюсер «Театра Дом» Наташа Колесник о нас – актерах – заботится, как о детях. Я получаю прекрасные роли, которые ни в кино, ни в Александринке давно не предлагают. И даже если критики ругают, мне эта работа доставляет удовольствие. Что уж говорить о таком подарке судьбы, как спектакль Тростянецкого «О вы, которые любили»! Или о работе с Александром Белинским в оперетте «Судьба-индейка» по пьесе Островского «Волки и овцы». Там я играла Анфусу, пела, танцевала, и это был настоящий праздник. Но всё равно мало пьес для старух. Я всё время прошу Наташу Колесник поставить что-то специально для меня. Она говорит: «Ищи пьесу».

– И я предлагал вам несколько пьес, но не сложилось. «Театр Дом» взял только «Супницу» Робера Ламуре и отдал главную роль Нине Усатовой.

– Продюсеры считают, что главную роль должна играть звезда, а специально на меня не пойдут.

– А вы разве не звезда?

– Да какая я звезда? Звезды совсем другие. И не в моем возрасте! Но я отчаялась – и сама написала пьесу «Надоело бояться». Про нашу жизнь. В репортажах почти каждый день рассказывают о том, как выселяют стариков из квартир, обманывают их. Я и сама испытала то, о чем мы говорим со сцены: прожив с мамой и сестрой в Ленинграде всю блокаду, от первого до последнего дня, мы пятнадцать лет ждали квартиру. Наш дом разбомбили, мы остались на улице. Жили где придется: у родственников, в бараке. В шесть утра каждый день занимали очередь в исполкоме, слышали: «Опять пришли?»

Спектакль наш не только грустный, но и веселый. После гастролей в Благовещенске летим домой, и вдруг в самолете ко мне подходит женщина и рассказывает, что они с мужем были на нашем спектакле, взяли с собой десятилетнего сына, и он сначала хохотал, а в конце у него слезы текли по лицу. Парень хулиганистый, с крепкими нервами, и вдруг так воспринял историю. Конечно, такой комплимент приятен. А другая женщина сказала: «После вашего спектакля захотелось позвонить маме, чувствую себя виноватой перед ней».

– Вы писали на конкретных артистов?

– Можно сказать, да. С Ириной Соколовой мы давно дружим. Как-то она пришла ко мне в гости, посидели, поговорили по душам, выпили, и она сказала: «Слушай, сейчас нечего играть. Напиши пьесу – для себя и для меня». Я написала. По совету продюсера Наташи Колесник вставила мужскую роль, пригласили Александра Панкратова-Черного. Он играет несколько ролей – бомжа, пьяницу, Ленина, Сталина, Гитлера. Играет потрясающе!

– Вы наблюдаете за интересными типажами? Есть ли у вас своя копилка характеров?

– Специально не слежу, но иногда в том же метро глазом упрусь в кого-нибудь, оторваться не могу. Если бы я начала играть этого человека в кино, мне бы режиссер не поверил, что такое в жизни бывает! И я пытаюсь запомнить жесты, мимику… Однажды ехала в Москву, и в купе со мной оказался один дядька, который так чудесно храпел, что я не верила своим ушам: «Ого, ого… Хо-хо-хо-хо… Ого-ого!» Пыталась запомнить – слушала, повторяла за ним, – хотела в спектакле «Женитьба» воспроизвести этот храп, но режиссер не разрешил.

Даже когда свои монологи пишу, я всегда надеваю какие-то детали костюма, слегка изменяю свою внешность, тогда текст рождается легче. Я начинаю мыслить от лица героини. Ту же бабку из спектакля «Любовь – не картошка…» я уже настолько хорошо знаю, что могу в этом образе произносить монологи на любые темы. Недавно я прошла кастинг на одном из телеканалов, где создается необычная программа: якобы люди из народа самых разных профессий и возрастов будут брать интервью у звезд и комментировать их выступления. Так вот я должна выступать от лица этой своей бабки. На пробах, например, я комментировала пикантные фотографии Анфисы Чеховой: сначала будто бы они мне нравятся, а потом – ругала. Сама бы, от своего лица, я бы не справилась с этой задачей, а в образе могу делать что угодно!

– Кира Александровна, вы не отговаривали свою дочь от выбора актерской профессии?

– Все артисты страшно боятся за своих детей, оттаскивают их всеми силами от этой профессии, кричат: «Только через мой труп!» А я была бы счастлива, если бы это случилось. Но Маша состоялась в другой профессии. Теперь волнуюсь за внуков – как у них сложится жизнь? Когда внук был маленьким, мы ездили с ним в метро, он надевал страшную маску вурдалака, вставлял себе в курточку кинжал и смешил тем самым весь вагон. При этом он был страшно счастлив. «Неужели тебе не совестно? Что ты творишь?» – спрашивала я. «Люди же смеются. И мне приятно», – отвечал он. Мы с ним, конечно, много дурачились.

Еще немного о кино и не только…

В июне 2005-го на фестивале «Виват, кино России!» под овацию зала и крики «Кира! Кира!!!» Крейлис-Петровой вручили приз «Немеркнущая зрительская любовь». От неожиданности Кира Александровна сказала со сцены единственную фразу: «Я обалдела…»

В кино Кира Крейлис-Петрова сыграла совсем немного. На экране она появлялась в небольших рольках и крайне редко. Если не считать совсем незаметные эпизоды, то в 1960-е это были фильмы «Мама вышла замуж» (бригадирша штукатуров Людка) и «Зеленые цепочки» (Анастасия), в 1970-е – «Трое в лодке, не считая собаки» (Полли, жена Поджера) и «Лес» (Улита), в 1980-е – «Влюблен по собственному желанию» (мать Веры) и «Подсудимый» (свидетельница), в 1990-е – «Окно в Париж» (теща Горохова), «Русская симфония» (Маздухина), «История про Ричарда, Милорда и прекрасную Жар-Птицу» (бабушка Милорда). Начинались сериалы «Улицы разбитых фонарей», «Русские страшилки», «Тайны следствия», «Женская логика». В нулевые съемок было гораздо больше, повезло на хорошие, заметные роли в «Полумгле» (Лукерья), «Прииске» (Желутчиха), «Именинах» (бабка), «Китайской бабушке» (Аннушка).

Когда режиссер анимационной студии «Пилот» Сергей Меринов спросил моего совета, кого из старых актрис можно пригласить озвучить героиню мультфильма «Куйгорож» в знаменитом цикле «Гора самоцветов», я не задумываясь рекомендовал Киру Крейлис-Петрову. Попадание было стопроцентным. Вскоре Меринов записал актрису и в следующем своем мультфильме «Егорий храбрый», за который получил несколько престижных наград.

В 2011 году я пригласил Киру Александровну спеть в Концертном зале имени Чайковского в сопровождении Российского государственного симфонического оркестра кинематографии под руководством Сергея Скрипки. Это был первый Мультконцерт, посвященный 100-летию отечественной анимации. В следующих двух – в Петербургской филармонии и в Кремлевском дворце – Крейлис-Петрова тоже участвовала, пела романс Лисы из «Буренки из Масленкино». Помните? «В глухомани, в лесу, несмотря на красу, дни проводит Лиса Патрикевна…» А ведь актрисе исполнилось восемьдесят!

Казалось бы, всё более чем прекрасно.

Но… В родной Александринке работы было всё меньше. Театр возглавил москвич Валерий Фокин, перевернул весь репертуар с ног на голову. С экспериментальных постановок зрители уходили в антракте, а руководство запирало двери и гардероб, чтобы никого не выпускать.

– От Фокина я получила всего две роли: бессловесную жену Ляпкина-Тяпкина в «Ревизоре» и тетку в «Женитьбе». Причем в «Женитьбе» все главные герои катались на коньках, как в телепрограмме «Ледниковый период». Я тоже попросилась встать на коньки, так же смешнее! Но режиссер не разрешил. И ладно бы только не давал ролей, он еще и не разрешал зарабатывать на стороне. Нельзя было сниматься, уезжать с антрепризами, надо было всё время отмечаться в театре, где два раза в месяц выходишь в массовке. Стало процветать стукачество, артисты принялись друг на друга доносить. И я ушла, в восемьдесят лет. Все, конечно, обалдели.

– Ваш поступок многие не поняли.

– Еще бы! Артисты боятся потерять стабильность, даже если стабильно нет ролей. Опять же, похороны за счет театра. А мне это было неважно. Главное – работа!

Фокин живет в моем подъезде, прямо надо мной. Я всё время старалась избегать с ним встреч, хотя многие в труппе мечтали бы о таком соседстве, чтобы завязать более тесные отношения с худруком. Но недавно мы столкнулись с ним нос к носу. Он вдруг спросил: «Хотите вернуться?» Я остолбенела, никогда бы не подумала, что назад позовет. Не скрою, было очень приятно. Но я отказалась.

* * *

Весной 2016 года Кира Александровна неожиданно начала сдавать. Наступила апатия, затяжная депрессия. Актриса стала забывать тексты, не могла запомнить новые, перестала узнавать коллег. Что с ней происходит, никто не мог понять.

Приближалось 1 июля, 85-летие Киры Крейлис-Петровой. «Театр Дом» решил отметить юбилей любимой народом актрисы спектаклем по ее пьесе «Надоело бояться». Я приехал в Петербург специально на это событие, мы сидели в зале ДК «Выборгский» вместе с дочерью Киры Александровны Машей и внучкой Катей. Они периодически хватались за голову и закрывали глаза. Спектакль шел совершенно не по тексту. Крейлис-Петрова почти ничего не говорила, всю пьесу разыгрывали ее партнеры Александр Панкратов-Черный и Ирина Соколова. Юбилярша просто присутствовала. Спектакль прошел в два раза быстрее обычного. На банкете на Киру Александровну буквально накинулись продюсер Наталья Олейник и Александр Панкратов-Черный, заставив всё-таки показаться врачам, от чего она до того дня категорически отказывалась.

Обследование выявило опухоль головного мозга, доброкачественную. Кира Александровна, к счастью для близких, решилась на операцию. Реабилитация была долгой и мучительной. Затем последовала новая операция. Потом еще одна, поставили защитную пластину. Так прошел год. Рядом всегда были родные, внук Леша переехал к бабушке жить.

Кира Александровна справилась. В восемьдесят семь лет встала на ноги, даже приняла участие в нескольких телепередачах и озвучивании мультфильмов. Правда, на сцену больше не вышла. Тот юбилейный спектакль стал для нее последним.

Кира Крейлис-Петрова скончалась в мае 2021 года, не дожив до 90-летия всего два месяца. Ей просто надоело жить. Видимо, стало неинтересно без работы, без сил, без прежнего ритма и общения. В какой-то момент она отказалась есть и вставать с постели и тихо покинула этот мир… Через месяц дочь Маша исполнила завещание мамы, похоронила прах в могиле отца в латвийском городке Алуксне. Из-за пандемии пересечь границу разрешили только ей одной, и то не сразу – пришлось писать слезное письмо в консульство. Кира теперь со своим Яшей навсегда. Спустя девятнадцать лет на их общем памятнике под фамилией «Крейлис-Петрова» появилась вторая дата…

Софья Пилявская

«Тетя, искусство по-прежнему в большом долгу перед вами», – шутил герой «Покровских ворот» Костик. И кто знает, чего здесь больше – авторской иронии или актерской позиции? К началу восьмидесятых Софья Пилявская, ученица Станиславского и Немировича-Данченко, окончательно разочаровалась и в театре, и в кино, да и на саму жизнь смотрела не очень оптимистично. Она помнила другое искусство и других творцов, и окружающая действительность ее не вдохновляла.

Польская дворянка, блиставшая антисоветской красотой, пани Зося, как называли ее за глаза, производила впечатление успешной женщины со счастливой судьбой. Публика восхищалась, государство не скупилось на награды и звания, коллеги и ученики преклонялись пред талантом. В настоящей жизни Пилявской была удручающая бедность, арест отца и статус дочери «врага народа», гибель близких, смерть мужа и всех друзей, замалчивание в театре… К новым временам Софья Станиславовна не смогла, да и не захотела приспосабливаться. Она оставалась искренней в своих убеждениях до конца.

Назвать Софью Пилявскую старухой язык не поворачивается. Скорее, она графиня, дама. Хотя в театре играла не только роли аристократок. Но вот несправедливость – молодой ее никто из наших современников не видел. Необыкновенная красота Пилявской оказалась невостребованной. Красота тонкости, аристократизма и породы советскому кино была не нужна и даже чужда. В ролях ткачих, трактористок или партизанок актриса смотрелась бы неубедительно. Поэтому экран зафиксировал Софью Пилявскую лишь в возрастных ролях. Да и этих фильмов совсем немного: «Заговор обреченных», «Серебристая пыль», «На семи ветрах», «Всё остается людям», «Свет далекой звезды», «Герой нашего времени», «Живой труп», «Анна Каренина», «Сибирячка», «Доживем до понедельника», «Покровские ворота», «Работа над ошибками». Небольшие роли – жены, мамы, тетушки, княгини, учительницы, актрисы…

Софье Пилявской я позвонил с особым трепетом. Никогда раньше так сильно не волновался, как перед встречей с ней. Софья Станиславовна оказалась очень дружелюбной, гостеприимной и ироничной. Правда, в том 1996 году, когда состоялось это интервью, она уже почти не ходила сама и дверь ее квартиры днем была всегда открыта. Гостю предоставлялась полная свобода передвижений, и это показалось мне особенно странным.

Великая женщина восседает в кресле с накинутым на ноги пледом, а ты сам наливаешь и подаешь и ей, и себе чай. Она улыбается и разрешает себя сфотографировать, потому что даже для встречи с радиокорреспондентом, коим я тогда служил, постаралась сделать всё, чтобы выглядеть превосходно.

* * *

– Софья Станиславовна, с чего началось ваше увлечение театром?

– Я прикипела к театру в девять лет. В 1920 году нашей семьей «уплотнили» квартиру солистов Большого театра. Их дочка Татьяна водила меня на оперы, балеты, и вскоре я совсем забросила учебу. Как меня переводили из класса в класс, не понимаю. Я занималась только театром и своими собственными постановками в школе. Играла даже Подколесина, потому что мальчишки отказались: «Там много текста, и он старый». Все дни мы с Татьяной проводили в Оперной студии, на первом подоконнике Онегинского зала. Главным человеком там был истопник дядя Миша, который говорил нам: «Барышни, только не дышать!» Мы и не дышали. И с того подоконника я видела все репетиции Константина Сергеевича Станиславского. Это незабываемо! Многое увиденное тогда осталось для меня абсолютным примером того, как надо жить, как себя вести, какой быть на сцене.

– Где вы получали азы актерского мастерства?

– При Оперной студии был небольшой драматический класс, который вели младшая сестра Станиславского Зинаида Сергеевна Соколова и его старший брат Владимир Сергеевич Алексеев. А сам Константин Сергеевич выверял на нас свою систему, мы были подопытными кроликами. Он давал сестре и брату задания, а они с нами репетировали, готовили какие-то отрывки и предъявляли ему. Так что, выходит, с 1928 года я регулярно проверялась в своих ничтожных действиях Станиславским. Мы старались, дрожали, боялись его, а он смотрел на нас и говорил: «Это ужасно!» И так каждый раз. Его мысль бежала далеко впереди нас, а мы всё топтались на тех задачах, которые он сам для себя или уже решил, или отменил. Наши педагоги возмущались: «Костя! Как же так? Ты же сам дал нам такое задание!» Он искренне удивлялся: «Да? Значит, я был пьян…» Но для нас, подопытных кроликов, это была великая школа.

– Что для вас было самым сложным в освоении театрального ремесла?

– Избавиться от чудовищного акцента. Мои родители были из польских дворян. Папа учился в гимназии в Вильно, где вступил в нелегальный марксистский кружок вместе со своим товарищем Николаем Николаевичем Крестинским, который впоследствии стал известным политическим деятелем. Вместе они затем учились и на юридическом факультете Петербургского университета. В 1905 году отца арестовали первый раз, а в 1908-м – второй. Его выслали на вечное поселение в Красноярск, где я и родилась. Так что по месту рождения я сибирячка. Жизнь, конечно, у нас была великолепной: и елки, и праздники, и игрушки по заказу из Польши! Кстати, там же, в Польше, меня крестили тремя именами, как и полагается в католических дворянских семьях. У девочек первое имя материнское, у мальчиков – по отцу. Таким образом, я Софья Аделаида Антуанетта. Дома все разговаривали только по-польски, реже – по-французски. Когда меня впервые прослушала сестра Станиславского Зинаида Сергеевна, она сказала: «Милая барышня, ваш польский акцент неистребим, и вряд ли вам удастся когда-нибудь выйти на русскую сцену». Я сколько надо отревела, а потом начала заниматься. Сразу запретила говорить с собой по-польски, и с тех пор не произносила на этом языке ни слова. И при мне не говорили. Хотя мама до конца своих дней думала по-польски и, если со мной случались неприятности, всегда восклицала: «Децко мое! Матка Боска!» Помог мне известный логопед – князь Волконский, он рекомендовал несколько упражнений и сказал: «Если хватит упорства и терпения, ты избавишься от акцента». Через неделю многие русские слова я уже произносила идеально. Но из-за этих упражнений меня возненавидели близкие, потому что я, конечно, не давала им никакой жизни: по нескольку часов декламировала одни и те же строчки из Пушкина. Через год я пришла к Зинаиде Сергеевне и тут же была зачислена в Студию Художественного театра.

– А в сам Художественный театр вы поступили легко?

– Я держала два экзамена, причем первый – перед Константином Сергеевичем лично. Сейчас, когда любая актриса стареет, она автоматически причисляет себя к ученицам Станиславского. Это смешно. Я – действительно одна из его последних учениц. Он сам вызвал меня к себе. И вот ведь какие раньше были строгости: я даже не знала причины вызова, никто ничего не говорил. Я ему читала сорок пять минут! Эту пытку – умирать буду – не забуду! Вспомнила все стихи, которые за три года мы прошли в нашей группе: Пушкина, Лермонтова, Пастернака, Есенина… Читала как безумная, боялась на него посмотреть, потому что на его лице всегда всё отражалось. Константин Сергеевич мог быть необыкновенно терпеливым, даже нежным, но, когда видел или слышал фальшь, тут же становился грозным. Он не умел сердиться, он гневался. Его все боялись, даже старики. Услышать от него «не верю» было самым страшным. «Сначала! Не верю!» Потом я это всё испытала в театре, куда меня принимал уже Владимир Иванович Немирович-Данченко. Он всегда приезжал чуть позже начала сезона, поскольку уезжал в отпуск последним. Должна подчеркнуть, что без него театра не могло быть. Мне обидно, когда забывают – а это бывает очень часто, – что основателей МХАТа двое, а не один. Без Немировича-Данченко Станиславский не сумел бы создать новый театр. Потому что вся тяжесть драматургическая, литературная, вся внутренняя конструкция была на Владимире Ивановиче.

– Вы общались не только с великими людьми театра, но и с первыми лицами государства. Что это были за люди?

– В нашем доме бывали многие партийные деятели, и мне, ребенку, они были очень симпатичны. Я часто бегала в Кремль, где мой отец жил и работал. Это место я знала, как свою квартиру. Сейчас он совершенно другой, и по своей воле я бы туда не пошла. Парадный, в золоте, в голубых елях, он ничем не напоминает провинциально-заштатный Кремль начала двадцатого века. Отец жил в маленькой квартирке в доме, где на первом этаже располагалась столовая для ответственных работников, куда ходили люди очень высокого партийного положения. Они обедали, и там же им выдавали на руки сухой паек – на вечер. Я часто туда бегала за отцом. Телефонов не было, и за работниками посылали их детей. Однажды я влетела в столовую и на входе врезалась в живот какому-то человеку. Он легонько шлепнул меня, а я побежала дальше – искать папу. «Ты знаешь, кого ты толкнула? – спросили меня позже. – Это же был Ленин!» Ну Ленин и Ленин… Я его потом часто видела. После ранения он гулял вдоль Арсенала, и подходить к нему не разрешалось. А с детей что взять? Мы крутились вокруг. Я, например, младшую сестренку возила по Кремлю в коляске. И Ленин часто с нами беседовал. О чем? Я уже и не вспомню. Мы этому не придавали особого значения. Зато хорошо помню похороны Ленина, Москву 1924 года. Морозы стояли страшные, тишина была гробовая, порядок – абсолютный. Мы с мамой и братом шли в траурной колонне от Боровицких ворот, на Театральной площади сливались с другим потоком, который шел с Лубянки. По три человека в ряд. Тихо, спокойно, без криков. А потом был проход по Колонному залу, я и гроб видела, и Крупскую. Впечатление сильное…

– Вы сказали, что отец жил в Кремле. Получается, отдельно от вас?

– Мои родители разошлись. Мне было лет пять, когда в нашем доме в Красноярске появилась молодая красивая женщина Елена Густавовна Смиттен, тоже член партии, тоже высланная. В 1917 году отец уехал в Петроград, а с ним и Лена. Мы остались одни. Но вскоре тоже перебрались в Петроград. Я слышала, как стреляла «Аврора». Мы пережили ужасный голод, ели гнилую капусту, картофельные очистки. Может, поэтому я сейчас не болею многими болезнями, потому что наболелась ими в детстве. В Петрограде мы узнали, что молодая папина жена тяжело больна, беременна, без лекарств и ухода. Мама была наивной и непрактичной, она просто приказала отцу привезти Лену к нам, и он подчинился. Такое странное и трудное было время. Для меня это высшее проявление духовности. Я бесконечно благодарна моим родителям за то, что они уберегли нас от непонятных нам драматических жизненных поворотов и воспитали в абсолютном уважении, любви и преданности по отношению и к маме, и к папе.

– Станислава Станиславовича репрессировали, как и многих его друзей и соратников?

– Да, в тридцать седьмом. О судьбе отца я узнала только полвека спустя. Несколько дней его с другими арестантами в закрытом товарном вагоне возили вокруг Москвы, создавая видимость отправки на север. А потом, доставив на Лубянку и не добившись нужных показаний, расстреляли. Когда его арестовали, наш «правительственный» театр тут же всё узнал. Меня вызвал наш «красный» директор Боярский и шепотом сообщил: «Всё, что я могу для вас сделать, – подписать заявление об уходе по собственному желанию». Он продиктовал мне текст, и я написала. Немировича в Москве не было, а Станиславский уже в театр не ходил, работал у себя дома. Всю документацию ему носили, обойти его было нельзя, как бы ни хотелось. И когда ему предъявили эту бумажку, он спросил: «Почему?» – «Ну как же, она дочь врага народа!..» – «И что?!» Кончилось тем, что Константин Сергеевич заявление порвал. А я всё ждала увольнения, удивлялась: почему меня пускают в театр? Только потом узнала, что спас меня Станиславский. Больше того, некоторое время спустя мне присвоили звание заслуженной артистки, что для дочери врага народа казалось совсем уж невозможным!

Однажды Константин Сергеевич вызвал меня к себе домой и сказал: «Почему вы не приходите ко мне? Почему перестали учиться? Вы так самонадеянны? Думаете, что всего достигли? Верите комплиментам? Меня предали старики, не верят в систему. Но вы, молодежь, должны использовать мой опыт». На самом деле Константин Сергеевич не знал, что к нему не пускали даже стариков, не говоря уж обо всех других! Домашний доктор обманывал супругу Станиславского, говоря ей, что малейшее волнение может трагически отозваться на сердце Константина Сергеевича. Его отгородили от всех глухой стеной. И что я могла сказать этому гениальному человеку? «Дайте мне слово, что придете», – потребовал он. Я дала. И солгала. Константин Сергеевич вправе был думать, что я тоже предала его…

Сейчас много неправды говорят и про Константина Сергеевича, и про Владимира Ивановича: и что они подхалимы, и что угодники власти… С ними считались! Ведь почему меня оставили? Не хотели связываться со Станиславским. Ему трудно было объяснить политическую подоплеку вопроса, если его устраивала актриса. Он в жизни был непосредственным, как ребенок. Только в работе его невозможно было обмануть.

– У вас был счастливый брак с замечательным мхатовским актером Николаем Дорохиным…

– Да, счастливый и, к сожалению, недолгий. Мы только познакомились, а он уже всем представлял меня как свою жену. Когда мы действительно поженились, я рассказала об этом только маме. Отца пригласили уже в новую квартиру, которую нам дали некоторое время спустя как молодоженам. Но Николая вызвали на съемку, и мы перенесли их знакомство на следующий день. А ночью отца арестовали. Не дождавшись его звонка, я приехала к нему в Дом на набережной и увидела опечатанную дверь… Через четыре месяца взяли Елену Густавовну. Но насколько все они были наивны и растеряны! Лена писала жалобу на то, что с ней происходило, на имя Берии…

– Во время войны МХАТ постоянно отправлял на фронт актерские бригады. Вы часто выезжали?

– Когда началась война, нам дали два часа на сборы и эвакуировали в Саратов. Там мы пробыли девять месяцев, оттуда бригады выезжали на фронт. Во все бригады включали Николая Дорохина и Анастасию Зуеву – одиннадцать выездов! В общей сложности они провели на фронте почти год. Я выезжала четырежды. Помимо участия во фронтовых бригадах, мы дали очень много концертов в войсках и госпиталях. У нас с Борисом Ливановым был ударный по тем временам номер из «Кремлевских курантов», с которым мы выступали перед бойцами с самыми тяжелыми ранениями. Они лежали в гамаках – без рук, без ног, без лиц. Те, от которых отказались родные, и те, которые сами не хотели возвращаться домой. На всю жизнь осталось страшное впечатление!

Было и физически очень трудно. В ноябре мы выступали под открытым небом в платьях, как в Колонном зале. Так нам советовал Немирович-Данченко.

– Под бомбежки попадали?

– Бомбежки для меня пустяки! Мне было важно видеть небо, только бы не сидеть в подвале. Как-то раз нас очень сильно бомбили: три захода по девять мессеров. Помню, как Алла Тарасова стояла под стеной и держала перед собой сумку – это она так от осколков спасалась. Как мы живы остались?! Ни одной царапины ни у кого из бригады. Зато зрителей заметно поубавилось. Когда мы вылезли из какой-то щели, кто-то из солдат лежал, кого-то несли, вели под руки. Во втором отделении в зале было намного просторнее.

– Вы преподавали в Школе-студии МХАТ, у профессора Пилявской много именитых учеников: Вячеслав Невинный, Владимир Кашпур, Александр Лазарев, Анатолий Ромашин, Алла Покровская, Альберт Филозов, Нина Веселовская. Вам нравилось работать со студентами?

– Я начала преподавать в 1954 году, после смерти моего мужа. Николай умер за несколько минут до наступления Нового года. Мы пошли встречать праздник к Ольге Леонардовне Книппер-Чеховой. Входя в квартиру, он оступился и сильно ударился головой о порог. Скорая помощь не смогла спасти его. Николаю было всего сорок восемь лет. У меня осталась только мама. Брат и сестра погибли в войну. Студия стала какой-то отдушиной. Я преподавала тридцать четыре года, потом ушла, потому что невозможно стало совмещать с работой в театре. Да и, по совести сказать, уже не очень-то было интересно. Студенты (не все, конечно) смотрели равнодушными глазами. Начинаешь им рассказывать, а вид у них, будто говорят: «Ну ладно… ну что ты нам можешь еще сказать?» Несколько раз я это заметила – и ушла.

– В 1920-х и 1930-х годах многие театральные актеры начали сниматься в кино, некоторые на сцену больше не вернулись. А как вы относились к кинематографу?

– Видите ли, меня очень поздно стали снимать в кино. Если говорить правду, то, во-первых, у меня была совершенно несоветская внешность, а во-вторых, режиссеры снимали преимущественно своих жен. Хотя на пробы меня приглашали и до войны даже утвердили на роль Женни Маркс. Козинцев и Трауберг собирались снимать трехсерийную картину с Черкасовым в роли Энгельса и Штраухом в роли Маркса. Помешала война. Первая моя большая работа была в фильме «Заговор обреченных», ее даже отметили Сталинской премией. А потом я снималась совсем немного. Могу назвать разве только «Всё остается людям».

– А как же «Покровские ворота»? Для тех, кто не ходит в театр, Софья Пилявская – это прежде всего тетя Костика!

– Ой, как я не люблю этот фильм! Миша Козаков висел на мне, как гиря, чтобы я сыграла эту тетку! Тоже оказался мальчик с умом. А всё потому, что у меня было «высокое знакомство» – с Лапиным. Он был руководителем Гостелерадиофонда и другом Брежнева, и от него зависело – пустить это самое произведение на телевидение или нет. И прямо свет клином сошелся на мне! По совести говоря, я согласилась из меркантильных соображений. Мне надо было зарабатывать деньги, потому что не хотелось менять жизнь, менять привычки. Поэтому иногда я шла на компромиссы. Я не люблю «Покровские ворота», потому что считаю, что не надо пытаться налить в стакан пол-литра. А Миша всего туда намешал. И что получилось?.. А другие картины я даже не помню! Недавно мне подарили фотографию из фильма «Выстрел в спину», а я и забыла, что там снималась.

– Студенты изменились, кинематограф изменился, а что вы можете сказать о театре, которому посвятили всю жизнь?

– Конечно, театр меняется. Другие времена, ритмы – это естественно. Но куда делась дисциплина? Ведь она в театре была железная! Конечно, не как в монастыре. Были проступки, но были и наказания. Были и романы, но не было пошлятины. Такой вседозволенности и всепрощения, как сегодня, просто не могло быть! По Немировичу можно было проверять часы. Стрелка подходила, и он появлялся. Станиславский иногда опаздывал по состоянию здоровья. Когда он однажды опоздал очень сильно, минут на двадцать, наутро на доске приказов появилась записка. Точного содержания не помню, но приблизительно было написано так: «Вчера по непредвиденным обстоятельствам я опоздал на репетицию на столько-то минут. Прошу меня простить. К. С. Станиславский-Алексеев». Это было начало 1932 года, мы репетировали «Мертвые души», появление Чичикова на балу. Он гонял нас с полудня до момента, пока к нему не подошел главный машинист сцены Титов и не сказал: «Константин Сергеевич, надо ставить декорации на вечерний спектакль». Мы репетировали без перерыва! Под живой оркестр! Плясали и плясали, никто не отдыхал. «Не верю! Назад! Назад! Не верю!!!» Когда его прервали, он продолжил репетицию в нижнем фойе, а потом освободил только тех, кто занят в спектакле. Вот это я называю служением театру, идее!

Немирович-Данченко поддерживал дисциплину, пока был жив. Очень много для театра сделал Иван Михайлович Москвин. Без него мы погибли бы в эвакуации, он был таким отважным! Ничего не боялся, хлопотал за всех. Он же был депутатом Верховного Совета и использовал все возможности. Помню, пытался найти своего младшего сына – летчика, без вести пропавшего. И у меня родные пропали. Так он взял мои документы: «У меня всё-таки надежнее, буду сразу всех искать». И не нашел. Ни своих, ни моих. Про Москвина тоже много ерунды говорили, будто он пил. Неправда. Ему удалили почку, и он периодически ложился в больницу. А веселым он мог быть и с двух рюмок. А сейчас стакан ахнут, в селедку – окурок, и кто гениальнее?

Очень страшно стало, когда умер Хмелев. На сцене, в сорок четыре года… Мы всерьез опасались за будущее МХАТа. А когда не стало Москвина, всё в свои руки взял Кедров, и покатилось под уклон. Шли старые, «уцененные» спектакли, кто-то что-то доигрывал. Артистов делили, ссорили, старики сидели без работы. И приглашение в 1970 году Олега Николаевича Ефремова стало совершенно правомерным. Кедров лежал с инсультом, директором была Тарасова. А какой она директор? Она актриса! Было очень зыбко… И старики второго поколения – Яншин, Ливанов, Грибов, Станицын, Кторов, Прудкин и другие, – сговорившись между собой, позвали Ефремова.

Конечно, всё было непросто. В «Современнике» оставались его сверстники, они вместе создавали театр. А здесь – возрастная дистанция. Ефремову надо было подлаживаться под МХАТ, а он это не очень умел и потому совершил много ошибок. Но одно дело он сделал замечательное – достал пьесу Заградника «Соло для часов с боем». И, слава богу, она осталась на пленке. Это настоящий образец ансамбля, мастерства и служения сцене. Андровскую и Яншина возили из Кремлевки, они были уже при смерти. Андровская – после сложнейшей операции, раны не заживали, вся залепленная пластырями. Яншин – на изуродованных ногах, за сценой не мог ходить. Врачи были в ужасе, они сперва не разрешали работать, говорили, что это безумие. А потом смирились и дежурили за кулисами. Они поняли, что этих старых артистов остановить невозможно, на сцене они счастливы. Это поколение играло до тех пор, пока ноги позволяли хотя бы стоять. У нас, кстати, не было бюллетеней вообще! Мне выдали один, когда я лежала в больнице. В другой раз, когда мне загипсовали ногу, я всё равно приезжала в театр. Мне снимали гипс, массировали, мыли ногу, и – на спектакль. А потом опять в гипс. И это считалось совершенно естественным! А сейчас чуть горло запершит – больничный.

– Софья Станиславовна, какую позицию вы заняли при разделе МХАТа в 1987 году? К тому времени из актеров старшего поколения, помимо вас, оставались только Степанова и Прудкин.

– Никакую позицию я не занимала. У меня такой принцип. Думаете, с Олегом Николаевичем у меня всё просто складывалось? Одно время он меня вообще не замечал. Стараниями доброжелателей. А я молчала, никуда не ходила, ни на какие собрания. И, самое интересное, я последняя узнала, что оказалась в труппе Ефремова. Кто-то меня спросил: «Почему вы тут сели?» – «Мне и тут хорошо». – «Так вам же там надо сидеть!» – «Почему?» – «Ну что вы, маленькая?» – «Нет, уже старенькая». – «Так вы же у Олега Николаевича!» Вот так я узнала о своей участи. Ангелина Осиповна Степанова, как секретарь парткома и первая актриса, конечно, участвовала в разделе. И Марк Исаакович Прудкин тоже. А я не считала возможным для себя выступать, кого-то в чем-то обвинять. Пускай сами разбираются. А я буду играть, что мне осталось. И, очевидно, моя позиция правильная. Сейчас я не могу отметить ничего, кроме большого уважения и какой-то даже заботы и нежности по отношению ко мне со стороны Олега Николаевича. Я ничего у него не выпрашивала, и за меня никто не просил. И вообще, я единственный человек из стариков, кто называет его Олегом Николаевичем и обращается к нему на «вы». И он говорит мне «вы» и называет Софьей Станиславовной.

– Вы сегодня много играете?

– Так ведь играю! Вот в чем дело… Играю Хлестову в очередь с Ией Саввиной, Войницкую в «Дяде Ване», Баронессу во французской иронической комедии «Красивая жизнь». Недавно подошел ко мне Ефремов и спросил: «А вы не согласитесь сыграть Анфису в “Трех сестрах”? Она ведь тридцать лет прожила в такой интеллигентной семье…» Я удивилась: «А почему вы меня уговариваете? Знаменитая Раевская, гранд-дама старого Художественного театра, играла няньку. Бывшая героиня Соколовская, которая пришла в наш театр уже пожилой, грандиозно играла няньку, никто больше так не играл. Если сумею – конечно!» А тут еще сумасшедшую барыню в «Грозе» хотят предложить. Так что на меня у театра большие творческие планы. Как я буду справляться – не знаю! Вы же видите, ноги у меня почти не ходят… Если сумасшедшую барыню еще так-сяк можно сыграть – лакеи с двух сторон поддержат, а вот Анфису – даже и не знаю…

Сколько бы мне там еще ни осталось – не дай бог много, – главное, не выжить из ума, не стать беспомощной старухой. Это страшнее всего. Так что я не мечтаю долго жить. Но это не от меня зависит. А Художественный театр для меня – по-прежнему мой дом. Многое меня не устраивает, я мало понимаю новый репертуар, современные нравы и особенно молодых актеров. И всё равно кроме него у меня нет ничего. Близких нет, я совершенно одна… И всё-таки я надеюсь, что пройдет это какое-то малопонятное, сумбурное, с крайностями, теперешнее зыбкое положение, и театр возродится. Мне кажется, что придет время, когда и репертуар станет таким, каким он должен быть.

* * *

Софья Пилявская прожила еще четыре года. Анфису она сыграла и даже снялась в телесериале «Чехов и Ко», приуроченном к 100-летию МХАТа. Говорят, актриса надеялась, что до этого громкого юбилея она не доживет. Подозревала, в какое безобразие может вылиться торжество. Дожила. И была страшно одинока на этом празднике.

Она почти не ходила, но на сцене оживала. Это свойство актеров меня всегда поражало. Немощный человек, с большим трудом делающий каждый шаг, на сцене свободно ходит и играет свою роль!

Даже в таком состоянии в свои восемьдесят девять лет Софья Станиславовна оставалась удивительно красивой женщиной, настоящей московской интеллигенткой. Ее любила и опекала жена первого президента России Наина Иосифовна Ельцина. Она же помогла актрисе устроиться в Кремлевскую больницу, где Софья Станиславовна и скончалась. Отпевал Пилявскую митрополит Питирим. Ее похоронили на Новодевичьем кладбище в могиле мужа Николая Дорохина. В том же ряду лежат Чехов, Книппер-Чехова, Тарханов, Москвин, Немирович-Данченко. Наконец она вновь оказалась среди своих…

Лилиан Малкина

Лилиан Малкина стала звездой в шестьдесят лет. Это не редкость в актерских биографиях. Но стала она звездой в Чехии, где русскоязычных актеров нет. Вот это уже исключение. Каждый сезон Малкина выходит на сцену двух-трех театров одновременно, снимается в сериалах и телешоу, дает множество интервью. Иногда появляется в кино, причем не только в чешском. Ее имя можно встретить в титрах американских, французских, английских, канадских, итальянских фильмов рядом с такими именами, как братья Тавиани, Элай Рот, Квентин Тарантино, Луиза Флетчер, Милен Фармер, Мартин Ландау, Курт Рассел, Брюс Уиллис, Тим Роббинс…

В России Лилиан Малкину вспомнили в 2002 году после премьеры криминального телесериала «По имени Барон…». Режиссер Дмитрий Светозаров пригласил ее на роль сестры главного героя – Этель. Эта работа принесла актрисе приз фестиваля телевизионного кино «Сполохи» в Архангельске за лучшую женскую роль второго плана. Фестивальная публика даже растерялась: актриса вроде наша, но… где она? Кто о ней что-нибудь слышал?

Покидая Россию в начале 1990-х, Малкина и думать не могла, что о ней будут писать пражские, московские, петербургские и таллинские журналы, издадут несколько книг, ей посвятят документальные фильмы и телепрограммы. Принимая важное решение навсегда переехать в Чехию, Лилиан предполагала, что ее ждет участь билетерши или уборщицы, кем она поначалу и работала. На карьере актрисы она мысленно поставила крест. Однако вскоре Малкина вышла на сцену театра «Виола», а затем дебютировала в одном из самых знаменитых пражских театров «На Фидловачке». Потом начали поступать приглашения из антреприз и от кинорежиссеров.

Лилиан достался счастливый билет… нет, сразу два билета, когда она сыграла сваху Енту в спектакле «Скрипач на крыше» по Шолом-Алейхему и тетку Тамару в фильме «Коля», который был отмечен премией Оскар. Эта кинокартина стала национальным достоянием чехов, ее знают наизусть, и образ «русской бабушки» тоже не остался незамеченным. В фильме играли и другие наши актеры, так почему же чехи, которые так отчаянно пытаются освободиться от всего советского и русского, приняли и полюбили эту эксцентричную эмигрантку? На этот вопрос ответила мне экскурсовод, когда в начале 2000-х я был в Праге. В свободную от обязанностей гида минуту эта дама сама завела разговор о кино.

– Вы не видели наш фильм «Коля»? – спросила она меня.

– Видел.

– Там играет одна изумительная актриса, русская, вы ее должны знать. Лилиан Малкина…

– Конечно знаю. Вчера был у нее в гостях…

– Вы знакомы с Лилей Малкиной?! Вы были у нее в гостях?! – Реакция женщины оказалась столь бурной, словно речь шла об Элвисе Пресли или Папе Римском.

Справившись с эмоциями, она попыталась объяснить феномен популярности Малкиной. Оказывается, в Чехии актрисы такого амплуа попросту нет и не было. Ее острая характерность, раскрепощенность, блистательное чувство комического, отсутствие комплексов по поводу своей внешности, бытовая естественность и высококлассная русская школа актерского мастерства – такого набора в одном человеке в истории чешского театра никто припомнить не может. Лилиан Малкина стала для пражан откровением, и за это ее полюбили как свою. В 2019 году ей даже вручили престижную чешскую театральную премию «За многолетнюю деятельность в искусстве».

Сама же актриса до сих пор не понимает причин такой шумихи вокруг нее, не очень жалует фильмы и сериалы, в которых снималась. Зато собирает видеоколлекцию своих отечественных работ: «Внимание, черепаха!», «Степь», «Остров погибших кораблей», «Руанская дева по прозвищу Пышка», «Белые одежды»…

Чешский фильм «Коля», ставший событием 1997 года, я увидел на кинофестивале в Детском центре «Артек». Показ представляла актриса Ирина Ливанова, сыгравшая маму Коли. «Познакомите с Лилиан Малкиной? Давно мечтаю о ней написать», – попросил я Ирину. Тогда-то и выяснилось, что Малкина переехала в Прагу. Но это меня не остановило, я позвонил и уговорил актрису дать интервью самым странным образом: записать ответы на аудиокассету и передать с кем-нибудь в Москву. Так как это было первое в жизни Лилиан интервью российской прессе, она согласилась. Через год мы встретились и подружились на всю жизнь. И все годы я записывал беседы с актрисой, ее рассказы о жизни, творчестве и друзьях, которые решил собрать здесь воедино…

– Лиля, вы с детства такая… характерная, эксцентричная?

– Да. Но, что удивительно, с самого раннего детства я любила балет. В семь лет с помощью Агриппины Яковлевны Вагановой, которая приехала в мой родной Таллин открывать хореографическое училище, я приступила к занятиям. Но меня взяли с предупреждением: если моя полнота не детская, если я буду толстеть, меня выгонят… Что и произошло через пять с половиной лет. Еще я мечтала стать клоуном. Но в Таллине цирка не было, а о том, что существует специальная школа, я не знала. Занялась спортом – волейбол, диск, прыжки в высоту. Результаты были отличные. Но и это не всё. Еще одним моим увлечением стал художественный свист. С пяти лет я свищу, играю на зубах карандашами, ложками, спичечными коробками, и в дальнейшем это меня даже кормило: я выступала в концертах с такими номерами, записывалась на радио, пластинках.

– А когда появилось пристрастие к театру?

– Мне было лет семь, когда я пошла смотреть фильм «Золушка» и впервые увидела артистку, игравшую мачеху. Я спросила у мамы: кто это? Она ответила: это Раневская. Я сказала, что буду играть такие роли, как эта тетенька.

Фаина Раневская была для меня всем, да так и остается всем до сих пор. Кстати, без всякой обиды хочу рассказать, что в год празднования столетия Раневской обнаружилась масса людей, которые с ней дружили, общались, были рядом. Но почти никто из них не упоминал о жизни Фаины Георгиевны в десятилетие с 1961 по 1971 год. Вот это десятилетие, я не побоюсь сказать, принадлежало наполовину мне. В эти годы я была в очень близких отношениях с Фаиной Георгиевной, часто бывала у нее дома, и она многому меня научила.

– В 1961 году вы были совсем еще юной. Как вы подружились с «великой старухой»?

– Видишь ли, я всю жизнь хотела ей написать, познакомиться. И однажды такая возможность подвернулась. Раневская приехала на отдых в одно маленькое курортное местечко в Эстонии. Я нарушила все свои планы, рванула туда, узнала, где этот дом. Каким-то образом я ее поймала, мы разговорились. Фаина Георгиевна вдруг проронила, что не может достать нигде кефира. Я начала гонять каждое утро на велосипеде за двенадцать километров за кефиром и ставить ей на окошечко. Однажды она меня поймала, привела к себе, и с тех пор мы стали чаще общаться.

А потом произошла еще одна забавная история. Она обмолвилась, что безумно влюблена в Георга Отса. Влюблена до смерти. А у него была дача в этом же местечке. Я сказала, что знаю Георга Отса, потому что мы с ним снимались в одной эстонской картине. Фаина Георгиевна воскликнула: «Умоляю! Умоляю, сделайте так, чтобы он пришел ко мне».

На дачу к Отсу попасть было невозможно, потому что там жили огромные собаки, а я дико боюсь собак, особенно овчарок. Так что я к его дому не подходила. И мне пришлось подловить момент, когда он рано утром пошел купаться. Финский залив холодный. Для меня холодно, когда вода шестнадцать градусов. Но тогда было тринадцать, а Георг Отс оказался моржом. Я бросилась в это ледяное море и закричала: «Георг Карлович! С вами хочет познакомиться Фаина Раневская!» И – что ты думаешь? – привела его к Фаине Георгиевне. Был замечательный вечер, я молчала, боясь проронить хоть словечко, после чего Раневская сказала: «Деточка, вы сидели как тургеневская девушка».

– Раневская видела вас на сцене или в кино?

– Она была на первом спектакле нашего театра «Скоморох». Когда я выехала на сцену и засвистела, Фаина Георгиевна повернулась к залу и громко сказала: «Это Лилианочка с-с-сама с-свистит».

Однажды она приехала в Ленинград сниматься в фильме «Сегодня – новый аттракцион» у Надежды Кошеверовой в роли директора цирка. Остановилась в гостинице «Европейская». А я в то время сидела без работы и была постоянно при ней – отвозила на съемки, привозила в гостиницу. Так вот, она решила, что я обязательно должна сняться в этом фильме, и начала придумывать сцену: якобы она как директор цирка принимает на работу новые кадры, а пришла уборщица, которая заявляет, что умеет играть на музыкальных инструментах. И я начинала свистеть, играть на спичках, на ложках, на ручках, делать сальто-шмальто… Мы долго придумывали, репетировали, безумно смеялись сами. Это были интереснейшие минуты! Но когда мы пришли к Кошеверовой и показали ей сцену, она сказала: «Всё это, конечно, очень хорошо, замечательно, но никто не поверит, что Лиля это делает сама». Таким образом, вся эта работа полетела коту под хвост. Ну и наплевать, главное – как интересно было репетировать с Фаиной Георгиевной! Это были минуты счастья.

Безумной доброты, безумной трагичности человек… Это был небольшой период, который, к сожалению, кончился. Не знаю даже, по чьей вине. Наверное, по моей.

– Где вы впервые вышли на сцену?

– В Таллине. Сначала был драмкружок при Русском драматическом театре. В нем занимались Лариса Лужина, Виталий Коняев, Владимир Коренев, Игорь Ясулович. Потом сам театр. Мне страшно повезло – моим режиссером стала Наталья Николаевна Паркалаб, ученица Ивана Берсенева. Она пришла в наш театр, где я играла одну-единственную роль – в сказке «Кольца Альманзора». Она посмотрела весь репертуар и на худсовете сказала: «…А вот эту девушку я видела только в одном спектакле. Хуже, чем она сыграла, трудно даже вообразить. Я, во всяком случае, такого не видела. Но хочу предупредить худсовет, что на этой актрисе я буду строить весь свой репертуар». Что и случилось. И я за пять лет в Таллине сыграла сорок шесть ролей! Если я и стала хоть какой-то артисткой, то это заслуга Натальи Николаевны, которая не боялась давать мне роли всех возрастов и всех характеров.

– А когда определилось ваше амплуа комедийной характерной актрисы?

– Сразу. Во-первых, во мне было много килограммов, во-вторых, у меня была смешная внешность, а в-третьих, у меня низкий голос и большая расщелина между зубами. Было сразу понятно, что Джульетту мне никогда не сыграть. На радио меня приглашали только на роль Бабы-яги или еще какой-нибудь ведьмы, а в популярной радиопередаче «Клуб знаменитых капитанов» я играла пирата. На пленке мой голос по-настоящему мужской. Правда, в последние годы я всё-таки вышла на трагикомические роли.

– Актрисам вашего амплуа везло нечасто. Даже незабвенную Фаину Георгиевну нельзя было назвать счастливой в творческой жизни. А какой своей работой остались по-настоящему довольны вы?

– В середине шестидесятых годов я играла в «антисоветском» Московском потешном театре «Скоморох», которым руководил Геннадий Иванович Юденич. Сейчас, пересмотрев всю свою жизнь, всю работу, могу уверенно заявить, что это было самое интересное время. Нас гоняли: Фурцева высылала нас в Иркутск, где мы провели полгода. Потом уехали в Гомель, откуда нас выгнали в Минск. Из Минска мы приехали опять в Москву. Но театр был замечательный.

А если говорить о ролях… Наверное, любимой была роль в Таллинском театре в спектакле «Орфей спускается в ад» Теннесси Уильямса, где я в двадцать три года играла трагедийную роль художницы Ви Тэлбот. Потом в Ленинградском театре комедии играла министра финансов в «Тележке с яблоками» Бернарда Шоу. Миссис Пайпер в пьесе «Миссис Пайпер ведет следствие» в театре имени Ленсовета. И последняя роль – в театре «Эксперимент» – инсценировка одного из рассказов Шолом-Алейхема, которая называлась «Алейхем, Шалом!» Там я играла две роли – трагическую и комическую. Это, пожалуй, лучшие мои воспоминания. Ну, может быть, еще Сторешникова в спектакле «Что делать?» по Чернышевскому в Московском театре на Таганке. Вот, наверно, и всё.

– Получается, в памяти осталось что-то от каждого театра. Но что за театр «Скоморох»? Боюсь, что сегодня мало кто о нем знает.

– О «Скоморохе» я могу говорить вечно. Я очень смешно туда попала. Позвонил мой друг Вадим Лобанов, очень хороший ленинградский актер, и сказал: «Главный режиссер стоит рядом, приезжай. Будет у тебя работа, будет квартира, будет у тебя всё». Я взяла чемодан и поехала. И так целый год я бегала с зубной щеткой с места на место. Никакой квартиры, естественно, не было, никаких денег тоже, а была только работа-работа-работа по пятнадцать часов. Где мы только не были, куда нас только не кидала судьба! Кто-то давал нам зал Дома пионеров на Птичьем рынке, кто-то помогал деньгами… Но нам было всё очень интересно, мы были молодые и веселые.

Почти год мы работали над спектаклем «О мужике, корове, короне и бабе во всероссийском масштабе» – это было что-то! И вот наконец, когда он был готов, вся театральная Москва в половине первого ночи пришла его смотреть. Происходило это где-то на окраине, рядом с трамвайным парком. Снег валил хлопьями. У нас не было денег, чтобы взять гардеробщицу принимать дорогие шубы и пальто. И тогда Татьяна Кирилловна Окуневская, пришедшая на спектакль, в свои неюные годы перепрыгнула гардеробную стойку и стала принимать шубы от зрителей. Потом пришли представители КГБ, был скандал. В конце концов с опозданием на час под крики «Ура!» и аплодисменты спектакль начался.

А само действо в «Скоморохе» было безумно интересно. Это был синтез танца, пения, музыки, драмы, гротеска, пантомимы. Очень жаль, что молодому поколению это не удалось увидеть.

– Ленинградский театр комедии был одним из лучших театров в стране. Николая Акимова вы не застали?

– Раневская просила его за меня, но он ответил, что характерная актриса ему не нужна. Акимов любил хорошеньких и стройных, какой я никогда не была. Мой друг режиссер Вадим Голиков однажды сказал мне: «Мать, когда я возглавлю какой-нибудь театр, найду тебя, где бы ты ни была…» И он сдержал слово. Когда ему дали Театр комедии, он пригласил меня, и я играла по двадцать семь спектаклей в месяц. Когда стала чуть посвободнее, мы начали ездить по стране с концертами и творческими встречами с Левой Милиндером – дедушкой нынешнего известного телеведущего Вани Урганта. С ним мы дали пять с половиной тысяч выступлений за двадцать лет! Он вел статистику.

– Виктор Сухоруков однажды рассказал, как вы на сцене играли одновременно сразу три спектакля – то есть работали «на три фронта»: на зрителя, на партнеров и на тех, кто стоял за кулисами и наблюдал. Розыгрыши – ваша стихия?

– Конечно. Был такой случай. На Таганке шел знаменитый спектакль «10 дней, которые потрясли мир». Весь театр – в массовке. Я была среди каких-то дам, мимо которых проходил Керенский. Его играл Володя Высоцкий. Последней в массовке стояла Зоя Пыльнова, в финале сцены она бежала за Керенским и кричала: «Александр Федорович!» Он кидал ей платок, и она от переизбытка чувств падала в обморок. Два генерала – Александр Вилькин и Юрий Смирнов – уносили ее за кулисы. Зоя – тоненькая, хрупкая, невысокая. А я – сам понимаешь какая… И вот однажды я сказала: «Зойка, давай сегодня я закричу вместо тебя и упаду в обморок. Хочу посмотреть, как эти двое меня унесут». И вот идет спектакль. Выходит Высоцкий, и я кричу басом: «Александр Федорович!» Тот вздрагивает, на секунду останавливается, затем бросает мне платок и быстро убегает. Я плюхаюсь на сцену, театрально задираю ноги и лежу. Эти два генерала склоняются надо мной и трясутся от смеха. Мое лицо из зала не видно, и я им говорю: «Ну-ну, поднимите-ка… Давайте-давайте, поднимайте…» Сама упираюсь, они никак справиться не могут и беззвучно ржут. Высоцкий хохочет за кулисами, где уже столпилось полтруппы.

На следующий день висел приказ: «Артистка Малкина в исполнении своей роли рассмешила труппу театра. Замечание». Любимов даже не понял, что это был розыгрыш и что я сыграла не свою роль.

– А в жизни вы часто разыгрываете кого-нибудь?

– Раньше это бывало чаще. В молодости мы с актрисой с Таганки Татьяной Лукьяновой заходили в метро и начинали изображать глухонемых. Весь вагон наблюдал за нами, а мы самозабвенно размахивали руками и корчили рожи, естественно, утрируя все движения.

Однажды разыграли Готлиба Ронинсона. Он считал себя целителем, всегда интересовался, не болен ли кто, и стремился оказать посильную медицинскую помощь. Мы были на гастролях в Киеве, жили в гостинице «Украина», и я прикинулась больной. Татьяна побежала к Гоше и закричала: «Скорее, Лилька умирает!» Он со всех ног бросился в мой номер, а я тем временем разделась догола, легла на живот, а в зад вставила розу. Гоша влетел и застыл на месте. Мы с Татьяной захохотали, а он, бедолага, как же нас материл! Но в долгу не остался.

Через несколько дней в мой номер постучали, и вошел целый пионерский отряд. Ронинсон знал, как я отношусь ко всей советской символике и как ненавижу формальные встречи с пионерами. Так вот, дети вошли, салютовали и отрапортовали: «Рады приветствовать знаменитую бабушку из кинофильма “Внимание, черепаха!”». А Гошка выглядывал из-за двери и самодовольно улыбался.

Там же, на Украине, во время долгих гастролей я всё никак не получала известий от своей подруги Лены Маркиной. Наконец узнала, что она с мужем в Евпатории. Мы с артистом Мишей Островским нашли огромный булыжник, килограммов на десять – нам даже плотник сколотил специальный ящик для него, так как ни в какую посылочную тару он не влезал. И отправили эту посылку Лене в Евпаторию с такой запиской: «Когда я узнала, что ты жива, этот камень свалился у меня с души!» Как мы хохотали, представляя ее реакцию! Потом узнали, что, получив извещение на посылку, Лена сказала мужу: «Лиля мне, наверное, фрукты прислала». И они отправились через весь город на почту. Получив этот неподъемный ящик, муж проворчал: «Камни она тебе прислала, что ли?»

– Сколько вас знаю, вы всё время смешите окружающих, рассказываете анекдоты и сами любите от души посмеяться. И сразу невольно привлекаете внимание к вашей фирменной щели между верхними зубами…

– Это у меня от отца. Все в его родне имели такую щелку. Благодаря ей я зарабатывала художественным свистом. А еще было удобно вставлять в эту щель сигареты, и руки становились свободны. Сейчас в связи с возрастом расщелина стала больше, ничего с этим уже не поделаешь. Да и сигареты я курю теперь тонкие…

– Вы часто рассказываете о Фаине Раневской, Татьяне Окуневской, с которыми дружили. Как вы умудрялись находить общий язык с такими, в общем-то, непростыми и недоверчивыми людьми?

– Не знаю. В разные годы у меня были разные «духовные родители». После Раневской в моей жизни появилась Анна Григорьевна Лисянская, замечательная характерная актриса кино и ленинградской сцены. Я страстно любила ее и даже не подозревала, что когда-нибудь с ней познакомлюсь. В ее дом я попала случайно и… задержалась там на целых четыре года. Она и ее муж заменили мне родителей. Когда Анна Григорьевна осталась одна и тяжело заболела, я помогла ей перебраться к родственникам в Израиль. Навещала каждый год до самой ее смерти.

Татьяна Кирилловна Окуневская вошла в мою жизнь в ту памятную ночь, когда театр «Скоморох» выступал в Москве. После спектакля она пригласила всю нашу труппу к себе домой. Причем ни продуктов, ни посуды у нее не было, и она бегала по своим друзьям и знакомым, чтобы принести водку и закуску. А наутро ей надо было ехать с какими-то концертами в провинцию, и мы отправились вместе с ней.

С Окуневской в конце 60-х мы исколесили с концертами половину Советского Союза. Три месяца были только в одной Средней Азии, проехали все кишлаки и аулы по сорокаградусной жаре. То и дело падали в обморок. Однажды нашу бригаду отправили в пустыню Каракумы, где шло строительство газопровода. Вертолет выбросил нас куда-то мордами в песок, где нас никто не встретил. Лежим с чемоданами, радиоаппаратурой, музыканты уже в стельку пьяные! А я – бригадир, должна держать всё под контролем! Повела всех наугад, по колено в песке, с инструментами и туалетами Окуневской, пока нас не подобрал джип. Чего только не было в этой поездке!

Тата часто мне помогала и материально, и морально. Практически все годы, которые я жила в Москве, я жила у нее. Человек она сложный, но чрезвычайно интересный и умный.

Так что вся моя творческая жизнь в России – это периоды: Раневская – Лисянская – Окуневская.

– Переходя из театра в театр, вы хорошо расставались с коллегами, с главными режиссерами? Или скандалили?

– Везде по-разному. Со многими актерами я до сих пор дружу – и с московскими, и с питерскими. И уходила из театров по разным причинам. Например, в ленинградском Театре комедии я сыграла пятнадцать главных ролей, но открыто выступила против того, чтобы главным режиссером стал Петр Фоменко. «Ты – гений, но руководить труппой тебе не надо», – так и сказала ему в лицо. И тут же была уволена.

Кстати, тут я хотела бы вспомнить важный эпизод. Когда я еще работала в Театре комедии, один актер погадал мне по руке. Он в этом разбирался и всем что-то предсказывал. Так вот что он мне сообщил: «Твоя жизнь круто изменится после пятидесяти лет. Ты будешь жить в другой стране, в окружении других людей, будешь много работать, станешь очень известным человеком…» Какая тут началась ржа! Все вокруг попадали, а я хохотала громче всех. Мы с ним даже поспорили на ящик коньяка. Когда всё это свершилось, я этот ящик ему привезла.

