Михаил Визель

Пушкин. Болдино. Карантин. Хроника самоизоляции 1830 года

Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов.

А.С. Пушкин. Вольтер

Книга подготовлена при деятельном участии Государственного музея А. С. Пушкина

В оформлении книги использованы изображения, предоставленные Государственным музеем А. С. Пушкина, копии писем, предоставленные ИРЛИ РАН, а также материалы из открытых источников по лицензии creative commons

© Визель М. Я., текст, 2020

© Ерофеева В. А., дизайн, 2020

© Государственный музей А. С. Пушкина, ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом), архив РГДБ, иллюстрации, 2020

© ООО «Бослен», 2020

Плодотворный труд

Не скрою, я немного горжусь, что Михаил Визель когда-то был моим учеником в Литературном институте. Он занимался у меня на семинаре по современной литературе. Свобода общения между преподавателем и студентами была там на грани дружбы. И неизвестно еще, кто у кого больше «учился».

Когда я предложил Михаила Визеля на должность шеф-редактора сайта «Год литературы», я ни секунды не сомневался, что он «это сделает». Потому что фонтан его энергии неистощим. И потому что ответственности, с которой он походит к любой работе, стоит поучиться многим.

Пока мы все сидели на карантине, «империя Визеля», ГодЛитературы. РФ, продолжала работать, как и «Российская газета». Но Михаил ведь не может делать что-то одно. Не может просто «руководить». За время карантина он написал для «Года Литературы» цикл потрясающих материалов, которые теперь выходят отдельной книгой. Письма А. С. Пушкина из Болдина, где он тоже был на холерном карантине.

Мы примерно знаем, что такое Болдинская осень, когда Пушкин, находясь на вынужденном карантине, написал лучшие свои вещи. Были закончены «Евгений Онегин», циклы «Повести Белкина» и «Маленькие трагедии», написана поэма «Домик в Коломне» и 32 лирических стихотворения.

Ну а что еще, казалось бы, ему было делать? Но в это время у Пушкина было немало хлопот. Повисшая на волоске женитьба, раздел земли после получения наследства от отца, издательские дела и, наконец, финансовые проблемы – Пушкин был, мягко говоря, небогат, а будущая женитьба требовала денег и денег. Через письма Пушкина – другу Вяземскому, невесте Гончаровой, «агенту» Плетнёву и другим – Михаил Визель показывает нам не только и не столько Пушкина-творца, у которого перо летит по бумаге, высекая шедевр за шедевром, а Пушкина-человека, у которого много забот, причем таких забот, что Аполлон к священной жертве его требовать как будто вовсе и не должен.

Это большой и плодотворный труд. И в нем есть большой урок – как вести себя на карантине. Хотя ответ очевиден. Просто работать.

Павел Басинский

Вступление автора, объясняющее его замысел

Появление этой книги обусловлено обстоятельствами самыми обыкновенными.

В середине марта 2020 года, когда все журналисты «Российской газеты», включая сотрудников портала ГодЛитературы. РФ, были экстренно переведены на удаленную работу, мне было предложено написать о Пушкине в Болдине. Тема, благородно ограненная уже к тому моменту известными бродскими строками «не выходи из комнаты, не совершай ошибку…» и еще более подходящим к случаю самойловским «Благодаренье богу – ты свободен —/ В России, в Болдине, в карантинé…», напрашивалась. Но я отнесся к редакционному заданию буквально – и за 19 дней, с 17 марта по 4 апреля, написал 19 статей, основанных на пушкинских письмах, отправленных им за три месяца, с 9 сентября по 9 декабря 1830 года. Которые сейчас, дополнив, переработал в книгу.

С десятилетнего возраста, когда мой отец привез из Польши «ленинградское» ПСС Пушкина 1977–1979 годов (советский парадокс – привезти его из заграничной командировки простому техническому интеллигенту оказалось проще, чем достать в Москве), этот желтый десятитомник стал моим излюбленным чтением, отдушиной в отроческие «дни сомнений и тягостных раздумий». Причем цепкая от рождения и еще не перегруженная память позволяла мне запоминать целые страницы наизусть. И когда я, не имея журналистского образования, начал работать журналистом, я понял, что этот десятитомник был моим учебником стилистики. Причем в большей степени это относилось не столько к тому VI – «Критика и публицистика», сколько как раз к тому X – «Письма». Пушкинская ясность без примитивности, непринужденность без панибратства и серьезность без занудства, умение выдерживать свою линию и переключать регистры в зависимости от стоящей задачи проявились в этих письмах, если читать их подряд, в полной мере.

Позже, студентом технического вуза, я внимательно, упиваясь погружением в языковые и бытовые реалии, читал пушкиноведческие монографии и популярные книги, от «Пушкина в жизни» и «Спутников Пушкина» Вересаева до антологии «Поэты пушкинского круга», «Пушкина в 1836 году» Стеллы Абрамович и «Музы и мамоны» Аникина. Не говоря, разумеется, про оказавшиеся доступными позже лотмановские и набоковские комментарии к «Онегину». Но, закончив переводческий семинар Литературного института им. Горького, я никогда не думал о себе как о специалисте по пушкинскому периоду русской литературы.

Пока не грянула самоизоляция.

Экстраординарная ситуация, самим Пушкиным не только пережитая, но и сразу же воспетая («Всё, всё, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья – / Бессмертья, может быть, залог!»), не могла не задать особый настрой.

«В кризис открывается окно возможностей», – говорят во всем мире мотивационные спикеры. «Всякий карантин может обернуться Болдинской осенью», – говорим мы в России. И действительно – если разобраться, это же просто удивительно, как краткая и сугубо хозяйственная поездка в нижегородское имение осенью 1830 года неожиданно стала для 31-летнего Пушкина трехмесячной «творческой командировкой». Как мы помним, с 5 сентября по 1 декабря 1830 года был дописан «Онегин», написаны «Маленькие трагедии» и новаторские (для самого Пушкина и для всей русской литературы) «Повести Белкина», поэма «Домик в Коломне», не говоря про несколько десятков лирических стихотворений. Благодаря чему Болдинская осень вошла в историю как наивысший взлет гения в расцвете сил.

А еще Пушкин писал письма. До нас дошло 19 писем разным корреспондентам – в первую очередь, разумеется, невесте – m-lle Гончаровой, 18-летней Наташе. Но также друзьям и коллегам, в которых он придерживался слога, прямо сказать, неформального. И в нашем распоряжении теперь оказалось что-то вроде переписки в социальной сети, по которому мы можем восстановить: чем именно занимался Пушкин в свою Болдинскую осень? Как она оказалась – Болдинской?

Письма Пушкина и дают понять – как.

«Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная», – писал сам Пушкин. Но мало того: «Вследствие исключительных условий, под влиянием которых эти письма были начертаны, они бросают яркий свет на самый характер Пушкина и дают ключ ко многим последовавшим событиям его жизни», – отзывался уже о его письмах Тургенев.

Еще бы!

Нам сейчас кажется порой, что Пушкину все шло на пользу. Что он мог, как его же собственный Самозванец, самонадеянно воскликнуть: «Всё за меня: и люди и судьба!» Но внимательно почитав эти письма, понимаешь: наблюдение, что человек сам прокладывает свою судьбу, равно справедливо и в эпоху гусиных перьев, и в эпоху соцсетей.

А что, кстати, насчет эпохи соцсетей?

Во время карантина Павел Басинский разослал коллегам-писателям анкету. Содержащую, в частности, вопрос:

Самая продуктивная творческая пора А. С. Пушкина, Болдинская осень 1830 года, пришлась на «холерный карантин». Влияет ли как-то на ваше творчество вынужденная самоизоляция?

Самые яркие фрагменты полученных ответов вы увидите на форзацах книги.

Чуть позже мы узнаем, обернется ли для кого-то самоизолированная и дистанционная весна 2020-го не только несколькими любопытными драматургическими экспериментами, известными как «зум-пьесы», но и новыми «Метелью» или «Пиром во время чумы». Но вот этой книгой – уже обернулась.

11 июля 2020 Московская область, Мельдино

Источники текстов

/Письма Пушкина цитируются по изданию: Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962, воспроизведенному в электронном виде на сайте «Русская виртуальная библиотека» (RVB.ru): https://rvb.ru/pushkin/tocvol9.htm

/Дополнительные материалы цитируются по ЭНИ (электронному научному изданию) «Пушкин» Фундаментальной электронной библиотеки: http://feb-web.ru/feb/pushkin/default.asp

/Все прочие источники текстов, комментариев, а также иллюстративный материал по условиям самоизоляции также найдены онлайн.

/Первоначальная версия книги в виде цикла статей доступна на сайте «Год литературы»: https://godliteratury.ru/pushkin-v-karantine-boldinskaya-osen

/При создании хроники пребывания Пушкина в Болдине использован составленный С. Б. Федотовой «Болдинский календарь 1830 года» из книги: А. С. Пушкин. Болдинские рукописи 1830 года: в 3 т. / Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; авт. – сост. Т. И. Краснобородько, С. Б. Федотова; вступ. ст. С. А. Фомичева; пер. вступ. cт. Д. Хикс. – СПб.: Альфарет, 2013. Т. 1.

Александр Сергеевич Пушкин,

31 год, Москва – Петербург

Александр Пушкин, старший сын небогатого помещика, решает жениться. Он политически неблагонадежен, пять лет из своего 31 года провел в ссылках – но он знаменит, ему платят огромные гонорары, он лично общается с царем, потому что он лучший поэт русской литературы, автор «Цыган», «Песни о вещем Олеге» и «Полтавы» и лирических стихотворений, разлетающихся по всей России. И продолжает выпускать поглавно роман в стихах «Евгений Онегин». Александр добивается от отца, с которым он в натянутых отношениях, раздела имущества и в конце августа 1830 года едет вступать в права владения.

Наталья Николаевна Гончарова,

18 лет, Москва – Калужская губерния

Наталья Гончарова, только что, 28 августа, отметившая 18-летие московская барышня, происходила из семьи фабрикантов-мильонщиков, получивших дворянство лишь в середине XVIII века. Но ко времени детства Наташи огромное состояние, сколоченное на поставках парусины в российский военный флот, было уже промотано ее дедом, слишком усердно подражавшим столбовым аристократам, – и его то ли повредившийся рассудком после травмы головы, то ли просто злоупотребляющий алкоголем единственный сын Николай, отец Наташи, не смог этому воспрепятствовать. Так что кроме строгого воспитания и прекрасного образования, три сестры Гончаровых (еще в семье было три сына) никаким приданым уже не располагали. Но Наташа обладала еще чем-то: удивительной красотой и тактом.

Календарь Болдинской осени /1830 год

/вс около 31 августа

Написав после неприятного разговора с будущей тещей грустное письмо Плетнёву, Пушкин выехал из Москвы…

/ср 3 (?) сентября

…и к вечеру приехал в свое нижегородское родовое поместье Болдино, чтобы размежеваться с отцом.

/вс 7 сентября

Завершает несколько стихотворений: «Аквилон», «Бесы» и «Делибаш».

/пн 8 сентября

Переписывает набело стихотворения «Элегия» («Протекших лет безумство и веселье…») и «Новоселье».

/ не позднее 9 сентября

Пишет «элегическое маленькое предисловие» к трагедии «Борис Годунов».

/вт 9 сентября

Заканчивает повесть «Гробовщик», сразу же на последнем листе рукописи набрасывает план следующей повести – «Станционный смотритель», а также первоначальный список «Повестей Белкина». Сюда же вписывает пословицу игумена Святогорского монастыря Ионы и делает пометку о том, что получено письмо от Н. Н. Гончаровой. Пишет сразу три письма: невесте, ее деду и П. А. Плетнёву.

По-прежнему невеста! / первое письмо

Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, я у ваших ног, чтобы поблагодарить вас и просить прощения за причиненное вам беспокойство. Ваше письмо прелестно, оно вполне меня успокоило. Мое пребывание здесь может затянуться вследствие одного совершенно непредвиденного обстоятельства. Я думал, что земля, которую отец дал мне, составляет отдельное имение, но, оказывается, это – часть деревни из 500 душ, и нужно будет произвести раздел. Я постараюсь это устроить возможно скорее. Еще более опасаюсь я карантинов, которые начинают здесь устанавливать. У нас в окрестностях – Choléra morbus (очень миленькая особа). И она может задержать меня еще дней на двадцать! Вот сколько для меня причин торопиться! Почтительный поклон Наталье Ивановне, очень покорно и очень нежно целую ей ручки. Сейчас же напишу Афанасию Николаевичу. Он, с вашего позволения, может вывести из терпения. Очень поблагодарите м-ль Катрин и Александрин за их любезную память; еще раз простите меня и верьте, что я счастлив, только будучи с вами вместе.

9 сентября. Болдино

Ma bien chère, ma bien aimable Наталья Николаевна – je suis à vos genoux pour vous remercier et vous demander pardon de l’inquiétude que je vous ai causée. Votre lettre est charmante et m’a tout à fait rassuré. Mon séjour ici peut se prolonger par une circonstance tout à fait imprévue: je croyais que la terre que m’a donnée mon père était un bien à part, mais elle se trouve faire partie d’un village de 500 paysans, et il faudra procéder au partage. Je tâcherai d’arranger tout cela le plus vite possible. Je crains encore plus les quarantaines qu’on commence à établir ici. Nous avons dans nos environs la Choléra morbus (une très jolie personne). Et elle pourra m’arrêter une vingtaine de jours de plus. Que de raisons pour me dépêcher! Mes respectueux hommages à Наталья Ивановна, je lui baise les mains bien humblement et bien tendrement. Je vais écrire à l’instant à Афанасий Николаевич. Celui-ci, avec votre permission, est bien impatientant. Remerciez bien Mlles Catherine et Alexandrine pour leur aimable souvenir et encore une fois pardonnez-moi et croyez je ne suis heureux que là où vous êtes.

9 sept., Boldino

Первое же письмо Пушкина из Болдина, хоть и посвящено неожиданно свалившимся на него бюрократическим препонам (выделенную отцом старшему сыну к женитьбе часть недвижимого имущества, оказывается, надо еще межевать и делить), прямо намекает на сложности в отношениях с будущим родственником (Пушкин все лето был вынужден хлопотать перед Бенкендорфом по поручению деда невесты, 70-летнего А. Н. Гончарова) и на опасность оказаться в карантине (действительно реализовавшуюся), лучится радостью, которую один Пушкин умел передать словами на бумаге.

Между тем в самые последние дни августа он выезжал из Москвы в Нижегородскую губернию с тяжелым чувством. Свадьба его, о которой было объявлено во всеуслышание аж 6 мая (после почти годичного сватовства, включившего в себя такой отчаянный жест, как «марш-бросок» в Арзрум летом 1829 года после первого неудачного захода), опять откладывалась. На сей раз – из-за смерти Василия Львовича Пушкина, настигшей его 20 августа, всего на 65-м году жизни. Племянник не мог жениться во время семейного траура, его бы «не так поняли». Да и ему, наверное, самому было бы неприятно – он искренне любил безалаберного дядюшку, некогда, 14 лет назад, набивавшегося к племяннику в «братья» (на Парнасе[1]). И не случайно упомянул о нем в автобиографическом наброске, созданном в мае того же 1830 года, сразу после принятого предложения:

– написал он в сердцах своей конфидентке Е. М. Хитрово.

Но всякое некстати может оказаться кстати: он решил воспользоваться неожиданной заминкой, чтобы войти в права собственности. «Смерть дяди моего, Василья Львовича Пушкина, и хлопоты по сему печальному случаю расстроили опять мои обстоятельства. Не успел я выйти из долга, как опять принужден был задолжать. На днях отправляюсь я в нижегородскую деревню, дабы вступить во владение оной. Надежда моя на Вас одних. От Вас одних зависит решение судьбы моей», – объяснялся он перед отъездом с Афанасием Николаевичем Гончаровым, дедом невесты. Последняя фраза может показаться преувеличением: конечно, Афанасий Николаевич был старшим Гончаровым и, формально, главой рода, но все-таки шел 1830 год, а не 1630-й, так что без его формального благословения, пожалуй, легко можно было бы обойтись. А вот без обещанного им внучке приданого – куда сложнее. Вот Пушкин и хлопотал по его делам и, сдерживаясь, писал почтительные письма.

Правда, уезжая вступать в права собственности, он не был уверен, что сумеет этой собственностью воспользоваться в матримониальных целях: прямо перед отъездом будущая теща в очередной раз устроила «самую нелепую сцену, какую только можно себе представить. Она мне наговорила вещей, которых я по чести не мог стерпеть», – как написал он близкой подруге, княгине Вере Вяземской. Так что «не знаю еще, расстроилась ли моя женитьба, но повод для этого налицо, и я оставил дверь открытой настежь».

Вера Вяземская – достойная пара своего мужа: знатна (урожденная княжна Гагарина), умна, свободна от предрассудков. Что в совокупности сделало ее одним из немногих близких друзей Пушкина из числа женщин. Которой он поверял свои огорчения и любовные неудачи

В подтверждение своих слов Пушкин в самом конце августа прямо написал Наталье:

Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждет в будущем. Если ваша матушка решила расторгнуть нашу помолвку, а вы решили повиноваться ей, – я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить, даже если они будут так же основательны, как сцена, устроенная ею мне вчера, и как оскорбления, которыми ей угодно меня осыпать. Быть может, она права, а не прав был я, на мгновение поверив, что счастье создано для меня. Во всяком случае, вы совершенно свободны; что же касается меня, то заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь.

Можно себе представить, с каким чувством 31-летний Александр подъезжал к вотчине, в которой ему предстояло решать хозяйственные вопросы. Ради чего все это? Ради кого? И неудивительно, что его не отпугнули разговоры о холере, из-за которой уже пришлось раньше времени свернуть традиционную крупнейшую Макарьевскую ярмарку, и о возможных карантинах. Какая теперь разница… Через год в заметке «О холере» Пушкин описал это очень живо:

На дороге встретил я Макарьевскую ярманку, прогнанную холерой. Бедная ярманка! она бежала, как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!

Воротиться казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой.

Макарьевская ярмарка, получившая название от Макарьевского Желтоводского монастыря в 100 км от Нижнего Новгорода, у впадания в Волгу реки Керженец, действовала в 1641–1816 годах и считалась крупнейший в России. После чего, перестав помещаться у стен монастыря, была перенесена в Нижний Новгород, но сохранила название

И вот – первое письмо от невесты! Пусть и написанное под неусыпным присмотром маменьки, оно ясно показало прекрасно умеющему считывать между строк поэту: всё в силе! Его по-прежнему если не страстно любят, то ждут и на него рассчитывают.

Так началась Болдинская осень.

Дом-музей А. С. Пушкина в Болдине.

Художник Б. С. Берендгоф

Лишний будущий родственник / второе письмо

Милостивый государь

Афанасий Николаевич,

Из письма, которое удостоился я получить, с крайним сожалением заметил я, что Вы предполагаете во мне недостаток усердия. Примите, сделайте милость, мое оправдание. Не осмелился я взять на себя быть ходатаем по Вашему делу единственно потому, что опасался получить отказ, не в пору приступая с просьбою к государю или министрам. Сношения мои с правительством подобны вешней погоде: поминутно то дождь, то солнце. А теперь нашла тучка… Вам угодно было спросить у меня совета насчет пути, по которому препроводить Вам к государю просьбу о временном вспоможении: думаю, всего лучше и короче чрез А. X. Бенкендорфа. Он человек снисходительный, благонамеренный и чуть ли не единственный вельможа, чрез которого нам доходят частные благодеяния государя.

Препоручая себя Вашему благорасположению, имею счастие быть с глубочайшим почтением и сердечной преданностию, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга

Александр Пушкин.

9 сентября 1830

С. Болдино

Милостивый Государь

Аѳанасій Николаевичь Изъ письма, которое удостоился я получить съ крайнимъ сожалѣніемъ замѣтилъ я что Вы предпологаете во мнѣ недостатокъ усердія. Примите, сдѣлайте милость, мое оправданіе. Не осмѣлился я взять на себя быть ходатаемъ по Вашему дѣлу, единственно потому что опасался получить отказъ, не впору приступая съ просьбою къ Государю или Министрамъ. Сношенія мои съ правительствомъ подобны вешней погодѣ: поминутно то дождь то солнце. А теперь нашла тучка… – Вамъ угодно было спросить у меня совѣта на щетъ пути по которому препроводить Вамъ къ Государю просьбу о временномъ вспоможеніи: думаю, всего лучше и короче чрезъ А. Х. Бенкендорфа. Онъ человѣкъ снисходительный, благонамѣренный и чуть-ли не единственный вельможа чрезъ котораго намъ доходятъ частныя благодѣянія Государя.

Препоручая себя Вашему благоразположенію, имѣю щастіе быть съ глубочайшимъ почтеніемъ и сердечной преданностію,

Милостивый Государь

Вашъ покорнѣйшій слуга

9 сентября

1830

С. Болдино. Александръ Пушкинъ.

Я писал тебе премеланхолическое письмо, милый мой Петр Александрович, да ведь меланхолией тебя не удивишь, ты сам на это собаку съел. Теперь мрачные мысли мои порассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает – того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина! и более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre à la bouche[2]!

Я писалъ тебѣ премеланхолическое письмо милый мой Петръ Александровичь, да вѣдь меланхоліей тебя неудивишь, ты самъ на это собаку съѣлъ. Теперь мрачныя мысли мои поразсѣялись; приѣхалъ я въ деревню и отдыхаю. Около меня Колера Морбусъ. Знаешь-ли что это за звѣрь? того и гляди что забѣжитъ онъ и въ Болдино, да всѣхъ насъ перекусаетъ – того и гляди что къ Дядѣ Василью отправлюсь а ты и пиши мою Біографію. Бѣдный Дядя Василій! знаешь-ли его послѣднія слова? приѣзжаю къ нему, нахожу его въ забытьи, очнувшись онъ узналъ меня, погоревалъ потомъ помолчавъ: какъ скучны статьи Катенина! и болѣе ни слова. Каково? вотъ что значитъ умереть честнымъ воинымъ <sic>, на щитѣ, le cri de guerre à la bouche!

Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает… Сегодня от своей получил я премиленькое письмо; обещает выйти за меня и без приданого. Приданое не уйдет. Зовет меня в Москву – я приеду не прежде месяца, а оттоле к тебе, моя радость. Что делает Дельвиг, видишь ли ты его? Скажи ему, пожалуйста, чтоб он мне припас денег; деньгами нечего шутить; деньги вещь важная – спроси у Канкрина и у Булгарина.

Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь; соседей ни души; езди верхом сколько душе угодно, пиши дома сколько вздумается, никто не помешает. Уж я тебе наготовлю всячины, и прозы и стихов. Прости ж, моя милая.

9 сентября 1830. Болдино.

Что моя трагедия? я написал элегическое маленькое предисловие, не прислать ли тебе его? Вспомни однако ж, что ты обещал мне свое: дельное, длинное. А цена трагедии, 10 или 12?

Ты неможешь вообразить какъ весело удрать отъ невѣсты да и засѣсть стихи писать. Жена не то что невѣста. Куда! Жена свой братъ. При ней пиши сколько хошь – А невѣста пуще Цензора Щеглова, языкъ и руки связываетъ… Сегодня отъ своей получилъ я премиленькое письмо; обѣщаетъ выдти за меня и безъ приданаго. Приданое неуйдетъ. Зоветъ меня въ Москву – я приѣду непрежде мѣсяца а оттолѣ къ тебѣ, моя радость. Что дѣлаетъ Дельвигъ, видишь-ли ты его. Скажи ему, пожалуйста, чтобъ онъ мнѣ припасъ денегъ; деньгами нечего шутить; деньги вещь важная – спроси у Канкрина и у Булгарина.

Ахъ, мой милый! что за прелесть здѣшняя деревня! вообрази: степь да степь; сосѣдей ни души; ѣзди верьхомъ сколько душѣ угодно, пиши дома сколько вздумается, никто не помѣшаетъ. Ужъ я тебѣ наготовлю всячины, и прозы и стиховъ – Прости-же, моя милая.

9 сент. 1830.

Болдино.

Что моя Трагедія? я написалъ элегическое маленькое предисловіе не прислать-ли тебѣ его? Вспомни однакожъ что ты обѣщалъ мнѣ свое: дѣльное, длинное. А цѣна Трагедіи? 10 или 12?

В пушкинском Болдине не было почтового ящика; приезжая, почтальон привозил и забирал письма. Поэтому, написав единым духом французское письмо невесте, Пушкин в тот же день, 9 сентября, с той же оказией отослал еще два русских письма, прямо противоположные по тону и содержанию: почтительно-холодное – Афанасию Николаевичу Гончарову, и теплое дружеское – своему близкому другу и, говоря современным языком, литературному агенту Петру Александровичу Плетнёву.

Письмо Гончарову для Пушкина совсем не типично и не очень интересно. Будущий внучатый зять вынужден начинать с оправданий:

Из письма, которое удостоился я получить, с крайним сожалением заметил я, что Вы предполагаете во мне недостаток усердия. Примите, сделайте милость, мое оправдание.

Можно представить, как «приятно» было Пушкину его писать! А речь шла о и впрямь хлопотном деле, которым промотавшийся барин нагрузил своего еще только будущего родственника, известного своими связями при дворе, сразу после помолвки. Даже двумя делами. Во-первых, похлопотать о «вспомоществовании» или о ссуде (что, как все понимали, значило практически одно и то же). И, во-вторых, получить разрешение на продажу бронзовой статуи Екатерины II. Она была отлита аж 35 годами раньше по заказу еще отца Афанасия Николаевича, то есть прадеда Наташи, но так и не установлена в фамильном имении – Полотняном Заводе, потому что после смерти Екатерины и воцарения ненавидевшего мать Павла установка ее статуи стала бы прямой фрондой (при этом Пушкин, сам еще не видевший монумента, в письме Бенкендорфу со слов Гончаровых напирает только на его «ужасную уродливость»). Казалось бы – не хотите ставить, так продайте на цветмет, в чем проблема? Проблема в том, что молодой царь Николай, в отличие от брата Александра, прямо объявившего при восшествии на престол, что «при мне всё будет как при бабушке», никак еще не обозначил своего отношения к Екатерине. Не расценят ли такое непочтительное обращение с ее монументом как оскорбление величества?! Кроме того, Афанасий Гончаров боялся потерять отдельно оговариваемое право на установку такой статуи – что было бы равносильно признанию: «Гончаровы – всё».

Пушкин не мог отказать хотя бы потому, что только при благополучном разрешении вопроса о продаже «медной бабушки», как он ее немедленно окрестил (уже думая о «Медном всаднике»?), жених мог рассчитывать на приданое. Но в письме чужому и чуждому человеку вынужден был объяснять особенности парадигмы «поэт и царь» иносказательно:

Сношения мои с правительством подобны вешней погоде: поминутно то дождь, то солнце. А теперь нашла тучка…

Прочитано Афанасием Гончаровым

Тучка прошла, и дело разрешилось, а через два года Афанасий Николаевич умер, успев показать новообретенному внуку себя далеко не с лучшей стороны. «Дедушка свинья, – припечатал Пушкин его через год, уже женатым, в письме Нащокину, – он выдает свою третью наложницу замуж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 – и ничего своей внучке не дает».

Закончив письмо дедушке Гончарову цветистым «Препоручая себя Вашему благорасположению, имею счастие быть с глубочайшим почтением и сердечной преданностию, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга Александр Пушкин», этот самый Пушкин, вероятно, в тот же присест, не вставая, пишет совсем другое письмо – Плетнёву. И вот его-то стоит прочитать внимательно.

Media is the Message – постулирует эффектный слоган ХХ века. Нам, избалованным повсеместной мгновенной связью, письма кажутся невыносимо медленным медиа, убивающим всякую живую эмоцию. Но письмо Пушкина Плетнёву показывает – ничего подобного! Здесь абсолютно живая, человеческая интонация задушевной беседы c близким другом об интимных, домашних делах. Включая совсем уж разговорное «сколько хошь» и веселое «моя милая», обращенное ко взрослому мужчине. Которого автор при этом всё равно называет по имени-отчеству. Никакое «Петя» или «Петруша» было бы здесь немыслимо: Пушкин игрив, но не развязен: грань, которую стоило бы освоить современным насельникам соцсетей! И возникающее – вероятно, неосознанно – эхо «Онегина»:

что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь; соседей ни души…

Прочитано Петром Плетнёвым

– «деревня, где скучал Евгений, была прелестный уголок… Вообрази: я здесь одна…» Пушкин уже думает об «Онегине», он готовится завершить свой затянувшийся почти на восемь лет роман.

Подобно Жуковскому, Петр Плетнёв был тесно связан с царской семьей. В 1830 году он давал уроки русской литературы наследнику, будущему Александру II, и великим княжнам. С 1832 года он станет профессором Санкт-Петербургского университета, а в 1840 году на 21 год – его ректором

Первое издание «Бориса Годунова».

Типография департамента народного просвещения, 1831

И упоминание о «звере» Cholera Morbus («то как зверь она завоет…»), увязанное со смертью дяди. Именно в этом письме Плетнёву Пушкин окончательно оформил легенду о том, что Василий Львович умер «с боевым кличем на устах». Хотя в действительности это было не совсем так: после слов дяди о Катенине племянник сам вышел из комнаты, желая сохранить в памяти именно эти «последние слова». И, конечно, разговоры о деньгах. Деньги вещь важная! Об этом знают, каждый по-своему, и министр финансов Егор (Георг Людвиг) Канкрин, и «король желтой прессы», журналист, автор бестселлеров Фаддей Булгарин. Знает об этом и поэт Пушкин. И поэтому, после предвкушения «наготовить стихов и прозы», прямо спрашивает у Плетнёва, который вообще-то в то время учил русской литературе царских детей, но при этом вел, как настоящий литературный агент (только, в отличие от агента, совершенно бескорыстно), все его дела: по десять или по двенадцать рублей будем продавать «Бориса Годунова»? (И то и другое, заметим, – довольно дорого за небольшую книжку: в 1832 году гораздо бóльшие по размеру «Вечера на хуторе близ Диканьки» стоили у Смирдина 7 р. 50 коп. – впрочем, 23-летний Гоголь тогда еще никому не был известен.) Словно предвосхищая собственный же пассаж из «Египетских ночей»:

Итальянец умолк… Чарский молчал, изумленный и растроганный.<…>

Неприятно было Чарскому с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика; но он очень хорошо понимал житейскую необходимость и пустился с итальянцем в меркантильные расчеты.

Конечно, отношения Пушкина с Плетнёвым – совсем иные, чем Импровизатора (его прототипы – реальные импровизаторы Франческо Джанни и Томмазо Згриччи) с Чарским. Едва ли бы Чарский понял, «как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать». А Пушкин именно этим и занялся.

/пт-пн 10–13 (?) сентября

Работает над «Сказкой о медведихе».

/чт 11 сентября

Подает прошение в Сергачский уездный суд о вводе во владение имением в сельце Кистеневе. Сам текст документа написан болдинским дворовым П. А. Киреевым. Ему же Пушкин выдает доверенность на ведение дела.