– Ваш последний театр в Петербурге назывался «Эксперимент». Сегодня в этом здании, которое является архитектурной достопримечательностью города, расположилась «Русская антреприза» имени Андрея Миронова…

– Я не подхожу к этому зданию.

– Почему?

– Я прослужила там десять лет. Театр «Эксперимент» был создан нашими руками под руководством моего друга Виктора Харитонова. Но однажды появился новый хозяин, наглый, как танк. Он провернул какие-то дела, с кем-то договорился, что-то выкупил, заполучил в союзники Марию Владимировну Миронову, и нам всем пришлось уйти. Я дала слово, что моя нога не ступит туда, таким страшным и бессовестным способом он выгнал всех, включая даже пожарных.

Кстати, именно в «Эксперимент» Виктор Харитонов пригласил чешский коллектив и режиссера Лиду Энгелову, мы сделали несколько совместных спектаклей. Слово «Чехия» стало для меня много значить. Я там побывала несколько раз и осталась навсегда. Лида Энгелова предложила свою помощь: ее семье возвратили недвижимость в Праге, и она стала владелицей нескольких квартир. Так что жилищный вопрос – главнейший при переезде в другую страну – был решен.

Это был 1992 год. К тому моменту моя семья уехала в Израиль, мне надоел антисемитизм, надоело ходить за визами, даже надоело играть.

– Странно от вас слышать, что вам надоело играть. Мне казалось, что артисты готовы выходить на сцену, даже когда отказывают ноги.

– Я как-то себя исчерпала. А сейчас – тем более, в моем возрасте в Чехии уже никто не играет. Я не понимаю, почему меня до сих пор зовут. Я уже всё свое отыграла. Если бы не жажда путешествий и не дорогое медицинское обслуживание, давно всё бы бросила.

– А роль-мечта осталась?

– Уже нет. Но из несыгранных ролей, точно знаю, есть одна. Так никто меня и не пригласил на мамашу Кураж. Думаю, что это моя роль.

– У вас большая семья?

– Я человек разведенный, была замужем за Александром Векслиным – заведующим постановочной частью в театре «Эксперимент». Детей у меня нет. Моя семья – это сестра с племянником, двоюродные – все находятся в Израиле. Друзей у меня масса. Но в России. И таких друзей, как в России, больше не может быть нигде. Когда тебе за шестьдесят, заводить новых друзей смешно. В Чехии – очень близких два-три человека. Но, конечно, всё мое осталось здесь. Каждый год я приезжаю сюда, и почти все мои друзья были у меня в гостях в Праге.

– Уезжая, вы думали, что расстаетесь со сценой?

– Да. В Чехию я ехала в абсолютном убеждении, что никогда не буду заниматься искусством. Была уверена, что получу пенсию, пойду билетером в театр. Но получилось так, что я сразу попала в актерское агентство и вскоре меня утвердили на небольшую роль во французском фильме «Джорджино». Главной героиней была французская певица Милен Фармер, из-за которой весь проект и затеяли. Там снималось одиннадцать чешских актрис, восемь английских и одна американка – Луиза Флетчер, с которой мы до сих пор переписываемся. Пришлось учить роль на английском языке, до этого я ни на каком языке не говорила. И вот таких фильмов у меня накопилось более двадцати. Роли, конечно, маленькие, но иногда интересные.

Кстати, на съемках «Джорджино» режиссер спросил меня: «Как вы отнесетесь к тому, что вам придется раздеться и мы вас, обнаженную, снимем сзади?» На это я ответила: «Ну, если всей Франции нужна моя голая жопа, я согласна!» Фильм получился интересный. Это история о Первой мировой войне во Франции, о женщинах – жительницах одной деревеньки.

– Давайте поговорим о кино. Я с удовольствием каждый раз пересматриваю очаровательный, тонкий, ироничный фильм Ролана Быкова «Внимание, черепаха!», и меня всегда восхищает боевая спортивная бабушка в вашем исполнении. Не обидно было начинать кинокарьеру с возрастной роли?

– Да что ты! Быков очень интересный режиссер. Мы с ним встретились в Москве, когда распался «Скоморох». Полтруппы поехали в Ленинград показываться в театры, полтруппы – в Москву. Мы выступили в учебном театре одного из институтов, и после спектакля ко мне подошел Быков: «Можешь спеть “Орлята учатся летать!”?» Я говорю: «Могу. Ор-р-рля-та учатся летать!» Он помолчал, потом спросил: «А громче можешь?» Спела громче. «Всё, будешь у меня сниматься в роли учительницы пения». Я знала, что режиссеры всегда врут, и вдруг мне в Таллин пришла телеграмма с вызовом на фильм «Внимание, черепаха!». Правда, на другую роль – бабушки. Это был мой первый фильм, который, кстати, в 1971 году получил золото на Московском кинофестивале как лучшая картина для детей.

После этого я не снималась восемь лет.

– А потом была «Степь» в постановке Сергея Бондарчука.

– Да. Это совсем иная работа. У Бондарчука среди других требований к актрисе на роль Розы было такое: тридцать восемь лет и добрые голубые глаза. И вот они искали по свету, дошли до Польши, до Венгрии, и, как мне потом сказали, я была сто второй на пробе – ассистент режиссера как-то попала в театр на Таганке, и там замечательный мой дружок Гоша Ронинсон сказал: «Да что вы ищете? Малкина есть в Ленинграде, в Театре комедии». Вот так я, собственно, и попала к Бондарчуку. Он посмотрел меня и сказал: «Замечательно. Всё очень хорошо, но не похожа на еврейку»… Как? Это я-то?! Ну, тут я вообще не знала, что ответить! В результате мне сделали седой клок волос и успокоились.

Я поначалу очень боялась Бондарчука. Все говорили, что он неинтересный режиссер, постоянно орет и так далее. Всё оказалось совсем наоборот. Он показал себя очень интеллигентным режиссером, с ним было абсолютно спокойно и легко.

– В кино вы в основном снимались в эпизодах?

– А кто бы мне дал главную роль? Я же толстая и смешная. Конечно, эпизоды. Всего их где-то штук сорок вышло. Конечно, я их все не вспомню: «Хуторок в степи», «Уходя – уходи», «Придут страсти-мордасти», «Уникум». В двух фильмах снялась у Жени Гинзбурга. Это было просто замечательно! В «Острове погибших кораблей» мне дали возможность посвистеть в роли пиратки, и я была вся в татуировках. Второй фильм – «Руанская дева по прозвищу Пышка». Когда Гинзбург меня вызвал, я поехала, думая, что буду играть хозяйку борделя. И вдруг узнаю, что он меня утвердил на роль старой монашки. Я поразилась: «Женя, как это так, я – и монашка?» Он ответил: «У моей монашки должен быть блядский глаз!»

Много я работала на телевидении. В Москве дебютировала у Миши Козакова в телеспектакле «Черные блюзы Ленгстона Хьюза» и в Питере снималась очень часто.

Последним моим фильмом в России стал сериал «Белые одежды», мне он очень понравился. Вспоминаю с великой любовью режиссера Леню Белозоровича. Там я играла замечательную роль профессорши Побияхо – сволочной сталинистки, всей такой в орденах, с «Беломором». Это была хорошая точка в российском кино.

– Время показало, что не точка. Было еще несколько фильмов, и среди них – большая роль в сериале «По имени Барон…». Вам понравилась эта работа?

– Роль очень хорошая, но сложная. Я всё время плачу или страдаю, а в конце меня вообще убивают. Трагедия – это не моя стихия, не мой конек. Я даже режиссеру Светозарову сказала: «Ну неужели нельзя было про меня написать что-то повеселее?»

– А были звонки из России с предложениями, от которых вам пришлось отказаться?

– Были. Жаль одну роль. Я была загружена работой в театре, неважно себя чувствовала, и разговор получился какой-то сумбурный, и только потом я поняла, что получился очень хороший сериал «Ликвидация». Мне предлагали попробоваться в роли еврейской мамы, которую Светлана Крючкова в итоге сыграла.

– В Москву вы приезжаете крайне редко, а в Питер?

– Стараюсь бывать раз в году в Таллине и в Питере. Без этого не могу, должна обязательно видеться с родными, навещать дорогие мне места.

В Праге я своей всё равно не стала. Во-первых, никак не могу овладеть чешским языком. Всё-таки в пятьдесят четыре года непросто было приспособиться к новой двуязычной среде. Говорить – говорю, но с чудовищным акцентом. С этим, правда, все примирились, никого это не оскорбляет, но я переживаю. Во-вторых, я здесь всё равно русская, а к русским отношение холодноватое. Здесь больше немцев любят – к ним до границы полтора часа езды на машине. Вот ведь судьба: в СССР была еврейкой, а в Чехии стала русской!

– А как обстоят дела со сценой? Трудно играть на чешском языке?

– Трудно. Когда мне дают роль, я прошу кого-нибудь медленно читать ее по-чешски, записываю чешские слова русскими буквами и зубрю. Разбиваю роль на количество фраз, делю на количество дней, оставшихся до выступления, и учу. Если забуду что-то на сцене, импровизировать уже не смогу. Даже суфлеры мне в этом случае не помогут. Накануне спектакля повторяю роль, даже если сыграла ее сто раз.

На чешской сцене я дебютировала в литературном кафе. Спектакль поставила Лида Энгелова, она придумала для меня много языковых вариантов, так что до конца спектакля зрители не понимали, какой я национальности. Потом мы вместе сделали очень много спектаклей, в том числе и по Чехову. В центре Праги есть маленький театр «Виола» на несколько десятков мест, где дают очень небольшие деньги, но выйти на эту сцену мечтает каждый чешский артист, это большая честь, так вот там мы поставили Чехова, и «Виола» стала самой любимой моей сценой.

– Мне было странно увидеть имя Высоцкого на афишах в Праге. Что это за спектакль?

– В Пражском национальном театре, который считается главным в стране, поставили балет «Соло для троих. Брель – Высоцкий – Крыл». Это синтез танцев, песен, пластической драмы и поэзии. Меня пригласили записать стихи Высоцкого. Критики потом писали, что мой хриплый голос идеально совпал с интонациями автора.

Так как я работала с Высоцким и знала его с разных сторон, то особого пиетета не испытывала. Пришла и записала. Гораздо больше волновалась, когда на радио играла старую улитку.

– Какие отношения у вас с местными актерами?

– Такие же, как везде. Актеры же одинаковые во всем мире. Однажды после спектакля «Скрипач на крыше» я вошла в знаменитое актерское кафе «Славия», и меня встретил гром аплодисментов. Я дико перепугалась, абсолютно не знала, как себя вести. Оказывается, русская актриса на пражской сцене, к тому же играющая на чешском языке, – это сенсация.

Мне повезло познакомиться с первым президентом Чехии Вацлавом Гавелом, который был мне очень симпатичен. Он посетил наш спектакль «Миссис Сэвидж недоумевает» в театре «На Фидловачке». А потом пришел на «Скрипача на крыше», сидел в прокуренном актерском клубе и говорил обо мне какие-то приятные слова. Я чуть ли не краснела от волнения, но ему верить можно, ведь Гавел был не только политиком, но и драматургом, писателем.

Приходили на спектакли и другие политики. Министр обороны Карла Шлехтова – у нас этот пост занимает женщина – спрашивала у меня, настоящую ли водку я пью на сцене…

– В Чехии я видел вас в «Драме» Чехова – в роли, которую когда-то сыграла Фаина Раневская. Каково вам идти по стопам великой наставницы?

– Очень страшно. Когда я впервые увидела «Драму» с Раневской, я хохотала до слез и одновременно страдала, что мне никогда не сыграть так, как она. Но однажды мы с моим партнером по эстраде Левой Милиндером рискнули. И страшно провалились, это был такой стыд! А всё потому, что я попыталась повторить игру Раневской один в один. Сейчас, годы спустя, я решила согласиться на «Драму», потому что мы сделали совершенно по-иному. Я могу спокойно смотреть Раневской в глаза, поскольку ничего от нее не взяла.

Когда мне очень не хочется играть (а в последние годы это случается довольно часто), я всегда думаю: «В последнем ряду сидит Фаина Георгиевна!» Тогда что-то у меня включается, и я выхожу на сцену и играю в меру своих сил.

* * *

«Пани Малкина – чешская Раневская». Так назывался документальный фильм 2007 года, который я посвятил актрисе. Мне посчастливилось поработать с Лилиан Соломоновной на съемочной площадке в качестве режиссера и автора сценария. Должен засвидетельствовать: Малкина – удивительно покладистая и точная актриса! Мы работали в Санкт-Петербурге и Праге, посещали дорогие ее сердцу места, встречались с друзьями, коллегами, соседями, сопровождали в выездных спектаклях, импровизировали, уставали, смеялись. Особенно веселой вышла запись встречи с ведущей артисткой театра имени Ленсовета Еленой Маркиной – Лилиной подругой всей жизни. В тот день Елене Семеновне исполнилось семьдесят лет, она готовилась к бенефисному спектаклю, но съемку всё время приходилось останавливать, потому что начинался безудержный хохот. В какой-то момент оператор, мощный немолодой сибиряк Геннадий Седов, выключил камеру и заявил, что в такой несерьезной обстановке работать больше не может.

В 2019 году подвернулась работа в анимационном кино. В Санкт-Петербурге режиссер Наталья Мирзоян приступила к съемке мультфильма «Привет, Бабульник!» о маленькой девочке, вынужденной встречать праздник в компании бабушки и ее подружек. Наташа обратилась ко мне с просьбой помочь в кастинге. Я предложил легенду петербургской сцены Татьяну Пилецкую, Киру Крейлис-Петрову и Лилиан Малкину. Последняя с удовольствием прилетела из Праги и озвучила сразу две роли: армянскую бабушку и старушку, переодетую в Деда Мороза. Ее голос идеально подошел к обоим образам, актрисе лишь оставалось сыграть у микрофона два разных характера. Режиссер настолько увлеклась работой с Малкиной, что предложила ей исполнить и финальную песню мультфильма.

Мультфильм «Привет, Бабульник!» имел оглушительный успех у публики и на фестивалях. В 2020 году он претендовал на Национальную анимационную премию «Икар» сразу в четырех номинациях, в том числе и как лучший мультфильм года. Но получил статуэтку лишь в номинации «Актер»: лауреатами за лучшую работу у микрофона стали Лилиан Малкина и Татьяна Пилецкая. Удивлению неюных актрис, впервые поработавших в мультипликации, не было предела!

В тот же период в Чехии рок-группа «Димитрий» пригласила актрису сняться в видеоклипе «Чернобыль» о катастрофе в 1986 году. Видео начиналось с закадрового басового вокализа Малкиной. «Я теперь и хеви-метал исполняю! В восемьдесят один год!» – прокомментировала премьеру Лилиан.

Мой документальный фильм об актрисе заканчивался ее монологом о возрасте, который мне хочется привести и здесь. Лучше сказать сложно!

«Всю жизнь я в дороге. С двадцати лет на гастролях. В стареньком автобусе молодежь всегда на задних местах, среднее актерское поколение – посередине, а пожилые – впереди. Возвращаясь после спектаклей, мы, молодые, пели, играли на гитаре, пили и кричали, а пожилые актрисы поворачивались к нам и восклицали: “Тихо! Не кричите! Мы устали!”

Прошли годы. В один прекрасный день я обнаружила, что сижу посередине. Молодежь на обратном пути так же загудела, а с первых рядов на них зацыкали: “Тихо! Не кричите! Мы устали!”

Ну и сама не знаю, как это случилось, уже здесь, в Праге, во время гастрольной поездки мне сказали: “Пани Лилиан, проходите сюда, вперед!” Когда мы возвращались после спектакля, молодежь, как обычно, шумела, пела и радовалась, а я говорила себе: “Пока я не повернусь и не скажу: «Тихо! Не кричите! Я устала!» – я живу и работаю…”»

Эхо ушедшей эпохи

Девяностые годы прошлого века – удивительное время. Артисты были никому не нужны, никто о них не писал, не снимал телепередач. В то же время журналистом мог стать кто угодно, совсем необязательно было учиться профессии. Мне повезло. Я много знал о советском кино, поэтому легко находил язык с кинематографистами, а редакции гостеприимно распахивали двери молодым талантам. Неожиданно мои интервью стали публиковать в московских газетах и журналах, меня приняли в штат популярной радиостанции. Набравшись опыта, я решил попробовать писать о тех, кого давно уже не было на свете. Изучал архивы, просиживал долгие часы в библиотеках, разыскивал родственников и друзей своих героев, звонил их коллегам, обращался в театры. Прежде всего, я удовлетворял свое любопытство, и, если собираемая биография действительно оказывалась интересной, начинал искать издание, которому можно предложить статью. Конечно, среди моих героев снова оказалось немало «старушек». Что ни история – чистый бриллиант!

Татьяна Пельтцер

Мне было четырнадцать, когда школьная подруга Марина позвала меня с собой в Театр имени Ленинского комсомола. Причем не на спектакль, а по каким-то своим делам, за компанию (у нее там работала знакомая). У служебного входа я увидел Татьяну Пельтцер и остолбенел. На плече у меня висел простенький фотоаппарат «Смена», но я не мог обратиться к любимой актрисе с просьбой сделать снимок. Марина сообразила, что нужно выручать товарища, и сама подошла к Татьяне Ивановне. Видимо, только потому, что к ней обратились дети, Пельтцер не отправила нас по известному адресу, как могла бы, а всего лишь проворчала: «Чего меня фотографировать? Я уже старая, страшная…» Но уже гасила сигарету об урну, поправляла прическу, сумку, одергивала платье. Встала напротив меня и улыбнулась. Как же я был счастлив!

В конце 1990-х я много писал для журнала «ТВ-парк» и в статью о Татьяне Пельтцер (она родилась в 1904 году, а в 1992-м ее не стало) поместил эту свою фотографию. Самое смешное, что потом ее растиражировали многие СМИ, этот снимок мелькает даже в документальных фильмах об актрисе. А ведь это всего лишь «Смена» и дело рук мальчишки.

Мне посчастливилось увидеть Татьяну Пельтцер на сцене «Ленкома» в спектакле «Три девушки в голубом», и я помню, как зал взрывался аплодисментами, едва заслышав ее голос. Пельтцер начинала свою роль за кулисами, и, когда выходила к публике, зрители уже аплодировали стоя, не давая актрисе продолжать монолог.

Еще раз я видел Татьяну Ивановну на похоронах Андрея Миронова. Мы с бабушкой стояли напротив служебного входа в Театр сатиры в многотысячной толпе, через которую пытались пробраться друзья и коллеги-артисты. Некоторым приходилось перелезать через ограду, ибо другой возможности попасть в здание уже не было. Триумфальная площадь напоминала гигантский муравейник, в котором муравьи заблокировали сами себя и перестали двигаться. И вдруг этот плотный занавес раздвинулся – появился узкий проход, по которому двигалась маленькая белая фигурка старой актрисы. Она шла, как всегда стремительно, только на этот раз сильно сгорбившись, постоянно затягиваясь сигаретой, ни на кого не глядя. Молчаливая масса людей как неожиданно расступилась, так мгновенно и захлопнулась следом за Пельтцер.

Любовь публики к актрисе была безгранична. Для многих поколений зрителей Татьяна Ивановна Пельтцер и сегодня остается лучшей бабушкой советского киноэкрана…

* * *

В середине 1970-х заведующая литературной частью Московского академического Театра сатиры Марта Линецкая собралась издать книгу о Татьяне Ивановне. Актриса эту идею встретила в штыки: «Тебе это надо, ты и мучайся!» Был составлен подробный план книги, были опрошены друзья и партнеры Пельтцер по сцене, собраны рецензии на ее работы в театре и кино. Но книга так и не увидела свет: Марты Линецкой не стало в тот же страшный для Театра сатиры 1987 год, когда ушли из жизни Анатолий Папанов и Андрей Миронов.

Остались черновики, наброски, фотографии и единственная собственноручная запись воспоминаний Татьяны Ивановны о своем детстве.

«Отец мой, Иван Романович Пельтцер – обрусевший немец, человек бешеного темперамента, неугасимой творческой активности, деятельной фантазии. Он служил у Корша, держал антрепризы в разных городах, организовал в Москве частную школу. У него учились многие ставшие потом известными артисты: например В. Н. Попова и В. С. Володин, известный комик кинематографа и оперетты. Он учился втайне от своего отца, содержателя Ивановского трактира, и расплачивался с Иваном Романовичем медяками, которые приносил в мешочке.

Восемь лет отец служил у Николая Николаевича Синельникова, державшего антрепризу в Киеве и Харькове. Актерский состав бывал у Синельникова блистательным: Н. М. Радин, М. М. Блюменталь-Тамарина, Е. М. Шатрова, Е. А. Полевицкая, П. И. Леонтьев, П. Л. Вульф.

В сезоне 1913–1914 годов у Синельникова в Екатеринодаре я впервые вышла на сцену. Папаша поставил Сенкевича “Камо грядеши”. Играла я мальчика Авдия. Помню только, что на мне был хитон.

В следующем сезоне в Киеве, тоже у Синельникова, шло “Дворянское гнездо”. Марфинька – Шатрова, Лиза – Полевицкая, Лаврецкий – Радин. Я, актерское дитя, играла Леночку, получала за спектакль три рубля. И даже была рецензия! Спектакль имел большой успех, прошел сто раз – небывалое количество для тех времен. Николай Николаевич вызвал всех после спектакля, угощал артистов шампанским, а мне преподнес бонбоньерку с конфетами. Вместо благодарности я сказала: “Ладаном пахнет!” Это от смущения. Я была скромная девочка.

В сезоне 1914–1915 годов в Харькове я уже много играла. Шла сказка про Волка на утренниках. Нужен был мальчик. Николай Николаевич сказал папаше: “Вы приведите вашего Шуру, младшего”. Брат пришел и всю репетицию хохотал. Тогда Синельников решил: “Пусть Таня придет”.

А уже на следующий сезон я играла Сережу Каренина. Саму Каренину играла артистка Юренева. Мама рассказывала, что в сцене ее прихода к Сереже в день его рождения из публики женщин увозили в истерике – так она играла:

– Кутик мой, кутик!

– Мамочка, не уходи!

Певцов играл Каренина, Блюменталь-Тамарин – Вронского. Роскошный был спектакль!

Играла в прелестной пьесе Габриэли Запольской “Их четверо”, вместе с братом Шурой играли в “Ноˊре”. Впечатления сохранились детские. Самое сильное: тогда впервые была сделана крутящаяся сцена, в театре Франко. Я не уходила до конца спектакля, так как перед концом должен был повернуться круг: “Прокручусь на нем – и уйду тогда…”

На сезон 1915–1916 годов папаша стал держать театр миниатюр в Харькове. Были в труппе молодой Утесов, Смирнов-Сокольский. Дела шли не блестяще. Для поднятия сборов папаша поставил “Белоснежку” и “Красную Шапочку”. В этих спектаклях я играла и уже училась в 1 классе гимназии.

Весной поехали в Москву, жили на Тверской. Летом папаша держал театр миниатюр. Зимой меня хотели отдать в Елизаветинский институт в Лефортове, но я попала в гимназию Ржевской. Здесь мне было плохо: девочки смеялись надо мной. Тогда меня отдали в частную гимназию на улице Станкевича. Тут я была посмелее. Однажды, возвращаясь из гимназии, мы увидели толпу у дома генерал-губернатора Москвы (теперь это Моссовет). Февральская революция. Отречение царя. Меня отдали в классическую гимназию Фишера на Остоженке, с пансионом. С третьего класса – греческий, латынь… Помню, когда меня вели туда в первый раз, это было ночью. Не могли пройти – на улицах перестрелка, кадеты. С Рождества начальница гимназии велела принести мешок риса и фунт масла.

Началась голодуха. В 1918–1919 годах папаша был у Корша, преподавал в одиннадцати местах, получал красноармейские пайки. Мы с Шуркой не голодали, играли в различных клубах. На этом мое учение закончилось раз и навсегда…»

* * *

История фамилии Пельтцер весьма увлекательна. Мне посчастливилось ознакомиться с родословным древом, корни которого уходят в XIV век. Кстати, среди многочисленных предков Татьяны Ивановны есть такие известные личности, как английский писатель Вальтер Скотт и светская красавица Варвара Беккер, подруга Наталии Гончаровой.

Держу в руках перевод «Дворянской грамоты», которая восстанавливает титул фон Пельтцер, утерянный неизвестно когда и неизвестно по какой причине:

«Мы, Хайнрих двадцать второй,

с Божьей милости,

старшей линии

самодержавный князь Ройс, граф и владелец города Плауен, владелец городов Грайц, Кранихфельд, Гера, Шлайц и Лобенштайн

<…>

удостоверяем и заявляем сим:

После того как Мы, на основании Нам предъявленных и подтвержденных документов о роде Пельтцер и на основании сделанного Нам Тайным Кабинетом доклада, убедились в том, что братья Эдуард Карл Пельтцер, рожденный 28 января 1837 года в Москве, и Doctor philosophie Роберт Карл Пельтцер, рожденный 4 января 1846 года в Нарве, происходят из старого дворянского рода, который в прошлом по несчастному случаю потерял свое дворянство, и Мы соблаговолили, по почтительному прошению вышеуказанных братьев Пельтцер, возвести их в дворянство Нашей Земли.

Мы хотим вследствие этого в силу Нашего суверенного всемогущества, чтобы братья Эдуард Карл Пельтцер и Doctor philosophie Роберт Карл Пельтцер и их прямые наследники обоих полов по нисходящей линии принадлежали к дворянству Нашей Земли, и чтобы их как таковых признавали, почитали и уважали…

Герб показывает серебряный щит с тремя зелеными листами кувшинки, на щите покоится серебряный открытый, украшенный золотой оправой и дужками шлем, на котором находится пятиконечная корона, и между правым серебряным и левым зеленым орлиным крылом виден зеленый лист кувшинки. Попоны шлема зеленые и серебряные…

Мы приказываем вышеназванных братьев и их потомков считать настоящими дворянами, их уважать и их защищать, как ни будь каждому приятно избежать Нашего гнева и карания, если же кто преступит против этого, он будет обложен штрафом…»

«История и генеалогия рода Пельтцер» регулярно переиздается с 1901 года. В книгу вносятся любые дополнения и изменения в жизни представителей этой фамилии: разводы, замужества, даты смерти и дни рождения новых Пельтцеров. В Советском Союзе существовал единственный экземпляр «Истории», но о его судьбе – чуть позже.

Появление Пельтцеров в России связывают с выдающимся представителем этой фамилии Наполеоном Пельтцером. Его отец – Иоганнес Вильгельм Пельтцер – был личностью не менее удивительной. Он умело воспользовался ситуацией, когда Наполеон Бонапарт завоевал западную часть Пруссии, а точнее, кантон Эшвайлер, который в результате с 1794 по 1814 год принадлежал Франции. Император распорядился произвести приватизацию немецких монастырей на захваченных землях. Иоганнес Пельтцер, будучи бургомистром городка Вайсвайлера, входящего в этот кантон, выкупил монастырь Венау со всеми монастырскими землями и впоследствии жил доходами от сельского хозяйства. Между тем все его семеро детей в конце 1820-х иммигрировали в Россию. Одна из дочерей, Елена Анна Пельтцер, впоследствии стала бабушкой известного композитора Федора Кенемана. Еще десятилетия спустя произошла забавная история. Племянник композитора посетил спектакль Театра имени Ленинского комсомола, в котором участвовала его четвероюродная сестра, зашел за кулисы, чтобы познакомиться и, может быть, восстановить семейные связи. «Здравствуйте, Татьяна Ивановна, мы с вами – родственники, моя фамилия – Кенеман», – только и успел сказать он. Услышав эту фамилию, коммунистка Татьяна Пельтцер стремглав убежала от него в гримерную, и никакого знакомства не получилось… Она всю жизнь скрывала историю своего рода. А может быть, и вовсе забыла ее. Возвратившись из Германии, чудом избежав ареста и высылки, народная артистка СССР предпочитала хранить родословную в тайне.

Но вернемся в первую половину XIX века. Не только дети удачливого бургомистра Вайсвайлера переехали жить в Россию, здесь оказались и другие Пельтцеры.

Они стали текстильными фабрикантами, купцами первой гильдии, старались держаться вместе и создавать семьи внутри немецкой коммуны. Почти все были долгожителями, оставаясь активными до глубокой старости. Не стал исключением и Егор Иванович, прадед Татьяны Пельтцер. В шестьдесят лет он взял под свой контроль суконную фабрику своего зятя Виктора Кенемана в Каблукове, когда тот решил переехать в Германию. У Егора Ивановича было трое сыновей: Роберт, Сигизмунд и Георг. Старший основал фирму «Роберт Гер. Пельтцер и Ко» по торговле москательными товарами. В Москве его знали как Романа Пельтцера, отца одиннадцати детей. Двое из них, Иоганн и Георгий, были особенно дружны.

Иоганн поменял имя на Иван и стал знаменитым российским актером, а Георгий – талантливым военным инженером, построившим множество мостов по всей стране. В тридцатые годы бывший белый офицер был репрессирован, одна из его дочерей от греха подальше уничтожила родословное древо Пельтцеров – ту самую книгу «История и генеалогия рода Пельтцер». К счастью, Георгий Романович пробыл в тюрьме недолго, и теперь его потомки пытаются восстановить историю своего рода.

Георгий Пельтцер стал отцом пятерых детей, Иван Пельтцер – двоих, Татьяны и Александра. Несмотря на то что Иван Романович, а затем и его дочь увлеклись актерством, в семье Георгия Романовича эту профессию не одобряли и даже осуждали. Неожиданно в театр подался только его сын Константин. Две ветви одной семьи дружили, общались, но полное взаимопонимание было только между Татьяной Ивановной и Константином Георгиевичем. Они постоянно уединялись, обсуждали творческие идеи, спорили. «Ее всегда было много», – призналась мне двоюродная сестра актрисы Татьяна Георгиевна Пельтцер. Громкая, веселая, раскрепощенная, Татьяна Ивановна органично вписывалась только в актерскую стихию.

Но был еще один артист в российской ветви Пельтцеров, звали его Федор Оскарович. Он родился в Москве в 1914 году, а дальше известно только, что через тридцать лет он оказался в Челябинске, с которым связано всё его творчество. Скорее всего, его выслали из столицы, как и большинство немцев, с началом войны. В Челябинске в составе артистических бригад Малого театра Федор Пельтцер выступал в госпиталях, на заводах и фабриках, в полях и сельских клубах. Вместе с коллегами внес вырученные за концерты средства на приобретение танка «Владимир Маяковский». В послевоенные годы работал ведущим концертов в Челябинской областной филармонии. В 1960-е годы Пельтцер пользовался огромным успехом в популярной передаче местного телевидения «Музей имени Ляпсуса». По отзывам рецензентов, он был блистательным мастером создания ярких сатирических образов. Ляпсус – это маска, «райкинский» крупный нос, очки, клоунский характер. Как правило, Пельтцер играл в паре с экскурсоводом. Они завязывали шутливый спор на злободневные социальные темы, о коих на полном серьезе говорить было запрещено. Комик ездил на ишаке, висел на стреле башенного крана, лазил по водосточным трубам, чтобы как следует «похвалить» нерадивых хозяйственников. Коллеги уважали Федора Пельтцера еще и как собирателя материальных свидетельств концертной деятельности Челябинского концертного объединения: афиш, рецензий и отзывов. Свою коллекцию в конце жизни артист передал филармонии.

Его родной брат Сергей Оскарович работал на подмосковной Братцевской птицефабрике Всесоюзного научно-исследовательского института птицепромышленности и птицеводства, был заведующим инкубаторием. Сергей Пельтцер – один из пионеров отечественных исследований по созданию гибридных птиц, доктор сельскохозяйственных наук, профессор Академии имени Тимирязева в Москве. Остается только снова и снова удивляться и восхищаться тем, какой это талантливый род и как много представители династии сделали для России в самых разных сферах.

Татьяна Ивановна Пельтцер от своего отца унаследовала бесценный дар живого видения мира, необычного и всегда неожиданного восприятия жизни. Говорят, она вообще была очень похожа на Ивана Романовича, особенно по темпераменту. Сохранился удивительный документ: в восемьдесят лет Иван Пельтцер взял в руки перо и классическим ямбом написал свою театрально-сценическую биографию. К сожалению, довел он ее лишь до 1905 года. В этих записках предстает старая Москва, ее быт, население, театральная жизнь, гастроли заморских знаменитостей. Историки театра могут найти точные описания и оценку игры Сары Бернар и Элеоноры Дузе, впечатления от концертов Сергея Рахманинова, у которого, кстати, Пельтцер учился по классу фортепиано, и Антона Рубинштейна.

Один из первых заслуженных артистов Республики, Иван Пельтцер много снимался в кино: «Белеет парус одинокий», «Медведь», «Большая жизнь», до революции сам ставил фильмы. Он был не только знаменитым актером, но и деятельным антрепренером и педагогом. Одним словом, мог бы хорошо пристроить свою дочь-актрису, да и сам с возрастом найти теплое местечко. Но все было не так просто. Что-то мешало раннему творческому благополучию Татьяны Пельтцер.

* * *

В 2017 году вышла книга «Главная бабушка Советского Союза», автор которой – бывший врач, а ныне писатель Андрей Шляхов. В ней подробно рассказывается о первых годах жизни Татьяны Ивановны и ее семье. Мать, Эсфирь Боруховна Ройзен, чтобы обвенчаться с отцом, окрестилась и стала Евгенией Сергеевной. Она была женщиной красивой и глубоко практичной: всё, что нельзя было положить в горшок или на счет в банке, считала пустяками. Как сказано в книге, «служение Мельпомене она воспринимала как разновидность гешефта, сделки. Актеры развлекают бездельников, бездельники им за это платят. По мере взросления Таня все больше и больше удивлялась тому, что могло свести вместе столь разных людей, как ее мать с отцом? Приписывала это волшебной силе любви и млела – вот оно как! Правду узнала случайно, по обрывкам фраз в ходе одной ожесточенной перепалки между родителями. Отец обвинил мать в том, что она сбежала с ним только потому, что ей невмоготу было сидеть в родительском доме под присмотром деспотичной матери. Мать, которая никогда не лезла за словом в карман, тут же ответила, что отец женился на ней только для того, чтобы получить бесплатную прислугу. Надоело бегать по кухмистерским и ходить с непришитыми пуговицами, захотелось домашних обедов и домашнего уюта. По длинной паузе, которая возникла после этих слов, Таня догадалась, что родители ударили друг дружку по больным местам, а стало быть, все сказанное правда…»

Татьяна обожала отца. Мать же частенько говорила ей: «Я родила тебя красивой… А если бы ты была еще и умной, то не слушала бы отцовские бредни!» Иван Романович всячески способствовал театральной карьере дочери, мать ворчала, но препятствий не чинила: все-таки иногда за эту работу девочке платили.

Свой сценический путь будущая актриса начала под крылом отца и металась с ним из Нахичевани в Ейск, из Харькова в Москву. В антрепризах Татьяна Пельтцер прошла классическую театральную школу, а в 1918–1919 годах – школу революционную, когда в политической обстановке никто ничего не понимал, но все верили в необыкновенное, замечательное будущее. К шестнадцати годам Татьяна имела большой сценический опыт и считала свое театральное образование законченным. «Танюша, ты будешь великой актрисой!» – сказал ей любимый папаша и подчеркнул, что говорит это не как отец, а как старый опытный актер. И она поверила.

Папаша не ошибся. Только путь к признанию оказался слишком длинным. Если у самого Ивана Романовича дела после революции складывались вполне успешно: его приглашали актером и режиссером в различные театры, снимали в кино, – то у Татьяны особых перспектив не наблюдалось. Молодыми актрисами были заполнены все труппы, у первых советских звезд были сильные покровители, приходилось следовать везде за отцом и доказывать свою состоятельность на вторых ролях и в эпизодах. Кстати, первых старух Татьяна Пельтцер сыграла в восемнадцать лет! Это были Глафира Фирсовна и Уланбекова в пьесах Островского. На правах старой знакомой девушке покровительствовала «великая старуха» Мария Блюменталь-Тамарина, давшая ей немало ценных советов – как профессиональных, так и жизненных. От матери ждать их было бесполезно…

Поиски своего театра затянулись настолько, что неожиданно для всех и для себя самой Пельтцер возглавила театральный кружок при 1-й карандашной фабрике имени К. Либкнехта. В 1920-е подобные студии возникали по всей стране в геометрической прогрессии, считалось, что истинными творцами нового театра могут стать артисты-рабочие, а не профессионалы. Татьяне эта работа пошла на пользу. За нее хорошо платили, был удобный график, да и актриса наконец смогла приглядеться и внимательно изучить пролетарскую жизнь, о которой знала только понаслышке. Ей всё это пригодилось в дальнейшем в профессии.

Если бы не работа на карандашной фабрике, она не встретилась бы с Гансом. Они познакомились на праздничной демонстрации 7 ноября 1926 года. Татьяна Пельтцер читала стихи от имени кружковцев, немецкий коммунист Ганс Тейблер ей горячо аплодировал. Они полюбили друг друга.

К тому времени родители Татьяны уже развелись. Она ушла с отцом и оставалась с ним до последнего дня. С матерью ушел брат Саша. Общались они редко. Евгения Сергеевна даже не пришла на свадьбу. Ганс пошутил: «Главное, чтобы была невеста, а не ее мама». Скоро выяснилось, что Татьяна не может иметь детей, и медицина помочь бессильна. Ганс убедил, что немецкие врачи могут совершить чудо. Ведомая слепой любовью к мужу, Татьяна Тейблер в 1930 году с надеждой отправилась в Берлин.

Слепой – потому что узнавать и понимать его она начала только там. Как пишет в своей книге Андрей Шляхов, «революционером Ганса сделала не любовь к справедливости, а желание сделать карьеру. Представителю бедной ветви рода Тейблеров светила не самая привлекательная перспектива долгого (и медленного!) подъема по иерархической лестнице… Гансу подавай побольше и поскорее! В мечтах он видит себя секретарем Германской компартии, причем не подпольной, а стоящей у власти!..» Идеалистка Татьяна устроилась машинисткой в советское торговое представительство, где ее сразу и дружно возненавидели товарки. Женщины были вынуждены проходить множество комиссий, доказывать свою верность ленинским идеалам, прежде чем могли получить это привилегированное место, а «эта штучка» выскочила замуж за немца и приехала на все готовое. Как Татьяна ни старалась, подружиться ей не удалось ни с кем. Когда Элеонора Пик, дочь одного из основателей Германской компартии Вильгельма Пика, затеяла ссору с Татьяной, Ганс при всех накричал на жену и заставил извиниться. Счастье улетучивалось, но появился шанс: Татьяну пригласил на заглавную роль в свой спектакль «Инга» знаменитый режиссер Эрвин Пискатор. Узнав о намерении жены уйти из торгпредства в театр, Ганс устроил новую истерику: «У женщины может быть только одно призвание – слушаться мужа!» – кричал он. Тейблер до смерти боялся потерять доверие товарищей по партии, если он даже жену усмирить не может. Развод грозил лечь пятном на безукоризненную репутацию коммуниста. И Татьяна решила провернуть единственную в своей жизни секретную операцию. Она спровоцировала слухи о романе: ушла с работы под руку с неизвестным кавалером и поделилась «секретом» с посольскими сплетницами. Ганс кругом чист, легкомысленная жена отпущена на свободу. Развод оформлен в советском консульстве в Берлине. Татьяна – снова Пельтцер и снова в Москве.

«Недолгое замужество, впоследствии казавшееся наваждением, оставило в душе Татьяны Пельтцер глубокий след, – пишет Андрей Шляхов. – Она разочаровалась в мужчинах, разочаровалась в любви. Переболела так сильно, что получила иммунитет. Отныне и навсегда в ее жизни был один-единственный возлюбленный – театр». Были увлечения, были романы, но никто не мог сравниться с Гансом Тейблером образца 1926–1927 годов.

Кстати, Ганс карьеры так и не сделал, подвизался на каких-то ответственных должностях в нижнем эшелоне власти. Быстро повторно женился, иногда приезжал в Москву, бывал в гостях у Татьяны Ивановны. Но эти встречи ее не радовали.

* * *

Тридцатые годы – самые печальные в жизни Татьяны Пельтцер. После неудачного сезона в театре МГСПС (будущий Театр имени Моссовета), Татьяна Ивановна приняла предложение брата устроиться машинисткой на автомобильный завод. В отличие от торгпредства в Берлине, здесь Пельтцер сразу стала звездой. Артистка! Была замужем за немцем! Сама наполовину немка! С ней все хотели познакомиться, узнать, как стать артисткой. На заводе Татьяна проработала два года, а потом была вынуждена уйти. Начались аресты. Раскрыли якобы контрреволюционный заговор и посадили около семидесяти человек, в том числе и брата Сашу. К счастью, через полтора года его выпустили и даже извинились. Со временем Александр Пельтцер увлекся разработкой первых советских гоночных автомобилей «Звезда», сам испытывал их, стал трижды рекордсменом Советского Союза. А в 1936 году он оставил пост главного инженера АМО (позднее – Завод имени Лихачева), как написано в архивах, «по причине выезда из Москвы».

Татьяна Ивановна уехала в Ярославль, в старейший российский драмтеатр имени Волкова. Вернувшись через год в Москву, от безысходности поступила в Колхозно-совхозный театр, затем вновь, уже в третий раз, в Театр имени Моссовета. На этой сцене Пельтцер работала самозабвенно, участвуя и в революционных, и в классических постановках. Она застала Любимова-Ланского, общалась с блистательными партнерами (не всегда приветливыми и доброжелательными) и постоянно искала себя.

Еще в 1932 году Татьяна Ивановна писала отцу о работе в спектакле «Снег» Погодина:

«Дорогой мой папаня!

Ты уж не сердись на нас. У меня совершенно не было ни секунды времени. Только позавчера, т. е. 14 ноября, сдали мы премьеру. И вот теперь уже посвободнее стало. Ну, во-первых, расскажу тебе про спектакль. На премьере он принимался хорошо, вчера хуже. Мне, в общем, он нравится… 18-го общественный просмотр. Он покажет многое. Насчет меня. Какое-то у меня неудовлетворенное чувство. Многие хвалят, Ленковский, например, говорит, что я единственный живой человек на сцене. Но многие и ругают, говорят, что Таня Пельтцер – есть опять Таня Пельтцер. Ну, вот кратко о пьесе. А так вообще живем ничего. Учусь я в университете нашем, очень это интересно. Консервы твои были изумительно вкусные, и мы их ели с большим удовольствием. Если будет возможность послать – пожалуйста, сделай. Шура очень доволен своей новой работой. Очень интересно, как у вас с Олюней дела и личные, и театральные.

Ну, целую крепко.

Ваша Т.»

Олюня – это последняя жена Ивана Романовича, актриса Ольга Супротивная, почти ровесница Татьяны.

В общей сложности Татьяна Пельтцер проработала на сцене Моссовета четырнадцать лет. Роли играла не самые плохие: Параша в «Шторме» Билль-Белоцерковского, Валя в «Мятеже» Фурманова, Михеевна в «Последней жертве» и Зыбкина в «Правда – хорошо, а счастье – лучше» Островского. Но – не прижилась. Труппа в театре была большая, у главрежей, как и везде, водились любимцы, да и в репертуар, видимо, Пельтцер не так хорошо вписывалась. А какой именно репертуар был ей нужен, она и сама еще не знала.

В 1940 году Татьяна Пельтцер оказалась в труппе знаменитого Московского театра эстрады и миниатюр. Рядом – Рина Зеленая, Мария Миронова, Александр Менакер, Борис Бельский, Юрий Хржановский. Новый жанр, репертуара почти нет. Это был веселый и трудный период в истории отечественной эстрады. Профессиональные драматурги не писали для малых сцен, а эстрадные авторы приспособились к уровню случайных полухалтурных концертов. Энтузиастам приходилось действовать методом проб и ошибок. Помимо прочего, руководство театра настойчиво искало формы конферанса – приглашались Михаил Гаркави, Аркадий Райкин, пробовала вести конферанс и Татьяна Пельтцер. Она конферировала в острохарактерном гротесковом образе грубоватой няньки, который было трудно органично ввести в программу, и поэтому вскоре она перешла на бытовые роли в маленьких пьесках: управдом, молочница, банщица… Актриса смеялась над своими героинями и в то же время любила их. «У них крепкие руки и доброе сердце», – говорила она. Образы Пельтцер как бы изнутри были освещены улыбкой актрисы, затаенным лукавством. При всех своих смешных и отрицательных чертах они сохраняли нечто привлекательное.

Поначалу Татьяну Пельтцер вводили в пьески вместо Марии Мироновой с требованием и играть «по-мироновски», но эффект неизменно был отрицательным. Лишь когда, махнув рукой, ей разрешили делать что угодно, Татьяна Ивановна предстала перед публикой во всей своей красе. Подражать, копировать она не умела – только создавать!

* * *

«Уважаемая тов. Пельтцер!

Простите, что Вас беспокоит письмом человек Вам совершенно неизвестный. Может быть, Вы не будете так уж сильно раздосадованы, если узнаете причины, побудившие меня обратиться к Вам с этим несколько странным письмом. Все дело в том, что, будучи короткое время в Москве, мне удалось два раза быть в Вашем замечательном, веселом театре и видеть Вас… Являясь большим поклонником искусства во всех его видах, и, повидав всего довольно много, я не могу до сих пор удержаться от того, чтобы не выразить Вам своего восхищения Вашим театром вообще и Вашей игрой в особенности. Такую легкость и естественность исполнения мне приходится видеть впервые. Сейчас, сочиняя это послание, я ловлю себя на том, что невольно улыбаюсь: перед глазами – или Молочница, или Нюша, или Пассажирка из “Коротко и ясно”. Ваша способность вызывать такой хороший, простой, естественный смех поистине изумительна! А этот смех так нужен нам сейчас… Он просто необходим как воздух в эти суровые дни. Мне просто хотелось этим письмом отблагодарить Вас за то громадное удовольствие, которое Вы доставили всем зрителям и, в частности, мне…

Это первая причина, побудившая меня написать Вам письмо с признанием. Да есть и вторая – это надежда на то, что вдруг, да ответите мне, человеку, никогда не получающему писем ввиду отсутствия каких-либо родных и знакомых. Это уж было бы настоящим счастьем для меня! Но, вероятно, мое письмо ждет жалкая участь… Тем не менее, чувствую, что с каждой почтой буду ждать от Вас письма. Может быть, это и ребячество, но так хочется надеяться, что и я получу, наконец письмо!

Очевидно, необходимо сообщить, кто же это Вами и Вашей игрой так восхищается? До войны я – инженер, а сейчас – гвардии лейтенант. Нахожусь в действующей. Зовут – Соболев Борис Константинович. Мой адрес Полевая почта 01835-Ж.

Если же ответите, то, пожалуйста, сообщите Ваше имя. Желаю Вам дальнейших успехов.

Ваш Б. Соболев. 15.6.43 г.»[2]

Неизвестно, ответила Татьяна Ивановна на это письмо или нет, но сохранила его на всю жизнь. А военный период в биографии Татьяны Пельтцер по большей части связан был с трудной работой на маленьком пароходике «Пропагандист», который курсировал по Волге, обслуживая военные части.

В начале войны на места было спущено распоряжение: выявлять всех лиц немецкой национальности и высылать кого в Сибирь, кого – вообще из страны. В отделе кадров Театра миниатюр Татьяну Ивановну предупредили: «Высылать собираются всех немцев, независимо от заслуг». Это означало, что семидесятилетнему лауреату Сталинской премии Ивану Пельтцеру и его дочери тоже было не на что рассчитывать.

Спасать Пельтцеров в Моссовет отправилась целая делегация: Борис Андреев, Петр Алейников, Рина Зеленая, Мария Миронова – перед таким «созвездием» чиновники не устояли, отцу и дочери были выданы «охранные грамоты».

В 1946 году после неожиданного закрытия Театра миниатюр Татьяна Ивановна и Иван Романович поступили в труппу Театра-студии киноактера. Дочь отыграла всего один сезон в спектакле «За тех, кто в море!», отец остался там навсегда. Это позволило ему вступить в кооператив и получить квартиру в доме у метро «Аэропорт». До этого они жили в актерском общежитии на Малой Бронной. Каждое утро Иван Романович спускался во двор со своим любимцем – огромным попугаем на плече. Он чинно заводил беседу с кем-нибудь из соседей, а попугай, нетерпеливо раскачиваясь из стороны в сторону, пытался переключить внимание хозяина на себя: «Ваня! Ваня! Ваня!» Не находя отклика, птица взрывалась: «Пельтцер, мать твою!!!» Попугай пользовался в доме большой популярностью.

Иван Романович по-прежнему был энергичен, молод душой, галантен, до последних дней обожал кататься на подножке трамвая. Частенько захаживал в ресторан Дома актера, и если встречал там дочь, то неизменно начинал подначивать ее: «Таня, ты опять пришла в ВТО? Что вам, бабам, здесь делать? Пить или мужиков обсуждать?» Татьяна Ивановна оправдывалась: «Папаша, но ты же тоже ходишь в ВТО!» Старый актер усмехался: «Хе, мы всегда играли Шекспира, Гоголя, Ибсена! После таких спектаклей трудно спать. Мы обсуждаем, кому что удалось. А вы? Что вы играете? Машек, Валек, Танек? О чем там говорить? На свои двадцать пять рублей винегрету налопаетесь и будете обсуждать мужиков…» Отец и дочь постоянно острили и подшучивали друг над другом, оставаясь при этом настоящими друзьями.

Когда Иван Романович в декабре 1951 года отмечал свой восьмидесятилетний юбилей, Театр сатиры прислал ему следующее (как всегда остроумное и жизнерадостное) поздравление:

«Дорогой Иван Романович!

Неловко обременять Вас, особенно сегодня, просьбами. Но мы вынуждены к этому прибегнуть.

Помогите! Помогите нам найти такие слова, которые могли бы выразить наши к Вам наилучшие чувства, огромную благодарность и восторг за всё, что Вы сделали для русского советского театра и кино…

Помимо глубокого уважения и любви к Вам, нас связывают еще крепкие и нежные родственные чувства. Ваша Таня – это наша Таня, и наша любовь к ней огромна – да не возревнует Ваше отцовское сердце!!!»

В этот театр Татьяна Пельтцер пришла в сентябре 1947 года и сразу почувствовала себя как дома.

* * *

Актрисе шел сорок третий год. За плечами – десяток театров, отчисление за профнепригодность, неудачное замужество, неустроенность, два эпизода в кино, всего одна большая кинороль, и та – на полке, отсутствие каких-либо четких перспектив. Впору вновь идти в машинистки. В нее верил всего лишь один человек – ее дорогой папаша. «Какие твои годы!» – говорил он взрослой дочери. Наконец произошел перелом.

Есть у нее жилплощадь в мире: Она прописана в Сатире, —

такая эпиграмма поэта и драматурга Дмитрия Толмачева вскоре увидела свет.

На этой сцене Татьяна Пельтцер играла много и увлеченно: «Остров мира» (миссис Джекобс), «Вас вызывает Таймыр» (дежурная по 13-му этажу), «Свадьба с приданым» (Лукерья Похлебкина), «Чужой ребенок» (Караулова), «Завтрак у предводителя» (Каурова), «Пролитая чаша» (вдова Цю), «Яблоко раздора» (Дудукалка), «Дом, где разбиваются сердца» (няня Гинесс). С каждым годом росла ее популярность и значимость, каждый новый сезон приносил зрителям очередную встречу с неповторимым талантом Татьяны Пельтцер. Критики и рецензенты восхищались ее блистательными актерскими работами.

Главным рецензентом Татьяны Ивановны по-прежнему оставался любимый папаша: «…Сегодня слышал по радио передачу пьесы “Остров мира”. У тебя там немного. Читал рецензию в “Советском искусстве”. Совершенно с ней не согласен… Играли кто – в лес, кто – по дрова. Потуги на каких-то им самим неизвестных иностранцев. Скучно и непонятно. Человеческих мыслей или чувств никаких. Из всех действующих лиц выгодно выделяются несколько человек, говорящих понятные слова, в том числе и ты… 1/I-48 г.».

Иван Романович внимательно следил за успехами дочери, но похвалой не баловал. «В том числе и ты…» Вот и всё, но как много за этим стоит.

Первый значительный успех Татьяны Пельтцер – роль Лукерьи Похлебкиной в спектакле «Свадьба с приданым». Его сняли на пленку и пустили по кинотеатрам. В пьесе действовали молодые коммунисты и комсомольцы, велась борьба за урожай, а зрители почему-то полюбили картежницу и самогонщицу с ее куплетами:

Хороша я, хороша!

Да плохо одета.

Никто замуж не берет

Девушку за это!..

Следом вышел «Солдат Иван Бровкин», и Пельтцер стала знаменитой. Но актриса поняла это не сразу, а благодаря случаю.

Труппа Театра сатиры отправилась в Германию обслуживать советские войска. На первом же КПП какой-то строгий майор начал придираться ко всяким мелочам. «Товарищ майор, мы же артистов везем!» Офицер обошел машину, заглянул в кузов и первое, что увидел, – лицо Татьяны Пельтцер. Он мгновенно расплылся в улыбке: «Ой, кого я вижу! ТОВАРИЩ ПИЗНЕР!» Вот тут-то Татьяна Ивановна поняла, что стала популярна.

Ее тут же окрестили «матерью русского солдата». Предложения от кинорежиссеров посыпались как из рога изобилия. Пельтцер получила звание заслуженной артистки и стала примой Театра сатиры.

Когда, много лет спустя, к ней заявился фотограф с просьбой поместить ее фото как рекламу на сигаретах для заграницы, актриса философски заметила: «Милый, когда я была девочкой, то мечтала, чтобы мои портреты были на афишах и в витринах. А теперь… Можно и на сигаретах. Лишь бы не на туалетной бумаге».

* * *

Конец шестидесятых и начало семидесятых в Театре сатиры были для Татьяны Ивановны победны и радостны. Тогда она часто повторяла фразу «Я – счастливая старуха!» Она сыграла Прасковью в «Старой деве», мадам Ксидиас в «Интервенции», Марселину в «Безумном дне, или Женитьбе Фигаро», мамашу Кураж, фрекен Бок… Наконец, тетю Тони в фееричной постановке Марка Захарова и Александра Ширвиндта «Проснись и пой!», на которой хотелось бы остановиться подробнее, ведь это не только бенефисная роль, но и точка отсчета нового витка в творчестве Пельтцер.

В 1968 году в труппу Театра сатиры была принята большая группа выпускников Школы-студии МХАТа. Среди них – Нина Корниенко, которой сразу же посчастливилось сыграть Сюзанну в «Женитьбе Фигаро», а затем Каролу в «Проснись и пой!». Была она коренастой, крепкой, спортивной, по утрам занималась в группе биомеханики. С нею в спектакль приходили молодость и задор. И хотя Татьяна Пельтцер не занималась биомеханикой, ее природная живость, подвижность, увлеченность, пластичность и жизненный опыт закономерно выигрывали в соревновании с молодостью. Стремительные проходы тети Тони по сцене, феерические взлеты по лестницам, заразительный темперамент, танцы и песни создавали в зале атмосферу праздника. Не было ни малейшего напряжения, игры в поддавки. Был только безупречный комедийный стиль, вихрь эмоций, очаровательная раскованность и свобода. Надо было видеть глаза зрителей на этом милом, бесхитростном спектакле.

Кульминацией роли и триумфом актрисы становится рассказ старой тетушки о четырех пенсиях, которые она получает от четырех мужей из разных стран. «Есть еще на свете настоящая любовь», – говорит по этому поводу тетя Тони. Диалог этот был превращен режиссерами и композитором Геннадием Гладковым в серию аттракционов, идущих всё время крещендо. Татьяна Пельтцер и Нина Корниенко играли затем этот отрывок на многих сценических площадках с неизменным успехом.

Среди множества стихотворных посланий Татьяне Ивановне в связи с этой работой наиболее интересна эпиграмма Бориса Брайнина:

Она была звездой экрана,

Когда ходили мы под стол,

Но кто так весело и рьяно

На сцене пляшет рок-н-ролл?

Ужель та самая Татьяна?

Зрителям казалось, что такой, какой Татьяна Пельтцер была на сцене, она была и в жизни: своя, близкая, понятная, что все ей давалось легко и просто. Именно мастерство, отточенное, отшлифованное годами, создавало ощущение сплошной импровизации на сцене – настолько она была жизненна, легка, заразительна. Творческая индивидуальность Пельтцер была сложной и противоречивой. Когда ее партнер менял мизансцену, пропускал реплики, отступал от установленного рисунка, Татьяна Ивановна выбивалась из привычного состояния, не могла произнести ни слова. У нее делались, по словам коллег, «несчастные собачьи глаза». А однажды, когда актер не появился на свой выход, она вообще ушла со сцены. Пельтцер чувствовала себя свободно лишь в железно установленных привычных рамках. Связи, которые укреплялись внутри спектакля между нею и партнерами, должны были быть так же прочны, как и всё в ее жизни, и вызывать необходимые ассоциации.

В партнеров Татьяна Ивановна влюблялась. Но не дай бог попасться к ней на язык: точный насмешливый взгляд, неприязнь к фальши. Она много терпела в молодости, верила в порядочность людей, не боролась за себя, пока однажды не осознала, что это прямой путь в никуда. Затопчут и даже не заметят, как. Поэтому однажды пришлось круто изменить характер. В душе многие ее не любили, и не потому, что она была ведущей актрисой. Не любили за прямолинейность, за то, что резала правду-матку в глаза, за кажущийся вздорным характер.

Замечательный актер Борис Новиков, которого однажды обсуждали на собрании труппы за пристрастие к спиртному, после нелестного выступления Пельтцер, обидевшись, сказал: «А вы, Татьяна Ивановна, помолчали бы. Вас никто не любит, кроме народа!» Новиков-то ее любил, да и она журила его ехидно, по-матерински. Но что ж поделать, если Пельтцер никогда не кривила душой и говорила только правду даже близким и дорогим.

Те, кому она покровительствовала, не чаяли в ней души. Татьяна Ивановна обожала свою парикмахершу, которой везла подарки отовсюду. Боготворила Андрея Миронова, которого считала своим сыном и была неразлучна с ним с первых дней его жизни, поэтому всем надоела своими тостами за здоровье любимца и рассказами о его появлении на свет 8 марта 1941 года. Обожала смачные анекдоты, чуть ли не солдатского пошиба, и сама мастерски рассказывала их. Память у актрисы была превосходной – на детали, на эмоциональные штрихи, на людей. При всей простоватости большинства ее героинь, она превосходно владела такими деталями, которые почти утратились в то время, – как держать веер, как им играть, как выставлять ножку в реверансе… Вспомните «Женитьбу Фигаро»! Как же это всё могло сочетаться в одном человеке?

После вечера, посвященного восьмидесятилетию Георгия Тусузова, на банкете в Доме актера присутствовал патриарх эстрады Алексей Алексеев, который постоянно обращался к Татьяне Ивановне: «Танюша, а помните, в Харькове, когда ваша семья переехала в новый большой дом, Иван Романович устроил прием? Сидели за столом знаменитые артисты, а вы с тоненькими косичками вертелись вокруг нас и всё старались обратить внимание на то, что, верно, тогда вас потрясло несказанно: вы убегали из комнаты, и вскоре раздавался шум, бульканье, страшные звуки, как будто начинал извергаться водопад, – это вы приводили в действие чудо техники, унитаз! И хотели обратить наше внимание на эту новинку века». При этом сама Татьяна Ивановна сидела на столе, болтая ногами, и с упоением откусывала бутерброд с колбасой. В другой руке она держала рюмку, смотрела на Алексеева смеющимися озорными глазами и вновь была той озорной девчонкой.

Впрочем, не вновь. Она оставалась ею всегда. И в жизни, и на сцене, и в кино.

Актерам быть интереснее Пельтцер было очень трудно. А моложе – просто невозможно. Молодость на сцене – это не отсутствие морщин, а состояние души, когда не получается удержать бьющее через край жизнелюбие. Настоящий художник, она никогда не поддавалась распространенной женской слабости – казаться привлекательнее. И всё равно ею любовались, восхищались.

Александр Ширвиндт любит вспоминать, как после сдачи спектакля «Проснись и пой!» было решено сделать что-то неординарное, и Пельтцер предложила: «Полетим в Ленинград! К Миронову в “Асторию”! Он сейчас там снимается». И полетели. Два дня гуляли на ее деньги, потому что «заначка» оказалась только у Татьяны Ивановны. Ей всегда можно было позвонить в три часа ночи и сказать: «Поехали!» Она не спрашивала, куда. Могла только спросить, с кем. И если компания ее устраивала, отвечала: «Подъезжайте!»

В Швеции, в туристической поездке, Пельтцер носилась впереди всех, неутомимая и любопытная. Гид, усталая женщина, русская эмигрантка, поначалу была просто шокирована, а потом покорена стремительностью и не всегда цензурной речью почтенной артистки. С нее постепенно сошло чувство превосходства обеспеченной шведки над нищими русскими, и, прощаясь с ними, она плакала и тоскливо обнимала Татьяну Ивановну, а потом долго стояла на дороге, не выпуская из глаз эту чудаковатую женщину, всколыхнувшую в ней неистребимую тоску по родине, и вспоминая захлебывающийся смех старой счастливой актрисы, непринужденной, как ребенок.

В 1963 году на гастролях в Париже Пельтцер жила в одном номере со своей подругой Валентиной Токарской. Из мебели – лишь кровать и биде. По городу ходить можно было только впятером и возвращаться засветло. Но актрисы игнорировали эти указания, посещали ночные увеселительные заведения, бродили по пустынным улицам, заглядывались на знаменитое «чрево Парижа»… Так как завтрак был в восемь утра, Пельтцер однажды решила заказать его в номер. Сиплым ото сна голосом она пробасила в трубку: «Бонжур!» В ответ жизнерадостный голос отозвался: «Бонжур, месье!» Больше по-французски Татьяна Ивановна не знала ни слова и переходила на немецкий, а Валентине Георгиевне приходилось только вздыхать о своей репутации.

Как-то на важном государственном телеканале «Россия 1» показали документальный фильм о Татьяне Пельтцер, весь сюжет которого строился вокруг слова «одиночество». Мол, актриса так страдала от одиночества, так переживала из-за отсутствия семьи, плакала в подушку по ночам… Будто авторы фильма подсматривали за ней из коридора или наблюдали через окно. Друзья и коллеги утверждают обратное. Никогда Татьяна Ивановна не сокрушалась по поводу своего одиночества. «Все ваши проблемы из-за детей, этих неблагодарных, маленьких эгоистов! – басила она своим молодым подругам. – У меня их нет, и я счастлива!» Для Пельтцер важнее всего была свобода, и она наслаждалась ею в полной мере. Съемки, спектакли, телевидение, эстрада, вечера в Доме актера и Доме кино, преферанс с любимой подругой Валентиной Токарской и «кем-нибудь третьим»… О каком одиночестве может идти речь?

По советским меркам Пельтцер была весьма обеспеченным человеком. Много зарабатывала, ездила за границу, каждый год отдыхала и подлечивалась в санатории, хорошо одевалась, была всегда элегантной, следила за модой. Дома – идеальный порядок, как у истинной немки. Готовила вкусно, если не хотела, заказывала ужин в ресторане, и, хотя доставки в советские годы не было, ей в виде исключения и как постоянному клиенту привозили еду домой. Но что отличало ее от других звезд такого же масштаба – Татьяна Ивановна не признавала такси, ездила только на метро. Любила, чтобы ее узнавали и говорили комплименты.

* * *

1972 год. Вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Татьяне Ивановне Пельтцер почетного звания народной артистки СССР. Первая народная в Театре сатиры почти за полвека его существования!

Дня за два до опубликования указа новость стала известна в театре. Завлит Марта Линецкая описывала это событие так: «На четвертом этаже двери лифта с грохотом распахнулись, и оттуда высыпались возбужденные Марк Захаров, Клеон Протасов и Татьяна Пельтцер – в холщовой юбке, тапочках – прямо с репетиции “Мамаши Кураж”.

– Правда? Или это вы здесь придумали? – спросила Татьяна Ивановна как всегда насмешливо. В голосе – надежда и сомнение.

– Конечно, правда! – Все понеслись в кабинет директора.

А на другой день Татьяна Ивановна пригласила всех в “Будапешт” на Петровских линиях. Вот это оперативность! Оказалось, что у нее – день рождения, шестьдесят восемь лет. И она, по традиции, устраивает его в этом ресторане, только на сей раз семейный круг несколько расширился. Тосты, цветы, всеобщая любовь…

Потом поехали к ней пить кофе. Набилось много народа в ее квартире на “Аэропорте”. Татьяна Ивановна с темпераментом готовила стол, развлекала гостей, отчитывала нерасторопную жену брата. В маленькой прихожей тесно. У зеркала – гора телеграмм. И от Ганса – тоже длинная телеграмма на немецком языке. На стенке – множество значков. Кухня настоящей хозяйки с миллионом хитрых приспособлений, машинок, кофеварок, чайничков, самовар, наборы ножей и разной кухонной утвари.

В 11 вечера Татьяна Ивановна укатила в Ленинград на пробу в каком-то новом фильме…»

О чем жалела она в этот момент? Не дожил папаша Иван Романович. Он был бы счастлив больше, чем Танюша. И горд…

* * *

Рассказ о Татьяне Пельтцер был бы неполным без упоминания ее работ в кино. Однако, как ни парадоксально, из доброй сотни экранных образов выделить особо нечего. Великие режиссеры ее не снимали, не предлагали ей главных ролей, хотя работала в кино актриса очень много. Ей казалось, что иначе ее скоро забудут, и она в конце концов умрет с голоду. Поэтому друзья нередко заставали ее дома пакующей вещи и складывающей неизменный коврик для ежеутренней зарядки – согласилась сниматься где-то в глуши у неизвестного дебютанта: «Он, кажется, талантлив. Надо помочь…» К своим киноработам Пельтцер относилась очень трепетно, хотя иногда и кокетничала, что, мол, плохо сыграла. Однако вот что любопытно: кроме Надежды Кошеверовой и Ильи Фрэза по нескольку раз ее никто не снимал. Не знали, как использовать? Не было подходящих ролей?

Признаться, дикая перепалка перед съемкой с кинорежиссером была своеобразным допингом для Татьяны Пельтцер – через пять минут она выпархивала на площадку и обезоруживала всех своим неповторимым искусством. Ей всё прощалось, так как все видели уникальную актрису, способную вытянуть любую невнятную роль. Режиссер «Солдата Ивана Бровкина» Иван Лукинский сам признался, что роли Евдокии Бровкиной не придавалось особого значения. Лишь когда стало ясно, что фильм получился во многом благодаря актерам, когда посыпались письма, а критики восхитились работой актрисы Пельтцер, в следующей картине «Иван Бровкин на целине» роль матери писалась уже специально под нее.

В сценарии маму Бровкина звали Серафимой, но Татьяна Ивановна потребовала переименовать ее в Евдокию: «Серафима – не русское имя, не деревенское! Оно не подходит моей героине».

А сколько у нее было таких мам, бабушек, соседок, просто старух! Порой и развернуться-то было негде. Пельтцер оставалось выезжать только на собственном таланте.

В замечательной ленте «Чудак из пятого “Б”» главными героями были дети. У Пельтцер – всего два эпизода. Но в памяти зрителей навсегда запечатлелась бабушка в пижаме, весело наигрывающая на гитаре «Калинку-малинку». Или взять картину «Вам и не снилось» – набат молодежи рубежа 1970–1980-х! Татьяна Ивановна появлялась в конце фильма опять же в роли бабушки. Волевая старуха с сигаретой, со стрижкой под мальчика, философски размышляющая о проблемах воспитания подростков и яростно выламывающая двери.

Рационально и наиболее полно использовал дар перевоплощения Татьяны Пельтцер в кинематографе режиссер Илья Фрэз. Он провел любимую актрису по всем основным киножанрам от эксцентрики («Приключения желтого чемоданчика») до мелодрамы («Личное дело судьи Ивановой») и первым возвел ее в ранг прабабушки («Карантин»). Фильмы Фрэза получили немало призов, но мировое признание режиссеру помогла завоевать именно Татьяна Пельтцер. Ее отчаянная бабуля из «Желтого чемоданчика» принесла режиссеру приз Венецианского кинофестиваля. Кто еще из наших актрис мог бы в семьдесят лет танцевать на крыше, прыгать с забора, бегать с песнями по мостовым и кататься на крыше троллейбуса? Притом что это не просто клоунада, а настоящая актерская игра, перевоплощение, мимика, каскад шуток.

Неудивительно, что однажды Татьяна Ивановна пришла к роли Бабы-яги. Конечно же, доброй. В киносказке Михаила Юзовского «Там, на неведомых дорожках…» Варвара Егоровна живет, естественно, в избушке на курьих ножках, носит холщовое платье, по-деревенски повязывается платком. Рядом – метла, правда, теперь Варвара предпочитает путешествовать на быстроходной печке, потому что «на метле, – как говорит она, – не удержусь, пешком не пойду, а в ступе – холодно». Увлеченно, по-хозяйски собирается выручать царя Макара, загружает печку всем необходимым. И, когда мальчишка-внучок обрушит на головы злодеев все эти горшки с горячей картошкой, ухваты, тесто, бабка будет азартно подбадривать его.

* * *

Творческий почерк Пельтцер сочетал в себе заразительно веселое и лирическое, тонкий лукавый юмор и грубоватый, сочный комизм. Любое сюжетное положение актриса доводила до логического завершения, выжимая из него все сатирические или комедийные возможности. Делала она это мастерски, легко, весело. Хотя в процессе репетиций Татьяна Ивановна всегда работала сложно, мучительно для себя и для окружающих, испытывая постоянное недовольство собой. Александр Ширвиндт однажды поделился такими воспоминаниями о Пельтцер: «Все репетиции она начинала с недоверия, брюзжания, якобы непонимания: “Зачем? Куда? Я не понимаю! Я старая! Отпустите меня!” Доведя до ужаса всех и себя, разобрав пьесу по косточкам, она говорила: “Ну ладно!” и замечательно играла. На худсоветах репертуар обсуждался так: взять советскую пьесу, классическую и… пьесу для старухи. С ее уходом наш театр потерял неизмеримо больше, чем ведущую актрису…»

Татьяна Пельтцер ушла из Театра сатиры в 1977 году. Ушла со скандалом, рассорившись на репетиции спектакля «Горе от ума» с главным режиссером Валентином Плучеком. Актриса давно точила на него зуб. По ее мнению, Плучек не уделял ей должного внимания. Всё лучшее, что сыграла Пельтцер на этой сцене, поставили другие режиссеры. В частности – Марк Захаров.

«Когда мы начали репетировать “Доходное место”, – вспоминал Захаров, – Татьяна Ивановна встретила меня словами: “Ну почему, как только человек ничего не знает и не умеет, так сразу идет в режиссеры!” А потом она мне подарила заботу, стала оберегать. Она считала, что людей, от которых многое зависит в жизни коллектива, надо жалеть, чтобы и они чувствовали внимание и заботу.

Когда мы с Александром Ширвиндтом начинали ставить “Проснись и пой!”, то хотели сделать на основе ее роли некий концерт, который продемонстрировал бы пластичность, врожденный слух, музыкальность актрисы. Но с Татьяной Ивановной это не проходит. Она создает характер житейски точный, психологически достоверный. Она не дает тетю Тони в обиду, потому что знает таких стойких женщин. И она играет власть над возрастом, укрощение возраста, а не демонстрирует свои технические актерские возможности. Она дает урок тем, кому далеко за шестьдесят, урок любви к жизни…

Мы с Григорием Гориным мучительно искали для телевизионного фильма “Формула любви” героя, который был бы антиподом графа Калиостро, авантюриста и злого гения. И когда решили, что это будет тетушка Федосья Ивановна и что будет ее играть Татьяна Пельтцер, всё встало на свои места. Это только она, решили мы, сумеет совершенно естественно оставаться веселой и живой в гротескных ситуациях, в экстремальном режиме и противостоять магическим проискам заезжего итальянца. И мы не ошиблись. Моей любимой актрисе не надо было ничего объяснять и показывать – она давно знала эту самую “формулу любви”. Только вычертила она ее не на бумаге, а в собственном щедром и многострадальном сердце. Она научилась самому хлопотному и непростому делу на Земле – любить людей».

Марк Захаров поставил с Татьяной Ивановной пять спектаклей. Все имели шумный успех. Поэтому с его уходом актрисе стало чего-то недоставать. Между ней и Плучеком словно кошка пробежала. Его начала раздражать манера поведения Пельтцер на репетициях, и она стала вести себя еще невыносимее. В свободное время народная артистка страны играла в спектаклях «Ленкома», что Валентин Николаевич не позволял никому. В конце концов на репетиции спектакля «Горе от ума» разразился страшный скандал, свидетелем которого, благодаря радиотрансляции, стал весь театр.

Татьяна Пельтцер ушла не столько в молодежный театр имени Ленинского комсомола, сколько конкретно к Марку Захарову.

Этот переход воспринимался тогда многими как поступок безрассудный. После тридцати лет работы в популярнейшем столичном театре, где рядом с другими любимцами публики она оставалась лидером, вдруг поменять всё на свете и начать жизнь сначала – для этого нужен особый характер.

Марта Линецкая в своих записках попыталась немного проанализировать этот поступок: «Учителей в обычном понимании этого слова у Татьяны Ивановны не было. Но были великолепные актеры, у которых она училась прямо на сцене, участвуя в спектаклях еще ребенком, а затем не пропуская спектаклей с их участием. Да и дома иных разговоров не было. Когда я читала главу о театре Корша в книге актрисы Н. Смирновой, где была представлена Блюменталь-Тамарина в последние годы ее жизни, то меня поразило сходство взглядов, манеры поведения, способа общения с людьми старейшей актрисы с Татьяной Ивановной сегодня, когда они стали как бы ровесниками. Смешно было бы думать, что Пельтцер подражает, но основы культуры, профессиональной и житейской, корни – одни, корни прекрасного русского искусства. Марк Захаров гордился, что его молодой театр связан с этим великим искусством через Т. И. Пельтцер. А в Театре сатиры Плучек – мейерхольдовец – не любит… что не любит – это пустяки, – не видит (а, следовательно, не дает ролей в своих спектаклях) Татьяну Ивановну, так как ее метод – метод театра Корша, метод старого театра! – неинтересен, враждебен ему. Вот так на протяжении века расходятся волны бурных двадцатых годов советского театра. А в следующих спектаклях самого Плучека, таких как “Родненькие мои”, “По 206-й…”, “Гнездо глухаря” Татьяна Ивановна была бы на своем месте с освоенной, углубленной разработкой психологической ткани роли, с органическим юмором и неистребимым оптимизмом восприятия жизни, в чем, кстати, они схожи. Слишком рано разошлись мастера…»

* * *

В Театре имени Ленинского комсомола Пельтцер сыграла немного. Бенефисной стала роль старухи Федоровны в пьесе Людмилы Петрушевской «Три девушки в голубом». Было очень странно видеть актрису в образах Клары Цеткин («Синие кони на красной траве») и Надежды Крупской («Диктатура совести»). Татьяна Ивановна постоянно забывала или путала чуждые ей тексты, переживала, плакалась подругам. Но что поделаешь, если достойных для нее ролей в молодежном театре просто не было. От «Дорогой Памелы» она наотрез отказалась – не приняла ни трактовку пьесы, ни ее постановщика. Всё внимание актрисы сконцентрировалось на небольших ролях, а то и вовсе на эпизодах, где Татьяна Ивановна не только не затерялась, но порой «перетягивала на себя все одеяло». Театральный критик Роман Должанский так описал выходы актрисы в ее последних спектаклях: «Ее участие всегда повышает температуру спектакля, фокусируя его энергию. Так происходит в “Мудреце”. Все линии этой перенасыщенной неожиданностями постановки вдруг причудливым образом встречаются в двух точках – двух выходах Пельтцер – Манефы, после ее ухода разбегаясь в беспорядке… Пельтцер владеет тайной, позволяющей ей всего лишь несколькими шагами по сцене и двумя репликами подвести заблудившийся спектакль, словно взяв его за руку, к искомому источнику гармонии…»

Татьяна Ивановна всегда с интересом смотрела спектакли молодых и, хотя нечасто разделяла их увлечения, с искренним уважением относилась к их поискам, восхищалась трудолюбием и самоотдачей. Она постоянно звала в гости молодых и «безнадежных», помогала им материально. Но в принципиальных вопросах спуску не давала никому. Однажды на гастролях Театра сатиры в Магнитогорске, которые совпали с большим праздником металлургов – двухсотмиллионной плавкой стали, актеры были приглашены на торжества и должны были дать небольшой концерт на заводском дворе во время обеденного перерыва. Жара стояла страшная, молоденькие актрисы высыпали гурьбой из гостиницы – веселые, по-летнему ярко разодетые, в туфельках на босу ногу. Надо было видеть разъяренное лицо Татьяны Ивановны, подтянутой, элегантной, причесанной, как для выступления в Колонном зале Дома союзов. Поток яростных осуждений посыпался на головы актрис, неповторимые эпитеты припечатали расхлябанность и неуважение к зрителям – их старая актриса усмотрела в небрежных прическах, непродуманных туалетах и особенно в отсутствии чулок.

Бабка, «баушка» – так звали Татьяну Ивановну в «Ленкоме». Играя эпизодики в модных спектаклях, Пельтцер не скучала. На репетициях по-прежнему ругалась с режиссерами, на собраниях заступалась за молодежь. Когда Александра Абдулова хотели уволить за нарушение дисциплины, она со свойственной ей прямотой обратилась к коллегам: «А на кого ходить-то будут? На тебя, что ли? Или на тебя? Или, может, на вас?!» Собрание тут же прекратилось, и Абдулов остался в труппе навсегда. А потом выводил ее под руку на последнем спектакле «Поминальная молитва». И шептал на ухо текст, который восьмидесятивосьмилетняя актриса уже не помнила. И ни у кого мысли не возникало отправить «баушку» на покой и лишить сцены. Зрители хотели ее видеть, коллегам было важно ее присутствие, Захарову – дорого ее имя на афишах.

Когда актрису избрали депутатом Фрунзенского райсовета, к ней потекли тысячи людей с самыми разными просьбами, и никому она не отказала. Между съемками и репетициями Татьяна Ивановна принимала просителей, общалась с ними по-деловому, не выпуская из губ «Мальборо». Квартиры, телефоны, льготы – выбивала всё. В театре их с Евгением Леоновым называли «тяжелой артиллерией», два народных артиста ради коллег готовы были по первому зову ехать куда угодно.

Она умела дружить и ценить дружбу. С радостью бежала на встречу с Фаиной Георгиевной Раневской, в гости или на спектакль, не уставая восхищаться великой актрисой и повторять ее остроты. С Валентиной Георгиевной Токарской могла ночи напролет играть в преферанс. Пельтцер всегда проигрывала, страшно злилась, материлась, но Токарскую обыграть было практически невозможно, и всё равно азарт брал верх.

На восьмидесятилетии Пельтцер в Киеве в саду был накрыт огромный, роскошный стол, за которым вместе сидели актеры Театра сатиры и «Ленкома». В разгар веселья на противоположном от юбилярши конце стола появился красивый, элегантный мужчина и попросил разрешения чокнуться с Татьяной Ивановной. Все растерялись, а именинница нырнула под стол и через секунду появилась возле гостя с полной рюмкой. Оркестр заиграл танго, и они отправились танцевать. Такой и только такой могла быть Татьяна Ивановна Пельтцер – молодой, энергичной, неунывающей.

Поэтому эффект разорвавшейся бомбы несколько лет спустя произвела небольшая заметка в «Московском комсомольце» под названием «В палате с душевнобольными». В ней говорилось, что всеми любимая артистка с приступом атеросклероза помещена в клинику имени Ганнушкина в общую палату, где местные сумасшедшие не приняли ее и даже избили.

Первыми в больницу к Пельтцер примчались друзья из Сатиры – Ольга Аросева и директор театра Мамед Агаев. В своей книге Ольга Александровна описывала их свидание так: «Прощаясь, Татьяна прижалась ко мне совсем беспомощно и шепнула: “Ольга, забери меня отсюда!” Мы все, директор театра, она и я, в голос зарыдали – так невыносимо было уходить…» Через несколько дней актрису перевели в другую, более престижную больницу.

Прецедент повторился через год. Татьяна Ивановна вновь оказалась в больнице. Там, предоставленная самой себе, неуемная и непоседливая, она упала и сломала шейку бедра. Для восьмидесятивосьмилетнего человека исход оказался самым печальным…

* * *

Последние годы Татьяны Пельтцер трудно назвать счастливыми, у нее уже почти никого не осталось. На руках умер отец, на руках умерла мать, потом брат «Шурёночек». Он был выдающимся конструктором. Еще в 1938 году имя Александра Пельтцера попало в книгу автомобильных рекордов, ведь он сам испытывал свои изобретения. А после войны Минавтопром СССР создал при Центральном конструкторском бюро Главмотовелопрома бригаду под руководством Александра Ивановича, целью которой было создание специализированного гоночного автомобиля для установления международных рекордов скорости. В общей сложности за неполных двадцать лет на машинах Пельтцера установили тридцать рекордов, из которых больше половины превышали международные! Упорство Александра Ивановича поражает еще и тем, что после первого рекорда на «Звезде-1», за рулем которой выступал сам конструктор, он простудился и в результате осложнения потерял подвижность ног. Это его не остановило. Жил Александр Иванович один, жена ушла после того, как он стал инвалидом. Заботу о брате взяла на себя Татьяна Ивановна, купила для него кооперативную квартиру в соседнем доме. Он умер в 1975 году.

Теряя память, Татьяна Ивановна забывала имена двоюродных сестер и подруг, которые навещали ее и дома, и в больнице. Она гладила по щеке Валентину Токарскую и плакала, оттого что не могла вспомнить ее имени.

Для ведущей актрисы театра и кино это заболевание стало настоящей трагедией. В целом здоровый человек, она продолжала курить, пить крепчайший кофе и всё время бегать. Она же никогда не ходила пешком! А уж каким крепким был ее сон – Токарская рассказывала, как однажды в гостинице к ним в открытое окно вошел голубь и сел на голову спящей Татьяны Ивановны. Она даже не пошевелилась!

В «Поминальной молитве» Пельтцер уже выводили просто так, почти без слов, как памятник самой себе. Лишь бы зрители могли лицезреть свою любимую актрису. Ей и не надо было ничего говорить. Спектакль завершался сценой, когда Татьяна Ивановна Пельтцер и Евгений Павлович Леонов вставали на колени перед зрителями, а сзади собирались все участники спектакля. И зал рыдал. Не сдерживали слез и сами артисты.

«Я счастливая старуха», – нередко говорила Татьяна Пельтцер. Мне кажется, что счастливыми были все, кто с ней работал, кто ее видел.

Читаю у Марты Линецкой:

«…1974 год. Татьяна Ивановна вернулась из гастрольной поездки в Болгарию. Вечером – спектакль “Интервенция”. Гримируется, одевается, вокруг суетятся девушки-костюмерши.

– Болгария! Лучшие мужчины были мои, – лукавит актриса. – Танцевала до упада – брюки, кофты и длинный развевающийся шарф!

Третий звонок.

– Актеры, на сцену! Актеры, на сцену! – раздается из репродуктора.

Кольцо, которое прикует алчущего полковника Фредамбе, надето, шляпа, опущена черная вуаль на посерьезневшее и как-то заострившееся лицо мадам Ксидиас, перчатки, сумочка. Оценивающий взгляд на себя в зеркало – всё в порядке. Фраза оборвана на полуслове. Где вы, милая Татьяна Ивановна, упоенно рассказывающая о Болгарии?

Растворилась. Есть лишь черно-синяя мадам Ксидиас с колючими глазами, величественной осанкой, источающая холод и презрение. Фантастический скачок в 1919 год, в Одессу времен оккупации, в иные заботы, сферы и отношения.

О эти мгновенные метаморфозы за кулисами! Эти разговоры, прерванные на полуслове…»

Мария Капнист

Мария Ростиславовна Капнист – одна из самых чудесных и в то же время страшных легенд Украины. Урожденная графиня Мариетта Капнист-Серко, воспитанная в лучших традициях русской и украинской культуры, в первые же годы советской власти потеряла всё: дом, близких людей, а позднее и свободу. Больше пятнадцати лет каторжных работ в самых дальних и страшных уголках страны, разлука с маленькой дочкой, утрата красоты, а вместе с нею и отречение от единственной на всю жизнь любви… Любой другой человек на ее месте сломался бы, но Мария Капнист выдержала все испытания. Выдержала и нашла в себе силы заняться любимым делом. Она пришла в кино и своей оригинальной, выразительной внешностью привнесла в него то недостающее звено, ту неповторимую эмоцию, о которой давно мечтали наши режиссеры. Ее умоляли приехать на съемки за сотни километров ради двадцати секунд экранного времени: только она, появившись в кадре, могла создать необходимый эффект.

После фильма-сказки «Руслан и Людмила», принесшего Марии Ростиславовне успех и признание, ее стали приглашать на роли в картины «Бронзовая птица», «Шанс», «Иванко и царь Поганин», «Новые приключения янки при дворе короля Артура», «Дикая охота короля Стаха», «Цыган», «Ведьма». Но главным смыслом последних лет ее жизни стала попытка вернуть Украине память о славном роде Капнистов.

В начале 1993 года я нашел телефон Марии Ростиславовны и позвонил ей в Киев. Будучи студентом, я не имел возможности съездить к ней на интервью, а потому хотел всего лишь познакомиться и заручиться обещанием любимой актрисы встретиться, когда она окажется в Москве на съемках или кинофестивале. Меня поразили ее молодой, звонкий голос и удивительная доброжелательность. Не особо вникая в суть моего звонка, Капнист рассказывала о чем-то своем, что волновало ее на тот момент больше всего, а также восхищалась молодыми кинематографистами, которые почему-то приглашают ее в последнее время все чаще.

Несколько месяцев спустя я снова позвонил Марии Ростиславовне. Мне пришла в голову идея не дожидаться возможности самому записать интервью с ней, а передать диктофон и список вопросов приятелю-студенту, который собирался в свой родной Киев на каникулы. На этот раз актриса была чем-то сильно взволнована, отвечала невпопад и просила за какого-то незнакомого мне человека: «Передайте всем там, в Москве, что он ни в чем не виноват, что он очень хороший, извинитесь за меня…» Я обещал, хотя ничего не понял… Актриса, в свою очередь, пообещала дать интервью.

Когда мой приятель вернулся с каникул, то сообщил, что Марии Капнист больше нет. Он не успел с ней встретиться…

* * *

На острове Занте (Закинфе) в Ионическом море находятся руины первого родового замка Капнистов («Капниссос» по-гречески, «Капнисси» по-итальянски). Славу представители этого греческого семейства стяжали в битвах с турками на венецианской службе, и в 1702 году дожем Венецианской республики Альвизе II Мочениго Стомателло Капнисси возведен был в графское достоинство. На фамильном гербе появился девиз: «В огне непоколебимы».

Внук Стомателло, Петр Христофорович, воевал с турками на стороне российского императора Петра I, причем без согласия венецианского правительства. Он остался на Украине и вскоре умер. Его сын Василий, переписав свою фамилию на «Капнист», командуя отрядами казаков, прославился в сражениях под Очаковом в 1737 году. За боевые заслуги императрица Елизавета Петровна высочайше пожаловала Василию Капнисту родовые земли на Полтавщине и среди них – имение Обуховку на реке Псел. Там появились на свет шестеро его сыновей, младший из которых, Василий Васильевич, родившийся в феврале 1758 года, впоследствии стал великим украинским поэтом и драматургом. Но отца своего он не знал: Василий Петрович погиб в августе 1757-го в Пруссии, в бою под Гросс-Егерсдорфом. Погиб страшно – прусаки изрубили его так, что даже тела не нашли. На родину привезли лишь его правую руку с фамильным перстнем и стиснутой саблей – подарком Елизаветы Петровны. По легенде, матерью поэта была не Софья Андреевна – жена Василия Петровича, а крымская турчанка, красавица Сальма. Она не смогла перенести смерти любимого и бросилась со скалы в море. Отец Сальмы, сходя с ума от горя, проклял род Капнистов до седьмого колена.

Славу фамилии Капнист укрепил и продолжил Василий Васильевич. В военной школе и в период службы в лейб-гвардии Преображенском полку он подружился с Гаврилой Державиным, Николаем Львовым, и вместе они организовали один из первых литературных кружков, настроенных против самодержавной политики Екатерины II. Со временем он переехал на Украину, был губернским предводителем дворянства в Киеве и Полтаве, генеральным судьей Полтавской губернии, директором народных училищ. Автор блистательной комедии «Ябеда», едких сатирических поэм и стихов, страстный борец с крепостничеством, Василий Васильевич всех своих крестьян отпустил на оброк. Дружил с декабристами, тем более что в их ряды вступили его сыновья Семен и Алексей. Среди тех, кого Василий Капнист благословил на литературные подвиги, был и Николай Васильевич Гоголь.

В роду Капнистов дети рождались обильно. Сыновья женились, дочери выходили замуж, заводя родственные связи с Апостолами, Голенищевыми-Кутузовыми, Новиковыми, Гудим-Левковичами и многими другими благородными фамилиями. Среди них следует выделить род знаменитого запорожского атамана Ивана Дмитриевича Серко. Его мы видим на знаменитой картине Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». В XVII веке турки и татары называли его «урус-шайтаном». Из полсотни битв он не проиграл ни одной. И что любопытно: сражался он с татарами в те же годы, что и Стомателло Капниссос – с турками. Может, они и знали что-либо друг о друге – об этом ведает лишь один Бог. Как бы то ни было, спустя три столетия в Петербурге обвенчались граф Ростислав Ростиславович Капнист и прапраправнучка Ивана Серко Анастасия Дмитриевна Байдак.

Девятого марта (по старому стилю) 1913 года у Ростислава Ростиславовича и Анастасии Дмитриевны родилась дочка Мариетта, впоследствии знаменитая украинская актриса Мария Капнист. Всего же в семье было пятеро детей. Жили они на Английской набережной в шикарном доме, где всегда царили любовь и взаимопонимание. В гости к Капнистам приезжали самые известные и уважаемые петербуржцы, среди которых был и Федор Шаляпин, влюбленный в Анастасию Дмитриевну. Благородная, красивая женщина, она прославилась тем, что в присутствии всего двора дала пощечину Григорию Распутину; знала восемь языков, умела поддержать любой разговор, и знаменитый певец не отходил от своей дамы сердца, целовал ручки и сыпал комплиментами. Мудрый супруг, человек не без юмора, смотрел на это сквозь пальцы: «Что ж поделаешь, артисты не могут жить без вдохновения…»

Обратил внимание Шаляпин и на юную Мирочку (как звали Марию Ростиславовну родные и друзья). Он давал ей уроки вокала, сценического движения и хвалил первую роль – пажа в домашнем спектакле. Еще одной наставницей будущей актрисы стала «великая босоножка», знаменитая балерина Айседора Дункан. Казалось, жизнь будет такой размеренной и счастливой всегда…

* * *

Революция 1917 года не стала для Капнистов неожиданностью. Как и многие демократично настроенные дворяне, Ростислав Ростиславович верил, что она внесет что-то новое, свежее в жизнь страны. Он помогал революционерам материально и, пользуясь графским титулом, не вызывая подозрения, перевозил из-за границы большевистскую «Искру». Но жить в Петербурге становилось всё тяжелее, и вскоре Капнисты переехали в Судак.

Чудный сад, виноградники и винные погреба с бочками прекрасного крымского вина, большая домашняя библиотека – таким запомнился Марии Ростиславовне этот город. Добрая и мудрая бабушка, красивая и гонористая мама, душевный и справедливый отец – такими остались в ее памяти родные.

Отца Мирочка боготворила. Когда в 1920 году большевики заняли Крым, он должен был, как и все дворяне, ходить к властям отмечаться. Мира каждый раз выбегала за ворота и ждала, вглядываясь вдаль до боли в глазах, – не идет ли папа. И он приходил. Брал малышку на руки и смеялся: «Ну что ты, маленькая? Волновалась? Зря. Всё же хорошо, я дома».

А однажды ни с того ни с сего на столе лопнул стакан. Сам рассыпался на мелкие кусочки, будто кто его ударил. И отец не вернулся. Его вместе с другими «ненадежными» арестовали и бросили в тюрьму. Родственники несчастных целыми днями не отходили от дверей, и девочка надеялась если не увидеть, то хотя бы услышать голос отца.

Ростислава Ростиславовича расстреляли зимой 1921 года, как и многих крымских дворян. В Судак пришел карательный отряд во главе с будущим героем-полярником Иваном Папаниным. Бывало, что за одну ночь уничтожали сотни человек… Не вынеся горя, едва ли не в тот же день умерла его старшая дочь Лиза. Сыновьям Андрею и Георгию пришлось скрываться. На глазах Марии убили тетю. Один из палачей указал своему напарнику на девочку: «Смотри, какими глазами она на нас смотрит. Пристрели ее!» Но она уже все порядки знала и отчаянно закричала: «Вы не можете! У вас нет приказа!» Анастасию Дмитриевну прятали в оврагах. У нее был мальчишечий характер, она рвалась в бой, но все понимали – отпускать женщину нельзя. В дом приходил даже председатель ВЧК Дзержинский, приятель Капнистов. «Железный Феликс» сажал девочку на колени и вкрадчиво спрашивал: «Мирочка, скажи мне, где мама? Ей будет хорошо!» Но Мария оказалась «железнее» и не выдала мать. Каратели ушли…

В 2003 году в Симферополе вышла в свет книга профессора Таврического национального университета им. В. И. Вернадского, доктора исторических наук С. Б. Филимонова «Тайны крымских застенков». В ней опубликованы материалы следственного дела отца Марии Ростиславовны. Оно насчитывает семнадцать листов. Какая же антисоветчина была изъята чекистами на даче Капниста при обыске? В протоколе зафиксировано, что «для доставления в Особый Отдел… взято одиннадцать пачек папирос, две коробки табаку, восемь книжек курительной бумаги, пять штук свечей, один пояс, одна военная шуба». И это – всё…

Тридцать первого декабря 1920 года, в самый канун Нового года, Р. Р. Капнист был первый и единственный раз допрошен. Протокол допроса уместился в девять строк. Из него явствует, что Капнист приехал в Крым из Полтавской губернии в 1917 году на лечение в связи с переломом ноги, что в Крыму он занимался виноградарством и виноделием, что в Комитете помощи беженцам он не состоял. Неделю спустя, 7 января 1921 года, в качестве свидетелей были допрошены двое молодых рабочих, которые показали, что граф Капнист якобы принимал активное участие в «восстании татар против Советской власти в 1918 году». И хотя никаких доказательств в подтверждение этого обвинения приведено не было, следователь им поверил. Да и как не поверить, ведь свидетели – чернорабочие, стало быть, стопроцентные пролетарии и, значит, свои…

На следующий день, 8 января 1921 года, военным следователем Особого Отдела при Реввоенсовете 4-й армии было составлено заключение по делу Капниста (изобилующее грубейшими орфографическими ошибками: «вырозившись», «востание», «тотары», «неправельное», «отказоваеться», «обвенение», «беженцов»; вместо «Советской России» – «совета росии»…). Граф Р. Р. Капнист обвинялся в следующем: 1) в помощи Добровольческой армии, выразившейся в устройстве склада медикаментов; 2) в активном участии в татарском восстании 1918 года; 3) в помощи беженцам из Советской России, выразившейся в устройстве столовой для них. Дело Капниста передавалось на рассмотрение тройки. Постановление тройки в качестве отдельного документа в деле отсутствует, лишь в левом верхнем углу «Анкеты для регистрации лиц, прибывших в Крым после 1917 года», заполненной Капнистом 23 декабря 1920 года, карандашом начертано: «Расстрелять».

В 1995-м, 74 года спустя, Ростислав Ростиславович Капнист был реабилитирован. Марии Ростиславовны к тому времени уже тоже не было в живых…

После ареста отца семья ужасно голодала: мололи виноградные косточки, спасались дельфиньим жиром – знакомый рыбак поймал дельфина и поделился добычей с Капнистами. Дом был разграблен матросами, не осталось даже посуды. Мира ежедневно ходила учиться за пять километров, потому что графским детям разрешалось посещать только определенную школу.

Спустя несколько лет красный террор воцарился вновь, и теперь он распространился на оставшихся в живых членов семей. Крымские татары, очень высоко чтившие память любимого графа Капниста, помогли его вдове и дочке Мирочке бежать из Судака в татарской национальной одежде.

* * *

В шестнадцать лет Мария Капнист попала в Ленинград. Там она поступила в Театральную студию Юрия Юрьева, а после ее расформирования уехала в Киев. Занималась на финансовом факультете Института народного хозяйства, но учиться на финансиста оказалось скучно, и Капнист вновь вернулась в Ленинград, в Ленинградский театральный институт. Педагоги обещали ей большое будущее, разрешали выходить в массовках на профессиональной сцене.

Там же, в Ленинграде, состоялись две знаменательные встречи. Первая – с другом детства Георгием Холодовским, женихом ее покойной сестры Лизы. Он едва узнал в стройной красавице с косами до пят ту маленькую озорницу Мирочку, докучавшую влюбленной паре своими проказами. Начинающая актриса и молодой инженер-энергетик стали неразлучны и вскоре полюбили друг друга.

Тогда же произошла вторая встреча – с Сергеем Кировым, которого обожала вся молодежь Ленинграда, и Мария в том числе. Киров хорошо знал семью Капнистов и, встретившись с ее младшей представительницей, стал расспрашивать обо всех. Мария поведала ему о своих несчастьях, чем вызвала страшное негодование с его стороны. Он пообещал разобраться в этой истории и первым делом устроил Анастасию Дмитриевну к себе переводчицей.

В декабре 1934 года Кирова убили, и начались страшные чистки. Среди «неблагонадежных элементов» оказалась и Мария Капнист. Ей так и не дали доучиться. Судьба кидала девушку из Ленинграда в Киев, из Киева – в Батуми, а в промежутках – за решетку. Арестов было несколько. Однако в этих условиях Мария Ростиславовна не оставляла занятий музыкой и театром, увлекалась спортом, работала бухгалтером. Стройная, красивая, эксцентричная, она называла себя «итальянкой». Так и писала в анкетах. Имя – «Мариетта». Национальность – «русская, по паспорту – итальянка». Сословие – «служащая, из графской семьи». Одних этих данных было достаточно, чтобы состряпать статью «шпионаж в пользу иностранных разведок». Нужен был лишь повод. И он не заставил себя ждать.

В начале 1941 года работник Батумского горсовета Мария Капнист участвовала в спортивных состязаниях по легкой атлетике, на которых присутствовал Лаврентий Берия. После – торжественный прием. Марию пригласили якобы для вручения награды и привели в отдельную комнату, оставив один на один с невысоким неприятным типом. Девушка не признала в нем Берию. Да если бы и узнала, это бы не изменило ситуации. Мария настолько была верна своему Георгию, что ударила похотливого мерзавца по лицу изо всей силы. Рука у нее уже тогда была тяжелой. Берия пулей вылетел вон и заорал: «Охрана! Чтобы я ее больше никогда не видел и ничего о ней не слышал!» Это означало одно – самые страшные лагеря. «За антисоветскую пропаганду и агитацию» Марии-Мариетте Капнист дали восемь лет. Могла ли она тогда подумать, что это только начало…

* * *

Эшелон в Баку, переправка в Карабас, сорок километров пешком в Долинку, в управление Карлага. Этапы, пересылки, лагеря… Многое пришлось пережить хрупкой молодой женщине. «Знаете, сколько я весила до лагерей? – любила спрашивать она собеседников. – Девяносто кило! Я была стройная, с высокой грудью и тугая вся, как резиновый мячик. А косы – каждая в руку толщиной!»

На одном из этапов ей обрезали эти чудные косы, выбили зубы – чтобы не кусалась. В Карлаге заключенные делали саманные кирпичи – это была изнурительная работа в невыносимой жаре. А тут еще одна беда: на Марию положил глаз начальник лагеря Шалва Джапаридзе. Вызвал как-то к себе и попытался повалить на кровать. Мария что было сил ударила его ногой в пах и выскочила вон. Натолкнулась на охранника из лагерных: «Кажется, я Шалву убила…» – только и вымолвила. «Вот счастье, – ответил охранник. – Туда ему и дорога». Но Шалва оклемался и приказал кинуть строптивую девчонку в мужской лагерь к уголовникам. А те могли делать, что им вздумается, – они наказаний не несли.

Мария отважно встретила новую опасность, закричала: «Черви вонючие! Чем вы тут занимаетесь? Война идет, на фронте гибнут ваши братья, а вы дышите парашей, корчитесь в грязи и над слабыми издеваетесь! Было бы у меня оружие…» Один из подонков предложил сразу убить ее, но вдруг раздался голос: «Мария! Не признаешь меня?» На счастье, в бараке оказался бандит, некогда прятавшийся на квартире у Капнистов в Петрограде. Эта неожиданная встреча спасла ей жизнь, однако на другой день Марию жестоко избили конвоиры.

Вскоре Капнист переправили в Джезказган на добычу угля. Каторжан опускали в бочках в шахту на заре, а поднимали глубокой ночью. Нестерпимо болели руки, ноги, спина. Белого света каторжане не видели месяцами. Мария Ростиславовна была бригадиром.

В лагерях, как известно, перебывало немало писателей, артистов, режиссеров. В невыносимых условиях они ставили спектакли, стараясь хоть как-то поддерживать дух и силы товарищей по несчастью. Да и сами этим держались. Мария подружилась с писателем Даниилом Фибихом и вдовой адмирала Колчака Анной Темировой. Поздними вечерами разыгрывала перед каторжанками пьесы – «Бесприданницу» или «Без вины виноватые», пересказывала сказки, жизненные истории и книги. «Графа Монте-Кристо» и другие романы растягивала на три-четыре вечера. Женские сердца теплели, глаза оживали, и всем становилось немного легче. «Ангелочек наш», называли Марию каторжанки.

Однажды, оказавшись в больнице, актриса стала свидетельницей вопиющего цинизма больничной обслуги. Смертность была чрезвычайно высокая, а похороны занимали на удивление мало времени. Очередную покойницу быстро укладывали в гроб, но, как только вывозили из лагеря, «выгружали» из гроба в ущелье и возвращались с «тарой» назад – чтобы использовать ее еще и еще раз. Сама не своя, Капнист побежала к начальству: «У меня связи в Москве! Не прекратите издевательство над мертвыми – доложу…»

Много лет спустя киевский актер Анатолий Подгородецкий, друживший с Марией Ростиславовной, встретился с братом бывшего лагерного начальника Джапаридзе, Леонидом Трифоновичем, который работал врачом. Тот нехотя отвечал на вопросы. «Почему Капнист так часто попадала в карцер?» – спросил Подгородецкий. «Она была вызывающе недисциплинированна! Ее поведение не поддавалось контролю, – хладнокровно ответил психиатр. – Даже ледяные ванны не могли урезонить ее». Актер не сдавался: «А вы не задумывались о том, что у нее психология была не стадная, она же аристократка!» Ответ был еще более холодным: «Кто об этом тогда думал? Они все приходили в одинаковой одежде с нашитыми номерами».

Выживать в этих страшных условиях Марии Ростиславовне помогал ее друг Георгий Холодовский. Куда бы ни заносила актрису судьба, он разыскивал ее и присылал посылки с сухарями, сухофруктами, луком, спасая от голода и цинги. И каждый год 22 марта, в день рождения, она получала от него традиционный, любимый с детства подарок – выпеченных из теста жаворонков. Такова православная традиция – поминать в этот день сорок Севастийских мучеников. Для Капнист это было еще и воспоминание о счастливом времени, надежда на спасение…

* * *

На рудниках Джезказгана в апреле 1949 года Мария Ростиславовна родила дочку Раду. Отцом стал влюбленный в Марию польский шляхтич Ян Волконский. Когда-то этот представитель «отломанной ветви генеалогического древа» поддержал советскую власть, за что и поплатился. Он долго ухаживал за Марией, но ее сердце было отдано Георгию. Однажды в степи, где женщины пасли овец, случился пожар. Ян кинулся в огонь и спас любимую. Мария навещала его в больнице и как-то спросила: «Что я могу для тебя сделать?» Ян ответил, не задумываясь: «Роди мне дочь. Она будет самая счастливая!»

Их разлучили быстро. Капнист отправили на медные рудники в надежде, что преждевременные роды скроют неприятности, о которых надзиратели должны уведомлять начальство письменно. Рада родилась за четыре месяца до освобождения матери. Яна через два года расстреляли. За его могилой ухаживает польская диаспора.

Когда закончился первый срок, графиню с младенцем отправили на поселение в Красноярский край. Но это не облегчило ее жизни. Женщине с маленьким ребенком никто не хотел предоставить даже угол. На работу в клуб ее не брали по идеологическим соображениям, а к физическому труду после восьми лет лагерей Капнист способна не была. Она написала в управление КГБ письмо, полное отчаяния. В нем есть размышления о самоубийстве, но при этом у женщины еще хватило иронии на такие строки: «Даже если я бы была виновата, то честно отбыла срок наказания в лагерях, о которых вспоминаю с большой теплотой. Там я ударно трудилась и была обеспечена всем». Марии Ростиславовне разрешили переехать в село Казачинское Красноярского края, где она сразу начала «проводить антисоветскую агитацию». В приговоре по новому делу перечислено несколько случаев, проявляющих ее недовольство властью. Например: «В апреле 1950 года Капнист в присутствии Сальковой возводила клевету на советскую власть, материальные условия жизни колхозников, при этом восхваляла жизнь народов в одной из капиталистических стран». Дело собирали постепенно, опять дожидаясь удобного случая.

Ситуацию усугубило то, что Рада приглянулась прокурорше: «Продай мне девочку, она у меня человеком станет. А ты ей что можешь дать?» Мария решительно отказывалась, а страх леденил сердце.

Когда Рада немного подросла, Мария Ростиславовна пошла на мужские работы, чтобы иметь возможность кормить ее и одевать. Заметив, что дочь почему-то плачет каждый раз, когда ее ведут в детский сад, она заподозрила неладное. В очередной раз воспитательница с бурной радостью выскочила навстречу, в очередной раз Рада сжалась в комок и вцепилась в маму, но Мария Ростиславовна не ушла, а спряталась за дверью. И когда услышала крик дочери, заглянула в комнату. Воспитательница била ее по личику, щипала, трясла и кричала: «Я выбью из тебя врага народа!» Мария Ростиславовна вбежала в комнату и избила обидчицу. Вот тут ей и дали новый срок – десять лет.

В марте 1953-го умер Сталин. Всех выстроили на лагерном плацу и сообщили эту скорбную весть. Кто-то плакал, кто-то кричал, стонал, падал в обморок. Мария Капнист танцевала вальс. К счастью, решили, что она сошла с ума.

Освободили, конечно, не всех. Капнист назвали фашисткой и приговор не отменили. С дочерью разлучили.

Раду определили в детский дом. Мария Ростиславовна попросила свою лагерную подругу Валентину Ивановну Базавлук, которая уже выходила на волю, найти Раду и быть рядом с девочкой, пока сама она не окажется дома. Валентина Ивановна выполнила наказ подруги, нашла девочку, познакомилась с ней, а потом разыскала Марию Ростиславовну и успокоила.

До лагерей Валентина Ивановна была врачом-биохимиком, работала с Николаем Вавиловым, Отто Шмидтом. В заключении пришлось стать медсестрой. Женщина вулканического темперамента, она полюбила Раду как родную. Сразу после освобождения она, вместо того чтобы ехать домой в Харьков, отправилась искать правду в Москву. В Кремль. По счастливой случайности на проходной не оказалось охранника, и женщина пошла наугад по лестнице, потом по коридору, будто кто ее вел. И оказалась в кабинете Анастаса Микояна, в то время заместителя председателя Совета министров СССР. «Как вы сюда попали?» – удивился тот. Валентина Ивановна решительно ответила: «Я вам этого не скажу. Я только что после освобождения, прошла лагеря и теперь хочу знать правду. Если у вас есть что-то человеческое, объясните, почему Мария Ростиславовна Капнист до сих пор ни за что находится в заключении?» Микоян ее выслушал, даже угостил кофе с бутербродами и потребовал у помощников поднять документы.

По счастливой случайности в это же самое время за Марию Капнист ходатайствовал… Патриарх Московский и всея Руси Алексий I. Он тоже давно знал семью Капнистов, общался с Марией и ее мамой, еще будучи митрополитом Ленинградским, старался помочь. В середине пятидесятых наступило непродолжительное затишье в процессе активного наступления власти на религию, и просьба Патриарха была удовлетворена.

Через несколько месяцев, в 1956 году, постановлением Верховного суда РСФСР приговор и все последующие решения по делу Капнист были отменены, и ее дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Актриса отправилась в Москву на встречу с Георгием Евгеньевичем Холодовским. По распоряжению Патриарха Алексия ей выделили отдельный вагон с семью охранниками. В вагоне Марии Ростиславовне даже предложили принять душ. Зайдя в туалетную комнату, она увидела пожилую женщину с короткой стрижкой и чрезвычайно сморщенным, исхудавшим лицом. Выскочив в коридор, она позвала охранника: «Там какая-то старушка моется!» Охранник объяснил, что там никого нет и быть не может. Тут Мария Ростиславовна догадалась, что видела в зеркале свое отражение…

Это было страшное открытие. Каторжанам не разрешалось пользоваться зеркалами. Капнист чувствовала, что сильно похудела, знала, что постарела. Но не до такой же степени! В заключении Мария специально мазала щеки углем, чтобы на нее не засматривались уголовники, и невольно испещрила все лицо бороздами морщин. И вот теперь – старуха…

На перрон она вышла первой, в старой телогрейке, стоптанных башмаках, с узелком в руках. Она сразу увидела Георгия – годы не изменили его, высокого, красивого. Он стоял с букетом цветов и вглядывался в выходящих из вагона пассажиров. Пару раз кинул взгляд и на нее… Когда на перроне их осталось двое, он сказал: «Вас не встретили, и я не встретил». И пошел.

У Марии подкосились ноги, пересохло во рту. Ах, если бы не увидела она себя в этом поганом зеркале, может, и посмелее была бы!

И все же, найдя в себе силы, она поднялась на цыпочки и тихо сказала: «Юл, Юл!..» – как в детстве, когда играли в жмурки. Обернувшись и вглядевшись в ее полные слез глаза, он отшатнулся. Ужас, боль, страдание – всё разом отразилось на его лице. «Боже! Что они с тобой сделали!» – простонал он. А она побежала прочь, не разбирая дороги, – все равно куда, хоть под поезд… Догнав ее, Георгий услышал: «Спасибо за ту правду, которую я увидела на твоем лице».

Мария Ростиславовна уехала в Киев. С Георгием Евгеньевичем они дружили всю оставшуюся жизнь, ездили друг к другу в гости. Он не раз предлагал ей пожениться, но она не сумела забыть той встречи на вокзале и не могла позволить себе сделать несчастным любимого человека. Их платонический роман вызывал восторг у одних и осуждение у других. Когда пожилая актриса собиралась в Москву, друзья любовались ею: новые платьица, шляпки, песенки под нос. Георгий Евгеньевич уже был женат, и соседи возмущенно сплетничали, но влюбленные не замечали ничего. Они были выше этого, как и в страшные годы ссылки. Холодовский, известный ученый-атомщик, доктор технических наук, не скрывал своей связи с каторжанкой и открыто оказывал ей поддержку. Чего ж бояться теперь? Капнист жила им, горела этой любовью. И прощала его чрезмерную жесткость. Георгий обидит – Мария страдает, умирает. Георгий позвонит – Мария порхает. И не надо никакой физической близости!

Смогла бы она создать семью? Нет. Вокруг нее всегда было много людей, в доме постоянно кто-то находился, гостил, но жить с Марией Ростиславовной не смогла бы даже дочь. Энергетика, воля, привычки, чудачества диктовали ей свои условия жизни – только одна, только сама…

* * *

В Киеве у Марии Капнист не было ни жилья, ни работы. Но она выбрала именно этот город. Первое время ночевала на вокзалах, в скверах, телефонных будках. Работала массажисткой. Приходила на киностудию имени Довженко, бродила по павильонам.

Постепенно до нее доходили вести о судьбе родных. Мама, Анастасия Дмитриевна, умерла в 1945-м. Братья выжили, правда, пошли разными путями. Григорий отсидел, впоследствии стал архитектором. Андрей изменил фамилию на «Копнист» и потому смог получить высшее образование. Потом раскаивался, переживал, просил у родных прощения.

Но тут Марии Ростиславовне улыбнулась удача: благодаря тому, что в 1958 году праздновалось 200-летие Василия Васильевича Капниста, Союз писателей вспомнил о прямом потомке громаднейшего рода. Ей дали путевку в Коктебель, где она немного окрепла, отдохнула, подлечилась.

Появление в Киеве Марии Капнист не осталось незамеченным. Бледная, исхудавшая, она приковывала к себе внимание. Что уж говорить о Крыме! Там на фоне курортной публики прошедшая рудники графиня особенно ярко выделялась бесподобной фактурой. Взглянуть на нее не вздрогнув было невозможно, а ведь тогда ей не было и пятидесяти. Мария Ростиславовна, когда ее спрашивали о возрасте, отвечала: «Ах, деточка, вчера только сто исполнилось!» Люди восхищались: «Выглядите вы намного моложе!» Ей это очень нравилось. Но еще долго после возвращения друзья поражались, как долго не вымывалась угольная пыль из пор и морщинок ее лица, из мельчайших складок на кистях рук. А траурный ободок вокруг ногтей въелся намертво и держался годами…

Восстановившись, Мария Ростиславовна вновь пришла на студию, где ее заметил молодой режиссер Юрий Лысенко. Он предложил Капнист роль игуменьи в картине «Таврия». Поначалу ей было жутковато: впервые она стояла перед камерой, а потом дела пошли на лад. Она оказалась довольно самобытной актрисой с оригинальными внешними и внутренними данными. На нее обратили внимание многие режиссеры киностудии имени Довженко. Актрису приняли в штат, и началась активная работа в кино. В 1960 году Капнист дали квартиру на Гоголевской улице, и она решилась забрать к себе Раду.

В паспорте у Радиславы Капнист записано отчество Олеговна. О том, что на самом деле она Яновна, Радислава узнала недавно, с тех пор просит обращаться к ней только по имени. Я решил познакомиться с ней перед тем, как написать эту главу, поэтому поехал в Харьков.

Радислава окончила политехнический институт, более сорока лет работала инженером на Харьковском авиазаводе. Хотя семейная тяга к искусству сказывается: Радислава по собственной инициативе распространяла на предприятии билеты на концерты. За это ее называли «министром культуры завода». Она вырастила двоих сыновей – Ростислава и Георгия, и у нее уже два внука. Причем младший родился 22 марта, в один день со своей знаменитой прабабушкой. Квартира Радиславы – целый архив рода Капнистов. Генеалогическое древо, герб, картины, фотографии, документы, памятные вещи… Хозяйка сетует, что разгрести это всё не хватает времени. А еще она собирает материалы для книги о роде Капнистов. С некоторых пор смыслом ее жизни стала память о матери, с которой она провела так мало времени.

– Я с двух до четырнадцати лет воспитывалась в детском доме. Потом его расформировали, и две мамы решили мою судьбу, – вспоминает Радислава. – До ареста Валентина Ивановна родила дочь, в сорок два года, а через пять месяцев ее арестовали по доносу. Девочка умерла. Когда они познакомились с мамой, меня уже поместили в детдом, и Валентина Ивановна сделала всё возможное, чтобы из Красноярска меня перевели в Харьков. И вот что любопытно: в Харькове ведь до сих пор сохранились три доходных дома Капнистов, рядом – Полтава, Лебедин, Обуховка – это всё капнистовские места. Я уверена, что всё это дано свыше! И мама после освобождения выбрала Украину, Киев, хотя родилась в Санкт-Петербурге, в доме, стены которого украшало зеркало, в которое смотрелась Наталья Гончарова, и та самая сабля, пожалованная одному из наших предков Елизаветой Петровной…

– Вашу судьбу решили две мамы. Как именно?

– Им обеим запрещалось воспитывать детей, поэтому поначалу забрать домой меня никто из них не мог. Я прошла несколько детдомов при переезде из Красноярска в Харьков, у меня была нарушена речь, было сильное заикание. И Валентина Ивановна, чтобы избавить от заикания, определила меня в музыкальную школу, куда водила, отпрашиваясь с работы. Я имела сразу двух мам, и меня забирали на выходные, что вызывало обиду моих собратьев-детдомовцев. Естественно, с каждым годом дети относились ко мне все хуже и хуже, пришлось пережить много испытаний. Взрослые непрерывно твердили: не та мать, которая родила, а та, которая воспитала! Валентину Ивановну я видела около себя постоянно, она наладила мою речь, дала музыкальное образование. А от мамы я пряталась. Когда она приезжала, я залезала на деревья, один раз повисла на карнизе, чтобы никто не нашел. Только что была здесь и вдруг пропала! Начиналась дикая ревность с обеих сторон. Мама стала приезжать тайно, Валентина Ивановна переживала, боялась, что меня увезут без предупреждения. Когда в первый раз мама захотела меня забрать, я – в штыки. Как же я брошу Валентину Ивановну? Она мне казалась очень старенькой, и я боялась, что, если уеду, она сразу умрет. И поэтому, когда детдом расформировали, я сама выбрала Валентину Ивановну. Мне сегодня кажется, что они обе за эти минуты потеряли лет десять. Когда я сказала, что останусь с тетей Валей, мама внезапно резко встала и вышла. Почти сразу я услышала глухие рыдания. Поднимаюсь на этаж выше, вижу ее на ступеньках. Говорю: «Мама, прости меня». А она: «Радочка, ты очень правильно поступила». И я оценила это уже потом. От безысходности мама стала писать письма… самой себе: «Я испытала такие страшные лагеря, но более страшные пытки я испытала, когда встретила свою дочь, которая не хотела меня признавать». Но писем этих она не отправляла, их нашли уже после ее смерти.