/сб 13 сентября

Завершает работу над «Сказкой о попе и о работнике его Балде».

/вс 14 сентября

Заканчивает повесть «Станционный смотритель».

/вт 16 сентября

Пушкин вступает во владение частью «сельца Кистенева Тимашево тож». Прибывший для этого «на место» дворянский заседатель Сергачского земского суда Д. Е. Григорьев берет у Пушкина расписку в принятии имения и принимает у крестьян присягу «быть в полном повиновении и послушании» у нового помещика.

Демократия и крестьянский вопрос / письмо без номера

Кистеневские крестьяне – Пушкину

Государь

Алѣксандръ Серьгеевичь,

Просимъ васъ Государь вътомъ что вы таперя нашъ господинъ, имы вамъ съусердиемъ нашимъ будемъ повиноваться, ивыполнять въточности ваши приказанїи, но только вътомъ просимъ васъ Государь, зделайте великую снами милость, изъбавьти насъ отъ нынешняго правления, априкажите выбрать намъ своего начальника, иприкажите ему, имы будемъ все исполнять ваши приказанїи,

Государь

Александр Серьгеевич,

Просим вас государь в том что вы таперя наш господин, и мы вам с усердием нашим будем повиноваться, и выполнять в точности ваши приказания, но только в том просим вас государь, зделайте великую с нами милость, избавьти нас от нынешнего правления, а прикажите выбрать нам своего начальника, и прикажите ему, и мы будем все исполнять ваши приказании <…>

Отправив 9 сентября три совершенно разных письма: дружеское, любовное и деловое, Александр Сергеевич эпистолярно замолкает на три недели – до 29 сентября. И, видимо, поначалу – не потому, что почтальон не смог прорваться через холерные карантины, они появились позже. А потому, что был очень занят. Но вовсе не сочинительством. То есть, разумеется, был, – но в «фоновом режиме». А в «основном режиме» занимался тем же, чем в той же ситуации занимался его пародийный сниженный «альтер эго» – безымянный автор задуманной в Болдине же «Истории села Горюхина»: «Около трех недель прошло для меня в хлопотах всякого роду – я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками». То есть – вступал в права наследства, оформлял права собственности, размежевывался с отцом – и решал крестьянский вопрос.

Из рукописи «История села Горюхина».

Рисунок А. С. Пушкина на титульном листе

В чем он заключался в данном конкретном случае – видно из дошедшего до нас любопытнейшего письма, правильнее сказать – челобитной, поданной крестьянами Кистенева молодому барину.

В первую очередь, конечно, в нем обращает на себя внимание «фонетическое» правописание – плод усилий местного грамотея: «Серьгеевич», «таперя», «избавьти». Как тут не вспомнить ту же «Историю села Горюхина», в которую Пушкин явно ввел автобиографические элементы:

Язык горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русский. Он исполнен сокращениями и усечениями – некоторые буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими. Однако ж великороссиянину легко понять горюхинца, и обратно.

Но содержание в этом коротком письме еще интереснее формы. Речь здесь идет ни более ни менее – о том, чтобы установить в Кистеневе демократию: мужики почтительно просят барина позволить им самим выбрать себе старосту вместо существующего «внешнего управления».

За 15 лет до того, как Пушкин лично вплотную столкнулся с вопросом крестьянского народовластия, подобную же проблему должен был решать другой молодой и образованный дворянин – Николай Ростов из «Войны и мира», по необходимости сократить расходы переехавший в деревню. И, как мы помним, граф-кавалерист с привычкой «распускать руки» проявил себя истинным демократом. И прямо-таки гениальным управленцем:

Принимая в управление имение, Николай сразу, без ошибки, по какому-то дару прозрения, назначал бурмистром, старостой, выборным тех самых людей, которые были бы выбраны самими мужиками, если б они могли выбирать, и начальники его никогда не переменялись.

Вспоминается подмеченный наделенным ни на что не похожим чувством юмора М. Л. Гаспаровым парадокс:

П. Богатырева спросили, какой был Н. Трубецкой. Он расплылся и сказал: «Настоящий аристократ!» А в чем это выражалось? Он подумал и сказал: «Настоящий демократ!»

Николай Ростов был именно таковым; но все-таки это герой романа, созданного полвека спустя после описываемых событий (т. е. уже после отмены крепостного права) автором, годящимся Пушкину в сыновья не только в литературном, но и в самом точном хронологическом смысле: их разница в возрасте – 29 лет, Лев Николаевич Толстой всего на четыре года старше первой дочери Пушкина Марии – той самой, некоторые биографические и портретные черты которой он впоследствии придаст Анне Карениной. Но это все произойдет гораздо позже. Сам же реальный Александр Пушкин в 1830 году отнесся к идее мужицкого народовластия с куда меньшим энтузиазмом, чем романный Николай Ростов. И в предисловии к «Повестям Белкина», созданным, как мы помним, именно в этот приезд, объяснил причину вполне:

Вступив в управление имения, Иван Петрович, по причине своей неопытности и мягкосердия, в скором времени запустил хозяйство и ослабил строгой порядок, заведенный покойным его родителем. Сменив исправного и расторопного старосту, коим крестьяне его (по их привычке) были недовольны, поручил он управление села старой своей ключнице, приобретшей его доверенность искусством рассказывать истории. Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись; ими выбранный староста до того им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки.

Любопытно, что Иван Петрович, в сущности, сделал ровно то же, что и Онегин семью годами ранее, во II главе романа, написанной в 1823 году:

В своей глуши мудрец пустынный,

Ярем он барщины старинной

Оброком легким заменил;

И раб судьбу благословил.

Но Онегин богат, холост и при этом совершенно чужд имению, в котором проживает, – оно досталось ему «всевышней волею Зевеса» от дяди. Сам Пушкин семь лет спустя – в совсем другом положении, чем его любимый герой. Он живет своим литературным трудом, он собирается жениться, а Болдино и прилегающая к нему Кистеневка – его наследственная вотчина. В которой он доселе не бывал, но с которой он связан кровно, в самом прямом смысле. Еще в 1826 году Пушкин пишет из Михайловского Вяземскому в его подмосковное Остафьево довольно сконфуженное и откровенное письмо:

Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи).

Петр Вяземский был старше Пушкина на семь лет. Это немного, особенно учитывая рано обнаружившееся дарование младшего друга, но между ними пролег водораздел Отечественной войны 1812 года, в которой Вяземский, в отличие от Пушкина, успел принять участие

Так что в Болдине у Пушкина есть в прямом смысле слова родные люди – и мы не знаем, сколько именно, потому что, как он справедливо пишет в том же письме, «потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах». Зато мы знаем, что в этот же свой приезд он подпишет вольную «милой и доброй девушке» Ольге Калашниковой. Впрочем, окончательный ее выход из крепостного состояния затянется на полгода, до мая 1831 года – Александру пришлось заручиться согласием матери, чьей крепостной в Михайловском она формально была. Можно представить тяжелый разговор, который пришлось вынести женатому сыну…

Но именно потому, что Болдино для Пушкина не актив, а малая родина, проект мужицкого самоуправления никакого дальнейшего развития не получил. Пушкину некогда, да и не по интересам было «строить демократию» – ему надо было скорее закрыть вопрос и заняться своим настоящим делом – писать.

/чт 18 сентября

Завершена работа над главой «Онегина», которая должна была по первоначальному плану стать восьмой («Путешествие Онегина по России»).

/пт 19 сентября

Едет в Сергач к секретарю уездного суда для оформления доверенности П. А. Кирееву на ведение наследственных дел в нижегородской палате гражданского суда.

/сб 20 сентября

Заканчивает повесть «Барышня-крестьянка»; продолжает работу над стихотворениями «Монастырь на Казбеке» и «Кавказ».

/вс 21 сентября

Перебеляет стихотворения «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» и «К бюсту завоевателя».

/чт 25 сентября

Петр Киреев подает в нижегородскую палату гражданского суда прошение «10 класса Александра Сергеева Пушкина о даче ему на имение, состоящее Сергачской округи в сельце Кистеневе Тимашево тож, свидетельства» для представления в московский опекунской совет; в тот же день «оное прошение с доверенностию» отдано «в повытье»…Сам Пушкин тем временем завершает восьмую (девятую по первоначальному плану) главу «Евгения Онегина».

/ после 25 сентября

Работает над 15–17-й и шифрованными строфами десятой главы «Евгения Онегина» до 19 октября. Работает над строфой XXXVII восьмой главы «Евгения Онегина» (до 31 октября). Работает над стихотворениями «Опять увенчаны мы славой…» и «Восстань, о Греция, восстань…», а также строфой IX восьмой главы «Евгения Онегина» (до ноября).

/пт 26 сентября

Пушкин составляет план издания «Евгения Онегина» в девяти главах, распределенный на три части. И завершает работу над стихотворением «Ответ анониму»[3] («О, кто бы ни был ты, чье ласковое пенье…»).

/ не позднее 29 сентября

Пушкин произносит своим крестьянам «проповедь» о холере.

Проповедь о холере и московская метафизика / четвертое письмо

Сейчас получил письмо твое и сейчас же отвечаю. Как же не стыдно было тебе понять хандру мою, как ты ее понял? хорош и Дельвиг, хорош и Жуковский. Вероятно, я выразился дурно; но это вас не оправдывает. Вот в чем было дело: теща моя отлагала свадьбу за приданым, а уж, конечно, не я. Я бесился. Теща начинала меня дурно принимать и заводить со мною глупые ссоры; и это бесило меня. Хандра схватила, и черные мысли мной овладели. Неужто я хотел иль думал отказаться? но я видел уж отказ и утешался чем ни попало. Все, что ты говоришь о свете, справедливо; тем справедливее опасения мои, чтоб тетушки, да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой жене моей пустяками. Она меня любит, но посмотри, Алеко Плетнёв, как гуляет вольная луна, etc. Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим. Доселе он я – а тут он будет мы. Шутка!

Сей часъ получилъ письмо твое и сей часъ-же отвѣчаю. Какъ-же нестыдно было тебѣ понять хандру мою, какъ ты ея понялъ? Хорошъ и Дельвигъ, хорошъ и Жуковскій. Вѣроятно я выразился дурно; но это васъ неоправдываетъ. Вотъ въ чемъ было дѣло: Теща моя отлагала свадьбу за приданымъ, а ужъ конечно не я. Я бѣсился. Теща начинала меня дурно принимать и заводить со мною глупыя ссоры; и это бѣсило меня. Хандра схватила [меня] и черныя мысли мной овладѣли. Не ужъ то я хотѣлъ иль думалъ отказаться? но я видѣлъ ужъ отказъ, и утѣшался чѣмъ ни попало. Все что ты говоришь о свѣтѣ справедливо; тѣмъ справедливѣе опасенія мои чтобъ тетушки да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой женѣ моей пустяками. Она меня любитъ, но посмотри, Алеко Плетнёвъ, какъ гуляетъ вольная луна, etc. Баратынскій говоритъ что въ женихахъ щастливъ только дуракъ; А человѣкъ мыслящій безпокоенъ и волнуемъ будущимъ. Доселѣ онъ [одинъ] я – а тутъ онъ будетъ мы. Шутка!

Оттого-то я тещу и торопил; а она, как баба, у которой долог лишь волос, меня не понимала да хлопотала о приданом, черт его побери. Теперь понимаешь ли ты меня? понимаешь, ну, слава богу! Здравствуй, душа моя, каково поживаешь, а я, оконча дела мои, еду в Москву сквозь целую цепь карантинов. Месяц буду в дороге по крайней мере. Месяц я здесь прожил, не видя ни души, не читая журналов, так что не знаю, что делает Филипп и здоров ли Полиньяк; я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не стоишь ты этого подарка. Прощай, душа моя; кланяйся от меня жене и дочери.

Отъ того-то я тещу и торопилъ; а она, какъ баба у которой дологъ лишь волосъ, меня не понимала да хлопотала о приданомъ, чортъ его побери. Теперь понимаешь-ли ты меня? понимаешь, Ну, слава Богу! Здраствуй, душа моя, какого поживаешь, а я – оконча дѣла мои ѣду въ Москву сквозь цѣлую цѣпь карантиновъ – Мѣсяцъ буду въ дорогѣ по крайнѣй мѣрѣ. Мѣсяцъ я здѣсь прожилъ невидя ни души, не читая журналовъ такъ что не знаю что дѣлаетъ Филипъ [Августъ] и здаровъ-ли Полиньякъ; я бы хотѣлъ переслать тебѣ проповѣдь мою здѣшнимъ мужикамъ о холерѣ; ты бы со смѣху умеръ, да нестоишь ты этаго подарка. Прощай, душа моя; кланяйся отъ меня женѣ и дочери.

День 9 сентября, когда почтальон привез приехавшему улаживать дела помещику Пушкину долгожданную весточку от невесты и увез от него три письма, оказался примечателен для сочинителя Пушкина еще одним важнейшим (как вскоре выяснилось) событием: именно этим днем помечено в рукописи окончание «Гробовщика» – первой и самой мрачной из будущих «Повестей Белкина», написанных как раз в Болдине. Более того: на конечном листе рукописи стоит пометка о полученном от Натальи Гончаровой письме. И это неслучайное, как всегда у Пушкина, совпадение, рискнем предположить, во многом определило то, какой стала повесть в окончательном виде. То есть, пожалуй, – какими стали все «Повести Белкина», заложившие, да простят нас читатели за слог школьного учебника, главную линию реалистической русской прозы.

Между тем ничто не предвещало. Потому что начинался «Гробовщик» самым романтическим, нереалистическим образом. Связь готического «Гробовщика» с написанным в те же дни, в самом мрачном расположении духа, стихотворением «Бесы», очевидна:

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

Или, добавил Пушкин уже в прозе, к гробовщику на новоселье явились…

Связь «Гробовщика» с семейными обстоятельствами самого Пушкина менее заметна – особенно немосквичу, – но не менее красноречива уже в первой фразе повести:

Последние пожитки гробовщика Адрияна Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом.

На Старой Басманной, как мы помним, только что умер дядюшка Василий. Шестью годами ранее там же, в собственном доме, умерла его тетка Анна Львовна. Да и сам Александр родился там же, в Лефортове, и крещен в Елоховском Богоявленском соборе. Так что Пушкин мог считать Басманную часть своей малой родиной. В черновиках гробовщик Адриян Прохоров имеет и отчество: Симеонович. То есть АСП. Как и сам Пушкин… А первый свой гроб Адриян продал в 1799 году – когда родился Пушкин.

Разгуляй, вид со Старой Басманной, от дома Василия Пушкина. Практически не изменился до настоящего времени. Справа – дворец Мусина-Пушкина, очень дальнего родственника Пушкиных. Именно в этом дворце в 1812 году сгорела единственная рукопись «Слова о полку Игореве». В глубине – собор Богоявления в Елохове, где Александра крестили (хотя в то время храм выглядел куда скромнее)

На Никитской же стояла городская усадьба Гончаровых[4]. Так что переезд с Басманной на Никитскую для Пушкина символически обозначал переезд из родительского дом в семейный.

Немудрено, что, уехав в Болдино в состоянии неопределенности, с, как ему казалось тогда, расстроившейся свадьбой, Пушкин «нагнал чертей»: ох, АСП, боком тебе выйдет этот переезд!

Усадьба Гончаровых на Большой Никитской (не сохранилась, № 48–50 по современной нумерации)

Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему его воображение и наконец купленному им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце его не радовалось.

Но Наташа прислала с Никитской «премиленькое письмо» – и страхи рассеялись. Загробная жуть оказалась просто тяжелым сном:

– Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца, воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили. – Ой ли! – сказал обрадованный гробовщик. – Вестимо так, – отвечала работница. – Ну, коли так, давай скорее чаю да позови дочерей.

Последняя короткая фраза – «да позови дочерей» – оказалась пророческой: до конца дней Пушкину пришлось иметь дело не только с Наташей, но со всеми тремя сестрами Гончаровыми – дочерьми с Никитской. Об этом сам Пушкин пока еще не знал. И первое его после длительного молчания письмо другу Плетнёву наполнено той же грубоватой бесхитростной радостью освобождения от тягостного морока.

Плетнёв явно получил мрачное письмо из Москвы от 31 августа и не успел получить ликующее письмо от 9 сентября – но любо-дорого посмотреть, как Пушкин, словно опытный блогер, восстанавливающий тред, одной фразой подхватывает нить и сшивает разошедшиеся края переписки. И, только объяснившись и «доругавшись», в середине письма «спохватывается»: «Здравствуй, душа моя, каково поживаешь?» А чего стоит супрематическая фраза:

– достойная футуристов и обэриутов?

Между тем под нарочито «заумной» авангардной фразой Пушкина скрывается вполне серьезное волнение:

Я женюсь, то есть я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством.

Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?

Фрагмент, из которого взята эта фраза, написан в мае 1830 года, сразу после помолвки. И снабжен примечанием «с французского». Да только уж какой тут французский. Пушкин «отстраняется», объективизирует собственные переживания, потому что ему странно, что теперь «я – он», то есть жених, без пяти минут муж. «Молодые люди начинают со мной чиниться: уважают во мне уже неприятеля». Есть от чего загрустить… Мало ли сам Пушкин одолел сих уважаемых неприятелей, то есть наставил рогов мужьям?! И пассаж из «Цыган», на который Пушкин только намекает, потому что адресат знает его не хуже самого автора, – тоже спокойствия не добавляет:

Утешься, друг: она дитя.

Твое унынье безрассудно:

Ты любишь горестно и трудно,

А сердце женское – шутя.

Взгляни: под отдаленным сводом

Гуляет вольная луна;

На всю природу мимоходом

Равно сиянье льет она.

Заглянет в облако любое,

Его так пышно озарит —

И вот – уж перешла в другое;

И то недолго посетит.

Кто место в небе ей укажет,

Примолвя: там остановись!

Кто сердцу юной девы скажет:

Люби одно, не изменись?

Утешься!

Цыганский табор.

Рисунок А. С. Пушкина

Легко было предлагать утешиться романтическому бунтарю Алеко, кочующему по вневременнóй Бессарабии! Реальному Александру в прозаическом 1830 году утешиться было бы гораздо сложнее. Поэтому ему нужно скорее в Москву, к своей юной невесте, пока она действительно сердцем не «перешла в другое место».

В Москву! В Москву!

Но, рвясь в Москву, Пушкин все-таки не забывает напомнить про свое известное Плетнёву пари с Вяземским: будет ли казнен свергнутый в ходе французской Июльской революции 1830 года и схваченный при попытке бегства, спровоцировавший своими неадекватными действиями саму эту революцию премьер-министр герцог Жюль де Полиньяк? Пушкин ставил на то, что будет, но, к счастью, проиграл: казнь была заменена на пожизненное заключение, но и оно еще при жизни Пушкина, в 1836 году, оказалось заменено высылкой из страны. И, в качестве cup de grace, или, как сказали бы в эпоху рэп-батлов, панчлайном хвастается перед другом дебютом в непривычном амплуа проповедника.

Судьба герцога де Полиньяка может служить грозным предупреждением политикам-консерваторам, уверенным, что на дружный вопль «перемен!» можно безнаказанно плевать сколь угодно долго. Любопытно, что его сын Эдмон тоже вошел в историю – но как утонченнейший эстет-декадент, композитор-импрессионист. Что для детей реакционеров тоже не редкость

Он не стал доверять это бумаге, надеясь вскорости поведать об этом новом «скилле» Плетнёву лично. Но до нас дошел пересказ воспоминания об этом примечательном событии, которое приводит Вересаев в книге «Пушкин в жизни»:

«Что же вы делали в деревне, А. С-ч? – спрашивала Бутурлина. – Скучали?» – «Некогда было, Анна Петровна. Я даже говорил проповеди». – «Проповеди?» – «Да, в церкви, с амвона, по случаю холеры. Увещевал их. – И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать так же, то вас будут сечь. Аминь!»

Неудивительно, что Пушкин не решился доверить свои опыты на ниве богословия почтовой бумаге. В апреле 1824 года одной фразы об «уроках чистого афеизма» из вскрытого письма Кюхельбекеру (или Вяземскому) оказалось достаточно, чтобы ссылка в провинциальную, но оживленную Одессу, которую он отбывал с устрицами и шампанским, заменилась высылкой в глухое псковское Михайловское. Что ж говорить о такой «проповеди»!

Наверное, петербуржскому интеллектуалу чуднó было оказаться вдруг в роли патриархального барина, отца своих крестьян, который не только распоряжается их жизнями, но и окормляет духовно. Но —

…много

Переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я…

Тем более что болдинская Успенская церковь, заложенная еще при дедах Пушкина, высится буквально за забором барской усадьбы. Так что новоявленный помещик мог, фигурально выражаясь, отправиться проповедовать в халате и туфлях: дело обыденное, домашнее.

/пн-вт 29–30 сентября

Пушкин посещает княгиню Голицыну, чтобы точнее узнать, как выбираться из карантинов.

«Медная бабушка» и французский outchitel / пятое письмо

Я уже почти готов сесть в экипаж, хотя дела мои еще не закончены и я совершенно пал духом. Вы очень добры, предсказывая мне задержку в Богородецке лишь на 6 дней. Мне только что сказали, что отсюда до Москвы устроено пять карантинов, и в каждом из них мне придется провести две недели, – подсчитайте-ка, а затем представьте себе, в каком я должен быть собачьем настроении. В довершение благополучия полил дождь и, разумеется, теперь не прекратится до санного пути. Если что и может меня утешить, то это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы; представьте себе, насыпи с обеих сторон, – ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью, – зато пешеходы идут со всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами. Будь проклят час, когда я решился расстаться с вами, чтобы ехать в эту чудную страну грязи, чумы и пожаров, – потому что другого мы здесь не видим.

Me voici sur le point de me mettre en voiture, quoique mes affaires ne soient pas terminées et je suis déjà tout découragé. Vous êtes bien bonne de ne promettre qu’un délai de six jours à Богородецк. On vient de me dire qu’il y a cinq quarantaines établies depuis ici jusqu’à Moscou, et que dans chacune il me faudra passer 14 jours, comptez un peu et puis imaginez quelle chienne d’humeur je dois avoir. Pour surcroît de bonheur la pluie a commencé et comme de raison pour ne plus finir qu’au commencement du traînage. Si quelque chose peut me consoler, c’est la sagesse avec laquelle les routes sont pratiquées d’ici à Moscou: figurez-vous un parapet de chaque côté, point de fossé, point d’issue pour l’eau; ce qui fait que la route est une boîte à boue. En revanche les piétons vont très commodément sur des trottoirs bien secs et se moquent des voitures embourbées. Que maudite soit l’heure où je me décidais à vous quitter pour arriver dans ce beau pays de boue, de peste et d’incendie – car nous ne voyons que ça.

А вы что сейчас поделываете? Как идут дела и что говорит дедушка? Знаете ли, что он мне написал? За Бабушку, по его словам, дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за этого тревожить ее уединение. Стоило подымать столько шума! Не смейтесь надо мной, я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами – не отвратительнейшая ли это насмешка, какую только могла придумать судьба? Мой ангел, ваша любовь – единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней все мое счастье. Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии 500 верст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы. Прощайте же, мой ангел. – Сердечный поклон Наталье Ивановне; от души приветствую ваших сестриц и Сергея. Имеете ли вы известия об остальных?

30 сентября

Que faites vous en attendant? comment vont les affaires et que dit le Grand-Papa? Savez-vous ce qu’il m’a écrit? la Grand’maman ne vaut, dit-il, que 7000 r. et cela ne vaut pas la peine de la déranger dans sa retraite. Ça valait bien la peine de faire tant d’embarras! Ne vous moquez pas de moi, car j’enrage. Notre mariage semble toujours fuir devant moi, et cette peste avec ses quarantaines n’est-elle pas la plus mauvaise plaisanterie que le sort ait pu imaginer. Мой ангел, votre affection est la seule chose de ce monde qui m’empêche de me pendre à la porte cochère de mon triste château (où par parânthèse mon ayeul avait fait pendre un français, un Outchitel, un Abbé Nicole dont il était mécontent), conservez-la moi, cette affection, et croyez que tout mon bonheur est là. Me permettez-vous de vous embrasser? ça ne tire pas à conséquence à 500 verstes de distance et à travers cinq quarantaines. Ces quarantaines ne me sortent pas de la tête. Adieu donc, mon ange. Mes tendres hommages à Наталья Ивановна; je salue de tout mon cœur vos sœurs et Mr Serge. Avez-vous des nouvelles des autres?

30 sept.

К величайшей досаде пушкинистов, до нас не дошло писем Натальи Николаевны Пушкину – мужу и жениху, кроме французской приписочки к письму матери, адресованному ее зятю из Яропольца в 1834 году. Весь остальной корпус исчез. При этом непонятно – то ли она сама уничтожила его, то ли завещала уничтожить сыну Александру (Александровичу), то ли они погибли в 1919 году при пожаре в его доме, то ли (самая авантюрная версия) письма были просто без особого шума вывезены внуками Пушкина в эмиграцию после революции 1917 года и до сих пор хранятся в каком-то частном архиве. Но, прямо сказать, вероятность такого чуда минимальна. Впрочем, эту досаду трудно разделить: помимо филологических или исторических, есть же и этические соображения. А помимо того, рискну сказать – соображения художественные. «Нормальность», то есть заурядность, даже мелочность этих бытовых писем проступила бы особенно резко на фоне эпистолярных шедевров самого Пушкина. Например, этого, 1834 года:

О тебе в свете много спрашивают и ждут очень. Я говорю, что ты уехала плясать в Калугу. Все тебя за то хвалят, и говорят: ай да баба! – а у меня сердце радуется.

Прочитано Натальей Пушкиной

И это не преувеличение. Тургенев, первый редактор пушкинских писем невесте и жене, предварил свою публикацию в журнале «Вестник Европы» (1878, № 1) замечаниями, что, во-первых, избрание его дочерью Пушкина в качестве публикатора он считает «одним из почетнейших фактов моей литературной карьеры», а во-вторых, что «в этих письмах <…> так и бьет струею светлый и мужественный ум Пушкина, поражает прямизна и верность его взглядов, меткость и как бы невольная красивость выражения». Можно даже сказать, что если бы от Пушкина не сохранилось ничего, кроме его писем, уже по ним было бы видно, какой это незаурядный человек.

Это тоже кажется преувеличением. Но почитаем пушкинское письмо от 30 сентября. Ситуация простая, житейская: жених предупреждает невесту, что собирается к ней приехать. И это – последнее «нормальное» письмо, то есть описывающее пока что «нормальную» ситуацию: Пушкин еще думал, что он, конечно, потеряет какое-то время на заставах, но непременно доберется, потому что не нашествие же, оборони Бог, неприятеля снова в России, а он все-таки не государственный преступник.

Примерно как думали мы в начале марта 2020 года.

Прежде чем перейдем к главному, отметим несколько нюансов. Во-первых, дикая история о повешенном учителе – это все-таки скорее легенда. Или по крайней мере поэтическое преувеличение. В «формуляре» (послужном списке, заменявшем тогда дворянам трудовую книжку) Льва Александровича Пушкина (1723–1790) значится, что он «за непорядочные побои находящегося у него в службе венецианина Харлампия Меркадии был под следствием, но по именному указу повелено его, Пушкина, из монаршей милости простить». Так что, как видим, сатира Фонвизина на Простаковых и Скотининых – не такая уж гипербола.

Интересно также, что для обозначения несчастного аббата Николя русский поэт использует записанное латиницей русское слово – Outchitel. И его же три года спустя использовал в «Дубровском». Где описал отношение русского барина к домашнему учителю схожим образом:

Сказывают, что он барин гордый и своенравный, жестокой в обращении со своими домашними, что никто не может с ним ужиться, что все трепещут при его имени, что с учителями (avec les outchitels) он не церемонится и уже двух засек до смерти.

Зачем Пушкин упорно записывает русское слово по-французски? Видимо, чтобы подчеркнуть, что эти les outchitels – не учителя в полном смысле слова, никто из них не настоящий maître или éducateur. Тот же самый мсье Дефорж, чье место занял Дубровский, честно признался ему, что «готовился было не в учителя, а в кондиторы, но мне сказали, что в вашей земле звание учительское не в пример выгоднее…»

Полотняный Завод, усадьба Гончаровых в Калужской губернии. Название говорит о том, на чем сделали состояние предки Гончаровых, а размах дворца – об уровне их притязаний

Выгодность – понятие растяжимое; Дефорж в этой же сцене на почтовой станции прикидывает, что он будет получать три тысячи рублей в год, половину сразу отсылать старушке-матери в Париж, а половину откладывать (поскольку живет в поместье на всем готовом), и в пять лет рассчитывает собрать капитал, с которым в Париже он сможет открыть собственное дело. 1500 х 5 = 7500 – и для Дефоржа это достаточный стимул пять лет жить под страхом позорной смерти! Дед же Натальи Николаевны отказывается продавать хранящуюся у него в сарае в Полотняном Заводе медную статую, потому что за нее дают «всего» семь тысяч, а он рассчитывал на сорок. Возмущение Пушкина – стоило хлопотать! – понятно.

(Увы: он еще не знал, что через пару лет, перевезя статую во двор своей первой петербургской квартиры на Фурштатской, он будет вынужден, после долгих попыток пристроить «бабушку» для украшения далеко не чуждого ни ему, ни ей Царского Села, продать ее всего за три тысячи рублей ассигнациями заводчику Берду… Который через десять лет продаст ее властям Екатеринославля за те же семь тысяч – но уже серебром.)

Менее понятно, почему он, пишущий обычно невесте просто и сердечно, прибегает к такой вычурной гиперболе – «повеситься на воротах зáмка», и почему вообще называет свой деревенский дом манерным словом château. Между тем ответ и здесь лежит на поверхности: у него в голове уже вызревает «Скупой рыцарь». Завершенный в Болдине менее чем через месяц – 23 октября, но опубликованный Пушкиным только в первом номере своего «Современника» в 1836 году, подписанный одним инициалом P. (Pouchkine), да еще и с подзаголовком «Сцены из ченстоновой трагикомедии: The Covetous Knight», хотя у английского поэта Шенстоуна (1714–1763) никакой такой «трагикомедии» нет и близко.

Почему так долго тянул, зачем такая густая дымовая завеса? Да чтобы никто не говорил прямо: «Пушкин свел счеты со скупым отцом!» А только шептали это под рукой. Что поделать,

Уильям Шенстоун, не имеющий никакого отношения к «Скупому рыцарю» (что, возможно, Пушкин и подчеркнул неправильным написанием фамилии) «публика – дура», а Пушкину было необходимо создать вокруг первого номера своего журнала хайп. Хотя едва ли он рассчитывал это сознательно. Просто почувствовал – пора!

Забавно, что в комментариях к «Скупому рыцарю» в полном 10-томном собрании сочинений Пушкина (ГИХЛ, 1959–1962), выложенном на сайт rvb.ru, такая трактовка категорически отвергается:

Вероятнее всего, эта ссылка на иностранный оригинал была сделана Пушкиным, чтобы парализовать возможные сплетни, будто в трагедии отражены тяжелые отношения самого поэта с его отцом, отличавшимся, как известно, скупостью. В действительности в «Скупом рыцаре» нет никаких автобиографических намеков.