– Когда же произошло ваше воссоединение?

– Мне было уже лет тринадцать, когда мама приехала в очередной раз, а я опять спряталась. Она долго ходила-искала и в итоге пришла в сторожку. И сторож детдома стал первым человеком, которому она рассказала о том, что пережила. Она ведь не любила вспоминать годы заключения, и даже нам, родным, начала открываться только в девяностые годы. А в тот день рассказала всё. Когда мама уехала, сторож позвал меня: «Рада, ты очень жестокая девочка. Мама твоя столько пережила, а ты поступаешь очень немилосердно. Ты в жизни очень пострадаешь от этого. А когда станешь матерью, почувствуешь, что наказываешь ее незаслуженно…» Сказал очень по-доброму, проникновенно, заставил меня задуматься. Мне стало стыдно, и я решила попросить у мамы прощения. Был уже поздний вечер, я убежала из детдома, неслась через весь город к тете Кате – родной сестре Валентины Ивановны. Но опоздала, мама уже уехала в Киев. Тетя Катя выслушала меня и, несмотря на то, что очень любила Валентину Ивановну, тоже назвала мои поступки жестокими: «Мама твоя действительно много пережила, ее нельзя так расстраивать». Я никогда не плакала, даже когда надо мной издевались. А тут разрыдалась. Это были мои первые детдомовские слезы. А через несколько дней мне попалась на глаза повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Я прочла ее и окончательно поняла, что мама ни в чем не виновата. В пятнадцать лет я впервые приехала к ней на день рождения, увидела, как ее все любят, как она раздает гостям своих знаменитых жаворонков. Вот она куда-то исчезла минут на пять, и люди уже не могут найти общего языка. Она вошла в комнату, и с ней сразу – свежий ветер, свет, улыбки. С этого момента я прониклась к маме любовью.

* * *

Мы не видели Марию Капнист на экране молодой и красивой. Зато она подарила кинематографу свою светлую, мудрую, добрую душу, свой таинственный, выразительный облик. Пусть это были небольшие роли, но всё же незабываемые: Мануйлиха в «Олесе», Марфа в короткометражке «Марфа-гром», Харитониха в ленте «Сыновья уходят в бой», Марина в «Солдатках», экономка в «Дикой охоте короля Стаха», персонажи фильмов «Дорогой ценой», «Мы, двое мужчин», «Иванна», «Старые стены», «Циркачонок»…

В «Олесе» Мария Капнист играла героиню, схожую с собой. Ее тоже не понимали люди, она разговаривала с растениями, травами, жила в лесу и казалась странной. Людмила Чурсина, игравшая Олесю, очень полюбила Марию Ростиславовну. «Я не могла назвать ее старушкой, хотя она играла мою бабушку, – вспоминала Людмила Алексеевна. – Мария Ростиславовна была легкой и подвижной, как ветерок. Мы вместе приходили пораньше на площадку, я стояла на голове – увлекалась йогой, она висела вниз головой, зацепившись ногами за бревна, и нам было хорошо».

Режиссер Валерий Рубинчик рассказывал, какое впечатление произвела на него Мария Капнист, примерив костюм своей героини в фильме «Дикая охота короля Стаха». Ей впору пришлось и платье, и головной убор, будто она жила в том времени – начале XIX века, будто ходила в этом постоянно. И как органично она смотрелась в интерьерах старинного замка!

Переломной для Капнист стала роль ведьмы Наины в киносказке Александра Птушко «Руслан и Людмила» (1972). Трудно себе представить другую актрису в этом хитром и страшном образе. А ей приходилось работать не только с людьми, но и с животными. В частности, с огромным тигром. Мария Ростиславовна не побоялась с ним познакомиться, войти в клетку. После лагерей она не боялась ничего – ходить ночью на кладбище, купаться в ночном море, пресекать хамство и хулиганство. Те годы выбили из нее страх. Она даже разучилась плакать.

О роли Наины Мария Капнист, заполняя анкету Госфильмофонда, писала так: «В образе этой страшной колдуньи я была утверждена безоговорочно, после десяти проб народных актрис. Чтобы оправдать доверие, надо было вселить в себя этот образ. В каждую клетку нерва, кровеносного сосуда, разума. Чтобы поразить современного зрителя. Даже маленький зритель нашей эпохи очень взыскательный, приученный к телевизору и киноэкрану».

Актер Владимир Федоров, сыгравший Черномора, рассказал забавный случай, связанный с появлением Марии Капнист на съемочной площадке. Поначалу в роли Наины снималась легенда Вахтанговского театра Цецилия Мансурова, которую кино, в общем-то несправедливо, обошло вниманием. К одной из первых сцен готовились ответственно: выстроили сложные декорации, привезли пиротехнику, собрали массовку, отрепетировали сто раз и зажгли факелы… Предполагалось снять всё с одного дубля, чтобы не строиться заново. Напряжение колоссальное. Команда «Мотор!» Вспыхивает декорация, и Мансурова неожиданно выходит из образа: «Александр Лукич, я тут подумала… может, я встану вот здесь?..» Птушко выдержал долгую паузу, мысленно прощаясь с декорациями и потерянным временем, а потом взорвался: «Ах ты, старая…!» После чего актрису заменили, так как режиссера заменить было намного труднее.

У Радиславы Капнист есть другая история, более драматическая: «По сценарию в фильме должен был появиться живой волк. Но режиссер Птушко захотел заменить его тигром. Маму об этом не предупредили. Заходит она в павильон и вдруг слышит рычание, оборачивается, а перед ней – огромный тигр, который изготовился к прыжку! Именно в этот момент взгляд, которым Наина мысленно посылает бесчинствовать полчища татар, и запечатлела камера. Этот взгляд оказался такой силы, что зверь развернулся и удрал в клетку. Но чего это стоило маме! Когда Птушко подошел к ней со словами: “Ну, Капнист, ты молодец!”, она бросила ему: “Но вы же подлец!” А потом, не помня себя, прямо в лохмотьях Наины бросилась в гостиницу “Москва”. Там на своем этаже потеряла сознание и несколько дней пролежала в постели… Птушко приехал с извинениями, и мама вернулась на площадку. К тигру она стала заходить регулярно, разговаривала с ним, гладила через прутья клетки. Когда зверь при виде нее стал заваливаться на спину и поднимать лапки, мама сказала: “Открывайте!” С этого момента они снимались вдвоем, и тигр ни разу на нее не зарычал».

Александр Птушко хотел снимать Марию Капнист и дальше, во всех своих фильмах, но вскоре после премьеры «Руслана и Людмилы» умер. Зато образ ведьмы надолго приклеился к самой актрисе. Как-то, направляясь к своему подъезду мимо лавочки, на которой всегда сидели пенсионерки, она услышала вслед: «Ведьма, ведьма…» Мария Ростиславовна задумалась: «Ах, вы считаете меня ведьмой? Ну что ж, сейчас вы ее получите». Дома она связала в одну длинную веревку простыни, скатерти, половики и спустилась по ней из окна со своего третьего этажа. Обойдя дом, она, как ни в чем не бывало, вновь вошла в подъезд. Старухи оцепенели и еще долго не могли прийти в себя. Сама же Мария Ростиславовна любила называть себя Бабой-ягой. Она так и подписывала открытки и письма своим друзьям и близким: «Баба-яга. Ха-ха-хи».

* * *

Многие считали ее женщиной не от мира сего. За необычную внешность, за странность в поведении, за манеру одеваться. Капнист и вправду была ни на кого не похожей. Она воспринимала мир по-своему и любила его по-своему. В ее огромной измотанной душе могло найтись место для каждого, однако не все это хотели понять. Кто-то ее боялся, кто-то боготворил. Но мало кто знал, что в далеких и страшных шахтах Караганды она, не задумываясь, бросилась под вагонетку, чтобы спасти жизнь тридцати восьми каторжникам. Они бы просто не успели разбежаться – огромная, тяжелая вагонетка набирала ход, катясь под откос. И Мария бросилась под колеса. Несколько метров ее протащило по рельсам, после чего женщина не один месяц была прикована к постели. Спасенные сдавали ей свою кровь и кожу, но об этом героическом подвиге родные и друзья узнали случайно, не от нее.

Или другой пример: Мария Ростиславовна, рискуя быть наказанной, пробиралась в мужской лагерь и ухаживала за умирающим товарищем – писателем Даниилом Фибихом.

Неизвестно, сумела бы выдержать эта истощенная женщина новый срок, если бы не счастливая реабилитация. Но однажды Анатолий Подгородецкий показал специалисту ее почерк и подпись до ареста. Рядом положил открытки и письма последних лет жизни. «Лагеря ее не сломили. Рука осталась твердой», – таков был вердикт.

Вернувшись домой, Капнист прежде всего вспомнила, что она женщина. Она страстно следила за модой, ухаживала за своей внешностью. Но, что забавно, на рубеже шестидесятых – семидесятых она окончательно выбрала себе имидж и не изменяла ему до конца дней: ей по душе пришлась длинная, свободная одежда. Воздушные пестрые юбки и сарафаны, легкие шляпки, яркие платки и неизменные букетики цветов – этим она еще больше восхищала одних и раздражала других.

Актриса Раиса Недашковская писала: «Со стороны казалось, что у Марии Ростиславовны не было комплексов. Она всегда делала то, что чувствовала. Понятие “время” потеряла. Могла запросто явиться в гости в час, два ночи. Могла взглянуть на постороннего и начать вещать как прорицательница. Она обращалась с вопросами к животным, была нежна даже с тараканами. Правда, особой привилегией у нее пользовались цветы. Никогда не проходила мимо увядающего брошенного цветка. Приносила домой, отрезала головку и клала в воду. У нее в ванне часто плавали цветы…»

В доме Марии Ростиславовны всегда толпились посторонние люди. Порой она засыпала в одежде от усталости, а гости всё не расходились. У нее собирались люди самых разных профессий и возрастов. Человек с богатым чувством юмора, она с удовольствием рассказывала даже о своих злоключениях.

Радислава любила вспоминать случай в Крыму, где они вдвоем проводили отпуск. Как-то раз мама уговорила дочку поплавать в море ночью. Пришли на пляж. Мария Ростиславовна разделась и поплыла, а Рада осталась дожидаться ее на берегу. Вдруг откуда ни возьмись появился паренек, видимо, заметивший издалека, как стройная женщина заходила в воду. Он решил догнать ночную купальщицу.

– Девушка, вы так красиво плаваете, – завязал разговор паренек.

– Да, я люблю плавать, – ответила таинственная незнакомка.

– Ой, а какой голосок у вас приятный. Я хочу с вами познакомиться поближе! – не унимался молодой человек.

«Да? Ну, тогда надо бы поворачивать к берегу, – решила Мария Ростиславовна. – А то еще потонет, познакомившись…» И старая актриса поплыла к берегу, стараясь не попадаться пареньку на глаза в лунной дорожке. А тот не унимался:

– Девушка, вы такая прекрасная, давайте встретимся…

Рада на берегу давилась от смеха. Мария Ростиславовна доплыла до песка и повернулась к настырному ухажеру:

– Ну, теперь давай знакомиться.

Луна осветила ее немолодое лицо, и парень кинулся обратно в воду с криком:

– У-у, ведьма-а-а!

Актриса подняла его за волосы, как котенка, и сказала:

– Молодой человек, никогда не назначайте свидания, не заглянув в лицо.

У Марии Ростиславовны действительно была точеная фигура. Она ходила в танцкласс при студии киноактера и после динамичной нагрузки, когда все уже пыхтели, умудрялась делать кульбит. До семидесяти лет легко делала березку, кончиками пальцев могла достать через голову до пола. На здоровье Капнист не жаловалась никогда, но панически боялась потерять зрение. «Какой ужас, если кому-то придется водить меня под руку?!» Она привыкла выпархивать из дома, и чтобы ее тотчас же узнавали, улыбались. С букетом цветов или корзинкой яблок она влетала в трамвай и рядом с другими старухами выглядела экзотической птицей.

Даже в Париже Мария Ростиславовна приковывала к себе пристальное внимание. Раздавала прохожим цветы, разговаривала с голубями. Съездить в Париж к родственникам ее уговаривали несколько лет. То денег не хватало, то загранпаспорт оформить некогда. В конце концов актрису собрали всем Киевом и отправили в дорогу. Встречали в Москве тоже большой толпой. Мария Ростиславовна вышла из поезда, опустилась на колени и поцеловала землю. Все онемели. «Мама, ну что за глупостью ты занимаешься?» – не сдержалась Радислава. Мария Ростиславовна посмотрела на нее с укором: «Рада, ты не понимаешь! Я вернулась на родину!»

Она никогда не ругалась. Если слышала от дочери бранное словцо, реагировала мгновенно: «Рада, я пятнадцать лет провела с уголовниками, и ко мне это не пристало. Как же ты можешь позволять себе такое?!»

Путешествия в поездах – это отдельная история. Она вечно опаздывала, и на вокзал тоже. У Капнист был маленький вишневый чемоданчик, в котором помещались ее личные вещи и масса узелков с подарками. Однажды при сборах его не оказалось на месте. Мария Ростиславовна призывала к ответственности чемоданчик, будто он мог ей ответить. Тщетно. Тогда она схватила со стола скатерть, побросала в нее все свои наряды и завязала особым узлом.

– Мария Ростиславовна успела понянчить внуков? – спросил я Радиславу.

– В какой-то момент, когда я была страшно загружена работой, захлебывалась от дел, я не выдержала и попросила: «Мама, займись внуками!» Мне хотелось, чтобы она полученное в детстве воспитание передала им. Ведь Валентина Ивановна была технарем, она не могла дать ни мне, ни моим мальчикам той высокой духовности, красоты. «Мама, брось ты дела. Не дала ты мне, дай внукам!» Она всегда откликалась: «Радочка, конечно, я приеду!» И приезжала на час, на день, на вечер. Что она могла дать за это время? Разве что какую-то феерическую игру. Когда мама приезжала в Харьков, соседская детвора тут же обступала ее с криками и смехом. Она с ними прыгала, бегала, разыгрывала представления, могла схватить метлу и носиться с ней по двору. Ей постоянно нужна была публика, зрители. Вот сидим мы вдвоем, она молчит. Приходит кто-то третий, и у нее уже поток информации! Вот только в такие минуты я могла услышать от нее что-то новое для себя, невероятно интересное… Сейчас дети мои выросли. Старший сын – надежный человек и хороший специалист. Младший окончил вуз, и у него всё впереди. Моя цель – издать книгу о Капнистах. И тогда будет понятно, что я не зря жила на этой земле.

* * *

При жизни писали о Капнист мало. По-видимому, боялись. Первая волна публикаций началась в самом начале девяностых. Виктором Василенко был создан документальный фильм «Три праздника Марии Капнист», посвященный ее жизни и творчеству. Киевская журналистка Людмила Кочевская начала писать книгу, которая вышла, к сожалению, когда актрисы уже не стало. То, что судьба этой женщины – целая эпоха, осознали позже. А тогда была только работа.

Мария Капнист любила свою профессию фанатично. Когда ей предложили выйти на пенсию, ее возмущению не было предела: «Вы что? Я не могу без любимой работы! Я так долго была ее лишена!» Директор студии, узнав об этих разговорах, возмутился: «Кого на пенсию? Капнист?! Да я всех уволю, а ее одну оставлю!»

Целых три роли сыграла актриса в ленте Виктора Греся «Новые приключения янки при дворе короля Артура»: Фатума, рыцаря и игуменьи. Фильм снимали в Таджикистане как раз во время землетрясения, и многие актеры отказались в нем участвовать. Но Капнист после лагерной жизни мало что могло испугать. Жара стояла пятидесятиградусная, и Мария Ростиславовна была единственной, кто не впадал в отчаяние и неутомимо трудился.

В комедии «Шанс» незабываема великосветская дама Милица Федоровна – та самая персидская княжна, которую бросил Стенька Разин в «набежавшую волну». Эту роль Мария Капнист делила с юной красавицей Дилором Камбаровой. Режиссеру Александру Майорову пришлось долго уговаривать Марию Ростиславовну дать согласие, поскольку именно в те дни актриса была сильно расстроена: сорвались съемки фильма «Старуха Изергиль», на который режиссер Виктор Гресь собирался взять именно ее. А еще Капнист рассчитывала сыграть Плюшкина в экранизации «Мертвых душ», но роль ушла к Иннокентию Смоктуновскому. Майоров не унимался: «Только вы сможете передать всю аристократичность этой героини!» На роль Милицы Федоровны претендовали несколько знаменитых московских актрис, руководство студии настаивало на Татьяне Пельтцер, но режиссер не отступал. Мария Ростиславовна не верила в эту авантюру: «Молодой человек, не смейтесь надо мной!» В этой битве Майоров победил. Но теперь Капнист надо было поправиться. Актриса решила пить козье молоко. «Шанс» снимали под Калугой, в деревне нашли единственную тощую козу. Старуха-хозяйка сказала: «Моя чертовка ничего не дает, от силы стакан выцеживаю. Если сама будешь доить – бери!» Мария Ростиславовна стала навещать козу каждый день, носить ей еду, разговаривать: «Лапочка ты моя, хорошая, какие у тебя глазки, ножки!» На третий день коза не только не шарахалась, но уже бежала навстречу. За короткий срок у актрисы округлились щеки, она набрала вес и сыграла одну из самых красивых своих ролей.

Под конец восьмидесятых Марию Ростиславовну было практически невозможно застать дома. Она снималась в самых разных уголках страны: «Прощай, шпана замоскворецкая», «История одной бильярдной команды», «Искусство жить в Одессе», «Ведьма», «Белые одежды»… Москва, Одесса, Петербург, Минск, Прибалтика, Таджикистан, Узбекистан… Странно, но в Киеве Капнист снимали только в эпизодах, большие роли почти не предлагали. Но ей было все равно, главное – работать.

«Конечно, уставала, но еще больше уставала от скуки, – вспоминает Радислава. – Вот она сидит, грустит. Давно никуда не звали. Смотрю – обычная старуха… “Да, меня уже мало приглашают. Боюсь, не нужна никому…” Вдруг – звонок, зовут на очередной эпизод. И мама превращается в вулкан! Откуда что бралось!»

Однажды актриса сломала руку и в ответ на очередное приглашение из Минска стала кокетливо отказываться. «Ничего, Мария Ростиславовна, мы вас встретим, все устроим, а на съемках руку спрячем – никто ничего не заподозрит!» Именно такой ответ и был ей необходим: «Ох, деточка, какая же вы умничка!» И сразу – собираться в дорогу.

Проблемы начались в последний год ее жизни. Мария Ростиславовна начала терять память. Бывало, что она не могла попасть домой – ходила вокруг подъезда и не понимала, куда дальше… Осознав это, актриса испугалась – как бы не узнали на работе! Но узнали быстро. Однажды вернули со съемок, потому что приступ случился прямо на площадке, и Капнист оказалась беспомощна, как ребенок. Тем не менее работа не прекращалась. Несколько фильмов вышли уже после ее смерти. В том числе и голливудская лента «Темные воды», где актриса сыграла монахиню.

Самый страшный удар она пережила в 1990 году: умер ее любимый Георгий Евгеньевич. Казалось, жизнь потеряла для нее смысл. Тем, кто присутствовал при получении актрисой печального известия, показалось даже, что Мария Ростиславовна хотела утопиться: потерянная, шла в глубину моря, пока с берега ее не окликнули… На своем последнем дне рождения она отвела в сторону Раису Недашковскую и с грустью сказала: «Раечка, в следующем году меня, наверное, не будет, но знайте, что я с вами». На этом же дне рождения она божественно танцевала, а выступая в телепередаче, пообещала: «Не может же быть все время плохо, потерпите, будет хорошо».

Земляки ее обожали. Подходили на улицах, дарили цветы, говорили добрые слова. Она была частой гостьей в своем родовом имении – в Обуховке, где похоронен Василий Васильевич Капнист. Нередко выступала перед инвалидами и ветеранами войны, навещала одиноких людей в пансионатах и домах престарелых, опекала нищих прихожан церквей, в которые постоянно ходила. Скольким людям она помогла, спасла, презирая насилие, несправедливость и вступаясь за слабых! Сколько радости принесла своим зрителям!

Энергии и неутомимости этой немолодой женщины можно было позавидовать. Не сиделось ей дома и в тот теплый октябрьский вечер 1993 года; Мария Ростиславовна зашла в Дом кино и, не обнаружив в программе никакого фильма, отправилась на киностудию. Обойдя все коридоры, поговорив с коллегами и работниками студии, она собрала букет опавших осенних листьев и, напевая под нос песенку, пошла домой. Капнист никогда не пользовалась подземными переходами, лифтом или метро: всё это напоминало ей шахту. Было уже темно, и Мария Ростиславовна не сразу заметила выскочивший из-за поворота грузовик… В «скорой» она шептала: «Водитель не виноват…»

Мария Ростиславовна мечтала быть поближе к своему именитому предку, Василию Капнисту. Ее прах покоится на Полтавщине, в Обуховке, рядом с его могилой, недалеко от бывшего имения. Как она и завещала…

* * *

Когда-то, еще в Карагандинском лагере, Марии Капнист приснился сон, будто она вышла на дорогу, на которой лежит мешок с зерном, а вокруг стоят люди и не знают, что с ним делать. Подобрала она мешок, взвалила его на плечи и раздала зерно людям. Подумалось ей тогда, что сон этот вещий, что творить добро – это смысл жизни и высшее предназначение на земле. Много лет прошло, но сколько людей помнят доброту этой необыкновенной женщины.

«Каждое мгновение прожитой жизни неповторимо, неоценимо. И хотя жизнь дала мне немало трудных испытаний, не жалуюсь на свою судьбу. Давать силу другим – вот наибольшая радость жития. Будьте добрыми. Помните, что наилучшее дело на земле – творить добро» – эти строки принадлежат Марии Ростиславовне Капнист. Наверное, их можно назвать завещанием талантливой актрисы, сильной и мудрой женщины.

Гликерия Богданова-Чеснокова

– Тони! То-о-они!

– Ваша мамочка… Вот голосок – помесь тигра и гремучей змеи!..

– Пеликан, вы здесь? Собирайтесь в цирк! Хочу посмотреть новое чудо – мистера Икс!

Она ворвалась в кадр, заполнив собой все пространство экрана.

Эту актрису невозможно было не заметить. К ней невозможно было остаться равнодушным. «Гликерия Богданова-Чеснокова», – прочитал я в титрах и запомнил это необычное имя на всю жизнь.

Спустя годы, в картотеке Госфильмофонда я обнаружил телефон, как указывалось, «внука актрисы» Юрия Правикова. Позвонил, долго уговаривал встретиться и наконец получил приглашение.

Юрий Борисович оказался человеком тоже не совсем обычным, с долей «богданово-чесноковской» чудинки. Он представился как сценарист, продюсер, режиссер, театровед и собиратель всего того, что связано с именем Богдановой-Чесноковой. Рассказывая о Гликерии Васильевне, он невольно переходил на ее интонации, используя ее жесты и даже копируя голос. Поэтому у меня иногда создавалось впечатление, будто в комнате находятся не два, а три собеседника: я, он и Гликерия Васильевна Богданова-Чеснокова…

* * *

Она была «вся в бабушку», из сибирских казаков. Бабушка входила в толпу дерущихся, брала мужиков за шкирки и разводила в разные стороны. Лика росла такой же крупной, энергичной и смешливой. С таким же большим, «очаровательным» носиком. Такая же певунья. Как и бабушка, могла любую мелодию повторить с голоса. Станцевать – пожалуйста!

Дед же был необыкновенным мастером на все руки. Через станицу, где жили Богдановы, в середине XIX века начали прокладывать рельсы во Владивосток. Железнодорожники ходили в красивых мундирах, в фуражках с кокардами – у деда их вид вызывал восторг и зависть. Как-то на строительстве столичный бригадир возьми да скажи ему: «Как у тебя все лихо получается! Какие у тебя руки! Тебе в Питер надо…» И деду это запало. Недолго думая, он усадил всю семью в телегу и – в путь!

В столицу дед Богданов приехал не с пустыми руками, привез целый обоз своих изобретений и выдумок. Неудивительно, что на него обратили внимание. Кулибин не Кулибин, самородок не самородок, а мужичок не простой, со смекалкой! И определили в механические мастерские. Со временем он стал даже водить поезда.

Мама Лики владела пошивочной мастерской. Начитанная, изысканная барышня, она понимала моду, обладала вкусом, носила очаровательные шляпки. Никто и не догадывался, что она вчерашняя сибирская казачка.

Семья жила в чистеньком, уютном домике на Выборгской стороне. Помимо Лики у Богдановых было еще двое детей. Но актриса об этом не любила вспоминать, отделывалась скупыми фразами: «Сестра пропала без вести во время Гражданской войны. Был брат, но он от нас отошел». Гликерия Васильевна предпочитала молчать о том, что когда-либо нанесло ей душевную травму.

Лика выучилась. Память – от Бога, уникальная! Могла бы запросто овладеть китайским языком. Она подмечала за всеми характерные жесты, ужимки, могла изобразить любого знакомого. В гимназии одна школьная дама заявила: «Я подозреваю, что именно Богданова дала клички всем учителям». Мама водила Лику по театрам – в Александринку, Мариинку. Девочка охотно занималась в школьном театре.

Озорная и любопытная, Лика Богданова была в курсе абсолютно всех событий в Петербурге. И однажды чуть было не оказалась… в большой политике.

Началось все с Дворцовой площади, где она встретила объявление о Первой мировой войне. В тот день она видела государя императора, который благословлял войска и махал рукой горожанам. Когда стали поступать первые раненые с фронта, Лика тут же пошла в лазарет. Мама шила для них рубашки, а Лика пела и плясала. Она еще не думала о том, что станет актрисой, в одиннадцать-двенадцать лет ей просто хотелось сделать приятное этим несчастным людям. «Луша, приходи еще!» – просили солдаты. «Я Лика!» – гордо поправляла будущая звезда.

– Гликерия Васильевна, а вы в какую партию вступали? За большевиков, за меньшевиков, за кадетов? – подначивал ее спустя годы Юрий Правиков.

– Господи! Да никто об этом не думал! Какие кадеты?! Свобода, равенство, какая-то новая жизнь! А то ведь жили очень плохо. После 1914 года как-то всё оборвалось и на душе плохо стало… Веришь?

Лика Богданова увлеклась деятельностью рабочих ячеек, искренне поверив, что царь России не нужен.

– Как же мы сами для себя не построим жизнь? Нас же большинство! – по-детски восклицала она.

– Гликерия Васильевна, вы говорите это с высоты сегодняшнего дня или как та девочка?

– Ну конечно, как девочка!

Богданова посещала кружки РСДРП, записывалась в бригады санитарок, в группы рабочей молодежи – ей было интересно всё. И в ночь штурма Зимнего она отправилась к дворцу в составе вооруженного отряда Выборгской стороны.

Когда в кино впервые показали взятие Зимнего, штурм знаменитой арки, Гликерия Васильевна страшно расстроилась. Она увидела солдат и матросов, карабкающихся по воротам, и подумала, что в ту ночь попросту опоздала: «Я ничего этого не застала! Я пришла слишком поздно! Там уже всё кончилось, всё было взято!» Ей так и не пришлось узнать правды, что никакого штурма не было, а большевики спокойно вошли через комендантский подъезд. Так или иначе, но, чтобы не расстраивать публику на творческих встречах, актриса рассказывала, что была участницей революции и брала Зимний. И, как показывает время, это была правда.

Стоит напомнить, что Лике в то время было всего тринадцать лет.

Ее потрясло количество раненых. Некоторые залы дворца были отданы под военный госпиталь, где лежали фронтовики. «Чего стоишь, дура, неси воды», – прикрикнул кто-то на Лику. И она осталась там дней на десять: жила и работала в лазарете. «Я обалдела! Я свободно ходила по Зимнему дворцу и никогда больше не чувствовала себя так вольно и спокойно, настоящей хозяйкой земли. Я осмотрела весь Эрмитаж, зашла во все комнаты. Я даже не подозревала, что там спал царь, узнала об этом из хроники и фильмов. Стояла перед картинами, трогала уникальные вещи, которые сейчас трогать нельзя!»

Первые дни после революции в Зимнем не было никого: ни большевиков, ни врачей. Раненые лежали на полу на шинелях. Постепенно стали привозить кровати. Лика и в госпитале пела. В ее репертуаре были сибирские частушки, народные прибаутки и дико пошлые (по тем временам) куплеты: «По улице гуляла прекрасная Катрин» и «Мама, мама, что я буду делать!». Может быть, внешность Лики Богдановой и вызывала улыбку (в зрелом возрасте актрисе так и не предложили трагической роли), в душе она, как никто, чувствовала чужое горе.

Наступил голод. Надо было устраиваться на работу, овладевать профессией. Лика устроилась в Петрокоммуну машинисткой и попала под начальство революционера Александра Вермишева и первого комиссара продовольствия Алексея Бадаева. Оба были страстными театралами и организовали кружок самодеятельности. А так как Лика постоянно напевала себе что-то под нос, печатая на машинке, на нее обратили внимание. Она стала выступать в любительских спектаклях, танцевать, петь. В Петрограде открылись театры, и девушка зачастила в ту же Александринку, в БДТ. «Когда я первый раз увидела Блока – испугалась и упала прямо перед ним!»

А вскоре Бадаев надиктовал ей бумагу о выдающемся таланте, с которой Лика Богданова и отправилась в Школу русской драмы при Александринском театре. Комиссию возглавляли великие мастера Софронов и Мичурина-Самойлова.

– Кто вам писал эту справку?

– Бадаев.

– А что вы будете читать?

– Читать я ничего не буду, я буду петь, – и выдала весь репертуар, с которым выступала перед ранеными. А в заключение прочла монолог Плюшкина из «Мертвых душ». Да так, что руководитель театра Юрьев от смеха упал со стула.

И ее взяли.

* * *

Театральную школу Богданова окончила в 1924 году и поступила в Александринку. Благодаря счастливой случайности почти сразу получила роль служанки в «Мещанине во дворянстве». На этом везение закончилось, ролей больше не было.

Начались бесконечные скитания по всевозможным подмосткам: Малый оперный театр, Свободный театр, сезон в Петрозаводске, концертная организация при ленинградском Губпрофсовете, Ленгосэстрада, Мюзик-холл… Выступала с джазом Утесова, много хохмила. «Лёня каждый раз при встрече говорил мне: “Лика, ты моя юность! Без тебя бы у меня не было ни голоса, ни шарма. Глядя на тебя, у меня создавалось настроение, я так хохотал! Весь смех в моих песнях – это ты. Вот пою “Пароход”, а вижу тебя, и мне смешно. Все мои улыбки – от тебя”. Интересуюсь, и что ж во мне было смешного? “Ну, во-первых, это…” – и указывал на нос. Это было что-то страшное! Я краснела, зеленела! Каждый указывал мне на этот нос!..»

Затем ее пригласил молодой Райкин. Он был еще мальчишкой, а она – уже опытной комической актрисой. «Я поначалу просто копировал ее, – вспоминал Аркадий Исаакович. – Мимика у нее была потрясающая!» Но Гликерия Васильевна эти комплименты не принимала: «Что я, обезьяна, что ли?»

Перед самой войной актриса прошла конкурс в Театр музыкальной комедии. Казалось, теперь ее мечта осуществилась, но… С первыми бомбардировками работников театра поставили на воинский учет, и все артисты оказались «лишними ртами». В этой ситуации Гликерию Васильевну даже не стали зачислять в штат.

К тому времени она уже была Богдановой-Чесноковой. В 1927 году ее мужем стал комедийный актер Семен Чесноков. «С ним понимание у меня возникло сразу! Я крупная, а он такой субтильный. На этом контрасте можно было играть любые роли – так смешно! А потом я к нему и душой привязалась. Он ведь на меня как на женщину обратил внимание. Сеня принес мне ландыши, встал на одно колено. Я его спросила: “Что это ты?” А он в ответ: “Я прошу тебя разделить со мной все, что у меня осталось”. Не поняла… Что разделить? “Я прошу твоей руки”. – Он вынул из кармана коробочку, извлек оттуда браслет и надел мне на руку… А я и не представляла никого другого рядом с собой!»

Вместе они работали в Свободном театре, в Мюзик-холле, а потом стали партнерами и на эстраде. «Чесноковы были людьми богатыми. Сеня бескорыстно подарил мне всё: массивный, тяжелый браслет с аметистами, кораллы в серебре, колье с изумрудами. Вы будете дарить всё это нелюбимому человеку? Вам же приятно, когда вам отдают всё? У нас были обручальные кольца с тремя бриллиантами. Это плохая примета, к слезам. Так и получилось. Я недолюбила. И была недолюбима. Помешала война…» – рассказывала годы спустя Гликерия Васильевна Юрию Правикову.

В первые же дни войны оба поступили в ансамбль оперетты под руководством Брониславы Бронской. И с первых же дней Богданова-Чеснокова начала свои бесчисленные выступления для защитников города. Сколько их было? Тысяча? Две? Точно сказать она не могла.

Гликерия Богданова-Чеснокова дала концерты на всех фронтах: в Ораниенбауме, Кронштадте, на палубах кораблей, в военных частях на Ладоге, в окопах, в землянках, на ленинградских заводах, в госпиталях. «Уходили, когда было темно, приходили глубокой ночью и не знали, застанем ли в живых родных и свои дома. Уверены были только в одном, что завтра утром во что бы то ни стало надо встать и идти работать. Назло фашистам будут люди ходить в театр, будут петь и смеяться».

Однажды ансамбль Бронской попал под обстрел. Артисты перебирались через Ладогу, и снаряд разорвался рядом с машиной. Всех распределили по разным грузовикам, Чесноковы оказались в одной машине с ранеными и несколькими солистками кордебалета. Причем Гликерия Васильевна села в кабину. Но обстрел еще не кончился, и по дороге рядом с грузовиком вновь разорвалась бомба. На этот раз тяжело ранило водителя.

«“Хватай руль!” – закричал он. Я схватила этот руль, туда-сюда… “Жми на педаль!” И я вывела машину на Большую землю. Вывезла всех – и раненых, и мужа с кордебалетом. Они и не знали, что шофер ранен, а машину веду я. Сеня всю дорогу развлекал кокоточек!

На берегу какой-то офицер спросил: “Кто за рулем?” – “Я”. – “Вези дальше, в госпиталь!” – “Но я же артистка”. – “Какая ты артистка?! Вези дальше”.

И я повезла. А там услышала: “Обратную ходку давай!” Я бы, конечно, дала… Но одного раза мне вполне хватило».

Когда все это выяснилось, Гликерию Богданову-Чеснокову наградили медалью «За боевые заслуги». Потом был орден Красной Звезды, медали «За оборону Ленинграда» и «За победу над Германией», два ордена Трудового Красного Знамени и еще целый ряд наград. Но почести интересовали актрису меньше всего. Она считала, что обязана быть на передовой и поднимать дух земляков в самые трагические и опасные минуты. При этом Гликерия Васильевна ни на минуту не забывала о родных. Артистов кормили в госпиталях, в частях, но она не ела, а складывала пищу в судок и несла домой, родным. Сама же порой питалась канцелярским клеем. В блокаду Гликерия Васильевна сильно подорвала здоровье, но близких все равно не спасла…

«Мы не ожидали, что будет такой голод. Обе семьи, и Богдановых, и Чесноковых, не могли уехать по разным причинам. Одна из них – старые родители. Сели и решили: выживем так выживем, умрем так умрем…» – вспоминала Гликерия Васильевна.

Каждое утро актриса уходила из дома на сборный пункт, и каждый вечер ее мама спускалась ко входу в подъезд, садилась на стул и смотрела в проулок. По силуэту узнавала возвращающуюся Гликерию. А дома уже был накрыт стол – сервирован пустыми тарелками, чашками, стоял чайник с кипятком, лежали сухарики – чтобы все было, как в мирное время, чтобы не утратились традиции, чтобы не угасала воля к жизни.

Однажды артисты не могли выбраться из Ораниенбаума целую неделю. В дом попала бомба, прямо в блок, где была кухня. Мама находилась именно там. Стены остались, даже окна не все были выбиты, и стул у подъезда стоял, как прежде. А внутри – ничего.

Вскоре умер Сеня. Сразу после Победы.

«Блокада его догнала… Уже в Ленинград привозили продукты, было сгущенное молоко. И я, как сумасшедшая, – по концертам, подработкам, не боялась руки испачкать – грузила, разбирала. Было все, что нужно. А он очень тяжело болел, мучился с желудком. И на моих руках угас».

У Гликерии Васильевны осталась только работа. В ее жизни вновь появился Ленинградский театр музыкальной комедии. Теперь уже навсегда. Она сразу же стала играть много и с большим успехом, блистая в опереттах Легара, Кальмана, Штрауса, Дунаевского, Милютина. Город, переживший блокаду, истосковался по спектаклям, а уж по таким светлым, как оперетта, – тем более. «Я всё сыграла. Всё, что шло в театре. Я играла день, играла ночь, играла день и снова ночь, и детские утренники, и замены… Заменяла всех! А приходила домой и заставляла себя не рыдать. Ну, одна я. Одна! Я, Бог и театр!»

Гликерия Васильевна была верующей. Это тоже досталось от бабушки. При ней всегда была бабушкина иконка, с которой актриса не расставалась всю войну. На каждый спектакль просила у Бога разрешения, после – прощения. Ведь считается, что актерство не божеское ремесло. Гликерия Васильевна стала прихожанкой небольшой церквушки на Серафимовском кладбище. Там в братской могиле лежала вся ее родня. И там же, на Серафимовском, актриса завещала похоронить и ее, хотя правительство Ленинграда настаивало на «Литераторских мостках».

На могиле Гликерии Васильевны стоит красивый памятник из карельского красно-коричневого гранита с бронзовым барельефом, с ее размашистой подписью «Богданова-Чеснокова». Он возведен стараниями близкой подруги и личного врача актрисы – Елены Сергеевны Васмут. По памятным датам к памятнику приходят внучатые племянники Гликерии Васильевны, уже со своими детьми, и аккуратно ставят в вазоны цветы, принесенные поклонниками для любимой актрисы.

Гликерия Васильевна через всю жизнь пронесла чувство вины перед близкими. Постоянно повторяла, что, если бы в тот трагический день была дома, может, все и спаслись бы. А после войны у нее началась болезненная мания копить запасы продуктов. Она так была напугана ядерными испытаниями и гонкой вооружения, что во все углы своей небольшой квартиры постоянно запихивала пакеты с сухарями и всевозможные консервы. А потом щедро делилась этими запасами с друзьями: «Покушайте бычки в томате! Я покупала их двадцать лет назад на случай войны. Они еще свежие».

* * *

Став солисткой Театра музкомедии, Гликерия Васильевна получила двухкомнатную квартиру. Постепенно она становилась настоящей примой труппы, притом что главных ролей не играла никогда. На афишах стали появляться надписи: «С участием Г. Богдановой-Чесноковой», а ленинградцы интересовались в кассах, играет ли в спектакле их любимая актриса.

В театре ее в общем-то не ущемляли, но, когда зашла речь о присвоении звания заслуженной артистки, худрук театра Николай Янет пренебрежительно ронял: «Заштампована». Он никогда и нигде плохого о ней не говорил, но вредил как мог: «Да кто ее знает? Разве что в Ленинграде. Областная актриса. За что звание?» Сам при этом получил заслуженного деятеля искусств. Человек хлебосольный дома, талантливый на сцене, Янет был страшно завистлив в профессии. А Богданова-Чеснокова с первых же дней стала лидером в театре. Это его задевало чудовищно.

Звания для нее добился новый главный режиссер театра Юзеф Иосифович Хмельницкий. При нем актриса сыграла свои лучшие роли и заблистала в «Мистере Иксе». И тогда же произошло знаменательное событие: труппы московской и ленинградской оперетт объединились для создания одноименного фильма. На экраны вышел шедевр, образцовое руководство: вот как надо снимать на пленку оперетту. Мастеров этого жанра – Георга Отса, Григория Ярона, Зою Виноградову, Анатолия Королькевича и, конечно, Гликерию Богданову-Чеснокову – узнала вся страна. На спектакль в Музкомедию попасть было невозможно. Записывались в очереди, ночевали на улице.

Кроме того, Хмельницкий взял за правило устраивать прямые трансляции своих спектаклей по телевидению, и советские зрители получили возможность увидеть лучшие работы ленинградских опереточников не выходя из дома. В том числе и сценический вариант «Мистера Икса». Это позволило Юзефу Иосифовичу стукнуть кулаком по столу в управлении культуры Ленинграда, чтобы прямо при нем подписали указ о присвоении Богдановой-Чесноковой звания заслуженной артистки РСФСР.

– Народ – за! Хотите, Путиловский завод приглашу?

– Зачем?

– Она сейчас там выступает. И, кстати, ее уже представили заводчанам как заслуженную артистку Республики.

– Как? Кто разрешил?

– Я.

«Вторая серия» началась, когда через пять лет актрисе захотели дать «народную». И в 1970 году, устав от пустых разговоров, новый руководитель театра Михаил Дотлибов, никому ничего не сказав, собрал подписи всех мастодонтов ленинградской сцены и выхлопотал звание для блистательной актрисы.

На сцене Богданова-Чеснокова сыграла обольстительную Хиврю («Сорочинская ярмарка»), решительную тетю Дину («Севастопольский вальс»), хлопотливую Парасю Никаноровну («Трембита»), невозмутимую Полину Дмитриевну («Шар голубой»), искрометную Цецилию («Последний чардаш»), чудаковатую Биби-ханум («Кавказская племянница»), расчетливую Матрену («Сто чертей и одна девушка»), старую казачку Семеновну («Бабий бунт»). Для актрисы писали Милютин, Дунаевский, Дмитриев, Портнов, Баснер, Петров, Птичкин.

«У Богдановой-Чесноковой, как ни у кого, был естественным переход от разговора к пению и обратно», – сказал однажды об актрисе композитор Андрей Петров. Оперетта «Мы хотим танцевать» – единственный случай в его творчестве, когда композитор сочинял специально «на кого-то». Гликерия Васильевна исполнила роль стареющей примадонны Матильды Ивановны Волны-Задунайской. Она выходила на сцену в рискованно декольтированном платье с лихим разрезом на боку, с пучком разноцветных перьев на голове. Певица негодовала, что ее считают старухой, когда она пятьдесят лет поет арии героинь и шестьдесят лет состоит в профсоюзе. В доказательство своей принадлежности к молодежи Волна-Задунайская демонстрировала такой виртуозный танец, что ни на сцене, ни в зале не оставалось сомнений: перед ними – звезда.

В этом же спектакле Гликерия Богданова-Чеснокова исполнила знаменитые куплеты о возрасте:

Профсоюз родной меня не даст в обиду,

Слава богу, есть законы по труду.

Даже если и на пенсию я выйду,

Буду петь свои два месяца в году!

Гликерия Васильевна была рождена для жанра музыкальной комедии. Никогда не учившись балету, не зная, что такое «пятая позиция», она виртуозно танцевала. Могла сымпровизировать целый танец. Она была не только артисткой оперетты – она была актрисой будущего. Богданова-Чеснокова могла бы в любом мюзикле сыграть главную роль, да только в СССР никто мюзиклов не ставил. «Масштаб дарования Богдановой-Чесноковой не умещался в прокрустово ложе советской идеологии», – написал однажды ее любимый режиссер Александр Белинский.

«Частичка черта», о которой пела одна из ее героинь, сидела и в самой Гликерии Богдановой-Чесноковой. Казалось, для нее не было ничего невозможного. Могла рассмешить одним взглядом, одним жестом. В каждый спектакль старалась вставить танцевальный номер, обязательно исполнить канкан. Гликерия Васильевна даже успела поработать коверным клоуном в цирке. Три сезона она выступала в дуэте с Борисом Вяткиным: кувыркалась, ходила колесом, делала заднее сальто. Зрители хохотали до слез, но мало кто задумывался, как это удается немолодой драматической актрисе, не имеющей никакой специальной подготовки! Да она и сама не смогла бы этого объяснить. Ее вел кураж, и она была способна на всё.

* * *

Стоит ли удивляться появлению актрисы в кино! Правда, на экране ей почти не удалось спеть. Кроме «Мистера Икса», в музыкальных фильмах Богданова-Чеснокова не снималась. Лишь в «Трембите» пела за Ольгу Аросеву.

Наиболее яркие кинороли Гликерии Васильевны были повторением сыгранного в театре. С темпераментной Каролины слегка скопирована Мария Михайловна в «Укротительнице тигров», которая мечтает сосватать свою бездарную доченьку за знаменитого мотогонщика. Похожий образ создан и в «Летучей мыши», где жена прокурора учит дочку стрелять глазами. Перешла на экран и галерея стареющих примадонн: Рыкалова в «Крепостной актрисе», придворная дама в «Каине XVIII» и актриса в «Зайчике».

К этой же славной когорте можно причислить и Елену Станиславовну в гайдаевской экранизации «Двенадцати стульев», которая, мечтательно покручивая у виска мокрым чулком, затягивает: «Отцвели уж давно хризантемы в саду». Кстати, после монтажа из картины был вырезан страстный танец Елены Станиславовны с Кисой Воробьяниновым. Леониду Гайдаю показалось, что танец выпадает из общего ритма фильма.

Из ряда киногероинь Богдановой-Чесноковой выбивается разве что старая казачка в «Донской повести». Единственная серьезная работа комедийной актрисы в кино. Но роль эта, к сожалению, была безжалостно вырезана из фильма.

Об одной киноработе Гликерии Богдановой-Чесноковой стоит написать подробнее, причем не столько о самой роли, сколько о сопутствующих ей событиях.

Было это на съемках советско-американской ленты «Синяя птица». Амбициозный проект «Ленфильма» с привлечением таких мощных сил, как Алексей Каплер, Андрей Петров, Олег Попов, Маргарита Терехова, Георгий Вицин, Надежда Павлова – с нашей стороны, и Элизабет Тейлор, Джейн Фонда, Ава Гарднер, Сесилия Тайсон, Роберт Морли и совсем юная Пэтси Кензит – с американской, не увенчался успехом. «С русскими совершенно невозможно работать!» – ворчали потом американцы. «А мы, оказывается, можем работать и с америкашками!» – гордились собой советские кинематографисты.

В фильме есть эпизод – Тильтиль и Митиль попадают в замок Удовольствия. В огромном зале собрались эксцентричные мужчины и женщины, каждый – со своими пороками. Среди них – грузное, смешное Удовольствие Есть. Персонаж фактически массовочный, как и все остальные гости (их играли народные и заслуженные звезды ленинградской сцены).

В составе администраторской группы на съемках присутствовал и Юрий Правиков.

«Русские и американцы существовали каждый сам по себе, – вспоминает Юрий Борисович. – Никто никому не был представлен, никто никого не знал. Лишь перед командой “мотор” актеров подводили друг к другу и объясняли задачи. Сцену в замке Удовольствия снимали три дня. На второй день Элизабет Тейлор вдруг обратила внимание, что, когда в павильоне появляется незнакомая ей старая смешная актриса, к ней сбегаются абсолютно все. Сама-то звезда была со своей свитой, в которую входили массажист, визажист, парикмахер, а тут каждый раз спонтанно создается целый кружок вокруг неизвестно кого! Американке объяснили, что это примадонна ленинградской оперетты, для которой пишут лучшие современные композиторы, и сам Петров, сочинивший музыку к “Синей птице”, посвятил ей отдельное произведение. Тейлор выслушала эту речь, а через несколько минут к Богдановой-Чесноковой подошел некий молодой человек, постоянно крутившийся на съемках, – по всей видимости, чекист, – и сказал: “Гликерия Васильевна, Элизабет Тейлор попросила меня подвести вас к ней…” Последовала долгая пауза, после чего она произнесла: “Передайте звезде американского кино, что, может быть, в Америке так принято знакомиться, а у нас так подводят только лошадей”. Парень опешил: “Так и сказать?” – “Так и скажите”. Он поплелся к “Лизке”, как между собой называли звезду в группе, а я – за ним: “Позвольте, я сам поговорю с госпожой Тейлор!” Подошел к ней, поцеловал руку и сказал: “Гликерия Васильевна Богданова-Чеснокова приглашает вас в субботу к себе домой на русские крендельки для приятного знакомства!” Тейлор приподняла бровки, произнесла любимое междометие: “О-о-о!” – и помахала своей русской коллеге ручкой. Та помахала в ответ. А потом меня встретил вопрос: “Что ты ей сказал?” Я признался, что пригласил американку в гости. Гликерия Васильевна чуть не упала в обморок. Ругая меня на чем свет стоит, дома она стала искать свои лучшие платья, звонить парикмахерше, а мы с ее подругой Еленой Сергеевной тем временем месили тесто для крендельков. Я-то знал, что по выходным американцы улетали на самолете в Финляндию, и никто ни за что не пришел бы в квартиру русской актрисы – нами откровенно брезговали. Но эта ситуация как-то взбодрила Богданову-Чеснокову, а самое главное – мы назвали в гости всех ее старинных друзей: Александра Борисова, Константина Адашевского, Павла Кадочникова, Анатолия Королькевича, ветеранов-блокадников… Вечер получился чудесный. Особенно после того, как раздался срежиссированный нами звонок якобы из съемочной группы, что Элизабет Тейлор была вынуждена срочно улететь из города. “Слава богу!” – выдала Гликерия Васильевна.

Но это еще не всё. В понедельник до нее вдруг дошло, что ею пренебрегли. На съемку она пришла в воинственном настроении. Снимали сцену, где Богданова-Чеснокова соблазняет Тильтиля пирожными. Мальчик сидел рядом с Авой Гарднер, хозяйкой замка. Гликерия Васильевна, по-видимому, решила отыграться на ней и стала размахивать бисквитами перед носом именно у нее. Актриса напряглась, вся группа замерла. “Сейчас она вляпается…” – слышу за спиной голос Королькевича. “Да, и будет скандал, – произнес опытный Олег Попов. – Гарднер уедет, а нас пошлют в Америку извиняться и уговаривать ее вернуться”. – “Никуда нас не пошлют, – предположил Вицин. – Вызовут вместо нее Нонку Мордюкову, и все дела!” Но актерская школа возобладала над эмоциями, Ава Гарднер все стерпела, а Богданова-Чеснокова в завершении съемок выдала на столе свой коронный канкан, который и вошел в фильм.

На обратном пути, в автобусе, как ни пытали ее актеры – хотела ли она вмазать американке, та только пожимала плечами: “Я не понимаю, о чем вы говорите…”»

Кем на самом деле был Юрий Правиков? Поклонником, другом, любовником, родственником? Театральный Ленинград обсуждал этот вопрос много лет, но ответа не нашел. Версия Юрия Борисовича о том, что он родной внук, не выдержала проверку архивными документами. Мне не захотелось докапываться до истины, напрашиваться к Правикову на душещипательные беседы. Я благодарен ему за воспоминания и фотографии, а приватная жизнь актрисы пусть так и останется приватной…

* * *

Гликерия Васильевна часто отказывалась от съемок. Когда в ее жизни появилось кино, она уже тяжело болела. Выезжать куда-то из Ленинграда актриса не могла, а на студию приходила разве что ради эпизода. Когда звонила старинная подруга Надежда Кошеверова, Гликерия Васильевна сразу начинала сватать ей подруг:

– Возьми Лизку Уварову! Она сейчас не снимается, ей тяжело, одиноко…

– Уварову я уже пригласила на другую роль. Мне нужна ты!

– Тогда Таню Пельтцер позови, она тоже темпераментная.

– Лика, ну появись хотя бы в эпизоде! Потряси носом!

– Опять этот нос!..

Иногда Гликерия Васильевна сдавалась и баловала зрителей своими мимолетными появлениями. Как в случае с фильмом «Звезда экрана», снятом по оперетте Андрея Эшпая «Нет меня счастливее». В сценическом варианте Богданова-Чеснокова играла даму с собачкой, на эту же роль ее пригласили и в кино. Съемки проходили в Ялте, что Гликерию Васильевну совершенно не устраивало. «Если не вы, то никто не будет играть эту роль!» – заявил постановщик Владимир Гориккер и пообещал, что озвучивать ее будет другая актриса, а фонограмму песни Богдановой-Чесноковой уже взяли из фондов радио. «Но в кино же все работают еле-еле! – сетовала Гликерия Васильевна. – Сначала ждут солнца, потом ждут, когда дядя Вася выйдет из запоя, потом ломается камера. А актриса готова! Актриса вышла – снимайте!»

На переговоры отправился Михаил Пуговкин – и вернулся с победой. Специально для Богдановой-Чесноковой забронировали одноместное купе с туалетом и умывальником, а на съемках ей ни минуты не пришлось ждать ни оператора, ни «дядю Васю». Вся группа подстраивалась под нее.

Отказалась актриса лететь и в Свердловск, где режиссер Олег Николаевский снимал «Трембиту». Гликерию Васильевну приглашали сыграть Парасю Никаноровну. Она даже успела записать фонограмму – дуэт с Сусиком. Но в результате снималась Ольга Аросева, а голос Богдановой-Чесноковой остался за кадром.

Это не были капризы, это было медленное увядание. С 1950-х операции следовали одна за другой.

«У вас не желудок, а завод по переработке камней, – говорили врачи. – Если бы вы поменьше двигались, было бы намного лучше. И уж тем более вам противопоказаны любые танцы!»

«А что я буду делать на сцене? Люди пришли смотреть на Богданову-Чеснокову, а я выйду, посижу, пошучу и уйду?»

Ей можно было питаться только морковкой, а она обожала кремовый рожок. Гликерия Васильевна покупала его у «Елисеева» на Невском проспекте украдкой от опекавшего ее врача. Елена Сергеевна Васмут была дочерью знаменитого петербургского доктора, лечившего всю семью Богдановых. Он умер в блокаду, и с тех пор Елена Сергеевна сроднилась с такой же одинокой Гликерией Васильевной. Когда здоровье актрисы стало ухудшаться катастрофически, Елена Сергеевна взяла всю заботу о ней на себя – готовила диетическое питание, делала уколы, хлопотала по хозяйству. Она подарила Богдановой-Чесноковой еще почти тридцать лет жизни.

Между тем актрису мучили ужасные боли, камни разрывали все внутренности. После очередной операции Гликерия Васильевна складывала их в коробочки из-под леденцов и показывала близким. По городу пошел слух, что Богданова-Чеснокова умирает.

В 1970 году актриса упала на сцене, и ее увезли на карете «скорой помощи» прямо на операционный стол. В больнице совершили чудо – удалили остатки желудка, заменив его на искусственный. Из живота вывели трубку. Эта операция стала вторым рождением для Гликерии Васильевны. Когда она выписывалась, то попросила соседей по палате подойти к окну. А на улице, на глазах у всех, сделала шикарный батман. И для нее, и для безнадежно больных это было символом жизни.

Актрисе надо было питаться по часам, и специально для этого в спектакли вводили мизансцены с продуктами. Она доставала из кармана апельсин и тихонечко его чистила в углу сцены. Действие останавливалось – зрители смотрели только на нее и начинали хохотать в предвкушении какой-нибудь умопомрачительной репризы. Партнеры терялись. А Богданова-Чеснокова всего лишь чистила апельсин…

Все свои наряды она создавала так, чтобы детали одежды скрывали резиновый вывод из живота. Если цепляла к боку бант, то это выглядело весьма элегантно, и ей даже старались подражать. Никто не подозревал об истинной причине таких изысков. Но если с маскировкой Гликерия Васильевна как-то справлялась, то навязчивая идея о возможном неприятном запахе ее не оставляла, и она выливала на себя духи целыми склянками.

С каждым годом выход на сцену давался Богдановой-Чесноковой все труднее. При этом актриса вела себя невероятно мужественно, продолжая и петь, и танцевать. Иногда за кулисами дежурили врачи.

В 1970 году ей наконец присвоили звание народной артистки РСФСР, хотя городские чиновники ворчали, что «она уже не перспективна». Из-за подобных слухов многие ходили на Богданову-Чеснокову как в последний раз.

Актриса не хотела стареть, ее раздражал возраст. В Театре музкомедии были две женские гримерки на четырех человек – народных и заслуженных, и одна огромная – для молодежи. Богданова-Чеснокова категорично заявила: «Буду сидеть только с девчонками. Мне с ними удобно, они с юмором. И вообще, я молодая, красивая женщина! Не понимаю, почему мне в трамвае старухи место уступают?!»

Актриса Валентина Кособуцкая, которая сегодня в Театре музыкальной комедии играет Каролину в «Мистере Иксе», вспоминала: «Гликерия Васильевна приходила задолго до спектакля, приветствовала нас так: “Здравствуйте, креветки! Рассказывайте, у кого какие романы!” Надо сказать, что мы познакомились, когда я только поступила в театр и смотрела расписание. Она бросила на меня взгляд и сказала: “У вас есть перспектива. У вас такой же носик, как у меня”. И оказалась права, я теперь играю некоторые ее роли».

В последние годы Богданова-Чеснокова приходила на спектакль за два часа до начала, гримировалась, одевалась и ложилась на диван. Постепенно гримерка заполнялась, актрисы искоса бросали на Гликерию Васильевну испуганные взгляды и шептали: «Никакая!» После третьего звонка по радиосвязи объявляли пятиминутную готовность, и Богданова-Чеснокова воскресала. Откуда бралась эта уверенность в себе? Куда девалась слабость, отступала болезнь? Актриса шла на сцену. О том, чтобы заменить ее или отменить спектакль, не было и речи. Только служение профессии.

В самом начале 1983 года Гликерии Васильевне сделали последнюю операцию. Удачно. Но умудрились застудить нерв. Последствия не заставили себя долго ждать. В феврале она попрощалась с близкими людьми: «Запомните меня такой, какой я была раньше…» В апреле ее не стало.

* * *

«У вас в Москве – Раневская, у нас – Богданова-Чеснокова», – говорили ленинградцы. Гликерия Васильевна стала легендой еще при жизни. Выжившие блокадники ходили в Музкомедию прежде всего на нее. И хотя спектаклей с ее участием становилось все меньше, о публике актриса могла не беспокоиться – преданные поклонники ее не забывали, чем Гликерия Васильевна очень дорожила. Даже на дневных спектаклях зал был набит до отказа – его заполняли седеющие ленинградцы, готовые вновь и вновь аплодировать «божественной Гликерии».

В городе ее знал каждый. Когда Богданова-Чеснокова выходила на дорогу и выбрасывала вперед руку, моментально останавливались сразу несколько машин… На улице ей дарили цветы, в магазинах – конфеты.

И сама она была предана своим зрителям. Ее служение театру можно охарактеризовать словами «подвиг» и «героизм». Казалось бы, мастер эпизода, «комическая старуха», не игравшая главных ролей, а равных Богдановой-Чесноковой не было во всей Северной столице. И сейчас таких нет…

Елизавета Уварова

В советские годы об актерах писали избирательно. На виду были исполнители ролей героев, коммунистов, военачальников и передовиков производства. Куда реже можно было прочитать статью об артистах комедийных или так называемых эпизодниках, а купить фотографию в киоске «Союзпечати» кого-либо из «кинобабушек» было вообще невозможно. Фамилии некоторых приглянувшихся актрис или актеров даже нельзя было узнать сразу после кинопремьеры, поскольку зачастую их перечисляли в общем списке без указания ролей.

Помню, я долго не мог доискаться фамилии Елизаветы Уваровой. Видел ее на экране довольно часто, лицо запомнил, а имя выяснил много позже. Узнать ее биографию оказалось тоже непросто. В те годы, когда еще не было интернета, за справочной информацией надо было топать своими ногами в архивы или специализированные библиотеки, в которые еще не каждого записывали. Это сегодня мы знаем дату рождения и семейное положение любого, кто засветился в сериале, а тогда достоянием общественности становились данные единиц. Доходило до того, что даже о смерти любимых артистов мы узнавали лишь годы спустя…

В Ленинграде Елизавета Уварова была, безусловно, легендой, а в Москве это имя мало кому что-то говорило. Я решился собрать информацию о любимой актрисе, когда стал часто бывать в Петербурге. В Театре комедии мне любезно предоставили ее фотографии, помогли встретиться с Верой Карповой – актрисой, с которой Елизавета Александровна делила гримерку. Я нашел книгу Виктора Гвоздицкого «Последние» (2007), из которой узнал, что в одной квартире с ней жили Петр Фоменко и Майя Тупикова. К счастью, оказалось, что Петр Наумович читал мои книги и поэтому охотно откликнулся на просьбу поделиться воспоминаниями. Мы часто говорили об Уваровой с Лилиан Малкиной и Владимиром Грамматиковым. Вот так из лоскутков и собралось это полотно о непростой жизни уникальной актрисы.

* * *

Странная, почти мистическая процессия спускалась с верхнего этажа знаменитого старого дома Воейковой на углу Каменноостровского и Большой Монетной. По черной лестнице при тусклом свете нескольких свечей четверо человек скорбно несли плотное покрывало с укрытой от посторонних глаз ношей. Впереди шла женщина со старинным канделябром, замыкала процессию еще одна – с подсвечником. Зловещие тени неотступно сопровождали эту маленькую компанию, мечась по стенам и усиливая ощущение фантасмагории. Открылась дверь одной из квартир, раздалось: «Ах!..» – и замок усиленно защелкал.

Вероятно, соседи догадались, что стряслось. Знаменитая актриса покидала свой дом навсегда…

«Уварова Лиза. Характер трудный, склонный к самомучительству. Когда встретил я ее впервые, тридцать с лишним лет назад, была она очень хорошенькой, очень молоденькой тюзовской актрисой. Она и Капа Пугачева были красой и гордостью театра. Лучшими травести! – писал о Елизавете Александровне в 1956 году прекрасный драматург Евгений Шварц. – Теперь Лиза Уварова совсем другая… Теперь, по общему мнению, она актриса острохарактерная, гротесковая, как написали в последней рецензии, и играет она уже не в ТЮЗе, а в Театре комедии. Играет много. Умна. Владеет французским языком. Комната обставлена с необыкновенным вкусом. И просто. Небольшая, но отличная библиотека. Самостоятельна материально. Кроме театра работает на радио. Золотые руки. Она бутыль из-под чернил, похожую по форме на старинный штоф, расписала маслом так талантливо под екатерининский, что весело смотреть. И вряд ли хоть минуту в своей жизни была она счастлива. Ни когда была она женою Гаккеля, ни в замужестве за Чирковым. После каждой премьеры – в молодости – плакала она, что провалила роль, и ее общими силами утешали. Но вряд ли она хотела утешений. Она из той породы женщин, что, уставши, не отдыхают, а принимаются мыть полы в доме или стирать белье».

В этих строчках – вся биография и сложный характер актрисы. Гениальный драматург Евгений Шварц двумя абзацами дал точное определение своей приятельнице. Но жизнь, конечно, гораздо объемнее и пестрее. Были и роли, и люди, и одиночество, и радость, и горе.

Когда, где и в какой семье родилась Елизавета Уварова, точно не знает никто. Родственников у нее не осталось, биографию она скрывала. Известно, что ее настоящая фамилия Герцберг. Согласно всем справочникам, год рождения – 1902-й, но на могильном кресте значится другая дата – 1900-й. Те, кому довелось заглянуть в паспорт актрисы, утверждают то же. Вероятно, этот год и есть настоящий. О происхождении тоже известно мало. В автобиографии, которая хранится в Театре комедии, рукою самой актрисы выведено: «Родилась в селе Исетском б. Тобольской губернии в 1902 г. Мой отец был мировым судьей в Исетском, моя мать была у него прислугой. Отец умер в 1920 году. Мать живет в Ленинграде…» В личном деле актрисы указано: «Незаконная дочь…»

Любопытно, что в одной из старых статей о Елизавете Уваровой писали, что до десяти лет она вообще не знала грамоты. «Из глухой сибирской деревни отец впервые привез ее в Петроград, где обилие новых впечатлений явилось непосильной нагрузкой для маленькой “дикарки”. Некоторое время Лиза даже серьезно болела…» Вполне возможно, что актриса сочинила эту легенду для чистоты анкеты, так как много позже в той же автобиографии Уварова указала, что в 1918-м окончила тюменскую женскую гимназию. Она была всесторонне образованным человеком, с правильной русской речью и совершенным знанием французского языка, и где она получила все эти знания, кем на самом деле были ее родители – останется тайной уже навсегда.

Еще известно, что юная Лиза Уварова прошла пыльные дороги Гражданской войны сестрой милосердия, работала в хирургическом госпитале. После демобилизации – вновь в Петроград, теперь уже навсегда. По командировке Омского военно-санитарного управления Лиза поступила сразу в два вуза, медицинский и филологический. По городу ходила в рваной длиннополой шинели, вязаном шлеме, валенках… Но волею случая однажды девушка оказалась в актерской ложе театра Госдрамы. Что ее в тот день так завело? Как никогда она была в ударе – шутила, строила комические гримасы, пародировала чопорную публику и артистов. Кто-то сказал: «Вам бы на сцену, голубушка!» Тут же выяснилось, что на завтра назначены приемные испытания в театр-студию «Водевиль» при Народном доме. На экзамены собралось сто тридцать человек, принять могли около сорока. Уварова читала «Сумасшедшего» Алексея Апухтина глухим срывающимся басом. Худруком театра был знаменитый журналист и театральный критик Александр Кугель. «Талантливая. Будет толк», – подытожил он.

В театре «Водевиль» Уварова была на положении второй инженю и одновременно училась в студии Владимира Карпова. Потом ей стали давать главные роли невинных Машенек, обиженных невест, мальчиков. Громкий дебют состоялся в 1922 году и прошел с успехом. Кугель доверил Елизавете Уваровой роль девочки Лизы в «Вечном муже» по Достоевскому и после премьеры окрестил начинающую артистку Сарой Бернар. Но уже на втором спектакле что-то не заладилось. Девушка серьезная, Лиза Уварова умела точно оценивать окружающую обстановку, насквозь видела людей. Бесконечные разговоры о пайках вперемежку со сплетнями раздражали ее. В одном из интервью о своей работе в Народном доме она отозвалась так: «Здоровая была девка. Истерика – не мой стиль. Претила закулисная гниль случайной, сборной труппы…»

В это же время на Моховой открылся первый театр для детей. Одни отзывались о нем свысока, другие доброжелательно. Уварова решила попробовать свои силы. В течение полугода она приходила в театр и подстерегала на лестнице отца-основателя Александра Брянцева. У нее не было настоящей актерской школы, и в тюзовскую труппу путь был закрыт. Но как-то заболела исполнительница роли Журочки в спектакле «Догоним солнце» по Ивану Шмелеву, и Брянцев сказал Лизе заветные слова: «Девочка, ты хочешь работать у нас? Идем-ка попробуем…» Повел к роялю. Уварова пела, танцевала, кричала: «Курлы-курлы!» Ее тут же приняли в ТЮЗ, и еще долго этот журавлиный клич оставался для актрисы символом большой творческой победы.

Очень скоро Елизавета Уварова обрела славу среди всей ленинградской детворы.

Поначалу она изображала обезьян, крыс, ветер, камни, грибы, разнообразных живых и неодушевленных существ. Первая настоящая роль – Анютка в пьесе Леонида Макарьева «Тимошкин рудник». Уварова играла десятилетнюю девочку, типичного крестьянского заморыша, которая повсюду следует за своим братом, будто его тень. Главную роль, Тимошку, играла «королева ТЮЗа» Клавдия Пугачева. Актрисы составили прекрасный дуэт, работая на контрасте, ведя каждая свою партию в этой нехитрой драматургии. В журнале «Искусство и жизнь» об Уваровой писали: «Она играла Анютку очень естественно и вместе с тем очень изобретательно, очень характерно. Ее Анютка – это была едва ли не первая демократическая героиня вообще на советском театре».

Сегодня трудно понять, что так возбуждало молодых артистов – бесконечные споры об искусстве и о философии в театральной столовой или актерская спецодежда в виде светло-зеленых коротких туник. Их обучали различным дисциплинам, первейшая из которых – пластика. Тюзовцы красиво и легко двигались, и пластичность сохранилась у Елизаветы Александровны до глубокой старости. В театре царил созидательный, творческий дух. Литературной частью заведовал молодой восторженный Самуил Маршак. В Ленинградский ТЮЗ принесли свои первые пьесы родоначальники советской детской драматургии – Александра Бруштейн, Евгений Шварц, Борис Житков, Вениамин Каверин. Уварову не оставляло ощущение необычайности того, к чему она приобщилась.

В ТЮЗе Елизавета Уварова сыграла много девочек и мальчиков. Русских, польских, немецких, цыганских – каждый раз это были принципиально разные образы, и для актрисы имело значение всё, включая тонкости национального характера. Любимая роль – Маленькая разбойница в «Снежной королеве». И снова безупречный облик, и снова абсолютно достигнута иллюзия возраста. Но в этой роли на первый план выступила другая особенность дарования Уваровой. «Она обладает необычайно острым ощущением формы, – писала в 1938 году критик А. Марголина. – Она ищет и находит выразительные интонации, походку, жесты, великолепно работает с вещами, подчеркивает детали своего костюма. Особенно важно это чувство формы в сказке, и у Маленькой разбойницы Уваровой, действительно, что ни реплика – то формула: так чеканно, законченно, выразительно доносит она свой текст, но временами, может быть, излишне резко, с некоторым нажимом».

В 1926 году в водевиле Николая Некрасова «Осенняя скука» Елизавета Уварова сыграла свою первую «старушечью» роль. Она буквально выпросила ее, вопреки сомнениям режиссера и товарищей. Эта работа прошла почти незаметно. Но вскоре произошло событие, ставшее знаковым в биографии актрисы.

Знаменитый режиссер, драматург, педагог, профессор Леонид Макарьев в книге «Мы знали Евгения Шварца» вспоминал: «Наша актриса Елизавета Александровна Уварова серьезно заболела. Женя Шварц вместе с двумя актрисами решил навестить ее. Развлекая больную, Шварц выдумывал всякую всячину, и сам смеялся, и все смеялись. Вдруг… Это случилось действительно “вдруг”. Настолько, что даже он сам удивился. “Вдруг” он замолк и совершенно серьезно и неожиданно для самого себя выпалил:

– Знаете, Лиза, я для вас напишу роль.

– Никакой вы роли не напишете… И вообще – не напишете.

– А вот напишу – на пари. Необыкновенная будет роль. Вот вы играете сейчас Журочку, а я вам напишу роль старой злой ведьмы. И у этой старой ведьмы будет внучка пионерка. А пионерку будете играть вы… – сказал он, обращаясь к другой актрисе, пришедшей с ним.

– Ну, разве наши режиссеры дадут мне играть пионерку? Скажут – не подхожу по росту.

– А я их перехитрю – режиссеров… Вы будете каждый день подрастать на два сантиметра, – и опять спрятал улыбку в свой дрожавший от смеха кулак.

И непонятно было – серьезно или шутя говорит он о будущей пьесе…

Прошло немногим больше недели – и пари было выиграно. Поздно вечером он, торжествующий, появился у нас и, вытащив из кармана пальто объемистый сверток листов, исписанных полудетским, но четким почерком, громогласно заявил:

– Выиграл… Вот вам и пьеса!

На следующее утро она была вручена А. A. Брянцеву. Так родилась первая пьеса Евгения Шварца – “Ундервуд”. А наша тюзовская сцена в античном полукруге зрительного зала стала местом “театральных крестин” одного из талантливейших советских драматургов. Между прочим, в пьесе действовала неуклюжая, маленькая, гаденькая старушонка Варварка, которая не щиплет девочку, а только щипками ее воспитывает. Она ласково-ласково ей льстит, говоря, что у нее “лицо симпатичное – беспардонное у нее лицо”. Режиссер Б. В. Зон и художник М. А. Григорьев выстроили на сцене ТЮЗа самый настоящий дом. Два этажа. Действующие лица могли входить на сцену как им было угодно: и прямо из зрительного зала, и по лестницам, и даже, если надо, вскарабкиваться по водосточной трубе. Эту сказку играли первоклассные артисты: пионерку играла знаменитая Капа Пугачева, первая из прославленной четверки тюзовских травести. Студентов играли Н. К. Черкасов и Б. П. Чирков. Злую Варварку играла Е. А. Уварова (автор исполнил данное ей обещание). Двух девочек – А. А. Охитина и Е. Р. Ваккерова. Часового мастера играл молодой Л. С. Любашевский, и, наконец, самого злого и преступного симулянта, на колесиках ездившего как “безногий” и быстро вскарабкивавшегося на второй этаж, когда его никто не видит, играл В. П. Полицеймако.

А драматург продолжал шутить и смеяться. Он мало интересовался тем, как работают актеры и режиссер. Он доверил театру пьесу и ждал – ему было самому интересно увидеть в первый раз свою пьесу на сцене…»

Это был 1929 год. В роли Варварки в «Ундервуде» Елизавета Уварова доказала, что так же, как перевоплощается она в чудесных девочек, актриса может перевоплощаться и в старух. Ее Варварка – это была героиня скандала в коммунальной квартире, в трамвае, в очереди и вместе с тем злая, страшная сказочная мачеха. «Опять она выросла! – скрипела Варварка. – Я ее вымеряла, я ее высчитала… я еле-еле отскандалила, чтобы приказчик ровно восемнадцать сантиметров отрезал. А она возьми да и вырасти на четыре пальца…» Образ этот был и смешон, и страшен. Характерно, что при создании роли Варварки Уварова активно искала, чем же живет и дышит эта неприятная особа. И нашла. Наделила ее страстным обожанием брата-инвалида. Это глубокое чувство Варварки помогло актрисе нащупать основной стержень роли при построении тонко разработанного, сценически выразительного образа. Забавно, что за это некоторые критики упрекнули Уварову в чрезмерном увлечении «достоевщиной», не совсем понятной детскому зрителю.

Елизавета Уварова состоялась как актриса. Без ролей она не скучала, в 1930-е начала преподавать в Театральном институте, стала доцентом. Сама ставила спектакли в Совхозно-колхозном театре. Начала сниматься в кино.

Все годы Елизавета Александровна неистово самообразовывалась. Она читала, скупая книги пачками. В совершенстве выучила французский язык и всегда была в курсе новинок французской литературы. Дружила с писателями и поэтами, была близкой подругой семьи Михаила Зощенко. Постоянно ходила на все театральные премьеры и в кино, особенно если привозили зарубежные картины.

В 1926 году в ТЮЗ пришел юный, обаятельный, необычайно подвижный Борис Чирков. Он только что окончил Институт сценических искусств, подрабатывал по ночам грузчиком в порту, был полон сил и никогда не унывал. Чиркова заметили еще в студенческих постановках, где он со своими сокурсниками Николаем Черкасовым и Павлом Березовым создал блистательный комический номер «Пат, Паташон и Чарли Чаплин» и выступил в образе Паташона.

Елизавета уже была свободна после первого не очень счастливого брака с режиссером Евгением Гаккелем. С Чирковым они сразу полюбили друг друга и стали жить вместе не расписываясь. От Уваровой он перенял безумную страсть к чтению, и вскоре все ленинградские букинисты знали его как человека, который, не жалея денег, приобретал редкие книги. Более того, коллеги молодой пары заметили, как вырос культурный уровень Бориса, как вчерашний деревенский подросток на глазах становился современным городским интеллигентом.

Они прожили вместе более десяти лет. В эти годы в жизнь Бориса Чиркова ворвалось кино, и фильм «Юность Максима» сделал его не просто советской кинозвездой, а актером государственного масштаба. Его вместе с Лизой стали приглашать на правительственные банкеты, выделять путевки в престижные санатории в Крыму и на Кавказе. В одну из таких поездок молодые актеры оказались на пафосном пиршестве, где во главе стола восседал сам Сталин. Министры, военачальники, промышленники произносили восхваляющие тосты в адрес отца народов. Спустя какое-то время Уварова узнала, что почти все они арестованы. С этого дня в ее душе навсегда поселился страх. Она панически боялась сказать или сделать что-то не то, непроизвольно начинала пресмыкаться перед важными чиновниками, начальниками и парторгами. Порой доходило до смешного. В очередном санатории, где жили «заслуженные коммунисты», Елизавета Александровна боялась лишний раз выйти в туалет, который находился в конце длиннющего коридора, лишь бы не попасться на глаза соседям по этажу.

В 1938 году за создание образа коммуниста Максима Бориса Чиркова наградили орденом Ленина и квартирой в Москве. Узнал он об этом случайно. Бориса Петровича в числе других актеров пригласили выступить в Большом театре на торжественном концерте, посвященном очередному съезду ЦК ВЛКСМ. Приехав в Москву за несколько дней до концерта, Чирков поселился в гостинице «Москва». И тут у него случился бурный роман с балериной из кордебалета. Возвращаться в Ленинград не хотелось, но Борис Петрович понимал, что нужно объясниться с Лизой… На вокзале Чиркова уже поджидали трое в штатском: «Вам придется проехать с нами». По дороге актер успел подумать о самом худшем, но обнаружил, что везут его в Кремль. Через несколько минут Чирков оказался в кабинете председателя Совета народных комиссаров СССР Вячеслава Молотова. «Нехорошо, Борис Петрович, оказаться в Москве и даже не попытаться встретиться со своим родственником», – воскликнул хозяин кабинета. Актер даже не сразу вспомнил, что его мать была племянницей Молотова. После этой встречи Чирков и получил квартиру в столице.

В Ленинград он все-таки приехал – чтобы собрать вещи. Елизавета Александровна ни о чем его не спросила. На пороге Борис сказал ей: «Прости, Лиза, но я уезжаю. Навсегда».

Больше Елизавета Уварова замуж не выходила – ни официально, ни граждански. Детей завести не успела. Родственников у нее тоже не было. К женам своих друзей и коллег любви не питала, презирала их как класс. Со своим соседом по коммуналке Леонидом Любашевским они были в прелестных отношениях – вместе работали в ТЮЗе, он писал для театра пьесы и, кстати, снимался с Чирковым в трилогии о Максиме в роли Якова Свердлова. Его супруга, не стесняясь, демонстрировала достаток: в шубах ходила даже летом – проветривала, чтобы не съела моль. Для Уваровой она стала объектом пародий и насмешек.

Забавно, что, когда в радиопостановках Елизавета Александровна перестала играть мальчиков и девочек и стала получать характерные роли, однажды ей предложили сыграть говорящую шубу. «О, я знаю, как шубы разговаривают! – радостно воскликнула актриса. – Соседка дала мне очень много материала!»

Тем временем отношения между Ленинградским театром юного зрителя и консервативно мыслящей школьной общественностью всё больше накалялись. Педагоги, не вникая в сущность эстетических законов, требовали от ТЮЗа создания универсального эталона для подражания, выработки «кодекса положительности». Именно в этом педагоги видели специфику театра для детей. И в этих условиях мастера театра во главе с Брянцевым продолжали работать по-своему, не сдавая позиций.

Годы войны ТЮЗ провел в эвакуации в Анжеро-Судженске и Березниках, где продолжал интенсивно работать, выпуская новые спектакли. Из Анжеро-Судженска Елизавета Уварова писала своему дорогому другу Евгению Шварцу, приглашая его от имени всей труппы приехать к ним в глубокий тыл: «…живем мы тут вполне сытно, работаем много и успешно. Нас тут любят и балуют, а мы будем любить и баловать тебя. Квартира тебе тоже найдется – будешь сидеть у толстой печки и писать свои пьесы. Мы играем для взрослых, а по утрам в воскресенье “Красную Шапочку”. Сборы полные. Любаш только что кончил пьесу. Мы живем с ним в одном доме. Сейчас нас совсем занесло снегом, но нам уютно, тепло, живем дружно. Все актеры просят тебе передать всякие нежные слова, на которые не хватает места…»

* * *

После Победы Елизавета Уварова, уже заслуженная артистка РСФСР, кавалер ордена «Знак Почета», окончательно решила расстаться с ТЮЗом. Она поняла, что выросла, что больше не хочет и не может играть для детской аудитории и надо двигаться дальше. Новым домом стал для актрисы самый популярный в ту пору театр в Ленинграде – Театр комедии под руководством Николая Акимова.

Это была поистине звездная труппа: Эраст Гарин, Сергей Филиппов, Борис Тенин, Лидия Сухаревская, Елена Юнгер, Александр Бениаминов, Ирина Зарубина… К 1945 году Акимов руководил театром уже десять лет. Художник, не имевший равных, Акимов не боялся постоянно экспериментировать. Каждый новый спектакль становился событием в городе. В те же годы у Акимова складывался счастливый творческий союз с драматургом Евгением Шварцем: пьесы «Тень» и «Дракон» были написаны специально для акимовского театра. Видимо, Шварц и стал тем самым сватом, благодаря которому в Театре комедии появился еще один бриллиант – Елизавета Уварова.

Она вписалась в блистательную труппу идеально. «У нее с юмором всё, даже пятка», – говорили об актрисе драматурги. Режиссер Петр Фоменко, будущий худрук Театра комедии, много лет спустя в нашей беседе вспоминал Уварову так: «Она была поистине акимовской актрисой и, может быть, одной из самых ярких актрис театра. Ее образы всегда были заостренными до гротеска, поскольку гротеск – ее природа. Но он не преобладал, она знала меру. Более того, в ней было удивительное двуединство противоположностей, контрастных талантов – эксцентрики и жизненной правды. Это очень редкий склад! Уварова была одной из самых умных актрис театра, и ум ей не мешал. Я мог очень многому у нее научиться, если бы судьба дала нам возможность общаться дольше. Ведь Елизавета Александровна была человеком редкой, особой культуры, сохранившей ее в те времена, когда это было особенно трудно…»

В Театре комедии Уварова сразу же сыграла в «Обыкновенном человеке» Леонида Леонова одну из главных ролей – Веру Артемьевну, жену знаменитого певца Ладыгина, умную и прозорливую хозяйку дома, которая не прочь почитать чужие письма. Через два года после премьеры Уварова приступила к новым репетициям, но тут открылась одна из самых страшных и позорных страниц в истории Театра комедии.

В 1949 году в прессе появились разгромные статьи на спектакли Акимова: Николая Павловича открыто называли космополитом и формалистом. Травля началась не только в газетах и журналах, но и внутри коллектива. Для актеров нет ничего слаще, чем «съесть» своего художественного руководителя. Об этом всегда говорил и сам Акимов. Вчерашние подопечные, которых мастер вывел в звезды театрального Ленинграда, расталкивая друг друга локтями, полезли на высокие трибуны клеймить Акимова позором, писать разоблачительные письма в высокие инстанции. Не все, конечно. Были и те, кто ушел из театра вслед за режиссером, как, например, Эраст Гарин и Ольга Аросева. Уварова осталась. Она не принимала участия в травле. И еще раз убедилась, что с коллегами ни дружить, ни откровенничать нельзя. И замкнулась окончательно.

«Так до конца она и не соединялась с этим театром, где ее очень любили или очень не любили… – писал о Елизавете Александровне в книге “Последние” актер Виктор Гвоздицкий. – На гастролях одиночество Уваровой в театре становилось очевидней. Казалось, что корифеи в компанию ее не принимают. Она одна бродила по чужому городу, читала свои любимые романы на французском, никто не знал, где она питается, как проводит свободные вечера. Что-то всегда разделяло, отделяло, отличало ее от артистов “акимовского поколения”. Я думаю, что она сама выстраивала эту стену, которая отгораживала и хранила ее. Ей было проще с молодыми, которых она замечала. Отличие в жизни продолжалось отличием на сцене. Ей удавалось совершенно суверенно существовать во всех спектаклях, где она играла, не разрушая замысла и эстетики постановки. Безукоризненная актриса высокой формальной школы знала и соблюдала все правила психологического театра. Только иногда во время действия, не выходя из образа и едва шевеля губами, могла сделать сообщение партнерам: “У меня рожа устала от мимики…”»

На семь лет Николай Акимов был отстранен от руководства театром. Посещаемость упала почти до нуля, театр снова оказался на грани закрытия. Мастер жил на гонорары, которые платили его именитые друзья Николай Черкасов, Борис Тенин, Николай Охлопков за свои портреты (Акимов превосходно владел красками). Как режиссер работал в Ленинградском Новом театре, преподавал в Ленинградском театральном институте, вел класс и возглавлял художественно-постановочный факультет. Возвращение состоялось в 1956 году и ознаменовалось постановкой «Обыкновенного чуда» Шварца. Вместе с режиссером в театре появилась молодежь – новые «акимовцы» Вера Карпова, Инна Ульянова, Валерий Никитенко, Борис Улитин, Лев Милиндер, Светлана Карпинская, Ольга Антонова. Старые «акимовцы» оказали режиссеру самый теплый прием, мудрый шеф сделал вид, будто ничего между ними не произошло…

Говорят, в акимовской квартире хранились водки-настойки, названные по фамилиям людей, по вине которых он потерял театр. Настойка на малине «Кровь Козлова» или «Яд для Петрова» (фамилии, конечно, вымышленные, ведь это очень известные артисты). Обида на этих людей не забывалась всю жизнь, но была переведена в почти карнавальный статус.

Возвращение Николая Акимова оказалось благодатным для Елизаветы Уваровой. Ее талант расцвел и обрел новые краски. Она начала играть комедийные и сатирические роли в классике и современных пьесах. «Не будет преувеличением сказать, что Е. Уварова овладела почти всеми средствами сатиры, почти всеми красками комедийного мастерства, – писала “Ленинградская правда”. – Часто актриса разоблачает своих героинь веселым смехом, словно художник, изображающий дружеский шарж: иногда ее персонажи напоминают хлесткую боевую сатиру. Но чаще всего ее сатирические портреты язвительно колючи (например, Настасья Ивановна в “Разорванном рубле”) или беспощадно обличительны (например, Матильда фон Цанд в “Физиках”)».

Среди ярких ролей Елизаветы Уваровой тех лет – старая княжна Чепчеулидзева-Уланбекова («Помпадуры и помпадурши»), Хеновева («Деревья умирают стоя»), Антея Кокс («Дипломаты»), тетя Сима («Чемодан с наклейками»), Гренкина («Звонок в пустую квартиру»), учительница Ольга Ивановна («Повесть о молодых супругах»).

Колоссальной удачей Уваровой на сцене стала роль главного врача психиатрической клиники Матильды фон Цанд в «Физиках» Фридриха Дюрренматта. Здесь актриса виртуозно использовала один из выразительнейших законов театра – противопоставление крайностей. В первых картинах спектакля она появлялась хрупкой хромоногой женщиной, взирающей с нежным умилением на всех и вся. Она разыгрывала роль заботливой матери по отношению к своим пациентам – знаменитым физикам, укрывшимся в сумасшедшем доме, чтобы их открытия не попали в руки современных варваров. Но что-то настораживало зрителей. То ли неподвижный остекленевший взгляд, то ли порывистая конвульсивная походка. Почему-то не покоряло великодушие этой стареющей одинокой женщины. Как удавалось актрисе вызвать такую настороженность зрителей? Откуда бралось это второе дно в характере «фройляйн доктор»? И как преображалось это всепрощающее существо в финале! Она сбрасывала маску и начинала играть в открытую. Повелительно взмахивая костылем, словно жезлом, с нескрываемым торжеством она заявляла ученым: они в ее руках. Медсестры делали фотокопии с документов исследователей. «Завтра же в лабораторию!» – звучит приказ фон Цанд. Добрая фея становится злобным гением.

«Она скинула халат. Серое вечернее платье еще сильнее подчеркивает ущербность, уродство ее фигуры, – писала в 1964 году газета “Голос Риги”. – Какая-то зловещая, пружинистая грация. И рыжий, остроконечный конус волос дополняет ее портрет – коварное, злое, беспощадное существо. Теперь она похожа на крысу, эта цивилизованная хищница… Цепко и ловко держит она в своих крохотных пальчиках-коготках человеческие судьбы. О, она хитрее и предусмотрительнее всех. И она непременно победит в этой адской схватке за атомное господство… Она ненавидит весь человеческий род. Она мечтает отомстить ему за свое убожество, эта жестокая и опасная, пакостная горбунья».

Уварова выработала этот образ с точностью до каждого удара пульса, до каждого взмаха ресниц. Актриса играла этот спектакль много лет, пока он не исчерпал себя. В своей книге Виктор Гвоздицкий вспоминал: «Кажется, за все годы работы в Театре комедии Елизавета Александровна имела только один свой спектакль – “Физики” Дюрренматта. Я увидел этот спектакль, когда он шел уже редко, только в гастрольных поездках, на случайных сценах. Менялись партнеры. Время не пощадило декорации, а вводы уничтожили ансамбль. Это было видно особенно отчетливо еще и оттого, что сделанная актрисой роль сохранялась эталоном филигранного, пронзительного мастерства. Траурная клоунесса с лицом Камеи. Минимум средств. Партитура жеста, взгляда, паузы. Эта роль – театральный шедевр Уваровой. Белоснежный медицинский чепец – в начале; ровность и почти сегодняшний излюбленный монотон, пугающая приветливость, гипнотическая любезность на точеном, бледном лице без возраста и пожар рыжих распущенных волос гофманской горбуньи в финале. Вот перечень почти формальных атрибутов знаменитой роли. Театральные шедевры исчезают, и описать их нельзя…»

Акимовский театр был красивым во всех отношениях. «Порочно красивым», как говорили о нем. Почти театр-салон. Там существовала особая этика поведения, культура капустников, культура банкетов. Техники никогда не садились на застольях за один стол с актерами. В этом не было актерской фанаберии, просто были такие правила, стиль. А потом все танцевали и общались. Там умели одеваться, умели быть элегантными, скромными, умели понимать место театра в городе, потому что царил уже Товстоногов, и Театр комедии понемногу терял популярность. А как живописна была труппа! Акимов ведь был художником и любил внешние контрасты. Огромный Сергей Филиппов и крошка Елизавета Уварова или сдобная, как булка, Ирина Зарубина и статная Елена Юнгер. Вот эта живопись на сцене очень много значила. Аплодисменты раздавались на появление декораций, на выход персонажей, на оглушительной красоты костюмы, парики, гримы…

Актеров Николай Павлович подбирал не только по внешним данным. Для него огромное значение имела их образованность, начитанность. Уварова в этом смысле оказалась для театра находкой. Она появлялась с огромными сумками, набитыми книгами. Именно она принесла «Реквием» Ахматовой и «Защиту Лужина» Набокова – актеры читали эти запрещенные издания между репетициями и спектаклями, передавая друг другу. У себя дома Елизавета Александровна хранила дореволюционные книги, все антресоли были забиты переписанными и перепечатанными статьями из журналов и газет. Она читала постоянно, каждую свободную минуту. Знала, какие новинки появились на книжных прилавках и что и в каком журнале напечатали интересного. Уварова и Юнгер постоянно обменивались французскими книгами, а однажды сами занялись переводами. И их тоже иногда читали на актерских посиделках.

«Елизавета Александровна была высочайшего интеллекта! – вспоминает сегодня кинорежиссер Владимир Грамматиков. – Она была породистая, глубинная интеллигентка. А как она говорила! Ее русский язык был таким, как у наших эмигрантов. Когда приезжаешь в ту же Францию и общаешься с представителями первой волны эмиграции, у них наш язык звучит иначе, он чище. Без мусора, без лишних слов. И Уварова говорила на этом языке. При всей своей приветливости в жизни она была очень строгой, дистанцировалась, не любила отношений накоротке. К себе допускала избранно».

На съемках фильма «Печки-лавочки» Елизавета Александровна подружилась с Василием Шукшиным и привезла его в Театр комедии. Эта встреча повлекла за собой рождение пьесы «Характеры» по его рассказам, где Уваровой тоже нашлась роль. И это не единичный случай, актриса приводила в театр многих знакомых поэтов и писателей, и не только в поисках материала для постановок, а просто с целью послушать их, поговорить. Она же установила традицию читать пьесы, которые никогда не пройдут цензуру и, как тогда думали, не будут поставлены. О Гофмане, скажем, даже и не говорили, но завлит театра мечтал, чтобы эта большая актриса маленького роста сыграла Крошку Цахеса…

При этом массовые сборища коллег оставались для Елизаветы Александровны испытанием. Одна из актерских баек гласит: однажды Уварова уезжала из Москвы от своей приятельницы Фаины Раневской, которая пыталась удержать ее. «Не могу, у меня завтра сбор труппы», – объясняла Уварова. «Как, и ты поедешь на этот Иудин день?!» – изумленно воскликнула Раневская. Один из таких «Иудиных дней» описал Петр Фоменко: «Однажды, когда собрался весь театр, актер Сережа Коковкин предложил: давайте хоть раз скажем друг другу правду. И вдруг маленькая Елизавета Александровна Уварова в первый и последний раз в жизни поднялась на общем собрании и показалась большой, даже огромной: “Не надо!!!” Она созидательно относилась к театру…»

Она помнила травлю Акимова. Знала, кто есть кто. И представляла, от кого чего можно ожидать.

«Будучи целиком пропитанной страхом сталинской эпохи, Елизавета Александровна все равно всегда была настроена оппозиционно к власти, – вспоминала в наших беседах актриса Майя Тупикова. – И когда кто-то на нее доносил, что она опять принесла коллегам для самообразования самиздат или сказала что-то нелестное в адрес правительства, у Елизаветы Александровны начиналась настоящая истерика. Она смешно заламывала руки, начинала причитать: “О ужас! Ужас! Что со мной теперь будет?!” Со стороны было очень смешно, но она действительно боялась. Ведь Уварова была партийной, народной артисткой. Всегда заискивала перед парторгом нашего театра Евгением Жаровым – сыном Михаила Жарова. Он был искренним, ортодоксальным коммунистом и рьяно выполнял свои функции. Так вот Уварова всегда ему улыбалась, пресмыкалась. Но в этом ее поведении была такая детскость, такая наивность!»

Актриса Елена Флоринская уверена, что противоречия, которые раздирали Уварову, шли от ее боязни с кем-либо поссориться: «Когда я, начинающая актриса, ввелась в старый спектакль, Елизавета Александровна принесла мне коробку конфет и похвалила. И тут же я узнаю, что она критиковала мою работу и говорила: мол, это не то, что было раньше! В глаза ругать она не решалась. Или был еще один показательный случай, когда Уварова сама подговорила всех артистов поддержать предложение художника – изобразить на афише вместо персонажей маленькие силуэты на фоне декораций. Побеседовала с каждым! На худсовете все в один голос начали говорить о достоинствах такого рекламного трюка. Но Акимов аж побелел, настолько ему не понравилась эта идея. И вдруг вскакивает Уварова: “Николай Павлович, я категорически не согласна с выступавшими!” Все только рты разинули…»

После того как Елизаветы Александровны не стало, в театре случайно узнали, что каждый месяц перед зарплатой она посылала почтовые денежные переводы, не указывая обратного адреса или изобретая вымышленного героя-отправителя: актрисам – от пылких поклонников, актерам – за творческие достижения… Ей деньги были не важны совсем.

Елизавета Александровна была верна дружбе с Евгением Шварцем. В письмах, даже самых грустных, старалась поднять ему настроение, а шутками, иронией – соответствовать его неповторимому таланту. Вот, например, фрагмент ее письма из Астрахани, куда в пятидесятые годы занесло на гастроли Театр комедии: «Дорогие Катенька и Женечка, очень о вас скучаю. Так далеко заехала, не слышно, не видно, и нельзя по телефону позвонить, узнать о здоровье Женечки. У нас тут рай, только немного лучше, потому что нет змеи. Но яблоки растут обильные, и все время падают, иногда на голову, иногда и мимо. Это, кажется, единственный шум у нас в раю… На улице сегодня встретила старика на велосипеде с косой за плечами. Очень современная смерть на велосипеде. И старик вдобавок был веселый – жизнеутверждающий образ…»

Она же отчитывалась драматургу о каждом премьерном спектакле «Обыкновенного чуда», о восторженном приеме в каждом городе. С радостью написала о том, что, когда хвалила каким-то незнакомым иностранцам Эдуардо де Филиппо, те ответили ей: «Вот Евгений Шварц – это гений!»

Елизавета Александровна жила совсем одна в большой комнате, которую Евгений Львович Шварц описал в своих дневниках. «Волшебная комната» находилась в просторной генеральской квартире на Петроградской стороне, на последнем этаже. После революции там жили секретари Кирова, а затем поселились актеры ТЮЗа. Крошечная прихожая плавно переходила в огромную, в белом кафеле, кухню, поскольку попасть в квартиру можно было только с черного хода. Дальше темный длинный коридор приводил к ее комнате. Почти под потолком – единственное окно, огромное, во всю стену. И всё в цветах.

После смерти соседа, Леонида Любашевского, Елизавета Александровна отхлопотала пустые комнаты для нового режиссера Театра комедии Петра Наумовича Фоменко и его жены, актрисы Майи Андреевны Тупиковой.

Уварова любила гостей. Периодически устраивала приемы для узкого круга знакомых и друзей. Непьющий человек, она обязательно угощала водочкой, готовила изысканные закуски, варила вкусные бульоны. Когда начала много сниматься, приглашала новых товарищей с «Ленфильма».

Большое внимание уделяла посуде. Подбирала блюдца, чашки, ложки-вилки – всё со вкусом. Всегда носила с собой серебряную чайную ложечку, которой пользовалась в кафетериях, пока однажды не оказалась в неловкой ситуации. «Стою в кафе, взяла кофе со сливками, вынула свою ложечку – помешала, – рассказывала она потом коллегам. – Попила кофе, облизала ложечку и кладу в свою сумку… Вдруг вижу: все на меня смотрят! Чего, мол, эта старуха крадет прибор? Ну, так я и оставила свою ложечку в этом кафе…»

Благополучие пришло к ней не сразу. До того, как Уварову открыли для себя кинематограф и телевидение, она выглядела довольно комично. Актриса Вера Карпова рассказала мне такой забавный случай: «Я пришла в театр в 1956 году. Помню, собирались мы на концерт в Дом ветеранов сцены. В нашем актерском гардеробе ждали Николая Павловича. Все возбужденные, что-то эмоционально обсуждали. Вдруг входит Акимов и говорит: “О, ну ТЮЗ есть ТЮЗ!” Все засмеялись. И тут я поняла, что речь идет об Уваровой. Вижу – стоит маленькая женщина типа травести, в мутоновой шубке, коротковатой, очень поношенной, оттого отдающей рыжевато-золотистым оттенком. На ногах – валенки, а рукавички – на резиночках, как в детском садике. Так я впервые увидела Елизавету Уварову».

В последние годы Елизавета Александровна стала много сниматься в кино и на телевидении, почти каждый день звучал ее голос на радио. «И бывало, что греха таить, порой из старых кожаных кресел актерского холла вслед актрисе шелестели диалоги о заработках, количестве денег, качестве новой шубы из норки: “Куда ей столько? Одной!” – писал в воспоминаниях Виктор Гвоздицкий. Одевалась дорого. Всегда носила длинные вязаные кофты и высокие каблуки, наверное, ей казалось, что это делает ее чуть выше, но получалось наоборот, и в огромных кофтах она совсем терялась. На голове крошечный пучок волос. Иногда модный тогда парик, сидящий довольно забавно…»

Блистательная комедийная актриса Лилиан Малкина любит рассказывать, как занимала у нее деньги: «Уварова всегда давала в долг. Она не была богатой женщиной, поэтому со временем стала делить нас на тех, кто возвращает деньги и кто не возвращает. Я возвращала всегда, поэтому у нас сложился целый ритуал. Каждого 20-го числа у нее был аванс, поэтому за неделю, 13-го, в ее гримерке раздавался стук в дверь, и мой бас гласил: “Лизок! Деньги принесли?” Она уже поджидала: “Да-да-да!” И выносила 150 рублей. На неделю мне этого хватало. И так было все девять лет моей работы в театре».

В театре Уварову действительно звали Лизок, Лизочек. Правда, напрямую обратиться к ней так могла одна прямолинейная Малкина. Остальные – лишь за глаза. Пели: «Наш Лизочек очень мал, очень мал, очень мал…» Но на «Лизочка» она совсем не была похожа… Разве только маленький рост, тюзовская юность и что-то неслышное, незаметное, скромное в походке как-то оправдывало это «Лизочек». Уборная Лизочка находилась не у сцены, где сидели народные и заслуженные артисты, а где-то почти под лестницей. Крошечная комнатка, которую Елизавета Александровна делила с Верой Карповой. Ходила быстро. Говорила еще быстрее, совсем скороговоркой. Шутила, колола словом, взглядом – по пути, на ходу, не останавливаясь. Хвалила редко, и понять было непросто – шутка, похвала или за словами подвох. «Уварова сказала, что у вас руки от портала до портала», – передали как-то Гвоздицкому. Он так и не понял, хорошо это или плохо.

Гримерка эта досталась Уваровой после ухода из театра Николая Трофимова. Как вспоминает Вера Карпова, «Елизавета Александровна тут же повесила красивую гравюру Петербурга, накупила ситца и сшила покрывало на нашу маленькую козеточку, чтобы приятно было прилечь перед спектаклем. И вот как строился наш день: утром репетировали, днем по очереди спали, вечером играли спектакль. Причем я лежала на козетке – ноги на раковину, а она помещалась целиком. На гастролях мы тоже жили вместе. Елизавета Александровна обязательно покупала салфетки и скатерочки в наш гостиничный номер, иногда даже покрывальца – очень она любила уют. Много вязала – себе, своим врачам, их детям…»

Шестого сентября 1968 года во время гастролей Театра комедии в Москве умер Николай Акимов. За два последующих года в театре сменилось несколько руководителей – труппа так и не могла смириться с потерей. В 1970 году театр возглавил Вадим Голиков. Его самые заметные режиссерские работы – «Село Степанчиково и его обитатели» по Достоевскому, «Сослуживцы» Брагинского и Рязанова, «Тележка с яблоками» Шоу. Везде играла Елизавета Уварова. Голиков считал ее своим талисманом и цеплялся за старую актрису как за энциклопедию. Как, впрочем, и другие молодые режиссеры, которым не хватало каких-либо знаний.

С молодежью Елизавета Александровна дружила искренне. Многие начинающие актеры толпились за кулисами, когда она играла, учились. Но и сама Уварова наблюдала за молодыми, отмечала их успехи. Когда у соседки по гримерке Веры Карповой появлялись очередные поклонники, они обязательно хотели подружиться и с Елизаветой Александровной, им было интересно.

К Петру Фоменко, который пришел в театр в начале 1970-х, Уварова напросилась сама. Ей было интересно поработать с новым режиссером. Роли не было, но она находила работу даже там, где нечего было играть. Даже в массовках. Из любого эпизода создавала перлы, украшая спектакль.

Уварова всегда много придумывала, привносила в каждую роль что-то свое – в переносном и буквальном смысле: приносила массу полезных вещей, всегда покупала себе аксессуары. Знаменитое платье для «Физиков», о котором писали все критики, купила сама, приобрела дорогой кошелек из серебристого бисера… После ее смерти всё это украли.

Виктор Гвоздицкий писал: «Она играла фрейлин, экзотических старух, персонажей русско-советского комедийного репертуара, в “Троянской войне” Жироду у Фоменко она была старцем Миносом. Гордилась, что ее невозможно было узнать в кулисах театра из-за обилия наклеек, накладок, гумоза и монтюра. Весь спектакль Лизочек старательно терялась среди живописных старцев – артистов-мужчин и только один раз имела отдельный выход… Открывался люк на сцене, из него появлялась шикарно-неузнаваемая голова Елизаветы Александровны. Все было просто – под сценой монтировщики устраивали табуретку, в нужный момент открывался люк, и Елизавета Александровна, встав на табурет, произносила свой коронный монолог. Так случилось, что однажды табурет не поставили или он упал, я не знаю, но история о том, как Уварова произнесла огромный монолог, повиснув на собственных локтях, рассказывалась всем вновь поступившим артистам среди других преданий и легенд театра…»

Елизавета Уварова была предана театру всецело. Даже во время съемок не отменяла спектакли, а приезжала на один вечер. А ночью – опять в поезд…

* * *

В кино Елизавета Уварова дебютировала в 1938 году в фильме «Человек с ружьем», но активно начала сниматься только в пятидесятых. Зрители заметили ее в эпизодических ролях в картинах «Укротительница тигров» (буфетчица Мария Ивановна), «Андрейка» (бабка Вера), «Осторожно, бабушка!» (Клавдия), «Зайчик» (медсестра тетя Паша), «Мальчик и девочка» (санитарка в роддоме), «Война под крышами» (пани Жигоцка), «Не забудь… станция Луговая» (Ольга Владимировна), «Я родом из детства» (учительница немецкого), «Дела давно минувших дней…» (Зоя Васильевна Павлова), «Стоянка поезда – две минуты» (Глафира Мироновна), «Ищу человека» (Платонова), «Сержант милиции» (Дембенчиха), «Судьба» (нянечка).

Ее первая «звездная» старуха в кино – бабка Параска в комедии «Максим Перепелица». Роль небольшая, но вместе с Георгием Вициным, дедом Мусием, они составили блестящий комический дуэт. Причем оба актера были еще совсем не старыми людьми.

В 1964 году вышел мрачный, тяжелый фильм «Через кладбище», снятый по повести Павла Нилина о борьбе белорусских партизан с фашистами. Спустя тридцать лет по решению ЮНЕСКО он вошел в список ста лучших фильмов о войне. Елизавета Уварова сыграла непростую роль Софьи Казимировны, жены одного из главных героев, механика Бугреева. Эта с виду черствая, неприветливая женщина постоянно ругает всех и вся. Она лишается и мужа, и сына, во всем обвиняет юного партизана Михася, но в то же время прячет его от немцев, выхаживает после ранения и со слезами провожает в дорогу. За внешней сухостью Софьи Казимировны стоит безмерная любовь к семье и готовность к самопожертвованию ради победы над злом.

Через год киноафиши приглашали на премьеру фильма-сказки «Город мастеров». Это была необычная для советского зрителя картина, нарушающая традиции благостных, красочных киноисторий для детишек. Режиссер Владимир Бычков весьма своеобразно экранизировал пьесу Тамары Габбе о том, как средневековый городок умельцев избавился от завоевателей. Готическо-тусклый стиль, уродливые персонажи с синими и зелеными лицами, отвратительный горб не только главного злодея, но и положительного героя фильма – все это вызывало дикий восторг одних и полное недоумение, но оттого и живой интерес со стороны других зрителей. Елизавета Уварова выступила в роли добрейшей тетушки Тафаро, отважно вступившей в ряды борцов за независимость. Она принимает горячее участие во всех событиях фильма и помогает героям не только советами.

В жанре киносказки Уварова чувствовала себя прекрасно. С юных лет, со времен ТЮЗа, гротеск стал ее стихией. Наиболее ярко способность актрисы к сказочной эксцентрике проявилась в детской киноленте «Веселое волшебство». Елизавета Александровна озорно и лукаво сыграла кикимору Кики. Жадноватая, вороватая, но безмерно обаятельная и капризная, как маленькая девочка, Кики во всем беспрекословно слушается свою старшую подругу Бабу-ягу – Валентину Сперантову. И нехотя помогает главным героям – девочке Кате и мальчику Лисичкину. Кажется, Кикимора тут и совсем ни при чем: верховодит всем добрая старушка Яга. Но Кики придает всей этой истории такой трогательно-ироничный колорит, что эта в общем-то городская современная сказка через нее тянет незримую ниточку в русский фольклор, народные традиции, волшебные характеры всем известных персонажей. «Недавно Леший приходил. Лет девяносто назад или позавчера, точно не помню…» – рассказывает Кики Яге. Или на вопрос «Сколько ж мы не виделись?» авторитетно заявляет: «Сейчас вспомню… Лет шестнадцать! Или триста восемь…»

Еще одна сказка, которая до сих пор не сходит с телеэкранов, – «Иван да Марья». Музыкальная, лубочная, «понарошная» картина о любви крестьянской девушки и бравого солдата. Авторы взяли традиционных народных персонажей, использовали сюжеты некоторых сказок, добавили новых героев и новые ситуации и рассказали о том, как Иван и Марья преодолели множество препятствий, которые им чинили царь Евстигней и нечистая сила. Фильм строился на театральности и условности. Слова песен сочинил Владимир Высоцкий, а музыку – композитор Александр Чайковский. На экране откровенно валяли дурака Иван Бортник, Лия Ахеджакова, Валентин Никулин, Виктор Сергачев, Михаил Козаков, Валентин Гафт и другие замечательные актеры. А в центре всей интриги – колоритный дуэт Ивана Рыжова и Елизаветы Уваровой. Вздорно-пародийный царь-самодур Евстигней и нянька царевны Федотьевна. Вечный конфликт добра и зла, не могущих друг без друга. Царь строит козни, нянька его стыдит и ругает. Никого не боится подлый самодержец, никто ему не указ, лишь эта маленькая старушка может высказать ему правду в лицо. Как бы ни отмахивался Евстигней от Федотьевны, угрозы старухи уйти из терема пугают царя. Уваровой тут особо не пришлось стараться: роль несложная, водевильная и, что приятно, ансамблевая. В таком звездном букете актеров главное – сыграть свою партию и не затеряться.

У Василия Шукшина в «Печках-лавочках» Елизавета Уварова сыграла маленький эпизод – жену профессора-языковеда из Москвы Степанова. Эта небольшая совместная работа очень сблизила писателя и старую актрису. Рассказывали, что Василий Макарович носил ее на руках и не мог поверить, что перед ним не подлинная деревенская баба, а народная артистка академического театра.

И, наконец, бенефисная роль Елизаветы Уваровой – няня Арина Родионовна в фильме «Усатый нянь». Режиссеру-дебютанту Владимиру Грамматикову улыбнулась удача: сразу после защиты диплома дали полнометражную постановку. Да какую! Сценарист – Александр Мишарин, автор «Зеркала». Художественный руководитель – Татьяна Лиознова. На съемочной площадке рядом с восходящей звездой Сергеем Прохановым – многоопытные Людмила Шагалова и Елизавета Уварова, готовые импровизировать и по-хорошему дурачиться.

«Я прочитал сценарий и понял, что кое-что все-таки нужно переделать, – вспоминал в наших беседах Владимир Грамматиков. – Мишарин согласился. Подключилась Алла Гербер. И мы втроем за месяц переписали сценарий. И в новой версии появилась Арина Родионовна. Что это за персонаж? Вроде она у всех на слуху, из школьной программы, известная всем няня. Но, с другой стороны, вокруг Арины Родионовны столько легенд и тайн! Мы знаем только то, что она какие-то сказки маленькому Пушкину рассказывала. Но я уверен, что там было нечто большее, чем сказки. Видимо, эта женщина была для поэта кем-то вроде духовной наставницы, потому что с такой любовью и нежностью Александр Сергеевич редко о ком отзывался… Ну и мы стали думать: кто может создать такой образ в нашем фильме. Понятно, что это должна быть немолодая женщина большого человеческого обаяния и открытости, но в то же время в ней должна быть тайна. А таких актрис немного! Либо – никакой тайны, либо закрытость такая, что не подступишься с бормашиной!»

Грамматикову посоветовали актрису Уварову из Ленинграда – женщину потрясающего обаяния и органики, как у Евстигнеева или Ефремова. Режиссер посмотрел фотографии Елизаветы Александровны и воскликнул: «Какое чудо!» Тут же позвонил актрисе сам:

– Елизавета Александровна, я дебютант, мне нужна спасительная соломинка…

– И вы считаете, что эта соломинка – я?

– Да. Дело в том, что мне нужна… Арина Родионовна. На ней держится вся интонация картины – человеческая, душевная. Вы мне нужны как камертон!

– Любопытно. Но я вряд ли смогу вести всю картину.

– Знаете, что я думаю? Мы с вами подружимся! Вы поработаете, настроите меня, и дальше я уже смогу сам.

– Ну, вы смешной парень, я к вам приеду!

Она приехала. Снимать пробы такой актрисы, как Уварова, было бы нелепо, но режиссер ее уговорил на этих пробах пофантазировать – поискать внешний вид, платочек, повадки, особенности.

– Она же не Арина Родионовна? – на всякий случай уточнила Елизавета Александровна.

– А почему бы и нет? – предположил Володя.

– А-а-а, поняла-поняла… Ну, давай тогда порассуждаем!

Наспех что-то делать она не любила. Перед воплощением на экране любой выдумки должна была всё взвесить, обдумать и только потом выполнять. При этом все предложения принимала с энтузиазмом, на всё откликалась с радостью. В фильм вошло много сымпровизированных кусков, которых в сценарии не было. Именно Уварова предложила технологию использования ночного горшка: «Крышечку! Сажаешь! Снимаешь! Закрываешь!» Фантазировали все: Грамматиков, Проханов, Шагалова и другие участники процесса. Когда Уварова окунулась в эту атмосферу, понаблюдала за детишками, твердо решила: «Я никуда от вас не уеду, а спектакль отменю». В группе Елизавета Александровна прожила намного дольше, чем было запланировано, постоянно присутствовала на съемках. С радостью наблюдала, как Володя Грамматиков работал с малышней. «Сейчас я вам продемонстрирую, как снимают детское кино!» – торжественно провозглашал режиссер и выскакивал к маленьким артистам с ночным горшком на голове. Те хохотали как безумные, а оператор быстренько снимал эту непосредственность. «Гений! – кричала Уварова. – Гений!!!» Как это было приятно слышать начинающему режиссеру! Конечно, работать с ней было счастьем.

Специально для Арины Родионовны придумали колыбельную. Но актриса то ли не смогла, то ли не захотела петь сама. Со студии Горького позвонили в Ленинград Лилиан Малкиной: «Елизавета Александровна сказала, что только вы сможете повторить ее голос и озвучить колыбельную». Малкина тут же перезвонила коллеге: «Лизок, вы с ума сошли? Как вы это себе представляете?!» Уварова настояла: «Лиля, только вы сможете, поезжайте». Малкина приехала в Москву, в тон-студию вошла на корточках: «Здравствуйте, я Уварова!» Все расхохотались и принялись работать. Запись коротенькой песенки шла два часа! После такой работы Малкиной заплатили вполне приличный гонорар. Сегодня Лилиан Соломоновна уверена, что Уварова опять-таки лишний раз позаботилась о заработке коллеги.

Хотя… Может быть, Елизавета Александровна в тот момент уже знала, что болеет. Никто не подозревал об этом. Из всех «акимовских старух» она работала больше всех. Казалось, что Уварова вообще никогда не болела. Но это не так: еще до войны Елизавета Александровна сумела побороть онкологию, перенесла тяжелейшую операцию – и выжила. Старалась об этом не вспоминать. Трудилась как одержимая.

Когда «съели» Вадима Голикова, театр возглавил Петр Фоменко. Это был последний год жизни Уваровой. К тому моменту Фоменко работал в Комедии уже пять лет. У него Уварова играла немного. Самая заметная роль – Анна Романовна в пьесе Михаила Рощина «Старый Новый год». И начала репетировать в «Незнакомце» у Романа Виктюка.

Виктор Гвоздицкий писал: «Последняя роль Елизаветы Александровны была сделана с Виктюком. Небольшая роль в пьесе Л. Г. Зорина “Незнакомец”. Театр уже закрыл сезон, и мы могли репетировать утром, днем и ночью. Я не успевал схватывать экспромты Романа Григорьевича и постоянно, внутренне и внешне, оглядывался на Елизавету Александровну, которая больше всех смеялась шуткам режиссера и, как рыба в воде, делала всё: выполняла все курбеты и кренделя новой режиссуры. Действие пьесы происходило в какой-то конторе. Каждый персонаж сидел за своим столом. Стол этот был сконструирован так, что мог разъезжать (разумеется, под итальянскую музыку), как велосипед, что ли. Лизочек передвигалась быстрее и изящнее других, явно получая удовольствие. Виктюк ей был симпатичен безусловно. Зная ее жесткость, умение поставить на место или просто не заметить, трудно было бы допустить, что постоянное “Лиза! Молодец! Ге-ни-аль-на-я моя” могло ей нравиться… Еще чаще “Лизы” и “молодца” из зала нежным криком раздавалось: “Лорелея! Лорелея! Распусти волосы!” Лорелея вытаскивала заколки из своего маленького пучка, звонко хохотала, и снова вспыхивал пожар распущенных волос гофманской актрисы без возраста. На этот раз финал был настоящим, и премьеру играла другая исполнительница. В старых кожаных креслах снова шелестели диалоги:

– Непонятно, как она репетировала…

– Боли были страшные…

– Врачи говорят, сгорела…

Сезон начался без Елизаветы Александровны, и театр ждал конца. Делались вводы, и оказывалось, что шедевром были не только “Физики”, но и всё остальное… “Всё остальное” – это совсем малюсенькие роли. В “Гусином пере” Лунгина и Нусинова она играла внучатую племянницу Тютчева – хранительницу музея. Гримеры никому не решались отдать сочиненную и сделанную ею шляпку: донышко старой соломенной черной шляпы с обрезанными полями и пышной (снова рыжей) челкой. Без Елизаветы Александровны этот спектакль не шел уже никогда. В “Волшебных историях Оле Лукойе” уже никто так не мог болтать по-французски, как ее придворная дама: Pivs vite! Attention! C’ext divin! Ее французский прононс повторять не решались… Долго не играли “Характеры” Шукшина…»

Как старая актриса репетировала? Как она могла танцевать, бегать и кувыркаться часами, когда ее мучили сильнейшие боли? Об этом в театре вспоминают до сих пор.

Летом 1977 года Елизавета Александровна начала прощаться с друзьями. Из дома она уже не выходила, всё время лежала. Своей соседке по коммуналке Майе Тупиковой призналась: «Я довольна тем, как прожила последние два года. Хорошо снялась в кино, сыграла интересные роли… В конце жизни что-то сделала, и сделала неплохо…» Майя Андреевна начала избирательно подходить в театре лишь к тем, кого Елизавета Александровна хотела видеть. Она мудро уходила из жизни.

Простилась Елизавета Александровна и с Витей Гвоздицким. Свою последнюю встречу с маленькой большой актрисой он описывал так: «Последняя мистификация Елизаветы Александровны. Последнее посещение чудесной комнаты. Последний подарок и последний урок… В комнате сидели незнакомые мне люди – нетеатральные ее друзья. По телевизору показывали фильм о Елизавете Александровне. На экране мелькали старые фотографии, отрывки из спектаклей и картин с ее участием. Автор передачи Вадим Сергеевич Голиков с экрана рассказывал о ее ролях, мастерстве, уникальности. Елизавета Александровна иронически комментировала почти все фрагменты из ролей, иногда замолкая от усталости.