Да как же «нет», если в не предназначавшемся, естественно, для печати письме невесте Александр грозится «повеситься на воротах моего печального замка»?

О бедность, бедность!

Как унижает сердце нам она!

Но главное впечатление от этого письма все-таки совсем другое, несмотря даже на жалобы на грязь и собачье настроение. Или, как ни странно, благодаря им. Первая же фраза – «Я уже почти готов сесть в экипаж» – создает ощущение сиюминутности, мгновенности происходящего. Словно перед нами не Александр Сергеевич Пушкин, гусиным пером выводящий буквы чернилами из чернильницы на листе бумаги с водяными знаками, а 31-летний Саша, строчащий послание в «Телеграм» своей Наташе, выйдя на крыльцо в ожидании, что сейчас из гаража выкатят его «телегу». Даже просит позволения «виртуально обнять», словно его послание может донестись мгновенно. Впрочем, оба они понимают, о чем речь. С объятиями у жениха с невестой было далеко не все просто, о чем сам жених прямо и писал в том самом 1830 году:

Когда в объятия мои

Твой стройный стан я заключаю

И речи нежные любви

Тебе с восторгом расточаю,

Безмолвна, от стесненных рук

Освобождая стан свой гибкой,

Ты отвечаешь, милый друг,

Мне недоверчивой улыбкой;

Прилежно в памяти храня

Измен печальные преданья,

Ты без участья и вниманья

Уныло слушаешь меня…

Даже если допустить, что за двести лет значение слова «унылый» несколько изменилось, все равно выглядит оно здесь несколько… обескураживающе. Так что позволение обнять – отнюдь не пустая французская форма вежливости, но насущнейший вопрос. Через несколько лет, уже жене, он напишет еще откровеннее и «осязаемее», чтобы не сказать – чувственнее:

Поцелуй-ка меня, авось горе пройдет. Да лих, губки твои на 400 верст не оттянешь.

Загадочная фраза Гоголя, что Пушкин —

(причем сказанная еще при жизни самого Пушкина, в 1832 году) – неужели намекает как раз на то, что Пушкин предвидел телеграф, телефон и всю нашу дальнейшую дьявольскую телематику, способную мгновенно передавать не только мысли, но и чувства?

В каком-то смысле – да. Образ мышления Пушкина, сама скорость его мысли намного превосходили восприятие современников. Он был мыслями в будущем. Но, увы, – не смог предвидеть будущего на ближайшие несколько недель. Впрочем, может, оно и к лучшему.

/ср 1 октября

От княгини Голицыной Пушкин узнает, что холера распространилась до Москвы. В тот же день работает над стихотворениями «Румяный критик мой, насмешник толстопузый…», «Царскосельская статуя», «[к переводу Илиады]» и «Труд».

/ после 1 октября

Пушкин пытается получить свидетельство на выезд из Болдина и обнаруживает, что въезд в Москву и выезд из нее закрыты.

/чт 2 октября

Начинает работать над полемическими заметками, известными нам как «Опровержение на критики». Этот замысел перерос в другой цикл – «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений», над которым он работает до 4 ноября. В частности – вольно перекладывает эпиграмму П. Пелиссона «Трое глухих», под названием «Глухой глухого звал к суду судьи глухого…»

/сб 4 октября

Работает над стихотворением «Дорожные жалобы». Снова едет в Сергач, чтобы оформить новую доверенность Петру Кирееву на ведение дел в нижегородской казенной палате и подписать «отпускную» для Ольги Калашниковой.

/вс 5 октября

Написано стихотворение «Прощание».

/вс-пт 5–10 октября

Начинает работу над «Домиком в Коломне».

/вт 7 октября

Записывает беловик стихотворения «Паж, или Пятнадцатый год».

/чт 9 октября

Перебелено стихотворение «Я здесь, Инезилья…»

/пт 10 октября

Завершено стихотворение «Румяный критик мой, насмешник толстопузый…» и написаны стихотворения «Отрок» и «Рифма».

/ср-пт 8–10 октября

Получив ответ из Нижнего Новгорода, что за разрешением на выезд из Болдина следует обращаться в город Лукоянов (77 км от Болдина), Пушкин решает переждать карантины в деревне.

Окружной инспектор Пушкин / шестое письмо

Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Во имя неба, дорогая Наталья Николаевна, напишите мне, несмотря на то, что вам этого не хочется. Скажите мне, где вы? Уехали ли вы из Москвы? нет ли окольного пути, который привел бы меня к вашим ногам? Я совершенно пал духом и, право, не знаю, что предпринять. Ясно, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Но не правда ли, вы уехали из Москвы? Добровольно подвергать себя опасности заразы было бы непростительно. Я знаю, что всегда преувеличивают картину опустошений и число жертв; одна молодая женщина из Константинополя говорила мне когда-то, что от чумы умирает только простонародье – все это прекрасно, но все же порядочные люди тоже должны принимать меры предосторожности, так как именно это спасает их, а не их изящество и хороший тон. Итак, вы в деревне, в безопасности от холеры, не правда ли? Пришлите же мне ваш адрес и сведения о вашем здоровье.

L’entrée à Moscou est interdite et me voilà confiné à Boldino. Au nom du ciel, chère Наталья Николаевна, écrivez-moi malgré que vous ne le vouliez pas. Dites-moi où êtes-vous? avez-vous quitté Moscou? y a-t-il un chemin de travers qui puisse me mener à vos pieds? Je suis tout découragé et ne sais vraiment que faire. Il est clair que cette année (maudite année) notre mariage n’aura pas lieu. Mais n’est-ce pas que vous avez quitté Moscou? S’exposer de gaîté de cœur au beau milieu de la peste serait impardonnable. Je sais bien qu’on exagère toujours le tableau de ses ravages et le nombre des victimes; une jeune femme de Constantinople me disait jadis qu’il n’y avait que la canaille qui mourait de la peste – tout cela est bel et bon; mais il faut encore que les gens comme il faut prennent leurs précautions, car c’est là ce qui les sauve et non leur élégance et leur bon ton. Vous êtes donc à la campagne, bien à couvert de la Choléra, n’est-ce pas? Envoyez-moi donc votre adresse et le bulletin de votre santé.

Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза к нам еще не проникла. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная. Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете и как поживает мой друг Полиньяк. Напишите мне о нем, потому что здесь я газет не читаю. Я так глупею, что это просто прелесть. <Что дедушка с его медной бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда ли? Передо мной теперь географическая карта; я смотрю, как бы дать крюку и приехать к вам через Кяхту или через Архангельск? Дело в том, что для друга семь верст не крюк; а ехать прямо на Москву значит семь верст киселя есть (да еще какого? Московского!)> Вот поистине плохие шутки. Я кисло смеюсь, как говорят рыночные торговки. Прощайте, повергните меня к стопам вашей матушки; сердечные поклоны всему семейству. Прощайте, прелестный ангел. Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер людям, которые вас не стоили.

Quant à nous, nous sommes cernés par les quarantaines, mais l’épidémie n’a pas encore pénétré. Boldino a l’air d’une île entourée de rochers. Point de voisins, point de livres. Un temps affreux. Je passe mon temps à griffonner et à enrager. Je ne sais que fait le pauvre Monde, et comment va mon ami Polignac. Ecrivez-moi de ses nouvelles, car ici je ne lis point de journaux. Je deviens si imbécile que c’est une bénédiction. Что дедушка с его медной бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда ли? Передо мной теперь географическая карта; я смотрю, как бы дать крюку и приехать к вам через Кяхту или через Архангельск? Дело в том, что для друга семь верст не крюк; а ехать прямо на Москву значит семь верст киселя есть (да еще какого? Московского!). Voilà bien de mauvaises plaisanteries. Je ris jaune, comme disent les poissardes. Adieu. Mettez-moi aux pieds de Mde votre mère; mes bien tendres hommages à toute la famille. Adieu, mon bel ange. Je baise le bout de vos ailes, comme disait Voltaire à des gens qui ne vous valaient pas.

11 octobre

У Василия Шукшина в маленьком рассказе-сценке 1966 года с длинным названием «Космос, нервная система и шмат сала», состоящем из долгого спора о прогрессе деревенского старика Наума Евстигнеича со своим квартирантом-десятиклассником Юркой, есть и такой поворот:

Юрка вскочил и опять начал ходить по избе.

– Чума раньше была?

– Холера?

– Ну, холера.

– Была. У нас в двадцать…

– Где она сейчас? Есть?

– Не приведи Господи! Может, будет ишо…

– В том-то и дело, что не будет. С ней научились бороться.

Холера, привезенная в Европу из Азии в 1817 году и к 1823 году добравшаяся (не в последнюю очередь благодаря русско- турецким войнам) до южных рубежей России, действительно «была»; то затихая, то снова давая вспышку там и сям, она появлялась на протяжении практически всего XIX века, да и в ХХ веке не оставляла человечество в покое, так что дед Наум был прав: следующая – и, хочется надеяться, последняя – пандемия этой болезни прошлась по миру в 1961–1975 годах. Но здесь интересно другое. В момент спора оба они считают, что холера – в прошлом. Но в разном прошлом. Для 16-летнего Юрки это отвлеченное историческое прошлое, не имеющее к нему лично никакого отношения. Она находится где-то там же, где и поминаемые им крепостное право и академик Павлов. Чума, холера – какая разница. Для Евстигнеича же, которому в середине 1960-х за семьдесят, холера – совершенно конкретный, лично им пережитый ужас. Поэтому он так эмоционально реагирует на отвлеченный (для Юрки) исторический аргумент: «Не приведи Господи!». Это пережитое им лично, а не строка из учебника истории.

Возвращаясь теперь из Алтайского края 1960-х годов в Нижегородскую губернию 1830-х, можно сказать, что для Александра Сергеевича Пушкина такой «перескок» в отношении к холере произошел в период с 30 сентября по 11 октября. В последний день сентября он радостно строчит невесте, чуть ли не вскочив на подножку коляски: «Жди, скоро буду!», а меньше чем через две недели пишет ей совсем в другом тоне: он раздражен, встревожен и не понимает, что дальше делать. В письме 18-летней девушке он, как настоящий мужчина и жених, старается этого особо не показывать; но как настоящему поэту ему это не очень удается:

Затверженный еще в родительском доме Вольтер по-прежнему при нем; но тонкая галантность XVIII века на сей раз мало помогает.

Обратим внимание на фрагмент письма, обозначенный публикаторами угловыми скобками. Эти фразы написаны по-русски. Пушкин впервые позволяет себе в письме невесте не отдельные слова – имена и названия, – а длинный связный пассаж на домашнем, интимном, а не светском языке. Что по понятиям эпистолярного хорошего тона того времени едва ли не равносильно тому, как если бы он, «забывшись», перешел на «ты».

Пушкину отчаянно нужна эмоциональная близость. «Обнимашки», как сказали бы мы сейчас.

Но больше всего поражает начало письма: «Напишите мне, несмотря на то, что вам этого не хочется». Такое «ласковое принуждение» (которое сейчас, пожалуй, просто назвали бы попыткой манипуляции) ожидаешь встретить, скажем, в одном из бесконечных писем Кафки его дистанционной невесте Фелице, которую он и хотел, и боялся, – но не у «солнца русской поэзии»!

Но две недели у Пушкина действительно выдались очень тяжелые.

Он не успел закончить главное дело, ради которого приехал, – заложить только что полученных крестьян в Опекунский совет, – но, прослышав, что кольцо карантинов сжимается, поручил это местному писарю Кирееву (возможно, тому самому, который записал челобитную кистеневских крестьян) и поспешил выехать – «вырваться из окружения». При этом поспешил настолько, что фактически, продолжая использовать военную терминологию, ушел в самоволку.

Это кажется неуместной модернизацией, но дело в том, что по распоряжению министра внутренних дел графа Закревского были не только учреждены внутренние заставы и карантины (решительная мера оказалась малоэффективной, потому что зараза передавалась по воздуху и по воде – что делать, холерные вибрионы были открыты только через четырнадцать лет, а признали их ученые только через пятьдесят!), но всем помещикам «на местах» предписывалось стать «инспекторами» этих карантинов. В том числе, разумеется, и болдинскому помещику Пушкину. Который тем не менее от возложенного поручения уклонился. Или, проще сказать, «откосил».

Вересаев приводит красноречивое воспоминание П. М. Языкова, брата пушкинского приятеля поэта Николая Языкова – то есть человека, с Пушкиным косвенно знакомого.

Явился г. Ульянинов (бывш. лукояновский уездный предводитель дворянства). Во время холеры, рассказывал он между прочим, мне поручен был надзор за всеми заставами со стороны Пензенской и Симбирской губ. А. С. Пушкин в это самое время, будучи женихом, находился в поместьи отца своего в селе Болдине. Я отношусь (в смысле – «пишу официальное отношение». – М. В.) к нему учтиво, предлагая принять самую легкую должность. Он отвечает мне, что, не будучи помещиком здешней губернии, он не обязан принимать должность. Я опять пишу к нему и прилагаю министерское распоряжение, по коему никто не мог отказаться от выполнения должностей. И за тем он не согласился и просил меня выдать ему свидетельство на проезд в Москву. Я отвечал, что, за невыполнением первых моих отношений, свидетельства выдать не могу». Он отправился так, наудалую; но во Владимирской губ. был остановлен и возвратился назад в Болдино.

Очень понятный и современный «дискурс» в отношениях с властями, не правда ли? «Ты со мной не хочешь по-человечески, так и я с тобой не буду по-человечески!»

Но г. Ульянинов не просто так самодурствовал – он понимал, что сам может получить по шапке от начальства:

Граф Арсений Закревский – решительный генерал, но неумелый санитарный врач

Между тем в Лукоянов приехал министр (гр. А. А. Закревский). – «Нет ли у вас из дворян таких, кои уклонились бы от должностей?» – «Все действовали усердно за исключением нашего стихотворца А. С. Пушкина». – «Как он смел это сделать?» – Пушкин получил строгое предписание министра и принял должность.

Если вдуматься, эта ситуация, описанная Вересаевым в книге «Пушкин в жизни», довольно дика: совершенно постороннему человеку, частному лицу, столичному интеллектуалу, заехавшему ненадолго по своим личным делам (не говоря уж про творческие), категорически предписывается на неопределенный срок, пока поветрие не уляжется, бросить все свои дела и стать даже не волонтером, но винтиком бюрократического аппарата – пусть даже и с благой целью.

И впечатление сейчас это производит двоякое. С одной стороны, полезно напомнить: когда мы говорим: «Николаевская Россия», – это не только усы и бакенбарды, золотое шитье мундиров и классические фасады, и даже не только репутация «жандарма Европы», но и вот это: все дворяне считались подданными государя. И были ими не символически, как сейчас англичане – подданные королевы Елизаветы, а совершенно практически: тебя в любой момент могли пустить в дело по разумению начальства. А с другой стороны – как тут не вспомнить нашу добровольно-принудительную самоизоляцию, смешавшую все планы, от привычных заграничных отпусков до давно распланированных громких премьер и больших концертов.

Но мы уже прошли через опыт XX века. И на своей шкуре знаем, чтó такое массоидное сознание. А Пушкин – нет. Хотя сам заметил про «двуногих тварей миллионы» – но явно не применяя к себе. Можно же себе представить, как его, цитирующего мимоходом Вольтеровы любезности, бесили подобные канцелярские «отношения» и отеческие генеральские внушения.

Но, разумеется, ничего этого он не пишет невесте. Лишь почти два месяца спустя, в письме от 2 декабря, признается ей:

В минуту моего выезда, в начале октября, меня назначают окружным инспектором. Я непременно принял бы эту должность, если бы в то же время не узнал, что холера появилась в Москве. Мне стоило большого труда отделаться от инспекторства.

Прочитано Натальей Гончаровой

Но предосудительное оставление рабочего места в экстренной ситуации, как вписали бы в советское время в трудовой книжке напротив выговора, не привело к желаемому результату. Через год, в заметке «О холере», Пушкин смог рассказать об этом с юмором:

Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки и не ездя по соседям. Между тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться о карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что холера в Москве. Страх меня пронял – в Москве… но об этом когда-нибудь после. (Мы уже знаем – в Москве невеста. – М. В.) Я тотчас собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой останавливается: застава!

Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что, вероятно, где-нибудь да учрежден карантин, что я не сегодня, так завтра на него наеду, и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета.

Но доехав до «настоящего» карантина во Владимирской губернии (т. е. проехав больше ста километров!), жених был категорически развернут обратно: проезд по большой дороге полностью закрыт! И ни с чем вернулся в Болдино – в, как мы уже видели, самом подавленном состоянии: только что он принимал решения, строил какие-то планы, и вдруг выясняется, что все его планы не имеют никакого значения и он должен просто сидеть дома и ждать! Было от чего сорваться в письме светской барышне на русский.

Жителям Москвы в марте 2020 года стало очень просто понять своего великого земляка и предшественника. Но не худо бы им вспомнить и другое: Пушкин быстро пришел в себя – то есть в великого творца-труженика. И использовал выпавшую передышку так, что само выражение «Болдинская осень» сделалось нарицательным.

Его пример – другим наука.

Впрочем, и о совете из этого конкретного письма забывать не следует:

…но все же порядочные люди тоже должны принимать меры предосторожности, так как именно это спасает их, а не их изящество и хороший тон.

/вс 12 октября

Пишет первоначальную редакцию повести «Выстрел» с припиской: «(окончание потеряно)».

/вт 14 октября

Завершает «Выстрел».

/ первая половина октября

Работает над стихотворениями «Два чувства дивно близки нам…» и «Моя родословная».

/ середина октября

Набросок начала «Истории села Горюхина» («Если бог пошлет мне читателя…»). В несохранившемся письме А. А. Дельвигу Пушкин сообщает о том, что много написал в деревне и собирается в Москву (мы знаем об этом потому, что 29 октября Дельвиг писал об этом П. А. Вяземскому).

/ не позднее 16 октября

Работа над стихотворениями «Когда порой воспоминанье…», «Моя родословная («Post scriptum»)» и эпиграммой на Ф. Булгарина «Не то беда, Авдей Флюгарин…».

/чт 16 октября

Завершен «Post scriptum» к «Моей родословной» (строфы 1–3, 5). Тем временем дело о прошении в Опекунский совет «решено» 16 октября постановлением «выдать ему, Пушкину, просимое на 200 душ свидетельство под росписку повереннаго его двороваго человека Петра Киреева».

/пт 17 октября

Переписаны набело стихотворения «Заклинание» и «Стамбул гяуры нынче славят…»

/вс 19 октября

Лицейская годовщина. Пушкин уничтожает десятую «декабристскую» главу «Евгения Онегина». И делает об этом пометку на рукописи «Метели».

/пн 20 октября

Заканчивает «Метель».

/чт 23 октября

Завершает работу над «Скупым рыцарем».

/пт 24 октября

Пишет статью «Об Альфреде Мюссе». В этот день попечитель квартала И. И. Пантусов издал приказ о мерах по предупреждению холеры, копия которого была направлена «села Большого Болдина управляющим Елисею Дорофееву и Михайле Калашникову». Последний – отец Ольги Калашниковой.

/вс 26 октября

Переписан набело автобиографический прозаический отрывок «Не смотря на великие преимущества…»; этим же днем помечено окончание трагедии «Моцарт и Сальери».

/ после 26 октября

Работа над стихотворениями «В начале жизни школу помню я…» и «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы».

/ вторая половина октября

Пушкин пишет вступление «От издателя» к «Повестям Белкина», стихотворение «Дельвигу» («Мы рождены, мой брат названый…») и строфу 4 «Post scriptum» к «Моей родословной».

/ конец октября

Пушкин читает «с пером в руке» второй том «Истории русского народа» Н. А. Полевого. В это же время на обороте листа с черновиком строфы XXXVII восьмой главы «Евгения Онегина» составлен план «Истории села Горюхина».

/ не позднее 29 октября

Пушкин отправляет в Москву два письма: П. А. Плетнёву и Н. Н. Гончаровой.

Дельвиг, Годунов и драгоценная память Карамзина / седьмое письмо

Я сунулся было въ Москву, да узнавъ что туда никого не пускаютъ воротился въ Болдино да жду погоды – Ну ужъ погода! Знаю что не такъ страшенъ чортъ якъ его малюютъ; знаю что холера не опаснѣе Турецкой перестрѣлки – да отдаленность, да неизвѣстность – вотъ что мучительно. Отправляясь въ путь писалъ я своимъ чтобъ они меня ждали черезъ 25 дней – Невѣста и перестала мнѣ писать, и гдѣ она, и что она до сихъ поръ не вѣдаю – Каково? то есть, душа моя Плетнёвъ, хоть я и не изъ иныхъ прочихъ, такъ сказать – но до того доходитъ что хоть въ петлю – Мнѣ и стихи въ голову не лѣзутъ, хоть осень чудная, и дождь и снѣгъ и по колѣно грязь. Не знаю гдѣ моя; надѣюсь что уѣхала изъ чумной Москвы, но куда? въ Калугу? въ Тверь? въ Карлово къ Булгарину? ничего незнаю – Журналовъ вашихъ я нечитаю; кто кого?

Я сунулся было в Москву, да узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды. Ну уж погода! Знаю, что не так страшен черт, як его малюют; знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки, да отдаленность, да неизвестность – вот что мучительно. Отправляясь в путь, писал я своим, чтоб они меня ждали через 25 дней. Невеста и перестала мне писать, и где она, и что она, до сих пор не ведаю. Каково? то есть, душа моя Плетнёв, хоть я и не из иных прочих, так сказать, но до того доходит, что хоть в петлю. Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная, и дождь, и снег, и по колено грязь. Не знаю, где моя; надеюсь, что уехала из чумной Москвы, но куда? в Калугу? в Тверь? в Карлово к Булгарину? ничего не знаю. Журналов ваших я не читаю; кто кого?

Скажи Дельвигу, чтоб он крепился; что я к нему явлюся непременно на подмогу зимой, коли здесь не околею. Покамест он уж может заказать виньетку на дереве, изображающую меня голенького, в виде Атланта, на плечах поддерживающего «Литературную газету». Что моя трагедия? отстойте ее, храбрые друзья! не дайте ее на съедение псам журнальным. Я хотел ее посвятить Жуковскому со следующими словами: я хотел было посвятить мою трагедию Карамзину, но так как нет уже его, то посвящаю ее Жуковскому. Дочери Карамзина сказали мне, чтоб я посвятил любимый труд памяти отца. Итак, если еще можно, то напечатай на заглавном листе:

Драгоценной для россиян памяти

Николая Михайловича

Карамзина

сей труд, гением его вдохновенный,

с благоговением и благодарностию посвящает

А. Пушкин

Скажи Дельвигу чтобъ онъ крѣпился; что я къ нему явлюся непремѣнно на подмогу, зимой, коли здѣсь не окалѣю – Покамѣсть онъ уже можетъ заказать виньетку на деревѣ – изображающую меня голинькаго, въ видѣ Атланта, на плечахъ поддерж<ив>ающаго Лит. Газету. Что моя Трагедія? отстойте ее, храбрые друзья! не дайте ея на съѣденіе псамъ журнальнымъ. Я хотѣлъ ее посвятить Жуковскому со слѣдующими словами: я хотѣлъ было посвятить мою Трагедію Карамзину, но такъ какъ нѣтъ уже его, то посвящаю ее Жуковскому. Дочери Карамзина сказали мнѣ чтобъ я посвятилъ любимый трудъ памяти Отца – Итакъ если еще можно то напечатай на заглавномъ листѣ

Драгоцѣнной для РоссіянъПамятиНиколая МихайловичаКарамзина

Сей трудъ Геніемъ его вдохновенный съ благоговѣніемъ и благодарностію посвящаетъ

А. Пушкинъ.

Готовясь к свадьбе, Пушкин стал искать денег не только как помещик, но и как профессиональный писатель. И в первую очередь – решил(ся) наконец разморозить ситуацию с «Борисом Годуновым», написанным еще пять лет назад в Михайловском. Царь, как известно, прочитав трагедию, отнесся к ней в целом благосклонно, но печатать счел нецелесообразным, а предложил переделать в роман наподобие вальтер-скоттова.

Николай I (в молодости). Рисунок А. С. Пушкина

Николай, вероятно, не хотел оскорбить Пушкина, с которым незадолго до этого познакомился лично и прилюдно назвал «умнейшим человеком России». Вполне возможно, что он действительно считал романы Вальтера Скотта образцом для подражания. Не будем забывать, что расцвет литературного творчества эдинбургского адвоката и собирателя древностей пришелся на вторую половину 1810-х годов, когда сам будущий император, родившийся тремя годами раньше Пушкина, был тинейджером (или, если угодно, отроком) – и, как тысячи тинейдежров по всей Европе, он вполне мог зачитываться героическими историями про благородного разбойника Роб Роя и доблестного рыцаря Иванхоэ. Тем более что ни с чтением на иностранных языках, ни с доставкой европейских новинок у него проблем не было. Так что Николай на свой лад действительно хотел помочь Пушкину стать бестселлермейкером.

Но Пушкин оскорбился страшно и наотрез отказался что-либо переделывать, предпочтя, чтобы пьеса просто «зависла». Что было истолковано императором и его помощниками как необъяснимое упрямство и неблагодарность – и тоже совершенно напрасно. Пушкин не упрямился. Просто он предвидел, в какую сторону пойдет развитие русской литературы, и для него сентиментальный романтизм Вальтера Скотта был уже пройденным этапом. В отличие от Николая, который этого никак не мог уразуметь.

Конечно, грустно, когда судьба литературных произведений зависит от людей, ничего в них не понимающих. Но так бывало в России и раньше, и позже. Да и только ли в России? Отличие положения Пушкина от положения, скажем, Пастернака или Бродского состояло в том, что он напрямую мог адресоваться к верховной власти и, главное, рассчитывать на ответ.

Нам это кажется само собой разумеющимся, потому что мы помним блоковское «царствование николаевское, а эпоха-то пушкинская!», то есть царь и поэт для нас равновелики, но для самих современников Пушкина, не знавших, что они живут в пушкинскую эпоху, такой диалог на равных казался странным и даже неприличным. «Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения. Таковые разговоры неприличны, а прения площадные превращаются тотчас в рев и вой голодного зверя». Записывая в следующем 1831 году в дневник свои (до оторопи актуальные) размышления по поводу того, что царь лично отправился усмирять вспыхнувший в военном поселении мятеж, Пушкин, разумеется, едва ли подразумевал под «голосом в толпе» самого себя, дворянина с 600-летним дворянством. Но на консервативных аристократов и замшелых чиновников их диалог производил именно такое впечатление.

Через шесть с половиной лет будущий граф Уваров выговаривал А.А. Краевскому, редактору «Литературного прибавления» к «Русскому инвалиду», опубликовавшему некролог Одоевского на смерть Пушкина, тот самый, где «солнце русской поэзии закатилось»:

Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе?.. «Солнце поэзии»! Помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался… в середине своего великого поприща»! Какое это поприще? Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!..

Конечно, Сергей Семенович Уваров, которого Пушкин выставил на посмешище издевательской эпиталамой «На выздоровление Лукулла» и окончательно прибил летучим «В Академии наук заседает князь Дундук…», Пушкина, мягко говоря, недолюбливал. Но все-таки же министр просвещения, президент Академии наук, переводчик древнегреческих поэтов, член «Арзамаса» в молодости, не солдафон какой-нибудь! – должен был иметь понятие о поэтическом поприще. Что ж говорить о солдафонах настоящих.

Как бы то ни было, летом 1830 года Пушкин обратился к Бенкендорфу с очень вежливой и почтительной, как всегда, но совершенно недвусмысленной просьбой: разрешите уж наконец напечатать «Годунова» каким есть, жениться не на что!

Войдя в положение (или просто утратив к теме интерес), царь велел передать поэту: печатай на свою ответственность. Что во все времена в начальственных устах значило: «Мне это не нравится, но не настолько, чтобы запрещать». И дало Пушкину возможность лишний раз убедиться в справедливости его любимой поговорки: все перемелется, мукá будет.

Так что хлопоты по подготовке к печати «Бориса Годунова» шли у Пушкина параллельно подготовке к свадьбе, и вот это, в отличие от обременительных поручений Гончаровых, были действительно приятные хлопоты! Как мы только что читали, в первом же письме из Болдина, 9 сентября, Пушкин спрашивает у Плетнёва – как там трагедия? И почем продавать будем?

Вильгельм Кюхельбекер. Рисунок А. С. Пушкина в рукописи V главы «Евгения Онегина», 1826

20 октября, уже после неудачной попытки вырваться в Москву, Пушкин неожиданно получает письмо от Кюхельбекера. Однокашник Вильгельм – декабрист, то есть государственный преступник, он по указу императора отправлен вместо Сибири в арестантские роты при Динабургской крепости (ныне Даугавпилс) и письмо передал с оказией.

Для Пушкина это оказалось приятным сюрпризом – уже вторым, связанным с чудаковатым Вильгельмом. Три года назад, 14 октября 1827 года, они совершенно случайно столкнулись в прямом смысле слова на большой дороге, в Боровичах, по пути из Михайловского. Пушкина это так поразило, что он сделал для памяти заметку в дневнике, который вообще-то вел крайне нерегулярно. Заканчивалась она так: «Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, – но куда же?»

Вот, значит куда – в Динабург!

Интересно и то, что до нас дошло описание этой встречи «с противоположной стороны»: рапорт везшего Кюхельбекера фельдъегеря Подгорного. В котором он, в частности, докладывал по инстанции: «…г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег; я в сем ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в С.-Петербург в ту же минуту доложу его императорскому величеству как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег; сверх того, не преминул также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу». То есть снова – поэт и царь…

Само же письмо, как обычно у Кюхли – выспренное, путаное и восторженное. Но – заканчивается неожиданным (неужто в арестантскую роту дошли сведения о скорой печати?) и неожиданно проницательным беглым разбором «Годунова»:

Что, мой друг, твой Годунов? Первая сцена «Шуйский и Воротынский» бесподобна; для меня лучше, чем сцена: «Монах и Отрепьев»; более в ней живости, силы, драматического. Шуйского бы расцеловать: ты отгадал его совершенно.

Его: «А что мне было делать?» рисует его лучше, чем весь XII том покойного и спокойного историографа! Но господь с ним! De mortuis nil, nisi bene. Прощай, друг!

Казнь декабристов. Рисунок А. С. Пушкина в рукописи «Полтавы», 1828

Под «А что мне было делать?» подразумевается развернутая реплика Шуйского, в которой он объясняет Воротынскому, почему не стал никому говорить о своих подозрениях в причастности Годунова к убийству царевича Димитрия:

А что мне было делать?

Все объявить Феодору? Но царь

На все глядел очами Годунова,

Всему внимал ушами Годунова:

Пускай его б уверил я во всем,

Борис тотчас его бы разуверил,

А там меня ж сослали б в заточенье,

Да в добрый час, как дядю моего,

В глухой тюрьме тихонько б задавили.