– Здравствуй. Что ты стоишь? Подойди к книжной полке. Нет, левее. Внизу стоят два тома импрессионистов. Есть? Возьми. Всего хорошего.

– Елизавета Александровна…

– Что ты стоишь? Иди.

– Елизавета Александровна, но…

– Не говори никаких глупостей. Знаешь, когда канализация старая и трубы прогнили, их нужно менять. А я теперь как старая ржавая труба. Всем привет. Иди.

Она раздарила нам свои книги, а прощалась с нами уже в театре. Над акимовской сценой плыл ее голос с радиопленки. Мы слушали “Вино из одуванчиков” Брэдбери: “…наконец вся семья собралась в спальне – стоят, точно на вокзале провожают кого-то в дальний путь. – Ну вот, – говорит прабабушка, – вот и всё. Скажу честно: мне приятно видеть вас всех вокруг. На будущей неделе принимайтесь за работу в саду и за уборку в чуланах, и пора закупить детям одежду на зиму… и всякий пусть делает что сможет… И, пожалуйста, не устраивайте здесь завтра никакого шума и толчеи. Не желаю, чтобы про меня говорили всякие лестные слова: я сама все их с гордостью сказала в свое время. Я на своем веку отведала каждого блюда и станцевала каждый танец, – только один пирог еще надо попробовать, только одну мелодию остается спеть. Но я не боюсь. По правде говоря, мне даже интересно. Я ничего не собираюсь упустить, надо вкусить и от смерти. И, пожалуйста, не волнуйтесь за меня. А теперь уходите все и дайте мне уснуть…”»

Уход из жизни Елизаветы Уваровой совпал с назначением Петра Фоменко главным режиссером Театра комедии. «Наутро я должен был ехать в Москву по организационным делам, – вспоминал Петр Наумович. – И вдруг – эта горькая миссия… Мой первый день на посту руководителя театра я посвятил прощанию с Елизаветой Александровной. Случайно? Но не для меня…»

Супруга режиссера Майя Тупикова рассказала чуть ли не мистические подробности того трагического вечера: «За Елизаветой Александровной мы ухаживали по очереди с ее племянницей Галей. 24 августа она впала в беспамятство. Около десяти вечера неожиданно оборвался карниз над нашим окном: один конец сорвался с гвоздя, и карниз повис вертикально. Мы все повскакивали со своих мест, пришло ощущение неминуемой беды… Галя позвала нас в комнату Елизаветы Александровны почти сразу, у нее уже уходило дыхание. Так на наших глазах она и скончалась… Мы вызвали «скорую». Врачи сказали, что машину из морга пришлют только утром. А Петру Наумовичу через пару часов – на вокзал, ехать в Москву. Оставаться одна в квартире я боялась. Мы стали умолять врачей что-нибудь предпринять. “Но у нас даже носилок нет!” – объясняли они. И тогда Петр Наумович предложил использовать покрывало. Только мы приготовились спускаться, как во всем доме погас свет. Я достала старинный канделябр, нашла еще какой-то подсвечник – дала его Гале, зажгли свечи. По ступенькам с шестого этажа я шла первой, Петр Наумович и врачи несли Елизавету Александровну, а замыкала процессию Галя. В такой атмосфере большая актриса навсегда покидала свой дом…»

Ни в один морг тело не брали. Фоменко, исколесив полгорода, устал спорить, объяснять и доказывать, что для народной артистки можно сделать исключение. Все-таки где-то Уварову узнали и пошли навстречу…

На Серафимовском кладбище в Санкт-Петербурге над ее могилой стоит большой православный деревянный крест – это последняя ее просьба.

Вера Кузнецова

Глаза никогда не врут.

Когда журналисты и критики писали о Вере Кузнецовой, всегда упоминали ее глаза. В них столько доброты и нежности, что не заметить этого невозможно. Казалось, актриса и не играла ролей, а была сама собой в предлагаемых обстоятельствах. Заботилась о большой семье, ухаживала в госпитале за ранеными, находила потерянную в годы войны дочь…

Мать. Русская мать. Она же тетка, нянька, бабушка – всё одно мать! Такое амплуа предложил Вере Кузнецовой экран и не прогадал. В ней подкупала удивительная органичность и правда. Актриса почти никогда не гримировалась. Узнаваемость – главный козырь Кузнецовой, стабильность создаваемого образа. И хотя судьбы героинь были разными, жизнь каждой из них актриса проживала как свою собственную. Отсюда и достоверность. Отсюда и доверие зрителей.

Чтобы написать о Вере Андреевне Кузнецовой, я поехал в Санкт-Петербург, где она провела большую часть жизни. Давно нет ее мужа, Анатолия Ивановича Кузнецова, замечательного актера, известного по кинотрилогии о Максиме. Несколько лет назад умер ее сын, мастер характерных ролей, теперь уже легенда товстоноговского БДТ, Всеволод Кузнецов. Мне удалось встретиться с внуком Веры Андреевны Никитой Всеволодовичем. Для беседы он подготовил семейные альбомы, достал старые газеты, журналы, фотографии. И показал мне ветхие ученические тетрадки, где Вера Андреевна оставила несколько записей о своем детстве…

* * *

Будущая актриса родилась 6 октября 1907 года в Саратове, в семье иконописца Андрея Петровича Сдобникова и домохозяйки Анны Павловны Пауль. В начале прошлого века этот волжский город был крупным промышленным, торговым и культурным центром. В старых журналах о нем писали, что «в России есть только три города, которые по быстроте своего развития превосходят Саратов, – это Петербург, Одесса и Харьков…». Вера навсегда сохранила в памяти чудесные волжские пристани, яхт-клубы, купальни, песчаные острова, ковыль, грузчиков, крючников, бурлаков, которые в ожидании парохода щедро подкидывали посиневшим от купания детям куски сахарных арбузов и воблу.

В семье Сдобниковых было шестеро детей. Двое умерли в младенчестве. Отец часто разъезжал с артелью по селам, зарабатывал, а мама, поджидая его, давала волю слезам. «Помню проводы отца на фронт, – читаю у Веры Андреевны в дневничке. – Вокзал, товарные вагоны, помню множество людей, поющих и играющих на гармонике, и среди них – папа. Смеется, плачет. Все кричат, но ничего не слышно. Поезд тронулся, мама упала, мы ее поднимаем, все вокруг также плачут, кричат, машут вслед уходящему поезду…»

Анна Павловна съехалась со своей сестрой, которая работала на почте машинисткой. «Мама почему-то приносила огромное количество белья для солдат, которым мы, дети, пришивали пуговицы, потому что они часто отлетали… – вспоминала Вера Андреевна. – Помню казарму на нашей улице, куда мы с ребятами приходили во время обеда. Солдаты сидели на нарах по нескольку человек, и у них был общий тазик. Мы проходили мимо них, один ложкой зацеплял кашу и клал в нашу посудину, и так мы по очереди проходили мимо всех солдат».

Училась Вера в церковно-приходской школе. Однажды на уроке Священного Писания батюшка велел детишкам выучить стихи о войне. Послушать их собралось много народа. После выступления Веры все заплакали, а батюшка ее поцеловал. О театре она тогда даже не задумывалась…

Летом 1918 года от испанки умерла мать. Вечером заболела, а утром дети проснулись от рыданий отца. Через несколько дней в доме появился приятный молодой человек, по профессии водолаз, и посватался к старшей сестре, которой не было еще и семнадцати. Потолковал с отцом – и увез девушку в Петербург. Вера осталась с двумя малолетними братьями, Сашей и Павлушей. Андрей Петрович все время пропадал в поисках заработков и пищи, вокруг свирепствовали холера, тиф, чесотка. Тифом переболела и Вера, у детей завелись вши. Всех остригли. Они бегали по дворам, по помойкам, собирали очистки и поджаривали их на буржуйке. Однажды Саша приволок домой странную железяку, постучал ею о печку, и она взорвалась. К счастью, раны оказались неопасными: повредило глаз и оторвало бровь. Но через несколько дней пришло известие пострашнее: отец попытался застрелиться… В больнице он только плакал, говорить не мог.

«Дома я развила бурную деятельность, – писала Вера Андреевна. – Я заставляла ребят вставать на колени и просить у боженьки, чтобы он дал нам ботинки, штаны, рубашки. Они плакали, но я их заставляла повторять просьбу и раздавала подзатыльники. Папа поправился, к нему пришли сестры и привели женщину с девочкой, моей ровесницей. Сказали, что это наша новая мама…»

Мачеха невзлюбила Сашу, а он за это отказывался называть ее мамой. Еду женщина делила не поровну, отдавая лучшие куски своей дочери: «У меня она одна, а вас у отца трое».

После революции Андрею Петровичу пришлось расстаться с ремеслом «богомаза», со временем он стал художником-декоратором в городском театре имени Карла Маркса. Рисовал дома, сады, замки. Когда Вера впервые переступила порог театра, ее прежде всего поразила тишина. Все говорили тихо, почти шепотом. Это первое впечатление, которое затем переросло в трепетное, почти священное отношение к сцене, актриса пронесла через всю жизнь.

Однажды Андрею Петровичу сказали, что для очередной постановки нужны дети. Для начала собрали дочерей служащих театра. Девочек переодели, выстроили по росту, объяснили, что делать: нужно было всего лишь бежать через всю сцену за актрисами. А Вере досталась роль со словами! Так как она оказалась самой низенькой, то должна была бежать последней и кричать: «Я душистый горошек!»

На премьере Вера Сдобникова волновалась больше всех. Она так верила в реальность всего происходящего на сцене, что боялась подвести и героев спектакля, и тех, кто ей доверил дебют, и отца. Но главное, ей очень нравилась волшебная атмосфера театра… Выход! Сосредоточившись, она побежала за девочками, неожиданно споткнулась и… упала. И тут же сделала открытие: трава-то не настоящая! Она прибита к сцене! Какое разочарование! Вера вскочила, сдерживая слезы, выговорила: «Я душистый горошек…» И убежала прочь. Все вокруг засмеялись, а будущая актриса разрыдалась. Таким печальным оказалось знакомство с профессией.

Театр Вера не бросила. Справившись с эмоциями, она по-прежнему выходила на сцену в массовке. Параллельно ухитрялась учиться в школе и петь в церкви. Старенький регент пригласил девушку в хор при заводском клубе. Когда ей исполнилось пятнадцать, на репетицию пришла комиссия из местного Пролеткульта. «Что ты умеешь?» – спросили Веру. «Танцую, пою, играю в театре, хочу учиться на пианистку». Заинтересовались, устроили прослушивание. Оказалось, что у Веры Сдобниковой абсолютный слух. «Приходи к нам! У нас много творческих кружков!»

Сегодня уже необходимо напомнить, а кому-то и пояснить, что такое Пролеткульт. Это сокращенное название пролетарских культурно-просветительских организаций, действовавших в первые годы после революции. По идее наркома просвещения Луначарского, пролетарская духовная культура должна была дать рабочему классу «целостное воспитание, непреложно направляющее коллективную волю и мышление».

Так или иначе, советская молодежь охотно осваивала азы творческих профессий. Вера Сдобникова, например, записалась в хоровой кружок, начала заниматься акробатикой, ритмикой, танцем. Воспитанников постоянно водили на спектакли и концерты. На беседы приходили прославленные саратовские актеры и музыканты.

Тут в дочкину жизнь решил вмешаться Андрей Петрович. Он рассказал ей о трудностях, которые выпадают на долю актеров. В завершение долгой лекции посоветовал Вере перейти на курсы акушерок. На следующий день дочь неожиданно привезла на санках паек от Пролеткульта – солонину, муку, соль. И сообщила, что летом поедет со всем коллективом на дачу. Причем бесплатно! После этого все разговоры о бесперспективности актерского ремесла прекратились. Если учат, дают паек и возят на дачу бесплатно – это другое дело!

Проучилась Вера три года. В Пролеткульт бегала как на праздник. Были сводные концерты для заводов и фабрик, были интересные постановки. А на выпускном экзамене танцевали вальс Шопена, за что крепко досталось руководителю курса Майеру. Его обвинили в том, что он прививает молодежи тягу к буржуазному искусству.

Летом из Саратова уехала лучшая Верина подруга – тоже Вера. Она поступила на работу в ленинградский Пролеткульт. Писала, что там лучше, веселее и больше возможностей. Вера поначалу не восприняла всерьез ее слова.

Наступил 1925 год. Весной неожиданно умер отец. Вера с двумя несовершеннолетними братьями осталась за старшую. Нужно было зарабатывать. На каникулы в Саратов приехала подруга и вновь стала уговаривать ехать с ней в Ленинград. Решено! Вера Сдобникова села в поезд и заплакала: жалко было расставаться с детством, друзьями, родным городом…

Вера поступила в вечернюю театральную мастерскую ленинградского Пролеткульта и уже через год была переведена в качестве актрисы в Первый рабочий театр. С этого дня она и вела отсчет своей творческой биографии.

Перелистываю старые газетные вырезки… «Из положения о Рабочем театре ленинградского Пролеткульта: хозяйственный подъем страны, рост пролетариата вызвали рост культурных запросов рабочей массы. Усиление художественной работы в клубах показывает значительный интерес рабочего к театрально-художественной форме пропаганды. Удовлетворить нарастающие запросы к театру клубный кружок не сможет. Отсюда вытекает потребность в Рабочем театре. Театр должен стать передвижным, так как на практике центральные рабочие театры обслуживают лишь пролетарскую интеллигенцию и незначительную часть рядовой рабочей массы. Самой гущи рабочего класса они не могут обслужить. Это до некоторой степени и приводит рабочие театры к потере перспективы и беспринципности… Мы сознаем все трудности создания Рабочего театра, но эта задача значительно облегчается созданием коллектива, включающего в себя и рабочего-режиссера, и драматурга. Только такой коллектив сумеет сделать театр орудием классовой борьбы и социалистического строительства…» Вот в таком коллективе и начала работу Вера Сдобникова.

Репертуар Рабочего театра, далекий от совершенства, по тематике был всегда современный: «Пресс и молот», «В ряды!», «Днепрострой», «Шлак», «Бури вой», «Невзирая на лица»… Пьесы посвящались подпольной борьбе большевиков, вредительству на производстве, «расслоению» интеллигенции, борьбе с бюрократизмом, проблемам революции на Востоке. Актеры при этом не работали над образом, не задумывались о технике речи и силе слова, во главу угла ставились танцы, трюки, ловкость движений. Это была типичная клубная самодеятельность.

«Что такое образ, мы понятия не имели! – вспоминала Вера Андреевна в одном из многочисленных интервью, собранных внуком. – Играли на своих природных данных, и зритель это принимал. Мы сделали замечательный спектакль “Любовь и молодежь”, или – другое его название – “Шлак”. Более пятисот раз сыграли. Он пользовался колоссальной популярностью у студенчества Ленинграда, выступали мы с ним в Сибири, в Иваново-Вознесенской области, играли его и на VI Конгрессе Коминтерна в Москве. Это была отчасти мелодрама с простой темой – мы агитировали за хорошую семью, за детей, за хорошую любовь… Но в искусстве, увы, мы шли по неправильному пути – не играли классику, говорили: всё долой, дескать, мы построим что-то новое. Что именно, представлялось смутно. Помню демонстрацию у Пушкинского театра, где мы кричали: “Долой!”, но что именно долой – сейчас уже не помню…»

Справедливости ради надо отметить, что пролеткультовцы не чуждались ни опыта профессионального театра, ни актерских и режиссерских сил, приходящих с профессиональной сцены. Хотя не обошлось и без молодецких перехлестов. Бурные годы исканий, отрицание классики, ниспровержение авторитетов… В 1932 году Коммунистическая партия решила всё расставить на свои места. Вышло постановление о реформе театра, и Пролеткульт перестал существовать. Творческий коллектив ленинградцев передали в ведение профсоюзов. Театр получил название ЛОСПС (Ленинградский областной Совет профессиональных союзов). Это был прародитель популярнейшего впоследствии Театра имени Ленсовета.

Репертуар теперь составляли историко-героические и социальные постановки «Разгром», «Матросы из Каттаро», «Поднятая целина», «Гибель эскадры», «Профессор Мамлок», «Чапаев», «Гроза»… «Мы стали играть очень хороший, разнообразный репертуар, – вспоминала Вера Андреевна. – Но у нас не было знаний, не хватало общей театральной культуры. Все гастроли театра Мейерхольда, Малого театра, МХАТа мы пересмотрели и стали откровенно завидовать той культуре и знаниям, которыми они обладали, удивлялись, что мы что-то проповедовали, а образы, которые создавались Качаловым, Москвиным и другими, – они с нами, живут. В общем, мы стали приглядываться…»

В дальнейшем театр не раз соединялся с различными коллективами, менял адреса и названия. С 1933-го по 1953-й именовался Новым театром, им руководили Исаак Кролль и Борис Сушкевич.

Из актеров особенным успехом у публики и критики пользовался один из основателей театра Анатолий Кузнецов. Пресса захлебывалась от восторга от его Морозки в «Разгроме» и боцмана Кобзы в «Гибели эскадры», Живновского в «Смерти Пазухина» и Давыдова в «Поднятой целине». Бывший рабочий, в первые годы на сцене он особенно органично смотрелся в пьесах на производственную тему. Однажды на гастролях в Сибири к Кузнецову подошел заводчанин и сказал: «Вот вы называетесь Рабочим театром, а что лично ты можешь своими руками?» Анатолий встал к его станку и продемонстрировал свои способности. Он трудился с малых лет, на каникулах отец всегда заставлял своих сыновей работать…

В 1927 году Анатолий Кузнецов и Вера Сдобникова поженились, а через год у них родился сын Всеволод – будущий народный артист и премьер БДТ. Пресловутый «запах сцены» он впитал едва ли не с младенчества. Всегда за кулисами, всегда с родителями. Бывало, что Вера репетировала с маленьким Севой на руках. Он был свидетелем ночных споров об искусстве, домашних репетиций в общежитии под тусклый свет «лампочки Ильича». В знаменитом спектакле Нового театра «Недоросль» Кузнецовы играли всей семьей. Отец – в роли чудаковатого старика Стародума. Главный положительный герой в его исполнении получился любящим, бескорыстным, нетерпимым к подлости. Вера Андреевна сыграла бессловесную жертву Простаковых, сгорбленную, забитую Еремеевну. А сын выступил в роли юного самодура Митрофана. «В. Кузнецов рисует образ крепкого, пышущего здоровьем парня, из которого, может быть, в иных условиях получился бы нормальный человек, – писала критика. – Но крепостничество развратило юношу, превратило в ничтожного обжору, труса, лежебоку. Артист мастерски раскрывает внутреннюю пустоту и эгоизм Митрофана…»

Муж Веры Андреевны стал знаменитым мастером сцены, заслуженным артистом Республики, орденоносцем, депутатом. Орден «Знак Почета» он получил за роль Тураева в «Трилогии о Максиме» – культовом сериале 1930-х о герое революции с Борисом Чирковым в заглавной роли. В кино он снимался редко, но на сцене был одним из самых авторитетных актеров довоенного и послевоенного Ленинграда. Театральная критика восторгалась его работами в классическом репертуаре: никто не ожидал, что потомственный рабочий, оказывается, может блистательно играть Шекспира! А на сцене уже шли и «Егор Булычев», и «На дне», и «Госпожа министерша», и «Хождение по мукам», и «Горе от ума», и «Два веронца», и «Мария Стюарт».

В 1940 году Новый театр по заданию политуправления был командирован на восток для обслуживания частей Дальневосточного фронта, Военно-Морского флота, Забайкальского военного округа. Поездка планировалась на год. На Дальнем Востоке ленинградцев и застала война. Туда же немедленно были эвакуированы родственники работников театра, и актеры продолжили свою работу. Вернуться они смогли только в 1945 году…

* * *

В сорок втором дирекция поручила Анатолию Кузнецову возглавить специальную бригаду для обслуживания пограничных частей Дальнего Востока. В бригаду записали и Веру. А через год театр направили в Нижний Тагил.

В 1944 году Кузнецов вновь возглавил фронтовую бригаду, куда вошли жена и сын Всеволод. Всесоюзным комитетом по делам искусств работа бригады на 2-м Белорусском фронте в период летних наступательных боев была признана образцовой и отмечена в приказе по фронту за № 170.

В то время Вера Кузнецова вела подробный дневник. Вот несколько выдержек из него:

«Вспоминая пройденный путь от Тихого океана до Нижнего Тагила, несмотря на огромную работу, которую театр проводил, нам вдруг всем стало казаться, что мы где-то очень далеко, что мы оторваны от родных, которые борются в Ленинграде, воздвигают оборонительные сооружения. Труд наш стал нам казаться менее важным, и поэтому весть о формировании бригады на фронт была воспринята коллективом как самая насущная и ответственная задача. Театр превратился в муравейник, который растревожили, а он за время войны представлял одну большую семью. Все спорят, все доказывают свои права на фронтовую поездку, все волнуются, все хотят ехать. И если бы была возможность, весь театр разделился бы на бригады и уехал на фронт.

Вот эти двенадцать счастливчиков:

Кузнецов Анатолий Иванович

Назаров Иван Дмитриевич

Бубликов Юрий Тихонович

Ададуров Алексей Борисович

Гаврилов Владимир Иванович

Бельтихин Всеволод Иванович

Кузнецова Вера Андреевна

Фарфельфайн Циля Ефимовна

Нечволодова Мария Григорьевна

Рейтблат Фаня Абрамовна

Рождественская Милица Алексеевна

Кузнецов Всеволод Анатольевич

Теперь мы, в свою очередь, утешали товарищей, говоря, что Нижний Тагил – это тоже фронт, это им остается огромная общественная работа в цехах, которые не покидают рабочие сутками, куется оружие, танки, что им остается очень важная работа в госпитале. Но всё равно нам завидуют…»

«Составили репертуар: “Счастливый день”, “Шутники” и концертная программа. Идут усиленные репетиции. Художник обдумывает декорацию, чтобы она была легкой, отвечала быстроте сборки и давала художественное удовлетворение. Женщины решают взять, кроме костюмов, лучшие платья и туфли…»

«Вопрос о сыне, который сильно волновал Толю и меня, разрешается положительно в военных инстанциях, и Севу оформляют вместе с нами рабочим сцены. И вот наступило трогательное прощание. У всех глаза влажные, но чувство одно – мы встретимся, мы обязательно вернемся…»

«24. VI. Место назначения – 2-й Белорусский фронт, город Кричев. Москва встретила нас внешне притихшая, внутренне собранная, без улыбки. По просьбе военного представителя до отправки на Кричев мы сыграли свой первый спектакль для работников медпункта. К счастью, вагоны были поданы заблаговременно, и мы, заняв места, расположились со своими узлами, которые были распределены по силе и возможности каждого. Вагоны стали быстро заполняться бойцами, и мы узнали, что этот состав на Кричев не пойдет. Выбравшись на перрон, услышали разговор, что как раз именно этот поезд и пойдет на Кричев. С трудом пробрались в уже заполненный вагон, стали забираться на вторые и третьи полки. Один из бойцов решил, что я спекулянтка, матюкнулся и схватил меня за ногу, чтобы я уступила ему место. Но, узнав, что мы артисты, стал нам помогать. Вновь выяснилось, что состав в Кричев все-таки не пойдет, и пробраться к выходу нам стало уже совсем невозможно. Бойцы стали выбрасывать в открытое окно наши вещи и нас самих. Вспотевшие, растрепанные, встревоженные, мы махали вслед уходящему поезду, а после обнаружили, что потерян один узел с костюмами И. Д. Назарова, который уехал с бойцами… Мы еще не добрались, а уже потери! И смех и грех…»

«25. VI. И вот Кричев. Он разбит. Мы еще не можем разобраться в своих ощущениях, мы просто молчим. Нас везут через город в лес и, как настоящих бойцов, расселяют в землянке. После тревожной ночи в товарном вагоне землянка кажется нам теплее и уютнее. Нас кормят, и мы сразу играем “Счастливый день”. Играли так, как никогда до этого не играли. Случилось что-то важное в каждом. И даже глаза другие. Усталые, довольные от приема, мы не можем сразу уснуть. Вылезаем из землянки и любуемся красотой ночного леса. Казалось, мы одни в нем – такая стояла тишина! И вдруг – гул самолета, который быстро приблизился и так же быстро удалился. И мы увидели в небе что-то медленно падающее и светящееся. И даже стали восхищаться: “Как красиво!” На это один боец ответил, что это вражеский самолет сбросил специальные парашюты, которые будут освещать дорогу с нашими войсками и нашей техникой… Все так и случилось. Вскоре началась бомбежка, и нам стало стыдно за свой нелепый восторг…»

«29. VI. Так вот она какая – дорога войны! Вздымленная, вывороченная, выжженная, израненная земля. Появится ли здесь когда-нибудь что-то живое? Кажется, здесь были деревушки? Об этом говорят торчащие остовы печек, сложенных когда-то умелыми руками русских людей… По дороге бредут беженцы, они грязные, плохо одеты. Нагруженные скарбом женщины, цепляющиеся за юбки дети, на усталых лицах стариков светятся радостью глаза: домой! Остановка, пьем воду. Вот старик отошел от своей группы и упал в ноги нашему командиру, благодарит за освобождение Родины. По его лицу текут слезы. Мы плачем…»

«4. VII. Летчики кажутся огромными людьми. Что-то на них навешано, лица серьезные, усталые. Сумеем ли развеселить? Сумеют ли они за два часа отдохнуть? Но вот первая реакция, вторая. Мы переглядываемся, и у всех становится радостно на сердце. Отдохнут! Вдруг в первом ряду летчик валится на соседа и засыпает. Он храпит. Но соседа это не волнует. От смеха товарищей он вздрагивает, приподнимает голову, улыбается и опять валится. Он очень устал. Слово “спасибо”, которое нам кричат летчики из зала, становится самым дорогим. Нас сытно кормят, поят и вдогонку кричат: “Мы вас разыщем! Нам сверху видно!” От этой теплоты мы не чувствуем усталости. Едем дальше и уже не спрашиваем – куда нас везут? К кому? Сколько километров?..»

«14. VII. В лесу нас уже ждут, огромное количество войск. Выбрана поляна, составлена сцена из двух машин. Даже все деревья на опушке заняты бойцами. Присаживаемся на землю, покрываем себя юбками времен Островского и быстро переодеваемся. Мила бегает от одной юбки к другой и помогает нам справляться с крючками. Реакция на спектакль, как на футбол! В этом взрыве благодарности, в стихийно возникшем митинге, в этих клятвах бойцов, что они “добудут счастливый день для Родины”, мы кажемся себе маленькими букашечками. И, стоя на машинах, замечаем, что плачем не только мы – женщины, но и наши мужчины…»

«27. VII. В палатке мы располагаемся в следующем порядке: в середине я и Толя, от меня – женщины, от Анатолия – мужчины. Завершает мужскую часть Сева, женскую – Фаня. Поворачиваемся по команде. Конечно, без смеха не уснем. Неприятность доставляет тот, кому нужно выйти ночью погулять. Поднимающаяся роса окутывает всю палатку, мы жмемся друг к другу – так теплее… При отправке из Москвы Анатолию Ивановичу лично указали на его ответственность за всех нас и были радостно удивлены, что в бригаде вся его семья. Он отвечал за нашу выдержку, дисциплину, за наш боевой дух, и мы его не подводили. На всякие отдельные приглашения Анатолий отвечал отказом. Фаня прельщала пением, игрой на баяне и могла петь до утра, кто бы ее ни попросил – повар или генерал. Циля – молодостью, блистательной улыбкой. Мила – смехом, общительностью. Маша – строгостью, суровостью. Может быть, внутри у них и возникала досада, но Толя был строг… В бригаде Сева и Леша доставляли всем хлопоты и волнения своей разведывательной деятельностью – лезли везде, где написано “мины”. Иван Дмитриевич, к удивлению всей бригады, начал полнеть. А за ним, перегоняя его, первенство взяли Володя и Вава. А Анатолий худел, как и положено бригадиру…»

«10. VIII. Везут опять к передовой линии, стрельба не прекращается всю дорогу и весь спектакль. На спектакле – огромное количество войск, все ведут себя как-то странно, постоянно идет какое-то переселение. Впереди сидят командиры с картами, что-то громко кричат в телефоны, потом посмотрят на нас, посмеются и – опять в карты, опять в телефоны. Кто-то встает, бежит. И так весь спектакль…»

«12. VIII. Сегодня играли спектакль для бойцов, идущих первый раз в бой. После окончания к Анатолию подошел командир и попросил произнести речь для вдохновения бойцов. Толя немного растерялся. “Ну, товарищ Кузнецов, вспомните-ка Думу, как вы там черносотенцев громили!” Командир вспомнил “Трилогию о Максиме”. Вот так зритель непосредственно сливает в один образ человека и артиста. Мы слушали Толю с большим вниманием. Ответом на его речь было “Ура!”».

«12. VIII. Куда-то быстро мчимся, спектакль начали прямо с разбега, при активно приближающейся стрельбе. И вдруг – тишина. Так стало приятно играть! Вечер теплый, красивый закат, спектакль движется к финалу. Идет третий акт, сцена объяснения в любви. Юра становится на колено и говорит: “Я люблю вас, Настенька”… – и застывает с разинутым ртом. Раздался такой шум, будто у нас под носом открыла стрельбу “Катюша”. Мы уткнулись лбами в пол и накрыли себя юбками. Шум так же внезапно стих, и наступила гробовая тишина. И вдруг раздался хохот бойцов. Кто-то крикнул: “Эй, чиновник, а Катюшу ты любишь?” Юра опомнился и сказал, что Катюшу любит больше. После спектакля бойцы объяснили нам, что это немец сунул свой нос, ну а “Катюша” ему и выдала…»

«25. VIII. Вот и подходит к концу наша поездка. Леша и Сева говорят, что не хотят возвращаться и пойдут прямо с войсками до Берлина. Мины они научились носом чувствовать. И если мы их однажды утром не обнаружим, говорят они, мол, не волнуйтесь, полуˊчите весточку из Берлина… Сегодня нас отвезли в политуправление играть прощальный спектакль “Счастливый день”. Грустно расставаться. И вдруг – телеграмма: “Оставить на фронте до особого распоряжения”. Мы немного растерялись, волнуемся за театр. Но в глубине души все рады. На вопрос: “Вы не устали?” ответили хором: “Нет!”»

«6. IX. У Толи беда, что-то металлическое попало в глаз. Во время второго спектакля ему делали операцию, она длилась долго, прошла благополучно, но его не отпустили из больницы. Уезжаем без него. Внутри екнуло…»

«8. IX. Играли концерт для раненых. Раненые выползали из палатки на четвереньках, чтобы посмотреть на нас, и после благодарили за минуты, которые позволили им позабыть о боли…»

«16. IX. Сумасшедший день. Приводим себя в порядок, укладываем свои костюмчики. В последний раз слушаем речи. И, залезая в машину, в последний раз запеваем. Но к чувству грусти присоединяется чувство удовлетворения из-за проделанной огромной работы. Мы не уронили чести нашего театра… За нахождение непосредственно в частях действующей армии, за большую помощь, за исключительную добросовестность нашей бригаде была объявлена благодарность по фронту за подписью начальника политуправления 2-го Белорусского фронта за № 170 22 августа 1944 г.».

Через год, в 1945 году, у Кузнецовых родился второй сын, Юрий.

* * *

По возвращении в Ленинград артистов ждала приятная новость – в распоряжение Театра имени Ленсовета было передано здание в центре, на Владимирском проспекте, в котором театр и находится ныне. Интересна история этого здания. Построенное как частный особняк в двадцатых годах XIX века, позднее оно было перестроено, в нем разместился купеческий клуб с рестораном, отдельными кабинетами и огромным игорным залом. В Санкт-Петербурге его называли «Игорный дом», рассказывая разнообразные пугающие истории про разорившихся купцов. Одна из них повествовала, что в «Игорном доме» стояла пальма, под которой стрелялись разорившиеся петербуржцы и заезжие игроки.

В этом театре Вера Андреевна Кузнецова проработала в общей сложности сорок пять лет. С момента его основания до того, как посчитала, что стала несправедливо невостребованной.

Все в театре понимали, что Вера Кузнецова – легенда, большая актриса, многогранная, тонкая, думающая, но использовали ее возможности непростительно мало. Среди ее любимых ролей были Данилова («Спутники»), Ефимчик («Юность отцов»), Хлестова («Горе от ума»), Варвара («Вторая любовь»), Атуева («Дело»), тетушка Полли («Гекльберри Финн»), Елена Евгеньевна («Совесть»), Потапова («Битва в пути»), Надежда («Человек с ружьем»)… Ни одной главной героини! Этот факт волновал актрису меньше всего, ей просто хотелось работать. Кузнецова стала постоянной участницей шефских концертов, встреч со зрителями, взяла на себя общественную нагрузку.

А потом в ее жизни появилось кино. Открыл Кузнецову для экрана Иосиф Хейфиц. Знаменитый режиссер пригласил сорокасемилетнюю актрису на роль Агафьи Карповны – жены старого корабела Журбина в фильм «Большая семья». Вера Андреевна сразу стала узнаваемой и одной из самых востребованных киноактрис.

Но… Почти сразу после премьеры Кузнецову ждал тяжелый удар. В 1954 году неожиданно умер ее муж.

Этому предшествовала целая череда событий, ставших роковыми для впечатлительной актерской натуры. Кузнецов очень хорошо играл Ленина в «Кремлевских курантах». В годы войны после спектакля в Нижнем Тагиле к нему зашли две женщины. Та, что была постарше, обратилась к актеру с такими словами: «Здравствуйте, товарищ Кузнецов. Я не в том возрасте, чтобы просто так прийти за кулисы к актеру, но я много работала с Лениным. И я взволнована. Спасибо!» Пожав Анатолию Ивановичу руку, она гордо удалилась. А Кузнецов заплакал. Всю ночь он не спал и говорил, что это лучшая награда, лучшая рецензия в его жизни.

Известие об успехе ленинградского артиста в образе вождя докатилось до Москвы. Через несколько лет Анатолия Кузнецова вызвали в МХАТ. Приглашение пришло аж из Государственного комитета по делам искусств. Председатель этой организации встретил Анатолия Ивановича на вокзале лично и повез в Художественный театр. Когда они вошли в зал заседаний, весь худсовет встал. Директор театра Алла Тарасова пояснила, что спектакль уже готов, и исполнитель главной роли знает, что не будет играть Ленина. Но спектакль надо срочно сдать в ЦК, а потом театр поедет на гастроли в Ленинград, где и начнутся репетиции уже с Кузнецовым.

У Анатолия Ивановича от радостного волнения выросли крылья. На них он летел домой, размышляя о причудах судьбы. Мог ли он, вчерашний рабочий, хотя бы помечтать о такой перспективе, о таком успехе, карьере? Всю дорогу Кузнецов вспоминал необыкновенную встречу в Нижнем Тагиле. А дома Анатолия Ивановича разбил инфаркт.

Веру Андреевну спасла работа. Она начала много сниматься. Роль в «Большой семье» словно предвосхитила ее дальнейшую киносудьбу. Она играла матерей, тетушек и бабушек, соседок, медсестер, колхозниц, учительниц, лесничих. Ее приглашали выдающиеся режиссеры Лев Кулиджанов («Отчий дом»), Ян Фрид («Дорога правды»), Георгий Натансон («Все остается людям»), Григорий Чухрай («Жили-были старик со старухой»), Виктор Трегубович («Даурия»), Никита Михалков («Раба любви»), Игорь Гостев («Фронт без флангов») и другие мастера.

Роли Веры Кузнецовой редко были незначительными, проходными. Даже эпизоды накрепко засели в памяти зрителей. Незабываема, например, тетя Таня – соседка главного героя в «Деле Румянцева». Скромно, но в то же время авторитетно она заявляет: «Я ж сама по медицине… Я уборщицей в поликлинике работаю…»

Или вот мать наставляет дочку в картине «Месяц август»: «Днем как хочешь мужа ругай, не без этого. А ночью ничего не помни, кроме ласки. Отвернувшись спиной, не засыпай…»

В бесконечной киноэпопее Ускова и Краснопольского «Вечный зов» Вера Кузнецова появляется всего лишь в двух сериях, но играет весьма значительную роль в трагических событиях. Нянечка Глафира Дементьевна ухаживала в госпитале за раненым Кирьяном. Именно этой старой женщине он поведал о своей несчастливой жизни и изменах любимой жены. И признался, что никогда не сообщит Анфисе, что остался без ног. Глафира Дементьевна могла посочувствовать и забыть о чужом горе, но она сама написала письмо Анфисе и воссоединила двух уже немолодых, нещадно битых судьбой людей.

Случились в жизни Веры Кузнецовой и две главные, значительные кинороли.

В ленте Льва Кулиджанова «Отчий дом» она сыграла Наталью Авдеевну – мать, потерявшую на войне мужа и двух сыновей и всю жизнь положившую на поиски дочери. Таня выросла в городе, в чужой семье, и встреча с матерью стала для нее полной неожиданностью. Причем не очень приятной. Это история о том, как родные по крови люди пытаются найти общий язык, привыкнуть друг к другу, пройти еще ряд испытаний, прежде чем обрести друг друга навсегда…

Образ Натальи Авдеевны – один из сильнейших в «материнской теме» советского кинематографа. Кузнецова провела свою роль по тончайшим психологическим граням. Об этой работе много писали, ею восхищались, говорили о пережитом от актерской игры потрясении. И, конечно, разбирали весь фильм по эпизодам. Вот женщина стоит на пыльной дороге, прижав руки к груди, еще не смея поверить, что наконец видит дочь… Вот она озабоченно ходит по комнате, помогая Тане сложить вещи. Уже не осталось надежды задержать ее, завоевать хотя бы привязанность… Молча стоит она у машины, и такая боль в ее глазах… А как засияли они, когда дочь вернулась с полпути и впервые произнесла долгожданное: «Мама»! Актриса так рассказала о своей героине, что зрители отчетливо увидели всю ее жизнь – и прошлое, и настоящее, и даже будущее.

Еще одна потрясающая работа Веры Кузнецовой – старуха Наталья Максимовна Гусакова, героиня фильма Григория Чухрая «Жили-были старик со старухой». Чудесная русская женщина, всю жизнь прожившая со своим Гриней, воспитавшая троих детей. Их размеренную старость нарушил пожар. Строить новый дом нет ни сил, ни денег. Можно было поехать к сыновьям в Москву или Гудауту, но старики решили отправиться в заполярную Ужму, помочь непутевой дочери Нине. Вернее, так решила Наталья, а Грине ничего не оставалось, как согласиться и выдать эту идею за свою… Так было всегда, всю жизнь. Энергичный, взрывной, громкий Григорий Иваныч мог и обругать, и обидеть, но в итоге все равно поступал, как хотела жена. «Весь век твоим умом жил», – признался на смертном одре старик. У Веры Кузнецовой в фильме немного слов. Она больше молчит, переживает, хлопочет в чужом доме по хозяйству, а если и говорит, то очень тихо, как бы извиняясь. Но сколько в этой старой женщине принципиальности и непримиримости, становится ясно по двум-трем фразам, а главное – по поступкам. Она не даст внучке шоколадку, которую принесла соседка-разлучница. И не заступится за дочь, которую справедливый отец выставит из дома. Наталья Максимовна всю жизнь играла роль смиренной супруги, но на самом деле партию первой скрипки в этом союзе вела именно она, о чем порой сам Гриня и не догадывался. «Красивый ты был…» – произносит старуха, прощаясь с ним навсегда. И в этих трех словах всё: и последнее признание в любви, и боль, и благодарность за пройденный вместе путь. Слез не будет. Старуха не сентиментальна, она сильна и добра, и эти два качества определяют ее характер.

Фильм «Жили-были старик со старухой» снимали в шахтерской Инте, где группа провела полгода. Именно там в сталинские годы отбывали ссылку драматурги Юлий Дунский и Валерий Фрид, написавшие сценарий фильма.

За эту работу в 1965 году Вера Кузнецова получила почетный диплом XVIII Каннского кинофестиваля «за актерское достижение». Еще один диплом – Всесоюзного кинофестиваля в Минске – Кузнецовой вручили пятью годами раньше за роль в «Отчем доме». В целом же заслуги Веры Андреевны перед советским искусством были отмечены званием всего лишь заслуженной артистки РСФСР, которое она получила как штатная актриса киностудии «Ленфильм». Иными словами, театр, основателем которого Вера Кузнецова является, об этой награде не похлопотал. Да и ролей с каждым годом становилось все меньше и меньше. Когда в Театре имени Ленсовета решили поставить пьесу «Жили-были старик со старухой», на главную роль пригласили совсем другую актрису. Может, это был правильный режиссерский ход, но жестокий. Нечеловечный. Неуместный в том театре, которому служила актриса, получившая именно за эту роль награду Каннского кинофестиваля…

Актриса ушла со сцены в 1971 году, осознав бесперспективность своего положения. Теперь она целиком отдалась кинематографу, и с этого момента с ее участием выходило два-три фильма в год: «Месяц август», «Укрощение огня», «Юлька», «Старые стены», «Два капитана», «Трясина», «Если враг не сдается…», «Подвиг Одессы», «Даниил – князь Галицкий»… Кузнецова могла теперь ездить в длительные экспедиции, сниматься на республиканских студиях, участвовать в шефских концертах. Ее всегда принимали как свою, родную.

В титрах роли Кузнецовой чаще всего называются простым словом «бабушка». Иногда «мать». Вера Андреевна играла своих героинь убедительно и правдиво, настолько сливаясь с ролью, что неискушенные зрители порой считали, что перед ними не актриса, а удачно подобранный типаж. Из народа.

«Когда смотришь на Веру Андреевну, то думаешь – ну вот совсем не похожа она на актрису! – сказал однажды ее партнер Павел Кадочников. – Может, потому она такая народная, что уж очень сливается с тем народом, с теми людьми, которых она играет. Ее правдоподобие чувствований удивительно!»

Актер Александр Суснин посвятил Вере Андреевне на 80-летие следующие строки:

Вы идете легкою походкой,

Как березка русская стройна,

Мама вечная и вечная молодка,

Я от вас хмелен, как от вина.

Не хочу я знать про ваши годы,

Сколько зим промчалось, сколько лет.

Для меня вы – солнце в непогоду,

Для меня вы – утренний рассвет!..

* * *

– Какой Вера Андреевна была бабушкой в жизни? – спрашиваю у Никиты Всеволодовича.

Он пожимает плечами:

– Спокойной, остроумной, очень похожей на свой экранный образ. Но мы не сказать чтобы много общались. Бабушка жила с младшим сыном Юрой и свекровью Агриппиной Георгиевной. Потом Юра женился, у него родилась дочь Наташа, и бабушку я видел либо по праздникам, либо летом у нас на даче. К сожалению, дядя Юра очень рано умер, ему не было и сорока, и Вера Андреевна осталась в той семье. Она много работала, ездила и не была для меня бабушкой в таком классическом, традиционном понимании. Не могу припомнить даже каких-то забавных бытовых деталей.

– О театре или кино она вам не рассказывала?

– Нет, мы никогда не вели разговоров на эту тему, я ее ни о чем не спрашивал. Думаю, это нормальное состояние молодости – свои дела, увлечения, проблемы вместо любопытства и любознательности в отношении старших родственников. Я мог попросить бабушку вспомнить, как она поступала в Пролеткульт, и она начинала петь голосом девочки: «Я пройдусь по полям, много птичек есть там, птички гнездышки вьют, птички песни поют». И я до сих пор помню, как эта восьмидесятилетняя старушка кокетливо поднимала ножку и пританцовывала. Вот и весь наш разговор о творчестве. В жизни, как правило, при нормальных родственных отношениях о профессии говорят нечасто.

– В Театре имени Ленсовета старожилы вспоминают о Вере Андреевне как о замкнутой, не очень общительной, хотя и выдающейся актрисе…

– Да, она была замкнута. Я бы даже сказал – скромна, так точнее. Интроверт. Думаю, это сказалась немецкая кровь, ведь ее мама в девичестве носила фамилию Пауль. Скромная женщина приходила на работу, делала свое дело и возвращалась домой. Все остальное ее мало интересовало.

– А поклонники у нее были?

– Конечно! Ей писали письма, звонили. До сих пор приходят на ее могилу. Конечно, поклонники бабушки – люди немолодые, и это не поклонение кинозвезде или кумиру. Вот, например, был такой забавный случай. Наша дача находится довольно далеко от Петербурга, под Приозерском, больше ста двадцати километров. Ехать нужно два часа на электричке, затем два часа на автобусе. И вот как-то сидим мы на даче и слышим звук мотоцикла. Оказалось, что бабушка решила приехать, вышла из электрички, а автобуса нет. А тут – местные жители: «Ой, Вера Андреевна! Садитесь – подвезем!» На мотоцикле! А ей было уже за восемьдесят. Так что узнавали, любили, оказывали знаки внимания.

– Ваш отец ни о какой другой профессии не думал?

– Как ни странно, думал. Хотя он фактически родился и вырос в театре. С шестнадцати лет работал декоратором, выезжал на фронт. Но в одном из интервью вспоминал: «Что такое декоратор фронтовой бригады? Установил две палки, натянул занавес – вот и весь реквизит!» Сразу после войны он собрался в мореходку, договорились поступать вместе с другом Леонидом Персияниновым. И вдруг выяснилось, что Леня поступил в театральный. Папа пошел с ним за компанию на субботник в институт, а там – дополнительный набор. Он что-то станцевал, прочитал басню, и его сразу зачислили. От судьбы не уйдешь! Моя мама Людмила Васильевна тоже была актрисой. Но я в детстве заболел полиомиелитом, и она бросила театр, затем работала в Ленконцерте чтицей. Родители, окончив институт, уехали в Брянск, потом выступали на сцене театра Балтфлота. И вдруг отцу пришло приглашение от Николая Павловича Акимова, который тогда был на несколько лет сослан в Театр Ленсовета. Отец приехал. Во время собеседования в кабинет Акимова вошел директор театра и воскликнул: «Сева, а что ты здесь делаешь?» И рассказал Николаю Павловичу, что у Севы здесь работают и мать, и отец. Акимов на это ответил: «Я за такую преемственность, за традицию». А еще через несколько лет отца позвал в БДТ Товстоногов.

– Как вы думаете, в чем секрет популярности Веры Андреевны? Почему она была востребована в кино и в новые времена, после перестройки? Почему ей удался этот редкий кинообраз: мать, бабушка?

– Актерский талант – это, конечно, искра божия. Объяснить его трудно. Но, думаю, в случае с бабушкой можно говорить еще и о типичности той сложной, мудрой жизни, которую она прожила: ранняя смерть родителей, мужа, горести, война. А самое главное – ее лицо. Одни люди интересны в молодости, и с возрастом их лица ничем не наполняются. А есть другие: когда с годами в глазах, в облике проявляется что-то удивительное, сущностное. Вспомните, в «Большой семье» у Веры Кузнецовой еще нет того, что появилось позже, когда в лице читалась судьба, некая мудрость жизни. Еще нет той пронзительности, которая проявилась позже.

Думаю, Никита Всеволодович прав.

Настоящую, искреннюю доброту вряд ли сыграет злой актер. Потрясающий интеллект не сможет изобразить человек недалекий. Искренние материнские чувства не передаст женщина не любившая, не страдавшая, не сочувствующая.

Глаза никогда не врут…

Екатерина Мазурова

«А в этом зале – жемчужина нашего собрания, художественная коллекция Шуйского литературно-краеведческого музея. У истоков коллекции стоит актриса и меценат Екатерина Яковлевна Мазурова. Ее успешная творческая деятельность началась с роли, сыгранной на сцене нашего Шуйского городского театра. Затем будущая заслуженная артистка РСФСР снималась у известных режиссеров Анненского, Гайдая, Птушко, Кончаловского, Кулиджанова, Барнета, Райзмана, Ростоцкого, Климова, Швейцера, работала с удивительными актерами Вячеславом Тихоновым, Юрием Никулиным, Владимиром Высоцким, Сергеем Бондарчуком, Иннокентием Смоктуновским. Советский зритель знает ее по фильмам “Когда деревья были большими”, “Джентльмены удачи”, “Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен”, “Дядя Ваня”. Искусство стало неотделимой частью ее жизни. С 1930-х Екатерина Яковлевна начала собирать антиквариат. У нее было природное дарование, которое помогало отличить подлинник от подделки, выбрать наиболее ценные в художественном отношении произведения…»

Экскурсовод просит обратить внимание на портрет, который висит справа от входа в зал. На холсте – удивительно знакомое лицо величественной пожилой женщины. Художник Евгений Спасский почему-то видел актрису именно в этом образе – не то барыни, не то купчихи, в мехах, у окна, за которым раскинулся русский осенний пейзаж. Екатерину Яковлевну часто писали. Причем позировала она всегда в одном ракурсе: правый полупрофиль, еле уловимая улыбка и взор, обращенный куда-то вдаль… Седые волосы, заплетенные вокруг головы. Брошь. Она не была дворянкой, никогда не жила в достатке, но, видимо, корни благородной фамилии и образованность отражались не только на внешности Мазуровой, но и на образе жизни, манере общения, что так притягивало художников. Им нужен был образ старой московской барыни, и Екатерина Яковлевна Мазурова подходила идеально.

* * *

Слушаю экскурсовода и узнаю, что городок Шуя делает все возможное для увековечивания памяти актрисы. В музее едва ли не каждый третий экспонат связан с ее именем. Не так давно, увы, уже посмертно она стала почетным гражданином Шуи. А в 2006 году Крымская астрофизическая обсерватория в международном каталоге планет зарегистрировала малую планету 10671, открытую в 1977 году, под именем «Мазурова».

Планета Мазурова. Женщина-планета. А что мы о ней знаем? Не было ни телепередач, посвященных Екатерине Яковлевне, не припомню статей в центральной прессе. В 2008 году там же, в Шуе, вышла книжка «Театр и вся жизнь Екатерины Мазуровой» отца и сына Назаровых, замечательных журналистов, хорошо знавших актрису. Тираж всего сто экземпляров, но книга очень помогла мне в создании этой главы.

Актеров прошлого забывают, их места занимают новые звезды. В век тотального гламура смещаются понятия таланта, органики, одаренности. Слово «гений» потеряло свой изначальный смысл. Но, к счастью, вкус потерян еще не у всех, память не стерлась окончательно, и телеканалы с завидным постоянством крутят старые фильмы. И кого ни спроси, помнят ли они бабушку Кости Иночкина из комедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», ответ неизменно будет положительным. Во всяком случае, у тех, кому за тридцать.

«Мы – Белокринкины!» – любила повторять Екатерина Яковлевна, вспоминая своих предков. Родилась она в 1900 году в Иваново-Вознесенске в патриархальной старообрядческой семье. Ее дед Иван Белокринкин был человеком известным, одним из основателей Иваново-Вознесенской мануфактуры. Но к моменту рождения Екатерины достатка в роду уже не было. Частный ткацкий заводик уничтожил так называемый Борисовский пожар, спаливший в середине XIX века почти всё Иваново. Род Белокринкиных пришел в упадок. Чтобы избавиться от лишнего рта, дед выдал дочь Машу поскорее замуж, хотя ей не было еще и шестнадцати. Посватался к ней казначейский писарь Яков, полюбивший девушку без памяти. Маша не отвечала ему взаимностью, но как-то жили, родили четверых детей.

Яков Мазуров очень любил фарфор и собирал бокалы, копилки, безделушки. Дети часами любовались на эти сокровища, но трогать их было категорически запрещено. Не отсюда ли любовь будущей актрисы к коллекциям?

В школе Екатерина уже с шести лет стала участвовать в рождественских концертах и спектаклях. Со второго класса пела в церковном хоре, куда ее пристроила бабушка. Четыре класса Катя проучилась на «отлично», и ее учительница Мария Ивановна Худякова настаивала, чтобы девочку отдали в гимназию. Родители и слушать не хотели. Отец заявил: «Вишь, что выдумала! В гимназию… Мать и отец на фабрике работают, а дочь – гимназистка? Ни к чему нам ученье! У станка стоять – и так хороша!..» Тогда Мария Ивановна предложила Екатерине заниматься у нее на дому по программе гимназии и, больше того, у нее же и жить. За это девочка должна была помогать по дому, по хозяйству.

Так прошло еще четыре года. Екатерина училась у Худяковой, сдавала экстерном экзамены, убиралась, ходила на базар, помогала на кухне. Тем временем отец начал выпивать и устраивать дома пирушки. Однажды мать не выдержала такой жизни, забрала двух младших сестренок и сбежала в Шую. Для Якова это стало ударом. Он бросил работу и стал пить еще больше. Продолжалось это мучение до тех пор, пока от Марии не пришла открытка. Не ему, а старшим детям – Кате и Толе. Узнав об этом, Яков отправил дочь на поиски матери с мольбами вернуться.

Так Екатерина Мазурова впервые оказалась в Шуе. В те предреволюционные годы можно было приехать в незнакомый город, обратиться к незнакомым людям и найти того, кого ищешь. Не прошло и дня, как мать и дочь обнимались. «Много, Катя, не понять тебе. Мала ты еще, глупа! – говорила Мария. – А к Якову я не вернусь. Я не люблю его… Одно меня мучает – то, что ты и Толечка не со мной. Но ты должна понять, что на свой заработок я не прокормлю вас всех. И оттого я сейчас не сплю… Но бедность, бедность проклятая…»

Отца это известие очень огорчило, но пить он не бросил. Катя и Толя меняли старые тряпки на груши, а потом тайком стали продавать книги. На вырученные гроши бегали в синематограф. С началом Первой мировой войны отец продал дом и всё имущество и повез детей в Шую вымаливать у жены прощения. «Маша, жить без тебя не могу! Хоть детей пожалей, если не хочешь нашей смерти!» Яков пал на колени и заставил Катю с Толей сделать то же самое. Все плакали, особенно Мария, которая никак не ожидала такой развязки своего бегства. «Ну, Яков, знать, судьба нам снова вместе быть…»

Много лет спустя Екатерина Яковлевна узнала, что мама тогда полюбила другого. Ей было уже тридцать лет, полжизни провела она с нелюбимым человеком, рожая едва ли не каждый год. Детишки умирали, и никто, кажется, об этом не жалел. Выжили четверо, их и растили с горем пополам. А тут появился интересный человек, интеллигентный, ухоженный, напоминающий киноартиста. Он и увез Марию прочь. Правда, тут же и бросил. Видимо, это и послужило причиной примирения родителей. Их дальнейшая жизнь стала более мирной и счастливой.

В шестнадцать лет Екатерина устроилась на прядильную фабрику. А после революции жизнь ее круто изменилась. Новой власти потребовались грамотные кадры, вот тут и пригодилось Катино образование. Сначала девушку ввели в рабочий контроль, а затем назначили заведующей библиотекой. Мазурова сама собирала книги, сама расклеивала объявления об открытии, сама завела каталог, оформляла читателей. На удивление народ потянулся за книгами довольно активно.

Екатерина пошла дальше – предложила начальству организовать при библиотеке драмкружок. Идею поддержали, даже сцену смастерили. Катя об актерской карьере и не мечтала. Но однажды пришлось срочно заменить заболевшую актрису, и Катю буквально силой вытолкали на сцену. Ни жива ни мертва прочла она свою роль, а за кулисами разревелась счастливыми слезами.

Надо сказать, что слезы сопровождали Екатерину Яковлевну и в радости, и в горе. Читая книгу о ней, я то и дело подмечал, что любые события, потрясения, встречи и счастливые мгновения сопровождались обильным слезовыделением. Может быть, такой способ выплескивать эмоции, а также умение грамотно распределять свои силы и возможности и позволили Екатерине Яковлевне прожить девяносто пять лет, несмотря на все инфаркты…

А тогда, в семнадцать, Мазурова начала постигать свою будущую профессию. Она привела в любительский коллектив профессионального режиссера – Наталью Николаевну Борисову, руководившую местным театром. Та приступила к репетициям с молодежью, параллельно разъясняя всю актерскую кухню. Показав шуянам несколько революционных пьес, начинающие актеры даже стали «зарабатывать» – получать за каждый спектакль две буханки хлеба и фунт сахарина.

Вскоре при театре открыли драматическую студию, где стали преподавать актерское мастерство, дикцию, балет, грим. Екатерина и Анатолий Мазуровы записались туда первыми. Причем Екатерина – сразу в две группы. И сдавать выпускные экзамены ей пришлось тоже дважды: в спектакле «На дне» она играла Василису, в «Старых годах» – Акульку.

В мае 1920 года студийцы успешно завершили свое образование, и несколько выпускников были приняты в труппу Шуйского драмтеатра. В их числе были и Мазуровы. Молодежь предупредили сразу: будете играть лакеев с подносами и изображать шум за сценой. «Боже мой! Да мы были счастливы, что стали актерами, что нас принимают в состав хорошей труппы. О каких амбициях могла идти речь?! Конечно, мы согласились», – вспоминала Екатерина Яковлевна.

Труппа была и вправду сильная. В ней служили мастера Малого театра, театров Корша и Незлобина. Блистала маститая Анна Помпеевна Гегер-Глазунова, которая играла Матрену во «Власти тьмы» в присутствии самого Льва Толстого, и рецензия газеты «Русское слово» ставила эту работу выше игры самой Ольги Садовской!

Вскоре Екатерина Мазурова получила свою первую роль, горничной Нанины в «Даме с камелиями», и разрыдалась от счастья. Потом рыдала на первой репетиции, поскольку от волнения проспала и опоздала. После этого за все пятьдесят лет работы актриса больше не опаздывала ни разу. За первой ролью последовали новые – в спектаклях «Снегурочка», «Власть тьмы», «Мещанин во дворянстве»… Отзывы были восторженные, публика полюбила молодую актрису. А через год ее пригласили в другой театр, в другой город – Кинешму, где Мазурова играла в каждом спектакле.

Сезон 1922/23 года Екатерина Яковлевна встретила в старейшем русском драмтеатре имени Волкова, в Ярославле. Это уже была великая честь! Причем к актрисе долго не присматривались, а сразу начали давать большие роли: Варвару в «Грозе», Марью Антоновну в «Ревизоре», Глашу в «Каширской старине». Пригодился и голос – иногда в спектаклях Мазурова пела, танцевала.

Тогда же Екатерина сыграла свою первую старуху. Режиссер предложил ей роль старой нищенки-матери в пьесе «Огни Ивановой ночи» Зудермана. Конечно, Екатерина тут же расплакалась: «Что же вы, смеетесь надо мной? Ну какая же я старуха, если мне и двадцати трех лет нет? Да как же я ее сыграю-то? Где я вам старческий голос возьму, фигуру ее, походку?» – «Э-э, дорогая, да на то ты и актриса…» – ответил режиссер и прочитал нотацию, что, мол, актрискам надо не только на сцене красоваться и ножками дрыгать, а серьезно работать. Ситуация обострилась еще и тем, что обиделась старая актриса Степанова, которая собиралась играть эту роль, даже жалобу в местком написала. Но премьера прошла для Мазуровой очень удачно. Критика обрушилась на молодых героев, а ее вновь похвалили.

Кульминацией этого счастливого сезона стал бенефис Екатерины Мазуровой. Она сама ставила пьесу «Два подростка» и играла роль Фанфана. Как публика встретит бенефициантку? Будет ли сбор? Ведь вся касса бенефиса в русских театрах – это заработок героя дня. Будут ли подарки? Любят ли тебя зрители? Эти вопросы мучили Екатерину не одну ночь. Но все прошло прекрасно. Поклонники даже сами организовали ужин и чествовали любимую актрису.