И здесь с оценкой Кюхельбекера трудно не согласиться. Иное дело – оценка Карамзина как «покойного и спокойного», которого Вильгельм демонстративно не желает обсуждать. «О мертвых ничего, кроме хорошего» – обоим лицеистам прекрасно известно, как на самом деле звучит латинская поговорка. Пушкин не мог ответить давно ему известному чудаку Кюхле лично – но через неделю ответил ему публично. Через очередное письмо.

Дотошные редакторы, готовя к печати в 1941 году 17-томное полное собрание сочинений и писем Пушкина, сделали примечание: строка «Драгоценной для россиян памяти» и слова «и благодарностию» вписаны позднее остального текста. Иными словами – Пушкин написал, посмотрел и решил: нет, недостаточно торжественно, надо усилить.

О прочих сюжетах, появляющихся в этом письме – пожелании Дельвигу крепиться, жалобах на грязь и неизвестности в отношении невесты, у нас будет случай рассказать отдельно, а пока что обратим внимание: дождь, снег, грязь, а «осень чýдная». Значит – «И пальцы просятся к перу, перо к бумаге…»

Но Пушкин не обманывает своего доверенного корреспондента, когда жалуется, что ему «и стихи в голову не лезут». Ему лезет нечто совсем другое.

Что именно – и его друзья, и его читатели скоро узнают.

Пренесчастное животное и ангел / восьмое письмо

Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. Письмо ваше от 1-го октября получил я 26-го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому, что оно шло ровно 25 дней; 2) что вы первого октября были еще в Москве, давно уже зачумленной; 3) что вы не получили моих писем; 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня, видимо, сердитесь, между тем как я пренесчастное животное уж без того. Где вы? что вы? я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, полагая, что его письма, по обыкновению, для меня неинтересны. В чумное время дело другое; рад письму проколотому; знаешь, что по крайней мере жив, и то хорошо. Если вы в Калуге, я приеду к вам через Пензу; если вы в Москве, то есть в московской деревне, то приеду к вам через Вятку, Архангельск и Петербург. Ей-богу не шучу – но напишите мне, где вы, а письмо адресуйте в Лукояновский уезд в село Абрамово, для пересылки в Болдино. Скорей дойдет. Простите. Целую ручки у матушки; кланяюсь в пояс сестрицам.

Милостивая Государыня Наталья Николаевна, я по французски браниться не умѣю, такъ позвольте мнѣ говорить вамъ по русски, а вы, мой Ангелъ, отвѣчайте мнѣ хоть по чухонски да только отвѣчайте. Письмо Ваше отъ 1-го окт. получилъ я 26-го. Оно огорчило меня по многимъ причинамъ во первыхъ потому что оно шло ровно 25 дней. 2) что вы перваго октября были еще въ Москвѣ давно уже зачумленной. 3) что вы не получили моихъ писемъ 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня видно сердитесь между тѣмъ какъ я пренещастное животное ужъ безъ того. Гдѣ вы? что вы? я писалъ въ Москву, мнѣ не отвѣчаютъ – Братъ мнѣ непишетъ, пологая что его письма по обыкновенію, для меня неинтересны – Въ чумное время дѣло другое; радъ письму проколотому; знаешь что по крайнѣй мѣрѣ живъ – и то хорошо. Если вы въ Калугѣ, я приѣду къ Вамъ черезъ Пензу; если вы въ Москвѣ, т. е. въ Московской деревнѣ то приѣду къ Вамъ черезъ Вятку, Архангельскъ и Петербургъ. Ей богу не шучу – но напишите мнѣ гдѣ вы а письмо адресуйте въ Лук: Уѣздъ въ село Абрамово для пересылки въ Болдино. Скорѣй дойдетъ. Простите. Цалую ручки у матушки; кланяюсь въ поясъ сестрицамъ.

Восторгаясь Бродским и Набоковым, мы редко задумываемся о том, что практически все русские классики были билингвами. Только не русско-английскими, а русско-французскими. Они не просто в совершенстве выучили французский, как Гоголь выучил итальянский, а росли на нем с самого раннего детства.

В 2014 году мне выпал случай поговорить об этом с выдающимся французским славистом Жоржем Нивá. Мы встретились на церемонии «Русской премии», предназначавшейся для пишущих по-русски писателей, для которых русский язык не является домашним. И, естественно, беседа наша вертелась вокруг многоязычия и двуязычия. В частности, двуязычия классиков. Я начал так:

Вы – один из тех немногих счастливцев, которые могут сейчас читать «Войну и мир» так, как она была задумана Толстым; скажите: французский язык «Войны и мира» – это действительно аристократический язык начала XIX века или все-таки особый «русский французский», как сейчас есть «китайский английский»?

Жорж Нива. В 2020 году устные воспоминания Жоржа Нива (на русском языке!) собраны Александром Архангельским в книгу «Русофил»

Жорж Нива: Нет, это настоящий аристократический язык XIX века. Может быть, не начала, а середины, того времени, когда Толстой писал свой роман. Вообще-то многие русские писатели пытались писать по-французски. Пушкин, Цветаева… Но я всегда испытываю неловкость, когда их французские тексты публикуют отдельно. Если бы Александр Сергеевич написал только это, он бы не остался в истории. Что же касается Цветаевой – она пишет по-французски так же оригинально, как по-русски. Можно сказать, она рвет язык, и это раздражает по-французски, как раздражает по-русски.

Мы редко задумываемся о том, что практически все русские классики были русско-французскими билингвами. Как вам кажется, отложило ли это отпечаток на то, что и как они писали по-русски?

Михайловское, имение Пушкиных в Псковской области

Жорж Нива: У них было не просто два языка, но и две культуры. У того же Толстого – крестьянская культура Ясной Поляны, в которой он рос, и аристократическая. Эти две культуры были для них как два легких, правое и левое. Он дышал ими одновременно, и это многое объясняет у Толстого. Французский язык оставляет след. Например, в синтаксисе. Когда Толстой начинает размышлять о диалектике свободы и необходимом в истории – мне кажется, что он пишет не по-русски, а по-французски: длинные предложения, сложная латинская грамматика[5].

Сам господин Нива превосходно говорит по-русски и со своим элегантным французским прононсом и седой копной волос мог бы изобразить в кино русского аристократа. Его мнение, может быть, слишком резко очерчено, но, безусловно, основательно. А метафора правого и левого легкого – проста и наглядна.

Мы со школы помним, что Татьяна Ларина «по-русски плохо знала, журналов наших не читала и выражалася с трудом на языке своем родном», но не задумываемся порой, – а как же она в таком случае говорила о самом интимном с няней? Так и говорила – на своем интимном, домашнем языке. Но написать об этом же интимном по-русски Онегину ей было бы так же немыслимо, как заговорить по-французски с няней. И, читая очередное письмо невесте, это стоит держать в голове.

Пушкин так же охотно писал подругам разной степени близости, как и друзьям. Но подругам – исключительно по-французски. (Включая страстные письма Анне Керн.) А тут вдруг – по-русски. И он, конечно, лукавит, ссылаясь на нехватку слов: перерывши отцовскую библиотеку, по-французски он браниться прекрасно умеет. Что заметили еще однокашники-лицеисты, удостоив его не только лестной клички «Француз» (притом что «французами», выросшими с гувернерами, были они все!), но и куда более сомнительного куплетца:

А наш Француз

Свой хвалит вкус

И матерщину порет.

А в бытность свою в Кишинёве в 1821 году Александр так приложил француза Дегильи, уклонившегося от дуэли, что пушкинисты до сих пор разбираются в его колких и при этом заведомо непристойных намеках и ломают голову, как перевести для академических публикаций ключевое выражение jean-foutre: Трус? Дрянь? Свистун? Или еще покрепче?

А перечисляя Вяземскому из Михайловского в 1825 году персонажей «Бориса Годунова», Пушкин сам признается:

Прочие также очень милы; кроме капитана Маржерета, который все по-матерну бранится; цензура его не пропустит.

Прочитано Петром Вяземским

Конечно, это замечание, как и многие фразы из переписки с Вяземским, нельзя понимать буквально – Пушкин как бы переводит в шутку свои опасения о «проходимости» пьесы. Имевшие, как он вскорости мог убедиться, под собой основания. Но уж у него наверняка достало бы французских слов, чтобы не только отпустить изящный комплимент про кончики крыльев, но и выразить свое нетерпение и отчаяние. Тем не менее, вставив в предыдущее письмо несколько русских фраз, на сей раз он, выждав, следующее письмо полностью пишет по-русски. Как бы форсируя перевод их эпистолярного общения не просто в доверительный, но прямо-таки в интимный регистр.

С некоторым неакадемическим приближением рискнем сказать, что он ведет себя, как ведут себя очень нетерпеливые и очень молодые люди на свиданиях: стараются добиться на каждом последующем чуть больше, чем на предыдущем. («Когда в объятия мои твой стройный стан я заключаю…»)

Но все-таки Пушкин – это Пушкин. И его эпистолярные поползновения имеют под собой не только житейские, но и вполне концептуальные литературные основания. Еще пятью годами ранее он писал:

Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны.(О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова. «Московский телеграф», 1825, № 17.)

Татьяна потому-то с такой легкостью строчила по-французски —

– что много раз читала эти выспренные обороты во французских романах. А Пушкину приходится изобретать язык – и, главное, саму интонацию русской эпистолярной интимности хорошего тона чуть ли не впервые. К тому времени дружеская переписка уже (на короткий срок) выделилась в отдельный литературный жанр, внушительным памятником которому остались карамзинские «Письма русского путешественника». Переписка любовная – еще нет.

Наташа, благовоспитанная и, прямо скажем, не особо пылкая барышня (писавшая к тому же под присмотром маменьки), не поддержала жениха и отвечала только по-французски. И Александр снова вернулся к привычным вежливым фразам. А следующее русское письмо напишет ей только через год с лишним, в декабре 1831-го, впервые расставшись с молодой женой. Оно будет начинаться со ставшего хрестоматийным:

Здравствуй, жёнка, мой ангел.

Прочитано Натальей Пушкиной

/ср-чт 29–30 октября

Работает над стихотворением «Обвал».

/чт 30 октября

Со стороны Нижнего Новгорода снято противо- холерное оцепление.

/пт 30 октября – ноябрь

Пушкин пишет «Историю села Горюхина» (в автографе две даты: «31 окт.<ября>» («31» исправлено из «30») и «1 ноябр<я>»).

/ Октябрь – ноябрь

Пушкина посетили помещик А. А. Крылов, окружной комиссар Нижегородской и Симбирской губерний в холерную эпидемию 1830 года, и его писарь С. Я. Ползиков, с которыми Пушкин также встречался у соседей – Новосильцевых в Апраксине и Н. Н. Топорниной в селе Черновском.

/ Октябрь – до 4 (?) ноября

Пишет публицистическую заметку «Что такое дв.<орянство>?..».

/ начало ноября

На обложке рукописи «Истории села Горюхина» Пушкин набрасывает план повести «Н. избирает себе в наперсники Невский проспект…», оставшейся ненаписанной. Впоследствии эта идея ляжет в основу «Невского проспекта» Гоголя.

/пн-вт 3–4 ноября

Работает над трагедией «Каменный гость» и стихотворным «Отрывком» («Не розу Пафосскую…»).

/ не позднее 4 ноября

Пишет, но так и не дописывает статью «О втором томе „Истории русского народа“ Полевого». Получает крайне неблагоприятное письмо от отца.

/вт 4 ноября

Пишет письма Н. Н. Гончаровой и А. А. Дельвигу. Последнему посылает с письмом свою «вассальскую подать» – стихотворения «Поэту», «Ответ анониму», «На холмах Грузии лежит ночная мгла…», «Монастырь на Казбеке» и «Обвал» для альманаха «Северные цветы».

Три пишем, четыре в уме / девятое письмо

Le 9 vous étiez encore à Moscou! mon père me l’écrit; il m’écrit encore que mon mariage est rompu. En est-ce assez pour me pendre? je vous dirai encore qu’il y a 14 quarantaines depuis Лукоянов jusqu’à Moscou. Est-ce bon? Maintenant je m’en vais vous raconter une anecdote. Un de mes amis faisait la cour à une jolie femme. Un jour qu’il vient chez elle, il trouve sur sa table un album qu’il ne connaissait pas – il veut le voir – Madame se jette dessus et le lui arrache; nous sommes quelquefois aussi curieux que vous autres, belles dames. Mon ami employe toute son éloquence, toutes les ressources de son esprit, pour se faire rendre l’album. Madame tient bon; il est obligé d’y renoncer. Quelque temps après cette pauvre petite femme meurt. Mon ami assiste à son enterrement et vient consoler le pauvre mari. Ils fouillent ensemble dans les tiroirs de la défunte. Mon ami aperçoit le mystérieux album. Il s’en saisit, il l’ouvre, il était tout blanc à l’exception d’un seul feuillet où étaient écrits ces 4 mauvais vers du Кавказский пленник:

Не долго женскую любовь

Печалит хладная разлука,

Пройдет любовь, настанет скука

etc…

9-го вы еще были в Москве! Об этом пишет мне отец; он пишет мне также, что моя свадьба расстроилась. Не достаточно ли этого, чтобы повеситься? Добавлю еще, что от Лукоянова до Москвы 14 карантинов. Приятно? Теперь расскажу вам одну историю. Один из моих друзей ухаживал за хорошенькой женщиной. Однажды, придя к ней, он видит на столе незнакомый ему альбом – хочет посмотреть его – дама бросается к альбому и вырывает его. Но мы иногда бываем так же любопытны, как и вы, прекрасные дамы. Друг мой пускает в ход все свое красноречие, всю изобретательность своего ума, чтобы заставить ее отдать альбом. Дама твердо стоит на своем; он принужден уступить. Немного времени спустя бедняжка умирает. Друг присутствует на похоронах и приходит утешать несчастного мужа. Они вместе роются в ящиках покойной. Друг мой видит таинственный альбом – хватает его, раскрывает; альбом оказывается весь чистый за исключением одного листа, на котором написаны следующие 4 плохих стиха из «Кавказского пленника»:

Не долго женскую любовь

Печалит хладная разлука,

Пройдет любовь, настанет скука

и т. д…

Теперь поговорим о другом. Этим я хочу сказать: вернемся к делу. Как вам не стыдно было оставаться на Никитской во время эпидемии? Так мог поступать ваш сосед Адриян, который обделывает выгодныедела. Но Наталья Ивановна, но вы! – право, я вас не понимаю. Не знаю, как добраться до вас. Мне кажется, что Вятка еще свободна. В таком случае поеду на Вятку. Между тем пишите мне в <Абрамово для доставления в Болдино> – ваши письма всегда дойдут до меня.

Прощайте, да хранит вас бог. Повергните меня к стопам вашей матушки.

4 ноября

Поклон всему семейству.

Maintenant parlons d’autre chose. Quand je dis parlons d’autres choses, je veux dire, revenons а nos moutons. Comment n’avez-vous pas honte d’кtre restйes а la Nikitska – en temps de peste? C’est bon pour votre voisin Адриан qui doit faire de bonnes affaires. Mais Наталья Ивановна, mais vous! – en vйritй je ne vous conзois pas. Je ne sais comment parvenir jusqu’а vous. Je crois que Вятка est encore libre. En ce cas j’irai par lа. Ecrivez-moi cependant а Абрамово для доставления в Болдино. Vos lettres me parviendront toujours.

Adieu, que Dieu vous conserve. Mettez-moi aux pieds de Mde votre Mиre.

4 Nov.

Mes hommages а toute la famille.

4 ноября болдинскому изолянту (Шишков, прости…) доставили письмо от отца. Но радости ему это не принесло. Сергей Львович, даром что остряк и балагур, блестящий галломан с огромной библиотекой, роль которой в образовании Пушкина и формировании его гения переоценить невозможно, особым тактом и чуткостью по отношению к старшему сыну никогда не отличался. Достаточно вспомнить вышедший из-за закрытых дверей грандиозный семейный скандал в Михайловском в 1824 году, когда Сергей Львович любезно взял на себя функцию полицейского надзора за сыном (вероятно, так расширительно понимая отцовские обязанности), а потом публично жаловался, что сын хотел его прибить. О чем мы знаем от самого Александра, немедленно написавшего большое отчаянное письмо Жуковскому, ища у «побежденного учителя» защиты от собственного отца.

Сергей Львович Пушкин не только не был хорошим отцом гения, как Леопольд Моцарт, но и просто не был хорошим отцом. С чем, возможно, и связана подчеркнутая любовь Александра к царскосельскому интернату. После смерти гениального сына до конца дней разыгрывал карту «отца Пушкина», в том числе в своих любовных поползновениях, вызывая у всех чувство нарастающей неловкости

На сей раз Сергей Львович без обиняков заявил Александру, что свадьба его расстроена. Мы не знаем, что сын ответил отцу, скорее всего – ничего, а невесте написал очередное грустное и пространное письмо. С очередным двойным дном.

Вместо приветствия, как и в письме Плетнёву 29 сентября, он начинает сразу с того, что его больше всего беспокоит: вы еще не уехали! А что до расстроившейся свадьбы… Пушкин рассказывает длинную историю, очевидно, лишь ради того, чтобы «к месту» процитировать четыре «плохих стиха» (пусть нас не смущает это уничижительное самоопределение, mauvais vers: Чарский из «Египетских ночей» тоже называет свое творчество «плохими эпиграммами»). Но цитирует только три. Почему? Чтобы звончее прозвучала в голове четвертая строка:

Не долго женскую любовь

Печалит хладная разлука,

Пройдет любовь, настанет скука —

Красавица полюбит вновь.

Такое подчеркивание через умолчание было совершенно естественно для самого Пушкина, который знал наизусть великое множество своих и чужих стихов. Что, заметим, для любого поэта так же естественно, как для музыканта – абсолютный слух. Катаев в «Алмазном венце» вспоминал, как они ехали с Багрицким из Одессы в Москву: «в течение полутора суток, ни разу не сомкнув глаз, мы читали друг другу свои и чужие стихи, то есть занимались тем, чем привыкли заниматься всегда, и везде, и при любых обстоятельствах». Через полвека после этого деятель ленинградского андеграунда Константин Кузьминский, готовя в США огромную, девятитомную «Антологию новейшей русской поэзии у Голубой Лагуны», половину стихов ленинградской «культуры-2», не имея под рукой письменных источников (которых часто вообще не было), просто записал по памяти. К этой антологии сразу начали выдвигать массу разнообразных претензий – кроме текстологических.

У Пушкина профессиональная память на стихи, как и все остальные профессиональные качества поэта, была развита до степени гениальности. И не только память: Жуковский просил Пушкина в компаниях читать вслух его стихи и внимательно слушал, где Пушкин запинался, не сразу вспоминая слово – после чего дома изменял строку. Справедливо полагая, что раз слово вылетело у Пушкина из головы, значит, это неправильное слово. Неудивительно, что, пиша Плетнёву, Пушкин мог процитировать одну строку, рассчитывая, что у адресата в голове выщелкнется вся строфа. Удивительно другое: что он ждал того же от 18-летней Наташи. Которая к тому же, как ему было известно, росла отнюдь не как Татьяна Ларина, самостоятельно роясь в библиотеке, а под присмотром очень строгой маменьки.

Возможно, впрочем, он еще просто не отдавал себе отчета, до какой степени строгой. Лишь потом стало известно то, о чем пишет в своей книге «Пушкин в жизни» Вересаев:

По рассказу Ольги Сергеевны (сестры Пушкина), родители невесты дали всем своим детям прекрасное домашнее образование, а главное, воспитывали их в страхе божием, причем держали трех дочерей непомерно строго <…> Чтение книг с мало-мальски романическим пошибом исключалось из воспитательной программы, а потому и удивляться нечего, что большая часть произведений Пушкина, сделавшихся в то время достоянием всей России, оставались для его суженой неизвестными.

Адрияна она, вероятно, знала: реальный гробовщик действительно жил прямо напротив их дома, так что она не могла не видеть, какие именно дела он «выгодно обделывает». Но, разумеется, не знала, как никто еще не знал, что ее жених уже обеспечил ее соседу бессмертие, сделав героем своей повести. Но если Пушкин действительно не просто завуалированно выражал свои опасения: «Ты не передумала?», но и ненавязчиво напоминал: «вообще-то я знаменитейший поэт России…» – то приходится признать, что в обоих случаях его расчеты не оправдались. Наташа просто не знала «Кавказского пленника»…

Гробовщик и немец-портной.

Рисунок А. С. Пушкина

В отличие от другой москвички, Екатерины Ушаковой (1809–1872), за которой Пушкин начал ухаживать чуть раньше, чем за Гончаровой, – в 1827 году. Образованная барышня из культурной семьи, где все пели, музицировали и принимали артистических гостей, в полной мере понимала, с кем она «дружески» перешучивается и кого беспрестанно «дружески» подначивает. На что Пушкин отвечал в тон. Записывая ей в альбом:

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен,

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен;

Изнывая в тишине,

Не хочу я быть утешен, —

Вы ж вздохнете ль обо мне,

Если буду я повешен?

Прочитано Екатериной Ушаковой

Можно ли такое стихотворение с рифмами «неразлучен – размучен» и «утешен – повешен» считать лирическим? А рисунок, резко очертивший профиль миловидной 19-20-летней блондинки и, вероятно, ее же изящную лодыжку – сделанным любящей рукой?

Пожалуй, хотя бы на первый вопрос можно ответить положительно. Особенно если вспомнить, какое впечатление произвела на Пушкина казнь через повешенье пятерых декабристов, включая его приятеля Рылеева, и решение жен-декабристок последовать за своими мужьями на каторгу. Так что легкий шутливый мадригал можно понять как завуалированный, но вполне серьезный вопрос: «А вы поедете за мной в Сибирь, Екатерина Николаевна?» И, кажется, Катя вполне это поняла.

Екатерина Ушакова.

Рисунок А. С. Пушкина, 1829

«В доме Ушаковых все напоминает о Пушкине: на столе найдете его сочинения, между нотами – “Черную шаль” и “Цыганскую песню”, на фортепиано – его “Талисман”, в альбоме – его картины, стихи и карикатуры, а на языке беспрестанно вертится имя Пушкина», – приводит Вересаев в книге «Спутники Пушкина» дневник неназванной им «московской девицы» (возможно, в год публикации книги дети этой девицы были еще живы и не хотели огласки, потому что год этот – 1937-й). А потом добавляет уже от себя:

Когда Екатерина Николаевна умирала, то приказала дочери подать шкатулку с письмами Пушкина и сожгла их. Дочь просила не жечь. Она ответила:

– Мы любили друг друга горячо, это была наша сердечная тайна; пусть она и умрет с нами.

Утраченные альбомы и письма во многом уяснили бы и уточнили наши сведения об отношениях, бывших между Пушкиным и Ушаковой. Здесь утрата особенно горька, хочется как можно больше знать об этой девушке, не только любившей Пушкина, но и умевшей его ценить. Не перейди ей дорогу пустенькая красавица Гончарова, втянувшая Пушкина в придворный плен, исковеркавшая всю его жизнь и подведшая под пистолет Дантеса, – подругой жизни Пушкина, возможно, оказалась бы Ушакова, и она сберегла бы нам Пушкина еще на многие годы.

Как мы видим, эксперты, понимающие, что Йоко развалила «Битлз», появились задолго до «Битлз». Как, впрочем, и люди, понимающие смехотворность такого подхода. Как заметил Пастернак, едва ли не прямо отвечая не только упомянутому им Щёголеву, автору, в частности, выдержавшей три прижизненных издания книги «Дуэль и смерть Пушкина», но и Вересаеву:

Павел Щёголев прожил необыкновенно бурную для крупного филолога жизнь. До революции сидел в Петропавловке (где написал книгу «Потаенная любовь Пушкина»), после – состряпал обличающий царизм фейковый «Дневник Вырубовой» – не смущаясь тем, что Вырубова жила недалеко, в Финляндии, и немедленно выступила с опровержением. Но главная его заслуга – он сумел воспользоваться кратким периодом между царизмом и сталинизмом, когда открылись секретные архивы, и ввел в научный оборот массу связанных с Пушкиным документов

Бедный Пушкин! – Ему следовало бы жениться на Щёголеве (известный пушкинист) и позднейшем пушкиноведении, и всё было бы в порядке. Он дожил бы до наших дней, присочинил бы несколько продолжений к «Онегину» и написал бы пять «Полтав» вместо одной. А мне всегда казалось, что я перестал бы понимать Пушкина, если бы он нуждался в нашем понимании больше, чем в Наталии Николаевне.

Цветочная подать. Посмертно / десятое письмо

Посылаю тебѣ, Баронъ, Вассальскую мою подать, именуемую Цвѣточною, по той причинѣ что платится она въ ноябрѣ въ самую пору цвѣтовъ. Доношу тебѣ, моему Владѣльцу, что нынѣшняя осень была дѣтородна, и что коли твой смиренный Вассалъ не околѣетъ отъ сарацинскаго падежа, Холерой именуемаго, и занесеннаго намъ крестовыми воинами т. е. бурлаками, то въ замкѣ твоемъ, Литературной Газетѣ, пѣсни трубадуровъ неумолкнутъ круглой годъ. Я душа моя, написалъ пропасть полемическихъ статей, но не получая Журналовъ, отсталъ отъ вѣка и не знаю въ чемъ дѣло – и кого надлежитъ душить, Полевова или Булгарина – Отецъ мнѣ ничего про тебя не пишетъ А это безпокоитъ меня ибо я все таки его сынъ – т. е. мнителенъ и хандрливъ (каково словечко?) Скажи Плетнёву что онъ разцаловалъ бы меня видя мое осеннее прилежаніе – Прощай, душа, на другой почтѣ я, можетъ быть еще что нибудь тебѣ пришлю.

4 Ноября.

Я живу въ деревнѣ какъ въ островѣ окруженной карантинами. Жду погоды чтобъ жениться и добраться до П. Б. – но я объ этомъ не смѣю еще и думать —

Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать, именуемую цветочною по той причине, что платится она в ноябре, в самую пору цветов. Доношу тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была детородна, и что коли твой смиренный вассал не околеет от сарацинского падежа, холерой именуемого и занесенного нам крестовыми воинами, то есть бурлаками, то в замке твоем, «Литературной газете», песни трубадуров не умолкнут круглый год. Я, душа моя, написал пропасть полемических статей, но, не получая журналов, отстал от века и не знаю, в чем дело – и кого надлежит душить, Полевого или Булгарина. Отец мне ничего про тебя не пишет. А это беспокоит меня, ибо я все-таки его сын – то есть мнителен и хандрлив (каково словечко?). Скажи Плетнёву, что он расцеловал бы меня, видя мое осеннее прилежание. Прощай, душа, на другой почте я, может быть, еще что-нибудь тебе пришлю.4 ноября. Я живу в деревне как в острове, окруженный карантинами. Жду погоды, чтоб жениться и добраться до Петербурга – но я об этом не смею еще и думать.

В тот же день, что невесте, 4 ноября, и, по-видимому, с тем же почтальоном, Пушкин отсылает письмо своему ближайшему, с лицейских времен, другу и единомышленнику – барону Антону Дельвигу. И, как уже бывало, написанные в один день и, вероятно, в один присест, эти письма разительно отличаются друг от друга. Письмо Наталье тревожно, печально и полно невысказанных упреков. Письмо Антону весело до дурашливости, оно искрится спокойствием и уверенностью – несмотря ни на какие обстоятельства – и, кажется, лишено какого-либо подтекста.

Но, как обычно у Пушкина, это только кажется.

И чтобы это понять, надо заглянуть немного назад, в самое начало 1830 года.

Едва ли не единственное стихотворение Антона Дельвига, ставшее народным, как считается, посвящено Пушкину. Это романс «Соловей»

Именно тогда в Петербурге с периодичностью раз в пять дней начала выходить «Литературная газета». Главным редактором ее стал Дельвиг, а «контрибуторами» – литераторы его круга, которых в советское время называли «прогрессивными», а сейчас, пожалуй, можно назвать «продвинутыми» – блестяще образованные молодые люди, чьи имена сейчас всем памятны – Пушкин, Баратынский, Вяземский, Одоевский. Все они вышли из «хороших», то есть старых дворянских семей, все они чувствовали себя чуть более европейцами, чем дозволялось тогда в России. И вели себя соответственно. Что вызывало классическую, прямо-таки классовую злобу у журналистов и литераторов, вышедших из низов и ценой упорных, не всегда чистоплотных усилий добившихся славы и материального благополучия. На каковое в деятельности «Литературной газеты», беспощадно и, главное, аргументированно критиковавшей их ходульные и верноподданнические сочинения, они видели покушения.

«Роман до излишества наполнен историческими именами, выдержанных же характеров нет ни одного», – писал сам Дельвиг в рецензии на роман «Дмитрий Самозванец» Фаддея Булгарина. Тот в долгу не оставался.

История эта, разумеется, не нова и никогда не устареет. В наши дни «способным», в терминах Константина Крылова, юношам и девушкам, съезжающимся завоевывать столицу со всех концов нашей огромной страны, приходится так же выгрызать себе место под солнцем у «мальчиков (и девочек) из талантливых семей», как и во времена Пушкина и Булгарина. И, как и тогда, личное переплеталось с политическим. Ожесточенность полемики между «Литературной газетой» Дельвига – или даже Дельвига и Пушкина, потому что при издании номеров с 3-го по 15-й и. о. главреда был Пушкин (Дельвигу пришлось уехать из Петербурга), и «Северной пчелой» Булгарина можно уподобить, скажем, отношениям нынешних «Дождя» с нынешним «НТВ». Речь сейчас не о том, «кто прав», а о степени взаимного неприятия, сравнительной популярности и доступности к «административному ресурсу».

Но поскольку придраться к публикуемым «Литературной газетой» сочинениям с точки зрения литературного качества было трудно (поди придерись к тому же Пушкину), «Северная пчела» «жалила», при этом чрезвычайно грубо, аристократический снобизм, якобы присущий ее авторам.

На что в № 45 за 9 августа «Литературной газеты» была помещена следующая заметка:

Новые выходки противу так называемой литературной нашей аристократии столь же недобросовестны, как и прежние. Ни один из известных писателей, принадлежащих будто бы этой партии, не думал величаться своим дворянским званием. Напротив, «Северная пчела» помнит, кто упрекал поминутно г-на Полевого тем, что он купец, кто заступился за него, кто осмелился посмеяться над феодальной нетерпимостию некоторых чиновных журналистов. При сем случае заметим, что если большая часть наших писателей дворяне, то сие доказывает только, что дворянство наше (не в пример прочим) грамотное: этому смеяться нечего. Если же бы звание дворянина ничего у нас не значило, то и это было бы вовсе не смешно. Но пренебрегать своими предками из опасения шуток гг. Полевого, Греча и Булгарина не похвально, а не дорожить своими правами и преимуществами глупо. Недворяне (особливо не русские), позволяющие себе насмешки насчет русского дворянства, более извинительны. Но и тут шутки их достойны порицания. Эпиграммы демократических писателей XVIII-го столетия (которых, впрочем, ни в каком отношении сравнивать с нашими невозможно) приуготовили крики «Аристократов к фонарю» и ничуть не забавные куплеты с припевом «Повесим их, повесим». Avis au lecteur [предупреждение читателю].

Если Пушкин – создатель современной русской литературы, то Фаддей Булгарин – создатель современной русской беллетристики, успешнейший автор и издатель развлекательного чтива своего времени

Сволочь нашей литературы.

«Нерусские недворяне» – это всем понятный намек на поляка Булгарина; но ошибкой авторов заметки стал не этот личный выпад, а упоминание запретной песенки времен Французской революции. Булгарин немедленно «сигнализировал» Бенкендорфу, а тот вызвал Дельвига «на ковер» и обошелся с ним чрезвычайно грубо. Хотя, если вчитаться, становится понятно, что «возмутительные куплеты» приводятся вовсе не с одобрением, а наоборот – в качестве предупреждения, тоже на грани «сигнала кому надо»: вот куда могут завести насмешки над «литературными аристократами»!

Это было очевидно для европейски мыслящих молодых интеллектуалов, но оказалось слишком тонко для III отделения.

Кто же так подставил Дельвига? Похоже, что он сам – один или на пару с Пушкиным. Или Пушкин на пару с Дельвигом. Пушкинистам, особенно в советское время, конечно, очень хотелось, чтобы автором острой полемической заметки был лично Александр Сергеевич, но точных доказательств этому нет и быть не может. По общему свидетельству, школьные друзья Антон и Александр работали в то время в четыре руки, и установить точное авторство не проще, чем в ранних песнях Леннона – Маккартни.

Но есть одно большое отличие. К 1830 году Пушкин уже хорошо понимал свой масштаб, несопоставимый с масштабом Дельвига. Еще в мае 1830 года, едва получив разрешение на печать «Бориса Годунова», он пишет Плетнёву:

Думаю написать предисловие. Руки чешутся, хочется раздавить Булгарина. Но прилично ли мне, Александру Пушкину, являясь перед Россией с «Борисом Годуновым», заговорить об Фаддее Булгарине? кажется неприлично? Как ты думаешь? реши.

Но сам для себя он уже все решил.

Более того: сам Дельвиг, начисто лишенный сильного темперамента, но отнюдь не острого ума, прекрасно понимал, где он, а где Пушкин. И кто в их паре ведущий, а кто ведомый. Так что предположение, что инициатором скандальной заметки был именно Александр, а не Антон, не так уж безосновательно. Во всяком случае, в 1978 году она попала в 7-й том очередного пушкинского десятитомника, подготовленного ленинградской «Наукой». Пусть и в раздел «Приписываемое Пушкину».

Так что, похоже, подставил «Литературную газету» все-таки сам Пушкин.

И вот теперь, через два месяца после этой истории, Александр пишет Антону легкое письмо. Шутливым тоном прикрывая гордость за присылаемые стихи – свое главное, непобиваемое оружие в борьбе с «литературной сволочью».

Вся эта феодальная риторика явно спровоцирована баронским титулом Дельвига, отзывающимся скорее средневековой Европой, чем Россией XIX века. И комично контрастирующим с мирным обликом наследника тевтонских рыцарей. Над чем Пушкин давно по-дружески трунил. Так, в 1827 году он привез Дельвигу из Михайловского череп, выпрошенный им у Алексея Вульфа, который привез этот артефакт из Дерпта. Что дало повод Пушкину написать:

Прими сей череп, Дельвиг, он

Принадлежит тебе по праву.

Тебе поведаю, барон,

Его готическую славу.

Почтенный череп сей не раз

Парами Вакха нагревался;

Литовский меч в недобрый час

По нем со звоном ударялся;

Сквозь эту кость не проходил

Луч животворный Аполлона;

Ну словом, череп сей хранил

Тяжеловесный мозг барона,

Барона Дельвига.

А «цветочной» подать называется потому, что предназначалась она для издававшегося Дельвигом параллельно «Литературной газете» альманаха «Северные цветы», в котором Пушкин, естественно, тоже играл первую скрипку.

Осень, плохо начинавшаяся, оказалась «детородна», то есть продуктивна: «песни трубадуров не умолкнут круглый год!»

Но, сочиняя это легкое, полное надежд письмо, Пушкин еще не знал, что несколькими днями раньше его друг снова столкнулся с тяжелой проблемой.

В самом конце номера «Литературной газеты» от 28 октября, буквально чтобы «забить висяк» (проблема, хорошо известная и современным бумажным журналистам), было помещено французское четверостишие Казимира Делавиня, посвященное памятнику, который в Париже предполагалось поставить «жертвам 27, 28 и 29 июля» (т. е. Июльской революции). Буквальный его перевод таков:

Франция, скажи мне их имена, я их не вижу на этом погребальном памятнике. Они победили так быстро, что ты стала свободной раньше, чем успела узнать имена их.

Глубокомысленные эти строки можно толковать и так, и сяк («Но – революция, ты научила нас верить в несправедливость добра…»), но Бенкендорфу было сподручнее трактовать их как крамолу. Он вызвал Дельвига и в прямом смысле слова заорал:

– Что ты опять печатаешь недозволенное?

А еще – что упечет его с дружками Пушкиным и Вяземским в Сибирь. И что «Литературная газета» запрещается.

Вот тебе и «песни трубадуров».

Трудно поверить, но этот же самый Бенкендорф в мае писал Пушкину для передачи будущей теще, обеспокоенной его «двусмысленным положением»:

Что же касается вашего личного положения, в которое вы поставлены правительством, я могу лишь повторить то, что говорил вам много раз: я нахожу, что оно всецело соответствует вашим интересам; в нем не может быть ничего ложного и сомнительного, если только вы сами не сделаете его таким.

Александр Христофорович Бенкендорф – боевой генерал, начальник жандармского корпуса. «Кураторство» Пушкина, чьей строптивости граф искренне не понимал, было для Бенкендорфа лишь одним из его побочных поручений – но помним мы его главным образом благодаря этому

Видимо, оговорка «если…» была сделана как раз для подобных случаев.

Впрочем, Александр Христофорович вскоре остыл и послал к Дельвигу извиниться за то, что «погорячился», а издание «Литературной газеты» будет снова разрешено, но только под редакцией Сомова (помощника Дельвига), так как уже принято высочайшее повеление о запрещении издания под его редакцией.

В общем, все предельно понятно: друг Антон перешел «двойную сплошную», и собственник – а в России того времени правительство было собственником всего и вся – в приказном порядке сменил главреда.

Все как мы любим.

Пушкин узнал об этой истории от самого Дельвига.17 ноября тот послал ему из Петербурга письмо, в котором с возмущением, немного сумбурно, словно испытывая нехватку слов, выплескивал:

Люди, истинно привязанные к своему государю и чистые совестью, ничего не ищут и никому не кланяются, думая, что чувства верноподданические их и совесть защитят их во всяком случае. Не правда, подлецы в это время хлопочут из корыстолюбия марать честных и выезжают на своих мерзостях. Булгарин верным подданным является, ему выпрашивают награды за пасквили, достойные примерного наказания, а я слыву карбонарием, я русской, воспитанный государем, отец семейства и ожидающий от царя помощи матери моей и сестрам и братьям.

Пушкин сохранил это письмо, явно понимая его важность – и оно дошло до нас. А вернувшись в декабре в Москву, очень досадовал на легкомыслие Дельвига. О чем писал верному Плетнёву:

Итак русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу! жаль – но чего смотрел и Дельвиг? охота ему было печатать конфектный билетец этого несносного Лавинья. Но все же Дельвиг должен оправдаться перед государем. Он может доказать, что никогда в его «Газете» не было и тени не только мятежности, но и недоброжелательства к правительству. Поговори с ним об этом. А то шпионы-литераторы заедят его как барана, а не как барона.

Но Дельвигу было уже не до каламбуров. Он всегда был, что называется, «сырым», а сейчас грубая жандармская встряска соединилась с семейными огорчениями: жена София напропалую кружила головы всем друзьям дома, в том числе привезшему «череп предка» Алексею Вульфу (оставившему об этом мемуары, достойные бунинских «Темных аллей»). Дельвиг простудился, заболел «гнилою горячкою» и умер 14 января 1831 года.

На Пушкина смерть друга произвела удручающее впечатление. Да и как иначе может быть, когда в неполные 32 года умирает одноклассник!

«Грустно, тоска. Вот первая смерть мною оплаканная… – писал Пушкин Плетнёву 21 января 1831 года. – Никто на свете не был мне ближе Дельвига. Из всех связей детства он один оставался на виду, около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Вчера провел я день с Нащокиным, который сильно поражен его смертью. Говорили о нем, называя его “покойник Дельвиг”, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! Согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так. Баратынский болен с огорчения. Меня не так-то легко с ног свалить. Будь здоров – и постараемся быть живы».

Альманах «Северные цветы» на 1832 год было решено выпустить в память о Дельвиге и в пользу его семьи. Пушкин щедро отдал в него шедевры, мгновенно ставшие хрестоматийными: «Моцарт и Сальери», «Анчар», «Дорожные жалобы», «Эхо», «Делибаш», «Бесы». Так он исполнил свое обещание: «песни трубадуров» в замке барона Дельвига не умолкли. И не умолкают не то что «круглый год» – а уже третий век.

/ не позднее 5 ноября

Пушкин получает из Москвы два письма – от брата Л. С. Пушкина и от П. А. Вяземского.

/ начало ноября

Пишет Михаилу Погодину.

Сожженная песнь о главном и вставшие платежи / одиннадцатое письмо

Из «Московских ведомостей», единственного журнала, доходящего до меня, вижу, любезный и почтенный Михайло Петрович, что вы не оставили матушки нашей. Дважды порывался я к вам, но карантины опять отбрасывали меня на мой несносный островок, откуда простираю к вам руки и вопию гласом велиим. Пошлите мне слово живое ради бога. Никто мне ничего не пишет. Думают, что я холерой схвачен или зачах в карантине. Не знаю, где и что моя невеста. Знаете ли вы, можете ли узнать? ради бога узнайте и отпишите мне: в Лукояновский уезд в село Абрамово, для пересылки в село Болдино. Если при том пришлете мне вечевую свою трагедию, то вы будете моим благодетелем, истинным благодетелем. Я бы на досуге вас раскритиковал – а то ничего не делаю; даже браниться не с кем.

Изъ Моск. Вѣдомостей, единственного журнала доходящаго до меня, вижу любезный и почтенный Михайло Петровичь что вы не оставили Матушки нашей. Дважды порывался я къ Вамъ, но карантины, опять отбрасывали меня на мой несносный островокъ откуда простираю къ Вамъ руки и вопію гласомъ веліимъ. Пошлите мнѣ слово живое, ради Бога. Никто мнѣ ничего непишетъ. Думаютъ что я холерой схваченъ или зачахъ въ карантинѣ. Не знаю гдѣ и что моя невѣста. Знаете-ли вы, можете-ли узнать? ради Бога узнайте и отпишите мнѣ: въ Лукояновскій уѣздъ въ село Абрамово, для пересылки въ село Болдино. Если притомъ пришлете мнѣ вечевую свою Трагедію, то вы будите моимъ благодѣтелемъ истиннымъ благодѣтелемъ. Я бы на досугѣ васъ разкритиковалъ. – А то ничего не дѣлаю; даже браниться не съ кѣмъ.

Дай бог здоровье Полевому! Его второй том со мною и составляет утешенье мое. Посылаю вам из моего Пафмоса Апокалипсическую песнь. Напечатайте, где хотите, хоть в «Ведомостях» – но прошу вас и требую именем нашей дружбы не объявлять никому моего имени. Если московская цензура не пропустит ее, то перешлите Дельвигу, но также без моего имени и не моей рукою переписанную… А главного-то и не сказал: срок моему долгу в следующем месяце, но я не смею надеяться заплатить вам: не я лгу, и не мошна лжет – лжет холера и прилыгают пять карантинов, нас разделяющих. Прощайте, будьте живы. Что брат?

Дай Богъ здоровье Полевому! его второй томъ со мною и составляетъ утѣшеніе мое. Посылаю вамъ изъ моего Паѳмоса Апокалипсическую пѣснь. Напечатайте гдѣ хотите хоть въ Вѣдомостяхъ – но прошу васъ и требую именемъ нашей дружбы – не объявлять никому моего имени. Если Московская Цензура непропуститъ ее, то перешлите Дельвигу, но также безъ моего имени и не моей рукою переписанную. – А главнаго то и несказалъ: срокъ [день] моему долгу въ слѣдующемъ мѣсяцѣ, но я не смѣю надѣяться заплатить Вамъ. Не я лгу, и не мошна лжетъ – лжетъ холера и прилыгаютъ 5 карантиновъ насъ раздѣляющихъ. Прощайте, будьте живы. Что братъ?

В начале ноября, узнав, что Гончаровы еще в Москве, и предприняв по этому поводу еще одну неудачную попытку вырваться из Болдина (о чем пойдет речь в следующих письмах), Пушкин, похоже, смирился, что он застрял «всерьез и надолго». И вплотную занялся творчеством. Дни его в условиях «ну уж погоды» проходили внешне однообразно. Вероятно, так же, как он описывал их три года спустя из того же Болдина Наташе – уже жене:

Ты спрашиваешь, как я живу и похорошел ли я? Во-первых, отпустил я себе бороду; ус да борода – молодцу похвала; выду на улицу, дядюшкой зовут. 2) Просыпаюсь в семь часов, пью кофей и лежу до трех часов. Недавно расписался, и уже написал пропасть. В три часа сажусь верхом, в пять в ванну и потом обедаю картофелем да грешневой кашей. До девяти часов – читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лицо.

Прочитано Натальей Пушкиной

Как видим, в вопросе гречки Пушкин – тоже с нами! Как, впрочем, и со своим персонажем Чарским из «Египетских ночей», который всем ухищрениям французской кухни предпочитал печеный картофель. И с Балдой, который просил кормить его вареной полбой.

И уж наверное, если гастрономические предпочтения российских «изолянтов» за 190 лет не поменялись, в 1833 году «осенние досуги» Пушкина тем более не сильно отличались от них же в 1830-м. Под «ванной» здесь подразумевается большая деревянная бочка; а под «расписался» – то, что мы сейчас и называем Болдинской осенью. И что Пушкин сознательно попытался повторить в 1833 году.

Вместе с устоявшимся творческим распорядком дня меняются и письма. Жалобы на подвисшую женитьбу, докучливые хозяйственные хлопоты и тревожащие карантины уступают место вопросам чисто литературным и литературно-журнальным. Но и здесь не обходится без подводных течений. Как в письме еще одному литературному контрпартнеру, историку, издателю и сочинителю Михаилу Погодину.

В 1852 году Николай I выкупил у Погодина его коллекцию древних рукописей за 150 тысяч рублей. Память о Михайле Петровиче сохранена на карте Москвы в виде названия улицы в районе Девичьего Поля

Обратим внимание, что это письмо – прямое опровержение якобы присущего Пушкину «аристократического снобизма». Погодин – сын крепостного, собственным умом и прилежанием достигнувший чина тайного советника и звания академика, создавший уникальное «древлехранилище» – частную коллекцию древних рукописей и артефактов, купленных у него Николаем I в 1852 году за 150 тысяч рублей. Впрочем, в 1830 году до этого еще далеко – они с Пушкиным погодки, ему 29. Но Пушкин пишет ему как равному, при этом даже как бы немного подстраиваясь под его велеречиво-славянофильский тон.

Но зачем он умоляет прислать «вечевую трагедию»? То есть свеженаписанную пьесу «Марфа, Посадница Новгородская», сейчас практически забытую? Пушкину нечем заняться?!

То самое издание 1829 года, которое Пушкин взял с собой в Болдино. Скан экземпляра, имеющегося в московской Библиотеке иностранной литературы

Ему как раз очень есть чем заняться. Он пишет книги. А книги пишутся от книг. Не случайно, описывая жене свой ежедневный болдинский распорядок, Пушкин включает в него обязательное ежевечернее чтение. Беда в том, что это в1833 году, собираясь в творческий отпуск, Пушкин взял их с собой в Болдино целый сундук. А в 1830-м, думая, что едет ненадолго по делам, захватил только три новинки: второй том «Истории русского народа» Полевого, «Илиаду» в переводе Гнедича и английскую книгу “The Poetical Works of Milman, Bowles, Wilson and Barry Cornwall”, выпущенную годом раньше. По свидетельству друзей, Пушкин лишь незадолго перед этим освоил наконец английский язык. Причем исключительно для чтения.

<Во время похода на Эрзерум в 1829 г.> с ним было несколько книг, в том числе и Шекспир. Однажды он в нашей палатке переводил брату и мне некоторые из его сцен. Я когда-то учился английскому языку, но, недоучившись как следует, забыл его впоследствии. Однакож все-таки мне остались знакомы его звуки. В чтении же Пушкина английское произношение было до того уродливо, что я заподозрил его знание и решил подвергнуть его экспертизе. Для этого на другой день я зазвал к себе его родственника, Захара Чернышева, знавшего английский язык, как свой родной, и, предупредив его, в чем было дело, позвал к себе и Пушкина с Шекспиром. Он охотно принялся переводить его нам. Чернышев при первых же словах, прочитанных Пушкиным, расхохотался: «Ты скажи прежде, на каком языке читаешь?» Расхохотался в свою очередь и Пушкин, объяснив, что он выучился по-английски самоучкой, а потому читает английскую грамоту, как латинскую. Но дело в том, что Чернышев нашел перевод совершенно правильным и понимание языка безукоризненным. («Воспоминание о Пушкине» М. Е. Юзефовича)

«История русского народа» идеологически и эстетически чуждого ему Николая Полевого (кстати, Полевой назвал сына Никтополионом – видимо, «в пандан» своему младшему брату Ксенофонту – и едва ли не в их честь получили свои имена сыновья гоголевского Манилова, Фемистоклюс и Алкид), хоть Пушкин насмешливо и называет ее «утешеньем моим», смогла породить только откровенную пародию в «Истории села Горюхина»: отставной поручик начинает вдруг излагать историю своей скромной вотчины дутым ученым слогом Полевого:

К северу граничит она с деревнями Дериуховым и Перкуховом, коего обитатели бедны, тощи и малорослы, а гордые владельцы преданы воинственному упражнению заячьей охоты.

Пушкин честно попытался написать об этом втором томе объективную развернутую рецензию, но дальше нескольких набросков дело не пошло: о чем писать?

На Гнедичева Гомера, Пушкин, как известно, откликнулся приличествующим дистихом:

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой.

(Не удержавшись от того, чтобы «размять» непривычный себе гекзаметр карнавальным «двойником»:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод.)

Николай Гнедич потерял глаз в детстве – в результате осложнения от перенесенной оспы

И восторженной, но очень краткой заметкой во втором номере «Литературной газеты», оканчивающейся так: «Приступаем к ее изучению, дабы со временем отдать отчет нашим читателям о книге, долженствующей иметь столь важное влияние на отечественную словесность». Видимо, он прихватил томик русского Гомера в Болдино как раз для того, чтобы изучить и «дать отчет». Но так и не дал. Точнее, дал тот отчет, который и должен давать поэт: написал в 1830-е годы несколько превосходных стихотворений античными размерами и наполненных античным духом: «Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают…» и т. д.

Но это произойдет еще, по пушкинским меркам, нескоро.

А вот знакомство с толстой «четырехглавой» английской книгой, выпущенной в Париже итальянским издателем Галиньяни, имело последствия немедленные и значительные.

Во-первых, это два стихотворения, так и озаглавленные «Из Barry Cornwall»: «Пью за здравие Мэри» и «Я здесь, Инезилья…». И, прямо сказать, сильно превосходящие оригинал.

А во-вторых – и в-главных, – «Пир во время чумы».

Его история удивительна.

В этом шедевре зрелой музы Пушкина отразился ужас и завороженность возможностью близкой смерти, ощущение мира, сорвавшегося с места, выход в пограничное состояние, отменяющее устоявшееся течение жизни. Словом, всё то, что нам, пережившим самоизоляцию, снова стало более чем понятно. Но появление Google Books дает возможность убедиться: этот безусловный пушкинский шедевр является… точным переводом сцены IV первого акта пространной пьесы, или скорее драматической поэмы Джона Уилсона, описывающей великую лондонскую чуму 1665–1666 года.

Достаточно прочитать две первые строки:

I rise to give, most noble President,

The memory of a man well known to all…

Чтобы в голове зазвучало:

Почтенный председатель! я напомню

О человеке, очень нам знакомом…

Можно сказать, что Пушкин предвосхищает поэтику центона и «реди-мейд объектов» – которые при внесении в другой контекст становятся новыми произведениями с новым смыслом.

Английская словесность начинает иметь влияние на русскую. Думаю, что оно будет полезнее влияния французской поэзии, робкой и жеманной.

Прочитано Николаем Гнедичем

Но при этом у Уилсона этого человека, что «выбыл первым из круга нашего», зовут Henry Wentworth; Пушкин же называет его Джаксоном. Видимо, это имя было для него синонимом английскости, равно его пугающей и притягивающей. Через несколько лет в «Путешествии из Москвы в Петербург» он, среди прочего, напишет:

Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона.

Но, предвосхищая постмодернистские конструкты, Пушкин не теряет того, о чем многие постмодернисты, похоже, вообще не имеют представления: свободного поэтического дара. И поэтому он не просто меняет одно имя, но полностью меняет песни Мэри и Председателя. Они как бы о том же… но не идут ни в какое сравнение с вильсоновскими. Можно сказать, что платоновский первообраз, который увидел и тщился выразить второстепенный английский поэт, гениальный русский поэт разглядел в отражении – и выразил полностью. Или можно сказать словами самого Пушкина о Полевом: «Г-н Полевой предчувствует присутствие истины, но не умеет ее отыскать и вьется около».

Не менее любопытна упоминаемая Пушкиным в письме Погодину «Апокалиптическая песнь, посылаемая из Пафмоса» – таким величаво-тяжеловесным, под стать самому произведению, образом он обозначает свое стихотворение «Герой». Оно повествует о Наполеоне, якобы навестившем в Яффе своих солдат в чумном госпитале. Но вдохновлено (и это было очевидно современникам) дошедшими до Болдина сведениями, что Николай I лично приехал в Москву, чтобы пресечь зарождающиеся холерные бунты, и действовал при этом равно мужественно и мудро.

Неудивительно, что Пушкин посылает его Погодину с предложением опубликовать в «Ведомостях о состоянии города Москвы» – информационном бюллетене московских властей (аналоге современного раздела сайта Mos.ru, посвященного ситуации с коронавирусом), который было поручено издавать Погодину.

Но почему же на условиях строгой анонимности? Можно только предположить, что Пушкин опасался упреков своих продвинутых друзей в излишней верноподданности… Да ему и самому не хотелось вставать в очередь за Булгариным и ему подобными. Сейчас из этой пространной классицистической оды чаще всего вспоминают афоризм «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Но самое интересное его четверостишие – другое:

Все он, все он – пришлец сей бранный,

Пред кем смирилися цари,

Сей ратник, вольностью венчанный,

Исчезнувший, как тень зари.

Что же в нем особенного? Дело в том, что подобно тому, как средневековый строитель облицовывал церковь мрамором с языческого храма, Пушкин использовал здесь фрагмент из себя самого: из десятой главы «Онегина». Которую он только что написал и собственноручно сжег, заложив еще одну печальную традицию русской литературы.

Или, если угодно, придумав радикальный перформанс. Который сам же и зафиксировал, сделав в знаковый для себя день запись на черновике другой рукописи:

19 окт., сожж. X песнь

Зачем он так жестоко поступил с собственным творением – гадать не приходится. Естественное развитие «Онегина» пошло в такую сторону, что «протащить» его через цензуру нечего было и надеяться:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

…Друг Марса, Вакха и Венеры,

Тут Лунин дерзко предлагал

Свои решительные меры

И вдохновенно бормотал.

Читал свои Ноэли Пушкин,

Меланхолический Якушкин,

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал.

То есть даже по дошедшим до нас фрагментам понятно – глава о декабристах. А Пушкин собирался жениться и быть отныне степенным семейным человеком; как можно держать дома откровенную крамолу?! Но и выкидывать удачные стихи – жалко. Вот он и «приспособил» четверостишие, изначально весьма критичное по отношению к Александру, в оду, славящую его брата Николая. Чем не концептуалистский жест! Не хуже советских лозунгов в поэмах Тимура Кибирова и на картинах Эрика Булатова. То есть, конечно, гораздо лучше по качеству самой поэзии, но речь сейчас не об этом. А остальное зашифровал. Точнее, надеясь на свою гениальную память, сделал что-то вроде мнемонического конспекта – до лучших времен. Всё перемелется – мука будет.

Может быть, если бы Пушкин дожил до царствования Александра II и возвращения декабристов из ссылки, мы могли бы читать X главу в том виде, в каком она была задумана Пушкиным – а не в том, в каком ее восстанавливают советские филологи, очень хотевшие сделать из Пушкина прямого революционера.

Но заканчивает Пушкин свое полное одному ему понятных острых намеков письмо, как Штирлиц, – главным, что должно отложиться в памяти у адресата: из-за холеры и карантинов встали платежи. Так что пять тысяч, одолженные в мае на свадьбу, зависли. Это нам тоже, увы, знакомо. Но Пушкин пишет об этом вполне спокойно, полушутливо – не столько надеясь на деликатность Погодина (он был известен жесткостью в коммерческих оборотах), сколько потому, что уже знает: из Болдина он возвращается не с пустыми руками. Хватит не только Дельвигу на «цветочную подать». Быть бы всем живыми.

Остается добавить, что интерес к не слишком яркому поэту Барри Корнуоллу (настоящее имя – Брайан Проктер, 1787–1874) не оставлял Пушкина буквально до последнего дня жизни. Причем именно в контексте переводов. В самый день своей дуэли, 27 января 1837 года, перед тем, как ехать на Черную речку, он послал детской писательнице и переводчице Александре Ишимовой деловую записку, в которой, в частности, писал – причем по-русски, как коллеге, а не как даме:

«Покамест честь имею препроводить к Вам Barry Cornwall. Вы найдете в конце книги пьесы, отмеченные карандашом, переведите их как умеете – уверяю Вас, что переведете как нельзя лучше».

И к записке прилагалась книга – та самая, которая сейчас лежала перед ним в Болдине.

/вт-ср 4–5 ноября

Пишет П. А. Вяземскому.

Лиза Голенькая и завидное титло князя Вяземского / двенадцатое письмо

Отправляюсь, мой милый, в зачумленную Москву – получив известие, что невеста ее не покидала. Что у ней за сердце? твердою дубовою корой, тройным булатом грудь ее вооружена, как у Горациева мореплавателя. Она мне пишет очень милое, хотя бестемпераментное письмо. Брат Лев дал мне знать о тебе, о Баратынском, о холере… Наконец и от тебя получил известие. Ты говоришь: худая вышла нам очередь. Вот! да разве не видишь ты, что мечут нам чистый баламут; а мы еще понтируем! Ни одной карты налево, а мы все-таки лезем. Поделом, если останемся голы, как бубны. – Здесь я кое-что написал. Но досадно, что не получал журналов. Я был в духе ругаться и отделал бы их на их же манер. В полемике, мы скажем с тобою, и нашего тут капля меду есть. Радуюсь, что ты принялся за Фонвизина. Что ты ни скажешь о нем или кстати о нем, все будет хорошо, потому что будет сказано. Об истине (то есть о точности применения истины) нечего тебе заботиться: пуля виноватого сыщет. Все твои литературные обозрения полны этих пуль-дур. Собери-ка свои статьи критические, посмотри, что за перестрелка подымется.

Отправляюсь, мой милый въ зачумленную Москву – получивъ извѣстіе что Невѣста ея не покидала. Что у ней за сердце? твердою дубовою корой, тройнымъ булатомъ грудь ея вооруженна какъ у Гораціева мореплавателя. Она мнѣ пишетъ очень милое хотя безтемпераментное письмо. Братъ Левъ далъ мнѣ знать о тебѣ, о Баратынскомъ о холерѣ – Наконецъ и отъ тебя получилъ извѣстіе. Ты говоришь: худая вышла намъ очередь. Вотъ! да развѣ невидишь ты что мечутъ намъ чистый баламутъ; А мы еще понтируемъ! Ни одной карты налѣво, а мы все таки лѣземъ – Подѣломъ если останемся голы какъ бубны. – Здѣсь я кое что написалъ. Но досадно что неполучалъ журналовъ. Я былъ въ духѣ ругаться, и отдѣлалъ бы ихъ на ихъ же манеръ – Въ полемикѣ, мы скажемъ съ тобою, и нашего тутъ капля меду есть – Радуюсь что ты принялся за Ф. Визина. Что ты ни скажешь о немъ, или къ-стати о немъ, все будетъ хорошо, потому что будетъ сказано. Объ истиннѣ (т. е. о точности примѣненія истины) нечего тебѣ заботиться: пуля виноватаго сыщетъ. Всѣ твои литературныя обозрѣнія полны этихъ пуль-дуръ. Собери-ка свои статьи критическія, посмотри что за перестрѣлка подымится.

Когда-то свидимся? заехал я в глушь Нижнюю, да и сам не знаю, как выбраться? Точно еловая шишка <в ж…>; вошла хорошо, а выйти так и шершаво. Кстати: о Лизе Голенькой не имею никакого известия. О Полиньяке тоже. Кто плотит за шампанское, ты или я? Жаль, если я. Кабы знал, что заживусь здесь, я бы с ней завел переписку взасос и с подогревцами, то есть на всякой почте по листукругом – и читал бы в нижегородской глуши le Temps и le Globe. Каков государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит – дай бог ему здоровье. Дай бог вам всем здоровья, друзья. Покамест желать лучшего нечего. Здесь крестьяне величают господ титлом Ваше здоровье; титло завидное, без коего все прочие ничего не значат.

Когда-то свидимся? заѣхалъ я въ глушь Нижнюю, да и самъ незнаю какъ выбраться? Точно еловая шишка въ <….>; вошла хорошо, а выдти такъ и шершаво. Къ стати: о Лизѣ голинькой неимѣю никакого извѣстія. О Полиньякѣ то-же – Кто плотитъ за шампанское ты или я? Жаль если я. Кабы зналъ что заживусь здѣсь я бы съ ней завелъ переписку въ засосъ и съ подогрѣвцами т. е. на всякой почтѣ по листу кругомъ – и читалъ бы въ Нижегородской глуши le Temps и le Globe. Каковъ Государь! Молодецъ! того и гляди что нашихъ катаржниковъ проститъ – дай Богъ ему здаровье! – Дай богъ вамъ всѣмъ здаровья, друзья – Покамѣсть желать лучшаго не́чего. Здесь крестьяне величаютъ Господъ титломъ Ваше здаровье; титло завидное безъ коего всѣ прочія ничего незначатъ.

5 Ноября.