И как заключительный штрих праздника – телеграмма из Москвы с приглашением на работу в Театр оперетты. Всех, кроме Мазуровой, это известие огорчило. После долгих слез и уговоров Екатерину все же отпустили в столицу.

* * *

Театр оперетты тогда не имел своего помещения, больше гастролировал. Мазурова сыграла Стасю в «Сильве», гимназистку в «Волнах страсти», затем ей предложили разучить партию комической старухи в «Мечте любви». И вдруг вспылил дирижер: «Товарищи! Что за безобразие вы себе позволяете? Это же халтура! Вы девчонку заставляете играть старуху! Да разве она справится?! Это же немыслимо трудно!» Поднялся переполох. Но Екатерина подошла к дирижеру и тихо сказала: «Разрешите мне попробовать. Если будет плохо, поверьте, я сама откажусь от роли». Начали репетировать, и все пошло как по маслу. Позже дирижер заявил: «Ты самая юная старуха из всех, что я видел за годы в театре. Куда чаще встречались старухи, играющие субреток!»

Первые гастроли кончились, и труппу распустили прямо на вокзале. Москвичи разошлись по домам, а остальным пришлось искать угол. Устроившись у случайных знакомых, Мазурова пошла на актерскую биржу. Там сколачивались труппы и на день, и на месяц, и для гастролей. А иногда приходилось возвращаться домой ни с чем.

В 1926 году Московский театр импровизаций «Семперанте» объявил набор артистов; Екатерина Мазурова прошла отбор легко. Это был очень необычный коллектив, где от исполнителей требовалось умение перевоплощаться на ходу, одновременно выступая и в роли драматурга. Возглавляли «Семперанте» Анатолий Быков и его жена, бывшая актриса Малого театра Анастасия Лёвшина, много старше супруга. Быков приносил на репетиции два-три листочка с наброском сюжета и списком действующих лиц, а дальше каждый сам искал слова и свое место в спектакле. Репетиции проходили бурно и весело. «Семперанте» мгновенно откликался на любые события как в стране, так и в мире. Театр пользовался бешеным успехом, актеры исколесили полстраны и даже получили приглашение на гастроли в Америку. Но в 1920-е выехать за границу, а тем более за океан, было невозможно.

Не обошлось и без завистников. Театральная общественность не верила, что методом импровизации можно создавать спектакли, и однажды Всероссийское театральное общество устроило «Семперанте» испытание. Труппу пригласили на специальный вечер, в зал собрали самых именитых и скептически настроенных мастеров искусств, дали тему. И уже через двадцать минут начался спектакль в двух актах. Впечатление было ошеломляющим. Артистов приветствовали овацией, криками «бис» и «ура».

Увы, даже эта победа не смогла помешать разрушению труппы изнутри. Начались интриги, жалобы, доносы, бурные дебаты. В конце концов Быков и Лёвшина ушли из театра, после чего жизнь «Семперанте» пошла на спад.

Новым руководителем театра стал Валентин Смышляев. В 1933 году те, кто остался с ним, составили труппу нового Московского драматического театра. Актеров начали учить по системе Станиславского, о которой они ничего не знали, состоялось сближение с труппой МХАТа. А в 1936 году в Москве закрыли сразу несколько театров. В том числе и Московский драматический – из-за того, что коллектив отказался выехать на два года на гастроли на Дальний Восток по приглашению маршала Блюхера. Не выдержав удара, Валентин Смышляев в том же году умер от инфаркта; ему было сорок пять лет.

Следующий адрес – Московский областной драматический театр им. А. Н. Островского, который называли еще 4-м колхозным. Открыли сезон пьесой Гусева «Слава», где Екатерина Мазурова играла Марию Петровну Мотылькову. Ее муж Николай Морозов, с которым они познакомились в «Семперанте», – летчика Маяка. Коллектив жил как большая семья, условия были очень тяжелыми. Колхозный театр был рожден для единственной цели – нести искусство в деревню. Вот и несли: по разбитым дорогам, и в зной, и в стужу, на чем придется. Выступали в неотапливаемых клубах, нередко застревали на дороге по пояс в грязи. В одну из таких поездок сломалась машина. Артистов поздно ночью подобрал случайный грузовик, привез в клуб. А зрители ждут с шести часов! Не расходятся! Некоторые женщины пришли с грудными детьми. И когда артисты объявили, что они сегодня не в состоянии сыграть спектакль, что им нужно хоть немного согреться и прийти в себя, в зале начался шум: «Отдыхайте, грейтесь! Мы еще посидим!» А людей в зале столько, что яблоку негде упасть. В общем, сыграли и на этот раз, даже невзирая на плач малышей. И зрители благодарили артистов полночи и на следующий день встречали на улице с радостью.

В 1938 году коллектив возглавил замечательный мхатовский актер Владимир Грибков. Он поссорился с Немировичем-Данченко на гастролях в Ленинграде, где Грибкова вдруг назначили выходить в толпе. Актер возмутился и отказался, и Немирович заявил: «Пока я жив, ноги Грибкова во МХАТе не будет!» Владимир Васильевич оказался обаятельным и дружелюбным человеком, проводил в новой компании и будни, и выходные. Поставил несколько спектаклей. В «Горячем сердце» играл Градобоева, Мазурова – Матрену, а Морозов – Хлынова.

С этим спектаклем был связан инцидент, вошедший в историю советского театра. Екатерина Яковлевна простудилась и потеряла голос. Дублеров ни в одном спектакле у нее не было, а на ближайший день во Дворце культуры Кунцева был назначен ответственный показ именно «Горячего сердца». Актрису повезли по всем врачам, по всем светилам столицы. Везде ей делали какие-то впрыскивания, давали лекарства, но тщетно. И тут Грибков воскликнул: «Эврика! Гримируйся, Катя! Будешь только открывать рот, а слова за тебя будет произносить свободный актер, стоя на виду у публики!» Екатерина заплакала, Николай закричал, что не позволит жене позориться перед публикой, но Грибков был неумолим. Он лично вышел к зрителям и предложил им выбор: отменить спектакль или смотреть его с немой актрисой. Публика выбрала спектакль. Получилось очень даже забавно. Мазурова отыгрывала эмоции, актер читал ее текст, зрители хохотали, а в антрактах актриса ревела навзрыд – сдавали нервы.

В 1960-е Екатерина Яковлевна прочитала в журнале «Театр» статью «Энтузиасты тридцатых годов», где был описан этот случай. Эти актеры действительно были энтузиастами, не жалели себя и не ожидали наград.

А дальше была война…

* * *

Театры эвакуировали. Екатерина Яковлевна Мазурова отказалась покидать Москву наотрез. Устроилась в единственный оставшийся в столице детский театр – Московский областной театр юного зрителя под руководством Владимира Тезавровского, верного ученика Станиславского. При звуках воздушной тревоги и актеры, и зрители вместе спешили в ближайшее бомбоубежище, но звучал отбой, все шли по своим местам, и спектакль продолжался. Днем играли для детей, вечером – для воинов и тружеников тыла.

Бомбежки, пожары, паника, мародеры – всем этим жила Москва осенью 1941 года. В сентябре Екатерина Мазурова писала своей подруге, актрисе Елене Дуловой: «Дорогая Леночка! Ты счастливо живешь в глуши, где-то далеко от всех событий, а мы кипим в котле войны и бомбежек. Ты, друг, жестоко ошибаешься, приписывая мне храбрые поступки. Я трусиха до болезненности, нервы напряжены до последнего предела, но страшное нас ждет еще впереди. Описать всего я тебе не могу – нет слов! Но ты знаешь из газет, что враг на подступах к Москве: Москву зорко хранят, строят на улицах баррикады. Многие бегут и эвакуируются, ну а мы, мелкота, сидим на месте и ждем своего часа… Ночь я не сплю: или бегу в метро, или к сестре Николая, к 10 утра являюсь на работу, а тут такая анархия, что сам черт не разберет. Потом едем выступать с концертом, возвращаемся поздно и снова – метро или сестра. Да и дни далеко не спокойные. Так что сказать, что я живу хорошо или плохо, нельзя. Это не жизнь, а какой-то жуткий сон, от которого хочется проснуться!.. <…> Колю еще не взяли в армию, но мы каждый день ждем повестки, тогда совсем уж мне хана. Одна, совсем одна!.. Пожалуйста, напиши, если буду жива – получу еще твое письмо, но, откровенно говоря, надежды на жизнь мало. Пишу тебе, моя хорошая, и плачу – так жизнь шла тяжело и, кажется, тяжело кончится!..»

Николая призвали 26 октября, а наутро Екатерину отыскал директор театра с известием, что на мужа пришла бронь как на артиста. Через всю Москву бросилась она в Семеновские казармы, но было поздно. Новобранцы уже ушли на фронт.

Зимой Николай приехал на несколько дней домой и соорудил в их маленькой квартирке печку-«пчелку» с трубой, выведенной в окно. Екатерина Яковлевна кипятила на ней чай и варила картошку, если удавалось достать. Ну и, конечно, протапливала комнату перед сном, хотя по углам все равно серебрилась изморозь. Затем утюжила постель, потому что за ночь в холодной кровати можно было заработать воспаление легких. Друзья подарили Мазуровой котенка Мишку, с которым она и коротала минуты отдыха.

Среди писем Екатерины Мазуровой, сохранившихся в Центральном государственном архиве литературы и искусства, несколько датированы началом 1942 года. «Пайка не хватает, а покупать на рынке – денег нет, но мы живем – это самое главное, стало у нас гораздо тише, спокойнее, врага гоним дальше от Москвы, а наши житейские лишения мы стойко перенесем, – писала актриса Елене Дуловой. – Коля мой в армии, пишет часто, я немного стала спокойнее. Работаю в театре, имеем помещение, репетируем “Продолжение следует”, играю тетю Куфф. Числа 22 сдаем реперткому, а затем будет работа над “Без вины виноватые”… В деле нет организованности, нет порядка, люди совсем не дружные, и мы, старые маяковцы, вспоминаем свой театр как светлый луч в темном царстве… У нас уже появились многие нарядные артисты, поют, играют, дают концерты, молодежь веселится, танцует, ну а мы, старики, бывает, зачастую и киснем, но повторяю, мы крепкие и терпеть можем. Я здорово похудела, стала стройная женщина, только морда старая, а то все хорошо!.. Каждое утро в 6 утра по радио слушаю сообщение Советского информбюро, и от этого зависит настроение на весь день… Живу я как в кошмарном сне: дом, театр, опять дом, одна без единой родной души, только Регина, моя соседка, как-то близка мне, да и она иногда меня раздражает своей глухотой, а подчас своим легкомыслием!..»

В 1944-м Екатерина Яковлевна получила радостный солдатский треугольник от мужа из Польши, что близится конец войне и скоро настанет час встречи. Но уже через несколько дней пришло другое письмо, написанное чужой рукой: «Муж ваш серьезно, тяжело ранен, но мы надеемся, что вы, товарищ Мазурова, настоящая русская женщина, и придете к нему на помощь, не оставите его…» Через военкомат Екатерина Яковлевна узнала, что Николай находится в Гомеле, в госпитале, и что состояние его очень тяжелое. Театр пошел навстречу, освободив актрису от спектаклей.

В книге «Театр и вся жизнь Екатерины Мазуровой» подробно описывается эта встреча. Екатерину Яковлевну встретила пожилая женщина-врач: «Главный хирург настаивает на ампутации обеих ног… Я потому и вызвала вас, чтобы помочь ему мобилизовать все силы. Может быть, и удастся отстоять его. Жалко, если такой красивый, сильный и останется калекой. И учтите, ни в коем случае не плакать! Сдержаться! И вселить в него уверенность в выздоровлении… Вы обязаны суметь сыграть эту нелегкую роль».

«Как же это тяжко – улыбаться и шутить у постели умирающего любимого человека! – вспоминала актриса. – Чтобы скрыть непрошеные слезы и заглушить рыдания, я упала на колени возле его койки. Уткнулась в пропахшее лекарствами одеяло и целовала его забинтованные ноги, гладила худые руки, лежавшие поверх одеяла: “Коленька, родной мой! Живой! А ноги – это нестрашно. Ноги мы вылечим! Я же теперь с тобой рядом буду!” А он лежит белый как полотно и какой-то прозрачный, улыбается слабо и тихонько-тихонько старается меня по голове погладить… И вот овладела я собой, собрала все силы и весело, радостно рассказала ему все театральные новости, а потом стала кормить его. И он ел, и тоже на глазах оживал…»

Несколько дней Екатерина Яковлевна провела в госпитале. Бегала на базар за продуктами, кормила и ухаживала за другими ранеными и возвращала к жизни мужа. Главный хирург долго не отступался от идеи ампутировать Николаю ноги, но упорство той женщины-врача победило, и в марте 1945 года Николай Николаевич вернулся домой на костылях, но на своих ногах. Ему пришлось оставить профессию актера. Он долго не мог работать, сильные боли не отпускали его. Много времени прошло, прежде чем он отставил в сторону сначала один костыль, затем – другой. А Екатерина Яковлевна разрывалась между домом, репетициями и концертами.

* * *

После Победы в Москве стал формироваться новый коллектив – Театр драмы и комедии, тот, который прославится много позже как Театр на Таганке. Мазурова обратилась туда, поскольку устала от выездов и желала служить в стационарной труппе. Да и за мужем ухаживать проще. Актрису посмотрели и тут же приняли в штат. С самого первого спектакля Екатерина Мазурова оказалась плотно задействована в репертуаре, стала ведущей актрисой на возрастные роли, завоевала любовь публики. Но театр остается театром, закулисные интриги плелись постоянно.

Из письма Елене Дуловой: «В театре до крайности напряжена жизнь – перманентно идет сокращение. И всякий раз ждешь: уж не моя ли очередь? Людишки собрались довольно скверноватые, и дружбы и товарищества и в помине нет – каждый свою судьбу устраивает своими зубами, а мои зубы уж от жизни притупились, да и силы и нервы не первой молодости. Сейчас готовим новую пьесу, где у меня недурная роль, но режиссер провалил ее и теперь приступил к исправлению. Сам худрук всё, что было наработано за три месяца, сейчас перевертывает по-своему. Я с ним в работе сталкиваюсь впервые. И вот как он меня примет, и как я его пойму, и удовлетворю ли я его как актриса, покажет недалекое будущее. И от этого будет зависеть моя судьба в данном театре – или мне будет хорошо, или меня под зад коленкой…»

После роли Марфы в пьесе Игната Назарова «Младшая сестра» Мазурову пригласили поработать в Германии, в Театре Группы советских войск. Ее вызвал лично начальник будущего коллектива, полковник Антонов, и долго уговаривал принять это лестное приглашение: «Условия у вас будут блестящие, но и работать придется нелегко!» Согласился зачислить в труппу даже мужа-инвалида.

На Таганке из-за этого разразился страшный скандал, но Мазурова решилась. В 1947 году вместе с мужем и артистом Михаилом Лапиным они отправились в Потсдам. Поселились в брошенном особняке, артистам хорошо платили, в свободное время они обошли все музеи и галереи. Работали, конечно, много. Репетиции, спектакли, постоянные выезды в другие воинские части: на день, на два, на недели. Выучили немецкий язык.

Состав труппы постоянно менялся, актеров присылали и отзывали. Среди тех, с кем Мазурова выходила на сцену, были Иван Пельтцер, Аркадий Поляков, Владимир Соловьев, Павел Кормунин, Федор Одиноков, Ольга Супротивная. Иногда артистов оставалось совсем немного и приходилось подбирать соответствующие пьесы на малое количество действующих лиц. Мазурова играла постоянно.

В 1949 году у Николая умерла мать, и он уехал в Москву. Екатерину не отпустили. График работы был по-прежнему напряженным, и однажды Мазурова свалилась с тяжелым сердечным приступом. Долечиться не дали: на ближайший спектакль прибыл лично маршал Чуйков. Играть пришлось с таблетками нитроглицерина, зажатыми в кулаке на случай приступа.

В коллективе Екатерину Яковлевну очень любили. Начальство выхлопотало ей звание заслуженной артистки РСФСР. В честь этого устроили роскошный вечер, Мазурову завалили цветами и подарками, звучали торжественные речи. Но вдали от дома, от мужа и в таком сумасшедшем ритме Мазурова вновь начала впадать в депрессию. Своей подруге Елене Дуловой она писала: «Прикладываю все усилия, чтобы уехать совсем. К нам подъезжает замена понемногу – приехала одна старуха мне на помощь, но надо ждать еще одну – говорят, что к концу февраля авось подъедет. Здесь очень тоскливо жить, особенно одной. В работе забываешься, но ведь есть минута, когда нужен друг, милый сердцу человек, надо с кем-то поделиться радостью, горем. А тут, как сыч, в своей комнате сидишь… Но в комнате у меня хорошо, цветы! Леночка, приеду домой и буду тебе рассказывать, какие минуты счастья я пережила! Изо дня в день я плачу – то с радости, то с тоски, то от каких-то трогательно приятных речей! Слезы льются сами, а от этого, наверное, и с сердцем плохо… Сердце стало барахлить, аорта не работает. Надо медленно ходить, тяжести не носить… постоянно под наблюдением врачей… Но за эти дни я увидела, что есть много людей, которые меня любят и помнят. Даже Плотников меня хорошо вспоминает!»

Александр Плотников – в те годы главный режиссер Театра драмы и комедии на Таганке – действительно хорошо отзывался о Мазуровой, несмотря на ее побег. В 1951 году во время отдыха в Кисловодске Екатерина Яковлевна случайно встретилась с ним. Оказалось, что театр здесь на гастролях. Мазуровой предложили вернуться, и она легко согласилась. Одна за другой последовали новые роли. И тут же участились сердечные приступы. Порой прямо на репетиции приезжали «скорые». Николай Николаевич требовал, чтобы жена бросила театр, но она и слушать не хотела.

Работу прервал первый инфаркт. Затем – второй. Инвалидность… А когда случился инсульт, приговор врачей был однозначным: «Хотите жить – оставьте театр».

«А как же тогда жить? И зачем? – писала Екатерина Яковлевна в воспоминаниях. – Ведь работать в театре было моей самой большой, самой главной мечтой, к которой я шла всю жизнь. И вот теперь, когда мечта осуществилась, когда я – актриса, когда меня знают и любят зрители, вдруг оставить театр. Для меня в тот момент это было равносильно уходу из жизни»…

Болезнь усугубил нервный срыв, началась очередная депрессия. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не Николай Николаевич. Он ухаживал за женой, как за маленькой, возил на консультации к самым известным докторам, на курорты. Сердечные приступы продолжались. По ночам подушка заливалась слезами.

И вдруг – звонок с Киностудии имени Горького с предложением сняться в эпизоде в фильме «Анна на шее». Мазурова даже растерялась. «Попробуй, Катюша! – начал убеждать муж. – В конце концов, кино – тот же театр. И я буду рядом с тобой».

* * *

Когда-то давно, в середине 1920-х, Екатерина Яковлевна зареклась сниматься в кино. Дело в том, что у нее был печальный опыт. Всю ее небольшую роль в картине «Машинист Ухтомский» вырезали, чем очень обидели начинающую артистку. И вот, спустя почти тридцать лет, новое приглашение.

Обратился к Мазуровой режиссер Исидор Анненский. Недолгое время они вместе служили в Театре на Таганке. Коллектив переживал не лучшие времена, оказавшись в творческом тупике. Обстановка в труппе накалялась до предела. Во всех неудачах обвиняли недавно пришедшего в театр Анненского. Но он поставил хороший спектакль «Последние», и критики на время замолчали. Режиссер сам ушел на студию Горького. Вскоре на Таганку призвали Юрия Любимова, и театр зажил новой жизнью.

В «Последних» Мазурова сыграла большую роль няньки, и Анненский теперь приглашал ее в «Анну на шее». Всего несколько съемочных дней – эпизод в церкви, – и жизнь актрисы вышла на новый творческий виток. Несмотря на то что от всей роли остался только один крупный план, ее заметили. Уже через год Леонид Гайдай пригласил Екатерину Мазурову на большую роль в свой единственный серьезный фильм «Долгий путь». Актриса сыграла роль матери Раечки. Работа так увлекла ее, что Екатерина Яковлевна по-настоящему ожила, стала чувствовать себя намного лучше. После этой ленты Мазурову стали постоянно приглашать и в кино, и на телевидение.

Новое дело вскоре стало привычным и радостным. Снова волнения, ожидания звонка, репетиции, примерка костюмов, грим, съемки. Жизнь вновь заполнилась творческим горением. Один за другим выходили фильмы: «Дело было в Пенькове» (жена председателя Марья Федоровна), «Дом, в котором я живу» (домработница Серафима), «Екатерина Воронина» (лифтерша), «Трое вышли из леса» (мать Геннадия), «Воскресение» (сиделка в тюремной больнице), «А если это любовь?» (бабушка возле учительской), «Непридуманная история» (теща Степана Ивановича), «Полустанок» (бабка Татьяна).

Самая знаменитая бабушка в галерее образов Екатерины Мазуровой – это, безусловно, бабушка Кости Иночкина в любимой комедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Всего три сцены, но их помнит каждый. Вот бабушка ищет Костю по всему лагерю, вот она прыгает через речку, и ее первое появление: «Костя! Ты меня в гроб вгонишь!» Зрители хохочут. А сама актриса этот фильм никогда не смотрела. И на это были трагические причины.

Талантливый актер Николай Морозов, несмотря на инвалидность, продолжал работать в театре вторым режиссером, иногда снимался в эпизодах в кино, но прежде всего заботился о жене. А о себе порой забывал. Перенес несколько операций, постоянно оказывался на больничной койке. Несмотря на болезни, он очень нуждался в активной работе, и, когда такая возможность появилась в Свердловске, Мазурова написала туда своей подруге Елене Дуловой: «Коля – характерный актер и очень способный! Это я говорю как старая актриса, а не как жена. <…> Если б удалось его устроить, было б чудно, а я останусь дома и уйду на пенсию. И буду жить спокойненько, а там, глядишь, изредка снимусь в кино. Моя картина одна вышла ничего, только жаль, вырезали немного. Теперь выходит и другая картина, где я побольше действую. Мне самой не очень на просмотре я понравилась, но режиссеры и директор довольны, говорят: “Екатерина Яковлевна, ведь материал-то неважный! И вы сделали все, что можно!” И даже обещали в следующую картину опять меня взять. Вот уж не знаю, верить или нет? Ведь ты знаешь, эти киношники – большие трепачи!..»

Детей у них не случилось, и Мазурова всю свою любовь отдала Николаю, заботясь о нем так же трогательно, как он о ней. Развязка наступила в 1963 году… Как раз во время съемок «Добро пожаловать», где Екатерина Яковлевна так смешно падала в гроб.

«Как передать тяжесть этой утраты? Я думала, что не переживу этого горя. Но жизнь рассудила иначе. Теперь я обречена на одиночество…» – вспоминала актриса.

Жизнь, однако, шла своим чередом, съемки продолжались: «Мимо окон идут поезда» (тетя Агаша), «Встречи на рассвете» (бабка Мотя), «Зигзаг удачи» (жена Полотенцева), «Урок литературы» (бабушка Коли Собакина), «Хозяин тайги» (Семеновна)…

Самой известной и звездной ролью Екатерины Мазуровой стала старуха Настасья Борисовна из мелодрамы Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими». У этой работы была долгая предыстория.

Ранее Кулиджанов и Сегель снимали Мазурову в небольшой роли домработницы в фильме «Дом, в котором я живу», но много материала, к сожалению, ушло в корзину. Режиссеры просили актрису не огорчаться, извинялись, а через несколько лет Кулиджанов вызвал Мазурову на эпизод сторожихи в свою новую картину «Когда деревья были большими». Один съемочный день под Ногинском, симпатичная сцена с Юрием Никулиным, и Екатерина Яковлевна – дома.

Через неделю – звонок. Снова приглашают на съемку. «В чем дело? Брак получился? Пересниматься?» – уточнила актриса. «Не знаю, – ответил помощник режиссера. – Кулиджанов велел срочно вас пригласить». Мазурову одели в простое платье, на голову повязали кружевную косынку и попросили пройтись по деревенской улице: «Итак, вы приехали к родным, которых давно не видели, идете по своей деревне… Ясно?» Что ж тут неясного? Прошлась, отсняли и этот эпизод.

Прошло еще дней десять, и вновь – съемка. На этот раз в Москве. Эпизод со стиральной машиной, которую вызвался донести герой Юрия Никулина. После этой съемки Мазуровой позвонили со студии и сообщили, что она утверждена на роль Настасьи Борисовны вместо другой актрисы. Теперь началась настоящая работа над этим фильмом.

Безусловно, «Когда деревья были большими» – один из лучших фильмов советского кинематографа. Его знают и любят уже несколько поколений. По сюжету, некий Кузьма Кузьмич Иорданов, сильно пьющий, опустившийся после гибели жены, считает себя конченым человеком. Поворот в его жизни происходит после встречи с пожилой женщиной, которая рассказывает ему о девочке, растущей в деревне без родителей. Кузьма Кузьмич решает заменить девочке отца. Конечно, не из жалости, а чтобы хоть как-то пристроиться в жизни, найти свой угол…

Сценарий «ни про что» – так отозвались о произведении Николая Фигуровского на киностудии, а вот Кулиджанову сценарий понравился: «Когда наш главный редактор спросил меня, о чем будущий фильм, я ответил, что о колхозной деревне. Так и записали. Поэтому нам удалось отстоять право на его запуск».

Во время съемок второму режиссеру Исааку Магитону пришла в голову мысль: почему бы в деревню не приехать той самой старухе из Москвы, которая рассказала Кузьме об одинокой девушке? Ведь она-то знает, что Кузьма – не отец Наташи! В своей книге «Почти серьезно» (1979) Юрий Никулин рассказывал: «Этот ход нам понравился. Дописали эту сцену. И вот снимаем, как мой герой входит в избу и вдруг видит ту бабульку. Как же надо реагировать на такую встречу Кузьме? Я проигрывал десятки вариантов… Но все получалось слишком наигранно. Тогда Лев Кулиджанов попросил: “Юра, покажите, как бы вы испугались, если бы работали в цирке клоуном”. Цирк – дело знакомое. Через несколько секунд все в павильоне хохотали, смотря, как я показывал испуг. Но и это не годилось для картины. И тогда мы решили: а пусть испуга не будет заметно – Иорданов словно окаменеет…»

Екатерина Яковлевна охотно участвовала в подобных экспериментах. Исаак Семенович Магитон так рассказывал мне о работе с ней: «Мазурова была женщиной с открытым сердцем, безропотной, очень скромной. Но и очень умной. Причем ум у нее был хороший, не въедливый. С ней было легко и работать, и общаться. Не все актеры это умеют и хотят…»

После этого фильма Екатерина Мазурова прочно вошла в число активно работающих актрис кино.

С удовольствием вспоминала она встречу с Андреем Кончаловским: «Высокий симпатичный брюнет с белозубой улыбкой, он как-то сразу располагал к себе спокойной, деловой уверенностью, которую вселял работающим с ним. Меня он встретил с улыбкой и после нашего разговора сказал помощникам: “Пробы не нужны! Кинопробы тоже… Я утверждаю Екатерину Яковлевну на роль Марины…”»

Это был фильм «Дядя Ваня», где блистали Бондарчук, Смоктуновский, Зельдин, Мирошниченко, Пастухов, Купченко… Кончаловский позвал Мазурову и в свой следующий фильм, «Романс о влюбленных», где у многих актеров и ролей-то не было, но он буквально на ходу придумывал эпизоды, мизансцены, благодаря которым Екатерина Яковлевна в образе соседки по двору то и дело появлялась среди основных лиц картины.

Мазурова снималась до середины 1970-х. Сыграла эпизоды в фильмах: «Кыш и Двапортфеля» (соседка), «О друзьях-товарищах» (бабушка Кости Жохова), «Джентльмены удачи» (мама Трошкина), «Большая перемена» (соседка Нестора), «Руслан и Людмила» (Кикимора). В последний раз появилась в телефильме «Сибирь» в роли няньки Терентьевны и решила уйти на покой. Звонки со студий раздавались еще долго, но актриса ссылалась на плохое здоровье. Особенно жаль ей было отказывать Никите Михалкову, поскольку она видела себя в роли няни Обломова. И еще одно хорошее предложение – главная роль в фильме «Вдовы». Но решение оказалось твердым. У нее не выходило из головы мудрое изречение: «Оставь искусство раньше, чем оно покинет тебя».

Так в жизни Екатерины Мазуровой закончилось и кино… Но искусство продолжалось.

Среди документов Российского государственного архива литературы и искусства хранится и это письмо, адресованное Ирине Федоровне Шаляпиной. Мазурова, лично незнакомая с дочерью великого певца, рассказывала ей о зарождении музея в Шуе: «Года два тому назад группа энтузиастов начала организовывать там краеведческий музей на общественных началах – всю работу ведут пенсионеры, учителя, и буквально с миру по нитке они собирают интересные экспонаты. И теперь музей есть, и они уже мечтают расширить помещение. В 1920 году я в этом городе начала свою театральную деятельность. Дирекция музея запросила у меня материалы о моей работе, и я, конечно, выслала им всё, что у меня было. И с тех пор наша связь стала крепнуть, я из своих скромных сил отдала им кое-что из вещей и поехала туда навестить свой город и увидеть своими глазами музей. Я была поражена тем, что увидела! Для маленького города проделана огромная работа, люди старые все свои силы отдают этому прекрасному и полезному делу…» Далее актриса просила Ирину Федоровну подарить музею что-либо, связанное с именем ее отца.

Шуйский краеведческий музей[3] – истинная гордость города. Он разместился в старинном здании бывшей городской думы, выполненном в псевдорусском стиле в виде терема. И убранство музея, и его экспонаты вызывают восторг: это и живопись XVIII–XX веков, и декоративно-прикладное искусство, и текстиль, и личные документальные фонды шуян.

…Женщина-экскурсовод продолжает свой монолог: «В 1972 году после посещения Шуи Екатерина Мазурова принимает решение передать в дар шуянам свою частную коллекцию. Шедевры этого собрания – портреты работы Шильдера, Галкина, Маковского, Левитана и уникальные миниатюрные портреты. Коллекция фарфора дает возможность представить этапы развития керамического производства как в России, так и за рубежом, знакомит с изделиями частных крестьянских заводов и крупных мануфактур России конца XIX – начала XX века. Екатерина Яковлевна Мазурова стала и организатором первых творческих выставок художников Москвы на площадках музея. Благодаря ей шуяне познакомились с работами известного художника Спасского, лично знавшего Есенина, Бальмонта, Бурлюка и других своих известных современников. Вслед за собранием Екатерины Яковлевны в художественную коллекцию музея стали поступать новые дары. Это работы художников Курылева, Кречетова, Лучишкина, Кеслер, Рейтенбург, Назариной, Лебедева-Шуйского. В музее появилась коллекция декоративно-прикладного искусства “Художественные промыслы России”»…

Несмотря на преклонный возраст и слабое сердце, Екатерина Яковлевна ездила в Шую довольно часто. Да и в Москве ее деятельность по поддержке музея была активной. Лишь в середине 1980-х Мазурова оставила все дела с чувством выполненного долга.

В последние годы о Екатерине Яковлевне стал заботиться ее брат. Они давно разъехались, работали в разных городах и встречались только во время отпусков. У Анатолия Яковлевича была возможность устроиться в Московский театр сатиры, но он выбрал Челябинск и большую часть жизни провел там. Его семья стала вторым домом для актрисы.

Екатерина Яковлевна жила в маленькой квартирке с соседями на первом этаже дома возле Курского вокзала. Была по-старинному превосходной хозяйкой. Устроила под полом погреб – всё для квашеной капусты, моченых яблок, маринованных грибов собственноручного приготовления! В таких скромных условиях заслуженная артистка РСФСР прожила до восьмидесяти лет. Когда дом определили под слом, Мазуровой предложили переехать в новый район Марьино, чего ей очень не хотелось. Ей советовали обратиться за помощью к Юрию Никулину, да и Михалков обещал решить этот вопрос, если она согласится сниматься в «Обломове», но Екатерина Яковлевна никого ни о чем не хотела просить. Каким-то способом решила всё сама и переехала в Лефортово.

Человек очень домашний, Екатерина Яковлевна тем не менее оставалась центром притяжения. Каждую субботу у нее собиралась компания: близкие, родственники мужа, друзья по театру в Потсдаме. Выпивали, играли в карты, смеялись. Дни рождения отмечались обязательно дважды: с родней и актерами. На праздники всегда готовила кролика.

Неожиданно пришедшая известность не изменила старую актрису, не вскружила ей голову. Соседи знали ее давно, а теперь стали узнавать и прохожие на улице. Правда, период этот был недолгим, и так как Мазурова очень быстро ушла из кино, звездой она стать не успела. Не написали о ней больших статей, не сняли документальных фильмов. И то, что прожила она девяносто пять лет и ушла из жизни не так давно, в 1995 году, знали только близкие да жители маленького города Шуя.

В дар этому городу Екатерина Яковлевна передала в общей сложности более тысячи экспонатов. В дарственной она писала: «Шуя дала мне возможность стать актрисой и открыла путь в большое искусство. Собранные вещи за всю мою жизнь с глубокой любовью завещаю только городу Шуе». В советские годы таких благотворителей, как Мазурова, было очень немного. Но она привыкла отдавать – талант, силы, доброту, всю себя. И ничего не просила взамен.

Елена Максимова

В 1958 году, накануне знаковой даты – сорокалетия советского кино[4], Елену Максимову назвали старейшей киноактрисой страны, присвоили ей почетное звание заслуженной артистки РСФСР и посвятили статью в журнале «Советский экран». Елене Александровне не исполнилось еще и шестидесяти. Но она была едва ли не единственной актрисой, активно снимавшейся с середины 1920-х, органично и безболезненно перешедшей из немого кино в звуковое и остававшейся в строю до самых последних дней. Около ста двадцати ролей в ее фильмографии! А если вспомнить имена режиссеров, с которыми ей удалось поработать? На заре российского кино это были Ольга Преображенская и Иван Правов, Владимир Широков, Константин Эггерт, Яков Протазанов, Иван Пырьев, братья Васильевы, Николай Экк и, конечно, Александр Довженко. Позже – Юрий Егоров, Татьяна Лиознова, Владимир Шамшурин, Сергей Герасимов, Михаил Швейцер, Илья Фрэз, Игорь Таланкин, Александр Майоров, Александр Зархи, Ролан Быков, Евгений Матвеев, Василий Шукшин…

Елена Максимова редко играла главные роли. Сегодняшние зрители помнят ее в основном по крошечным эпизодам, в образах старух. А если в памяти всплывают роли побольше, то это матери, тетки, бабушки, соседки… Актриса была настолько естественной на экране, что, встретив на улице, ее можно было спокойно принять за старую знакомую или даже дальнюю родственницу. Во всяком случае, когда я смотрел «Безотцовщину», то в ее Глафире узнавал и свою деревенскую бабушку Настю, и многих ее колоритных соседок. Замечательный артист Евгений Тетерин свою статью о Максимовой в 1966 году так и назвал: «Необыкновенная достоверность».

Чтобы узнать о Елене Александровне побольше, я встретился с ее внуком Андреем Лукьяновым. Он тоже артист, много снимается в последние годы в фильмах и сериалах, так что династия продолжается.

* * *

Оказывается, Максимова – не настоящая фамилия актрисы, а какой она была, сегодня никто не скажет. Родилась будущая актриса в 1905 году в семье мелкого торговца бакалейными товарами. Помимо Елены в семье были еще две дочери, Лариса и Зоя. В 1916 году отец закрыл лавку, купил дом в Сокольниках и начал работать бухгалтером в местных вагоноремонтных мастерских. В 1920 году он умер. Мать нигде не работала, она не могла содержать троих детей, отдала их в детский дом и вскоре тоже скончалась. В детском доме Елене почему-то дали новую фамилию – Максимова.

В паспорте у нее и вовсе была двойная фамилия. В 1928 году она вышла замуж за инженера Георгия Николаевича Лукьянова и, поскольку уже снималась в кино как Максимова, решила добавить к своей фамилию мужа. Так что по документам все последующие годы она была Максимовой-Лукьяновой.

Еще девятиклассницей Елена решила стать актрисой и выдержала конкурс на бесплатную вакансию в странную, забытую ныне организацию – киностудию при Моспрофобре. В ней обучали кинематографическим премудростям известные в ту пору мастера Владимир Гардин, Константин Эггерт, Натан Зархи. Окончив школу, продолжила учиться в киностудии и одновременно устроилась работать прессовщицей на пуговичную фабрику братьев Бовдзей. Продлилось это совсем недолго. Уже в 1926 году Елена Максимова дебютировала как актриса. Иван Правов и Ольга Преображенская предложили ей роль сварливой Лукерьи в фильме «Бабы рязанские».

Фильм этот не канул в Лету, в 2008 году его отреставрировали французские специалисты, и в хорошем качестве его теперь можно посмотреть в интернете. Сюжет примитивен. Действие происходит в обычной рязанской деревне перед Первой мировой войной. Сиротку Анну выдают замуж за Ивана, сына зажиточного крестьянина. Вскоре молодого мужа призвали на войну, а его бессовестный папаша изнасиловал невестку. Анна родила, Иван вернулся с фронта, вся деревня обвинила сиротку в распутстве, после чего бедная утопилась в реке. Фильм, снятый по всем классическим законам мелодрамы, пользовался в СССР большим успехом. Его даже похвалил побывавший в нашей стране знаменитый американский писатель Теодор Драйзер, хотя, скорее всего, его поразила экзотика русских деревень. А снято все было поистине достоверно. Ольга Преображенская – одна из первых русских киноактрис и первая женщина-режиссер – пошла на смелый для 1927 года эксперимент: в игровом фильме много документальных сцен. Снимались обыкновенные люди, местные жители: они гуляют на свадьбе, празднуют Троицу, отбеливают холсты. Многие этнографические особенности деревенского рязанского быта в фильме приводятся с документальной точностью. «Бесконечный тоскливый чернозем и голубое небо. На черноземе – избы на курьих ножках, женщины с прямыми спинами и лицами мадонн, в голубом небе солнце и жаворонки. Перед удивленными глазами встала древняя Русь…» – так Преображенская описывала прибытие киноэкспедиции в село Сапожок.

Историческая и этнографическая правдивость фильма объясняется еще и тем, что сценарий написан на местном материале сапожковской учительницей Ольгой Вишневской. Свой труд она отправила на конкурс в организацию «Советское кино», и жюри под руководством Луначарского признало его лучшим из двухсот пятидесяти трех работ! Прочитав сценарий, Ольга Преображенская сразу решила снимать фильм там же, где был написан сценарий. Благодаря этому сегодня мы можем своими глазами увидеть подлинные картины прошлого и понять, какой была Рязанская земля сто лет назад…

«Бабы рязанские» стали самым значительным фильмом того времени и удачным дебютом для многих звезд немого кинематографа. С этой картины началась кинокарьера Елены Максимовой. Ее беспринципная и коварная интриганка Лукерья была и нахальной, и задорной, и полной отчаяния. Для первой работы в кино это было весьма успешно. Сразу определилось амплуа актрисы – простая русская женщина. И сразу же последовали новые приглашения: «Хромой барин» режиссера Константина Эггерта, «Иван да Марья» Владимира Широкова, «Светлый город» и «Последний аттракцион» Преображенской и Правова, «Посторонняя женщина» Ивана Пырьева. От каких-то фильмов уцелели фрагменты, какие-то не сохранились вовсе. Но, бесспорно, внешность и талант Елены Максимовой пришлись молодому советскому кинематографу ко двору. Она стала одной из самых снимаемых актрис.

«В немом кино Максимова была героиней, – рассказывает внук актрисы Андрей Лукьянов. – У нее весьма специфическая внешность, антропология лица предполагала бойкую девку, какой она была и в жизни. В нашей семье интеллигентом был дед. Они были на редкость колоритной парой: культурный, рафинированный дедушка и бойкая бабушка. Всё детство помню крики, шум. Бабушка была очень эмоциональной и всегда стремилась настоять, чтобы всё было по ее воле. Мои родители постоянно сходились-расходились, и я все юные годы провел у бабушки с дедушкой в коммунальной квартире на Лесной улице, на пересечении с Миусской. Это была квартира моего прадеда, которого советская власть уплотнила. Получилась традиционная московская коммуналка со склоками на кухне. Было шумно, но весело: с посиделками, песнями.

Бабушка и дедушка до свадьбы знали друг друга шесть дней. Этого им хватило, чтобы решить пожениться и прожить вместе пятьдесят пять лет. Георгий Николаевич Лукьянов – из дворянского рода. Его дед был георгиевским кавалером. Папа, Николай Алексеевич, служил инспектором гимназий, как отец Ленина. Бабушка была попроще…»

1930 год в судьбе Елены Максимовой ознаменован ролью невесты Василя в драме Александра Довженко «Земля» о борьбе украинского крестьянства против кулачества в период организации первых колхозов. Поэтическая лента, воспевающая красоту и щедрость земли, в 1958 году в результате международного опроса критиков на фестивале в Брюсселе была названа в числе десяти лучших фильмов всех времен и народов.

«Трагический вздох фильма – сцена, где в махонькой горнице мечется донага раздетая девушка, невеста только что убитого парня… Ей уже не родить от любимого, земля осталась без семени, без хозяина – таков метафорический смысл трагической телесной обнаженности в “Земле”. Похоже, это был вообще один из первых в кинематографе опытов столь откровенного и глубоко осмысленного изображения “обнаженной натуры”…» – писали о работе Елены Максимовой.

Довженко увидел Елену в «Хромом барине», где она играла сестру деревенской девушки, соблазненной барином. Он отправил актрисе телеграмму: «Приглашаю на роль Ореси тчк Довженко». По молодости лет Максимова понятия не имела, кто такой Довженко, и ответила, что не может согласиться, так как выезжает в экспедицию с Преображенской и Правовым в Каменск на съемки «Тихого Дона». Через некоторое время Елена получила письмо от мужа, в котором он ругал супругу за то, что она так легкомысленно отнеслась к приглашению Александра Петровича: «Довженко ищет тебя, как жених ищет невесту!»

После долгой экспедиции Максимова вернулась в Москву, где ее ждала новая телеграмма. На этот раз актриса сразу поехала в Киев. Картина почти вся уже была снята, а эпизоды с участием Ореси всё откладывались и откладывались. Но срок сдачи фильма приближался. Чтобы ускорить дело, Довженко с ходу рассказал Елене весь фильм.

«Рассказывал он, как песню пел, – вспоминала на страницах журнала “Советский экран” в 1964 году Елена Александровна. – Так это было образно, поэтично, что я была очарована и живо представила себе и танец Василя, и страстную, темную ночь, когда девушка-невеста, жениха которой убили, обнаженная мечется по избе. Поэтому, когда Александр Петрович сказал, что хочет снять меня обнаженной, я, не колеблясь, согласилась. Он еще сам не знал, как получится, но просил верить его вкусу.

– Если будет плохо, – говорил Довженко, – народ этого никогда не увидит.

Он даже не спрашивал моего мнения, а заботился о том, чтобы я прониклась убежденностью, почувствовала атмосферу задуманного эпизода…»

Забегая вперед, скажу, что эпизод этот все равно увидели не все. В 1971 году, когда картину восстановили на «Мосфильме», в борьбе за нашу нравственность сцену таки вырезали. И сегодня существует она не во всех копиях «Земли».

На следующий же вечер после знакомства с Максимовой Довженко назначил съемку. Начали со сцены, когда Ореся, узнав об убийстве жениха, влетает в хату, где лежит тело Василя. Игра молодой актрисы убедила режиссера в правильности выбора. Проба вошла в фильм. А наутро принялись за самую деликатную сцену. Съемка была обставлена настолько тактично, Довженко так сумел заразить всю группу чистотой своего замысла, что работалось очень легко. Конечно, с площадки удалили всех лишних, остались только сам Александр Петрович, оператор Даниил Демуцкий и… пожарный. В те годы пожарные обязаны были присутствовать на всех съемках, во всех театрах и чувствовали себя людьми очень важными. Но в сложившейся ситуации создателям фильма, разумеется, хотелось обойтись без него. А пожарный пропустить такой исторический момент не хотел ни в какую. Дошло до скандала. И лишь когда Довженко пригрозил ему неприятностями по партийной линии, в павильоне наконец остались только главные действующие лица.

Через два дня материал отсняли, и одна из величайших картин XX века была закончена.

«Во второй раз я встретилась с Довженко на картине “Аэроград”, где мне досталась маленькая роль вдовы, – писала Максимова. – Сцена шла без слов, на настроении. Александр Петрович рассказывал, что должна чувствовать, переживать моя героиня. Он говорил то напевая, то что-то мурлыкая тихо-тихо. И все это каким-то неуловимым образом помогало мне, думаю, и другим актерам тоже. Эпизод снимали десять дней – десять дней напряженного труда в жарком павильоне “Мосфильма”. В последний день был самый ответственный кусок – мой крупный план на фоне массовки. Героиня должна была плакать, а я устала и никак не могу. Александр Петрович попросил всех выйти из павильона: “Дайте Леле сосредоточиться”. Но сколько ни старалась, ни одной слезинки не пролила. Так без слез и снялась…»

Одну из лучших своих ролей в довоенном кино Елена Максимова сыграла в том же 1930 году – в первой экранизации «Тихого Дона». Это была роль Дарьи. По темпераменту, эмоциональности, пестроте актерских красок Максимова как нельзя лучше подошла к этому образу, сумев передать заложенную Шолоховым противоречивость натуры героини. Примечательно, что через много лет Елена Александровна снялась и во второй экранизации «Тихого Дона» уже у Сергея Герасимова. На этот раз она сыграла небольшую роль матери Кошевого. Так что Максимова оказалась в числе немногих отечественных артистов, которые дважды появились в экранизациях одного и того же произведения.

А еще она участвовала в создании первого цветного советского фильма – «Груня Корнакова» Николая Экка… Так что довольно часто Елена Максимова оказывалась либо в числе первых, либо в числе немногих…

* * *

Когда началась Великая Отечественная, семилетний сын Максимовой Глеб сбежал на фронт, он хотел быть рядом со своим отцом. Георгий Николаевич служил под Кёнигсбергом, но Глеб, к счастью, перепутал города и рванул не в ту сторону. Елена Александровна места себе не находила: война, паника, неизвестность, и пропал ребенок! Куда бежать, что делать? Путешествие мальчика продлилось недолго: в пути он заболел, и его быстро вернули домой.

Театры и киностудии эвакуировали. Елена Александровна вывозила вместе с другими матерями и бабушками из Москвы группу детей сотрудников студии «Союздетфильм». Под Уфой задержались на восемь месяцев, Максимовой пришлось осваивать профессию поварихи. Каждый день стряпала на восемьдесят человек. Понятно, что в дальнейшем собрать огромное застолье, накормить гостей или всю съемочную группу большого труда для нее не составляло. Евгений Тетерин рассказывал, как его любимая партнерша во время съемок картины «Короткое лето в горах» жарила белые грибы, а у всей команды текли слюнки.

«Хозяйка была хорошая, – вспоминает Андрей Глебович. – Бабушкины пироги с капустой – отдельная история. Вся коммунальная квартира их обожала. А еще у бабушки был лучший в мире оливье. Нигде я не встречал ничего подобного! Что она туда клала – не знаю. Она действительно была стряпухой – это очень точное выражение для нее. Весь дом был на ней. Компании, гулянки, песни… Мы снимали дачу на Волге, под Конаково, бабушка приезжала со съемок, и сразу начиналась другая жизнь. Они с дедом потрясающе пели. У нее и слух, и голос были изумительные».

Петь в кадре Елене Максимовой почти не пришлось. Только совсем немного в фильме Самсона Самсонова «Попрыгунья». Зато пришлось осваивать другое непростое дело. В одном из интервью актриса рассказывала:

«Вызвали меня на съемку фильма “Разгром”. Говорят: вот телега, вот двое коней, ты деревенская баба, везешь с собой двух малых ребят, а навстречу едет конница, кругом пулеметы палят, а ты едешь и еще полную телегу всякого скарба везешь. Я взмолилась, говорю:

– Никогда я и одной лошадью не управляла, а то двумя.

– Ничего, – отвечают. – Надо сегодня снимать, а то погода уходит!

В кино всегда что-нибудь уходит. Села я в телегу, сунули мне вожжи в руки, посадили ребят.

– Поехала, – говорят.

Чмокнула я губами, лошади тронули и… И что ж, сняли! И еще как лихо-то получилось! Самое интересное, что потом весь эпизод вырезали».

Елена Максимова не оставалась без работы и в период малокартинья, с первых же послевоенных фильмов: «Молодая гвардия» (мать Вали Борц), «Сельский врач» (тетя Феня), «Море студеное» (Дергачиха), «Два капитана» (тетя Даша), «Высота» (Берестова), «Отряд Трубачева сражается» (баба Ивга), «В степной тиши» (Анфиса), «Испытательный срок» (потерпевшая), «Евдокия» (Марьюшка)… Это были уже роли возрастные, Максимова переключилась на мам, бабушек, тетушек. И все ее послевоенные героини – простые русские женщины, как принято говорить в биографических статьях об актрисах. Они будто вошли в экран из жизни, настолько правдивы, настолько естественны в каждой бытовой детали. Героини Максимовой могли быть мягкими, лирическими, но большей частью они деятельные, энергичные, порывистые, какой была сама актриса.

Самые заметные и крупные роли Максимовой того периода – Варвара в «Чужой родне», Макариха в «Отчем доме» и Жеребиха в «Чудотворной».

Варвара Степановна – председатель колхоза, умная женщина, отдающая всю себя борьбе за общественное добро. Она всегда на передовой: в поле, на собрании, в танцах на посиделках, всегда первая поспорить, убедить, посоветовать, покричать, пристыдить, поздравить. Оттого и отношение к ней у односельчан безоговорочное: одни не смеют перечить, другие в сердцах могут «змеей подколодной» назвать. Фильм «Чужая родня» Михаила Швейцера очень полюбился зрителям, в премьерный год он собрал огромную кассу и стал большой актерской удачей для всех исполнителей главных ролей: Николая Рыбникова, Нонны Мордюковой, Николая Сергеева, Александры Денисовой и Елены Максимовой.

Немало слез пролили зрители над фильмом «Отчий дом» Льва Кулиджанова. У картины счастливая судьба. Она была отмечена на фестивалях, имела хорошую прессу, стала важным этапом для исполнительниц главных ролей Людмилы Марченко и Веры Кузнецовой. Максимова сыграла здесь плутоватую колхозницу Макариху, которая обучает свою племянницу воровать на колхозных огородах. «Какая каша уварилась!» – приговаривает старуха, уплетая из тарелки, причавкивая и причмокивая. После каждого показа фильма по телевидению Елене Александровне было невозможно выйти на улицу, к ней отовсюду неслось: «А-а-а-а, каша уварилась!» Актрисе и вспоминать об этом было страшно. Кулиджанов шесть раз заставлял ее съедать перед камерой полную тарелку, требуя новый дубль. На эту кашу смотреть было невозможно, а уж в рот брать – даже опасно, такая она на самом деле получилась у поваров невкусная!

Жеребиха в «Чудотворной» – страшно хитрая и злая религиозная фанатичка. Об этой роли Евгений Тетерин писал: «Что меня поражает в творчестве Елены Максимовой, это ее удивительная артистичность при полном отсутствии актерской манерности и штампов. Вспомним Жеребиху из “Чудотворной” – как будто вырезана она из корня какого-то дерева, как будто вышла она прямо из деревенской толпы. А если вдуматься, вглядеться, сколько в этой работе настоящего, тонкого артистизма – удивительно! Необыкновенная достоверность, правда жизненная – во всем, что делает на экране Елена Александровна. Как она ухитряется играть, ничего не играя, – ее секрет».

Три женщины, три героини. Время примерно одно. Если посмотреть подряд все три роли, удивишься: какие все-таки они разные! Но лицо-то одно! И потому на улицах ее часто принимали за какую-то знакомую, вовсе не предполагая, что эта женщина может быть актрисой. В ее внешности, в голосе, в манере разговаривать даже отдаленно не было ничего актерского. Хотя, как любой актрисе, Елене Максимовой нравились и узнаваемость, и просьбы об автографе. Она любила получать от зрителей письма, хранила их, перечитывала, писала ответы. Письма приходили на «Мосфильм» или в Союз кинематографистов и, что удивительно, всегда доходили до адресата.

«Она очень хотела получить звание народной артистки. Но не могла, потому что официально вышла на пенсию в 1964 году, – объясняет внук Елены Александровны. – Ушла с киностудии, хотя и продолжала сниматься до последних дней. Но ведь на киностудию давали квоты на звания, а без них этого не добиться. С другой стороны, у нее была первая категория, а это высшая ставка, как у народных артистов СССР. Поэтому с точки зрения материального благополучия у бабушки было все чудесно. Но творческим людям ведь не только деньги важны, но и официальное признание».

На пенсию Елена Максимова вышла в общем-то формально. Работать она не перестала, фильмы следовали один за другим: «Совесть», «День и вся жизнь», «Случай с Полыниным», «Пропажа свидетеля», «Птицы над городом», «Следствие ведут знатоки», «Лекарство против страха», «По данным уголовного розыска», «Карнавал»…

«Великое счастье, что я старуха и могу сниматься в эпизодах», – комментировала Елена Александровна свою востребованность. Дома она постоянно что-то учила, готовилась к новой съемке. На свою актерскую кухню никого не пускала и секретами мастерства не делилась. Как рождались ее узнаваемые старухи? Что помогало актрисе? Наблюдательность? Общение с людьми? Знание жизни?

До мурашек точен эпизод в фильме Татьяны Лиозновой «Рано утром». Мать тунеядца и хулигана Женьки Горохова – одинокая, несчастная женщина, потерявшая старшего сына на войне, а младшего любящая до безумия, – каждый вечер подкарауливает у заводской проходной комсомольца Алешу Смирнова с вопросом, как там Женька. И в милицию-де он попал по недоразумению, «тихий он, хулиганничать не будет»… Сколько таких женщин мы знаем, как часто встречали их в жизни и как трагична фигура страдающей матери в исполнении Максимовой!

Успехом стала первая экранизация повести Анатолия Калинина «Цыган». Евгений Матвеев пригласил актрису на роль хитрой и вредной соседки Лущилихи. Народная любовь после премьеры обрушилась не только на исполнителей главных ролей, но и на Елену Максимову, теперь актрису на улице часто узнавали, ни с кем не путали.

Известность закрепила большая роль Глафиры в картине «Безотцовщина». Типичная деревенская бабка, вроде и не главная героиня, а все время где-то рядом, в гуще событий. И так узнаваем этот образ в платочке, и эти проходы с чемоданом по проселочной дороге (помним, помним!), и заверения более молодой подруге: «Ты не сомневайся, у меня на похороны деньжонки отложены!» На премьере в Доме кино, представляя создателей фильм «Безотцовщина», Алексей Баталов произнес: «А теперь – звезда немого кино Елена Александровна Максимова!» И старая актриса от неожиданности заплакала.

Сегодня ее внук Андрей признается: «К бабушке я относился всегда снисходительно. Она – бабушка, всегда рядом. Где-то там – плеяда мощных актеров, великих мастеров… А она не на первых ролях, ничего особенного. Но вот теперь смотрю, сравниваю маленькие эпизоды, как, например, у той же Лиозновой в “Карнавале”, и понимаю, что она большая актриса, очень сильная. Сейчас уже так не работают…

Бабушка любила все свои первые фильмы. Память у человека избирательна, мы не помним, что было вчера, зато хорошо помним, что случилось пятьдесят лет назад. Так и она. Конечно, выделяла и “Чужую родню”, и “Безотцовщину”.

Я с ней часто выезжал на съемки, у меня в детстве полно массовок, проходов в фильмах, где она снималась. Отсюда с малых лет любовь к камере. Ну, представьте: ограждают улицы, милиционеры никого не пускают, а мне – можно! Никому нельзя, а мне можно. Это же кайф! У бабушки был членский билет Союза кинематографистов, и я мог ходить на закрытые показы, премьеры в Дом кино – мне это безумно нравилось. Много лет спустя я сам вступил в Союз кинематографистов только по этой причине – в память о тех походах в кино».

Неудивительно, что Андрей Лукьянов стал актером. Друзьями дома были сплошь кинематографисты: Ростоцкий, Тихонов, Рыбников с Ларионовой, Надежда Федосова, Валентина Телегина, с которой Максимову часто путали и приписывали ей роль Алевтины в фильме «Дело было в Пенькове». После съемок частенько артисты приезжали к Елене Александровне домой, уже на новую квартиру, на улицу Народного Ополчения. И не только старики, но и молодежь – Тамара Сёмина, Лев Прыгунов, Елена Драпеко. Всегда хлебосольно отмечался день рождения Максимовой 23 ноября.

Елена Александровна была очень азартной, любила спорт, была болельщицей ЦСКА. Все матчи по футболу и хоккею проводила у телевизора. Болела страстно! Но при этом всю жизнь курила, с детдома, с пятнадцати лет. Любимые папиросы – «Север», которые затыкала ваткой, поскольку фильтров еще не было. Георгий Николаевич не курил и боролся с женой всю их совместную жизнь. Но бесполезно, смолила она беспрестанно, одну за другой. Дошло до того, что нарколог сказал: «Вам уже поздно бросать, курите на здоровье…»

Жизнь выстроилась так, что Елена Максимова оказалась родоначальницей кинематографической династии. Сын Глеб стал кинооператором, работал на «Моснаучфильме» и в творческом объединении «Экран» на телевидении. Он с рождения присутствовал на съемках. Пока Георгий Николаевич пропадал на работе – а он занимал пост главного инженера крупного завода, – Глеб путешествовал с мамой в киноэкспедициях и спал на съемочных площадках в чемодане.

«У меня тоже не было выбора, – рассказывает Андрей. – Я окончил тридцать первую школу, где учились Антон Табаков, Миша Ефремов, Федя Бондарчук. Бабушка привела меня к Тамаре Федоровне Макаровой, я ей почитал стихи, прозу, и Тамара Федоровна ей сказала: “Леля, не надо мальчику портить судьбу. У нас в профессии то густо, то пусто…” И в итоге у меня получился довольно длинный путь в профессию…»

Андрей Лукьянов окончил юридический, работал корреспондентом в газете «Советская культура», а в 1987-м организовал рок-группу «Окно», которая выступала в жанре площадного скоморошеского театра. Я хорошо помню популярную в те годы песню «Иван Ильич – участник перестройки, Иван Ильич – наставник молодых». Параллельно Андрей писал тексты песен для групп «Аракс», «Альфа», «Ариэль», для Владимира Кузьмина, Владимира Преснякова, Алексея Глызина. Занимался бизнесом, организовал рекламное агентство. А потом вдруг стал сниматься в кино. В его фильмографии уже более пятидесяти работ, в основном в сериалах: «Не родись красивой», «Жаркий лед», «Котовский», «Марьина роща», «Паук» и др. Теперь и его, как когда-то бабушку, узнают на улице, но не как артиста, а как старого знакомого. Продолжает династию и дочь Андрея Татьяна: она окончила киношколу при Нью-Йоркском университете, где когда-то учились Вуди Аллен, Мартин Скорсезе, Роберт Де Ниро, братья Коэны.