На следующий день после письма Дельвигу, 5 ноября, Пушкин пишет письмо Вяземскому. Так и хочется усмотреть в этом символический смысл. Потому что князь Петр Андреич Вяземский действительно был следующим, после барона Дельвига, ближайшим другом Пушкина. Тоже – известным в то время поэтом и задорным критиком. Но, если так можно выразиться, их (Дельвига и Вяземского) отношения с Пушкиным разнились так же, как разнился их бэкграунд – выходец из остзейского (прибалтийского) дворянства, перешедшего в дворянство русское лишь при Петре III, то есть за тридцать лет до рождения самого Антона Антоновича, и потомок удельных князей, владетелей Вязьмы, единственный сын несметно богатого действительного тайного советника (и, между прочим, ирландки, которую бравый Андрей Иванович Вяземский отбил у французского офицера).

Пушкин и Вяземский (Пушкин на балу у Фикельмонов).

Художник Е. Устинов

Но дело не в богатстве. Чувствительный однокашник олицетворял для Пушкина, так сказать, лирическое и нравственное начало, и к тому же Пушкин смотрел на него немножко… не то чтобы сверху вниз, но скорее спереди назад. Князь Петр был на 7 лет старше – разница небольшая, но критическая, потому что позволила принять участие в войне 1812 года. И к моменту первых пушкинских публикаций он был уже известным поэтом – пусть даже «суховатым, скрипучим поэтом, с полным преобладанием ума над эмоцией», как почти век спустя припечатает его ревнивый Вересаев. И к тому же, как уже сказано, – природный русский князь, что для Пушкина вовсе не было безделицей. А главное – отличался, в противоположность бедному Дельвигу, несокрушимым здоровьем и сопряженной с ним витальностью, доходившей порой (не публично, разумеется), до прямой похабности.

И похоже, старший товарищ олицетворял для Пушкина не только поэзию и литературу, но и те «человеколюбивые подвиги, о которых не следует знать потомству». Ведь именно к нему направил в 1826 году Пушкин из Михайловского беременную крепостную с письмом в руке.

А еще десятилетием раньше – именно князю Вяземскому хотел было поначалу приписать лицеист Пушкин свою поэму «Тень Баркова» – написанную вослед «Опасному соседу» добрейшего Василия Львовича, но, в отличие от него, «неудобную к печати» настолько, что ее до сих пор не включают в самые полные академические собрания сочинений, ссылаясь на спорность атрибуции. Хотя, сдается, дело все-таки не в «спорности атрибуции» (это далеко не единственное «непечатное» пушкинское произведение, от которого до нас не дошло ни рукописи, ни прижизненной публикации – но в случае «непечатности» политической это не останавливало), сколько в бесспорном академическом ступоре: «наше всё» – про публичный дом?[6] И как раз переписка с князем Вяземским доставила больше всего хлопот первым публикаторам пушкинских писем – потому что изобиловала тем, что Иван Гончаров обозначил как «нескромные намеки и неупотребительные в печати, кроющиеся под инициалами слова»[7].

Фрагмент из «Русской азбуки в раскрашеных картинках на холсте»

Прочитаем письмо, держа это в голове.

В нем все характерно – и ссылка на Горация вперемежку со ссылкой на застрявшую невесть где еловую шишку; и признание в «бестемпераментности» Гончаровой – с кем бы еще он позволил себе обсуждать темперамент невесты? И разговор о политике через термины профессиональных картежников: Вяземский был яростным игроком, ради кипения страстей «прокипятившим», по его собственному выражению, на картах «что-то около полумиллиона» – непомерная сумма, если вспомнить, что частные долги Пушкина, оплаченные после его смерти из казны, в совокупности, от ростовщика до зеленщика, не набежали и до ста тысяч…

Елизавета Хитрово была дочерью великого полководца Кутузова, осталась в 22 года вдовой героя войны с двумя маленькими дочерьми, в 36 лет снова овдовела на чужбине – но в истории осталась под игривым прозвищем Лиза Голенькая

А вот в «Лизе Голенькой», как ни странно, ничего похабного нет. Речь идет вовсе не о какой-нибудь коротко знакомой обоим приятелям героине «Тени Баркова», как можно подумать, а о Елизавете Хитрово, петербургской аристократке, дочери Кутузова, вдове убитого в битве при Аустерлице флигель-адъютанта графа Ф. И. Тизенгаузена и впоследствии – вдове русского посланника в Тоскане генерала Н. Ф. Хитрово. Ко времени ее близкого знакомства с Пушкиным, во второй половине 1820-х, ей было за сорок, что хорошо было видно по лицу – но у нее по-прежнему оставались роскошные спина, плечи и грудь, которые она любила обнажать до пределов приличия (а кто их точно установит, эти пределы?) и в таком виде появляться перед посетителями своего великосветского салона, где сходился «весь Петербург» и велись самые утонченные и умные разговоры.

Не там ли Гоголь, с женщинами вообще-то близкого знакомства отнюдь не водивший, подсмотрел своих «дам, приятных во всех отношениях»?

Всё было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала, по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное всё было припрятано с необыкновенным вкусом: <…> выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем скромностей. Эти скромности скрывали напереди и сзади то, что уже не могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что там-то именно и была самая погибель.

Но это вопрос спорный, а вот что бесспорно – что приятель Пушкина Соболевский пустил про прекрасноплечую зрелую даму злую эпиграмму:

Лиза в городе жила

С дочкой Долинькой;

Лиза в городе слыла

Лизой голенькой,

У австрийского посла

Нынче Лиза в grand gala;

Но по-прежнему мила,

Но по-прежнему гола.

Сорока с лишком летняя Лиза, прямо сказать, влюбилась в находящегося в расцвете лет Пушкина и донимала его своей любовью, устно и письменно. Так что однажды, в 1827 году, он не выдержал и ответил ей на очередное утомительно-страстное послание не с обычной изысканной вежливостью, а немыслимой по грубости запиской:

Откуда, черт возьми, вы взяли, что я рассердился? Но у меня хлопот выше головы. Простите мой лаконизм и мой якобинский слог.

Прочитано Елизаветой Хитрово

Но с Лизой Голенькой отнюдь не порвал; во-первых, и гению приятно, когда тебя беззаветно обожает великосветская дама, а во-вторых, через дочь героя, вдову дипломата и тещу дипломата иностранного («Долинька» вышла замуж за австрийского посла Фикельмона), Пушкин имел доступ и к последним новостям, и к иностранным газетам. Перед самым отъездом в Болдино, 21 августа, сообщая Хитрово о смерти Василия Львовича, Пушкин, однако, начинает письмо с благодарностей за утоление информационного голода:

Как я должен благодарить вас, сударыня, за любезность, с которой вы уведомляете меня хоть немного о том, что происходит в Европе! Здесь никто не получает французских газет, а что касается политических суждений обо всем происшедшем, то Английский клуб решил, что князь Дмитрий Голицын был не прав, издав ордонанс о запрещении игры в экарте. И среди этих-то орангутангов я осужден жить в самое интересное время нашего века!

Именно так надо понимать двусмысленные слова о «переписке взасос с подогревцами на каждой почте» – то есть Елизавета Михайловна просто пересылала бы ему в глушь французские газеты. А совсем не то, что можно подумать. (К самой Дарье Фикельмон позже, уже женатым, он тоже по крайней мере однажды «получил доступ» – но это уже к делу не относится.)

Был ли у Пушкина с Долли Фикельмон блиц-роман в начале 1830-х, – мы никогда не узнаем наверняка. И даже ее опубликованный дневник не смог пролить на это свет. Но аргументов в пользу того, что был, все-таки больше

И главное: под всем этим потоком двусмысленности и ворохом шутливой похабщины Пушкин не забывает основное. То есть литературу. И между прочим, ненавязчиво напоминает другу о его намерении написать биографию Фонвизина. Кому, как не холодному, рассудочному скептику Вяземскому, это сделать? И кому, как не ему, вести журнальную критику? «Пуля виноватого сыщет. Все твои литературные обозрения полны этих пуль-дур». Иными словами – не ломай голову, не пытайся придать стройный законченный вид! Выпускай как есть, смесью! Сам Пушкин как раз в это время готовил две большие такие «смеси» для «Литературной газеты»: «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений» и «Опровержение на критики и замечания на собственные сочинения», но, узнав про учиненный Бенкендорфом афронт из-за «конфектного билетца», так и не довел дело до конца. Впрочем, может быть, не только из-за неприятностей Дельвига.

В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня тронула.

В Болдине, в самоизоляции, в одиночестве, пожалуй, и можно было так писать. Но в Петербурге печатать – явно не стоило.

И наконец, как и в письме уважаемому, но чуждому Погодину, в письме к близкому Вяземскому Пушкин восхищается поступком Николая I, приехавшего в холерную Москву – и «экстраполирует» его личное мужество на мужество политическое: верни из Сибири декабристов! Возможно, в прямом расчете на то, что его письмо будет просмотрено и о нем донесено куда следует. (Сам Вяземский спокойно много лет именно так и поступал – насыщая свои письма открытыми политическими комментариями.) Но этого, как мы знаем, не случилось, а случилось только через тридцать лет, при Александре Николаевиче.

Пушкин прозорливо именует Вяземского «Ваше здоровье»: Бог, тот самый русский Бог, на которого Петр Андреич так жестоко обрушился в знаменитом памфлете 1828 года: «Бог метелей, бог ухабов, / Бог мучительных дорог, / Станций – тараканьих штабов, / Вот он, вот он, русский бог…», действительно послал князю отменное здоровье: он умер в 1878 году, 86 лет от роду. Странно представить, что участник Бородинской битвы мог ознакомиться с «Войной и миром». И, ведя с Пушкиным яростные литературные споры и вместе ходя по увеселениям, о которых «потомству лучше не знать», своими глазами мог увидеть отливку огромного памятника другу (до установки его на Тверской он не дожил полтора года).

А памятником самому Вяземскому, помимо грубоватых писем Пушкина, окажется романс «Я пережил и многое, и многих, и многому изведал цену я…», который мы сейчас помним с голоса Валентина Гафта в фильме «О бедном гусаре замолвите слово». И, конечно, эпиграф «Евгения Онегина»: «И жить торопится, и чувствовать спешит». Это ведь его строка, князя Вяземского.

/ не ранее 8 ноября

Пушкин «оформляет» обложку к рукописям «Маленьких трагедий», на которой составляет их перечень.

/сб 8 ноября

Завершает работу над «Пиром во время чумы».

/ не позднее 9–10 ноября

Пушкин пишет своей соседке по Михайловскому П. А. Осиповой.

Стиль – это люди: великое «быть может» / тринадцатое письмо

C’est dans la solitude de Boldino, Madame, que j’ai reçu vos deux lettres à la fois. Il faut avoir été absolument seul, comme je le suis maintenant, pour savoir le prix d’une voix amie et de quelques lignes tracées par quelqu’un que nous chérissons. Je suis bien aise que mon Père ait, grâce à vous, bien supporté la nouvelle de la mort de В. Л. Je craignois beaucoup, je vous l’avoue, sa santée et ses nerfs si affaiblis. Il m’a ecrit plusieurs lettres où il paroit que la crainte de la Cholera en <a> remplacé la douleur. Cette maudite Cholera! ne diroit-on pas que c’est une mauvaise plaisanterie du Sort? J’ai beau faire, il m’est impossible d’arriver jusqu’à Moscou; je suis cerné par toute une échelle de quarantaines et celà de tout côté, le gouvernement de Nijni étant juste le centre de la peste. Cependant je pars après demain et Dieu sait combien de [jours] mois je mettrois à faire 500 verstes que je parcours ordinairement en 48 heures.

Vous me demandez, madame, ce que c’est que le mot toujours qui se trouve dans une frase de ma lettre. Je ne m’en souviens pas, Madame. Mais en tout cas ce mot ne peut être que l’expression et la devise de mes sentiments pour vous et toute votre famille – Je suis faché si ma frase présentoit un sens inamicale – & je vous supplie de la corriger. Ce que vous me dites de la simpathie est bien vrai & bien délicat. Nous simpathisons avec les malheureux par une éspèce d’égoisme: Nous voyons, que dans le fond, nous ne sommes pas les seuls. Simpathiser avec le bonheur suppose une âme bien noble et bien désintéressée. Mais le bonheur…… с’est un grand peut—être, comme le disoit Rabelais du paradis ou de l’éternité. Je suis l’Athée du bonheur; je n’y crois pas, et ce n’est qu’auprès de mes bons & anciens amis que je suis un peu Sceptique.

Dès que je serois à P. bourg, vous recevrez, Madame, tout ce que j’ai imprimé – Mais ici je n’[en] ai pas les moyens de rien vous envoyer —

Je vous salue, Madame, de tout mon cœur vous et toute votre famille. Adieu, au revoir. Croyez à mon entier dévouement.

A. Pouchkine.

В Болдинском уединении получил я сразу, сударыня, оба ваших письма. Надо было, подобно мне, познать совершенное одиночество, чтобы вполне оценить дружеский голос и несколько строк, начертанных дорогим нам существом. Очень рад, что благодаря вам отец мой легко перенес известие о смерти В<асилия> Л<ьвовича>. Я очень, признаться, боялся за его здоровье и ослабевшие нервы. Он прислал мне несколько писем, из которых видно, что страх перед холерой заслонил в нем скорбь. Проклятая холера! Ну, как не сказать, что это злая шутка судьбы? Несмотря на все усилия, я не могу попасть в Москву; я окружен целою цепью карантинов, и притом со всех сторон, так как Нижегородская губерния – самый центр заразы. Тем не менее послезавтра я выезжаю, и бог знает, сколько месяцев мне потребуется, чтобы проехать эти 500 верст, на которые обыкновенно я трачу двое суток.

Вы спрашиваете меня, сударыня, что значит слово «всегда», употребленное в одной из фраз моего письма. Я не припомню этой фразы, сударыня. Во всяком случае, это слово может быть лишь выражением и девизом моих чувств к вам и ко всему вашему семейству. Меня огорчает, если фраза эта может быть истолкована в каком-нибудь недружелюбном смысле – и я умоляю вас исправить ее. Сказанное вами о симпатии совершенно справедливо и очень тонко. Мы сочувствуем несчастным из своеобразного эгоизма: мы видим, что, в сущности, не мы одни несчастны. Сочувствовать счастью может только весьма благородная и бескорыстная душа. Но счастье… это великое «быть может», как говорил Рабле о рае или о вечности. В вопросе счастья я атеист; я не верю в него и лишь в обществе старых друзей становлюсь немного скептиком.

Немедленно по приезде в Петербург пришлю вам, сударыня, все, что я напечатал. Отсюда же я не имею возможности ничего вам послать. От всего сердца приветствую вас, сударыня, и все ваше семейство. Прощайте, до свидания. Верьте моей совершенной преданности.

А. Пушкин

Известное и в целом совершенно справедливое высказывание Бюффона —

Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон

Стиль – это человек.

– применительно к письмам Пушкина нуждается в коррекции: стиль – это тот человек, которому он пишет. Поэтому так разительно отличаются послания, созданные в один день и, может быть, даже за один присест – не только любовное от делового, что вполне естественно, но и даже два дружеских. Пушкин не то чтобы сознательно пародирует или мимикрирует под своего адресата – просто он силой воображения явственно представляет того, к кому обращается. А мы теперь по этим письмам можем судить не только о самом Пушкине, но и о Вяземском, Плетнёве, Дельвиге…

Впрочем, эти-то сами написали достаточно. Куда интереснее читать, например, письма Прасковье Александровне Осиповой, соседке Пушкиных по Михайловскому, хозяйке Тригорского, куда 25–26-летний Александр ездил кокетничать со взрослыми (и полувзрослыми) девицами Вульф, дочерями Прасковьи Александровны от первого брака, и их гостящими подружками-кузинами: «Как жарко поцелуй пылает на морозе! Как дева русская свежа в пыли снегов!»

Прасковья Осипова – урожденная Вындомская, в первом браке Вульф. Почти полвека твердой рукой управляла Тригорским и не менее твердо воспитывала дочерей. Пушкина, своего ближайшего соседа, впрочем, воспитывать не пыталась

Впрочем, саму Прасковью Александровну разница в летах от подобных поползновений защищала почти так же надежно, как и природная рассудительность. Из того, что мы о ней знаем, следует, что Прасковья Осипова была хорошо образована и сумела дать хорошее домашнее образование дочерям, а сына послала в Дерптский университет. А главное – как и ее почти сверстница «голенькая Лиза» Хитрово, вторично овдовев почти в том же возрасте, проявила совсем иные наклонности, оказавшись (причем еще при жизни мужа) «крепким хозяйственником», твердой рукой вела немаленькое и при этом почти натуральное крепостное хозяйство. Да, впрочем, мы это уже читали:

Разумный муж уехал вскоре

В свою деревню, где она,

Бог знает кем окружена,

Рвалась и плакала сначала,

С супругом чуть не развелась;

Потом хозяйством занялась,

Привыкла и довольна стала.

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

<…>

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Вела расходы, брила лбы,

Ходила в баню по субботам,

Служанок била осердясь —

Все это мужа не спросясь.

Говорить, что «старушка Ларина – это Прасковья Осипова», еще менее основательно, чем говорить, что «геттингенский выпускник Владимир Ленский – это дерптский выпускник Алексей Вульф». Но когда Ларины приезжают в Москву (и останавливаются «у Харитонья в переулке», т. е. в Большом Харитоньевском переулке – там, где прошли ранние детские годы самого Александра), выясняется, что Ларину зовут Pachette, то есть Пашенька, та же Прасковья…

И вот, уже сжегши X главу и выводя «Онегина» к финалу, Пушкин пишет Прасковье Александровне. Естественно, по-французски, как всем женщинам:

Но счастье… это великое «быть может», как говорил Рабле о рае или о вечности. В вопросе счастья я атеист; я не верю в него и лишь в обществе старых друзей становлюсь немного скептиком.

Прочитано Прасковьей Осиповой

Как не обратить внимание, насколько рассуждения о счастье перекликаются с уже написанными и относящимися как раз к Лариной-старшей строками «Онегина»!

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

А еще – на то, насколько серьезно, уважительно и чест- но – не рисуясь и на сей раз не шуткуя, пишет Пушкин своей старшей приятельнице-соседке. Она не богачка, не светская львица, она не влюблена в Пушкина, ему не нужно ни обозначать дистанцию, ни завоевывать ее расположение. И поэтому для Пушкина она идеальное зеркало, в котором без помех отражается его собственное лицо.

Надо сказать, что сама Прасковья Александровна, в отличие от многих петербургских великосветских друзей Пушкина, хоть старалась, как всякая маменька, уберечь дочерей-девиц от слишком тесного общения с неженатым, знаменитым – и потому воистину «опасным соседом» (и, скорее всего, так и не уберегла, что и неудивительно), вполне понимала значение этого соседа не только для ее дочерей и племянницы Ани (Керн), но и для всей России. И потому всегда была готова его приютить (в 1824 году, в первые месяцы михайловской ссылки, жестко поругавшись с отцом, Александр до самого его отъезда дома только ночевал, а чуть ли не все дни проводил в Тригорском), дать совет, а после его смерти – сохранила все его письма.

Пушкин общался с Анной Керн в 19 лет, в 25, когда он и вспоминал «чудное мгновение» шестилетней давности, и в 28, когда она ушла от мужа и Пушкин смог, как сказали бы сильно после, закрыть гештальт. После чего, увы, утратил к «гению чистой красоты» интерес

Степень близости Пушкина с «женской молодежью» Тригорского (а это не только сестры Вульф, но и их многочисленные сверстницы-кузины) до сих пор вызывает у пушкиноведов споры, горячность которых явно превосходит значение этих дачных романов-флиртов для самого Пушкина.

В отличие от дочери Евпраксии, той самой Зизи, чья бесподобная талия упоминается в V главе «Онегина», все письма Пушкина, по семейному преданию, перед смертью уничтожившей. В 1886 году, когда на Тверской уже шесть лет стоял бронзовый Пушкин! И кого тогда могли покоробить какие-то эпистолярные вольности шестидесятилетней давности, намекающие на шалости 16–17-летней девицы – с Пушкиным?!

Тригорское.

Рисунок А.С. Пушкина

Написав Прасковье Александровне это серьезное и искреннее послание, Пушкин предпринял вторую попытку вырваться из кольца карантинов к невесте – навстречу тому самому «быть может». И снова безрезультатную – о чем, отправляя письмо из Нижнего Новгорода в Новгород Великий, он, естественно, еще не знает.

/вс-пт 9–14 (?) ноября

Пушкин выезжает из Болдина в Москву – но его останавливают в первом же карантине и отправляют обратно. В Лукоянове он пытается получить свидетельство на выезд и новую подорожную до Москвы, но вновь получает отказ. Вынужденный вернуться в Болдино, посылает жалобу нижегородскому губернатору.

/вт 18 ноября

Пишет Н. Н. Гончаровой.

Самонужнейшая надобность / четырнадцатое письмо

В Болдине, все еще в Болдине! Узнав, что вы не уехали из Москвы, я нанял почтовых лошадей и отправился в путь. Выехав на большую дорогу, я увидел, что вы правы. 14 карантинов являются только аванпостами – а настоящих карантинов всего три. – Я храбро явился в первый (в Севаслейке, Владимирской губ.); смотритель требует подорожную и заявляет, что меня задержат лишь на 6 дней. Потом заглядывает в подорожную. <Вы не по казенной надобности изволите ехать? – Нет, по собственной самонужнейшей. – Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. – Давно ли? – Да уж около 3 недель. – И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? – Мы не виноваты-с. – Не виноваты! а мне разве от этого легче? нечего делать – еду назад в Лукоянов; требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает, может ли после поездки моей дать мне это свидетельство – я пишу губернатору, а сам в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу в Болдине да кисну.> Вот каким образом проездил я 400 верст, не двинувшись из своей берлоги.

Boldino, 18 Nov.

Encore à Boldino, toujours à Boldino. Ayant appris que vous n’aviez pas quitté Moscou, j’ai pris la poste et je suis parti. Arrivé sur la grand’route, je vis que vous aviez raison; que les 14 quarantaines n’étaient que des avant-postes – qu’il n’y avait de vraies quarantaines que trois. J’arrivais bravement à la première (à Sévasleika, gouv.<ernement> de Vlodimir), l’inspecteur demande ma feuille de route, en m’apprenant que je n’aurai que 6 jours d’arrêts à subir. Puis il jette les yeux sur la feuille. Вы не по казенной надобности изволите ехать? – Нет, по собственной самонужнейшей. – Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. – Давно ли? – Да уж около 3 недель. – И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? – Мы не виноваты-с. – Не виноваты! а мне разве от этого легче? нечего делать – еду назад в Лукоянов; требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает, может ли после поездки моей дать мне это свидетельство – я пишу губернатору, а сам в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу в Болдине да кисну. Voilà comment j’ai fait 400 verstes sans avoir bougé de ma tanière.

Это еще не все: вернувшись сюда, я надеялся по крайней мере найти письма от вас. Но надо же было пьянице-почтмейстеру в Муроме перепутать пакеты, и вот Арзамас получает почту казанскую, Нижний – лукояновскую, а ваше письмо (если только есть письмо) – гуляет теперь не знаю где и придет ко мне, когда богу будет угодно. Я совершенно пал духом и так как наступил пост (скажите маменьке, что этого поста я долго не забуду), я не стану больше торопиться; пусть все идет своим чередом, я буду сидеть сложа руки. Отец продолжает писать мне, что свадьба моя расстроилась. На днях он мне, может быть, сообщит, что вы вышли замуж… Есть от чего потерять голову. Спасибо кн. Шаликову, который наконец известил меня, что холера затихает. Вот первое хорошее известие, дошедшее до меня за три последних месяца. Прощайте <мой ангел>, будьте здоровы, не выходите замуж за г-на Давыдова и извините мое скверное настроение. Повергните меня к стопам маменьки, всего хорошего всем. Прощайте.

Ce n’est pas tout: de retour ici j’espérais du moins avoir de vos lettres. Ne voilà-t-il pas qu’un ivrogne de maître de poste à Mourome s’avise de mêler les paquets, de manière qu’Арзамас reçoit la poste de Казань, Нижний celle de Лукоянов et que votre lettre (s’il y en a une) s<e> promène maintenant je ne sais où et me viendra quand il plaira à Dieu. Je suis tout découragé et puisque nous voilà en carême – (dites à Maman que ce carême-ci, je ne l’oublierai de longtemps) je ne veux plus me dépêcher; je laisserai aller les choses, et je resterai les bras croisés. Mon père m’écrit toujours que mon mariage est rompu. Ces jours-ci il m’apprendra peutêtre que vous êtes mariée… Il y a là de quoi perdre la tête. Béni soit le P.<rince> Chalikof qui enfin m’a appris que la Choléra a diminué. Voilà depuis trois mois la seule bonne nouvelle que soit parvenue jusqu’à moi. – Adieu, мой ангел, portez-vous bien, ne vous mariez pas à Mr Davidof, et pardonnez-moi ma mauvaise humeur. Mettez-moi aux pieds de Maman, bien des choses à tout le monde. Adieu.

«Станционный смотритель» – единственная из созданных в Болдине «Повестей Белкина», чей конец откровенно грустен. И единственная – имеющая откровенно сатирическое начало, прямо с эпиграфа, извлеченного из пространного стихотворения друга Вяземского:

Коллежский регистратор,

Почтовой станции диктатор.

Кажется, что, выставляя этот эпиграф, Пушкин зло иронизирует: хорош «диктатор», чиновник низшего, 14-го класса табели о рангах, на которого всякий проезжающий орет и требует, требует, требует! Ну пушкинская шутка, как всегда, глубже, чем кажется на первый взгляд. Да, конечно, скромный почтовый служащий – никто по сравнению с князем Вяземским или с вхожим во дворцы знаменитым сочинителем Пушкиным. Но только от его решения зависело, смогут ли они поехать дальше или вынуждены будут ждать на станции, пока появятся сменные лошади. Причем – от решения, подчеркнем, продиктованного должностными инструкциями, а не зависящего от его прихоти!

Николаевская Россия держалась на жесточайшей вертикали власти. И в пушкинское время, в отсутствие телефона, телеграфа, железной дороги, именно почтовые тракты и почтовые станции были становой жилой этой вертикали, поддерживающей управляемость огромной империи. Система фельдъегерской, курьерской, почтовой связи содержалась в вызывающем восхищение у иностранцев идеальном порядке, не уступающем тому, что завел в своей империи Чингисхан. Да, впрочем, пожалуй, через Батыя, прямо от него наследующего.

Пушкину во время своего пребывания в Болдине пришлось еще раз лично в этом убедиться – о чем он и пишет Наталье Николаевне.

<Вы не по казенной надобности изволите ехать? – Нет, по собственной самонужнейшей. – Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают.

Обратим внимание: в ключевой момент отправитель снова переходит на русский. Да как, действительно, на языке Вольтера и Расина, да хоть бы Гюго и Мериме выразить дивный оборот «по собственной самонужнейшей надобности»? Решительно никак! Мериме, даром что переводил Пушкина на французский, просто не понял бы разницы между «казенной надобностью» и «самонужнейшей» – в корне меняющей отношение госслужащего к проезжающему. Менее заметно, что Пушкин не просто переходит на неформальный русский, но позволяет себе чудовищную грубость: «эти свиньи губернаторы» – неслыханная дерзость из уст русского дворянина, на грани неблагонадежности – только этого Пушкину в его положении еще не хватало! Позволяя ее, Александр как бы подчеркивает, с одной стороны, крайнюю степень своей досады, а с другой – степень близости к адресату. Усиленную еще и грубоватым сарказмом – вы уж, матушка, дождитесь, не выходите замуж за кого попало. А впрочем, все равно же ведь уже до Рождественского поста дотянули, венчаться теперь до Нового года нельзя, так чтó уж теперь…

Почтовая станция. XIX век.

Художник А. Дюран

Но и при этой своей искренней досаде Пушкин остался Пушкиным.

Длиннейшее стихотворение (фактически – поэма) Петра Вяземского полно энергичных строк и блестящих остроумных пассажей, – но нигде не поднимается над досадой барина, которому ставят препоны мелкие людишки. Пушкин в зачине своего «Станционного смотрителя» (законченного, напомним, здесь же, в Болдине!) буквально повторяет княжеские жалобы:

«Так лошадей мне нет у вас?» —

Смотрите в книге: счет тут ясен.

«Их в книге нет, я в том согласен;

В конюшне нет ли?» – Тройка с час

Последняя с курьером вышла,

Две клячи на дворе и есть,

Да их хоть выбылыми счесть:

Не ходит ни одна у дышла.

«А долго ли прикажешь мне,

Платя в избе терпенью дани,

Истории тьму-таракани

Учиться по твоей стене?»

– Да к ночи кони придут, нет ли,

Тут их покормим час иль два.

Ей-ей, кружится голова;

Приходит жутко, хоть до петли!

И днем и ночью всё разгон,

А всего-навсего пять троек;

Тут как ни будь смышлен и боек,

А полезай из кожи вон!

– живописал Вяземский в стихах жанровую сценку.

У Петра Вяземского было три проблемы: богатство, знатность и несокрушимое здоровье. Это не проблемы в житейском смысле, но для поэта – да. Так что едва ли бы мы его помнили, если бы он не был одним из ближайших друзей Пушкина

Входя в бедное его жилище, проезжающий смотрит на него как на врага; хорошо, если удастся ему скоро избавиться от непрошеного гостя; но если не случится лошадей?.. боже! какие ругательства, какие угрозы посыплются на его голову! В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит он в сени, чтоб только на минуту отдохнуть от крика и толчков раздраженного постояльца. Приезжает генерал; дрожащий смотритель отдает ему две последние тройки, в том числе курьерскую. Генерал едет, не сказав ему спасибо. Чрез пять минут – колокольчик!.. и фельдъегерь бросает ему на стол свою подорожную!..

– вторит Пушкин. Но делает совсем другой вывод:

Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования сердце наше исполнится искренним состраданием.

Этому-то состраданию и посвящена вся повесть «Станционный смотритель». И именно из сюртучка Самсона Вырина, а не (только) из шинели Акакия Башмачкина вышла русская литература XIX века. Это та грань, которая отделяет талант от гения, блестящего интеллектуала Вяземского от национального писателя Пушкина. И это то, о чем не стоит забывать, перечитывая письма Пушкина из Болдина – то нежные, то шутливые, а то порой и мрачные.

А что до наступившего поста – Пушкин все-таки не до конца мог оценить сложность затеянного предприятия: венчались девица Наталья Гончарова и чиновник коллегии иностранных дел Александр Пушкин только 18 февраля 1831 года.

/пт 21 ноября

Пишет план предисловия к восьмой и девятой главам «Евгения Онегина».

/вс-пн 23–24 ноября

Получает из Нижнего Новгорода письмо полковника корпуса жандармов Д. С. Языкова от 22 ноября и при нем свидетельство на право выезда из Болдина в Москву.

/вт 25 ноября (?)

Получает от Н. Н. Гончаровой письмо из Москвы от 19 ноября.

Надо объясниться! / пятнадцатое письмо

D’après votre lettre du 19 Nov.<embre> je vois bien qu’il faut que je m’explique. Je devais quitter Boldino le 1-r octobre. La veille j’allais à une trentaine de verstes de chez moi chez la Psse Galitzin pour savoir au juste le nombre des quarantaines, le chemin le plus court etc. Comme sa campagne se trouve sur le grand chemin, la Psse s’était chargée de savoir tout cela au juste.

Le lendemain 1-r octobre en revenant chez moi, je reçois la nouvelle que la Choléra a pénétré jusqu’à Moscou, que l’Empereur y est et que les habitants l’ont tous abandonnée. Cette dernière nouvelle me rassure un peu. Ayant appris cependant que l’on délivrait des certificats pour un passage libre ou, au moins, pour un temps moindre de quarantaine, j’écris à cet effet à Нижний. On me répond que le certificat me serait délivré à Лукоянов (comme quoi Boldino n’est pas infecté). En même temps on m’apprend que l’entrée et la sortie de Moscou sont interdites.

Из вашего письма от 19 ноября вижу, что мне надо объясниться. Я должен был выехать из Болдина 1-го октября. Накануне я отправился верст за 30 отсюда к кн. Голицыной, чтобы точнее узнать количество карантинов, кратчайшую дорогу и пр. Так как имение княгини расположено на большой дороге, она взялась разузнать все доподлинно.

На следующий день, 1-го октября, возвратившись домой, получаю известие, что холера добралась до Москвы, что государь там, а все жители покинули ее. Это последнее известие меня несколько успокаивает. Узнав между тем, что выдают свидетельства на свободный проезд или по крайней мере на сокращенный срок карантина, пишу на этот предмет в Нижний. Мне отвечают, что свидетельство будет мне выдано в Лукоянове (поскольку Болдино не заражено), в то же время меня извещают, что въезд и выезд из Москвы запрещены.

Cette dernière nouvelle et surtout l’incertitude de votre séjour (je ne recevais de lettre de personne à commencer par Mr mon frère, qui se soucie de moi comme de l’an 40) m’arrêtent à Boldino. Arrivé à Moscou, je craignais ou plutôt j’espérais de ne pas vous y trouver, et quand même on m’y aurait laissé pénétrer, j’étais sûr qu’on ne m’en laisserait pas sortir. En attendant le bruit que Moscou était désert se confirmait et me rassurait.

Tout à coup je reçois de vous un petit billet ou vous m’apprenez que vous n’y avez pas songé… Je prends la poste; j’arrive à Лукоянов où l’on me refuse un passe-port sous prétexte que j’étais choisi pour inspecter les quarantaines de mon district. Je me décide à continuer ma route après avoir envoyé une plainte à Нижний. Arrivé sur le territoire de Vladimir, je trouve que la grand’route est interceptée et que personne n’en savait rien, tellement les choses sont ici en ordre. Je reviens à Boldino, ou je resterai ju<squ>’à ce que je n’aie reçu le passeport et le certificat, c’est-à-dire jusqu’à ce qu’il plaira à Dieu.

Эта последняя новость, особенно же неизвестность вашего местопребывания (я не получал писем ни от кого, даже от брата, который думает обо мне, как о прошлогоднем снеге) задерживают меня в Болдине. Я боялся или, вернее, надеялся по прибытии в Москву вас там не застать и был уверен, что если даже меня туда и впустят, то уж наверное не выпустят. Между тем слух, что Москва опустела, подтверждался и успокаивал меня.

Вдруг я получаю от вас маленькую записку, в которой вы сообщаете, что и не думали об отъезде. – Беру почтовых лошадей; приезжаю в Лукоянов, где мне отказывают в выдаче свидетельства на проезд под предлогом, что меня выбрали для надзора за карантинами моего округа. Послав жалобу в Нижний, решаю продолжать путь. Переехав во Владимирскую губернию, узнаю, что проезд по большой дороге запрещен – и никто об этом не уведомлен, такой здесь во всем порядок. Я вернулся в Болдино, где останусь до получения паспорта и свидетельства, другими словами, до тех пор, пока будет угодно богу.

Vous voyez donc (si toutefois vous daignez me croire) que mon séjour ici est forcé, que je ne demeure pas chez la Psse Galitzin, quoique je lui aie rendu une visite; que mon frère cherche à s’excuser quand il dit m’avoir écrit dès le commencement de la Choléra, et que vous avez tort de vous moquer de moi.

Sur ce – je vous salue.

26 nov.

Абрамово n’est pas la campagne de la Psse Galitzin comme vous le croyez – mais une station à 12 verstes de Boldino, Лукоянов en est à 50.

Comme il parait que vous n’êtes pas disposée à me croire sur parole je vous envoye deux documents de ma détention [forcée <?>.]

Je ne vous ai pas dit la moitié de toutes les contrariétés que j’ai eu à [essy] essuyer. Mais ce n’est pas en vain que je suis venu me fourrer ici. Si je n’avais pas été de mauvaise humeur en venant à la campagne, je serais retourné à Moscou dès la seconde station, ou j’ai appris que la Choléra ravageait Нижний. Mais alors je ne me souciais pas de rebrousser chemin et je ne demandais pas mieux que la peste.

Итак, вы видите (если только вы соблаговолите мне поверить), что мое пребывание здесь вынужденное, что я не живу у княгини Голицыной, хотя и посетил ее однажды; что брат мой старается оправдать себя, уверяя, что писал мне с самого начала холеры, и что вы несправедливо смеетесь надо мной. Засим кланяюсь вам.26 ноября. Абрамово вовсе не деревня княгини Голицыной, как вы полагаете, а станция в 12-ти верстах от Болдина, Лукоянов от него в 50-ти верстах. Так как вы, по-видимому, не расположены верить мне на слово, посылаю вам два документа о своем вынужденном заточении. Я не перечислил вам и половины всех неприятностей, которые мне пришлось вытерпеть. Но я недаром забрался сюда. Не будь я в дурном расположении духа, когда ехал в деревню, я бы вернулся в Москву со второй станции, где узнал, что холера опустошает Нижний. Но в то время мне и в голову не приходило поворачивать вспять, и я не желал ничего лучшего, как заразы.

В течение почти трех месяцев своего карантина 31-летний Пушкин был, конечно, «то робостью, то ревностью томим» – и то осыпáл свою 18-летнюю невесту изъявлениями нежности и заботы, то довольно жестоко «троллил» – вы там как, Наталья Николаевна, еще без меня часом замуж не вышли, нет? И вот в конце ноября ему наконец «прилетела обратка». В виде не дошедшего до нас письма от m-lle Гончаровой, содержание которого, однако, без труда восстанавливается из ответа Пушкина: невеста, видимо, ставит вопрос ребром: а зачем это вы, Mr. Pouchkine, гостили у своей соседки, княгини Голицыной? Уж не из-за нее ли вам всё никак не удается вырваться из Болдина?

Изумившийся (и умеющий передать свое изумление во французском письме!) жених впервые подробно оправдывается.

Итак, вы видите (если только вы соблаговолите мне поверить), что мое пребывание здесь вынужденное, что я не живу у княгини Голицыной, хотя и посетил ее однажды.

Прочитано Натальей Гончаровой

Обратим внимание: подробно объяснившись, Пушкин в постскриптуме снова «проговаривает» то же самое в сжатом виде. Во всем дошедшем до нас пушкинском эпистолярии такая риторическая фигура встречается еще раз лишь единожды: в донельзя официальном объяснении в январе 1827 года по поводу стихотворения «Андрей Шенье», которое добрые люди пустили по рукам с заголовком «14 декабря 1825 года»:

Для большей ясности повторяю, что стихи, известные под заглавием «14 декабря», суть отрывок из элегии, названный мною «Андрей Шенье».

Из чего ясно, как серьезно Пушкин отнесся к Наташиным подозрениям.

Чтó это были за «посылаемые документы», мы можем судить по удивительным образом дошедшей до нас «сопроводительной записке» к свидетельству на выезд, присланному нижегородским жандармским полковником Дмитрием Семеновичем Языковым. Она гласит:

Милостивый государь! Спешу отослать вам свидетельство на выезд, которое я получил для вас. Я сочувствую вашему положению, так как сам имею родственников в Москве и мне понятно ваше желание туда вернуться. Очень рад, что мог быть вам полезен при этом обстоятельстве и, желая вам счастливого пути, остаюсь, милостивый государь, с совершенным уважениемВаш нижайший слуга, Дмитрий Языков22 ноября 1830 г. Нижний

Второй отосланный невесте документ – это, видимо, такая же «сопроводительная записка» к полученной Пушкиным в те же дни и дошедшей до нас справки о благополучном эпидемиологическом состоянии Болдина.

Очень актуальные документы, не правда ли?

В дошедшей же до нас записке (французской, естественно) Дмитрия Языкова обращает на себя внимание явная симпатия, которую жандармский полковник выказывает к поэту, ведущему себя на сей раз, прямо сказать, не как образцовый гражданин: он уезжает, бросая своих мужиков в разгар эпидемии. Возможно, дело в фамилии: Дмитрий Семенович в родстве с Николаем Михайловичем Языковым, хорошим поэтом и (следственно) близким другом Пушкина. Не на него ли намекает Дмитрий Языков, упоминая об оставшихся в Москве родственниках?

Но родственные связи, неожиданно помогшие в отношениях с «правительством» (как называл эту многоликую инстанцию сам Пушкин), столь же неожиданно напрягли отношения с невестой. До которой дошли сплетни, что Пушкин ездил к княгине Голицыной.

Казалось бы, что же тут такого, что дворянин-помещик нанес визит соседке-княгине? В конце концов, не нанести визит было бы просто невежливо. Что за неожиданные подозрения, что за пошлость? Еще за два года до этого, в 1828 году, сам Пушкин писал по этому поводу:

Слово кокетка обрусело, но prude не переведено и не вошло еще в употребление. Слово это означает женщину, чрезмерно щекотливую в своих понятиях о чести (женской) – недотрогу. Таковое свойство предполагает нечистоту воображения, отвратительную в женщине, особенно молодой. Пожилой женщине позволяется многое знать и многого опасаться, но невинность есть лучшее украшение молодости. Во всяком случае прюдство или смешно, или несносно.

Наталья была предпоследней из шести детей Гончаровых и младшей из трех сестер

Неужели Наташа, его Наташа, тоже впала в это несносное «прюдство»? Для Пушкина ничего хуже не могло быть. Здесь же, в Болдине, в «Опровержениях на критики» он ехидно прошелся по журналистам из семинаристов, которые сочли неприличным сюжет «Графа Нулина», благосклонно принятого настоящими столичными аристократками, а через три года писал Наташе, уже жене:

Ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею, все, что не comme ilfaut, всё, что vulgar… Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя.

Прочитано Натальей Пушкиной

Но Пушкин подробно оправдывается не просто потому, что боится потерять невесту. Но и потому, что понимает, на чем именно основаны ее подозрения.

Еще 6 апреля, не получив окончательного положительного ответа от матери невесты, он, предвосхищая возможные намеки, сам пишет ей по-французски:

Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжки и сами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастию, широко распространилась.

А перед самым выездом в Болдино пишет Плетнёву по-русски:

Московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери – отселе размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения…

«Ночная княгиня»

Евдокия Голицына

В данном же случае речь идет не о безосновательной сплетне, а о всем известном факте: у 18-летнего Пушкина во время его бурной послелицейской жизни в Петербурге, до южной ссылки, был роман с княгиней Евдокией Голицыной – довольно неглупой, очень независимой и чрезвычайно экстравагантной дамой, прозванной princesse Nocturne (ночной княгиней). Которая была на 19 лет старше Пушкина. Неудивительно, что, когда до Гончаровых дошли сведения, что Александр отправился за 30 верст к княгине Голицыной, 18-летняя Наташа, хоть она никогда и не смотрела молодежных комедий, подумала то же, что подумала бы любая 18-летняя девушка на ее месте: ее жених пишет, как он целует кончики ее крыльев, а сам отправился искать утешения у бывшей любовницы! которой сейчас вообще около пятидесяти! Фу! Да как он вообще с ней может..?

Трудно сказать, до каких именно пределов дошла фантазия воспитанной в строгости барышни, но направление этого движения определить несложно. Так что Наташино «прюдство» вполне понятно – и поэтому Пушкин подробно объясняет, куда и зачем он отправился.

Интересно, что он пишет при этом Pr. Galitzine, упорно не называя соседку по имени. Так что пушкинисты свыше 150 лет не имели удовлетворительного ответа на простой вопрос: о какой, собственно, Голицыной идет речь? Неужели Наташа и впрямь приревновала 31-летнего жениха к любовнице, которая была у него в 18 лет?!

Только в 1980 году Ю. И. Левина, изучив местные архивы, показала[8], что соседкой Пушкина была совсем другая представительница разветвленного княжеского рода – Прасковья Николаевна, урожденная Матюнина, жена хорошо Пушкину знакомого покровителя и знатока искусств Владимира Сергеевича Голицына. В 1830 году ей было 32 года. Так что Пушкин вполне благоразумно поступает, не называя ее в этом и следующем письме по имени: это бы не отвело, а только бы усилило подозрения Гончаровых. Зато вкладывает подлинные официальные письма, показывающие – он усиленно хлопочет, чтобы выехать в Москву.

Л. А. Черейский в книге «Пушкин и его окружение» (1988) эту идентификацию опровергает. А составившая в 2013 году «Болдинский календарь 1830 года» С. Б. Федотова, ссылаясь на анализ почерка посланной к Пушкину записочки и сохранившихся в нижегородских архивах альбомных записей, дает другую: по ее мнению, речь идет о Наталье Григорьевне Голицыной, владелице двух имений в Сергачском уезде и матери двух сыновей – ровесников самого Пушкина. Но зачем бы Пушкин в этом случае так тщательно скрывал от невесты ее имя?! Наоборот – его имело смысл подчеркнуть.

Пушкин, которому в ближайшие годы предстоит погрузиться в исторические исследования, знает толк и силу подлинного документа.

А слово «прюдство», в отличие от слова «кокетство», так и не обрусело. Видимо, реальная потребность в нем все-таки очень незначительна.

/ср 26 ноября

Поэта навещает Д. А. Остафьев, помещик, владелец соседнего села Инкина. В его альбом Пушкин вписал «Последние стихи Державина»: «Река времен в своем теченьи…».

/ вторая половина ноября

Пушкин пишет А. Н. Верстовскому, по-видимому, отвечая на его письмо.

Краска для ногтей и другие проблемы карантинного быта / шестнадцатое письмо

Сегодня долженъ я былъ выѣхать изъ Болдина – Извѣстіе что Арзамасъ снова оцѣпленъ остановило меня еще на день. Надо было справиться порядкомъ и хлопотать о свидѣтельствѣ. Гдѣ ты досталъ краски для ногтей? Скажи Нащекину чтобъ онъ непремѣнно былъ живъ, во первыхъ потому что онъ мнѣ долженъ; 2) потому что я надѣюсь быть ему долженъ. 3) что если онъ умретъ, не съ кѣмъ мнѣ будетъ въ Москвѣ молвить слова живаго, т. е. умнаго и дружеского. И такъ пускай онъ купается въ хлоровой водѣ, пьетъ мяту – и по приказанію Графа Закревскаго, не предается унынію (для сего нехудо ему поссориться съ Павловымъ яко съ лицомъ уныніе няводящимъ.)

Не можешь вообразить какъ неприятно получать проколотыя письма: такъ шершаво, что не возможно ими подтереться – anum разцарапаешь. —

Сегодня должен я был выехать из Болдина. Известие, что Арзамас снова оцеплен, остановило меня еще на день. Надо было справиться порядком и хлопотать о свидетельстве. Где ты достал краски для ногтей? Скажи Нащокину, чтоб он непременно был жив, во-первых, потому что он мне должен; 2) потому, что я надеюсь быть ему должен; 3) что если он умрет, не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, то есть умного и дружеского. Итак, пускай он купается в хлоровой воде, пьет мяту – и, по приказанию графа Закревского, не предается унынию (для сего нехудо ему поссориться с Павловым, яко с лицом, уныние наводящим).

Не можешь вообразить, как неприятно получать проколотые письма: так шершаво, что невозможно ими подтереться – anum расцарапаешь.

Расставляя дошедшие не только до адресатов, но и до потомков пушкинские письма в том или ином порядке, составители академических многотомных собраний сочинений не думают о драматических эффектах; они заботятся лишь о том, как на основании мельчайших косвенных зацепок расположить их в последовательности, максимально близкой к той, в которой они были Пушкиным написаны или получены. Но сама пушкинская природа такова, что простой хронологический порядок создает порой совершенно театральный эффект. Так, вслед за насыщенным, подробным и полным подводных сюжетов письмом невесте Пушкин строчит короткую и на первый взгляд легкомысленную записочку московскому приятелю.

Три строчки про главную проблему – и, без малейшего перехода, про краску для ногтей (???), про мятную воду и про картёж (Павлов – завзятый картежник, не раз жестоко обыгрывавший милейшего Нащокина). Вроде как тоже про серьезное – пусть, дескать, друг Павел Воинович побережется – но тоже как-то вопиюще несерьезно. И заканчивается письмецо непристойной шуткой – при этом, заметим, с правильной латынью: знакомое нам слово anus стоит, как должно, в винительном падеже.

Словом, образованный московский хипстер строчит в «Телеграме» такому же хипстеру шутливые жалобы на тяготы дачного быта. Что ж, отчасти так оно и есть. Мы по речевому этикету того времени и по устоявшемуся пиетету перед «нашим всем» называем Пушкина Александром Сергеевичем, но ему тогда едва шел 32-й год. Верстовский – его одногодка, они оба 1799 года. По нынешним понятиям – молодые люди, Саша и Леша.

Но все-таки думать о Пушкине в Болдине как о «Саше» – справедливо лишь отчасти. Причем от малой части. Во-первых, люди тогда просто в целом меньше жили и раньше делали карьеру. «Что ты делаешь? в службе ли ты? пора, ей-богу пора», – писал летом 1821 года из Кишинёва 22-летний Александр 16-летнему брату Льву.

Ты меня в пример не бери – если упустишь время, после будешь тужить – в русской службе должно непременно быть 26 лет полковником, если хочешь быть чем-нибудь, когда-нибудь.

Прочитано Львом Пушкиным

Так что 31 год – возраст зрелый.

А главное, адресат послания Алексей Верстовский – не просто московский приятель, причем не очень близкий (на него даже нет отдельной статьи в дотошнейшей книге Вересаева «Спутники Пушкина»). Он композитор, к этому времени уже автор одной из первых русских опер «Пан Твардовский» (1828), в ближайшем будущем – автор еще одной, очень популярной в свое время, «Аскольдова могила» (1835), написавший романсы и баллады на несколько самых «романтических» южных стихотворений Пушкина – «Черная шаль», песня «Грозный муж» из «Цыган». То есть соавтор Пушкина. Немудрено, что они на «ты».

«Курчавый брат Лайон» обладал феноменальной памятью и такой же феноменальной безалаберностью. Легко запоминал стихи брата – и с такой же легкостью записывал их для друзей, хотя брат Александр слал стихи из своих ссылок, чтобы Лев пристраивал их издателям

А кроме того, он, как сказали бы мы сейчас, – продюсер, организатор московской театрально-музыкальной жизни, непременный участник тусовок что-то бесконечно сочиняющих молодых людей.

Засяду, часу не сижу,

И как-то невзначай, вдруг каламбур рожу,

Другие у меня мысль эту же подцепят,

И вшестером, глядь, водевильчик слепят,

Другие шестеро на музыку кладут,

Другие хлопают, когда его дают.

Давая устами Репетилова этот коллективный сатирический автопортрет, Грибоедов имел в виду и себя, и Верстовского. С которым они вместе сочинили и поставили множество легких музыкальных водевилей-однодневок.

Но это в молодости, в начале 1820-х. А к 1830 году Алексей Верстовский уже инспектор репертуара Дирекции московских театров. То есть, прямо сказать – тот самый «худсовет», перед которым так трепетали театральные режиссеры в России в веке XX. Что ж говорить про век XIX.

Впрочем, Алексей Верстовский был умным и дальновидным «худсоветом», и в истории русского музыкального театра поминается с большим уважением и симпатией.

Алексей Верстовский —

инспектор реперткома

Так что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей» – это прямо про него. Едва ли не про него персонально. А Пушкин и в столь рискованной шутке проявил такт и понимание людей – он пишет не просто погодку и участнику тех же тусовок, но во многих смыслах равному себе. Во многих, кроме одного: сейчас мы про Верстовского читаем в примечаниях к полному собранию сочинений Пушкина, а не наоборот.

Искусство – страшно жестокая вещь.

Остается добавить, что острая шутка про письма, прошедшие санобработку (их протыкали и окуривали), была, как мы видим, написана на сгибе листа, так что не сразу и заметишь. Вот, наверное, расхохотался Алексей Николаевич, добравшись до последнего словца и сообразив наконец, что это за загадочный «апит»!

А мы теперь имеем все основания считать, что о проблеме туалетной бумаги, так заботившей нас в карантине, Пушкин тоже высказался.

/ вторая половина ноября (до 27-го)

Пушкин получает из Лукоянова письмо квартального попечителя И. И. Пантусова: «Исполняю с удовольствием желание ваше выдачею свидетельства о благополучном состоянии села Болдина». И с ним, видимо, само свидетельство.

/чт 27 ноября

Переписывает набело стихотворение «Для берегов отчизны дальней…».

/ вторая половина ноября

Получив от М. П. Погодина драму «Марфа, Посадница новгородская», Пушкин работает над статьей «О народной драме и драме “Марфа Посадница”».

Европейская трагедия / семнадцатое письмо

Я было опять к вам попытался: доехал до Севаслейки (первого карантина). Но на заставе смотритель, увидев, что еду по собственной самонужнейшей надобности, меня не пустил и протурил назад в мое Болдино. Как быть? в утешение нашел я ваши письма и «Марфу». И прочел ее два раза духом. Ура! – я было, признаюсь, боялся, чтоб первое впечатление не ослабело потом; но нет – я все-таки при том же мнении: «Марфа» имеет европейское, высокое достоинство. Я разберу ее как можно пространнее. Это будет для меня изучение и наслаждение. Одна беда: слог и язык. Вы неправильны до бесконечности. И с языком поступаете, как Иоанн с Новымгородом. Ошибок грамматических, противных духу его усечений, сокращений – тьма. Но знаете ли? и эта беда не беда. Языку нашему надобно воли дать более (разумеется, сообразно с духом его). И мне ваша свобода более по сердцу, чем чопорная наша правильность. – Скоро ли выйдет ваша «Марфа»?

Я было опять къ Вамъ попытался: доѣхалъ до Севаслейки (перваго карантина) Но на заставѣ, смотритель увидѣвъ, что ѣду по собственной, самонужнѣйшей надобности, меня не пустилъ и протурилъ назадъ въ мое Болдино. Какъ быть? въ утѣшеніе нашелъ я ваши письма и Марѳу – и прочелъ ее два раза духомъ. Ура! – я было, признаюсь, боялся чтобъ первое впечатлѣніе не ослабѣло [при] потомъ; но нѣтъ – я все-таки при томъ-же мнѣніи: Марѳа имѣетъ Европейское, высокое достоинство – Я разберу ее какъ можно пространнѣе – Это будетъ для меня изученіе и наслажденіе – Одна бѣда: слогъ и языкъ. Вы неправильны до безконечности – и съ языкомъ поступаете, какъ Іоаннъ съ Новымгородомъ. Ошибокъ грамматическихъ, противныхъ духу его – усѣченій, сокращеній – тьма. Но знаете-ли? и эта бѣда не бѣда. Языку нашему надобно воли дать болѣе – (Разумѣется сообразно съ духомъ его) – И мнѣ ваша свобода, болѣе по сердцу чѣмъ чопорная наша правильность. – Скоро-ли выдетъ ваша Марѳа?

Не посылаю вам замечаний (частных), потому что некогда вам будет переменять то, что требует перемены. До другого издания. Покамест скажу вам, что антидраматическим показалось мне только одно место: разговор Борецкого с Иоанном: Иоанн не сохраняет своего величия (не в образе речи, но в отношении к предателю). Борецкий (хоть и новгородец) с ним слишком запанибрата; так торговаться мог бы он разве с боярином Иоанна, а не с ним самим. Сердце ваше не лежит к Иоанну. Развив драматически (то есть умно, живо, глубоко) его политику, вы не могли придать ей увлекательности чувства вашего – вы принуждены были даже заставить его изъясняться слогом несколько надутым. Вот главная критика моя. Остальное… остальное надобно будет хвалить при звоне Ивана великого, что и выполнит со всеусердием ваш покорнейший пономарь. А. П.Что за прелесть сцена послов! как вы поняли русскую дипломатику! А вече? а посадник? а князь Шуйский? а князья удельные? Я вам говорю, что это все достоинства – ШЕКСПИРОВСКОГО!..О слоге упомяну я вкратце, предоставя его журналам, которые, вероятно, подымут его на царя (и поделом), а вы их послушайтесь. Для вас же пришлю я подробную критику, надстрочную. Простите до свидания. Поклон Языкову.

Не посылаю вамъ замѣчаній (частныхъ) потому что нѣкогда вамъ будетъ перемѣнять то что требуетъ перемѣны. До другого Изданія – Покамѣсть скажу Вамъ, что Антидрамматическимъ показалось мнѣ только одно мѣсто: Разговоръ Борецкаго съ Іоанномъ. Іоаннъ не сохраняетъ своего величія (не въ образѣ рѣчи, но въ отношеніи къ предателю). Борецкій (хоть и Новгородецъ) съ нимъ слишкомъ за Пани брата; такъ торговаться могъ бы онъ развѣ с бояриномъ Іоанна, а не съ нимъ самимъ. Сердце Ваше не лежитъ къ Іоанну. Развивъ драмматически (то есть умно, живо, глубоко) его политику – Вы не могли придать ей увлекательности чувства вашего – Вы принуждены были даже заставить его изъясняться слогомъ нѣсколько надутымъ. Вотъ главная критика моя. Остальное – остальное надобно будетъ хвалить при звонѣ Ивана великаго, что и выполнитъ со всеусердіемъ вашъ покорнѣйшій понамарь

А. П.

О слогѣ упомяну я вкратцѣ, предоставя его журналамъ, которые вѣроятно подымутъ его на Царя (и подѣломъ) а вы ихъ послушайтесь. Для васъ же пришлю я подробную критику надстрочную – Простите до свиданія.

Поклонъ Языкову.

Что за прелесть сцена пословъ! Какъ вы поняли Русскую дипло<ма>тику! А вѣче? а Посадникъ? а К. Шуйскій? а Князья Удѣльные? я вамъ говорю что это все достоинства – Шекспировского.

Викентий Вересаев, благоговейно составив две титанические по масштабу проделанной работы книги – «Пушкин в жизни» и «Спутники Пушкина», в первой из которых буквально день за днем восстановил жизнь Пушкина так, как она отразилась в документальных источниках – письмах, дневниках, воспоминаниях современников, а во второй составил подробные портреты всех, с кем он сколь-нибудь регулярно общался, естественно, крайне редко позволяет себе критические замечания в адрес своего героя. Или хотя бы сомнения в его гениальности, проницательности и т. д. И одно из таких «недоумений» связано как раз с Михаилом Погодиным и его трагедией «Марфа Посадница», написанной как раз в 1830 году. И встреченной Пушкиным восторженно.

«Пушкин поддерживал погодинский “Московский вестник” и привлекал к нему сотрудников, – пишет Вересаев и добавляет: – С большим, малопонятным одобрением относился к повестям и драматическим изделиям (! – М. В.) Погодина, находил, например, что его трагедия “Марфа Посадница” имеет “европейское высокое достоинство”, и многие сцены признавал достойными… Шекспира».

Недоумение это во многом основывается на письме, отосланном Александром Сергеевичем Михаилу (Пушкин писал – Михайле) Петровичу в последних числах ноября, когда, выправив наконец все бумаги, Пушкин засобирался в Москву. Но перед этим успел получить и прочитать любезно посланную ему автором «Посадницу». И с восторгом отвечал:

Я вам говорю, что это все достоинства – ШЕКСПИРОВСКОГО!..

Прочитано Михаилом Погодиным

Как видим, Пушкин не просто выражает одобрение, он выражает его заглавными буквами, то есть буквально «кричит капслоком». Хотя тут же мягко пеняет на то, что «ошибок грамматических, противных духу его усечений, сокращений – тьма». О чем тут идет речь? Ну вот, например, в превозносимой Пушкиным сцене трудных переговоров в походной ставке Ивана III с выехавшими ему навстречу новгородскими послами, уже готовыми признать власть Москвы, но пытающимися (тщетно) выторговать хоть немного автономии, один из московских бояр говорит:

Приехали просить глухого к просьбам.

Новгород в Руси золотое дно…

Чтобы не ломать пятистопный ямб, приходится читать: «Новгópод в Рýси». Немудрено, что москвич Пушкин вскинулся. Как и от строк:

Не знать вам с иноземцами сношенья,

Посольствами не обсылаться с ними,

Мириться, воевать за’дно с Москвою.

В смысле – «заодно». Элизий, то есть стяжение нескольких идущих подряд гласных, действительно – обычное дело в поэзии французской и итальянской, но непривычно (и остается непривычно) для поэзии русской. Потому что здесь получается «за дно», а не «заодно».

Но почему же для Пушкина «эта беда – не беда»? Не только потому, что «языку нашему надобно воли дать более» (что бы он сказал по поводу нынешних воркаутов и коворкингов?), но и потому, что погрешности языка не заслоняют для Пушкина главного в трагедии Погодина. Чего же?

Любопытно, что погодки Пушкин и Погодин (Погодин – на год младше), что называется, обменялись совершенно одинаковыми комплиментами. Еще в 1823 году Погодин в целом горячо приветствовал в критической статье выход «Кавказского пленника», попеняв, тем не менее, автору ровно на то же, – на ошибки в языке!

Михаил Погодин

Есть еще некоторые неправильности, вольности и пр., но они ничего не значат.

И вот теперь Пушкин как бы «возвращает подачу». Но это, разумеется, никак нельзя свести к личным счетам. Отправив Погодину доброжелательное (чтобы не сказать – восторженное) частное письмо, Александр действительно кинулся выполнять обещание и начал писать обширную критическую статью о его трагедии – восполняя острейшую в то время нехватку серьезных театроведческих работ на русском языке. В которой, ухватив быка за рога, сразу же обозначил главный тезис:

Что развивается в трагедии? какая цель ее? Человек и народ. Судьба человеческая, судьба народная. Вот почему Расин велик, несмотря на узкую форму своей трагедии. Вот почему Шекспир велик, несмотря на неравенство, небрежность, уродливость отделки.

И несмотря на огрехи и ошибки грамматические, мог бы он добавить. Вот почему «шекспировские достоинства»: содержание трагедии – не частная любовная история, а столкновение двух правд: правды независимой купеческой Новгородской республики, несостоявшейся «русской Венеции», и правда царя Ивана – создателя сильного централизованного государства – того самого, в котором мы сейчас живем.

Отправка Марфы Борецкой и новгородского вечевого колокола в Москву в 1478 году.