«Дед вышел на пенсию в шестьдесят лет, как положено, – вспоминает Андрей Лукьянов. – Но дома никогда не сидел. Его знала вся театральная Москва, мы ходили на все спектакли. Я даже видел Николая Озерова в роли Хлеба на сцене МХАТа! А любимым театром был ТЮЗ. Так что нельзя сказать, что на мне только бабушкино влияние. Дед хорошо знал литературу, у него была одна из лучших библиотек в Москве. И он всю ее не просто прочитал, он работал с книгой! Это видно по скверной привычке подчеркивать на страницах то, на что необходимо обратить внимание. Конечно, дед был более образованным, начитанным, зато бабушка – одарена от природы.

История их любви удивительна. Живут люди вместе, живут долго, но постоянно ссорятся, как кошка с собакой. Казалось бы, не могут ужиться под одной крышей, но и друг без друга не получается. Вот поссорились снова, она уезжает, и долго нет писем. Потом приходит послание: “Жура, я там-то, все хорошо, задерживаюсь на съемках. Леля”. Дед вздыхает, выпивает пятьдесят грамм на радостях. А то ведь места себе не находил! Телефона-то не было.

Бабка с дедом всегда спорили, кто из них умрет первым. В итоге спор выиграл дед. Его не стало в 1983-м. Бабушка продержалась еще три года…

Как-то летом мы всей семьей отдыхали на речке Черная, в Подмосковье. Поставили палатку, собака охраняла всю территорию, и бабушка с дедом часто приезжали к нам на ракете от Северного вокзала. “Это самые счастливые дни в моей жизни! – говорила она. – Развейте мой прах здесь…”

Отец так и сделал. Когда бабушка в 1986 году умерла, ее прах там развеяли. На одном из деревьев отец оставил табличку. Такова была ее воля. Не хотела она, чтобы к ней приходили на кладбище. Вот такая странная религия…»

Вряд ли фамилия «Максимова» на дощечке напомнит кому-нибудь облик этой удивительной женщины. Ее труд в кино был скромен и самоотвержен – на втором плане, в крошечных эпизодах. Однако Елене Александровне Максимовой выпало послужить советскому кинематографу без малого полвека, и в летопись нашего киноискусства ее имя вписано золотыми буквами.

Екатерина Верулашвили

«Когда мне было три года, я уже знала, что такое коза!»

У каждого актера должна быть своя фраза, по которой его вспоминают, узнают. Должна быть хотя бы одна такая роль, которую советские артисты не без иронии называли «Чапаевым». Но не каждому на такую роль везет.

Екатерине Варламовне Верулашвили повезло – она снялась в киносказке «Волшебная лампа Аладдина», которая уже более полувека не теряет своего очарования и популярности. Да и фильму повезло с этой неповторимой актрисой. Мама Аладдина в нашем сознании теперь именно такая.

У Екатерины Верулашвили не было козы, зато у нее жила курица. В самой обычной квартире, в самом обычном доме, в центре Тбилиси. Актриса и в жизни была эксцентричной, импульсивной и непредсказуемой. Она приучила курицу к корзинке, на которой спускала ее погулять во двор со второго этажа, а затем зазывала обратно в корзину и поднимала в квартиру. Надо ли говорить, что необычная курица стала такой же популярной, как и ее необычная хозяйка!

Чтобы узнать историю Екатерины Верулашвили, я отправился в Тбилиси. Знакомые помогли найти номер телефона, как поначалу сказали, внучки актрисы, ее полной тезки Екатерины Верулашвили. Когда я пришел по указанному адресу, меня встретили… шесть человек! Я знал, что грузины – народ особый, самый гостеприимный и доброжелательный, но все равно никак не ожидал такого приема. «О тете Катюше будем говорить!» Стол накрыт – и вино, и сыр, и чурчхела!

Правда, оказалось, что Екатерина-младшая – внучка не Екатерины Варламовны, а ее родного брата. У актрисы не было прямых наследников. Но обо всем по порядку…

* * *

История семьи Верулашвили примечательна. Дед Екатерины – Зотике Чиквиладзе – был священником, но подпал под влияние революционных идей, увлекся марксизмом, вступил в «Общество по распространению грамотности среди грузин». Носил крест и пистолет. Его сослали в Сибирь, откуда он вернулся человеком еще более просвещенным и деятельным. Свой огромный дом батони Зотике отдал под сельскую школу.

Его дочь Юлия пошла, можно сказать, по дороге, проложенной отцом. Она преподавала в школе № 55 Центрального района, и попасть в ее класс возможно было лишь по большому блату. Юлия Зотикеевна дослужилась до звания заслуженного учителя Грузии и стала кавалером ордена Ленина, что в педагогической среде было редкостью. Преподавателем работал и ее муж Варлам Симонович. В Тбилиси их семья пользовалась огромным уважением.

Екатерина родилась в 1917 году, ее младший брат Отар – в 1920-м. Каждую субботу родители ходили с детьми в театр имени Руставели, и весь репертуар юные Верулашвили знали наизусть. Неудивительно, что в детстве брат и сестра мечтали стать актерами, однако Отар быстро передумал. Поступил было в консерваторию на вокальное отделение, но потом бросил искусство и перешел в университет на исторический факультет. А Екатерина ни о чем другом думать уже не могла.

Зато родители решили по-своему: «Катюша должна учиться в Политехническом институте. Это и престижно, и ей по силам».

Катюша спорить не стала, только попросила: «Можно, я буду справляться самостоятельно? И документы подам, и экзамены сдам, не ходите со мной». На том и порешили. Екатерина уходила-возвращалась и отчитывалась, что все идет хорошо. Дома уже сочли, что дочь взялась за ум и прилежно учится в Грузинском государственном политехе. А потом открылась истина.

Юлию Зотикеевну Верулашвили избрали в Тбилисский городской Совет депутатов трудящихся I созыва. На одном из совещаний она встретилась с депутатом Верховного Совета СССР Акакием Хоравой. Акакий Алексеевич – знаменитый актер театра и кино, будущий лауреат пяти Сталинских премий, недавно возглавил Тбилисский театральный институт имени Шота Руставели, созданный на базе нескольких драматических студий. И вот при встрече он спросил: «А вы, случайно, не знаете Екатерину Верулашвили? Не родственница ваша? Очень способная студентка, и она будет хорошей актрисой».

Мама не сразу поверила, что речь идет о ее Катюше. Как? Почему дочка так поступила? Что за очередная выходка? Но менять что-то было уже поздно, тем более что ее похвалил сам директор! Родителям оставалось только смириться.

Первый выпуск Театрального института имени Руставели состоялся в 1940 году. Екатерина Верулашвили окончила его с отличием и была приглашена в Театр юного зрителя. От приглашения она тактично отказалась и решила ехать в провинцию, где шансов получить интересные, большие роли было гораздо больше. Так и вышло.

Екатерина дебютировала на сцене Кутаисского драмтеатра имени Ладо Месхишвили. Как ей там нравилось! Молодые героини из русской, грузинской и мировой классики, первые острохарактерные дамы, персонажи современной героической драматургии – за два первых года в профессии удалось попробовать самые разные жанры. Работе Екатерина отдавалась со всей страстью. Когда она разучивала новую роль, в комнату никто заходить не решался. Причем так повелось и на всю дальнейшую жизнь. «В чем дело?» – нередко спрашивали соседи. «Тс-с-с, Катюша учит роль…»

Недоумение соседей можно понять. Однажды в Кутаиси домой к Верулашвили нагрянула милиция: звуки из комнаты неслись такие, будто на Катюшу кто-то напал. Взломали дверь и увидели, что она стоит на столе и размахивает саблей.

То ли Екатерина так вошла в роль, то ли вновь взяла верх ее природная решительность, но в 1942 году, когда началась битва за Кавказ, она уволилась из театра и ушла добровольцем на фронт. Родители были обескуражены, но остановить девушку не сумели. Правда, до самой линии фронта Верулашвили добраться так и не удалось. Ее зачислили в зенитный артиллерийский полк Бакинской армии ПВО, которая обеспечивала прикрытие от ударов с воздуха нефтедобывающих районов Баку и окружающих его промыслов, а также нефтеперевозок по железной дороге и морем. И надо сказать, что в ходе битвы за Кавказ армия отразила все попытки авиации противника прорваться к Баку.

Служила боец Верулашвили недолго. В Тбилиси пришла телеграмма: «Заберите дочь, она тяжело больна». Мама срочно отправилась в Баку, где Екатерина лежала с воспалением легких.

Восстановившись после болезни, Екатерина Верулашвили вновь вышла на сцену. На этот раз она отправилась в Хашури, затем работала в Гори, но особенно удачно и долго выступала в Телави, где стала ведущей актрисой городского драмтеатра. Ее полюбили зрители, о ней писала пресса, она действительно блистала. И не переставала удивлять окружающих.

Как-то раз она вошла в кабинет директора театра и попросила выдать аванс. «Для чего тебе так срочно понадобились деньги?» – спросил тот. Екатерина ответила: «Я должна купить медвежонка. Сегодня увидела, что его продают. Он такой маленький, хорошенький! Я буду его кормить, выгуливать, играть с ним. Не отговаривайте, я обязательно его куплю!» Директор уже привык к эксцентричности ведущей актрисы, а потому спокойно задал единственный вопрос: «Катюша, а что ты будешь делать, когда он вырастет и станет большим медведем?» Вопрос поставил Екатерину в тупик. «Ой… Об этом я и не подумала… – призналась она. – Больше не хочу медвежонка, спасибо!» И выскочила прочь.

1956 год стал поворотным в жизни Екатерины Верулашвили. В Телавский театр приехала гранд-дама грузинской сцены Верико Анджапаридзе со своей свитой. Она увидела Екатерину Варламовну в одном из спектаклей и предложила перейти в знаменитый театр имени Котэ Марджанишвили в Тбилиси, фактически вернуться домой. Верулашвили с удовольствием приняла приглашение.

Ей было уже около сорока. Брат Отар вскоре получил квартиру и вместе со своей женой и двумя детьми съехал от родителей, а Екатерина осталась с ними. Так и жили втроем. Позже присоединился четвертый жилец – щенок по имени Чарли, названный в честь Чаплина. Принесенный откуда-то со двора, он грыз все, что попадалось на зуб, поэтому обувь приходилось складывать высоко на полку. А потом появилась и та знаменитая курица, которую Екатерина Варламовна выгуливала экзотическим способом.

Только с личной жизнью не сложилось. «Тетя Катюша, почему ты не выходишь замуж?» – спрашивали племянники. Екатерина Варламовна смеялась и отвечала: «У меня такой длинный нос, что никто меня не возьмет». Но когда в стране стали доступны пластические операции и кто-то посоветовал актрисе уменьшить ее главную примечательность, она с негодованием воскликнула: «А как я буду играть? Кому я буду нужна? Мой нос дает мне работу и приносит деньги!»

«Мы были ее семьей! – вспоминает племянница актрисы Манана Отаровна. – Мы с моим братом и его дети, мои племянники. Я, как и тетя, замуж не вышла. Я тоже хотела быть актрисой, но в отличие от нее побоялась обмануть семью, не решилась. И вот ведь как сложилась ее судьба: бабушка с дедушкой не хотели, чтобы тетя Катюша выбрала эту профессию, а потом очень гордились ею, радовались, что ее узнают на улице. С ней же пройтись было невозможно, каждый хотел сказать слова признательности. И сама тетя Катюша была очень доброй. Если ее просили – мол, подари вот эту вещь, – она тут же ее дарила. Когда у моего брата родилась дочка, ее решили назвать в честь тети, Екатериной-маленькой. В семье мы зовем ее Като. Как же тетя Катюша была счастлива!»

Конечно, вся родня постоянно ходила в театр и радовалась каждой роли Екатерины Варламовны, каждому эпизоду. А эпизоды у Верулашвили получались блистательно. Она была поистине королевой эпизода! И мастером возрастных ролей. В первом же спектакле на сцене нового для нее театра, в пьесе «Мой цветник», она сыграла старую деву. Да и в дальнейшем играла преимущественно комических старух, и конкуренток в этом амплуа у нее не было. Если бы не ранняя смерть, Екатерина Верулашвили, безусловно, стала бы величайшей комедийной актрисой Грузии, которую сравнивали бы с москвичками Фаиной Раневской, Татьяной Пельтцер или ленинградкой Гликерией Богдановой-Чесноковой.

Сравнили же однажды Верулашвили с Чарли Чаплином!

Это было после первой заметной роли в кино – в короткометражке «Свадьба». В России этот фильм не знают, а в Грузии, наоборот, это один из самых популярных шедевров прошлого, в то время как «Волшебную лампу Аладдина» мало кто помнит. К счастью, сегодня всё можно посмотреть в интернете.

Фильм без слов, черно-белый, в стиле немых комедий раннего кинематографа. Главный герой – молодой человек вовсе не героического склада, немного слишком упитанный, угловатый, робкий. По профессии аптекарь. Он встречает в автобусе девушку и влюбляется в нее без памяти, следует за ней по пятам, ищет встреч, даже находит в себе силы познакомиться. Наконец, решается сделать предложение и идет с цветами к ее дому. А там – свадебный кортеж. Его возлюбленная выходит замуж. Вот и весь сюжет. Совершенно банальный!

Секрет успеха этой незатейливой истории – в таланте режиссера Михаила Кобахидзе. Получилась невероятно искренняя, легкая картина, наполненная свежестью, иронией и грустью одновременно. Очень удачно был подобран музыкальный ряд. И, конечно, успеху способствовал актерский ансамбль. Главного героя сыграл замечательный актер Георгий Кавтарадзе. Девушку – тринадцатилетняя школьница Нана Кавтарадзе, от которой действительно невозможно оторвать глаз. А третий персонаж фильма – ее строгая мама в исполнении Екатерины Верулашвили. В ее задачу входило отгонять от дочери назойливых кавалеров. С каким подозрением она всматривается в каждого прохожего, как решительно выхватывает газету из рук незнакомца, уморительно сыгранного Баадуром Цуладзе. Отдельного внимания стоит эпизод, ставший визитной карточкой киноактрисы Верулашвили: она разглядывает ухажера в бинокль из окна квартиры. Повторюсь, все роли сыграны без слов, а потому в каждом взгляде, в каждом жесте надо было быть настолько убедительными, чтобы не оставалось никаких вопросов, чтобы характеры были узнаваемы и сохранялась интрига, желание узнать, чем же вся эта история закончится.

В 2018 году в телепередаче, посвященной творчеству Верулашвили, Георгий Кавтарадзе рассказывал: «У нее не было большого количества ролей в кино, но в этой маленькой роли мы видим женщину, у которой есть биография, семья, видим ее отношение к герою фильма, которого я играю. И случилось так, что зрители запомнили Екатерину Верулашвили. Это очень интересно, не все на такое способны. Можно сыграть маленький эпизод и извлечь из него очень многое… Это была моя первая роль. Во время съемок калбатони Катюша, как мы все ее звали, говорила мне, молодому актеру, что и как нужно делать, где смеяться, где – нет, куда идти. Прекрасный человек, старшая коллега, яркая женщина, прожившая интересную жизнь, – вот кем была для меня Екатерина Верулашвили. После стольких лет я снова хочу выразить свою любовь к ней…»

Мало кто верил не только в успех фильма «Свадьба», но даже в то, что он будет снят. Михаил Кобахидзе – ученик Сергея Герасимова – начал работать без официального запуска на студии, без группы и денег. Кинокамеру и пленку дали коллеги, оператором стал студент заочного отделения ВГИКа Николай Сухишвили. Несколько друзей согласились помогать в качестве администраторов. Артисты, не рассчитывая на гонорары, снимались на улицах Тбилиси, в толпе прохожих. Все получали удовольствие. И когда съемочный период почти закончился, неожиданно из Москвы пришла помощь. Картину внесли в план киностудии «Грузия-фильм» и выделили небольшой бюджет.

А затем создателям «Свадьбы» в Московском Доме кино в течение нескольких минут зал рукоплескал стоя. Фильм направили на XI Международный кинофестиваль короткометражного кино в Оберхаузене (ФРГ), где он получил Гран-при и еще несколько наград. Затем были призы в Канне, Мельбурне, Сиднее, Буэнос-Айресе.

Михаил Кобахидзе снял как режиссер всего несколько короткометражек. В 1983 году в его семье случилась беда. Его сын Герман участвовал в попытке угона пассажирского самолета и был приговорен к высшей мере наказания. (Этим событиям посвящен недавний грузинско-российский фильм «Заложники», 2017.) В середине 1990-х Кобахидзе уехал во Францию, где когда-то в кинотеатрах с большим успехом шла его «Свадьба»…

Во Франции обожают комедийных актеров. Верулашвили называли там Катриной. Ее комедийные роли чем-то напоминают работы потрясающего французского комика Луи де Фюнеса.

В армянском фильме «Хатабала» у Верулашвили небольшой эпизод – она играет одну из трех плакальщиц. Если первые две еще хоть как-то отрабатывают шальные деньги – кричат, причитают, льют слезы, то третья (в исполнении Верулашвили) просто выкрикивает «Вай!». Без всяких эмоций, не растягивая, будто лает. И в этих коротких, резких, дурацких вскриках, да еще и нервных похлопываниях по щеке уровень гротеска сродни работам де Фюнеса. Актриса и внешне вполне на него походила.

Екатерина Верулашвили начала сниматься в кино в 1958 году, и за восемь последующих лет, кроме «Свадьбы», сыграла несколько эпизодических ролей в фильмах «Под одним небом», «Мяч и поле», «Добрые люди», «Я, бабушка, Илико и Илларион», «Кто оседлает коня», «Летние рассказы», «Я вижу солнце», «Маленькие рыцари». Всё это – работы студии «Грузия-фильм», и какого-то дополнительного заметного успеха актрисе они не принесли.

Событием в семье Верулашвили стало полученное Екатериной приглашение на пробы в сказку «Волшебная лампа Аладдина». Не веря в успех, она поехала на московскую Киностудию имени Горького и сразу была утверждена. Роль матери Аладдина принесла актрисе всесоюзную популярность и звание заслуженной артистки Грузинской ССР.

Фильм снимал режиссер Борис Рыцарев. В Севастополе на мысе Херсонес выстроили городские пейзажи древнего белого Багдада. Затем перекрасили всё в черный цвет и сняли подземное царство. Павильонные съемки проходили на Ялтинской киностудии, а пески пустыни разыскали в Херсонской области, возле города Новая Каховка. Актерский коллектив собрался уникальный – из России, Грузии, Туркмении и Азербайджана. Акценты звучали самые разные, но Рыцарев не стал никого переозвучивать, и это придало ленте особый, неповторимый колорит. Если Андрей Файт (Магрибинец) говорил на красивом, правильном русском языке, то Екатерина Верулашвили и Отар Коберидзе (Султан) блистали ярким грузинским акцентом, а Гусейнагу Садыхова (Великий визирь) даже не всегда можно было понять. Но вся вместе эта багдадская разноголосица звучала на редкость органично.

Какой Екатерину Верулашвили запомнили коллеги по съемкам? С этим вопросом я обратился к исполнителю главной роли, Аладдина, Борису Быстрову. Он рассказал такой забавный эпизод: «Когда Екатерина Варламовна садилась беседовать с Сарры Каррыевым, который играл джинна, послушать их сбегалась вся группа. Это было очень смешно, не только потому, что они разговаривали с разными и очень выразительными акцентами, но еще и потому, что это было настоящее представление. Они могли десять раз поругаться, разойтись в разные стороны, а потом вновь сойтись…

– Вот что ты сказал?

– А ты что сказала?

– Нет, зачем ты сказал именно так?!

И всё начиналось снова.

А спорили они о Сталине. Грузинка и туркмен, оба фронтовики, никак не могли договориться. Сути спора никто из нас не понимал, но оторваться от этой картины было невозможно.

Екатерина Верулашвили была и смешной, и милой, и трогательной, и экспрессивной, как большинство грузинок. Всё у нее получалось с лёту. Всё-таки грузины – артисты от природы. Ей ничего не нужно было объяснять. С ней было очень легко и приятно работать».

После съемок ей подарил свою фотографию самый сказочный советский артист Георгий Милляр. Он написал: «Дорогой Екатерине Варламовне – замечательному человеку и актрисе огромного обаяния и таланта на добрую память. 16.VII-66».

Известность и популярность по традиции породили волну слухов. Например, обыватели начали азартно обсуждать, что Екатерина Верулашвили – мама молодой актрисы Лии Ахеджаковой: «Уж очень они похожи!» Хотя на самом деле они даже ни разу не встречались. Нашлись и те, кто вычислил «отца» – Владимира Басова. По всей видимости, после смешной совместной сцены в фильме «Совсем пропащий». Слухи распространялись быстро, и вскоре уже многие говорили об этом как о факте.

Так или иначе, следующие шесть лет Екатерина Верулашвили снималась много: «Бабушка и внучата», «Встреча с прошлым», «Звезда моего города», «Скоро придет весна», «Гела», «Ожидание». Роли большие и маленькие, заметные и проходные, но они всегда радовали и саму актрису, и ее поклонников, и родных.

Георгий Данелия, который всегда примечал бриллианты в актерской среде, снимал Екатерину Варламовну дважды. В комедии «Не горюй!» Верулашвили сыграла совсем маленькую роль родственницы по имени Тамар, а вот на съемки фильма «Совсем пропащий» ее пригласили уже в Москву. В экранизации «Приключений Гекльберри Финна» Верулашвили досталась роль мисс Уотсон, сухопарой старой девы, сестры вдовы Дуглас. Фильм начинается со сцены, когда обе дамы пытаются приучить Гека цивилизованно есть. Сжимая губы, блестя стеклами очков, мисс Уотсон то и дело покрикивает на мальчишку, невольно вызывая нашу улыбку. Как всегда, любой эпизод актриса доводит до блеска. В следующей сцене в церкви она решительно вышвыривает вон папашу Гека (Владимир Басов) и тут же, смешно скрючившись, скрипя половицами, пытается незаметно занять место на стуле.

Оператор Вадим Юсов после каждой съемки с участием Верулашвили говорил: «Сегодня в кадре – только одна актриса!»

Это был ее последний фильм.

В театре имени Марджанишвили простоев тоже не было. Каждая роль Екатерины Варламовны восторженно принималась и зрителями, и труппой, которая очень ее любила.

Одной из самых заметных постановок стал спектакль «Старые водевили» выдающегося грузинского режиссера Васо Годзиашвили. Это было яркое, почти балаганное представление – и лирическое, и сатирическое, и комедийное одновременно. Оно включало три одноактных пьесы, в которых сам Годзиашвили исполнил очень разные роли. Екатерина Верулашвили играла старушку, которая ревновала мужа и пела: «Мы странно встретились и странно разойдемся». Зал неистовствовал при каждом ее выходе.

В ее жизни был только театр – репетиции и спектакли. Ее не интересовала мода, она никогда не выбирала себе наряды, не любила магазины. Сильно переживала Екатерина Варламовна только тогда, когда кто-то украл ее любимую курицу и, скорее всего, сделал из нее чахохбили.

Не знаю, совпадение ли это или режиссер Генрих Габай знал о питомице Верулашвили, но в своем фильме по рассказам Фазиля Искандера «Время счастливых находок» он дал ей роль хозяйки курицы. По сюжету, мальчик Сандрик проводит каникулы в абхазской деревне, где жители узнают о его уникальном даре – отыскивать потерянные вещи. Одной из первых попросила отыскать пропажу старушка, потерявшая курицу. Мама Сандрика – женщина строгая, пытается отогнать от него назойливых соседей. Мы наблюдаем, как за считанные минуты разговора изменяется лицо старушки: от искренней радости за такого хорошего сына до поистине трагической печали в тот миг, когда она получает отказ. И сразу становится понятно, что курица – это единственное, что есть у бабушки. За нее так становится обидно и так мы сочувствуем несчастной, что невольно выдыхаем с облегчением, услышав, как Садрик кричит: «Я вам найду курицу!» Он действительно золотой мальчик. Ну а дальше – эксцентрика, ведь в кадре – Верулашвили! Вместе с курицей мальчик приносит несколько яичек. «А может, это не от вашей курочки!» – раздается женский голос в толпе. Старушка меняется в лице. «Нет, это от моей курочки яйца, я узнаю!» – решительно отвечает она голосом мамы Аладдина и уходит прочь.

В фильме все закончилось хорошо. А жизнь гораздо печальнее.

«Один раз мы поссорились с ней, всего лишь раз… – вспоминает сегодня Манана Верулашвили. – И тетя сказала:

– Как тебе не стыдно? А если со мной что-нибудь станет? Ты же будешь жалеть.

Мне стало так стыдно, что я тут же принялась ее целовать…»

У Екатерины Варламовны болело сердце, но она не придавала этому значения и, увы, никогда не ходила к врачам.

Двадцать девятого сентября 1973 года, собираясь на очередное представление «Старых водевилей», актриса Екатерина Верулашвили неожиданно упала и в один миг скончалась. Прямо на глазах у родителей. Ей было пятьдесят шесть лет. Юлия Зотикеевна и Варлам Симонович пережили любимую дочь всего на полгода.

Тбилиси испытал шок – все в городе были потрясены. Хоронили Екатерину Варламовну со всеми почестями. И до сих пор в Театре имени Марджанишвили говорят, что место этой уникальной, яркой, неподражаемой актрисы остается никем не занятым.

Жителям Тбилиси повезло, они могли видеть театральные роли Екатерины Верулашвили. А на экране этот луч блеснул всего лишь на миг: несколько киноэпизодов и одна звездная роль. Кинозрители даже не успели запомнить это имя…

Список иллюстраций

Валентина Токарская (1906–1996)

В спектакле «12 стульев» (Елена Станиславовна Боур). Московский театр сатиры, 1965.

1 В спектакле «Мария Стюарт» (королева Елизавета). Воркута, 1948–1952.

2 Портрет, висевший в Московском театре сатиры в 1980-е.

3 «Танго смерти». Валентина Токарская и Владимир Гайдаров. 1925.

4 Кадр из фильма «Испытательный срок». 1960.

5 Спектакль «Последние» (Федосья). Московский театр сатиры, 1987.

6 Участники 13-й фронтовой концертной бригады, выехавшей на фронт 13 сентября 1941 г. Рафаил Холодов сидит с краю слева, Валентина Токарская стоит справа от него.

7 Спектакль «Приезд Василия Ивановича» (Гиацинтов – Рафаил Холодов, Валерская – Валентина Токарская). Московский театр сатиры, 1955.

8 Спектакль «Маленькие комедии большого дома» (Кира Платоновна – Валентина Токарская, Шубин – Анатолий Папанов). Московский театр сатиры, 1974.

9 Портрет. 1922.

10 Портрет. 1964.

11 Спектакль «Молчи, грусть, молчи!» (звезда мюзик-холла). Московский театр сатиры, 1988.

12 Портрет. 1936.

13 Юбилейный вечер Валентины Токарской в Доме актера. 1996.

14 В спектакле «Обнаженная со скрипкой» (Павликова). Московский театр сатиры, 1961.

15 Спектакль «Фунт лиха» (Зинаида Аристарховна – Валентина Токарская, Милица Ивановна – Ольга Аросева). Московский театр сатиры, 1961.

16 Кадр из фильма «Марионетки» (Соль – Сергей Мартинсон, Ми – Валентина Токарская). 1933.

17 Танец «Айша». 1922.

18 Кадр из фильма «Дело № 306» (Карасева). 1956.

19 Юрий Васильев и Валентина Токарская на юбилейном вечере актрисы в Театре сатиры. 1986.

2 °Cпектакль «Слуга двух господ» (Беатриче – Валентина Токарская, Флориндо – Сергей Седой). Московский театр сатиры, 1939.

21 Спектакль «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (Марселина). Московский театр сатиры, 1974.

Мария Виноградова (1922–1995)

Фотопроба.

1 Кадр из фильма «Звездный мальчик» (звездный мальчик). 1957.

2 Кадр из фильма «Трын-трава» (Федька – Виктор Уральский, Паконя – Мария Виноградова). 1976.

3 Кадр из фильма «Сам я – вятский уроженец» (Варвара). 1992.

4 Кадр из фильма «Добровольцы» (Кайтанов – Михаил Ульянов, Уфимцев – Петр Щербаков, Маруся – Мария Виноградова). 1958.

5 Кадр из фильма «Я шагаю по Москве» (домработница – Мария Виноградова, Колька – Никита Михалков). 1963.

6 Кадр из фильма «Из жизни отдыхающих» (Марго). 1980.

7 В спектакле «Ссуда на брак» (старушка). Театр-студия киноактера, 1983.

8 Кадр из фильма «Черт с портфелем» (Макаров – Николай Волков, Колычева – Мария Виноградова, Лихов – Савелий Крамаров). 1966.

9 Кадр из фильма «Простая история» (продавец книг – Мария Виноградова, Саша – Нонна Мордюкова). 1960.

10 Кадр из фильма «Салон красоты» (Верочка – Мария Виноградова, Наталья – Людмила Гаврилова). 1985.

11 Фотопроба к фильму «За счастьем». 1981.

12 Мария Виноградова – студентка ВГИКа. 1943.

13 Любовь Соколова и Мария Виноградова в спектакле «Ссуда на брак». Театр-студия киноактера, 1983.

14 Фотопроба.

15 Фотопроба.

16 Фотопроба к фильму «Принц и нищий» (Дженни). 1972.

17 Кадр из фильма «Калина красная» (Петр – Алексей Ванин, Люба – Лидия Федосеева-Шукшина, Зоя – Мария Виноградова). 1973.

Мария Скворцова (1911–2000)

Фотопроба.

1 Кадр из фильма «Белый Бим Черное Ухо» (Степановна). 1976.

2 Сцена из фильма-спектакля «Вы умеете играть на пианино?» (Коньков – Владимир Самойлов, Конькова – Клара Лучко, Варвара Карповна – Мария Скворцова). 1982.

3 В спектакле «Принцесса-служанка». Московский областной ТЮЗ.

4 Кадр из фильма «Калина красная» (Люба – Лидия Федосеева-Шукшина, отец – Иван Рыжов, мать – Мария Скворцова). 1973.

5 Мария Скворцова – актриса Московского областного ТЮЗа. 1940-е.

6 Кадр из фильма «Карантин» (нянечка). 1983.

7 Фотопроба.

8 Кадр из фильма «Не ходите, девки, замуж» (Мария Скворцова, Стефания Станюта, Галина Макарова). 1985.

9 Дома. 1993.

10 Кадр из фильма «Ау-у!» (жена писателя – Надежда Румянцева, Ермолаевна – Мария Скворцова). 1975.

11 Кадр из фильма «Стеклянный лабиринт» (Лукашов – Олег Фомин, бабушка – Мария Скворцова). 1989.

12 Фотопроба.

13 Кадр из фильма «Солнце в кармане» (Аня – Даша Вишнякова, тетя Клава – Мария Скворцова). 1985.

14 Кадр из фильма «Трамвай в Москве» (Наташенька – Мария Скворцова, Тася – Мария Виноградова). 1995.

15 Кадр из фильма «Экипаж» (теща Ненарокова). 1979.

Капитолина Ильенко (1904–1992)

Фотопроба.

1 В студии Елизаветы Кировой. Капа Лебедева – первая слева. Ярославль, 1923.

2 Одна из театральных ролей.

3 В своей комнате в Доме ветеранов сцены у афиши любимого спектакля. 1992.

4 Капитолина Ильенко в Доме ветеранов сцены. 1990.

5 Портрет.

6 Кадр из фильма «Княжна Мери» (дама). 1955.

7 Портрет.

8 Капитолина Ильенко в спектакле «Памела Жиро». Реалистический театр, 1934.

9 Кадр из фильма «Русь изначальная» (Арсинья). 1986.

10 Кадр из фильма «Лестница» (Анна Кондратьевна – Капитолина Ильенко, дядя Миша – Леонид Куравлев). 1989.

11 Кадр из фильма «Черная магия, или Свидание с дьяволом» (Кассандра). 1990.

12 Кадр из фильма «Колыбельная для брата» (Зоя Алексеевна – Капитолина Ильенко, Кирилл Векшин – Егор Грамматиков). 1982.

13 Капитолина Ильенко и Галина Соколова в спектакле «Крутой маршрут». Театр «Современник», 1989.

14 На съемках фильма «И жизнь, и слезы, и любовь». 1983. В первом ряду слева направо: Сергей Мартинсон, Елена Фадеева, Фёдор Никитин, Капитолина Ильенко, Тимофей Хлыстов. Во втором ряду: Вера Гладких, Мария Скворцова, Иван Казьмин, Любовь Соколова, Петр Щербаков, Любовь Калюжная, Михаил Брылкин, Алексей Дроздов.

15 В спектакле «Проделки Скапена». Театр при УМЗП, 1927.

16 Одна из театральных ролей.

17 Кадр из фильма «И жизнь, и слезы, и любовь» (Чистов – Михаил Брылкин, Птицына – Капитолина Ильенко). 1984.

Любовь Соколова (1921–2001)

Фотопроба к фильму «Несравненная» (мать Вяльцевой). 1993.

1 Кадр из фильма «Хождение по мукам» (фильм 3 – «Хмурое утро»; Анисья). 1959.

2 Фотопроба к фильму «Последний шанс» (Тимохова). 1977.

3 Дома. 1997.

4 Кадр из фильма «Я шагаю по Москве» (Колька – Никита Михалков, мама – Любовь Соколова). 1963.

5 Кадр из фильма «Преступление и наказание» (Лизавета Ивановна). 1969.

6 Кадр из фильма «Ночной гость» (Егор – Михаил Глузский, Екатерина – Любовь Соколова). 1958.

7 Кадр из фильма «Тридцать три». В центре – Коля Данелия, сын Любови Соколовой и Георгия Данелии. 1965.

8 Кадр из фильма «Семья Ульяновых» (Анна). 1957.

9 Спектакль «Поединок» (Раиса Петерсон). Театр-студия киноактера, 1957.

10 Кадр из фильма «Приключения Нуки» (бабушка Ирочки). 1976.

11 Любовь Соколова – студентка ВГИКа. 1946.

12 Кадр из фильма «Надежда и опора» (Ульяна Порфирьевна). 1982

13 Портрет.

14 Кадр из фильма «Хождение по мукам» (фильм 3 – «Хмурое утро»; Лагутин – Анатолий Соловьев, Анисья – Любовь Соколова). 1959.

15 Кадр из фильма «Джентльмены удачи» (заведующая детсадом – Любовь Соколова, Трошкин – Евгений Леонов). 1971.

16 Кадр из фильма «Подсолнухи» (Антонио – Марчелло Мастрояни, продавец – Любовь Соколова). 1970.

Нина Агапова (1926–2021)

Фотопроба.

1 Кадр из фильма «Где находится нофелет» (Эмма – Инна Аленикова, тетя Эммы – Нина Агапова). 1987.

2 Кадр из фильма «К Черному морю» (Бирюкова). 1957.

3 Сцена из спектакля «Тень» (Юлия Джули – Нина Агапова, Тень – Игорь Ясулович). Театр-студия киноактера, 1986.

4 Кадр из фильма «Дайте жалобную книгу» (Зинаида – Нина Агапова, Кутайсов – Анатолий Папанов). 1965.

5 Кадр из фильма «Человек-невидимка» (мистер Холл – Виктор Сергачев, миссис Холл – Нина Агапова). 1984.

6 Кадр из фильма «Воскресение» (Масленников – Владимир Белокуров, Анна Игнатьевна – Нина Агапова, Нехлюдов – Евгений Матвеев). 1961.

7 Кадр из фильма «Чудо с косичками» (Екатерина Андреевна – Нина Агапова, Таня Малышева – Ирина Мазуркевич, тренер – Игорь Ясулович). 1974.

8 Кадр из фильма «Корона Российской империи, или Снова неуловимые» (старик, который всё знал – Яков Ленц, американка с попугаем – Нина Агапова). 1971.

9 Кадр из фильма «Чистые пруды» (Кульчицкая – Нина Агапова, Самохина – Тамара Семина). 1965.

10 В спектакле «Евгений Онегин». Большой театр России, 2006.

11 В спектакле «Дубравины» (Ксения Михайловна). Театр-студия киноактера, 1982.

12 Проба на фильм «Щит и меч» (Ауфбаум). 1967.

13 Кадр из фильма «Нейлон 100 %» (Инга – Валентина Титова, Серафима – Нина Агапова). 1973.

14 Фотопроба к фильму «713-й просит посадку» (американка). 1962.

15 Кадр из фильма «Время летних отпусков» (Светлана – Раиса Куркина, Глеб – Валентин Зубков, Бородай – Павел Павленко, Шурочка – Нина Агапова). 1960.

16 Кадр из фильма «12 стульев» (актриса в театре «Колумб»). 1971.

17 Кадр из фильма «Тайна лебединого озера» (слепая старуха). 2002.

Татьяна Панкова (1916–2011)

Фотопроба к фильму «Спой мне песню».

1 В спектакле «Пигмалион» (миссис Пирс). Малый театр, 1948.

2 В спектакле «Касатка» (Долгова). Малый театр, 1975.

3 Кадр из фильма «Медовый месяц» (Анна Терентьевна – Татьяна Панкова, Иван Терентьевич – Павел Суханов). 1956.

4 Татьяна Петровна, Нина Петровна и Павел Петрович Панковы. 1970-е.

5 В спектакле «Бабьи сплетни» (Элеонора). Малый театр, 1963.

6 Кадр из фильма «Скандальное происшествие в Брикмилле» (миссис Твигг – Татьяна Панкова, Джордж Кэттл – Юрий Соломин). 1980.

7 В спектакле «Доктор философии». Малый театр, 1965.

8 Портрет. 1930-е.

9 Кадр из фильма «Сенсация» (Юрий Савушкин – Алексей Петренко, Савушкина – Татьяна Панкова). 1993.

10 В роли Анненковой в фильме «Звезда пленительного счастья». 1975.

11 Портрет. 1970-е.

12 В роли Фру Хетберт в фильме «Расмус-бродяга». 1978.

13 В спектакле «Живой труп» (Настасья Ивановна). Малый театр, 1951.

14 В спектакле «Иван Грозный» (Ефросинья Старицкая). Малый театр, 1946.

15 В спектакле «Женитьба Бальзаминова» (Акулина Гавриловна Красавина). Малый театр, 1986.

16 С Евгением Моргуновым на съемках фильма «Евгения Гранде». 1959.

Кира Крейлис-Петрова (1931–2021)

Фотопроба к фильму «Зеленые цепочки» (Анастасия). 1970.

1 Портрет. 1980-е.

2 Спектакль «Блэз» (мадам Карлье). Российский академический театр драмы имени А. С. Пушкина, 1992.

3 Кира Крейлис-Петрова и Николай Иванов в спектакле «Трень-Брень». Ленинградский ТЮЗ, 1966.

4 Фотопробы к фильму «Шельменко-денщик» (Фенна Степановна). 1970.

5 Кадр из фильма «Мама вышла замуж» (Любовь Тищенко, Лариса Буркова, Кира Крейлис-Петрова). 1969.

6 Портрет. 1960-е.

7 Кира Петрова и Яков Крейлис. Сахалин, 1956.

8 Съемки фильма «Барабаниада». Работа с гримером. 1992.

9 В спектакле «Женитьба Бальзаминова» (матушка Бальзаминова). Российский академический театр драмы им. А. С. Пушкина, 1984.

10 Кадр из фильма «Влюблен по собственному желанию» (мать). 1982.

11 Кадр из фильма «Горько!». 1998.

12 Кадр из фильма «Окно в Париж» (теща – Кира Крейлис-Петрова, Горохов – Виктор Михайлов, Вера – Нина Усатова, дочь Горохова – Наталья Ипатова). 1993.

13 В очередном театральном капустнике. 1990-е.

14 Кадр из фильма «Путешествие в Кавказские горы» (тетя Настя). 1981.

15 Романс лисы. Кира Крейлис-Петрова и дирижер Сергей Скрипка на сцене Концертного зала им. П. И. Чайковского. Москва, 2011.

16 Кадр из фильма «Лес» (Улита – Кира Крейлис-Петрова, Кауфер – Александр Пятков). 1980.

17 В спектакле «Любовь не картошка, не выбросишь в окошко» (мать – Нина Усатова, бабка – Кира Крейлис-Петрова). «Театр Дом», 2011.

Софья Пилявская (1911–2000)

Фотопроба к фильму «Гамлет» (Гертруда). 1963.

1 Спектакль «Московский хор» (Нета – Софья Пилявская, Люба – Татьяна Лаврова, Лика – Ангелина Степанова). МХАТ им. А. П. Чехова, 1988.

2 В спектакле «Дядя Ваня» (Войницкая). МХАТ им. А. П. Чехова, 1991.

3 Кадр из фильма «Живой труп» (Анна Дмитриевна Каренина). 1968.

4 Кадр из фильма «Покровские ворота» (Алиса Витальевна). 1982.

5 У дома. 1980-е.

6 В гримерке. 1991.

7 Портрет. 1934. Фото Николая Петрова.

8 С мужем Николаем Дорохиным. 1936.

9 Портрет.

10 Портрет.

11 Фотопроба к фильму «Всё остается людям» (Наталья Дмитриевна). 1963.

12 Кадр из фильма «Серебристая пыль» (Дорис – Софья Пилявская, Самуэль Стил – Михаил Болдуман). 1953.

13 Фотопроба.

14 Рабочий момент съемок фильма «Сибирь» (фрау Бауэр – Софья Пилявская, профессор Лихачев – Леонид Марков). 1976.

Лилиан Малкина (род. 1938)

Фотопроба к фильму «Интервенция» (мадам Ксидиас). 1967.

1 В актерском клубе. Прага, 1995.

2 В спектакле «Кольца Альманзора» (принцесса Августа). Таллинский русский драматический театр, 1963.

3 Кадр из сериала «По имени Барон» (Этель). 2001.

4 Кадр из фильма «Руанская дева по прозвищу Пышка» (молодая монахиня – Светлана Смирнова, старая монахиня – Лилиан Малкина). 1989.

5 В спектакле «Два клена» (Баба-яга). Таллинский русский драматический театр, 1961.

6 Портрет, висевший в театре «На Фидловачке» в 2000-е.

7 В спектакле «Алейхем Шолом» (Теме Гитл). Театр «Эксперимент», 1989.

8 В спектакле «Интервенция» (мадам Ксидиас). Таллинский русский драматический театр, 1964.

9 В спектакле «Старые друзья» (Дуся). Таллинский русский драматический театр, 1958.

10 Кадр из фильма «Внимание, черепаха!» (бабушка Вовы). 1970.

11 После озвучивания мультфильма «Привет, Бабульник!» с режиссером Натальей Мирзоян, звукооператором Игорем Яковелем, редактором Сергеем Капковым. Санкт-Петербург, 2019.

12 Кадр из фильма «Придут страсти-мордасти» (тетя Зина). 1981.

13 Кадр из фильма «Уходя, уходи» (Ирина Юревич, Лилиан Малкина, Елена Ставрогина), 1978.

14 В спектакле «Миссис Пайпер ведет следствие» (миссис Пайпер). Театр имени Ленсовета, 1983.

15 Фотопроба к фильму «Снежная королева» (Старая разбойница). 1965.

16 В спектакле «Родственники». Ленинградский театр комедии.

17 В спектакле «Это удивительно» (пани Веринда). Прага.

Татьяна Пельтцер (1904–1992)

Фотопроба к фильму «Старая, старая сказка» (ведьма). 1967.

1 Спектакль «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (Марселина – Татьяна Пельтцер, Бартоло – Зиновий Высоковский). Московский театр сатиры, 1969.

2 С Фаиной Раневской в саду «Аквариум».

3 Рина Зеленая и Татьяна Пельтцер – артистки Московского театра миниатюр. 1940.

4 На съемках фильма «Приключения желтого чемоданчика» (бабушка). 1969.

5 Кадр из фильма «Укротительница тигров» (Никита Антонович – Павел Суханов, Эмми Степановна – Татьяна Пельтцер, Ферапонт Ильич – Константин Сорокин). 1954.

6 В спектакле «Интервенция» (мадам Ксидиас). Московский театр сатиры, 1967.

7 Кадр из фильма «Ослиная шкура» (колдунья Гравидана). 1982.

8 Кадр из фильма «Там, на неведомых дорожках…» (царь Макар – Леонид Харитонов, Варвара Егоровна – Татьяна Пельтцер). 1982.

9 Портрет. 1920-е.

10 Портрет у Театра им. Ленинского комсомола. 1986. Фото Сергея Капкова.

11 В спектакле «Поминальная молитва». 1989.

12 Портрет. 1980-е.

13 В спектакле «Три девушки в голубом» (Федоровна). Театр им. Ленинского комсомола, 1985.

14 Кадр из фильма «Морозко» (сваха – Татьяна Барышева, жених – Валентин Брылеев, мать жениха – Татьяна Пельтцер, отец Настеньки – Павел Павленко). 1964.

15 Кадр из фильма «У матросов нет вопросов» (Алька – Наталья Казначеева, Клавдия Михайловна – Татьяна Пельтцер, Саня – Вадим Андреев). 1980.

16 Спектакль «Проснись и пой!» (Карола – Нина Корниенко, тетя Тони – Татьяна Пельтцер). Московский театр сатиры, 1974.

17 Кадр из фильма «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил» (баба Варвара). 1977.

18 Валентин Плучек и труппа Московского театра сатиры. 1974.

Мария Капнист (1913–1993)

Фотопроба.

1 Кадр из фильма «Руслан и Людмила» (Наина). 1972.

2 Кадр из фильма «Копилка» (клиентка Кокареля). 1980.

3 Портрет.

4 Кадр из фильма «Узники Бомона». 1970.

5 Фотопроба.

6 Портрет. 1930-е.

7 Кадр из фильма «Дикая охота короля Стаха» (экономка). 1979.

8 Портрет. 1980-е.

9 Портрет. 1960-е.

10 Портрет. 1958.

11 Кадр из фильма «История одной бильярдной команды» (Тарзан – Валентин Голубенко, Аманда – Мария Капнист). 1988.

12 Кадр из фильма «Мужчина для молодой женщины» (Надырова – Мария Капнист, Рауф – Гасанага Турабов). 1988.

13 Кадр из фильма «Шанс» (Милица Федоровна). 1984.

14 Кадр из фильма «Новые приключения янки при дворе короля Артура» (рыцарь). 1988.

15 Дома. Киев, 1990-е.

16 Кадр из фильма «Руслан и Людмила» (Наина). 1972.

17 Мария Капнист – гостья фестиваля актеров кино «Созвездие». 1990.

18 Кадр из фильма «Олеся» (Мануйлиха). 1970.

19 С дочкой Радой. 1951.

20 Кадр из фильма «Мужчина для молодой женщины» (Надырова). 1988.

21 Фотопроба.

Гликерия Богданова-Чеснокова(1904–1983)

Кадр из фильма «Мистер Икс» (Каролина). 1958.

1 Кадр из фильма «Синяя птица» (Удовольствие Есть). 1976.

2 Портрет. 1970-е.

3 Портрет. 1950-е.

4 Лика Богданова. 1920-е.

5 С Семеном Чесноковым в миниатюре «Дайте справку». 1943.

6 Кадр из фильма «Донская повесть» (паромщица – Гликерия Богданова-Чеснокова, Кошевой – Александр Блинов). 1964.

7 Фотопроба к телефильму «Новогодние приключения Маши и Вити» (Баба-яга). 1974.

8 Портрет. 1975.

9 Кадр из фильма «Мистер Икс» (Каролина – Гликерия Богданова-Чеснокова, Пеликан – Григорий Ярон). 1958.

10 В спектакле «Сто чертей и одна девушка» (Матрена). Ленинградский театр музыкальной комедии, 1963.

11 Кадр из фильма «Звезда экрана» (Дудкин – Михаил Пуговкин, дама с собачкой – Гликерия Богданова-Чеснокова). 1974.

12 Фотопроба к фильму «Девочка и крокодил». 1955.

13 Кадр из фильма «Двенадцать стульев» (Воробьянинов – Сергей Филиппов, Елена Станиславовна – Гликерия Богданова-Чеснокова). 1971.

14 Кадр из фильма «Зайчик» (Зайчик – Леонид Быков, актриса – Гликерия Богданова-Чеснокова). 1964.

15 В гримерке перед спектаклем «Мы хотим танцевать» в роли Матильды Ивановны Волны-Задунайской. 1973.

16 Кадр из фильма «Финист – Ясный сокол» (старушки-веселушки – Гликерия Богданова-Чеснокова, Мария Барабанова). 1975.

17 В спектакле «Только мечта» (мамаша Рыымуокс). Ленинградский театр музыкальной комедии, 1959.

18 В спектакле «Свадьба с генералом» (человек от Апломбова – Александр Чурсин, Настасья Тимофеевна – Гликерия Богданова-Чеснокова). Последняя роль на сцене. Ленинградский театр музыкальной комедии, 1980.

19 Лика Богданова. 1920-е.

Елизавета Уварова (1902–1977)

В спектакле «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (Марселина). Ленинградский театр комедии, 1952.

1 Портрет.

2 Фотопроба.

3 В спектакле «Воскресенье в понедельник» (Колокуцкая). Ленинградский театр комедии, 1955.

4 В одном из спектаклей Ленинградского театра комедии.

5 В спектакле «Троянской войны не будет» (старец Минос). Ленинградский театр комедии, 1973.

6 Кадр из фильма «Город мастеров» (тетушка Тафаро – Елизавета Уварова, Караколь – Георгий Лапето). 1965.

7 Кадр из фильма «Осторожно, бабушка!» (Елена Тимофеевна – Фаина Раневская, Клавдия – Елизавета Уварова). 1960.

8 Фотопроба.

9 В спектакле «…Опаснее врага» (Галина Федоровна). Ленинградский театр комедии, 1961.

10 Портрет. 1970-е.

11 В спектакле «Чемодан с наклейками» (тетя Сима). Ленинградский театр комедии, 1961.

12 В спектакле «Звонок в пустую квартиру» (спекулянтка). Ленинградский театр комедии, 1967.

13 Фотопроба к фильму «Максим Перепелица». 1955.

14 Спектакль «Вишневый сад» (Шарлотта Ивановна). Ленинградский театр комедии, 1954.

15 Фотопробы к фильму «Усатый нянь». 1977.

16 Кадр из фильма «Дела давно минувших дней» (Зоя Васильевна Павлова). 1972.

17 Спектакль «Волки и овцы» (Анфуса Тихоновна). Ленинградский театр комедии, 1951.

18 Кадр из фильма «Иван да Марья» (Евстигней XIII – Иван Рыжов, Федотьевна – Елизавета Уварова). 1974.

19 Кадр из фильма «Печки-лавочки» (профессор Степанов – Всеволод Санаев, жена Степанова – Елизавета Уварова). 1972.

Вера Кузнецова (1907–1994)

Фотопроба к фильму «Беда». 1977.

1 В спектакле «Недоросль» с Анатолием и Всеволодом Кузнецовыми. 1940-е.

2 Кадр из фильма «Даурия» (Авдотья – Вера Кузнецова, Роман – Виталий Соломин). 1971.

3 Кадр из фильма «Ход белой королевы» (мама Наташи – Вера Кузнецова, папа Наташи – Анатолий Папанов). 1971.

4 В спектакле «Счастливый день» (Ольга Николаевна Сандырева). Ленинградский театр им. Ленсовета.

5 Портрет. 1980-е.

6 Кадр из фильма «Жили-были старик со старухой» (Наталья Максимовна – Вера Кузнецова, Григорий Иванович – Иван Марин). 1964.

7 Кадр из фильма «Большая семья» (Лида – Клара Лучко, Агафья Карповна – Вера Кузнецова). 1954.

8 С внучкой Дашей. 1980-е.

9 Кадр из фильма «Кроткая» (Лукерья – Вера Кузнецова, ростовщик – Андрей Попов). 1960.

10 Портрет. 1990-е.

11 Кадр из фильма «Все остается людям» (Вязьмина – Вера Кузнецова, Дронов – Николай Черкасов, Алеша – Игорь Озеров). 1963.

12 В спектакле «Последние» (госпожа Соколова). Ленинградский театр им. Ленсовета.

13 Кадр из фильма «Кроткая» (кроткая – Ия Саввина, Лукерья – Вера Кузнецова). 1960.

Екатерина Мазурова (1900–1995)

Фотопроба.

1 Кадр из фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (бабушка Кости). 1964.

2 Портрет. 1960-е.

3 Екатерина Мазурова – гостья Шуйского краеведческого музея.

4 Спектакль «Правда – хорошо, а счастье лучше» (Фелицата).

5 Фотопроба к фильму «Руслан и Людмила» (Кикимора). 1971.

6 Кадр из фильма «Когда деревья были большими» (Анастасия Борисовна – Екатерина Мазурова, Наташа – Инна Гулая). 1961.

7 С внучатой племянницей Наташей.

8 Портрет. 1920-е.

9 В спектакле «Младшая сестра».

10 Очередной портрет «московской барыни» в работе.

11 Спектакль «Ванька-ключник» (Палашка).

12 Кадр из фильма «Полустанок» (Грубоухов – Борис Новиков, бабка Татьяна – Екатерина Мазурова). 1963.

13 Фотопроба.

14 Кадр из фильма «Дядя Ваня» (Марина). 1970.

Елена Максимова (1905–1986)

Фотопроба.

1 В фильме «Любовь и ненависть» (Мария). 1933.

2 Портрет. 1920-е.

3 Фотопроба.

4 Кадр из фильма «Чужая родня» (Петр – Юрий Соловьев, Варвара Степановна – Елена Максимова). 1955.

5 Кадр из фильма «Последний аттракцион» (Полли). 1929.

6 С мужем Георгием Лукьяновым. 1970-е.

7 Кадр из фильма «Земля» (Наталка). 1930.

8 Кадр из фильма «День и вся жизнь» (Евдокия Петровна). 1969.

9 Кадр из фильма «Бабы рязанские» (Лукерья). 1927.

10 Кадр из фильма «Адмирал Ушаков» (Пирожков – Михаил Пуговкин, жена лекаря – Елена Максимова, лекарь Ермолаев – Павел Волков). 1953.

11 Кадр из фильма «Иван Макарович» (бабушка Ляльки). 1968.

12 Кадр из фильма «Личное дело». 1932.

13 Кадр из фильма «Любовь и ненависть» (Мария). 1933.

14 Кадр из фильма «Рано утром» (Алеша – Николай Мерзликин, мать Горохова – Елена Максимова). 1965.

15 Фотопроба.

16 Портрет. 1970-е.

17 Кадр из фильма «А у нас была тишина…» (бабушка). 1977.

Екатерина Верулашвили (1917–1973)

Портрет.

1 Кадр из фильма «Звезда моего города» (Катюша). 1970.

2 Екатерина Верулашвили (в нижнем ряду слева) и Верико Анджапаридзе (в центре) с коллегами по Тбилисскому театру имени К. Марджанишвили.

3 Портрет.

4 Кадр из фильма «Звезда моего города» (Катюша). 1970.

5 Кадр из фильма «Звезда моего города» (Катюша). 1970.

6 Семья Верулашвили: в верхнем ряду вторая слева – мама, четвертый – младший брат Отар, шестой – папа; в центре – дедушка и бабушка; на полу в первом ряду – Екатерина. 1920-е.

7 Кадр из фильма «Кто оседлает коня» (Мараса). 1963.

8 В одном из спектаклей.

9 Кадр из фильма «Волшебная лампа Аладдина» (Будур – Додо Чоговадзе, мать Аладдина – Екатерина Верулашвили). 1966.

10 Кадр из фильма «Бабушка и внучата» (Матико). 1969.

11 Кадр из фильма «Волшебная лампа Аладдина» (сторож – Отар Биланишвили, мать Аладдина – Екатерина Верулашвили). 1966.

12 С режиссером Борисом Рыцаревым на съемках фильма «Волшебная лампа Аладдина». 1966.

13 Фотопроба.

14 Кадр из фильма «Свадьба» (парень – Георгий Кавтарадзе, мать девушки – Екатерина Верулашвили). 1964.

15 Портрет.

16 Кадр из фильма «Совсем пропащий» (вдова Дуглас – Ирина Скобцева, Гек Финн – Роман Мадянов, мисс Уотсон – Екатерина Верулашвили). 1972.

17 В спектакле «Отарова вдова» в Драмтеатре Телави.

Автор выражает благодарность

Российскому государственному архиву литературы и искусства,

Государственному центральному театральному музею им. А. А. Бахрушина,

Литературно-краеведческому музею К. Бальмонта г. о. Шуя,

Гильдии актеров кино России,

а также

Екатерине Карасевой

Алексею Тремасову

Сергею Николаеву

Татьяне Ивановой

Галине Полтавской

Ирине Отарашвили

Радиславе Капнист

Алине Гончаровой

Никите Кузнецову

Наталье Михалевской

Андрею Лукьянову

Елене Капковой

Валерии Капковой

Использованы фотографии, полученные автором из архива Государственного центрального музея кино, Госфильмофонда России, киностудии «Ленфильм», Государственного академического Малого театра, Санкт-Петербургского академического театра комедии им. Н. П. Акимова, Московского академического театра сатиры, Московского государственного театра «Ленком», Государственного академического театра им. Евгения Вахтангова, Творческого объединения «Театр Дом» (Санкт-Петербург), Центрального государственного архива кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга, личных архивов героев книги и их наследников, личного архива автора книги и фотографа Виктора Горячева.

Фотографии публикуются в соответствии со статьей 1275 гражданского кодекса РФ «Свободное использование произведения в информационных, научных, учебных или культурных целях».

Примечания

1

Галина Полтавская, Наталия Пашкина. Звезды далекой свет немеркнущий… Валентина Токарская. – М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2016.

2

В письме сохранена пунктуация автора (С. К.).

3

Шуйский краеведческий музей был открыт в 1968 г. В 2007 г. музей получил новое название – Литературно-краеведческий музей Константина Бальмонта.

4

Официальная история советского кино началась 27 августа 1919 года, когда Совнарком РСФСР принял декрет «О переходе фотографической и кинематографической торговли и промышленности в ведение Народного комиссариата по просвещению»; впоследствии этот день стал отмечаться как День кино (ныне – День российского кино).

Content

Сергей Капков
Королевы второго плана

Мои великие старухи

Валентина Токарская

Мария Виноградова

О детстве

О ВГИКе

О театре

О режиссерах

О комедиях

Об эпизодах

О мультипликации

О дубляже

О профессии вообще

Мария Скворцова

Капитолина Ильенко

Любовь Соколова

Нина Агапова

Татьяна Панкова

Кира Крейлис-Петрова

Фамилия

Блокада

Учеба

Театр

Кино

Беседы о смешном

Беседы о грустном

Антреприза

Еще немного о кино и не только…

Софья Пилявская

Лилиан Малкина

Эхо ушедшей эпохи

Татьяна Пельтцер

Мария Капнист

Гликерия Богданова-Чеснокова

Елизавета Уварова

Вера Кузнецова

Екатерина Мазурова

Елена Максимова

Екатерина Верулашвили

Список иллюстраций

Автор выражает благодарность

Примечания