Художник А. Кившенко

Удивительно, что этого не понял тонкий и чуткий писатель Викентий Вересаев. Впрочем, не так уж удивительно, если вспомнить, что сам он оказался никудышным драматургом. Их «коллаборация» с Булгаковым в работе над пьесой «Александр Пушкин», так хорошо начинавшаяся (известный пушкинист Вересаев обязался предоставить материалы, знаменитый драматург Булгаков – сплести интригу), окончилась полной неудачей. Булгаков, теряя терпение, писал (из Москвы в Москву! При наличии телефона!) своему старшему соавтору, никак не «догоняющему» его новаторскую драматургию:

Михаил Булгаков

По всем узлам пьесы, которые я с таким трудом завязал, именно по всем тем местам, в которых я избегал лобовых атак, Вы прошли и с величайшей точностью все эти узлы развязали, после чего с героев свалились их одежды, и всюду, где утончалась пьеса, поставили жирные точки над «и».

Прочитано Викентием Вересаевым

Так часто бывает: тонкий критик и литературовед оказывается никудышным оригинальным автором. Справедливости ради надо сказать, что крупному оригинальному автору обычно некогда писать критические разборы чужих сочинений. Вот и Пушкин тоже так и не дописал обещанную «подробную надстрочную критику» «Марфы Посадницы». Он спешил в Москву, к «звону Ивана Великого», и там его закрутила оставленная на три месяца литературная, политическая и не в последнюю очередь личная жизнь. Ждать свадьбы оставалось недолго.

/ конец ноября (до 29-го)

Получает письмо от А. А. Дельвига (отправлено из Петербурга 17 ноября), в котором тот сообщает, что «Литературная газета» запрещена, и просит срочно прислать «все пьесы, для Северных Цветов <. > приготовленные».

/ не позднее 29 ноября (?)

Пишет стихотворение «Цыганы» («Над лесистыми брегами…»).

/сб 29 ноября (?)

Пушкин уехал из Болдина.

/пн-вт 1–2 декабря

Пишет Н. Н. Гончаровой со станции Платава.

Бесполезная коляска и вынужденный «фэтшейминг» /восемнадцатое письмо

Voici encore un document – vœuillez tourner la feuille.

Je suis arrêté à la quarantaine de Платава. On ne m’y laisse pas [passer] entrer, parceque je suis en перекладной ayant brisé ma voiture – Je vous supplie de faire savoir mon triste cas au Prince Дмитрій Galitzin – et de le prier d’employer son influence pour me faire entrer à Moscou. Je vous salue de tout mon cœur ainsi que Maman et toute la famille – Ces jours-ci je vous ai écrit une lettre, un peu dure – mais c’est – que je n’avois pas la tête à moi – pardonnez la moi car je m’en repends. Me voilà a 75 verstes de chez vous et Dieu sait si je vous verrez <sic> dans 75 jours.

P. S. Ou bien envoyez moi une voiture ou une caleche à la quarantaine à Платава en mon nom.

Вот еще один документ – извольте перевернуть страницу. Я задержан в карантине в Платаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной; ибо карета моя сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю Дмитрию Голицыну – и просить его употребить все свое влияние для разрешения мне въезда в Москву. От всего сердца приветствую вас, также маменьку и все ваше семейство. На днях я написал вам немного резкое письмо, – но это потому, что я потерял голову. Простите мне его, ибо я раскаиваюсь. Я в 75 верстах от вас, и бог знает, увижу ли я вас через 75 дней.

Р. S. Или же пришлите мне карету или коляску в Платавский карантин на мое имя.

Il est inutile de m’envoyer la calèche, j’avais été faussement averti. Me voilà en quarantaine avec la perspective de rester prisonnier pendant 14 jours – après quoi j’espère être à vos pieds.

Ecrivez-moi, je vous supplie, à la quarantaine de Platava. Je crains que je ne vous aie fâchée. Vous me pardonneriez si vous saviez tous les désagréments que j’ai eu à cause de cette peste. Au moment où j’allais partir, au commencement d’octobre, on me nomme inspecteur de district – charge que j’aurais acceptée absolument, si en même temps je n’eus appris que la Choléra était à Moscou. J’ai eu toutes les peines du monde en me débarrasser. Puis vient la nouvelle de ce que Moscou est cerné, que 1’entrée en est défendue. Puis mes malheureuses tentatives d’evasion, puis la nouvelle que vous n’aviez pas quitté Moscou – enfin votre dernière lettre qui m’a mis au désespoir. Comment avez-vous eu le courage de l’écrire? Comment avez-vous pu croire que je restais confiné à Нижний à cause de cette sacrée Princesse Galitzine? connaissez-vous cette Pr.<incesse> G.<alitzine>? A elle seule elle est grosse comme toute votre famille, y compris moi.

En vérité je suis prêt à être dur de nouveau. Mais enfin me voilà en quarantaine et pour le moment je ne désire rien de plus. Вот до чего мы дожили – что рады, когда нас на две недели посодят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб да на воду! – Нижний n’est plus cerné – les quarantaines ont été ane’anties à Vlodimir la veille de mon départ. Cela ne m’a pas empêché d’être retenu près de Sévasleika, vu que le gouverneur avait négligé d’envoyer savoir à 1’inspecteur que la quarantaine n’existait plus. Si vous pouviez vous imaginer seulement le quart des désordres que ces quarantaines ont entraîne, vo<us> ne concevriez pas comment on peut s’en débarrasser. Adieu. Mes respectueux hommages à Maman. Je salue de tout mon cœur Mlles vos sœurs et Mr Serge.

2 [oct] déc.

Platava

Бесполезно высылать за мной коляску, меня плохо осведомили. Я в карантине с перспективой оставаться в плену две недели – после чего надеюсь быть у ваших ног.

Напишите мне, умоляю вас, в Платавский карантин. Я боюсь, что рассердил вас. Вы бы простили меня, если бы знали все неприятности, которые мне пришлось испытать из-за этой эпидемии. В ту минуту, когда я хотел выехать, в начале октября, меня назначают окружным надзирателем, – должность, которую я обязательно принял бы, если бы не узнал в то же время, что холера в Москве. Мне стоило великих трудов избавиться от этого назначения. Затем приходит известие, что Москва оцеплена и въезд в нее запрещен. Затем следуют мои несчастные попытки вырваться, затем – известие, что вы не уезжали из Москвы – наконец ваше последнее письмо, повергшее меня в отчаяние. Как у вас хватило духу написать его? Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как все ваше семейство вместе взятое, включая и меня.

Право же, я готов снова наговорить резкостей. Но вот я наконец в карантине и в эту минуту ничего лучшего не желаю. <Вот до чего мы дожили – что рады, когда нас на две недели посодят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб да на воду! – Нижний> больше не оцеплен – во Владимире карантины были сняты накануне моего отъезда. Это не помешало тому, что меня задержали в Севаслейке, так как губернатор не позаботился дать знать смотрителю о снятии карантина. Если бы вы могли себе представить хотя бы четвертую часть беспорядков, которые произвели эти карантины, – вы не могли бы понять, как можно через них прорваться. Прощайте. Мой почтительный поклон маменьке. Приветствую от всего сердца ваших сестер и Сергея.

Платава

Задумывая этот «болдинский цикл», мы в редакции предполагали, что наша реальная самоизоляция закончится примерно в одно время с пушкинским карантином в письмах – за две-три недели, как раз на 18 писем. Но вышло иначе: наш реальный карантин совпал не с пушкинским эпистолярным, а с пушкинским реальным же – те же три с лишним месяца.

1 декабря 1830 года он в третий раз – совсем как в русских сказках («в третий раз закинул он невод»… – успел ли Александр Сергеевич обратить на это внимание?) выехал из Болдина – на сей раз окончательно. И пишет невесте в прямом смысле слова с большой дороги короткую «сопроводительную записку» и на следующий день – чуть более длинное письмо. Довольно, прямо сказать, сумбурное и непривычно откровенное.

Он явно никак не может успокоиться из-за упреков и колких намеков невесты – писанных, как он, со своим обостренным чутьем на тексты догадывается, под диктовку маменьки. И идет на беспрецедентный шаг – пишет записку Наташе на обороте чужого частного письма – того самого любезного сопроводительного письма Дмитрия Языкова к официальному разрешению на выезд, которое мы уже видели. Конечно, эпистолярный жанр в то время еще считался вполне литературным, письма, особенно из-за границы и из столиц в провинцию, давали читать и переписать, но это явно не тот случай. А на следующий день пишет отдельно – но необыкновенно грубо по отношению к даме, к той самой княгине Голицыной, из-за которой и возникла размолвка. И которая, как он сам уверяет, решительно ни в чем не виновата.

Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как все ваше семейство вместе взятое, включая и меня.

Автор этих «дорожных жалоб» явно крайне раздосадован. Как тут не вспомнить одноименное трагикомическое стихотворение, начатое еще год назад, но законченное как раз только что, в Болдине:

Кадр из диафильма «Пушкин. Годы странствий».

Художник Е. Лехт.

Из оцифрованного собрания РГДБ

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

Не в наследственной берлоге,

Не средь отческих могил,

На большой мне, знать, дороге

Умереть господь судил,

<…>

Иль чума меня подцепит,

Иль мороз окостенит,

Иль мне в лоб шлагбаум влепит

Непроворный инвалид.

Иль в лесу под нож злодею

Попадуся в стороне,

Иль со скуки околею

Где-нибудь в карантине.

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

<…>

Да и как не пожаловаться. Наконец выехал – но сломалась проклятая коляска! А тут еще эта Голицына – как на грех, родственница военного генерал-губернатора Москвы, к которому приходится обращаться за помощью. Кстати, едва ли Пушкин предполагал, что 18-летняя барышня сама в состоянии о чем-то попросить генерала. Он как бы случайно проговаривается, что прекрасно понимает: о содержании его писем будущая теща тоже осведомлена.

Поэтому – откровенность о неприятных хлопотах, о которых он предпочитал умалчивать месяц назад, и такая неожиданная грубость в адрес ни в чем не повинной Прасковьи Николаевны Голицыной. Дескать – как вы могли подумать, что у меня к ней может быть какой-то романтический интерес?? Пушкин не просто «готов наговорить резкостей», он уже их вовсю говорит. И не случайно здесь же прямо причисляет к семейству Гончаровых и себя. И одновременно – подпускает довольно грубую лесть: у самих-то барышень Гончаровых талии на загляденье.

Да и сам Александр молодец хоть куда, что он тоже прекрасно понимает. В 1824 году он с гордостью писал брату Льву: «На днях я мерился поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы. След. из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины».

В этом хвастовстве перед младшим братом, кстати, можно усмотреть намек на что-то другое, потому что мерянье поясами предполагает довольно тесный физический контакт, – но что бы там ни было, это в любом случае не отменяет того, что «тальи нашлись одинаковы». И это та самая Зизи Вульф, тонкость стана которой даже вошла в «Онегина». И которая перед смертью сожгла пачку писем Пушкина.

Евпраксия Вревская (Вульф) в зрелые годы

Но и помимо некстати сломавшейся коляски, помимо прямо-таки гоголевской путаницы с этими Голицыными («Возле Шиллера стоял Гофман, – не писатель Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы») – какая же повсюду бестолковщина и неразбериха! Есть от чего прийти в отчаяние. Но Пушкин не доверяет описания «беспорядков, которые произвели эти карантины», почтовой бумаге. И вообще никакой. Только почти год спустя, 26 июля 1831 года, когда тема холеры снова, к сожалению, актуализировалась, на сей раз в Петербурге, он записывает в дневнике:

Покамест полагали, что холера прилипчива, как чума, до тех пор карантины были зло необходимое. Но коль скоро начали замечать, что холера находится в воздухе, то карантины должны были тотчас быть уничтожены. 16 губерний вдруг не могут быть оцеплены, а карантины, не подкрепленные достаточно цепию, военною силою, – суть только средства к притеснению и причины к общему неудовольствию. Вспомним, что турки предпочитают чуму карантинам. В прошлом году карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы крестьян и помещиков и чуть не взбунтовали 16 губерний.

Когда же Пушкин переходит от воспоминания к рассуждению, оно звучит просто пугающе современно:

Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ. Уничтожьте карантины, народ не будет отрицать существования заразы, станет принимать предохранительные меры и прибегнет к лекарям и правительству; но покамест карантины тут, меньшее зло будет предпочтено большему и народ будет более беспокоиться о своем продовольствии, о угрожающей нищете и голоде, нежели о болезни неведомой и коей признаки так близки к отраве.

Как тут не вспомнить другое нерадостное наблюдение Пушкина:

Ничто так не похоже на русскую деревню в 1662 году, как русская деревня в 1833 году.

Понадеемся, однако, что, хотя о макроэкономических последствиях нынешней «одинокой весны» 2020 года рассуждать пока что рано (да и не наше это дело), самоизоляция 2020 года окажется совершенно не похожа на карантин 1830-го и не «остановит всю промышленность». Да уже видно, что отнюдь не остановила.

Да и «Дорожные жалобы» заканчиваются, можно сказать, гимном домоседству:

То ли дело рюмка рома,

Ночью сон, поутру чай;

То ли дело, братцы, дома!..

Ну, пошел же, погоняй!..

/пт 5 декабря

Пушкин приехал в Москву.

Болдино навсегда (Московский эпилог) / девятнадцатое письмо

Милый! я в Москве с 5 декабря. Нашел тещу озлобленную на меня и насилу с нею сладил, но слава богу – сладил. Насилу прорвался я и сквозь карантины – два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава богу, сладил и тут. Пришли мне денег сколько можно более. Здесь ломбард закрыт, и я на мели. Что «Годунов»? Скажу тебе (за тайну)[9], что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 последние главы «Онегина», 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme. Несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы» и «Дон Жуан». Сверх того, написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо?

Милый! я въ Москвѣ съ 5 декабря. Нашелъ тещу озлобленную на меня, и на силу съ нею сладилъ – но слава богу – сладилъ. На силу прорвался я и сквозь карантины – два раза выѣзжалъ изъ Болдина и возвращался – Но слава богу, сладилъ и тутъ. Пришли мнѣ денегъ сколько можно болѣе – Здѣсь Ломбардъ закрытъ и я на мѣли. Что Годуновъ? Скажу тебѣ (за тайну) что я въ Болдинѣ писалъ, какъ давно уже не писалъ. Вотъ что я привезъ сюда: 2 послѣднія главы Онѣгина, 8-ую и 9-ую, совсѣмъ готовыя въ печать. Повѣсть писанную октавами (стиховъ 400) которую выдадимъ Anonyme. Нѣсколько драматическихъ сценъ, или маленькихъ Трагедій, имянно: Скупой Рыцарь, Моцартъ и Саліери, Пиръ во время чумы, и Д. Жуанъ. Сверхъ того написалъ около 30 мѣлкихъ стихотвореній. Хорошо?

Еще не всё (весьма секретное). Написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется – и которые напечатаем также Anonyme. Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает. Итак русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу! жаль – но чего смотрел и Дельвиг? охота ему было печатать конфектный билетец этого несносного Лавинья. Но все же Дельвиг должен оправдаться перед государем. Он может доказать, что никогда в его «Газете» не было и тени не только мятежности, но и недоброжелательства к правительству. Поговори с ним об этом. А то шпионы-литераторы заедят его как барана, а не как барона. Прости, душа, здоров будь – это главное. 9 декабря

Еще не все: (Весьма секретное).

Написалъ я прозою 5 повѣстей, отъ которыхъ Баратынскій ржетъ и бьется – и которыя напечатаемъ также Anonyme – Подъ моимъ имянемъ нельзя будетъ, ибо Булгаринъ заругаетъ. И такъ Русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу! жаль – но чего смотрѣлъ и Дельвигъ? охота ему было печатать конфектной билетецъ этаго несноснаго Лавинья – Но все-же Дельвигъ долженъ оправдаться передъ Государемъ. Онъ можетъ доказать что никогда въ его Газетѣ небыло и тѣни, не только мятежности но и недоброжелательства къ правительству – Поговори съ нимъ объ этомъ – А то шпіоны-литераторы заѣдятъ его какъ Барана а не какъ Барона. Прости, душа, здаровъ будь – это главное.

9 декабря.

Вопреки собственным опасениям, добрался до Москвы Пушкин очень быстро. 2 декабря он жаловался Наталье Николаевне:

Я в карантине с перспективой оставаться в плену две недели.

Прочитано Натальей Гончаровой

А уже 5 декабря, невзирая на осеннюю распутицу и еще не полностью снятые ограничения, добрался до родного города, в котором отсутствовал полные три месяца. И, потратив несколько дней на обустройство (у Пушкина не было в то время постоянного дома, он предпочитал жить в гостиницах, словно предвосхищая развившуюся гораздо позже моду на апартаменты с рум-сервисом) и на улаживание самых неотложных личных дел, уже 9 декабря пишет «любезному Плетнёву» чрезвычайно живое письмо «телеграфным стилем», словно захлебываясь от вороха новостей.

Это одно из самых известных писем во всем эпистолярии Пушкина, его цитируют почти так же часто, как знаменитое «Ай да Пушкин, ай да сукин сын» из письма Вяземскому 7 ноября 1825 года. Да и мы уже здесь цитировали его неоднократно.

Что значило «насилу сладил с тещей» – мы понимаем; действительно, за три месяца отсутствия и невпопад приходящих писем «накопились вопросы». Более чем понятна и срочная нужда в деньгах – пока еще Опекунский совет выдаст! Гордость по поводу сделанного за три месяца мы и сейчас, двести лет спустя, с автором полностью разделяем. Но что значит «две последние главы Онегина, восьмая и девятая»? Да еще и «совсем готовые в печать»? Мы же все знаем со школы, что в «Онегине» восемь глав!

Эта запутанная история действительно требует прояснения. Девятая глава – это и есть та, которую мы знаем как восьмую: Татьяна – петербургская светская львица, запоздалая любовь Онегина и их второе объяснение. А восьмая по первоначальному плану – это то, что мы знаем как «Отрывки из путешествия Онегина»: после трагедии с Ленским Онегину неудобно было оставаться в усадьбе и он счел за благо проездиться по России, – прежде чем мы увидим его в Петербурге.

Сам Пушкин, выпуская «Отрывки из путешествия Онегина» отдельным изданием (прежде чем они заняли свое место в полном корпусе романа в качестве приложения), не без сарказма писал в предисловии об этой исключенной главе:

Павел Катенин – боевой офицер, дослужившийся до генерала, «почетный гражданин кулис», автор множества театральных переводов и переделок, серьезных и шуточных

П. А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть, и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным. – Замечание, обличающее опытного художника. Автор сам чувствовал справедливость оного, но решился выпустить эту главу по причинам, важным для него, а не для публики.

Расточаемые Катенину похвалы особенно двусмысленны, если вспомнить, что, навещая в августе 1830 года дядюшку Василия Львовича, Пушкин поспешил выйти из комнаты умирающего, услышав от него «Как скучны статьи Катенина!» – чтобы в памяти запечатлелось именно это.

Но скучны его статьи или не скучны, полковник Павел Катенин – поэт, критик, переводчик (первый русский переводчик «Божественной комедии», между прочим) – один из немногих близких друзей Пушкина, которые хорошо понимали, что стоит за этим загадочным объяснением, больше напускающим туману, чем рассеивающим его. Юрий Лотман в своих блестящих комментариях к «Евгению Онегину» приводит такое свидетельство:

В ответ на запрос Анненкова Катенин в письме от 24 апреля 1853 г. писал: «Об осьмой главе Онегина слышал я от покойного в 1832-м году, что сверх Нижегородской ярмонки и Одесской пристани, Евгений видел военные поселения, заведенные Аракчеевым, и тут были замечания, суждения, выражения, слишком резкие для обнародования, и потому он рассудил за благо предать их вечному забвению, и вместе выкинуть из повести всю главу, без них слишком короткую и как бы оскудевшую».

Что тут скажешь? Повторим: Пушкин, профессиональный литератор, собирающийся жениться, не хотел и не мог себе больше позволить, как в случае с «Годуновым», держать готовое произведение пять лет «в столе», выжидая благоприятного для хлопот о публикации момента. Это, видимо, и есть «причины, важные для него, а не для публики».

Но Пушкин остается Пушкиным. Он никогда не пошел бы на самоцензуру только по внешним причинам. Но к 1830 году он просто перерос многие строфы, писавшиеся в начале и середине 1820-х. Как, например, такая блестящая, переполненная молодой радостью строфа:

Но мы, ребята без печали,

Среди заботливых купцов,

Мы только устриц ожидали

От цареградских берегов.

Что устрицы? пришли! О радость!

Летит обжорливая младость

Глотать из раковин морских

Затворниц жирных и живых,

Слегка обрызгнутых лимоном.

Шум, споры – легкое вино

Из погребов принесено

На стол услужливым Отоном;

Часы летят, а грозный счет

Меж тем невидимо растет.

Здесь явно описывается пребывание в Одессе в 1823 году самого Пушкина – веселого, беспечного, немного интересничающего своей ссылкой. А не путешествие Онегина, «убившего на поединке друга». Так что восьмая путешественническая глава к 1830 году просто оказалась бы анахронизмом. И сам Пушкин, похоже, это почувствовал.

А еще, как мы помним, в Болдине, в важный для себя день 19 октября Пушкин сжег десятую главу. В которой потерпевший любовное фиаско Онегин должен был в той или иной мере примкнуть к декабристам. И, естественно, о публикации романа с такой главой нечего было и думать. Поэтому – «сожжена X песнь».

В итоге сложилась парадоксальная ситуация: главное пушкинское произведение, «энциклопедия русской жизни» и т. д. и т. п. – это, по сути дела, роман с пропущенной важной главой (видимо, в ходе этого путешествия по России скучающий денди Онегин впервые задумывается о положении дел в стране, что и приводит его к декабристам) и лишенный изначально задуманной эффектной концовки.

Помня об этом, совсем по-другому читаешь финальные строки канонического текста «Онегина»:

О много, много рок отъял!

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

«Рок отъял» две главы; Пушкин сам «не дочел романа» – но сумел расстаться с ним «вдруг». Отшучиваясь всю оставшуюся жизнь от настойчивых просьб сделать уж наконец что-нибудь со своим героем:

В мои осенние досуги,

В те дни, как любо мне писать,

Вы мне советуете, други,

Рассказ забытый продолжать.

Вы говорите справедливо,

Что странно, даже неучтиво

Роман не конча перервать,

Отдав уже его в печать,

Что должно своего героя

Как бы то ни было женить,

По крайней мере уморить,

И лица прочие пристроя,

Отдав им дружеский поклон,

Из лабиринта вывесть вон.

Но сам Пушкин как раз в Болдине в 1830 году уже вышел вон из лабиринта исторических аллюзий и литературных реминисценций, от которых лопается «Онегин». Он понимал, что в его жизни и творчестве начинается новый этап. И дело не только в женитьбе, но в первом законченном прозаическом произведении – «Повестях Белкина». Не случайно Пушкин собирается публиковать их анонимно: он хочет начать с чистого листа, обнулить свою славу первого поэта России.

Слово «обнулить» звучит странно (и пугающе актуально), но точно. Обнулить – это же не только убрать все со знаком плюс, но и все со знаком минус. Именно так надо понимать краткое объяснение «Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает». Пушкин вполне отдавал отчет в новизне, даже авангардности своих строгих реалистических повестей. Не имеющих ничего общего ни с изящным плетением словес Карамзина, ни с романтической сумрачностью Одоевского и Вельтмана. И не питал иллюзий касательно того, как его «приложит» Булгарин, с которым он ведет ожесточенную полемику по любому поводу, если узнает, кто таков на самом деле скромный отставной поручик Белкин… а это не просто неприятно, но и накладно. Еще в мае Пушкин спрашивал у Плетнёва:

Скажи: имел ли влияние на расход «Онегина» отзыв «Северной пчелы»? Это для меня любопытно.

Прочитано Петром Плетнёвым

Любопытство, как сказал бы сам Пушкин, очень извинительное!

Еще большее любопытство Пушкин проявляет в письме, отправленном в тот же день другой своей постоянной корреспондентке, хотя в другом роде – верной и безропотной почитательнице Елизавете Хитрово. От которой он, как мы помним, получает зарубежную прессу. И тут же горячо делится с ней своими соображениями:

Е. М. ХИТРОВО

9 декабря 1830 г. Из Москвы в Петербург

Возвратившись в Москву, сударыня, я нашел у кн. Долгорукой пакет от вас, – французские газеты и трагедию Дюма, – все это было новостью для меня, несчастного зачумленного нижегородца. Какой год! Какие события! Известие о польском восстании меня совершенно потрясло. Итак, наши исконные враги будут окончательно истреблены, и таким образом ничего из того, что сделал Александр, не останется, так как ничто не основано на действительных интересах России, а опирается лишь на соображения личного тщеславия, театрального эффекта и т. д… Известны ли вам бичующие слова фельдмаршала, вашего батюшки? При его вступлении в Вильну поляки бросились к его ногам. <Встаньте>, сказал он им, <помните, что вы русские>. Мы можем только жалеть поляков. Мы слишком сильны для того, чтобы ненавидеть их, начинающаяся война будет войной до истребления – или по крайней мере должна быть таковой. Любовь к отечеству в душе поляка всегда была чувством безнадежно-мрачным. Вспомните их поэта Мицкевича. – Все это очень печалит меня. Россия нуждается в покое. Я только что проехал по ней. Великодушное посещение государя воодушевило Москву, но он не мог быть одновременно во всех 16-ти зараженных губерниях. Народ подавлен и раздражен. 1830-й год – печальный год для нас! Будем надеяться – всегда хорошо питать надежду.

9 декабря

С каких позиций написано это горячее письмо на жгучую тему? Даже если допустить, что Пушкин, как обычно, немного «подделывается» под адресата, дочь Михаила Кутузова, и вообще понимает, что его письмо может быть вскрыто тайной полицией, – все равно невозможно отрицать, что написано оно скорее с позиций монархических и даже «патриотических» – в современном политизированном, к сожалению, значении этого прекрасного слова.

Через девять месяцев, в августе 1831 года, Пушкин напишет на эту же тему, о польском восстании, резкое стихотворение «Клеветникам России», вызвавшее недоумение его друзей. И только острый парадоксалист Чаадаев, которого вот уж никак нельзя было заподозрить в верноподданничестве, написал Пушкину:

Чаадаев

Вот, наконец, вы – национальный поэт; вы угадали, наконец, свое призвание.

Прочитано Александром Пушкиным

Можно сказать, что это – следствие перемен, которые происходили с Пушкиным в течение всего 1830 года. (Quelle année! Quelsé vénements! – какой год, какие события…) И не в последнюю очередь – в Болдине.

Болдино стало не просто «островком спокойствия», импровизированным домом творчества, но местом переосмысления и пересборки самого себя.

Строго говоря, Пушкин в Болдине провел за всю жизнь не так уж много времени: три месяца в 1830 году, потом еще полтора месяца в 1833-м (с большой, но уже меньшей продуктивностью – но там была написана «История Пугачева») и потом еще три недели в 1834-м – но на сей раз не написал там ничего, кроме «Сказки о золотом петушке» – с его двусмысленным рефреном «кири-куку, царствуй лежа на боку!».

И больше в Болдино не ездил.

Итого в общей сложности – меньше полугода за всю жизнь. Не сравнить с имением маменьки, Михайловским, где Пушкин живал подолгу в течение всей жизни, заводил дружеские и любовные связи, рядом с которым и оказался похоронен.

И все-таки Болдинская осень.

Обратим внимание напоследок на еще одно обстоятельство. Дотошные текстологи, публикуя вышеприведенное письмо Пушкина Плетнёву, указали: во фразе «я в Болдине писал, как давно уже не писал», – «въ» переделано из «во». «Я во…» – начал Пушкин с разбегу фразу. «Во время карантина»? «Во время этой проклятой холеры»? Но, подумав, на ходу заменяет безликое обозначение внешнего неудобства на название своей вотчины. Навеки закрепляя:

«Я в Болдине!»

Примечания

1

Я не совсем еще рассудок потерял

От рифм бахических, шатаясь на Пегасе.

Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад,

Нет, нет – вы мне совсем не брат,

Вы дядя мой и на Парнасе.

2

С боевым кличем на устах.

3

Анонимом, приветствовавшим переход Пушкина к женатой жизни, был Иван Александрович Гульянов (1789–1841), египтолог, член Российской академии, впоследствии знакомый Пушкина.

4

Семья разрасталась в прямом смысле слова, скупая и возводя дома все дальше от родового гнезда. И «аванпост» гончаровского клана сохранится: это дом № 2 А по Трехпрудному переулку. На нем есть мемориальная доска в честь Натальи Гончаровой, только другой, художницы, но названной в честь нашей героини – своей двоюродной прабабки.

5

Полный вариант интервью см.: https://iz.ru/news/569743

6

Научная публикация «Тени Баркова» с подробным текстологическим анализом и доказательством ее атрибуции Пушкину см.: Пушкин А. С. Тень Баркова: Тексты; Комментарии; Экскурсы / Издание подготовили И. А. Пильщиков и М. И. Шапир. М.: Языки славянской культуры, 2002 (Philologica russica et speculativa; T. II, https://rvb.ru/philologica/series_rus/series02rus.htm#text)

7

Гончаров И. А. Нарушение воли / Вестник Европы. 1889, № 3 (http://goncharov.lit-info.ru/goncharov/proza/narushenie-voli.htm)

8

Левина Ю. И. Из болдинской биографии Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1980 / АН СССР. ОЛЯ. Пушкин. комис. – Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1983. – С. 127–134. http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/v83/v83-127-.htm

9

для тебя единого. (Прим. Пушкина)

Content

Михаил Визель
Пушкин. Болдино. Карантин. Хроника самоизоляции 1830 года

Плодотворный труд

Вступление автора, объясняющее его замысел

Источники текстов

Календарь Болдинской осени /1830 год

По-прежнему невеста! / первое письмо

Лишний будущий родственник / второе письмо

Демократия и крестьянский вопрос / письмо без номера

Проповедь о холере и московская метафизика / четвертое письмо

«Медная бабушка» и французский outchitel / пятое письмо

Окружной инспектор Пушкин / шестое письмо

Дельвиг, Годунов и драгоценная память Карамзина / седьмое письмо

Пренесчастное животное и ангел / восьмое письмо

Три пишем, четыре в уме / девятое письмо

Цветочная подать. Посмертно / десятое письмо

Сожженная песнь о главном и вставшие платежи / одиннадцатое письмо

Лиза Голенькая и завидное титло князя Вяземского / двенадцатое письмо

Стиль – это люди: великое «быть может» / тринадцатое письмо

Самонужнейшая надобность / четырнадцатое письмо

Надо объясниться! / пятнадцатое письмо

Краска для ногтей и другие проблемы карантинного быта / шестнадцатое письмо

Европейская трагедия / семнадцатое письмо

Бесполезная коляска и вынужденный «фэтшейминг» /восемнадцатое письмо

Болдино навсегда (Московский эпилог) / девятнадцатое письмо

Примечания